Об авторе данной книги сохранилось очень мало информации. Основным ее источником является автобиографический очерк, опубликованный в его книге «Гражданская война: 1918–1920/2 гг.: (сравнительная оценка военно-гражданской тактики и приемов управления)»[1].

Родился Степан Посевин на Кубани поблизости от Ейска в 1880 году в семье потомственных казаков[2]. Окончив классическую гимназию в Ростове, Посевин решает избрать стезю военного — в 1897 году он записывается в 5-й Кубанский пластунский полк. В дальнейшем он поступает в Тифлисское военное училище, но его карьеру на время прерывает болезнь глаз, из-за которой он был уволен со службы.

По стечению обстоятельств именно данное событие привело Степана Посевина в Ригу, в город, с которым была связана впоследствии практически вся его жизнь. Он поступает в Рижский политехнический институт, но не заканчивает его, а в 1904 году, с началом Русско-японской войны его призывают в армию, в 11-й Кубанский пластунский батальон 2-й Кубанской пластунской дивизии. Хотя участия в боевых действиях он и не принимает, это предопределяет его дальнейшую судьбу, которая теперь неразрывно связана с армейской службой. В 19061914 годах он стремительно идет вверх по служебной лестнице и часто меняет места прохождения воинской службы — сначала во 2-м Лабинском казачьем полку (Батум), затем, с 1911 года, в Риге — в составе 1-й Отдельной кавалерийской бригады[3].

Еще во время пребывания на Кавказе у него появляется хобби — литераторство. Степан Посевин начинает публиковаться в газетах под псевдонимом СПО, а в 1911 году выходит в свет его первый роман — «Бивак в горах».

Первая мировая война застала Посевина в Риге, в составе 1-й Отдельной кавалерийской бригады. Он быстро продвигается по служебной лестнице, получает ордена, и уже в 1915 году его переводят в штаб управления 2-го Сибирского армейского корпуса 12-й армии.

События, описанные Посевиным в книге «Гибель Империи», во многом автобиографичны. Как и главный герой, полковник Казбегоров, он лечится одно время в Старой Руссе, принимает участие в боях под Ригой в августе 1917 года, после чего его назначают на пост штабного интенданта.

Возмущенный приходом большевиков к власти в 1917 году, он оставляет службу в армии, пройдя обследование в полевом госпитале в Старой Руссе. 23 декабря 1917 года Степан Посевин, покидая военную службу, собирается ехать к себе на Кубань, однако этому суждено произойти только в конце 1919 года. Сначала его арестовывают в Старой Руссе, где освободиться он сумел только с помощью своего денщика. В Витебске 24 января 1918 года его вновь задерживают — на этот раз за него вносят выкуп в размере 70 тыс. рублей. Надолго ему пришлось остаться в Курске, где он пробыл до прихода Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) под руководством Деникина. Степан Посевин сразу же присоединяется к его армии: в начале осени 1919 года он служит в 16-м Иркутском гусарском дивизионе Сводного полка 1-й Отдельной кавалерийской бригады, потом переведен в штаб ВСЮР в Харькове[4].

Вместе с остатками войск Деникина Посевин прибывает на Кубань в конце 1919 года, где устраивается ревизором Кубанского государственного контроля. Однако новое наступление большевиков в марте 1920 года вынуждает его бежать в Крым, откуда он перебирается в Ригу. Используя свои старые связи, он вновь устраивается (в августе 1920 года) на военную службу в армию Латвийской Республики. Таким образом, он оказался в эмиграции, в Латвии.

Там Степан Посевин не забывает о своем давнем увлечении и открывает в 1931 году собственное персональное издательство — «Etika», которое до 1936 года каждый год выпускало его книги из серии «Обзор эпохи 1916–1920 гг.». Первый том под названием «Во власти женщин: Счастье и судьба» выходит в том же 1931 году[5], последний — шестой по счету и третий в серии, вышел в 1936 году под названием «Гражданская война 1918–1920/2 гг. Сравнительная оценка военно-гражданской тактики и приемов управления»[6].

Только начавшуюся литературную деятельность Степана Посевина прервало вступление советских войск в Прибалтику. Первое время издательства, в том числе и «Etika», пытались приспособиться к новым условиям, однако вскоре стали закрываться. Начались аресты. Среди задержанных в 1940 году оказался и Степан Посевин. Последний арест оказался для него роковым — он умирает в заточении в Риге в 1941 году[7].

После себя Степан Посевин оставил обширное литературное наследие, которое интересно тем, что содержит немало подробностей о Гражданской войне, так как практически все книги Степана Степановича Посевина являются в той или иной степени автобиографическими.

Лето 1917 года — жаркое и душное для Центрального Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, заседавших в Смольном и крепко державших в своих руках судьбы великой свободной России. Временное правительство этой страны для него как бы не существовало, а если оно иногда и проявляло свою власть, так только лишь с благосклонного разрешения «Совета»; в противном случае «Совет» немедленно открывал ему непримиримую борьбу.

И это вполне понятно было, если глубоко вникнуть в содержание длинной речи депутата Государственной думы профессора П. Н. Милюкова, сказанной им еще 2 марта 1917 г., около 3 часов дня в Екатеринской зале Таврического дворца. Обращаясь к собравшимся депутатам от революционных войсковых частей столичного гарнизона, Милюков поспешил, между прочим, подчеркнуть, — мы, мол, присутствуем при великой исторической минуте; еще три дня тому назад мы были скромной оппозицией и русское правительство казалось всесильным. Теперь же это правительство рухнуло в грязь, с которой оно сроднилось, а мы и наши «друзья слева» выдвинуты революцией, армией (какой армией? он не оговорился) и народом на почетное место членов первого русского общественного кабинета (Временного правительства)… А когда собравшиеся потребовали от него опубликовать программу этого Временного правительства, самоорганизовавшегося из состава временного комитета Государственной думы, то министр иностранных дел этого кабинета, тот же профессор Милюков добавил: «Эти возгласы напоминают мне о важном вопросе, решить который зависит от «Совета рабочих и солдатских депутатов», в руках которых находится и распоряжение типографскими рабочими…» В заключение, присутствующие подхватывают его на руки, качают и на руках выносят из Екатерининской залы. А другой документ (Рижское обозрение 1917 г., 8/Ш, № 56), опубликованный того же дня, 2 и 3 марта, подписанный также и председателем Государственной думы Михаилом Родзянко[8] и членами Временного правительства — князем Львовым[9], Милюковым, Некрасовым, Коноваловым, Мануйловым, Терещенко, Владимиром Львовым, Шингаревым и Керенским; в пункте 7-м этого документа, между прочим, предоставляется право — неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении. И дальше, спешное освобождение из тюрем и из мест заключения всех политических и даже «уголовных некоторой категории преступников и полное их амнистирование, а затем и соглашение между министром юстиции того же Временного правительства Керенским[10], с одной стороны, и Советом солдатских и рабочих-депутатов, в лице члена Государственной думы Н. С. Чхеидзе[11], с другой, оба крайне левого в то время эсеровского течения, по которому достигнуто то, что читатель узнает ниже, и от которого вздрогнул весь цивилизованный мир, потрясены финансовые и экономические устои, разложены многомиллионные российские армии, а кровь русских граждан полилась рекой. Большая и богатая страна, почти с двухсотмиллионным населением, отдана во власть «красного ига».

Этот-то нелегальный «Совет» рабочих и солдатских депутатов, все время весны и лета состоял преимущественно из русской интеллигенции, державшей в своих рядах немного и «сереньких людей» — для фирмы и голосов, руководимых чужими людьми — агентами, свободно явившимися в Петроград в период безвластия 26/П — З/Ш. Надев солдатские шинели и прикрывшись слегка псевдонимами, эти агенты Генерального штаба императора Вильгельма II, лейтенанты и майоры, делали все зависящее от них, чтобы в кратчайший срок развалить в свободной великой стране российские армии и флот. Им открыто, конечно, помогали доморощенные большевики — Ленин, Троцкий и другие, поспевшие вернуться также из заграницы с известными директивами, а в армиях ближайшего Северного фронта, на который уделено особенное внимание, усердно исполняли их поручения свои же агенты из солдат и «на скорую руку спеченные офицеры?», как: Брег, Сиверс, Данишевский, Нахимсон и многие другие, безнаказанно обрабатывавшие 600-тысячную солдатскую массу Рижского фронта, фронта, важного для страны и по стратегическим, и по политическим соображениям. Всюду ли переполнялось тогда теплом и светом? — спросит наш читатель.

Бескровная Февральская революция, или как ее окрестил Генерального штаба полковник Казбегоров — «революция господ», легко передала верховную власть в стране в руки «временного правительства», которое еще легче, с самого начала своего существования, начало постепенно, самовольно, передавать эту власть дальше — в руки безответственных масс, не исполнив поручения и не оправдав доверия, данного ему представителями российского народа, высшего в то время в стране учреждения — Государственной думы. Слабохарактерность власти, этого Временного правительства, с первого дня своего существования показала и другим пример к непослушанию, к неисполнению «распоряжения высшей власти, как то было объявлено народу с «высокой» трибуны Государственной думы: «созвать в июле месяце того же года, т. е. после четырех месяцев, Учредительное собрание, но отложило дальше, и допустило ограничение власти начальников — офицеров в армиях, на фронтах, хотя бы в виде «Приказа № 1, а затем и административно — должностных лиц в стране. Само же это «временное правительство» скоро персонально стало оставлять постепенно свои ответственные посты: сначала военный министр Гучков[12], а затем Милюков[13], Коновалов, дальше князь Львов и другие народные демократы, пока эсеровский «товарищ», господин Керенский, подготовлялся именно вскочить, хотя бы на короткое время, на вершину власти большой страны и многомиллионных армий на фронтах протяжением более чем в две тысячи верст, и тем, так сказать, «укрепить за народами свободной страны достижения Февральской революции». Вместе с тем главным образом он питал себя надеждой и на хорошие результаты своей личной юриспруденции по Министерству юстиции «О омоложении и об освежении армий», допустив к выпуску в армии на фронт офицерами (прапорщиками) евреев: 2600 человек к концу апреля и 2600 человек к началу августа, заручаясь к осени хорошим кадром. Об этом Керенский сделал и подробное официальное сообщение на заседании «нелегального совета рабочих и солдатских депутатов» в Смольном (Рижское обозрение, 1917 г., 20/IV, № 88).

На Северном фронте в то время было еще тихо, спокойно, и «товарищи» — солдаты, под руководством своих же выборных комитетов и агентов из «Петроградского Центрального совета» — уверенно занимались политикой и братанием с противником на передовых позициях, безнаказанно покушаясь на жизнь своих начальников — офицеров. В городе же — разлагали агитацией резервы, натравляли солдатскую массу на офицеров и комитет на комитет, и чуть ли не каждый день Рига превращалась в боевой фронт: ружейная перестрелка и даже пулеметная трескотня меняли часто обстановку ближайшего фронта; дрались между собою непослушные Совету войсковые комитеты и формировавшиеся под их же руководством женские ударные группы, шефом которых считался все-таки главковерх г-н Керенский. Гетрудненская и Двинская улицы часто оглашались под вечер пулеметной трескотней и свистом пуль.

Горожане также не отставали в прогрессе этом. Свобода была для всех. Как-то скоро обленились: праздные разговоры, еда и критика заменили все у них. О работе и думать никто не хотел. И было очевидно, что только от зажигательных речей волновалась вся страна и армии, но мер к ограничению такого зла никто не принимал, хотя и ясно понимали могущие быть от этого последствия; и ловчаки-начальники ухитрялись под шумок бежать домой, беспомощно махнув на все рукой, а за ними и солдаты-дезертиры, и местный обыватель вслед за ними, не зная сам куда, — уплотняя необъятную Россию. Страшное слово «газы», правда, у всех в то время было на уме, но искреннее желание, конечно, скорей попасть подальше в тыл и на кавказские курорты — полечиться и отдохнуть немного на казенный счет, при благосклонном Временном правительстве.

Северный фронт, — опора и защита путей к столицам, был, вместе с тем, и колыбелью обеих российских революций. Здесь в вежливой форме предлагалось, пока высшим, «неугодным Временному правительству и комитетам» властям и вождям армии ехать на Кавказ и отдохнуть — на ваше, мол, место назначим другого, более сговорчивого с нами. И эта смена и повышения, без особой к тому необходимости, порождали в низах зависть и стремление также к высшей власти, а если что не удавалось, применялись тогда интриги; интриги куда опаснее интриг бывших «при дворе». Там они захватывали лишь известный придворный круг, а у Временного правительства — весь народ и армии страны. В результате появились и захватчики, для которых интриги были слабы; им нужны были более сильные ощущения, как физическое и моральное наслаждение, что и вылилось в конечном итоге в «большевизм», поправший все права народа и нанесший удар, удар смертный всей благомыслящей интеллигенции.

Главкосев[14] генерал Рузский[15], так много старавшийся для Февральской русской революции (его речь и объяснение корреспондентам Рижского обозрения, 1917 г., III, № 57), не нашелся своевременно предложить более реальную — спешную реформу для блага всех народов и большой своей страны и армий, а именно он-то и уговорил императора Николая II отречься от престола, сам же был отчислен от должности (Рижское обозрение, 1917 г., № 93), по выработанному закону министра юстиции Временного правительства «эсеровским товарищем» Керенским — об омоложении армии (Рижское обозрение, 1917 г., 24/Ш, № 68); на основании этого закона убрали из армии и весьма многих других достойных и стойких высших военачальников из генералов. Центральный совет (нелегальный) солдатских и рабочих депутатов работал на разложение не покладая рук. Этот же Совет упросил английское правительство (Рижское обозрение, 1917 г., 11/IV) освободить и задержанных в пути Троцкого, Мухина, Романчека, Фишелева, Чудновского и Мельнишанского, агентов императора Вильгельма II; a 17/IV 1917 г. (Рижское обозрение, № 86). Ленин сам предъявил себя Совету. Таким образом, аппарат разложения налажен был. Военный министр Временного правительства г-н Гучков, видя, что армии и страна направлены уже к разложению, счел за благо отказаться от дальнейшей своей работы и с 1 мая 1917 г. сложил с себя обязанности военного министра.

Но вот вступает в должность военного и морского министра Керенский. Спешно удалены от должностей в армиях еще около 114 генералов, и 32 генерала перемещены (Рижское обозрение, 1917 г., 4/V, № 100), что вызвало, главным образом, и уход Гучкова. В армиях отменяется дисциплина и вводится «товарищеское обращение»: да, нет, не хочу, не могу и пр. (Рижское обозрение, «Приказ армии и флоту…» 1917 г., 11 мая). И начался безумный танец миллиардеров; прожигание жизни и систематическое уничтожение накопленных долголетним упорным трудом капиталов, почему министр торговли и промышленности Коновалов также поспешил отказаться от своего поста (Рижское обозрение, 20/V, № ИЗ). А на Всероссийском съезде солдатских и рабочих депутатов Троцкий уже открыто заявляет: «помните, что у нас нет другой власти, кроме Советов… (Рижское обозрение, 7/VI, № 127)».

На одном из заседаний объединенного офицерства штабов и управлений 12-й армии в городе Риге один штаб-офицер не удержался и, между прочим, к своей длинной речи добавил: «Свободная Россия приносится в жертву той крикливой наглости, того хаоса, который называется Петроградом… И ноты есть у нас, и инструменты, а уменья наладить аппарат управления страной и армиями все же нет…»

Наконец и князь Львов отказался от поста председателя Совета министров, передав весь аппарат управления Керенскому, после того как Петроградские советы солдатских и рабочих депутатов устроили в столице бунт, беспорядки и грабежи вооруженными бандами (3–5 июля 1917 г.); и у своего же вождя, социалиста, но уже в составе Временного правительства министра Церетели силою отняли у подъезда дома его автомобиль (4/VII), где заседал в то время Кабинет министров. Керенский, конечно, поспешил скрыться, и того же дня, в 7 часов вечера уехал особым поездом на фронт, в Ставку, вместе со своими приверженцами (Рижское обозрение, 6–8/VII, № 150 и 154).

Над городом и в ближайшем тылу фронта стала появляться именно тогда воздушная разведка германских войск; но аэропланы были так высоко, что русским зенитным батареям не оставалось ничего делать, как только молча посмотреть, не снимая и чехлов с орудий. И только артиллеристы в шутку, а то и самонадеянно иногда кричали: «Мы их шапками забросаем, не стоит портить теперь снарядов; товарищи Сиверс[16] и Нахимсон[17], мол, не приказали». Вообще, введенная в войсках и штабах власть комитетов была слаба, а подчиненные им солдаты не слушали их «уговоров». Каждый из них думал лишь о себе: ел, пил, гулял сколько желал, а то просто предавался грабежам и насилиям. Предательское влияние Сиверса и Нахимсона, армейских большевиков, разлагающе действовало на них, никто не хотел добросовестно служить. Военно-полевые суды и смертную казнь Временное правительство поспешило отменить (Рижское обозрение, 1917 г., № 61 и 64) еще с 15 марта.

Как образец, один из весьма многих, приведем воззвание командующего 5-й армией, штаб которой находился в то время в городе Двинске:[18] «Солдаты свободной русской армии, — так призывал старый заслуженный командующий армией генерального штаба генерал (без подписи), — образумьте тех несознательных, которые своими самочинными преступными деяниями набрасывают позорные тени на целые войсковые части. Призываю все комитеты к энергичной работе по пресечению грабежей, насилий и потрав, производимых днем и ночью; жалобы жителей продолжают поступать; старики, женщины и дети ведь не в силе противиться действиям вооруженных грабителей-солдат (Рижское обозрение, 1917 г., 17/VIII, № 186).

И это на поле брани: «свободная русская армия», защищающая свою родину; на глазах противника ее начальники офицеры не имели права ни распорядиться, ни приказать солдату? Знает ли история такие примеры? А ведь Временное российское правительство тогда-то и ввело такой порядок в войсковых частях, штабах и управлениях действующих армий на фронте… Явное предательство было очевидно. А Верховное командование армиями почему-то терпело, молчало, исполняло… Допустимо ли это?.. И офицерский состав невольно становился лишь пассивным исполнителем прямых обязанностей своих.

В то время как сады и парки городов в прифронтовой полосе стонали переполненными под вечер свободно блуждающими молодыми людьми в военной форме, без погон и других отличий, но с красными бантиками на груди, ожидавшими прохлады. И только травы, задетые легким женским платьем, таинственно качали головками им вслед. Солдат ли, молодой ли офицер неопределенной национальности или так случайно свободный гражданин, все смешивались в этой пестрой толпе. Глаза их то загорались, то туманились от любовного упоения добытой «преступной» свободой, щеки розовели, а голоса становились загадочными… О фронте многие из них забыли, предоставив его в распоряжение комитетов войск и армии; а о внутренних делах страны «позаботятся гражданские комитеты и правительственные комиссары», думали тогда рядовые, простые смертные воины и граждане свободной страны; каждый потихоньку вливает ложку дегтя в российский бочонок с медом.

«Центральному нелегальному совету рабочих и солдатских депутатов» это именно и нужно было, игнорируя непослушных или совсем удаляя их на покой через послушное ему «Временное правительство» страны, всюду сея семя безнадежности и полного пессимизма.

К пассивной группе принадлежал и штаб-офицер для поручений Генштаба полковник Давид Ильич Казбегоров, с личной тактикой — пассивно сопротивляться и исполнять лишь аккуратно распоряжения прямого высшего начальства и свои прямые обязанности по службе. К его счастью, Советы и комитеты оказались большими профанами в военно-оперативной тактике и работать ему не мешали. Он проживал в городе Риге на постоянной частной своей квартире, по Николаевской улице в доме № 57, и при нем жила его молоденькая гражданская жена, светловолосая красавица Людмила Рихардовна, урожденная Цепа, женщина с высшим образованием — математичка Петроградского университета и довольно опытная дама, как дипломат, тонко разбиравшаяся в причинах движения народных масс и в поведении отдельных лиц, не упуская из виду и преступную работу Временного правительства и Центра, предупреждая своевременно о том и мужа.

И вот 19 августа 1917 года Давид Ильич, всегда аккуратный по службе, поднялся рано утром, тихо оделся и вышел на улицу, быстро направляясь по Столбовой улице в свой штаб Сибирского армейского корпуса, расположенный на Александровской улице в большом шестиэтажном белом доме № 37. Он заведовал всеми оперативными делами корпуса, и ему предстояло исполнить весьма спешные и неотложные дела по перегруппировке войсковых частей, ввиду назревавших серьезных боев на фронте. В среднего роста фигуре молодого генерала штаба полковника Казбегорова, георгиевского кавалера, со спокойным и красивым выражением лица и добрых черных глаз, не было заметно ни усталости, ни волнения. На улице было тепло и душно, как и перед грозою. Ясное маленькое солнышко быстро появилось из-за горизонта, приветствуя его, но скоро стало подыматься по чистому небосклону навстречу, внезапно появившимся тучкам.

— Ну и будет же денек сегодня! — первым заговорил Давид Ильич, войдя в оперативный отдел и обращаясь к коменданту штаба.

— Нужно быть готовым ко всему!..

— Давид Ильич, наши учреждения вполне готовы! — ответил монотонно комендант штаба подполковник Шрам, а сам немного походил по комнате, посмотрел одну — другую схему, и вдруг ни с того ни с сего неожиданно спросил:

— А тебе пишут что-нибудь с Кавказа?..

— Ни-ни, бестии, молчат! Один Арно, правда, кое-что пишет из детской жизни: перешел в 5-й класс и 25 августа едет в Ростов; в этом году рано возобновляются занятия… — ответил полковник Казбегоров скороговоркой, внимательно продолжая свою работу.

Неудовлетворенный ответом и плохо чувствовавший себя комендант подполковник Шрам вышел молча и направился в комнату начальника штаба.

Около 7 часов утра получено первое официальное сообщение о возобновлении германцами с 5 часов утра усиленных атак против Икскюльских предмостных укреплений. Короткое, лаконичное сообщение гласило приблизительно следующее: «Идет сильная артиллерийская подготовка; противник засыпает главным образом большими снарядами.

Наша артиллерия, четырех бригад, также успешно отвечает. Пехотные дивизии настроены хорошо. Комитеты их в передовых линиях. Женские ударные группы на правом фланге; результат работы последних неопределенный, надежды нет…»

— Послать туда же из корпусного резерва 17-й уланский полк в помощь по охране фланга со стороны Риги, — проговорил начальник штаба; выслушав же оперативную сводку и сообщение, он сам лично позвонил по телефону командиру полка и в штаб 12-й армии, а полковник Казбегоров тем временем исправил дислокацию фронта.

— Через 30 минут будут на месте, — вновь проговорил нашкор[19] и вышел.

На самом же фронте положение было таково: Икскюльский участок и предмостные укрепления в то время занимали войсковые части 186-й пехотной и других дивизий 43-го армейского корпуса; а против Риги, в направлении Олай-Кекау — войсковые части 1-й Латышской стрелковой бригады и некоторые полки 5-й Сибирской стрелковой дивизии 2-го Сибирского армейского корпуса; далее вправо, до Рижского залива — войсковые части 6-го Сибирского армейского корпуса. И вот, бдительная разведка их, в особенности на участке против Риги, установила еще с 17 августа, что германские прифронтовые резервы усиленно перебрасываются вдоль фронта, влево, т. е. в Икскюльском направлении. Дальше перегруппировка войсковых частей германцев была установлена и летчиками-наблюдателями 18 августа утром; а произведенные, по приказу, небольшие рекогносцировочно-разведывательного характера бои одним-другим полком 1-й Латышской стрелковой бригады полковника Гоппера[20] того же дня окончательно подтвердили ослабление участков этого фронта, а следовательно, перегруппировка германских войск к Икскюлю ^[21] была очевидна и ожидать особо активного удара на всех длинных этих участках — остров Доле у реки Двины — Шлок у Рижского залива — не было основания. Готовившийся удар в тыл 2-му Сибирскому армейскому корпусу и вообще кулак для прорыва фронта 12-й армии у Икскюля — были выяснены своевременно, почему комкор 2-й Сибирской генерал Новицкий[22] и комдарм 12-й генерал Парский[23] оба были за немедленный переход в наступление еще с вечера 18 августа в Олайском и Вауском направлениях, поддержав свое наступление сильным артиллерийским огнем во фланг противнику русскими военными судами находившимися в Рижском заливе, против Шлока, т. к. у противника на этом фронте оставались лишь незначительный дозорные части, с двумя-тремя батареями артиллерии, очевидно, только лишь для демонстраций; но комитеты армии и фронта и главкосев генерал Клембовский[24] были против такого тактического шага, приказано «свыше»: пока защищаться до выяснения сил и направления удара противника.

Уверенные в мощи и силе своих армий, горожане и местные жители в прифронтовой полосе были вполне спокойны. Никто и думать не хотел о возможной сдаче противнику Риги при таком колоссальном числе войск, прекрасном техническом их снабжении и вооружении. Сама же семья генерала штаба полковника Казбегорова также была глубоко убеждена в этом и свою обыденную жизнь в городе регулировала нормальными условиями зажиточной семьи. Так же и в этот памятный день мадам Казбегоров-Цепа поднялась с постели только около 9 часов утра. Завтрак быль уже готов, и у стола сидели и ожидали выхода ее и прихода зятя Давида Ильича — родной отец Людмилы Рихардовны и неродная мать — супруги Цепы. Всегда аккуратного, на этот раз Давида Ильича к 9 часам утра у стола не оказалось; и Людмила Рихардовна, конечно, в других случаях ему бы этого и не простила, но в этот день, вероятно, предчувствовала что-то недоброе, как-то машинально послала денщика Филиппа в штаб с запиской к мужу, а сама уселась около стола и приступили к завтраку.

На записку и доклад полковник ответил денщику просто, скороговоркой:

— Доложи, что я занят и сегодня дома завтракать не буду; сам же забери свои вещи из квартиры и мое пальто и будь готов к укладке и походу. Это «по секрету», никому и слова не говори, пока, до окончательного выяснения. Скажи и шоферу, чтобы и машина наша была готова к выезду на позиции, а вестовому с верховыми лошадьми быть при штабе в первой линии, ты можешь использовать лошадь с вьюком и также быть вместе с ним… Понял? — спросил он Филиппа, не отрываясь от работы.

— Так точно Ваш… Выс… благ., господин полковник! — ответил Филипп с заминкой в словах обращения к начальнику, при новых порядках управления страной.

— Ну, идите! — сказал полковник Казбегоров и, улыбнувшись, подумал: «Начинается испытание в зрелости свободных граждан и женской храбрости в ударных группах, посланных на фронт Керенским, как политический маневр, Филипп и тот, бедняга, растерялся, что же мы можем требовать от женщин?»

И странно, к 10 часам утра большой и шумный город Рига как будто бы вымер по одному мановению руки. Парки, сады и улицы пусты. Не видно митинговой публики, нигде. Прекрасный пол, девицы, и партийные вожди, так храбро шагавшие по городу и много говорившие о завоеваниях революцией свободы, куда-то исчезли, попрятались в подполье, как мышки, чувствуя приближение «немилосердного ловца».

Тем временем события на фронте быстро развивались. Сообщения поступали одно другого печальнее. К 13 часам дня последнее сообщение гласило уже более внушительно — «Икскюльский наш сектор, 43-й армейский корпус, не удержался и чуть ли не весь удушен газами, или разбежался; уцелевшие остатки 109-й и 110-й пехотных дивизий отступают в Ульброк-Стопинском направлении; 186-й пехотной дивизии на фронте не существует. Три артиллерийские бригады приведены в молчание; 112, 33 и 44-я пехотные дивизии где-то левее, угрожая противнику во фланг, чем только на короткое время и задерживается продвижение его вперед в Роденпойском и Зегевольдском направлениях»… Генерального штаба полковник Казбегоров и начальник штаба генерал М. только посмотрели один на другого, не понимая причины отступления и уклонения влево, когда главные силы противника находятся еще на другой стороне реки Двины, которую он не может же так легко форсировать. Но скоро оба вспомнили время зимних боев в начале января, в районе Шлока: Кемерн — Кангарн — Смарди, и бесцеремонную беготню в тыл 11-го числа, с наступлением ночи, солдат 437-го и 440-го полков и поодиночке и большими или малыми партиями, и даже растерянность самого командира 437-го полка полковника барона Функа, который не сумел даже доложить начальнику 110-й пехотной дивизии, где его полк, и они поняли причину такого состояния соседнего участка фронта.

В то время над Ригой, высоко в поднебесье, появилось несколько германских аэропланов, а со стороны Олая на город полетели большой разрушительной силы «чемоданы» германских 20-дюймовых дальнобойных орудий. В городе во многих местах вспыхнули пожары: горит депо на станции Рига I и, черный дым зловеще окутал город. Поднялись в поднебесье длинные огненные языки в районах фабрик «Кузнецова», «Зассенгоф», «Илгецем» и «Проводник». Горят складочные места в портах за станцией Рига-Берег, и трескотней взрывающихся там патронов и других мелких снарядов разыгрывается на месте какого-то демона концерт. В Рижском заливе, в 4 километрах на горизонте против рижских дачных мест, появился русский сторожевой крейсер и своим беглым артиллерийским огнем начал громить противника во фланг. Заработала и артиллерия, защищающая подступы к Риге. Гремит артиллерия Усть-Двинских крепостных фортов, и периодически летят к германцам русские такие же «чемоданы» тяжелых орудий, укрытых на окраинах Риги. Поднялись в воздух несколько русских разведывательных «аппаратов» и «истребителей». Вокруг — грохот, шум, дым, огонь, ровно «царство адово» настало. Дома города колышутся. В поднебесье пасмурно, и маленький дождик начал крапать, равно — природа плачет. И вдруг — все потемнело, а в реке Двине вода побледнела. Улицы города пусты.

К вечеру 19 августа 1917 года оперативная сводка уже ясно говорила: «В Риге не удержаться, Икскюльский сектор уничтожен, а большая часть войск его разбежалась со всеми вождями-комитетами и от Центрального совета депутатами; и фронт на протяжении почти 20 верст чист для германцев. Город со стороны фронта хотя был трудно уязвим по стратегическим условиям, к тому же на фронте все еще продолжали быть 2-й Сибирский армейский корпус, 5-я Сибирская стрелковая дивизия в составе 4 полков и 1-я Латышская стрелковая бригада — 4 полка, — часть из них на самом фронте, а часть — в прифронтовом резерве, со значительной дивизионной Сибирской артиллерией и 2 батареями 38-й артиллерийской бригады, а вправо до Рижского залива — в полном составе 6-й Сибирский армейский корпус в составе: 1,5 дивизии пехоты (6 полков) с корпусной и дивизионной артиллерией, а также и другие вспомогательные специальные войсковые части, с Усть-Двинским крепостным гарнизоном… — но обход противником со стороны Икскюля вполне возможен был…

Скоро последовало общее распоряжение, конечно, роковое, страшное и грозное по своим последствиям для всех: «отступление» и «очищение Риги», а Икскюльский участок фронта передается, как дополнение, в ведение командира 2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого, и для ликвидации дыры снимается из рижского прифронтового резерва вся 4-я Сибирская стрелковая дивизия (13, 14, 15 и 16-й Сибирские стрелковые полки), 2-й Сибирский артиллерийский корпус, с дивизионной артиллерией и спешно перебрасывается, вместе с другими отдельными войсковыми частями (17-й уланский полк) со стороны Риги, во фланг противнику: установив новую линию от реки Двины по прямой — озеро Югла; далее, для линии фронта: Ульброк — имение Югла — имение Кангару (по реке Малая Югла) собираются остатки разложенных комитетами войсковых частей 109, 110 и 112-й пехотные дивизии (43-го армейского корпуса), а во фланг противнику со стороны Огры высланы 33-я и 44-я пехотные дивизии с артиллерией (45-го армейского корпуса). Задание: ликвидировать прорыв и пустоту Икскюльского участка. В крайнем случае удерживать противника хоть на несколько дней и тем дать возможность эвакуировать Ригу и отступить армиям на новые позиции, Венденские укрепленные высоты.

Чувствуя непосредственную опасность, солдатские комитеты армии, дивизии и полков против этого шага больше уже не возражали: подчинились молча, и тем новое задание было выполнено успешно. И началось же «великое переселение народов», а вместе с ним и армии, разлагавшейся от усилившейся агитации большевистских комитетов, управлявшихся секретными чужими людьми, агентами.

Оставление вообще почти без боя города Риги и важных стратегических подступов к нему, понятно, есть только небольшой, но очень характерный эпизод в сравнении с падением и разложением всего большого русского фронта. В этом эпизоде, как в фокусе, ясно видны физиономии наших, того времени, большевиков во главе председателя комитета 12-й армии Нахимсона и представителя от войск при нем провокатора Данишевского и других, лично на передовых позициях торговавшихся с вождями германских войск и свободно разлагавших русскую солдатскую массу, устраивая митинги на самых передовых позициях, в окопах и в тылу — с общего разрешения высшей российской власти: в лице хотя бы временных правителей и главковерха Керенского, которые допустили устройство во всех войсковых организациях на фронте солдатских комитетов, с властью контролировать и подрывать авторитет начальников — офицеров. Вместе с тем же началось и разложение самой высшей власти, общества и семьи.

Генерального штаба полковник Казбегоров в это время положительно не мог уделить ни одной минуты, чтобы посетить свою семью на квартире. Его работа строго определена — в штабе у карты и у телефона, а в трудную минуту — в поле и на позициях. Денщик Филипп должен был сделать все за него, в его частной жизни. И послав Филиппа на квартиру с поручением: «немедленно всем его домочадцам выезжать из Риги с первым отходящим поездом, а Людмиле Рихардовне следовать в город Старую Руссу, на известную ей квартиру в гостинице «Россия», сам же он, на своей сильной машине с нашкором и с другими ответственными чинами, захватив с собою и пулемет, по поручению штаба армии выехали в поле, где больше всего угрожала опасность отрезать пути отступления из Риги, это новый участок фронта Икскюльского сектора, в Роденпойском, Зегевольдском направлениях, переданный в ведение 2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого.

Кругом все еще гремит, шумит: треск, дым, огонь, свист — смешалось в один общий тон, как бы говорящий — «уничтожай непослушный народ…» На самом же фронте Икскюльского сектора к 3 часам дня 19 августа корпусным должностным лицам 2-го Сибирского корпуса представилась довольно неприятная картина: кое-где виднеются в одиночку и маленькими группами германские пехотные дозоры, перебравшиеся уже через реку Двину; наши пехотные окопы первых трех линий вдоль реки уже совсем пусты, но с человеческими трупами, посиневшими и потемневшими от удушения газами; много из них без голов, без рук, без ног — от разрушительной работы артиллерийского огня противника. Винтовки, пулеметы, патроны и снаряжение лежат неподобранными. Нет людей. Артиллерийские позиции: двух артиллерийских бригад полевые батареи мертвы, прислуга и командный состав частью удушены газами разрывных удушливых снарядов; конский состав бригад также частью в прикрытии лежит в запряжках по шести коней, а сбоку их лежат и некоторые удушенные ездовые и начальники отделений. Передки орудий полны снарядами. Немного дальше, в прикрытии, три артиллерийских парка; большая часть людей, как видно, разбежалась на лошадях еще до начала обстрела удушливыми снарядами, многих лошадей нет, судя по остаткам отрезанных постромок, а часть людей удушена на месте так же, как и на батареях, вместе с лошадьми в запряжках. Патронные повозки и артиллерийские передки полны патронами и орудийными снарядами. Нельзя было вывезти ничего: людей нет, лошадей нет; к тому же и противник зорко наблюдает с другой стороны реки Двины, беспрепятственно наводя понтоны через реку. Нельзя подобрать и тяжелораненых и еще живых солдат и офицеров, которые со слезами на глазах или молча умоляли о спасении, или душу раздирающе кричали о помощи, дабы прекратить нестерпимые мучения.

— Ну и мясники же! Вот вам, господа, и результат братания на фронте по указанию вождей — товарищей большевиков Нахимсона и Данишевского, с благосклонного разрешения господ в «нелегальном совете депутатов»… — с болью в сердце протянул генерал нашкор после беглого осмотра сектора.

И что хуже всего — нельзя было прислать людей, санитаров, ну хотя бы подобрать раненых и увезти оставленные пушки и артиллерийские парки, подобрать оружие, патроны… Противник в то время находился уже в выгодных для него условиях, и все подступы открыты и под его огнем…

Тем временем на фронте против города, со стороны Олая, противник скоро замолчал и непосредственным нападением на Ригу с фронта не угрожал. По проверенному донесению разведки 1-й Латышской стрелковой бригады, как точно установил и начальник бригады полковник Гоппер, в этом направлении на фронте у германцев оставалось действительно только лишь около двух батарей артиллерий для демонстрационной стрельбы во всех направлениях и небольшой состав пехоты. А вся сила удара, со всего длинного Рижского фронта, с многочисленной артиллерией, сгруппирована была против Икскюльского сектора, куда подвезены также и новые, свежие, пехотные дивизии с артиллерией.

Удары русских 4–5 дивизий во фланги дозорным частям противника, у Икскюльского прорванного участка фронта, не были нанесены своевременно; остались невыясненными и вопросы: почему же не было сделано это? И вошли ли они своевременно в соприкосновение с противником в этом районе? Но если читатель примет во внимание огромное в то время влияние выборных войсковых комитетов на солдатскую массу и ограничение власти в войсковых частях высшего командного офицерского состава, то вполне будет понятна причина, которая допустила и эту «большую оплошность», аналогичную с «преступной оплошностью», не допустившей вообще перехода в наступление, — «в контратаку» вечером 18 или утром 19 августа в тыл противнику «почти» с не защищенной им стороны участка фронта, в Митавском и Бауском направлениях.

Противник использовал эти моменты и с наступлением темноты 19 августа приступил к переброске по понтонам через реку Двину у Икскюля своих главных сил пехоты, кавалерии и артиллерии.

Тогда же ночью, с 19 на 20 августа, на фронте от Рижского залива у Шлока до грунтовой дороги Шварцека-Гренчи оставлены но-прежнему те же войсковые части 6-го Сибирского армейского корпуса, а левее его, до реки Двины у острова Доле, 2-го Сибирского армейского корпуса только 5-я Сибирская стрелковая дивизия в полном составе (17, 18, 19 и

20- й Сибирские стрелковые полки и дивизионная артиллерия); из состава последней 17-й Сибирский стрелковый полк генералом штаба полковника Бангерского предназначен был и в арьергард 2-го Сибирского армейского корпуса, на случай общего отступления из-за Двины и перехода на новые позиции — восточнее Зегевольда. А 1-я Латышская стрелковая бригада в ту же ночь была снята с фронта за Двиной против Олая и спешно переброшена в район против Икскюльского прорванного германцами фронта, заняв позиции в новом корпусном участке (2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого) южнее озера Югла, между реками Малая и Большая Югла. В то время как 2-я Латышская бригада, находясь до начала боев на отдыхе, в районе станции Белозерск — Роденпойс, около 3 часов дня 19 августа снята и переброшена далеко влево, в район устья Рекста — мельницы Баяри, для связи с 112-й пехотной дивизией, которой найти ей не удалось, как не удалось ей войти и в связь с 33-й и с 44-й пехотными дивизиями 45-го корпуса, находившимися по дислокации левее ее.

В ту же ночь, с 19 на 20 августа (старый стиль), Штаб 2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого также оставил Ригу и перешел в усадьбу у юго-восточного шоссе, в 6 верстах от озера Югла; где в первый день операции в Икскюльском направлении все попытки противника схватить корпус обходом его флангов были успешно отбиты на всех участках. Противник весь день 20-го и всю ночь на

21- е беспрерывно нащупывал слабейшие места, усиленно тесня фланги — участки 1-й и 2-й Латышских стрелковых бригад, полки которых, занимая на своих участках позиции, уступали, и тем наносили противнику чувствительные удары, каждый раз во фланг. К утру 21-го противник усилил свои атаки на флангах корпуса, почему штаб 2-го Сибирского армейского корпуса перешел в маленькую усадьбу южнее станции Роденпойс, в 1/2 версте, где к часу дня ясно обнаружился удар германцев клином, в центр русских групп, участков, занимавшихся остатками частей 109-й и 110-й пехотных дивизий (из бывшего 43-го корпуса), и ударные части противника обнаружены в версте от штаба корпуса в лесу; так как сведений не было о положении частей 109-й и 110-й пехотных дивизий, то штабная рота связи спешно была введена в бой с противником, а все штабные должностные лица корпуса, вооружившись винтовками и пулеметами (было 5 пулеметов), рассеялись группами по лесу, и противник был отбит; сила его определялась: 1 рота пехоты, 1 взвод кавалерии, 1 взвод саперов при 4 пулеметах на колесах. Этот отряд противника поспешно отступил вправо, т. е. как раз во фланг позициям полков 1-й Латышской стрелковой бригады. Телефонной связи не было, почему конными нарочными спешно сообщено было на соседские позиции одного из ближайших полков бригады, и, по полученным сведениям, участь зарвавшегося отряда противника была весьма печальна: Латышские стрелки отблагодарили их за своих братьев, удушенных у Икскюльского предмостного укрепления. Этот отряд противника уничтожен весь.

К вечеру 21-й штаб корпуса под прикрытием темноты начал отступать в имение Хинценберг.

Таким образом, вся тяжесть боев на новом корпусном участке вновь легла главным образом на фланги корпуса. Хотя в большинстве случаев и без связи одной группы войск с другой, пассивно маневрируя, каждая по себе, благодаря все тем же комитетам, игравшим в пользу противника, задача удержания активно наступавших германских войск со стороны Икскюля увенчалась успешно работой в совокупности всех войсковых частей 2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого, в том числе и 1-й и 2-й Латышских бригад, подведомственных ему в оперативном отношении. Эти бригады в течение 4–5 суток беспрерывно вели упорную геройскую борьбу с противником на флангах. Сам же противник, во много раз превосходивший по своему численному составу составы Латышских стрелковых бригад, все время пытался прорваться в тыл и обойти корпус с флангов, но этого достигнуть ему не удалось. Стрелки в то время были еще в руках своих опытных вождей начальников-офицеров.

В первые дни тяжелых операций, ведя борьбу на два фронта и с внутренним «неприятелем», войсковые комитеты с депутатами от Центрального нелегального совета, состоявшего при Временном правительстве Керенского в Петрограде, и с превосходными силами германских войск, активно наступавшими со стороны Икскюля, штаб корпуса не терял связи только лишь с 1-й Латышской стрелковой бригадой полковника Гоппера, все время находясь у нее недалеко, в ближайшем тылу, — сначала, как было уже сказано, в усадьбе юго-восточного шоссе, в шести верстах от озера Югла, а затем в усадьбе около станции Роденпойс, в имении Хинценберг, в усадьбе Палтмале и, наконец, центр группы Венденских укрепленных высот в имении Шпаренгоф. Это была уже не война, а скорее горькая, предательская измена главарей комитетов, игра с примесью трагедии вождей, разбежавшихся у Икскюля войсковых частей, и непосильная, отважная, геройская борьба остатков войсковых частей, еще желавших добросовестно нести боевую службу, отстаивая родину свою.

Латышские стрелки сдержали слово, данное военному министру Временного правительства господину Гучкову, при представлении ему депутации еще в конце марта месяца (Рижское обозрение, IV, № 72); они открыто ему тогда сказали: война на Рижском фронте должна вестись до победного конца…» С ними солидарны были и сибирские стрелки 2-го Сибирского армейского корпуса, выздоровевшие после «лечения» их полевыми судами за непослушание во время больших рождественских боев 1916 года. Их общие слова останутся историческими — если будет заключен сейчас же мир, они никого не послушаются и будут продолжать войну. Присутствовавшие же тогда и там же сибирские стрелки, сражавшиеся с ними на одном фронте и в одном и том же 2-м Сибирском корпусе, дополнили министру господину Гучкову, что «их части всецело присоединились к латышам в этом решении». И действительно, первые сражались теперь как львы с превосходными силами противника, теснившего их со стороны Икскюля, а последние, надеясь на своих сотоварищей по оружию, что они, мол, не будут отрезаны противником от общих сил корпуса, уверенно сдерживали натиск германских войск на участках фронта: за Двиной против Риги и от озера Югла до реки Двины.

В разгар этих боев на участках корпуса женских ударных групп не видно было. Они исчезли с арены боевых действий тихо, незаметно, не сказав о том никому ни слова. Появились же они на фронте — с треском, шумом и стрельбой в самом городе Рига; в особенности в местах их стоянок на Двинской улице, вблизи Гетрудйенского железнодорожного переезда, не поддаваясь власти комитетов в течение всего лета.

Два дня и две ночи эвакуировалась Рига. Грунтовые и шоссейные дороги запружены в три-четыре ряда движущейся на северо-восток живой массой: людей разных полов и категорий — военных, гражданских, горожан и из деревни, случайно или по обстоятельствам войны из Курляндии и Земгалии очутившихся в Риге и в ее окрестностях, обозов войсковых частей и артиллерийских паромов, а по железной дороге двойного пути, поезда движутся черепашьим шагом, один другому в затылок, придерживаясь лишь 20 саженей интервала.

Такую громадную силу войск германцам нужно было сгруппировать против Икскюльского сектора, очевидно, только лишь с целью деморализовать своего противника и показать ему наглядно свое превосходство над теми силами, которые находились в то время на фронте русского Икскюльского сектора. Вся эта громадная масса брошена через реку Двину вечером 19 августа, под прикрытием наступавшей темноты и когда под Ригой и в самой Риге все зашевелилось к отступлению. Это был действительно рискованный шаг Генерального штаба императора Вильгельма II: оставив совершенно свободным большой район фронта против Риги, вероятно, положившись исключительно на данную гарантию большевистскими комитетами при братании на фронте о том, что они, мол, ни в коем случае не допустят перейти в контратаку. Конечно, они исполнили это в точности при «торговле» вечером 18 августа. А ведь при таких обстоятельствах, перейди русская 12-я армия за Двиной, против Риги, в контратаку, и к вечеру 19 августа вся германская артиллерийская масса и большая часть территории Курляндии были бы в руках русской армии без особых к тому усилий; а перебравшуюся через реку Двину у Икскюля германскую пехоту заставили бы вернуться обратно в исходное положение. Нужно подчеркнуть — это сделано не было. Всевластные комитеты и главкосев были против.

Комдарм 12-й [армии] генерал Парский, приняв армию от уволенного от службы генерала Радко-Дмитриева[25] 26 июля 1917 г., тогда же предусмотрел невозможность проявить активную работу на этом фронте и сговориться с комитетами, почему, по тактическим соображениям, еще до 19 августа приказал выровнять Рижский фронт: очистить Тирельские болота у Кемерна и остров Доле у реки Двины и тем поставил противника в невыгодные условия, вместе с тем парализовав и его возможные удары, хотя бы и при пассивной обороне на этом участке; все это в конечном итоге, по-видимому, и толкнуло германское командование к операциям у Икскюля, до ясности очевидно — с помощью подкупленных того времени русско-армейских большевиков, комитетчиков и их агентов.

Рано утром, на рассвете 21 августа, генерал штаба полковник Казбегоров на своей машине вместе с комендантом штаба подполковником Шрамом попадает и под Ригу, в штабы 4-й и 5-й Сибирских стрелковых дивизий, и в самый город Ригу, проверить, так сказать, ход эвакуации и передать в дивизии новые тактические задания. По Псковскому шоссе, на участке станция Роденпойс — озеро Югла, им навстречу из Риги кое-где еще двигались большими и малыми группами войсковые обозы и артиллерийские парки; по бокам дороги виднелись многие свежие могилки с новыми, на скорую руку сделанными крестами; много лошадиных трупов, а недалеко от них — разбитые и помятые военные повозки и двуколки: ясно видна была работа германских аэропланов в течение дня 20 августа, успешно преследовавших двигавшуюся массу в этой лесной части, сбрасывая на нее бомбы. Дальше, в самом городе — улицы, в особенности Мариинская и Старого города, носят следы опустошения и разрушения торговых помещений: разложенная солдатская тыловая масса и здесь показала результат «именно воспитания и уговаривания» их того времени большевистскими комитетами, созданными и введенными в армиях на фронтах согласно положению, выработанному военной комиссией генерала Поливанова[26], по указанию военного министра Временного правительства (Рижское обозрение, 1917 г. 9/1II, № 7), признавшая «допустимым, в известной мере, самоуправление солдат в ротах, полках, штабах и управлениях армий»… Но вот и последние поредевшие ряды отступают по приказу, и доблестные стрелки 17-го Сибирского стрелкового полка (5-й Сибирской стрелковой дивизии), 2-го Сибирского армейского корпуса арьергард полковника Бангерского. Время показывает уже 9:30 утра. Прочие же полки дивизии и артиллерия ее проследовали вперед раньше. 17-й Сибирский стрелковый полк последним прошел спокойно по Мариинской улице и в конце ее, за городом, остановился на привал. Уже перевалило за 10, и вдруг… страшный взрыв, в 10 часов 20 минут, взрыв потрясающей силы, а затем другой, третий, и ни одно стекло в окнах домов города Риги, казалось, не уцелело: мосты железнодорожные, оба одновременно, а затем деревянный левее города против Дрейлинбуша и понтон в городе взорваны. Руководитель — командир арьергарда полковник Бангерский[27]. Офицеры у мостов, военные железнодорожники-путейцы, легким движением рук за рукоятки маленьких машинок, и колоссальной крепости железные мосты, некоторые их пролеты, полетели в воду, будучи заранее подготовленными к тому.

2-го Сибирского армейского корпуса арьергард, 17-й Сибирский стрелковый полк, водимый своим командиром полковником Бангерским, с военной предосторожностью направился дальше только в 15 часов дня, сначала по грунтовым дорогам, а затем свернул вправо и обошел южнее озеро Югла; далее, с наступлением темноты, так как было очень пасмурно, около часу ночи прошел тихо по лесистой местности до станции Роденпойс, а утром 22 августа там же вышел на открытое шоссе и только к вечеру того же дня присоединился к корпусу в районе Зегевольд. Не считая маленьких стычек этого арьергарда и его дозоров с противником, полк полковника Бангерского, силою в 4 батальона, все же легко прошел ночью от южной части озера Югла до станции Роденпойс по территории, занятой уже противником, а дальше — до станции Зегевольд, вдоль неприятельского фронта, чем еще раз доказал на деле, насколько была сильна противника пехота, «разгромившая» части русских дивизии 43-го корпуса утром 19 августа у Икскюля, перебравшись там через реку Двину только к ночи, т. е. с наступлением темноты вечером 19 августа, и насколько была ошибочна тактика — оставив Ригу почти без боя, поддавшись влиянию армейских комитетов, так наглядно «игравших» многими сотнями тысяч жизней своих же солдат, погубить народную власть, лучший личный состав армии и отдать большую свободную страну в руки крайне левой диктатуры.

И как только арьергардные части стали проходить по улицам города, в 10–12 часов дня, начались взрывы и пожары в окрестностях: уничтожаются остатки невывезенного продовольствия, обмундирования, снаряжения и вооружения; артиллерийские снаряды, ружейные патроны и ручные гранаты — сбрасываются в реку Двину в районе портов, пылают в огне большие корпуса фабрик и заводов и складочные сараи Товарной и других станций Риги. Горят понтонный и деревянные мосты через реку Двину. Все уничтожается. Все, что веками наживалось, экономилось и совершенствовалось, предается огню и разорению, лишь бы только не оставить противнику годным и способным использовать против самих же его хозяев.

Улицы города пусты. Оставшиеся на местах жители попрятались, как от наступающей чумы, и только изредка, правда, появлялись в окнах смельчаки, приветствуя отступающих последними стрелков ряды.

Поспел полковник Казбегоров осмотреть поверхностно и город, военные складочные места, железнодорожный узел и заглянуть в конце концов на свою квартиру, которую нашел в порядке: все сложено, уложено заботливой рукой Людмилы Рихардовны, как и многими жителями квартир дома, выехавшими будто бы на короткое время, передав ключи дворнику старику Оскару.

— Все уехали, — поторопился доложить старик Оскар в вежливой форме, — старики вперед 19-го вечером, а барыня — вчера утром; со сборным поездом, в сопровождении какого-то господина… — и старик сильно закашлял.

— Хорошо, Оскар! Оставайтесь здесь хозяином и над моим имуществом. Вот вам пятьсот рублей авансом за квартиру и на чай… — ответил полковник Казбегоров и передал деньги, как бы поддаваясь общему настроению — «авось город сдается неприятелю только лишь на короткое время».

— А надолго, барин, уезжаете?.. — в недоумении спросил Оскар.

— Война, Оскар! Никто про то не знает, а живы будем, увидимся… — ласково ответил полковник и, обняв старика, поцеловал.

Старик Оскар прослезился и стал молиться Богу на латышском языке. А затем крикнул вслед полковнику, когда тот сидел уже у руля машины и дал ей холостой ход:

— Mijais barins! Dievs palldz tevim!.. Laimigu ceju! Dievs dos redzesimies…

Он еще что-то говорил, но машина сильно трещала работающим мотором, и полковник Казбегоров не мог разобрать ни слова. Он только видел старика Оскара, стоявшего на тротуаре у подъезда со слезами на глазах, с движущимися губами и с обнаженной головой, держа в руках фуражку.

Полковник также снял фуражку с головы и положил ее около себя, сбоку; а затем, поклонившись головой в сторону старика, повернул круто руль, и машина тронулась в путь мимо моря огня и дыма горевших построек и больших складочных мест на обширной площади центральной станции Рига-Товарная.

— Газу, газу, газу!.. — твердил полковник Казбегоров подполковнику Шраму, сидевшему сбоку.

Пролетали станцию Товарная, Выгонная дамба, Проводник, Красная Двина, Мангали, мост через реку и последние стрелки — отступают цепи арьергарда 6-го Сибирского армейского корпуса. Полковник Казбегоров остановил машину только на другой стороне реки и приступил к осмотру ее и охлаждению мотора, а подполковник Шрам тем временем приготовлял закуску, захваченную из Риги. Время быстро шло, и перевалило уже далеко за полдень.

Но в это время послышались новые, более сильные взрывы, а затем взрывы один за другим потрясающей силы. Форты Усть-Двинской крепости и тяжелые их орудия, которых нельзя было вывезти на баржах через реку Двину, также взорваны на воздух русскими морскими саперами (1917 г. 21 августа старого стиля в 15:30–16:00); а крепостной гарнизон, в виде отдельного отряда, выступил в поход по побережью Рижского залива в направлении Взцаки — Царниково. Генерального штаба полковник Казбегоров снял фуражку и молча перекрестился, а подполковник Шрам тем временем поторопился вытереть себе глаза; каждый из них по-своему переживал в душе тяжелую драму: «уничтожается, мол, все, не использовав его для защиты», — думали они, стоя неподвижно на своих местах. Когда же взрывы немного затихли, по счету их было — больших 12, а малых — бесконечное множество, тогда только лишь они пригласили к себе трех офицеров передового охранения вдоль реки Аа Лифляндская, и все впятером закусили и выпили «за здоровье своего же народа, временно оставшегося в городе Риге, в руках противника». Было около 4 часов вечера. Эта военная семья из 5 человек, по своему социально-общественному положению была различна, поэтому-то и разговор их на тему о сдаче Риги почти без боя и об уничтожении Усть-Двинской крепости почти что не клеился. Один лишь полковник Казбегоров твердо и откровенно высказался о падении психологии народа, о его пессимизме и безразличности к будущей судьбе великой и богатой свободной родины своей: «На Северном фронте погибла Российская империя, гибнет здесь же и вся великая свободная ее страна от руки великого масона; но дух народа, народа многомиллионного, неуничтожаем; он жив и будет жить в мировом пространстве, пока не выйдет опять на сцену земной жизни в лице свободных великих граждан родины своей», — философски заключил он.

Только 22 августа к вечеру полковник Казбегоров и подполковник Шрам присоединились к своему штабу корпуса в районе Лигат, в усадьбе Палтмале, где и выслушал доклад Филиппа о выезде семейств из Риги; доклад был аналогичен с заявлением старика Оскара, и полковник успокоился.

Общими силами корпуса, с присоединением 4-й и 5-й Сибирских стрелковых дивизий, натиск противника 23 августа остановлен на линии Зегевольд. В течение 3–5 дней германское командование все еще пыталось продвинуться вперед, но безрезультатно. Спайка сибирских и латышских стрелков была еще солидная, и еще в руках опытных начальников-офицеров.

Подводя итоги операции 19–26 августа, командир корпуса генерал Новицкий неоднократно выказывал свою личную похвалу и восхищение геройскими подвигах и сверхчеловеческой выносливости в боях латышских стрелков. Высоко ценя их заслуги, генерал Новицкий 25 августа лично приказал пишущему настоящие строчки: немедленно сделать представление в штаб 12-й армии о снабжении стрелков всех латышских частей 1-й и 2-й Латышских стрелковых бригад обмундированием и обувью вне процентной нормы, ввиду сильной обношенности их в боях и геройских подвигов. И когда это было уже сделано, ведавший распределением полковник В…ль секретное об этом распоряжение генерала Новицкого передал своему «большевистскому комитету», а тот — в комитет штаба 12-й армии Нахимсону и Данишевскому[28], «историческим купцам». Поднялся политический скандал: «большими преступниками» оказались генерал Новицкий и пишущий эти строчки. Дело передано в штаб Северного фронта. И только там, разбирая отчет об операциях под Ригой и против Икскюля, по личному объяснению генерала Новицкого, дело приняло другой оборот, виновником оказался полковник В….ль, который и был предан суду и отчислен от должности в резерв, в центр страны, за дискредитирование высшего военного начальника во время боев; таким образом, положение Латышских стрелков и их вне процентной нормы снабжение было утверждено.

Новый район фронта, новые позиции на Венденских укрепленных высотах, для 2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого знаменателен был тем, что боевой состав корпуса был не велик — 4-я и 5-я Сибирские дивизии, с дивизионной и корпусной артиллерией, технические части, 1-й и 2-й Латышской стрелковой бригады, корпусная кавалерия — 2-го полка (Уланский и Донской казачий), другие вспомогательные части, но по составу едоков корпус доведен был до состава хорошей армии: около 230 тысяч человек и до 56 000 лошадей. Эта масса — остатки 43-го корпуса, 109, 110, 111 и 112-й пехотных дивизий с артиллерией на бумаге, ибо она почти вся где-то потеряна, незначительные остатки 186-й и 185-й пехотных дивизий, бог весть какими путями попавшие, некоторые отдельные пехотные и конные части 33-й и 44-й пехотной дивизии соседнего 45-го корпуса, — начала постепенно группироваться и, так сказать, давать сведения о своем существовании в тылу и в районе 2-го Сибирского армейского корпуса только на третий-пятый день боев, будучи официально переданной в подчинение генералу Новицкому еще вечером 19 августа. Морально разложенная и психологически разбитая эта масса, как видно, начала было выздоравливать от большевистского угара «свобода на фронте» и от агитационной их работы, разрешенной им высшими «правителями» и «руководителями», в то время как генерала Скалона[29], конечно, поспешили предать суду все под давлением тех же армейских комитетов, сваливавших свою преступную работу на других. Пока делали расследование о работе генерала Скалона, созывали суд и судили, собранные остатки войсковых частей и дивизии 43-й и 45-й армейских корпусов в составе 2-го Сибирского армейского корпуса генерала Новицкого приведены в порядок и вполне были уже готовы к боевой работе. Но вот суд не нашел состава преступления в работе генерала Скалона и он, понятно, был оправдан. Это послужило новым сигналом для «товарищеских руководителей»: разложение армии усилилось. На фронте полное бездействие. В тылу разложили Кавказскую туземную дивизию генерала Багратиона[30] и Кавалерийский корпус генерала Крымова[31], двигавшиеся на Петроград для уничтожения «крамолы» в виде «Центрального нелегального совета разных депутатов» в Смольном и большого столичного гарнизона, покрасневшего от безделья, но заручившегося еще 2 марта на это безделье от Временного правительства. В результате все привело к началу октября, лишний раз доказав преступную работу Временного правительства господина Керенского и агентов от Центрального нелегального совета на фронте Сиверса, поспевшего куда-то скрыться к 19 августа, Нахимсона, Данишевского, а в тылу — Брега, Дожи, Капу, Хачивили, Иоффе, Опала, Мучинского и других лиц, поистине странными «русскими» фамилиями в судьбе великой свободной Российской страны. А где же были великие российские народные патриоты из временного комитета Государственной думы? С надежными, громкими фамилиями времен бескровной революции и власти начала марта и высокие вожди, спросит читатель. Они были тут же; некоторые из них спокойно и самонадеянно смотрели на разыгрывающуюся драму, а многие же даже заискивали у власть имущих расположения к себе и повышения по службе, охали по временам, куда-то писали и опять молчали, пока рука великого масона, вершителя судеб народов, приближалась и к ним, а затем к концу октября разбежались; и в свою очередь взялись за оружие, но было уже поздно… Масонский мистицизм глубоко пустил корни своего учения к разложению широких масс и армий; они оказались в большинстве — морально больные и без реальных идей к жизни; пессимизм вихрем захватил их в свое течение, создав из них шайки грабителей.

В то время как вблизи города Риги развивались сильные бои с утра 19 августа, на частной квартире генерала штаба полковника Казбегорова, в самом городе, только и говорили о Давиде Ильиче. На этот раз Людмиле Рихардовне казалось невероятным — передавать через денщика, что он, мол, занят, и даже сильно, и дома завтракать не будет: она относила это к разряду случайностей, характеризуя собою тех интеллигентных семейств, которым надоела война до тошноты, но которым все же хотелось, чтобы она окончилась успешно и восторжествовало бы свободное народное право под защитой больших армий, сгруппированных на фронтах.

— Что за «занят»? Прежде всего своя семья и дом, а затем уже и служба… — просто объясняла Людмила Рихардовна своим родителям, спокойно сидя за столом.

Родной ее отец, старик Цепа, пытается ее уговорить и доказать обратное, приведя в основу и характер, и общественное и служебное положение зятя своего, генерала штаба полковника Казбегорова.

— Никогда, никогда! — волнуясь и краснея, вмешалась старушка Цепа, а затем сердито и грозно обращаясь к падчерице своей, продолжала: — Я видела его и по глазам, что он большой и богатый у тебя аристократ, капризами начинает заниматься, не правда ли?..

Настало короткое молчание, которое нарушила снова расходившаяся «мамаша». — Чем ты можешь доказать, что ты его жена? — неожиданно мачеха бросила обвинение Людмиле Рихардовне. — Удостоверения из штаба не взяла, а других документов также нет. Смотри, Филипп и тот забрал свои вещи и унес «его» пальто, а остальные вещи находятся ведь в штабе… Ты теперь одна!.. — нервничая и почти крича, заключила неспокойная мачеха, и замолчав от злости, она опустила глаза как бы в раздумьях.

Людмила Рихардовна и ее отец также молчали и изредка поглядывали друг на друга в недоумении; и только нарушали установившуюся тишину мухи, жужжавшие и нестерпимо кусавшие, неожиданно налетевшие в столовую из сада перед дождем. Но вот послышалась в городе артиллерийская стрельба, а затем и взрывы. Старушка Цепа немного успокоилась и снова первая заговорила:

— Я понимаю его теперь! Они отступят, и он оставит тебя навсегда. Ты находишься в чужой квартире и тебя силой выселить могут. Ведь дворник Оскар все знает…

— Мама! Не разбивай мне семейной жизни своими неосновательными подозрениями… Ведь я его люблю и ради него оставила службу начальника отдела в управлении дороги… Он также любит меня еще со студенческой скамьи, когда я была на последнем курсе, а он в Академии Генерального штаба… И это связывает нас больше и крепче, чем какие бы то ни было документы к тому… И мы будем всю жизнь поддерживать друг друга, в особенности в это тревожное, «непостоянное» время… — со слезами на глазах ответила Людмила Рихардовна.

— Это ничего не значит, но приютить и содержать тебя, хотя бы один день, мы не можем. Мы бедные и голые теперь с отцом: все разорено и сожжено войною, а старик зарабатывает очень мало, при теперешней дороговизне; хорошо ведь ты знаешь это… — возразила «мамаша» серьезно и задумалась.

В этот момент в парадные двери позвонили, и старик Цепа быстро поднялся и пошел отворить, а Людмила Рихардовна с мачехой остались у стола, приведя в порядок и свои туалеты.

— А-а-а! Господин Брег! — с улыбкой протянула мадам Цепа, подымаясь и идя навстречу входившему в столовую бывшему жениху Людмилы Рихардовны, Нарвского пехотного полка прапорщику Брегу. — Какими судьбами здесь?..

Людмила Рихардовна также поднялась и как хозяйка ласково поздоровалась с гостем и пригласила его присесть. Господин Брег в свою очередь расшаркался перед хозяйкой, поцеловал ей руку, но молча опустился на предложенный ему стул. Сначала как-то все почувствовали себя неловко и не находили о чем-нибудь заговорить, хотя бы для приличия, почему Людмила Рихардовна нашла необходимым быстро подняться из-за стола, извиниться: «Только на одну минутку», — и вышла из столовой к себе в будуар, а старики тем временем занялись гостем сами. Наконец кое-как все-таки разговорились они и предложили гостю закусить, достав остатки еды из буфета. Прапорщик Брег немного почувствовал себя свободнее и, тяжело вздохнув, осмотрелся кругом и принялся за еду. Хозяйка не заставила долго ожидать себя, скоро вновь появилась в столовой и еще на ходу первая заговорила:

— Теперь, господин Брег, расскажите нам, где же Бог хранил вас в последнее время и чем занимаетесь, что ходите теперь в статском платье?.. — и она также присела к столу.

Брег тем временем закончил еду; наклонением головы он поблагодарил стариков и обратился к Людмиле Рихардовне.

— С тех пор как вы оставили меня в Нарве, — неожиданно вспомнив прошлое, Брег начал свое повествование именно с больного места, — и даже не хотели говорить со мной тогда, приехав из Витебска лишь на короткое время, в конце мая прошлого года, чтобы через других отказать мне, я все же не переставал следить за вами, за вашей жизнью, и вы всегда были у меня в виду. Я это говорю вам откровенно и при ваших же родителях, как старый друг их дома. Продолжаю служить в том же полку как прапорщик, но только уже на Икскюльском фронте. Теперь новые порядки, как видите, и я партийный человек, председатель комитета и партии своей в полку; нахожусь в городе по делам службы и места остановки для ночлега не имею, а на Икскюльском фронте, в полку, теперь там нечего мне делать. Случайно на станции узнал ваш адрес и о том, что вы переведены сюда, я и поспешил посетить вас… — закончил он и быстро взглянул на старика Цепу и улыбнулся в сторону его старушки.

— Похвально с вашей стороны, похвально и очень даже!.. — протянула старушка Цепа, улыбаясь гостю.

Но в этот же момент в столовую через кухню вошел денщик Филипп, и все как-то сразу замолчали. Он передал Людмиле Рихардовне распоряжение полковника о выезде, помог кое-что уложить и убрать на кухне, а затем снял телефонный аппарат и ушел с ним обратно в штаб.

Старики Цепы, Людмила Рихардовна и прапорщик Брег сразу забеспокоились о необходимости выезда из Риги, но прежде всего решили выяснить: какое же будет распоряжение железнодорожного начальства Цепы. Людмила Рихардовна не протестовала и упросила отца как можно скорее идти на станцию и все подробно разузнать. И когда отец вышел, то мачеха ее вновь ласково заговорила с Брегом:

— Так вы останетесь у нас?.. Я дам вам и место выспаться, и прийти…

— Я согласен… И очень вам благодарен за предоставленный приют… Мне некуда спешить, а из Риги поедем вместе… — лаконически ответил Брег и поднялся из-за стола.

— Так вы, пока выяснится отъезд, можете и отдохнуть немного… — участливо предложила старушка Цепа и также поднялась и увела гостя в свою комнату.

Людмила Рихардовна тем временем молчала. Она мысленно сравнивала своего мужа с Брегом. В душе ее была борьба: этот, Брег, был первым ее женихом, хотя и без любви, зато официально обрученным считался, но потерял ее полтора года тому назад благодаря пьянству и неблаговидному поведению. Теперь же он вновь предстал, да еще в такое время. Она не находила объяснения — ни о любезностях мачехи с Брегом, ни о подозрениях ее насчет Давида Ильича, которого ненавидела и никогда с ним не говорила, хотя и жила в его квартире. И она, решительно отбросив всякие навязчивые мысли и чистосердечно простив мужу за то, что он не взял ее с собой в машину, все же решила: выехать из Риги поездом туда, куда он указал, а пока что выйти в сад и рассеяться немного. Еще никогда она не чувствовала себя такой почему-то униженной, как именно теперь. В первую минуту, когда она узнала, что муж больше не прийдет домой, а ей предстоит скитание одной в поездах по назначению в Старую Руссу и, быть может, в обществе одного лишь Брега, она отчетливо поняла тогда смысл его прихода. А теперь в саду мысль эта вновь стала ее преследовать, и чувство физического унижения было так велико, что она даже нервно зарыдала и убежала вглубь сада с мыслью о самоубийстве.

— Да что же это!.. Неужели этому еще не конец?.. Неужели я совершила когда-нибудь такое ужасное преступление, что оно никогда не простится и всегда всякий будет иметь право смеяться надо мною… — чуть не закричала она, заломив руки над головой.

В саду становилось уже темно, а в городе во многих местах видны были пожары и большие клубы черного дыма окутывали его; слышны взрывы снарядов и артиллерийская стрельба со стороны Икскюля. Она вдруг инстинктивно вспомнила, что там где-то умирают мужчины, молодые, сильные, как и ее муж, которые, многие конечно, всегда так же охотно и жарко бегали, быть может, с увлечением наслаждались красотами природы, а теперь невольники — дерутся, убивают друг друга. Вспомнила она и свое оживление в юные годы, которое напрягало все ее тело под взглядами других, и вдруг, совсем сознательно, пробудилось в ней чувство гордости и правоты, а к прапорщику Брегу какое-то презрение и ненависть, подозревая его в дезертирстве, в побеге из полка во время боя.

«Ну, что ж, — подумала она, — слава Богу, что своевременно отделалась от такого труса и изменника, как Брег, предателя родины и народа своего. Ведь у меня есть достойный муж, хотя “мама” и презирает его, клевещет и думает… Меня-то никто и никогда не смеет презирать, и я лучше умру за идею мужа…» — и она круто повернулась к дому и пошла скорым шагом.

В столовой комнате она застала отца, мачеху и Брега, которые намечали уже и план отъезда: старики должны выехать в Витебск, вместе со всеми железнодорожниками, в поезде, отходящем сегодня же ночью, а Брег с Людмилой Рихардовной — завтра утром, в сборном поезде для прочих граждан Риги. Странно улыбаясь такому решению улыбкой, делавшей Людмилу Рихардовну похожей на молодую кокетливую девушку, она как будто бы спокойным, но с особенно милыми нотками голосом заявила со своей стороны:

— Хорошо! Я на все согласна. Вы, господин Брег, раздевайтесь пока и чувствуйте себя как дома…

Времени у нас достаточно… — И прапорщик Брег послушался, молча снял с себя верхнюю одежду и присел на ближайший стул как бы от усталости; а старики Цепы тем временем приступили на скорую руку укладываться для переезда на станцию.

Какая-то внутренняя сила, и грозная, и милая, установилась в комнате, где сидел господин прапорщик Брег. Людмила Рихардовна была в восторге и, своим веселым присутствием духа заставила подчиниться, и всем она торопила стариков к отъезду, помогала им укладывать чемоданы и связывать постели. Через 10–15 минут все было готово.

— Видите ли, Людмила Рихардовна… — с замешательством проговорил Брег, но неожиданно замолчал против своей воли.

И как только он заговорил, жалкое выражение скользнуло по лицу Людмилы Рихардовны. Она быстро взглянула на него, и вдруг ей стало невыносимо больно. Но это чувство мгновенно сменилось острой необходимостью доказать ему, как много он сам потерял и как она все-таки счастлива, несмотря на горе и унижение, которые он причинял ей раньше, будучи женихом.

— Что вы хотели мне сказать? — спросила Людмила Рихардовна, проходя мимо с тючками вещей, выносимых на двор для укладки на телегу.

— Пусть уезжают старики, тогда… — особенно нежно ответил Брег и моментально схватил ее за руку выше локтя.

Но Людмила Рихардовна поспешно прошла с вещами дальше, а он, почувствовав себя обиженным, остался сидеть у стола и замолчал; острый язычок мгновенно облизал его пересохшие губы, глаза сузились, а все тело прапорщика под просторным статским светлым костюмом отекло в бессильном физическом восторге. Наконец все было готово: старики Цепы уехали, а Людмила Рихардовна вернулась в квартиру и молча подошла к окну в столовой.

— Представьте же, — ласково заговорила она, бросив при этом взгляд на Брега и высоко держа светловолосую головку, она продолжала, — наконец-то родители уехали… На дворе сразу как-то стало темно… Всюду тишина, но со стороны Икскюля все же слышна сильная артиллерийская стрельба…

Брег поднялся со стула и также подошел к окну, но, плохо собой владея, дрожащим голосом проговорил:

— И такая красавица, как вы, когда-то была моей милой и любимой невестой…

— Возьмите же себя в руки и не дрожите, как щенок около матки; а еще офицер-герой-трус-измен-ник!.. Если вы потеряли меня полтора года тому назад, благодаря своим же увлеченьям, так зачем же судьба вас занесла ко мне сегодня, как к даме?.. — твердо ответила Людмила Рихардовна и улыбнулась, а затем, немного подумав, продолжала говорить в другом направлении, почти серьезным, повелительным тоном: — Завтра нам нужно рано вставать, сложить вещи, убрать квартиру и передать ее с имуществом старику-дворнику Оскару, а самим ехать на станцию… Сборный поезд отходит ведь в 9 часов утра… Вам работы много! Ведь вы теперь здесь единственный мужчина!… А пока что, немного закусим, что есть из холодного, и спать! Ваша комната та же, где спали и днем, по указанию мамы… — и она быстро отошла от окна и начала накрывать стол к ужину.

Странная и сложная путаница чувств и мыслей была у прапорщика Брега. Еще полтора года тому назад эта гордая 25-летняя аристократка-красавица, с высшим образованием женщина, была его невестой, называла его на «ты» и ласкательным именем, а теперь смеется и даже дерзости говорит ему. Он не мог понять глубокую перемену характера ее, а главное, боялся, чтобы она не догадалась и о его действительном побеге с фронта. Полковника Казбегорова он лично не знал, но слыхал о нем как об ученом докторе психологии и как о большом и богатом аристократе, и очень красивом и молодом Генерального штаба полковнике.

— Пожалуйста, присаживайтесь к столу, господин Брег! — Закончив работу около стола, Людмила Рихардовна ласково пригласила его к столу. — Вы что-нибудь пьете? — продолжала заботливо говорить она. — У меня есть остатки коньяку. Давид Ильич без этого средства положительно не может жить; держит его всегда как средство от простуды…

— В этом себе я не изменил, — угрюмо ответил Брег, — пью, как пил всегда, и только партийность замучила меня, много надо говорить и приходится воздерживаться от пьянства-

Но присел он к столу против хозяйки, молча выпил рюмку коньяка и начал с аппетитом закусывать, незаметно, украдкой, исподлобья поглядывая на хозяйку.

— Ну, как же вы, женились?.. И счастлива ваша жизнь? — нарушив молчание, первой спросила Людмила Рихардовна.

— Нет! Я еще не женат… С тех пор, как вы оставили меня, в моем сердце нет места для другой… Вся жизнь моя протекала только в воспоминаниях о вас. Даже сны и те не дают мне покоя: то я на «ты» вас называю, то ласкаю вас… И вот сегодня, воспользовавшись случаем — загоравшимся горячим боем в Икскюльском районе — я был по делам в штабе 12-й армии у товарища Нахимсона, а после решил посетить и вас на квартире, когда полковника нет дома… Но судьбе угодно было иначе, противник стал переходить реку, и я на фронт не еду, там нечего мне больше делать… — закончил он, вспоминая свою работу по разложению на фронте Икскюльского участка войсковых частей, которые еще в начале боя многие успешно разбежались, а он, переодевшись в статский костюм, скрылся в Ригу.

Людмила Рихардовна тем временем молча кушала и маленькими глотками запивала красным вином. Непонятны ей были чувства Брега, в то время как она официально была помолвлена и считалась его невестой, а он, не отвечая ей как жених, предавался разгульной жизни в Нарве. Вспомнила она и страдания и тоску свою по Казбегорову в моменты, когда проявлялась у нее первая горячая любовь к нему, а также и те трудности, через которые она прошла, при подчинении Давида Ильича своему влиянию. Иметь мужем-другом великого и ученого джентльмена-интеллигента, как ее Давид Ильич, она считала теперь за великое счастье, почему на его слова только усмехнулась, подняла глаза и тихо заговорила:

— Видите ли, господин Брег, вы ошиблись! Ведь я не такая теперь «девчонка», какой раньше была, с которой вы хотели играть, как кошка с мышкой, но и той игрой вас не удостоили… Я слишком люблю своего мужа и удивляюсь вашему откровению, в виде рассказа снов-фантазий больной головы…

— Но ведь времена меняются, — неожиданно вспыхнул прапорщик Брег, — меняются и обстоятельства… И тогда фантазия становится реальностью, а современная реальность — утопией…

— Пусть меняются, — спокойным тоном протянула Людмила Рихардовна. — Я удивляюсь только скорому вашему решению и тому, что вы забываете элементарные правила эволюции: человечество воспринимает перемены идей, быта, нрава, экономики и вообще духовной жизни без особой чувствительной ломки, но если перемену вводить силою, навязывать всему человечеству чуждую ему идею и несуразную по его понятиям духовную жизнь, то я и мой муж, представьте, сумеем обойтись и без ваших большевистских фантазий… — закончила она решительно, умышленно переведя разговор на политическую тему.

— Не понимаю вас, Людмила Рихардовна!..

— Я, кажется, объяснила ясно; да теперь, вообще, новые политики и представители Советов и комитетов ничего не понимают того, что касается их лично и их утопических идей, — ответила она спокойно и немного покраснела.

— Вы очень храбрая! — со злой улыбкой заметил Брег.

— Пусть будет так!.. Мне нечего бояться в своей квартире и притом в присутствии «представителя власти», ну, хотя бы в вашем лице… Если вам есть свобода всюду говорить все то, что вы чувствуете, переживаете и даже во сне видите, так почему же я не могу говорить, хотя бы в защиту самой себя?.. — ответила она повышенным тоном и с чуть-чуть заметной улыбкой на покрасневшем от злости лице, а затем немного отвернулась в сторону и незаметно вытерла салфеткой губы и ощупью проверила — на месте ли ее маленький револьвер «браунинг», с которым она никогда не расставалась, нося его незаметно за поясом юбки, как подарок мужа для самозащиты.

Прапорщик Брег молчал. Он не знал, что и о чем можно говорить, чтобы не вооружать против себя и не нарушать корректности гостя. Перед ним открылась какая-то пустота, и, почувствовав себя ничтожным, маленьким, бессильным перед энергичной молодой интеллигентной женщиной, так остро и с насмешкой указавшей ему, кто он такой в действительности есть, он смутился и, опустив глаза, немного покраснел. Ужин был окончен.

Заметив неловкое положение гостя, Людмила Рихардовна поспешила вновь заговорить, но уже тоном спокойной, вежливой хозяйки:

— Завтра ведь нам нужно подыматься не позже 6 часов утра. Идите, пожалуйста, спать в ту комнату, которую вам я указала. Постель там уже готова… — и она первая поднялась из-за стола и протянув руку Брегу, пожелала ему спокойной ночи, извинилась за свои откровенные пояснения на затронутые им темы и с мыслями только о своем муже ушла спать в свой будуар, заперев за собою дверь на ключ.

Будуар Людмилы Рихардовны окнами выходил на улицу, а глухой стеной прилегал к квартире дворника и управляющего домом, старика Оскара. В этой стене была и хорошо замаскированная маленькая дверь, секретный ход в соседнюю квартиру, почему Людмила Рихардовна и была вполне спокойна. Войдя к себе в будуар, она на скорую руку переоделась, пригласила к себе старика Оскара, рассчиталась с ним и, сделав некоторые распоряжения относительно продуктов на дорогу, отпустила его, а сама принялась за чтение перед сном, по раз заведенному порядку.

Брег в полном недоумении также ушел в указанную ему комнату. Спать ему еще не хотелось, и он бодрый, но не вполне удовлетворенный начавшимися боями у Икскюля, начал ходить по комнате взад и вперед. Наконец, подойдя к окну и безотчетно глядя в пространство, он протянул:

— Д-а-а-а! — а затем, переведя свой взгляд в бездонное блестящее небо, запыленное звездами, подумал: «Жизнь — бесконечная, а люди — бессмысленные «звери» и должны же подчиняться нам, партийным вождям!… Пойти к ней и извиниться?.. Или показать ей свою власть?.. Так ли?»

Не получив ответа на свои нелепые мысли, он, не отрываясь, все время продолжал смотреть на большую блестящую звезду в хвосте большой группы звезд на небосклоне и бессознательно вспомнил, что отец его Карпо, будучи сторожем бахчи на юге в его детские годы, называл эти величавые звезды «возом». Но почему-то, тоже бессознательно, это воспоминание показалось ему неуместным и даже как будто бы оскорбляло его чувства как представителя центрального Петроградского совета депутатов. Он стал смотреть тогда в сад, который после звездного неба показался ему совсем черным, и опять начал думать, думать… о своих обязанностях депутата, о прошлой своей жизни и о своем бегстве из полка в начале боя, переодевшись в статский костюм. И ему стало стыдно за себя; голова закружилась. Неудовлетворенный и расстроенный и все еще томимый воображением из прошлой разгульной жизни, он, с беспричинной злобой в душе, решил все же ложиться спать.

Тщетно стараясь заснуть, Брег вспомнил вдруг хозяев квартиры, полковника Казбегорова и Людмилу Рихардовну, и с завистью подумал о их счастливой семейной жизни и о преданности ее мужу. И возбуждая тихую нежность и невыразимо приятно лаская разгоряченный мозг, перед ним неожиданно всплыл образ Сони Капу, которую оставил в Петрограде неделю тому назад. Как ни старался он все же затемнить свое чувство к девице «Соне», ему понятно стало, зачем нужно было случиться так, чтобы она осталась девушкой.

«А ведь я люблю Соню! — впервые подумал Брег, и эта мысль как-то вытеснила все остальные. Но в тот же момент он с озлобленной насмешкой спросил себя: — Ведь Соня же член нашего Центрального совета, разрешает ли этика «товарища» увлекаться такими мелочами, как любовь и ухаживание за девицами?.. Но как же так? Такие великие аристократы, как Казбегоров и его жена, выведенные судьбой на светлую дорогу жизни, наслаждаются теперь мирной счастливой семейной жизнью, поставив ее в условия, недосягаемые для простых смертных, как я… Казбегоров с положением, а я нет… Нужно и себе создать положение…»

Прапорщик Брег почувствовал неловкое одиночество, а также и то, что ему неудобно как-то лежать на правом боку, он решил повернуться на другой бок. Теплая кровать и богато-роскошная обстановка комнаты его возмущали.

«В сущности, — подумал он в свое оправдание, — то, что я называл настоящей любовью, неосуществимо для меня, «бедного» прапорщика и выборного депутата в Центральный совет, а мечтать о ней — просто глупо…»

Ему стало неловко и на левом боку; путаясь вспотевшим липким телом в сбившейся горячей простыне, он опять повернулся на другой бок. Было жарко и неудобно. Снова начинала болеть голова. И вдруг пробудилась у него в голове новая мысль, чисто большевистская, без примеси:

«Я мужчина и все для меня! Идеал — это глупость, нелепость… А тогда и все идеи, проводимые нашими Советами, есть народное зло, нелепость?» — почти вслух ответил сам себе Брег и с такой злобой стиснул зубы, что перед глазами у него завертелись золотистые круги.

До самого утра Брег лежал в тяжелой, неудобной позе и, с тупым отчаянием в душе, ворочал тяжелые и противоречивые мысли, похожие на камни. И чтобы выпутаться из них, он стал уверять себя, что он самый лучший и почтеннейший человек и что его сомнения — просто скрытая похоть, которая нуждается в богатстве. Но это только тяжелее придавило его душу, подняло в мозгу сумбур самых разнообразных представлений о путях, ведущих к наживе и богатству, и его мучительное состояние, наконец, разрешилось вопросом:

«Да затем же я себя так мучаю? Ведь время “к тому” уже приближается!» — и он посмотрел на часы.

Было 5 часов утра. С чувством тупой нервной усталости Брег поднялся с кровати, оделся в форму прапорщика, кое-как привел себя и вещи в порядок к отъезду и вышел в сад освежиться, где в то время старик дворник Оскар подметал дорожки и заботливой рукой оправлял клумбы цветов.

— Доброе утро, товарищ! — приветствуя дворника, сказал Брег и улыбнулся.

Дворник, ничего не ответив, поднял голову и вопросительно посмотрел на незнакомца, а затем спустя несколько минут, спросил:

— Откуда вы будете, господин?.. И в какой квартире проводили ночь? Ведь парадные двери и ворота еще заперты…

— Это ничего! Я еще вчера явился сюда к своим хорошим знакомым в квартире полковника Казбегорова, где провел и ночь эту… Через час еду на станцию и далее в Петроград. Я представитель от

Центрального совета депутатов, «здесь — на фронте»… — с чувством высокого своего положения ответил Брег с улыбкой.

— А как это есть, что вы называете меня «товарищем»? Ведь я уже старик и, пожалуй, в деды гожусь вам… — спросил старик Оскар и вновь посмотрел на Брега, недоумевая, как это офицер, да еще депутат Центрального совета, а во время боев вокруг Риги спокойно сидит в городе у знакомых.

— Это новость, старина! Теперь свобода и господ нет… Нужно и тебе учиться… — слегка опуская брови и упрямо глядя вперед, твердо ответил Брег, повернулся круто и пошел к дому.

Людмила Рихардовна была уже в столовой; и встретив Брега, приветствовала его «с добрым утром», а затем поинтересовалась, как он провел и ночь…

— Ничего, хорошо! Высплюсь и в поезде еще… — ответил он недовольным тоном и присел на ближайший стул.

— Завтракать теперь нет времени, — заговорила и Людмила Рихардовна серьезным тоном, удивляясь нетактичности прапорщика-офицера, — это сделать можно и в поезде; нужно ехать как можно скорее на станцию и захватить места!..

А затем, немного подумав, она добавила:

— Идите, пожалуйста, за извозчиком, а я закончу последнюю укладку, квартиру приведу в порядок и передам дворнику Оскару… — и она ушла к себе в будуар.

«Вот женщина, — подумал прапорщик Брег, — аристократка, повелевает как хороший начальник фронта. А сколько у нее величия и такта!» — и он улыбнулся сам себе и вышел на улицу.

Извозчик скоро был найден, и Брег начал выносить и укладывать вещи с помощью дворника Оскара, который, конечно, поспел принять квартиру и передать Людмиле Рихардовне, что «из соседнего дома уезжает также и больной полковник Ступа со своей женой и немногими вещами, и им подан легкий военный автомобиль». Основательно покончив свои дела с квартирой и поручив Брегу ехать на станцию с вещами и занять там соответствующие места в поезде на Псков, Людмила Рихардовна присоединилась к своим старым знакомым, чете Ступа. Полковник Ступа командовал одним из Сибирских стрелковых полков 2-го Сибирского армейского корпуса.

Станция Рига I. Сборный пассажирский поезд оказался сильно переполненным: площадки, крыши — и те были битком набиты, и прапорщик Брег решил ожидать приезда полковника Ступы с дамами.

— Наш представитель Совета и комитетов разных депутатов, — сказал полковник Ступа, обращаясь к дамам, — на сей раз остался без власти… Я сам позабочусь устроить вас, его и сам при вас, лишь бы добраться до станции Эрики».

Прапорщик Брег действительно бессилен был против народной массы, панически настроенной и бегущей в тыл: войска заняты на фронте, а комендант и начальник станции с железнодорожным персоналом не могли остановить народную волну, берущую приступами поезда, каждый спасал сам себя и только свое.

Тогда-то и пришел на помощь полковник Ступа. Со свойственным старому штаб-офицеру тактом и опытностью, хотя и больной, поддерживая раненую ногу, он ушел по путям между поездами и после недолгих поисков скоро нашел места в вагоне солдат, провожающих транспорт в первом отходящем поезде на Старую Руссу с амуницией и продовольствием. И сверху на мешках с сухарями и в обществе солдат и их подруг из Риги он поместил с вещами, и весьма удобно, свою жену Полину Ступу, мадам Людмилу Казбегорову-Цепу, прапорщика Брега и сам около них.

Прапорщик Брег на сей раз был неразговорчив. После ночных дум и неудач на станции он чувствовал себя как бы совершенно уничтоженным и не способным отвечать на какие бы то ни было вопросы. Он только и мог подумать как представитель нелегального совета депутатов:

«Вот тебе и российская интеллигенция, аристократия? Она сильнее нас, самих Советов!.. Ну, потерпим же и мы немного, пока Советы возьмут власть окончательно в свои руки… А тогда… И что будет дальше с ними, с этими Ступами, Полинами, Людмилами, Казбегоровыми, Оскарами и прочими, как там их еще зовут!..» — раздраженно и почти громко спросил Брег сам себя сердито, как зверенок залезая на мешки с сухарями под крышу товарного вагона и укладываясь там спать.

Вокруг вагонов шумит, кричит море голов человеческих, все хотят выехать из Риги прочь. Грубых и дерзких слов вопроса прапорщика Брега никто из присутствующих в вагоне не слыхал. Только супруга полковника Ступы и видела его большие черные глаза, налитые кровью, да красные пятна, выступившие у него на скулах. Скоро поезд тронулся; а доносившийся человеческий храп из темного угла под крышей вагона свидетельствовал, что господин прапорщик Брег заснул.

Людмила Рихардовна достала свою дорожную корзиночку с продовольствием и пригласила к себе на завтрак полковника Ступу и его супругу, а солдатам дала по большому бутерброду из белого хлеба, сыра и масла.

Но вот и станция Эрики. Полковник Ступа любезно распрощался с дамами и, оставив поезд, уехал на лошадях навстречу своему полку. Прапорщик Брег, никому ни слова не говоря, незаметно вылез из вагона на станции Псков и уехал дальше на Петроград, в отдельном купе вагона I класса, для доклада Центральному нелегальному совету депутатов о «блестящем» положении на фронте, конечно, с их точки зрения.

Мадам Полина Ступа, целуя и рыдая, обняла Людмилу Рихардовну, распрощалась, на станции Дно пересела в другой поезд и через Витебск ухала к себе на Украину, в свой родной хутор Ступа. И только мадам Людмила Казбегорова-Цепа, одна в обществе солдат-провожатых, с поездом доехала до Старой Руссы и остановилась в памятной ей гостинице «Россия», заняв ту же комнату, в которой она провожала свое первое, лучшее и счастливое время жизни, будучи в гостях у полковника Казбегорова осенью 1916 года.

В чужом городе, без знакомых и родных, она теперь жила только со своими мыслями о муже да изредка навещала больных и бедных беженцев из Риги. За год времени город Старая Русса страшно опустился: стал грязный, всюду комитет на комитете, беженская беднота откуда-то появилась массой; и как видно, все это разлагалось страшно: левело, краснело, незаметно превращаясь в неисправимого захватчика-злодея. Она решила как можно реже выходить и выжидать удобного момента, чтобы снестись с мужем по телеграфу.

Начало осени 1917 года было такое же дождливое и грязное, как и конец лета при отступлении из Риги. Беспристрастному наблюдателю казалось, как будто бы и впрямь все кругом тоскует, плачет о невознаградимой потере лучшей части фронта, города Риги и его окрестностей, с красотами природы Лифляндской Швейцарии Зегевольд и Огры. 19–21 августа 1917 года надолго останутся в памяти у очевидцев и участников грозного по своим последствиям движения масс на восток, в центр Российской империи, где пружина уплотнения все еще мягко и безболезненно сжималась.

«Ведь все отдано без боя, без драки! Сделали это всевластные комитеты и такие трусы-изменники, как Брег!.. — думала Людмила Рихардовна. — Писем от мужа нет! Неужели они дерутся на Венденских позициях?.. Как говорил о том и полковник Ступа — отступать дальше не думают ни шагу…» — И она долго засиживалась в своей комнате гостиницы «Россия», наблюдая в окно за жизнью провинциального городка в дождливую погоду.

Прошло уже около двух недель, как она приехала в Старую Руссу; и о своем месте нахождения несколько раз писала мужу в действующую армию. И теперь отсутствие ответа стало страшно волновать ее, а в голову полезли тревожные мысли:

«А вдруг он убит во время боев под Ригой, и не дай Боже, или быть может, надумал выкинуть какую-нибудь штуку, вроде бросить, оставить меня на произвол судьбы, как делают теперь и многие другие в стране великой…» — как-то неожиданно пришла мысль на ум, и Людмила Рихардовна, схватив себя за голову, стала быстро ходить по комнате.

Призрак неведомого, но ужасного скандала туманно рисовался перед ней, сердце трусливо сжималось, и ей казалось, что вот уже каждый человек знает про это и в душе смеется над нею. Она не находила выхода. Но в то же время в дверь комнаты ее постучали. Она быстро остановилась и, опустив руки, подавленным тоном произнесла:

— Кто там?.. Войдите!..

Вошел прапорщик Брег, одетый в военную форму, при снаряжении и вооружении, как и полагается пехотному офицеру, а за ним молодая дама или девица, среднего роста, с миловидным личиком, в кожаной тужурке, и еще один мужчина, в полицейской форме. Все одеты по-дорожному, с маленькими чемоданчиками в руках.

— Старые друзья не забываются! — протянул прапорщик Брег, широко улыбаясь и здороваясь за руку с Людмилой Рихардовной «по-товарищески»; при этом представил и своих спутников: — Мой друг Соня Капу, а вместе с тем и товарищ по Совету депутатов в Петрограде; а это мой друг по несчастью когда-то на первом курсе Московского университета, а теперь, как видите, полицмейстер города Старая Русса и также товарищи по Совету депутатов в Петрограде — товарищ Дожа.

Людмила Рихардовна любезно поздоровалась со всеми и пригласила присесть.

— Мы к вам с просьбой!.. — первый заговорил прапорщик Брег, присаживаясь на диван: — Только что приехали из Петрограда, и товарищ полицмейстер хочет устроить нас в гостинице. Все номера заняты большими семействами, а вы одна, и притом ваш номер самый большой и самый удобный. Вы, вероятно, скоро уедете на фронт к мужу? А пока что разрешите мне и «товарищу» Соне Капу поместиться в вашем номере, так как наша работа теперь будет здесь, в тылу армии Северного фронта, и будем охранять подступы с юга на Петроград… — двусмысленно пояснил он свою будущую «разрушительную» работу и в тылу, намеками давая понять о движении с юга на север войсковых частей Кавказской туземной дивизии генерала князя Багратиона и конного корпуса генерала Крымова, но Соня Капу грозно взглянула на него при этом, и прапорщик Брег сразу замолчал, опустив глаза и закусив нижнюю губу.

— К сожалению, с вашими доводами согласиться я не могу, — ответила Людмила Рихардовна решительно. — Я не привыкла жить и спать в одной комнате с чужими людьми. Кроме того, вопрос о моем отъезде к мужу еще не предрешен… — Сказав последнюю фразу, она бросила свой взгляд на полицмейстера как на блюстителя порядка и законности. В нем она узнала того полицейского Дожу в Витебске, который угрожал ей реквизицией личных вещей, якобы на оборону, и женился на ее же прислуге Маше в феврале месяце того же года, когда она оставляла службу и должность начальника счетного отдела Управления железной дороги и переезжала к мужу в Ригу. Она замолчала.

— Я знаю вас, мадам! Знаю и генерала штаба полковника Казбегорова, когда он был еще подполковником, — пояснил полицмейстер Дожа и начал что-то говорить шепотом на ухо Брегу.

Брег улыбнулся и уверенно, но неудачно, начал острить и болтать о пустяках. Ему трудно было выдержать взятый тон частного и уместного разговора в присутствии дам; нелитературные слова и прибаутки стали быстро пробиваться сквозь все его остроты и в рассказе о жизни в Петрограде, и о забастовках там на фабриках женщин-работниц. При этом бросил он и несколько оскорбительных слов по адресу Людмилы Рихардовны, подозревая ее «бездельничанье» в Старой Руссе; на что Дожа только одобрительно улыбнулся и протянул: «А что же тут еще и делать?» — и они, оба пьяные, коротко, но весело рассмеялись.

— Господа! — не удержалась Людмила Рихардовна. — Вы пришли ко мне сами и со своей дамой и, в присутствии ее же, начинаете наносить мне оскорбления и говорить всякую пошлость и подозрения! Прошу сию же минуту оставить мою комнату!.. — сказав решительно и громко, она поднялась со стула.

— Вы нас извините… — протянул прапорщик Брег, — мы сегодня немножко «того» — выпили; а насчет комнаты все же подумайте, мадам! Нам она нужна! Семь дней вам срока… А после товарищ полицеймейстер примет надлежащие меры… — хриплым и немного взволнованным голосом заключил он, выходя из комнаты вслед за Соней Капу и Дожей, которые молча первые поспешили к выходу.

«С такой компанией правителей нового течения и насадителей нравственности, — подумала Людмила Рихардовна, — нужно мне бороться энергичнее, пока не выясню создавшегося положения с мужем…» И облегченно вздохнув, она закрыла дверь за ушедшими и заперла на замок, а сама присела к столу и задумалась:

«Ведь Дожа же разжалованный прапорщик, как говорил Дэзи… и, кажется, за подделку счетов и за присваивание чужих писем был под судом?.. Вообще, личность довольно известная и на Кавказе, ввиду пошлых его поведений в Каловском ауле на вилле «Казбегор» в 1915 году… И вот, таким людям теперь везет, они в моде… А что, если он и теперь занимается той же профессией, что и два года тому назад?.. Ему теперь ведь еще легче, как полицеймейстеру и местному цензору на почте…» — и последняя мысль как кол остановилась в голове. Она машинально схватила перо и бланк и написала мужу телеграмму: «Действующая армия. Штаб Сибирского корпуса полковнику Казбегорову. Писем нет. Где ты? Ожидаю, что делать? Жить здесь нельзя спокойно. Целую. Миля».

И тут же решила послать ее с оплаченным ответом и с отметкой «вне очереди», заплатив в пять раз дороже, дабы к вечеру получить и ответ. Было только два часа дня. Она быстро оделась и вышла в город.

На телеграфе она не упустила из виду личное: узнать у чиновника и о времени возможного получения ответа; поинтересовалась и о телеграфной связи корпуса с тылом через Псков, а также и о новостях из действующей армии. Вполне удовлетворенная ответами услужливого и симпатичного старика-телеграфиста, она в конце концов ласково поблагодарила его и улыбнулась первый раз за две недели одинокой жизни в Старой Руссе. Почувствовав облегчение и душевное спокойствие, она долго не задерживалась в городе, а поспешила вернуться к себе, в гостиницу «Россия», немного закусила и прилегла на диване отдохнуть.

Так долго она отдыхала, но очнулась от глубокого и спокойного сна, когда в комнате начинало уже темнеть, а в коридоре происходил какой-то шум спорящих мужчин. Она быстро поднялась, открыла дверь и увидела почтальона и швейцара, спорящих о каком-то жильце с двойной фамилией. Было семь часов вечера.

— А какая же там у вас двойная фамилия? — поинтересовалась и Людмила Рихардовна.

— Казбегорова-Цепа, и адресату есть телеграмма, мадам! — почтительно ответил почтальон.

— Ведь такая же двойная фамилия — моя… Дайте-ка телеграмму сюда, — с улыбкой произнесла она волнуясь и дрожа всем телом, с трудом расписалась в принятии ее, дала почтальону хорошо на чай и ушла в комнату, вновь заперев на ключ дверь, в то время как швейцар бросил ей вдогонку извинительное слово «простите», «я и забыл».

Телеграмма была от Давида Ильича из действующей армии: «Старая Русса. Гостиница Россия. Людмиле Казбегоровой-Цепа. Послал тебе три письма, родителям два, ответов нет. Нахожусь в том же корпусе, жив здоров. Сильно скучаю. Езжай ко мне в штаб. Сегодня вечером посылаю тебе Филиппа как проводника. Захвати съестных продуктов. Здесь очень трудно что-либо достать. Целую. Дэзи».

— Милый мой! Он так же страдает! — вскрикнула Людмила Рихардовна, окончив чтение телеграммы и бросившись на диван головой в подушку, сильно заплакала. Ее охватила радость, радость, какой она как бы никогда еще и не переживала в своей жизни; и это еще больше увеличивалось, когда вспомнились ей несправедливые упреки мачехи и грязные намеки прапорщика Брега и полицеймейстера Дожи.

— Они христопродавцы! Они согласны распять меня, выбросить на поругание всего общества, как и многих патриоток, порядочных, интеллигентных женщин из знати в Великой России… Этого-то им и не удастся сделать со мной: дорогой мой муж и на сей раз спасает меня…» — думала Людмила Рихардовна, и от этого ее плач еще больше увеличивался, доводя до границ истерики. Вся ее красивая фигурка находилась как бы в воздухе, подпрыгивая на диване при каждом взрыве потока горячих слез.

В комнате было уже совершенно темно, как она лежала на диване и почувствовала на своих щеках мокрую и холодную подушку. Достав у себя на груди крестик, она перекрестилась и много раз поцеловала его. А затем опустилась около дивана на колени и долго молилась Богу, как только могла молиться, а закончив, перешла в кровать и скоро вновь заснула не раздеваясь, не обращая даже внимания на доносившиеся из ресторана гостиницы песни пьяных голосов мужчин и женщин, крик и шум танцующей публики под звуки духового и струнного оркестров.

Несмотря на голод, нищету и полное опустение, местный исполнительный комитет города Старая Русса все же нашел возможным устроить в ресторане той же гостиницы банкет и танцевальный вечер в честь приехавших из Петрограда «товарищей» нелегального Совета депутатов: Брега, Капы и Дожи. Два оркестра и хор цыган были гвоздем их вечера. Игра и танцы чередовались с хором. Но порядочно выпившие приехавшие «товарищи гости» снова возобновили свой разговор, начатый ими днем в комнате Людмилы Рихардовны. Им было все равно, о чем бы только ни говорить, лишь бы поддерживать свою партийную компанию.

— Я знаю, — притворно и самоуверенно начал было Дожа, — вам, столичным жителям, кажется, что здешние порядки — что-то особенное. Горько ошибаетесь! Правда, у здешних женщин есть свежесть, но нет — шика… нет, как бы это сказать, нет искусства к красоте, к художеству.

Мгновенно Брег оживился, у него заблестели глаза и изменился голос:

— Да, конечно… Но все это надоедает в конце концов… У наших петрогражданок нет фигуры: худые, тощие, как какой-то комок нервов; а здесь — дело другое: свежесть, спокойствие, выдержанность….

— Это-то так, — незаметно оживляясь, согласился Дожа и самодовольно стал крутить себе усы.

— Да, самое главное ведь у женщин — фигура, грудь! Женщина с плохо развитой фигурой для художника не существует! — заключил Брег, закатывая глаза, подернувшиеся беловатым налетом от пьянства.

— У всякого свой Бог!.. Для меня, как любителя-художника, в женщине самое важное — спина, изгиб… Особенно у некоторых молодых женщин, которых я наблюдал на Кавказе, — улыбаясь, проговорил Дожа и, закрыв глаза, отдался воспоминаниям.

— Зачем нам так далеко ходить, — возразил Брег, — возьмем, к примеру, ну хотя бы Людмилу Рихардовну, мадам Казбегорову-Цепу, у которой были мы сегодня днем, — рижанка, а отвечает всем статьям закона красоты: головка маленькая с густыми, длинными, светлыми волосами, разделенными пробором посередине и заложенными сзади, носик и ушки — одни игрушки, созданные как бы по заказу, глаза — большие, голубые, как два чистые неба, с черными ресницами и бровями, лицо — полненькое, овалообразное, с маленьким ротиком и улыбающимися губками, грудь — полная и высокая, шея и плечи — круглые, руки и ноги — тонкие и упруго-мягкие, а сама фигура ее — не поддается описанию, вся красота природы, античная! Вот это-то женщина!..

— Что нам и говорить о таких высоких особах! — поспешил Дожа и язвительно улыбнулся.

— Да-а-а! — протянул Брег. — Правда, она большая аристократка и с математической точностью определяет свои жизненные шаги. Ее муж, Казбегоров, тоже солидный красивый мужчина, молодой и богатый аристократ с Северного Кавказа, по образованию филолог или доктор психологии, что-то вроде этого, и Генерального штаба полковник. Эти-то два «великана» и стоят теперь у нас перед глазами, если не столкнет их судьба с дороги нашей… — заключил Брег, подразумевая под супругами Казбегоровыми-Цепа всю российскую интеллигенцию, не согласную с идеями, проводимыми Центральным нелегальным советом крайне левых немногих рабочих и солдатских депутатов.

— Не судьба, товарищ, а наша власть, диктатура-то может сделать!.. — возразил ему Дожа, а затем, как бы от переутомления, вздохнул и начал вновь говорить почти спящим, пьяным голосом: — Казбегорова я знаю! Был у него на вилле «Казбегор» в Каловском ауле. Жену его, Нину, тоже знаю, но она уже, братище, наш товарищ, и сестры ее такие: Луша и Маруся, обе помещицы большие, с законченным образованием и, по слухам, вышли замуж за наших же «товарищей» прапорщиков: Лысько и Супротина, депутатов в Совете нашем от войск и комитетов Северного Кавказа…

Рассказ Дожи прервали вновь появившиеся в ресторане большой толпой солдаты, приехавшие с фронта, и разных рангов пассажиры. Хор цыган и оркестры неожиданно прекратили свою работу и начали расходиться по домам; Брег вздрогнул и бросил серьезный взгляд на Дожу.

— Уже 5 часов утра, вези меня и Соню к себе на квартиру, спать, пока выселишь из комнаты гостиницы мадам Казбегорову-Цепу. — Сказав последнее, Брег и его спутники поднялись пьяные и вышли на подъезд, где Дожу ожидали служебный автомобиль и дежурный полицейский.

— Так в добрый час, товарищи, пойдемте; у меня ведь квартира из пяти комнат, хорошо обставлена, а живу один; жена в Витебске… — пояснил Дожа свою жизнь и обстановку, усаживая гостей в автомобиль.

Шум автомобиля и звук его рожка окончательно растревожили Людмилу Рихардовну. Она не спала и ожидала, пока все стихнет под окнами ее квартиры. Но стук в двери скоро заставил ее быстро подняться с кровати и зажечь огонь.

— Кто там? — испуганно произнесла она.

— Я, Филипп! — послышался знакомый ей голос, и она, набросив на плечи шаль, бросилась отворять дверь.

Филипп медленно, застенчиво вошел в комнату и, приветствуя поднятием руки под козырек, вкратце рассказал о возложенном на него поручении и передал письмо от полковника Казбегорова. Людмила Рихардовна немедленно вскрыла конверт и начала читать, а затем улыбнулась и обратилась к денщику.

— Ну, спасибо вам, Филипп… Присядьте и немного закусите, а затем и засните на тахте за ширмой… Я спать не буду больше… Днем справимся в городе по делам, а вечером и выедем, с расчетом — завтра утром быть на месте, в штабе… — ласково пояснила она и, положив на стол разных холодных закусок и налив чайный стакан вина, почти что силой усадила застенчивого денщика Филиппа, а сама уселась на диване и принялась за рукоделие, подумав:

«Таких людей, как наш добрый и честный Филипп, теперь, пожалуй и не найдешь или очень мало…»

Рано утром 14 сентября, когда взошедшее солнце светило еще низко, по шоссейной дороге со станции Эрики в имение Шпаренгоф шла пешком Людмила Рихардовна в сопровождении солдата-гусара Филиппа Кабура. Расстояние короткое, всего лишь около трех километров, и пройтись пешком она считала за лучшую прогулку в деревне, в особенности после политических передряг в маленьком провинциальном городке с острой, разлагающей атмосферой.

— Сегодня должен быть хороший день впервые, как мы оставили Ригу, — неожиданно заговорил денщик Филипп тоном знатока, умеющего определять погоду по восходу солнца.

— Дай Бог, — тихо ответила Людмила Рихардовна и ускорила шаг движения.

Под солнцем на полях блестела и искрилась огоньками на траве роса, а в тени она казалась еще седой от инея. Им навстречу по дороге плелись в одиночку и группами военные двуколки войсковых обозов на станцию за продовольствием. И судя по лошадям и по мокрым серым шинелям ездовых-солдат, они были под дождем недавно где-то.

«Какая непостоянная погода — тут и дождь, тут и солнце — хороший день?.. Как “красная” девица часто меняет свои перчатки и настроение… — подумала Людмила Рихардовна, — прифронтовая полоса и все кругом военное, ни одного частного человека не видно…» — И она, мысленно представив себе картину встречи с мужем, улыбнулась и еще глубже погрузилась в думы.

— Вот и «наше» имение, — снова протянул Филипп, — вероятно, еще все спят… — И он переменил в руках чемоданы.

— И хорошо! — поспешно ответила она.

Из-за леса и поворота дороги влево, в каких-нибудь 200 шагах, неожиданно выросло величаво-красивое имение — на возвышенном месте, в виде горки с покатыми отлогами вокруг, в центре — большой белый дом, каменный, в два этажа, а вокруг него еще зеленеет обширный парк, с молодыми и старыми деревьями разных пород — вперемешку; за парком раскинулись жилые помещения служб и хозяйственные постройки.

— «Теперь мы дома!.. — вполголоса проговорил Филипп; открыв дверь, он первый вошел в большую, роскошно обставленную полутемную комнату.

Полковник Казбегоров был еще в постели, но уже не спал и, увидев входящего Филиппа с двумя чемоданами, он немного приподнялся и неожиданно спросил:

— Ты уже вернулся? А где же барыня?

— Я здесь, Дэзи! — радостно вскрикнула Людмила Рихардовна в передней и быстро вошла в комнату.

Шторы окон были опущены, и в полутьме он плохо различал ее фигурку.

— Филипп! Да подымите же хотя одну штору и можете идти в свою комнату и немного заснуть, — распорядился полковник немного взволнованным голосом, а от неожиданно охватившей его радости, он назвал его даже на «вы».

— Как здесь тепло и мило у тебя… а на дворе — сыро и довольно прохладно, несмотря на то что солнце светит и обещает хороший день… — дрожащим голосом заговорила Людмила Рихардовна первая и грациозным движением рук сняла с плеч большую шаль, верхнее пальто и шляпку и подошла к походной кровати мужа.

— Ну, вот я около тебя! Здравствуй!.. — и с милой улыбкой бросилась ему на шею.

— Здравствуй, здравствуй, моя надежда! — после некоторого замешательства ответил он, улыбаясь и освобождая свои руки из-под одеяла.

— Добавь еще и «вера моя», тогда будет полный догмат правил жизни человека в это смутное время, — ответила Людмила Рихардовна смеясь, продолжая крепко держать его за шею; и она коротко рассказала про жизнь вообще в тылу и про начавшееся «красное» движение в народе.

— Я, быть может, и на крест пошел бы с радостью, — перебил ее рассказ Давид Ильич. — Если бы верил, что моя смерть может спасти миллионы людей великой страны. Но этой-то веры у меня теперь очень мало или совсем нет: что бы я один ни сделал, в конечном итоге ничего не изменю в ходе мировой истории, и вся польза, которую могу принести, будет так мала, так ничтожна, что если бы ее и вовсе не было, мир и на йоту не потерпел бы убыли, быть может, только породила больше эгоизма у других. А между тем как для тебя, моя пташка, меньше чем йота в мировом пространстве, я все же чувствую, что должен жить и страдать, мучиться и ждать смерти, так как ты заняла в моем сердце прочное место и составляешь его цельность…

— Совершенно правильно, Дэзи! — поспешила Людмила Рихардовна, волнуясь. — Почти четыре недели прошло с тех пор, как ты неожиданно ухал на позицию, а мне передал о выезде в Старую Руссу. — Все это время я страдала, боролась и всею душою мысленно жила только около тебя и верила сильно, и эта-то сильная вера спасла меня и привела опять к тебе. Точно так же передумала всю цель и смысл жизни в теперешних условиях и пришла к непоколебимому убеждению: ты занял в моем сердце такое место, что в случае его пустоты, неизбежно нарушилось бы все мое «я», и поэтому-то я живу только для тебя и около тебя. Если умирать нам, так только обоим вместе… — и она вся прижалась к груди мужа.

— Ну, пока, довольно нам философствовать; будем практичными, — посоветовал Давид Ильич, — ведь только седьмой час утра; завтрак в столовой штаба в десять; ты можешь вполне немного отдохнуть и заснуть, вот там на диване; бумаги и карты убери на стол…

И она улыбнулась и начала быстро переодеваться в домашнее платье, весело поглядывая на мужа:

— Теперь я твой солдат и на позициях, в прифронтовой полосе, с вещами не следует разбрасываться слишком, надо забрать все под бока…

Закончив свой туалет, она игриво уложила подушку и одеяло на диван и опустила штору: ее среднего роста фигурка была в белом тонком платье, а волосы на голове освобождены и подобраны под капор. Улыбаясь и шутя, она вновь тихо заговорила:

— Скажи откровенно, передовые позиции отсюда также недалеко? Можно спать спокойно?..

— Да! На фронте наши доблестные стрелки!.. — и Давид Ильич поспешил подняться и начал тихо одеваться, внимательно посмотрев на жену. Она спала, тихо, спокойно, а большие ее голубые глаза красиво закрыты черными ресницами, с исходящей от них по всему лицу чуть-чуть заметной спокойной детской улыбкой.

«Нет сомнений! Она страдала страшно и переутомилась, и главное — измучилась в одиночестве в разлагающей атмосфере тыла, и теперь, только здесь, немного успокоилась, где казалось бы наоборот: непривычному к походной жизни и военной обстановке человеку-мужчине кажется тревожным…» — подумал Давид Ильич и, присев к письменному столу, он принялся за работу.

Час спустя он как-то машинально оглянулся назад и посмотрел на спящую жену. Но в этот-то момент Людмила Рихардовна открыла глаза и улыбнулась ему навстречу. Сердца супругов загорелись, и Давид Ильич быстро поднялся и торопливо подошел к жене.

— Как ты спала на новом месте? — тихо спросил он и, поцеловав ее в лоб, присел на свою походную кровать.

— Очень хорошо! — поторопилась ответить она улыбаясь. — Сегодняшний день — один из лучших дней в нашей жизни. Ты тоже такого же мнения? Это вижу я по твоим глазам…

— Все это хорошо… Но я хочу, кстати, поговорить с тобой и о другом: сегодня же утром думаю представить тебя своему начальству и ближайшим сослуживцам… — сказав последнее, Давид Ильич задумался.

— Превосходно, Дэзи! Я устрою завтрак, а ты пригласи их всех к нам в комнату. — ответила она игриво. А затем немного подумав, добавила: — Спать я больше не хочу и сию минуту подымаюсь, и с помощью Филиппа завтрак на восемь персон скоро будет готов. — За руки держа мужа и тихо смеясь, она пропела:

— «Сухарями с водою, только б с тобою».

— Пусть будет и так, если это правда!.. — улыбаясь, ответил он и ушел к столу продолжать свою работу, рассматривая карты и схемы, испестренные красным и синим карандашами.

Людмила Рихардовна тем временем оделась в дорожный костюм, или как она сама его называла — «походный», элегантный, черной английской шерсти, привела в порядок свой туалет и позвала к себе Филиппа.

Опытная рука хозяйки у стола творила чудеса: через полчаса завтрак был готов — холодные и горячие мясные закуски, рыбные консервы и в завершение всего — белый хлеб, кофе с молочными консервами, две бутылки коньяку из «неисчерпаемого» запаса Давида Ильича и три бутылки кахетинского вина из запаса, захваченного в Старой Руссе у купца Патриотова, — стол был накрыт. А к 10 часам утра явились и приглашенные начальники, и сослуживцы. Хозяева были любезны, услужливы, не стесняя гостей ни в чем: просто и мило Людмила Рихардовна была представлена гостям; угощая их, она сама не упускала из виду великосветского этикета — пустила в ход и особо старое вино, захваченное из Старой Руссы у Патриотова; а под конец еды и изрядного угощения уселась около стола и заговорила на общественные темы по-французски с комкором, с одной стороны, и по-английски — с корсанитом профессором Круксом, с другой; прочих занимал Давид Ильич, ведя разговор по-русски на военные темы.

— Сегодня позавтракали так, как у академистов на банкете 25 лет тому назад по окончанию Академии Генерального штаба… — шутя проговорил комкор, подымаясь из-за стола и целуя руку хозяйке.

— Виновата всему уважаемая хозяйка… — в свою очередь заключил и коринж [корпусный инженер] по-немецки и также подошел к Людмиле Рихардовне для поцелуя руки, но разговорился с нею на этом языке.

К ним присоединился нашкор [начальник штаба корпуса], корвет [корпусный ветеринар] и другие; шутя и разговаривая свободно и по-немецки, она рассказала им и много исторических анекдотов из походной жизни предводителей древних германских оруженосцев в Прибалтике. Все смеялись, конечно, и заговорили между собою на разных европейских языках и на разные темы, чувствуя как бы в салоне столичной дамы, незаметно проведя время и стоя около получаса. И только старый Генерального штаба генерал ком-кор поторопился их оставить:

— Сердечное вам спасибо, Людмила Рихардовна, и вам, Давид Ильич, за любезность и завтрак, который хотя на короткое время, а все же перенес нас в круг милой семейной и общественной жизни, и мысленно побывать где-то далеко от вечно натянутого внимания в одну сторону фронта и политических невзгод в тылу… — пояснил комкор, прощаясь, и вышел.

Его примеру последовали и другие. Профессор Крукс и подполковник Шрам, по обыкновению, немного задержались, приглашая Казбегорова и его супругу заходить и к ним когда-нибудь, в свободное время, преимущественно вечерком — в гости и так себе, для времяпрепровождения.

В тот же день, вечером, Давид Ильич объявил жене, что состоялся приказ по штабу о зачислении ее на службу переводчиком французского, английского и немецкого языков. Служба не тяжелая и переводов не так уж много будет, а один-два часа в сутки для этого вполне возможно посвятить под его же руководством и притом — у себя же в комнате.

— Такие пустяки, как один-два часа посидеть у себя же в комнате за переводами, притом под твоим же руководством и контролем, для меня особенного труда не составит. Я рада буду работать с тобою день и ночь на пользу наших армии, народа и страны. Ведь до сего времени агентурную работу по переводам на русский язык и обратно ты там все делал? Как дополнение к другой, более важной работе… — пояснила Людмила Рихардовна свое согласие.

— Да, пташка!.. — ответил он и улыбнулся ей так, что она, бедняжка, даже не выдержала его серьезного взгляда, схватилась с дивана и бросилась ему на шею, стянув со стола все карты и горевшую свечу.

— Я потушила огонь на время! Прости! — волнуясь, извинилась она и, подняв свечу, зажгла, а сама уселась на диван и снова принялась за рукоделие.

— Когда ты начнешь работать, мы можем оба вместе ходить и в общую столовую, — заговорил Давид Ильич, — а сегодня я так устал, как никогда: с 11 часов до 6 часов вечера объездил все позиции фронта корпусного участка: и на автомобиле, и верхом на лошади, и даже были случаи — пешком… Скорее бы ужин дома, а затем и спать… — и он, откинувшись на спинку стула, поднял голову вверх и закрыл глаза.

— Все готово, Дэзи! Иди к столу! — ласково сообщила Людмила Рихардовна, успевшая сбегать на кухню, поторопить Филиппа нести ужин и накрыть стол, так сказать, все сделала по одному мановению Руки.

— Как скоро у тебя все делается! — улыбаясь и присаживаясь к столу сбоку жены, заметил он.

— Дело мастера боится, мой милый друг! А еще одно верное сказание из жизни: «власть женщины куда сильнее и энергичнее имущих власть мужчин», — улыбаясь, ответила она, наливая суп в глубокую тарелку из походной кастрюли.

Добрые семейные традиции Казбегоровы поддерживали и на фронте, в условиях походной жизни. Прибор для еды, даже в присутствии гостей, всегда служил им один, но ложки, вилки и ножи были каждому отдельно. Это их сближало и ставило в положение целого и неделимого; как они и сами часто друг другу говорили, смеясь над своей оригинальностью:

— «Ты» и «я» или «я» и «ты» — получается «мы», что составляет «тям» или «ям», то есть по-древнеславянски: «тяни и ешь», — объясняла Людмила Рихардовна причину такого порядка, введенного ею с осени 1916 года.

Сидя у себя в комнате за ужином, Давид Ильич рассказал жене, между прочим, и историю разговора с ним командира корпуса, который предложил ему принять в этом же корпусе высшую должность по снабжению, в которой полагается быть генералу, под названием «корснабж».

— Я отказывался как мог, — продолжал он свой рассказ, — но комкор настаивает на своем, объясняя это и желанием командующих армией и фронтом. Я бессилен: указал ему на более подготовленных и опытных в этом деле службы двух полковников и одного генерала, но он остался при своем. В конце концов немного смягчился и обещал переговорить с армией и фронтом. Что дальше будет? Не знаю! Дня через три-четыре нужно ожидать и результатов. У нас в России всегда так: «голод-холод лечат должностями, а насущную нужду — секретарями», т. е. в тылу бездействуют, а на фронте создают для ответственности особо высокие должности, тогда как вся страна трещит от комитетов с высокими должностями и «секретарями»…

Окончили ужин. И молодой, энергичный Генштаба полковник Казбегоров быстро поднялся из-за стола, нервно передернулся и торопливо заходил по комнате. Он хорошо знал комкора и высших комдармов, знал и их настойчивый характер, почему в успех своего отказа почти не верил. А полный развал тыла и быстрое лечение правящих кругов в центре и в губерниях, быстрая и частая смена правительств, без каких бы то ни было серьезных к тому причин, и назревавшаяся борьба «только за власть» — его пугали. Он вспомнил историю вековой борьбы народов, тысячелетиями развивавшуюся, «за власть» и «за господство» одного народа над другим, и чуть не задохнулся.

— Все хотят только властвовать, но ничего не делать. Ведь численный состав-то нашего корпуса равняется почти хорошей армии, а с тыла ничего нельзя получить. Съедят и меня… — заключил полковник, снова нервно вздрогнул и быстрее заходил по комнате.

— Почему ты все нервничаешь? — спросила Людмила Рихардовна, закончив уборку стола и присаживаясь на диван.

Давид Ильич обстоятельно рассказал жене, как дело снабжения идет теперь в тылу и на фронте, и нарисовал ей страшную картину развала во всей стране и борьбы за власть в самом центре. Причем добавил:

— Судя по духу войск корпуса, армии на фронтах еще вполне боеспособны. С такими остатками солдат и начальников-офицеров еще можно воевать; даже в наступление перейти допустимо, чтобы только освободить хотя бы свои области, ранее отданные противнику. Необходима, ну хотя бы маленькая, моральная, поддержка из тыла, из центра, и «дело в шляпе», а ее-то фактически и нет. Следовало бы немедленно упразднить войсковые и армейские комитеты, а Петроградский нелегальный их совет центральный — разогнать, взорвать на воздух… Упразднить агитацию хотя бы на время войны… и установить временную диктатуру для армии…

— Успокойся, Дэзи. Не порти нервов. Выждем результатов, и если твоего отказа не удовлетворят, тогда и я к твоим услугам как помощник… — сказала Людмила Рихардовна смеясь и, взяв его под руку, увлекла к себе на диван. — Лучше присядь и отдохни! Вот так… — усаживая его около себя и заглядывая ему в глаза.

Давид Ильич немного успокоился и начал рассказывать жене подробности борьбы за власть в самом центре. По его словам, как передали в штаб информационной радиотелеграммой, Верховный главнокомандующий генерал Корнилов[32] выслал на Петроград несколько кавалерийских дивизий, так сказать — навести порядок в столице от бездействующего большого гарнизона, укрепить там власть Временного правительства и освободить его от влияния Центрального нелегального совета «разных» депутатов. Но господа министры Временного правительства усмотрели в этом шаге попытку захватить, отобрать у них власть. Очевидно, Московское совещание 13,14 и 15 августа сего года, вместо объединения партий правого и левого течений, Керенского воочию убедило в слабости их самих же, но расстаться с тепленькими местами жаль. Корнилов по своему характеру — только лишь солдат и желает своей свободной родной стране лучших условий жизни…

— Отсюда-то и пошла писать «мадам», сваливая всю грязь с больной головы на здоровую… — усмехнулся полковник Казбегоров и, достав из кармана тужурки какую-то бумажку, начал читать дальше продолжение информационного сообщения:

— «Если бы у генерала Корнилова были диктаторские наклонности и замыслы на это, он мог бы сделать это еще в Москве, во время совещания. Ведь юнкера и весь столичный гарнизон, судя по духу встречи и больших манифестаций населения 13 августа, все были на его стороне. Но этого он не сделал, а на следующий день, 14 августа, уехал обратно на фронт, в Ставку; следовательно, и опасения напрасны».

— Но они, вероятно, очень осторожны, — перебила чтение Людмила Рихардовна. — Будучи в Старой Руссе, я заметила какие-то подготовительные работы в тылу по охране подступов с юга… — заключила она и рассказала мужу о случае посещения ее в гостинице «Россия» прапорщиком Брегом, Соней Капу и полицеймейстером Дожей и о разговоре их о предстоящей работе в тылу армии как депутатов «центрального совета».

— Это ничего не значило. «Одна из кавалерийских дивизий, — возобновил он чтение, — именно Кавказская туземная, и достигла было цели, но ее вожди, обстоятельства, испортили все дело».

Дальше по информации выходило так, что эшелоны Кавказской кавалерии двигались на север беспрепятственно. Железнодорожники исполняли свои обязанности не ради страха, а по совести, со страхом лишь глядя на офицеров в кавказской форме и на всадников — чужих людей, плохо говорящих по-русски. В голове эшелонов двигалась Ингушский и Черкесский полки, под командой генерала князя Александра Васильевича Гагарина[33]. Сам Гагарин старый кавалерист, лет так под 60, с загорелым лицом и неуклюжей походкой; он всю жизнь свою провел в строю и был отличным офицером, что, однако, не мешало ему кутить и делать большие долги, а на Японскую войну уехать добровольцем, где он и отличился; а теперь — на виду, генерал и командир бригады, но оказался плохим политиком, как и многие другие, поддавшись обману со стороны чинов дивизии — начальника генерала князя Димитрия Петровича Багратиона и начальника Генерального штаба полковника Гатовского, которые оставались все время движения на Петроград далеко в тылу; таким образом, генерал Гагарин со своим авангардом и застрял на станции Гатчина, не проявив своевременно личной инициативы.

Как ни опереточно была поставлена сама защита Петрограда, но из состава авангарда генерала князя Гагарина был выслан вперед разъезд ротмистра Тугарина из 11 всадников Ингушского полка при корнете Федосееве и прапорщике Раппопорте. Говорят, что этот разъезд даже и не был выслан, а вернее, сам по себе вышел из Гатчины на рассвете и переменным аллюром по обочинам Старого шоссе быстро направился на столицу, навстречу полной неизвестности. И вот в верстах двадцати от Гатчины разъезд заметил на шоссе тяжелую батарею, хоботы орудий которой опущены вниз, в землю. Офицеры и всадники, конечно, посмеялись над такой невиданной установкой, но подъехали вплотную с предосторожностями, держа на всякий случай винтовки наготове. Но это было напрасно, солдаты-артиллеристы встретили разъезд более чем радушно. По выправке своей и внешности — это были кадровые артиллеристы. На приветствие ротмистра Тугарина «здорово, братцы», ответили подтянуто, дружно: «здравия желаем, ваше высокоблагородие», а старший из них, унтер-офицер, улыбаясь, пояснил причину такой установки орудий:

— «Приезжал на машине новый какой-то начальник, вольный, патлатый, назвал себя мужицким министром, Чернов по фамилии, и сказал поставить пушки этак. Мы и поставили. Сказывают, Корнилов идет…»

— А сзади вас что? — спросил ротмистр Тугарин.

— Верст за пять от нас, у самого шоссе рота семеновцев стоит…

Вскоре разъезд наткнулся на большую пехотную заставу, которая еще за 1000 шагов выкинула белый флаг. Оказалось — рота семеновцев, настоящих гвардейцев, побывавших и в боях. Здесь то же самое, что и на батарее: лица у всех довольные, ясно говорящие, что вот, мол, наконец-то разгонят «всякий сброд советов». Не было никаких сомнений у разъезда: Петроград можно взять голыми руками. И очевидно, судьба играла человеками: в составе разъезда был прапорщик Раппопорт, помощник присяжного поверенного, интеллигент, петроградец, трясется теперь на высоком азиатском седле, одетый в черкеску, которую видел раньше, быть может, только лишь на картинке, а другой, такой же, как и он, помощник присяжного поверенного, горожанин и интеллигент, сидит в Зимнем дворце, притворяясь что он властвует над всей Россией, и они теперь враги. А ведь только год тому назад они оба вместе уничтожали бутерброды в буфетной комнате Окружного суда. Разве это не дико, что один из них прапорщик Ингушского полка, а другой глава Временного правительства большой свободной страны.

Но дальше, не встретив больше на пути никаких батарей, не застав пехоты, разъезд постепенно втянулся в предместья столицы, а затем, миновав арку Нарвских ворот, вошел в соприкосновение с Петроградом и медленно направился по улицам в центр города. И что ты думаешь? Солдатские массы, бродившие по улицах от безделья с лузганьем семечек, как угоревшие кидались в первую попавшуюся подворотню, с криком: «Черкесы пришли, черкесы пришли…».

И этот крик бежал во все стороны по городу. Не прошло и часу, как все улицы и квартиры столицы знали и даже видели своими собственными глазами черкесов. Никогда не бывшие на войне, облепившиеся, распущенные солдаты и рабочие столицы передавали друг другу со страхом, боясь расплаты за свои безобразия и бесчинства. Обыватели же, наоборот, как жертвы всех безобразий, говорили о черкесах с похвалой и искренно желали о скорейшем смятении заодно и слюнявую «керенщину» и разбойно-настроенный «совет» в Смольном. Но все решительно почему-то прятались, очевидно, боялись первых расстрелов на местах, а вторые, запуганные, колебались, не зная, чья возьмет. Здесь и выказалась неуверенность в решимости вождя. При такой обстановке начальник разъезда ротмистр Тугарин чувствовал себя покорителем столицы Петрограда. Просто легендой кажется: он медленно вел свой маленький отряд по улицам, осматриваясь кругом ради интереса. Ему нечего было бояться: лучший его союзник — это 11 всадников и 2 офицера, а навеянная ими паника на всю столицу создавала вокруг мертвое пространство, через которое множится маленький разъезд в сотни тысяч раз. На Забал канском проспекте, у какой-то Серапинской гостиницы, Тугарин сделал короткий привал. Офицеры вошли в ресторан подкрепиться, а ингушей оставили коноводами; но и им скоро вынесли пирожков и холодного мяса, а от водки они отказались, как истые «сыны» Магомета. Минут через десять все были уже на лошадях и также медленно направились дальше, свернув по Фонтанке к Невскому проспекту. На Невском представилась им безобразная картина: гранитные цоколи знаменитых клодтовских коней сплошь заклеены революционными воззваниями, а одному из античных юношей вставлен в руку красный флаг. Это разило тупой безвкусицей и пошлостью. Но разъезд продолжал свое движение в Смольный, в этот подлый российский гнойник, как его там называют. В Смольном также показалось тихо, как будто бы он вымер; из окон уже никто не выглядывает. И только над старыми, вековыми деревьями кружились голодные черные вороны, сопровождая разъезд противным карканьем. Оказалось, депутатская мелкота разбежалась: одни в провинцию, другие попрятались, а депутаты покрупнее выжидали событий на Финляндском вокзале и даже на границе. Между металлической оградой Таврического сада и низенькими флигельками офицерской кавалерийской школы разъезд подъехал к одному знакомому дому, где и остановился во дворе, на временный постой, послав донесение генералу Гагарину в Гатчину. Это-то «наступление на Петроград», в самый решительный его момент, и повисло в воздухе, остановилось, а затем постепенно сошло на нет.

— Да не может же быть! — вскрикнула Людмила Рихардовна. — Это предательство! Измена! Всех их нужно предать военно-полевому суду!.. Играть судьбой великой свободной страны и ее народов, начав доброе и великое дело, предательски остановиться на полпути… Какая психологическая трагедия? Боже мой!.. Позор!

— Но обожди! Эти события развиваются дальше, и еще хлеще, а военно-полевых судов теперь не существует. Временное правительство «великой свободной России» в решительный момент войны поторопилось упразднить их еще с 15 марта этого года. И вот это-то наступление растаяло теперь не перед мало-мальски реальной силой, все ведь видели и знали эту силу, а перед фактом. Неудача эта — морально-политическая неудача. История еще не знает случаев, чтобы спаянная дисциплиной, воинственная и отлично вооруженная кавалерийская дивизия очутилась в таком бездейственном положении перед «пустотою», где орудия противника уперлись хоботами в землю, а пехота его весело и радостно пропускает «неприятельские» разъезды к себе, в тыл. В этом случае все виноваты понемногу: генерал Корнилов, лишенный диктаторского честолюбия и тяготения к власти, не повел сам дивизии, а предоставил ее Багратиону и Гатовскому, из коих один трус, а другой политикан.

Эти двое — трус и — политикан еще с Рижского фронта: Гатовский, получивший в 1915 году летом, в Курляндии, несколько ударов стеком по лицу и по голове от командира бригады сербского принца Арсения Карагеориевича, за нелепые и невыполнимые задания и оскорбления, будучи в «особом кавалерийском отряде князя Трубецкого», действовавшем против германских войск, наступавших на Ригу, теперь оставались далеко в тылу и погубили все. Дело мог спасти еще и сам князь Гагарин, если бы он, дотянувшись до Гатчины, немедленно посадил бы бригаду на лошадей и двинулся бы вслед за Тугариным на Петроград, не ожидая приказания из штаба дивизии. А когда наконец получил приказ «ожидать в Гатчине дальнейших распоряжений», не пренебрег этим и самовольно не двинулся вперед. Виноваты и генерал Шлохов и инженер Фисташкин, не исполнившие в точности возложенного на них задания, а предпочли кутить и присвоить большие деньги, данные им на восстание среди гарнизона столицы. Керенский тем временем воспользовался этими случаями и поспешил выпустить и разослать свое «всем, всем, всем», в котором заклеймил генерала Корнилова изменником и контрреволюционером, желающим якобы расправиться с «завоеваниями революции» под свист чеченских нагаек. А видные депутаты «совета», прикрытые псевдонимами барон Сильватичи и Отто Бауэр, поспешили подсказать своему другу Виктору Чернову, а последний своему другу Керенскому — послать, мол, навстречу Туземной дивизии, в Гатчину, делегацию из столичных туземцев-мусульман — для уговаривания всадников… Решено — сделано: на скорую руку собрали десяток петроградских мусульман, хорошенько заплатили им из Государственного банка, по ордеру на клочке бумаги, и выслали их на грузовике в Гатчину. Начальник разъезда ротмистр Тугарин, конечно, не допустил делегатов к переговорам, но некоторым из них все же удалось перекинуться словом с отдельными всадниками:

— Зачем вам вмешиваться в дела «великорусских»? Разве мало вы навоевались и разве не ждут вас в родных аулах ваши семьи? Довольно! Керенский отправит вас на Кавказ и еще так хорошо наградит, что хватит на всю жизнь!…

Семя зла брошено удачно на подготовленную почву, а тут еще неподвижность и бездействие, могущие поколебать и самых стойких и твердых бойцов; ну и пошло после этого разложение в рядах кавказских джигитов. Только тогда в Гатчину прилетели на автомобиле генерал Багратион и полковник Гатовский, вполне довольные случившимся, обменявшись и мнениями между собою: это, мол, была авантюра и что это и должно было так кончиться.

Не входя в суть дела, эти вожди дивизии скоро уехали в Петроград, пообедать в первоклассной гостинице «Астория»; а оттуда поспешили в Зимний дворец к Керенскому, излить ему свои верноподданнические чувства. Последний не остался в долгу, благосклонно пожурив их, пообещал Туземную дивизию переименовать в корпус, и Багратион, мол, поведет этот корпус прямо на Северный Кавказ, уже в должности командира корпуса.

Между прочим, в обеде начальства в гостинице «Астория» принимал участие и командир бригады генерал князь Гагарин, но видеться с Керенским отказался наотрез. На что у генерала князя Багратиона хватило даже смелости заметить:

— Напрасно, напрасно, Александр Васильевич! Был царь-батюшка, мы верно служили ему, а теперь вписана уже новая страница истории, и ее никак не вырвешь…

Гагарин остался при своем.

После этого проходит один-два дня, и новость: Багратиона также обманули. Им нужно было время, время разложить окончательно и состав его Туземной дивизии. И когда состоялся приказ о переименовании дивизии в корпус, то командиром его был назначен генерал Половцев[34], который в то же время бесцеремонно устранен от командования Петроградским военным округом и которого нужно было Керенскому куда-нибудь и как-нибудь сплавить подальше, а именно на Северный Кавказ, вместе с туземцами.

— Какая низкая игра и детское увлечение — властвовать, начальствовать! А еще образованные, интеллигентные люди, генералы и поддались обману?.. — заметила Людмила Рихардовна.

— Это все последствия долго длящейся великой войны народов и результат работы «невидимой руки», которую принято называть в литературе «масонской», эволюцией психологии и прочим; а правильнее было бы назвать — от пропаганды вырождающейся «кучки» людей, воображающих себя всемирными, избранными, повелителями народов, безнаказанно влияющими на слабые характеры людей и заражаящими их «обещаниями» и «мистицизмом», который в конечном результате родят в массах безнадежность, пессимизм…

Почти то же самое случилось и с корпусом, который по другому направленно вел на «красную столицу» генерал Крымов. Еще по дороге в казачьих частях корпуса началось брожение. Корпус начали разлагать еще в вагонах. Даже кое-кто из офицеров самовольно оставлял свои полки и летел в Петроград в надежде сделать карьеру, конечно, во-первых, карьеру изменника, перебежчика. Из таких господ видную роль сыграл ротмистр Данильчук, успевший даже вернуться на автомобиле с полковником Самариным, фаворитом Керенского. И они-то, Самарин и Данильчук, приложили все старания, чтобы уговорить и Крымова: «Ваше превосходительство, было бы безумием упорствовать! Ваш корпус может с минуты на минуту открыто взбунтоваться. Туземная дивизия застряла в Гатчине. Ставка на Корнилова бита! Спасайся кто может! Поедемте-ка лучше в Петроград. Керенский уважает вашу доблесть и готов простить вас…»

«Меня готов простить? За что? — возмутился Крымов. — Да у меня в кармане телеграмма его, вызывающая мой 3-й конный корпус в Петроград! И после этого он готов простить меня? Что за глупая и гнусная комедия!..»

Несмотря на свои веские и основательные доводы, все же в конце концов Крымов согласился; потрясенный и надломленный, он уехал с Самариным и Данильчуком вперед, на автомобиле, в Петроград.

— Ну и хаос! — не удержалась Людмила Рихардовна. — Паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат…

— Обожди, еще не все, — заметил Давид Ильич серьезно — дальше информация дополняется уже по слухам, но вероятными и правдоподобными сведениями. Генерал Крымов предстал перед Керенским как настоящий «боевой» солдат. Между ними возникло бурное объяснение, во время которого Крымов ударил Керенского по физиономии, а затем поднялась какая-то стрельба: по одной версии — в Крымова стрелял Керенского адъютант, а по другой — военный министр Савинков. Раненого Крымова в скорости после того вынесли на автомобиль и отвезли на Захарьевскую 17, в так называемый «политический кабинет» Керенского. Дальше — полная неизвестность, все темно, прикрыто.

Семья Крымова живет в Петрограде, но к телу умершего вдова допущена была только лишь через два дня в Николаевском госпитале, где старший врач подвел вдову Крымову к синему, одеревеневшему телу под грубой простыней и показал огнестрельную рану на широкой, богатырской груди покойного.

— Странное самоубийство… — сказал ей старый врач. — Ротмистр Данильчук пояснял мне лично, что генерал сам застрелился в кабинете Керенского, который якобы и сказал при этом: «Он поступил как честный человек». Но обратите внимание: края раны не только не обожжены, и у меня впечатление, что выстрел произведен на расстоянии двух-трех шагов… Да и самое направление пули… Самому нельзя так застрелиться. Нельзя! Я вам говорю, как жене покойного… Значит слухи, что его застрелили, правдоподобны. Но прошу вас, это между нами…

Бедная дама охвачена была столбняком, а через несколько минут, опомнившись, тихо спросила у врача:

— А где же все, бывшее на нем? У мужа всегда набиты карманы бумагами, записными книжками, документами…

— Ничего этого нет, — покачал головою врач, — Тело доставили, как вы его сейчас видите…

Похороны генерала Крымова состоялись без всяких демонстраций и почестей. По заявлению ротмистра Данильчука, это сделано было по желанию Керенского: за гробом шла только вдова и дети, и больше никто. А на другой день ротмистр Данильчук куда-то исчез, и больше его никто не видел. В тот же самый день и полковник Самарин выехал Сибирским экспрессом, получив в командование Иркутский военный округ. Тайна «политического кабинета» на Захарьевской так и осталась неразгаданной: как именно погиб Крымов? Кто был при нем в часы его агонийных мук? Куда девались бывшие при нем бумаги, в том числе и телеграмма Керенского, вызывавшая в Петроград 3-й конный корпус? Все это туманно и полно одних лишь догадок… — закончил секретный рассказ Давид Ильич и посмотрел на жену.

Людмила Рихардовна молча вздрогнула, на глазах показались слезы, и она еще крепче прижалась к мужу.

— Будем бороться вместе! Я и на минуту не оставлю тебя одного… — тихо промолвила она сквозь слезы. И жизнь ее при штабе как переводчика потекла мирно, тихо, всегда в обществе мужа и семьи коменданта штаба подполковника Шрама, жившего с Казбегоровыми по соседству. Их постоянный посетитель был и уважаемый корпусный санитарный инспектор, старик, профессор Крукс. И только изредка нарушалась их тихая жизнь служебными невзгодами.

Так, например, скоро все же получился приказ о назначении генерала штаба полковника Казбегорова на должность по снабжению корпуса, о которой горячо заботился комкор генерал Новицкий.

— Ну, что же делать? Надо подчиниться судьбе своей! — тихо протянул Давид Ильич, сидя с женой на диване в своей комнате после ужина; на другой день приступил к объезду ему подведомственных частей, управлений и учреждений и вступил в должность.

Людмила Рихардовна всюду сопровождала его как солдат вольноопределяющий, надевая лишь длинные сапоги и поверх дамского костюма — солдатскую шинель с ремнем и кавказскую папаху, держась корректно в группе двух офицеров, сопровождавших полковника при объездах и выездах по делам службы. Работы ей как переводчику было действительно немного: позаниматься у себя в комнате, в домашней обстановке вместе с мужем, она считала как бы развлечением.

При такой милой обстановке и плодотворной работе на благо армии и страны прошел сентябрь месяц и первая половина октября.

Подполковник Шрам со своей супругой, молоденькой брюнеткой, как-то в свободное от службы время, были у Казбегоровых и разговорились об информациях его как коменданта штаба и любителя все освещать до мелочей, из которых в то время слагалась вся жизнь тыла.

— Тыл ссорится и разлагается, — пояснял подполковник Шрам, — дерутся между собою и разбегаются — куда кому удобнее или выгоднее — высшие вожди партий и правительства страны. Главные руководители армий, генералы Корнилов, Алексеев[35], Деникин и другие — и те не могут никак сговориться и понять друг друга хорошенько, дабы действовать совместно и заодно; а высшие гражданские служащие, губернаторы — комиссары и прочие правительственные ставленники разных партий и оттенков, богатые купцы и фабриканты — в свою очередь не могут сговориться ни между собой, ни с главными руководителями армий; к тому же боятся генералов как какой-то заразы и чумы, ограничивают их власть, подрывают авторитет, уничтожают дисциплину, и армии разлагаются, разлагаются не по дням, а по часам… Их почти что нет! Есть только толпа людей, много говорящая и ничего не делающая…

Мадам Шрам, слушая рассказ мужа об информациях из тыла по беспроволочному телеграфу, часто нервничала и плакала, сама не зная почему, а Людмила Рихардовна, как более просвещенная, высокообразованная женщина, усматривала в «этой игре» какую-то неразбериху и горькую «карму» или даже преступное состязание в политическом превосходстве одного перед другим; но как его приостановить, не могла ясно себе представить и поэтому всегда также старалась занимать позицию выжидательную. Ее же муж, генерал штаба, полковник Казбегоров, и подполковник Шрам, и в обществе даже своих жен, от критики вообще воздерживались, но были всегда готовы исполнить приказания начальства, направленные к восстановлению порядка, и свои обязанности, ясно и определенно начертанные в законе, принести стране спокойную жизнь и благополучие, стоя вне всяких партий.

Последней тактики придерживался и весь состав штаба корпуса во главе с комкором, но желательного распоряжения свыше все же не было и не было. Терпение истощалось молча. И только лишь корсанит и тайный советник профессор Крукс открыто порицал бездействие наивысшего командного состава армий и правительственной власти, а также не упускал из виду и все вредные работы тыла партий и им сочувствующих, окрещивая их работу такими «горячими предпосылками», от которых дамы часто закрывали уши, а у офицеров и генералов подымались дыбом волосы на голове. Сам же автор предпосылок обыкновенно произносил в заключение короткое слово «извините» и, не прощаясь, быстро уходил к себе в комнату. Старику профессору за это все прощали добродушно, считая его горячность от избытка патриотизма.

Но вот и середина октября; опять загоралась в центре борьба за власть. Неизвестно кто и куда сбежал. Обвиняют во всем Керенского; считают его за низкого труса и бездарника. Интеллигенция в лучшем случае молчит и чего-то выжидает, беззаботно стремясь в пропасть и держа перед собою заслон, чтобы не видать ужасов ее. Эсэровский же «товарищ», господин Керенский, подобно рыбьему интеллигенту-«головню», галантен, ловок и красив, с большим открытым лбом, состоит главой правительства большой свободной страны России и членом многих благотворительных обществ, читает с чувством Некрасова, бранит «щук», но, тем не менее, сам поедает «рыбешек» с таким же аппетитом, как и «щука». Впрочем, истребление «пескарей» и «уклеек» он считает горькою необходимостью времени, а когда же в интимных беседах попрекают его расхождением слова с делом, он вздыхает и тихо им в ответ бросает: «Ничего не поделаешь, батенька! Не созрели еще “пескари” для безопасности, и к тому же согласитесь, если мы не станем “их” есть, то что же мы “им” дадим взамен?»

— В таких случаях и подражателей-то ему у нас очень много, — неожиданно заговорил профессор Крукс в штабной столовой за обедом. — Хотя один из лучших сынов страны и Верховный главнокомандующий генерал Корнилов и объявил себя — все для спасения «страны», «народов». И что же думаете, ни один из других высших вождей не посмел подняться ему на помощь. Его доблестные, поредевшие Кавказские полки увезены генералом Половцем на Северный Кавказ, а остатки их беспомощно рассыпались по степям и болотам Псковской, Новгородской и даже Витебской губерний, всюду нарываясь на непреодолимые препятствия-рогатки, расставленные всевластными диктаторами-комитетами и комиссарами их. По-видимому, дух Минина и Пожарского временно оставил русский народ на поругание за его скупость и эгоизм, хотя бы ввиду поступка московских фабрикантов Морозовых и других русских больших купцов, помещиков и адвокатов, отказавшихся помочь генералам Корнилову и Алексееву организовать теперь же народное движение против «красного петроградского деспота» и в то же время — «мирового разрушителя и поработителя культуры злом», посеянным и родившимся в центральных столичных и губернских городах России; а затем и за слабость воли и за отсутствие веры в свою народную мощную силу, тысячелетием развивавшуюся. Октябрь, по-видимому, будет памятен для всей Вселенной на многие годы: свершается то, что рассосавшийся нарыв от «революции господ», теперь заразил весь великий и здоровый организм, свалил его на землю и сильно придушил, — философски заключил профессор и больно поморщился.

Информации стали поступать уже и от разных центральных организаций и комитетов; были крайне левого направления, а их содержание, — судя по адресам: всем, всем, всем, — носили самый тенденциозный характер. Выплывали на поверхность общественности и власти какие-то совершенно новые личности, неизвестные или известные, то с весьма темным и уголовным прошлым. По информации, у власти в центре фигурировали уже лица неизвестные, с какими-то древнегортанными, чужими фамилиями, мужчины и какие-то около них неизвестные женщины: Бронштейн, Нахимсон, Хачатур, Наташа Хачивили, Маша Дожа, Оганес, Урица и прочие, и прочие.

— Черт знает этих господ мужчин и женщин, — возмущенно заговорил опять профессор Крукс, — пошлость ли это, или нет, но место этим «товарищам» и их «дамам» — быть лишь в большом доме-приюте социального обеспечения, под управлением толстой и краснощекой «мамы», лет так под 45, и обязательно родом из Тулы, — заключил он свое мнение об октябрьском движении в России, сидя вечером за чаем в столовой в обществе супругов Казбегоровых, Шрама с супругой и корвета.

— А что же, но вашему, профессор, таким женщинам делать?.. — с насмешкой заговорил корвет. — Замуж выходить? На курсы ехать и погубить себя? Ведь это было бы преступлением против свободы, добытой ими с такими громадными усилиями…

— Свободу народу нужно давать постепенно, — возразил профессор Крукс, — а эти господа: генерал Рузский и депутаты от Временного исполнительного комитета Государственной думы Гучков и Шульгин, хотя и от имени представителей народа говорили на станции Псков, в 10–12 часов ночи 2 марта, но они и не подозревали, что, отнимая власть у императора, сами же легко передадут ее этим «совершенно чужим» неизвестным темным людям. Теперь ведь не секрет: Февральская революция началась не из-за голода, как писали, а на верхах. Съестных припасов и ржаной муки в то время в Петрограде было в достаточном количестве, и подвоз этой муки шел беспрерывно; о чем было объявлено своевременно и командующим войсками Петроградского военного округа генералом Корниловым 25/П (Рижское обозрение, 1917 г., 27/XI, № 48). Движение же рабочих, — с 23 февраля, а затем 24, 25, 26-го сначала на окраинах города, главным образом на Выборгской стороне, после перебросилось на все улицы столицы, хотя и носило лозунги — «недостаток съестных припасов», но это скорее был лишь повод, чем причина революции. Вся беда была лишь в том, что русские видные дипломаты (фамилии их, конечно, скрыты), при председателе Совета министров Штюрмере[36], начали было вести сепаратные мирные переговоры с Германией: то в Швейцарии, то в Берлине. По словам Шведской газеты «Politiken», 1917 года 13 февраля выработка условий мира Германии с Россией так далеко зашла, что выяснены были даже и главные пункты окончательного соглашения. Германию представлял граф Бюлов, а в Петрограде — представительницей Германии была принцесса Гессенская. Условия выработанные и окончательно принятые в Швейцарии, были следующие: свободный проход вообще русского флота через Дарданеллы и уступка России группы всех островов в Мраморном море. Германия восстанавливает самостоятельность Сербии и Черногории, но удерживает Курляндию и Ковпо, т. е. почти половину Литовской территории. В вознаграждение Россия получает часть Армении, Персии, Галицию и Буковину. Польский вопрос переносится на решение международной мирной конференции. И вот 25 февраля следуют два именных высочайших указа правительствующему Сенату — прервать с 25 февраля занятия Государственного совета и Государственной думы и назначить срок их возобновления не позднее апреля 1917 года (Рижское обозрение, № 49). Депутаты Думы, находясь под впечатлением этих слухов о сепаратных переговорах, конечно, не разъехались, а еще 25 февраля из своей среды образовали особые комитеты для руководства движением в столице; руководители были депутаты Скобелев, Дзюбинский, Керенский, Чхеидзе и другие, с Волынским полком во главе. И когда движение достигло своего наивысшего революционного результата, к нему присоединились Преображений, Литовский, Кексгольмский полки и Саперный батальон, то 27 февраля, в полночь, организовался и Временный исполнительный комитет Государственной думы, в составе: Михаил Родзянко, Керенский, Чхеидзе, Шульгин, Милюков, Коновалов, Дмитрюков, Ржевский, Шидловский, Некрасов и Львов, который 28 февраля и выпустил воззвание к войскам гарнизона и к армиям на фронтах, а также и к народу всей страны; и, взяв на себя всю полноту власти, сообщил об этом императору в Ставку и главным генералам фронтов. Правительство же Штюрмера само по себе умерло, прекратило существование. Многие его члены арестованы. К двум часам дня 28 февраля к председателю Государственной думы Михаилу Родзянко явились почти что все войсковые части столичного гарнизона и флота, предоставляя себя в его полное распоряжение. И вот к войскам вышел депутат Государственной думы священник Попов 2-й и с крестом в руках, благословлял революционные войска, говоря им напутственное слово: «Да будет памятен этот день во веки веков». Все эти движения, комитеты, переговоры и привели к тому, что царский поезд, с императором Николаем II, генерал Рузский задерживает на станции Псков, и тогда же, в два часа ночи 2 марта, император Николай II издает указ об учреждении ответственного перед обеими представительными палатами — «доверия Кабинета министров»; в три часа же дня, того же 2 марта, сам отказывается от престола в пользу сына, наследника Алексея; и только по приезде в Псков Гучкова и Шульгина, в десять часов ночи того же дня, выслушав подробный доклад о движении в столице, он отказался от престола тогда же, в 10–12 часов ночи, и за сына, ввиду его малолетства, в пользу брата своего великого князя Михаила Александровича. Как известно, великий князь Михаил Александрович все время столичного революционного движения находился там же в Петрограде; и когда к нему во дворец явился 3 марта в 10 часов утра новый Кабинет министров, во главе князя Львова и в сопровождении председателя Государственной думы Михаила Родзянко и депутатов Шульгина и Караулова, то великий князь Михаил Александрович, всесторонне обдумав предложение и поведение каждого министра в отдельности, в час дня заявил им, что он не знает, мол, что полезнее для России, принять ли престол или отречься. Благо России лучше всего обеспечивается отречением. И великий князь передал верховные права новому правительству, возлагая на него и созыв Учредительного собрания для определения формы правления. Новое Временное правительство, показавшее себя при переговорах с великим князем достаточно революционным, очевидно, не ожидало такого оборота дела. Приступив временно к исполнению высшей власти в «большой российской свободной стране», отдельные лица кабинета, как Гучков, Милюков, а затем Коновалов, князь Львов, Савинков, Керенский и многие другие, сразу проявили свою революционную слабость. С первого же дня все подпали под влияние «нелегального Совета рабочих и солдатских депутатов» и пошли разлагать большую страну и многомиллионные армии на фронтах. Дальше, начали скоро и сами удирать со своих ответственных постов и преступно отложили созыв Учредительного собрания с 3 июля на 5 января 1918 года. Князь Львов, Милюков, Гучков, Коновалов, Савинков, Керенский и другие, такие видные величины русской общественности, не сумели передать высшую власть в стране в руки ее народа — его законной власти. Своей революционной свободой они слишком зарвались, преувеличили свою силу и способность. Предложи они императору еще в феврале месяце подписать широкую конституцию, широкое самоуправление на местах и полную автономно окраинам, и поверьте мне, этих-то нововведений и слухов о готовившемся якобы тогда сепаратном мире с Германией нам бы теперь и не пришлось переживать. Все виноваты: во-первых — Рузский, Гучков, Милюков и Керенский, с которыми нашему народу следовало бы расправиться так, как и с изменниками, предателями своего же «великого народа» и «большой богатой страны» в руки «пришельцев», чужих неизвестных людей. И Давид Ильич был прав, назвав работу этих граждан еще в первых числах марта «революцией господ», которые и сами не знают, чего они хотят и чего добиваются… — и профессор, сильно волнуясь, поднялся и начал ходить по комнате.

— Есть и у нас много деятелей и умных, и талантливых, и образованных, и неутомимых в труде, — неожиданно заговорил полковник Казбегоров, — но настоящая история перехода к свободной жизни народов страны мало находит добра от их деятельности для общей спокойной жизни и указывает лишь на зло, которое они творят бессознательно, принимая его за добро. Вся беда лишь в том, что они космополиты. Воспитание не развило в них сознания своей связи с общею народною жизнью, вследствие чего они высокомерно отнеслись к ее интересам и потребностям, презрительно смотрели на личности, связанные с массою, и, несмотря на свои общечеловеческие стремления, оказались теперь с взглядами слишком узкими и односторонними. Одно европейское образование, как видно, не дало им силы для благотворной деятельности, которую они сами вымыслили для себя с Февральской революцией, на которую не вызывали их общенародные интересы; другими словами, они хотели только свысока благотворить обществу и народу от крупиц со своего же стола, а не служить им. Правда, есть и такие между ними деятели, которые называют себя «патриотами», но это есть барский патриотизм; он вытекает не из сознания своей связи с народом, с армией, а из чувства довольства своим общественным или политическим положением и из-за страха лишиться его. На самом же деле выходит так, что они и не есть настоящие патриоты, а скорее лишь мнимые враги космополитизма, или просто — отсталые люди, испугавшиеся космополитизма и не прозревшие в массе народов страны ничего, кроме наивной простоты и невежества. Результат этих ошибок и сказался на первых членах Временного правительства, без оглядки бежавших со своих высоких и ответственных постов свободной страны, упустив из виду и то, что отдельные истинные патриоты воспользуются этим и начнут искать воспитательную силу в своей национальности и по праву, конечно, в отдельной своей организации; а люди с темным прошлым и карьеристы истолкуют общенародные интересы в смысле лишь диктатуры простонародья, пролетарских масс…

Корвет предпочел молчать и слушать, что говорят другие, а Людмила Рихардовна поторопилась серьезно пояснить характер некоторых женщин, упомянутых в информации:

— Не удивляйтесь, господа! Маша Дожа — это бывшая моя прислуга, которая вышла замуж за полицейского Дожу и которую я хорошо одарила приданым. Он же, как оказалось впоследствии, бывший, разжалованный, прапорщик.

— А-а-а! — как-то в один голос протянули полковник Казбегоров и подполковник Шрам. — Знаем его и по подделке счетов, и по присваиванию чужих писем… у нас же в штабе, два года тому назад…

— А моих писем в Старой Руссе! — добавила Людмила Рихардовна.

— А не тот ли Дожа, прапорщик, который за ужином в штабе весною 1916 года проповедовал социализм и борьбу за него в форме, какой он и сам ясно не представлял себе? — спросил профессор Крукс.

— Именно тот, — подтвердил полковник Казбегоров.

— Дожа со своей Машей, еще в начале этого года, при выезде моем из Витебска в Ригу к мужу уже пытались ограбить меня на каком-то законном основании — якобы для обороны: юбки, платья, постель и ценности мои — подарки как память, — добавила Людмила Рихардовна, смеясь.

— Вот зверь! Такие Дожи, Маши и Наташи и становятся теперь у власти… Как же, муж и жена «товарищи»! — протянул профессор Крукс со злой иронией и смехом.

Шрам и Казбегоров удивленно посмотрели друг на друга, а затем и на Крукса, и, ради приличия, Казбегоров заговорил другим тоном:

— Почему зверь? Преступления Дожи поощряли наши самонадеянные «бары», «великие господа», начиная еще с университета: сначала политическое убийство — ограничились лишь только выселением его из столицы; затем война — удостоили его командировкой в школу прапорщиков; а после — любовные интрижки, обман их, многоженство, присвоение писем, подделка документов; и за все это только разжалование. Но скоро полицейским, и как жена говорит, даже видела его в начале сентября в Старой Руссе полицеймейстером; а теперь — «высшая власть»?! Как это нравится вам? Слабость закона или слабость эсэровской партийной власти господина Керенского? Другим объяснить ничем нельзя, иначе… А теперь что посеяли, то и пожинайте. Но это только цветы, господа, а плоды будут после, впереди еще! От которых весь мир встряхнется, ища причину в заколдованном круге: экономический кризис, ничегонеделание, а треть Земного шара, с двухсотмиллионным населением, будет изолирована от общего потребителя, превратив эту массу в «бездушных истуканов», оборванных, голых, босых, голодных и живущих в условиях первобытного состояния, ничего не потребляющего, но жадно и хищнически набрасывающегося на все чужое…

— Ну, ну, ну! — с негодованием протянул корвет, будучи самонадеянным и уверенным «авось пройдет все благополучно».

— Неужели тебе, Дэзи, приятно вспоминать все глупости людские? — возразила и Людмила Рихардовна, схватив мужа за рукав.

— Не как приятность, а как информацию с другой стороны интересно послушать, — поторопился заявить профессор Крукс; а затем, обращаясь к Казбегорову, быстро добавил: — Продолжайте, продолжайте, полковник, ради Бога! Мнение офицера Генерального штаба и наблюдателя, глубокого психолога, ученого, можно слушать день и ночь. Вы простите меня за эту откровенность…

— Возьмем, к примеру, ну хотя бы Наташу Хачивили, — улыбнувшись жене, продолжал Давид Ильич, — тоже знаю, когда был еще юнкером кавалерийского училища. Это бывшая актриса, но потерявшая свой талант и место из-за своих же слабостей и желаний, а после была продавщицей в кондитерской, недалеко от нашего училища, и в ее девичью жизнь вмешался сын помещика юнкер Хапо, теперешний корнет запаса и земский деятель на театре войны. В каком-то питательном пункте, правда, я видел его в 1914–1915 годах заведовавшим продовольствием проходящих команд. Эта Наташа развинтилась до того, что оставила Хапо как своего мужа, испортила ему и всю служебную карьеру, а теперь мы видим ее у власти и призывающей женщин объединиться вокруг нее. Как вам нравится, господа дамы? — спросил он, обращаясь к мадам Шрам и к своей жене.

— Здорово! Нечего говорить… — громко протянул профессор Крукс и рассмеялся.

— Проповедница морали, укусившая плода познания добра и зла… — со своей стороны заметил Шрам.

Корвет и мадам Шрам молчали и, не сводя глаз, смотрели вопросительно на полковника Казбегорова и думали: не выпалит ли он еще какой-либо штуки, вроде рассказа про какой-либо другой, более интересный случай?

— Нет, нет, господа! — поторопилась Людмила Рихардовна убедить профессора Крукса и подполковника Шрама. — Чтобы о женщине судить, нужно знать ее психологию и социально-экономическое положение.

— Ничего не надо знать! Когда женщина не хочет работать, не хочет быть примерной женой, хозяйкой и матерью, тогда-то она и начинает блуждать, искушать и все, что еще уцелело, разлагать; вообще, идти против природы и объявлять ей борьбу, — возразил профессор Крукс почти сердито, махнул рукой и замолчал.

— Вы правы, профессор, — подтвердил его мнение и полковник Казбегоров. — Могу рассказать еще одну историю, за время настоящей войны, с молодыми, образованными, богатыми помещицами, девицами 17 лет от роду, которые, под покровительством одной знатной помещицы, высокообразованной и богатой аристократки, дамы, вышли замуж за крайне левых партийных вождей, ставших через тех же девиц, молодых жен, и ближайшими политическими руководителями и родственниками помещицы; их фамилии: Лысько и Супротин, оба прапорщики действующих армий, и кажется, были депутатами в центральном нелегальном Петроградском совете в Смольном…

Полковник Казбегоров на короткое время замолчал, как бы собираясь припомнить все хорошенько: он вспомнил при этом широкую и разгульную жизнь законной своей бывшей жены Нины Яковлевны, на его же даче «Казбегор» в предгорьях Северного Кавказа, и неблаговидное поведение, там же у нее, ее же родных сестер Луши и Маруси в первые годы войны, а также и тяжелые условия жизни в их же обществе своих детей, и прослезился; незаметно для других он все же поспешил взять себя в руки, вытер глаза и бросил взгляд на Людмилу Рихардовну. Она сидела в другом конце стола, покраснела и, опустив глаза, барабанила по столу пальцами. Почувствовав же на себе взгляд мужа, она быстро подняла глаза и улыбнулась ему какой-то непонятной улыбкой, улыбкой, похожей на извинение в своей вине. Сильно развитое ее чувство к мужу играло ею, как барометр, почему и страдания его она понимала и охраняла мужа-друга как вернейшая его подруга.

— Оставьте, господа, женщин и их общее стремление к власти, — проговорил корвет и глубоко вздохнул.

Подполковник Шрам как-то поперхнулся начатым было возражением, но всем вдруг показалось действительно бесполезным говорить теперь об этом. Настала тишина; и только Людмила Рихардовна поторопилась любезно предложить гостям еще по стакану чаю, переведя разговор на другую тему. Давид Ильич снова разговорился с профессором Круксом, и положение его как интересного и занимательного собеседника было спасено женой.

Конец октября 1917 года принес фронту и всей стране, конечно, другое нововведение: 26 числа (старого стиля) под вечер в штаб корпуса в имении Шпаренгоф явился из Валка на автомобиле штаба 12-й армии какой-то новый незнакомый человек. Было уже темно, и крапал мелкий дождик. Незнакомец был в солдатской шинели, без погон и в серой папахе. Плохо развитая его фигура быстро выскочила из автомобиля и направилась в подъезд дома, буркнув что-то часовому. Скоро вышел ему навстречу дежурный офицер и по настоянию незнакомца провел его в комнату командира корпуса. Только здесь незнакомец назвал себя — «вновь назначенный центральной советской властью корпусный комиссар Скудный». Никаких документов — ни предписаний, ни приказа нет. Все делается устно и по телефону. Дежурный офицер вышел.

С быстротой молнии весть о «Скудном» облетела весь Штаб корпуса: «Великая свободных народов российская страна» уже погребена; явился, мол, представитель чудовищной, еще неслыханной страны и власти «С.С.С.Р.». Но старый Генерального штаба генерал комкор все же принял Скудного, выслушал его доклад и без задней мысли, по доброте своей, пригласил его в общую столовую, чтобы познакомить и с остальными чинами штаба, во время ужина.

В столовой в то время были уже почти что все. Собравшись и недалеко от стола особой группой, стояли Генерального штаба полковник Казбегоров, его жена и переводчик Людмила Рихардовна и тайный советник профессор Крукс и вели между собою на французском языке какой-то особенно интересный и веселый разговор о событиях в стране и в тылу армии. Профессор Крукс до того был страшно возмущен, что от волнений не обратил даже и внимания на вошедшего незнакомца. Ему нестерпимо было тяжело переживать момент нововведений. К тому же и военная среда сослуживцев с дамами, одетыми также в военную форму, куда интереснее и надежнее вновь вводимых в их среду чужих людей с особенными, дикими идеями.

Комиссар Скудный, передвигаясь среди собравшихся в столовой, с достоинством своего положения, медленно подошел к разговаривающим, все время прислушиваясь к их речи; очевидно ничего не понимая, он небрежно подал им руку, тихо, смущенно назвав свою должность, а руку Людмилы Рихардовны как-то немного придержал, бросив при этом на всех страстный, разъяренный, взгляд зверя, чувствовавшего себя всесильным.

— И везет же вот таким животным! De’conseiller espion!.. — сказал профессор Крукс громко, по-французски.

— The butcher![37].. - как бы в ответ протянул полковник Казбегоров так же громко, но по-английски.

Людмила Рихардовна не удержалась, улыбнувшись мужу, она добавила также по-английски:

— Oh, I am not in hurry,[38] — he krasni rehporteur!..

Комиссар Скудный, хотя ничего и не понял, но, вероятно, инстинктивно почувствовал, немного покраснел и поторопился отойти к следующим группам.

Ужинали все за одним общим столом. Полковник Казбегоров, обыкновенно всегда тактичный и выдержанный, на сей раз перебрасывался короткими фразами: то по-английски, то по-французски с корсанитом, профессором Круксом, ядовито направляя разговор по адресу «нового комиссара». Их речь понимала хорошо одна лишь Людмила Рихардовна и отчасти — комкор. И сидя сбоку мужа, она все время молча удерживала его от проявлявшихся изредка резких колкостей; для чего по временам то улыбалась ему, то слегка толкала его под бок; а для приличия коротко заговаривала с соседкой мадам Шрам, которая была в солдатской форме без погон, но в весьма плохом настроении и по временам о чем-то грустила, не отрываясь, конечно, от еды. Сам же герой вечера, Скудный, сидел за столом против дам, все время молча наблюдая за разговаривающими и бросая на них контрольные взгляды. Он не мог понять их служебного положения, и дамы ли это или юные офицеры, в форме «товарищей» из его же партии? И вдруг, Скудный, по-видимому, что-то сообразил: стал весел, разговорчив и насторожился, как зверь в засаде. Но полковник Казбегоров и профессор Крукс не обращали на него внимания: пили, ели и продолжали начатый ими разговор о Скудном на английском языке.

— Господин генерал! — не удержался Скудный и тихо обратился к комкору: — Как же это? Мы живем в России и очень желательно было бы, чтобы все офицеры и генералы говорили в моем присутствии только по-русски…

При этом советский комиссар нашел нужным даже подчеркнуть слово «в России», совсем забыв свою интернациональную программу в своей стране С.С.С.Р.-ов.

— Хорошо! — ответил комкор и, обратившись к Казбегорову и Круксу, сказал им по-французски: — Господа! Он тоже ведь хочет знать ваш разговор на языке, который, пожалуй, понимает очень мало… Удовлетворите же и его желание!

Мадам Казбегорова-Цепа улыбнулась и, сдерживая свой смех, тихо на ухо мадам Шрам перевела по-русски, немного преувеличив значение сказанных слов. Та в свою очередь улыбнулась, и, посмотрев одна на другую и сравнивая сказанные слова с действительной фигурой Скудного, обе разразились неудержимым смехом.

Ужин близился к концу, и наши собеседники, Казбегоров и Крукс, сидели молча, в ожидании подъема начальства из-за стола, и ради скуки оба по очереди зевали, как бы нестерпимо хотели спать. Но это, однако, им не помешало заявить, что спать, мол, они еще не хотят и в виде прогулки пойдут проводить Скудного, поместившегося в доме управляющего, далеко за парком, в конце имения. Этому никто, конечно, не возражал, и Людмила Рихардовна перешла в свою комнату одна, а сбоку, по соседству, и Шрамы.

Была глубокая ночь, и светлая луна высоко плыла по небосклону. Полковник Казбегоров, профессор Крукс и комиссар Скудный почти молча дошли до квартиры комиссара. Крукс всю дорогу косо посматривал на Скудного и думал:

«Не треснуть ли его по физиономии? Если Распутина прихлопнули в такую же лунную ночь, так этого-то, извращенного пародией субъекта, и Бог велел…»

И вдруг, подняв голову, он заговорил возле самого дома управляющего:

— Н-да, много есть на свете всякого сорта мерзавцев!

— То есть? — вопросительно и удивленно произнес Скудный, высоко поднимая брови и кладя руку себе в карман, где был у него револьвер.

— Да так, вообще… А мерзавцы ведь самые занимательные люди… — смягчая тон профессора Крукса, подсказал полковник Казбегоров.

— Что вы! — усмехнулся Скудный, а затем, немного подумав, как бы заискивая у полковника Казбегорова расположения к себе, продолжил: — Конечно, я вас понимаю так: на свете нет ничего скучнее честного человека…

— Вы правы! Вашу программу я понимаю так, — ироническим тоном начал пояснять полковник Казбегоров, — честность и добродетель давно известны всем, и в них нет ничего нового… От этого старья, по вашей идее, в человеке исчезает всякое разнообразие, жизнь сводится в одну рамку добродетели, скучную и узкую: не кради, не лги, не предай, не прелюби-сотвори… И главное, что все это в человеке, по вашим учениям, сидит прочно, и он все же неизбежно должен делать: и лгать, и предавать, и «прелюбы» это самое творить, по мере сил и возможности…

— Не всякий же! — заметил профессор Крукс, как бы полемизируя с Генерального штаба полковником Казбегоровым.

— Нет, всякий. Стоит только вдуматься в жизнь каждого человека, чтобы найти в ней, более или менее глубоко, грех… предательство например, и прочее… В ту минуту, как мы ложимся спать, гуляем и отдыхаем или садимся обедать, мы совершаем предательство… — умышленно возразил полковник Казбегоров и как бы серьезным тоном.

— Что вы говорите, полковник! Вы хорошо анализируете идею движения большевиков — рабочих и коммунистов… — почти с радостью удивился комиссар Скудный. Он думал, что в лице Казбегорова действительно встретил горячего защитника и поборника его идей и партии большевиков программы в борьбе за власть, почему сразу заговорил и начал откровенно свою проповедь:

— Конечно. Мы платим подати и отбываем повинность, значит, мы предаем тысячи рабочих людей той же самой войне и несправедливости, которыми возмущаемся. Мы ложимся спать, а не бежим спасать тех, кто в ту минуту погибает за нас, за наши идеи… мы создаем лишний кусок, предавая голоду тех людей, о благе которых мы, если мы действительно идейные представители их, должны печся всю жизнь. И так далее. Это понятно!.. Другое дело — мерзавец, настоящий мерзавец, откровенный! Прежде всего этот человек совершенно искренний и естественный…

— Естественный?! — со злой иронией заметил профессор Крукс.

— Всенепременно, — ответил Скудный, — он делает то, что для человека совершенно естественно. Он видит вещь, которая ему нравится, хотя и не принадлежит ему, он все же берет ее; видит прекрасную женщину, которая уходит от него, он все же возьмет ее силой или обманом. И это вполне естественно, потому что потребность и понимание и есть одна из немногих черт, которыми естественный человек «мерзавец» и отличается от животного. Животные, чем они больше животные, не понимают наслаждений в жизни и не способны их добиваться. Они только исполняют назначение природы. Ведь мы же все согласны с тем, что человек не создан для страданий и не страдания же идеал наших стремлений…

— Разумеется, — с тонкой иронией в голосе и насмешкой согласился полковник Казбегоров.

— Значит, — продолжал Скудный свое повествование, — в наслаждениях и есть цель жизни. Рай — синоним наслаждения абсолютного, и все так или иначе мечтают о рае на земле. И рай первоначально, говорят, и был на земле. Эта сказка и есть символ мечты нашей, которую «наши интернациональные советы» и хотят насадить в народе, хотя бы и силою, путем идейной пропаганды.

— Да, — не удержался дальше и профессор Крукс, — человеку от природы не свойственно воздержание, и самые искренние люди — это люди, не скрывающие своей мечты и вожделения, то есть те, которых в общежитии и называют «мерзавцами»… Вот, например, вы…

Скудный вздрогнул и отшатнулся.

— Вы, конечно, — продолжал профессор Крукс, притворяясь, что ничего не замечает, — самый лучший человек на свете. По крайней мере, в своих глазах. Ну, признайтесь, встречали ли вы когда-нибудь человека лучше вас?

— Много… — нерешительно протянул Скудный, который совершенно не понимал Крукса и которому было решительно неизвестно, уместно ли теперь обидеться или нет.

— Интересно! Назовите! — предложил и Казбегоров.

Скудный недоумевающе пожал плечами.

— Ну вот! — весело подхватил профессор Крукс, — Вы самый лучший человек, и я и он, конечно, самые лучшие, а разве нам с вами не хочется красть, лгать, и «прелюбы» сотворить и прежде всего «прелюбы»?..

Скудный опять пожал плечами и пробормотал: «Ори-ги-нально».

— Вы думаете? — с неуловимой обидой спросил Крукс. — А я и не думал… Да, мерзавцы — самые искренние люди и притом самые интересные, по вашему мнению, ибо они пределов и границ человеческой мерзости даже и представить себе не могут. Я мерзавцу с особенным удовольствием пожму руку.

И профессор доктор медицины Крукс с необыкновенно открытым видом пожал руку комиссару Скудному, глядя прямо ему в глаза, потом вдруг насупился и уже совсем другим тоном пробормотал:

— Прощайте, спокойной ночи! Идемте, полковник, домой! — И они ушли.

Скудный еще долго неподвижно стоял на месте, глядя вслед уходившим в парк. Он не знал, как принять их слова, и на душе у него было как-то неприятно. Он вспомнил, также стоя на месте, и мадам Шрам, молоденькую и застенчивую даму, переодетую в «товарища», и светловолосую красавицу Людмилу Казбегерову-Цепу, как представили ему, усмехнулся и пришел к непоколебимому убеждению:

«Первая, вероятно, из передовых женщин и «нашего лагеря» — товарищ, а вторая, о которой говорил в Петрограде и товарищ Брег, жена богатого и ученого генерального штаба, полковника Казбегорова, а профессор Крукс, как видно, его задушевный друг. Оба ученые и, по убеждениям, не так уж нам страшны, как то казалось впервые». И он с шумом открыл дверь и вошел в дом управляющего имением, где было темно и все спали. Скудный также последовал примеру жильцов, отбросив мечту о разговорах.

Казбегоров и Крукс тем временем медленно прошлись по дорожкам парка и, закурив, присели на скамью у подъезда большого дома.

— Занимательный человек этот Скудный, и притом с извращенным убеждением недоучка, — между прочим в разговоре заметил полковник Казбегоров.

— Больше того, — остановил его профессор, — я припоминаю его еще на первом курсе медицинского факультета; протурен он из Университета вместе с Дожей и другими за грубые политические проделки и за неразрешенную проповедь по вопросам о «парадоксе». Наблюдая же его сегодня за ужином и при этих разговорах, я пришел к убеждению — он все же еще опасный человек, и таких «господ» необходимо было бы даже изолировать от общества.

— Пока будем наблюдать! — равнодушно ответил полковник. — Идемте лучше спать, профессор.

— Покойной ночи! — и они разошлись по своим комнатам.

Но вот рано утром на заре полковника Казбегорова поднял тревожно его денщик Филипп, доложив о непонятных для него каких-то слухах из Валка и что для выяснения, мол, просят к телефону. Готовый ко всяким случайностям вообще, а на сей раз, ввиду Октябрьского переворота и тревожных сведений из тыла, с прибытием нового комиссара, в особенности, он ожидал чего-то более серьезного, почему быстро оделся и вышел. Автомобиль его был уже готов у подъезда, а состоящий при нем старший офицер для поручений дело со штабом армии уладил сам; ему оставалось лишь только доложить ком-кору и спешно выехать в город Венден на заседание местного краевого земского союза для разрешения важного вопроса по снабжению корпуса местными средствами: продовольствием людей и фуражем лошадей.

Положение было безвыходное: подвоз из тыла совершенно прекратился. Очевидно, в то время С.С.С.Р., большевики, неожиданно взявшие в великой свободной России высшую правительственную власть в свои руки, желали немедленно разложить и Северный фронт, путем голода и холода хотели вынудить солдатскую массу на восстание и самим расправиться с начальниками-офицерами и тем, так сказать, скорее положить конец их существованию. На сей раз маневр такой им не удался: высококультурное местное латышское население в прифронтовой полосе доказало свою политическую зрелость, скоро и ясно учло все могущие быть последствия от движения голодной массы русских солдат, выведенной из-под подчинения начальникам, и пошло на все уступки, по мере сил и возможности, но только б не переживать анархию. И здравый вывод оправдал надежды населения.

Сделав на скорую руку, запросто, соответствующий доклад комкору, полковник Казбегоров тихо вошел обратно в свою комнату за полевой сумкой. Людмила Рихардовна все еще крепко спала; и он, не тревожа ее, вышел и скоро уехал в сопровождении лишь одного офицера. При всем этом вся обстановка как-то ему благоприятствовала, предотвращая его от всех злых замыслов «нового большого центра», направленных на разложение и уничтожение.

Состав Латышского краевого земского союза в Вендене оказался благоприятным. Этот местный народ, после того как в центре России верховная власть перешла в руки крайне левой диктатуры, т. е. в руки большевиков, водимых чужими людьми — коммунистами, под фирмой «С. С. С. Р.», сразу организовался более тесно в антибольшевистские организации местного и хозяйственного характера самоуправления, дабы избегнуть какой бы то ни было диктатуры, исключая, конечно, крайне правых и крайне левых элементов, в организациях преобладало большинство народно-демократического течения, которое и заняло, по праву, свою национальную позицию — «Независимая Латвия», ведя борьбу с организациями, ставившими себе в задачу — союз с большевистским «С.С.С.Р.» Не останавливаясь на исторических фактах, развивавшихся в дальнейшем, вернемся к случаям, побудившим местное латышское народно-национальное течение принять спешные и энергичные меры к защите своей национальной самостоятельной государственности и к охране своих интересов. На протяжении почти всего последнего тысячелетия исторически до того времени свободный и независимый латышский народ находился под верховным управлением чужих людей, пришедших извне. Сначала германцы в конце XII века, а затем литовцы, поляки, шведы, деля настоящие латышские земли между собою и подчиняя народ своей власти и влиянию, со всеми последствиями. Наконец, начало и конец XVIII столетия объединили латышский народ под российским государственным управлением, но с большим влиянием на жизнь населения и с большими привилегиями на местах помещиков-баронов, графов и прочих высоко-титулованных лиц, пришедших преимущественно из Германии и Польши и поселившихся на латышских землях и занявших в собственность обширные земли как «феодалы». Быстрое культурно-экономическое и духовное развитие местного латышского населения требовало и надлежащих реформ, но таковые вводились довольно слабо, несущественные, все под влиянием тех же помещиков-феодалов, выговаривавших себе в Петербурге львиные привилегии. Местное население стонало под тяжестью ограничений и непосильных обязанностей и перед государственной властью, особенно тяжело — перед помещиком. В конечном результате вспыхнула революция 1905 года, заливая кровью земли родные, многих лишила приюта в своем родном крае. Реформа же и конституция 1905 года, правда, внесла некоторое успокоение в среду населения, но только лишь в известной мере, дав большой толчок к сильному развитию: промышленности, торговли и культурно-просветительной работы. Естественное стремление высококультурной народности к самоуправлению, безусловно, обуславливается историческими фактами. В данном же случае здоровое и энергичное развитие именно и имело место в таких условиях, приведшее к 1917 году и к свободному самоопределению народов, вершителя своих судеб.

Это собрание, вполне автономное и независимое, теперь-то, внимательно выслушав все доводы генерального штаба полковника Казбегорова, поняло критическое положение центрального корпуса голодных людей на фронт свободной великой России, но уже порабощенной. Один, другой из присутствующих на собрании, правда, пытались было протестовать, описав весьма тяжелое состояние земледельцев на местах, но энергичные доводы члена Земского союза господина Мейеровича и других быстро склонили все собрание в пользу войск, и просьба представителя корпуса была удовлетворена полностью: заимообразно продовольствием, по расчету около 220 тысяч человек, и фуражом — около 55 тысяч лошадей, на две недели 2-й Сибирский армейский корпус, со всеми приданными к нему бригадами и дивизиями еще с Икскюльского фронта, был обеспечен на местах стоянок в 25-верстной прифронтовой полосе, из запасов латышских крестьян-земледельцев, пока в тылу и в центре в то время «господа большевики и другие эсэровские космополиты» все еще дрались между собою из-за власти, между Зимним и Смольным роковыми центрами. Положение на фронте было спасено; и полковник Казбегоров, от имени комкора и лично своего поблагодарив венденское земское краевое собрание и пожелав ему успеха в благотворной общественной работе и в будущем, спокойно уехал в корпус, доложив по телефону в штаб армии из Вендена и комкору лично, поздно вечером по возвращении в штаб.

— Где ты был целый день? — нервным тоном, конечно, в шутку, встретила его Людмила Рихардовна у себя в комнате. — И почему не предупредил комиссара Скудного? Он тут целый день гром и молнию метал, скотина…

И немного улыбнувшись, она все еще продолжала свою работу у стола по переводу на русский язык каких-то длинных иностранных радиотелеграмм.

— Там, где я был, Скудному не нужно знать, а тебе могу рассказать как анекдот, не больше… — ласково ответил он, усаживаясь на диван.

— Какой ты стал уверенный в своей работе! — перебила она объяснение мужа. — Что это за нововведение у тебя? Уехал молча и меня не взял с собою. — Она, улыбаясь, оставила работу и пересела к мужу на диван.

— Я такой же, как и раньше был; быть может, только энергичнее немного стал… надо! Голод и холод незаметно подкрадываются к людям; лошади дохнут; машины бездействуют…

— Все это известно всем, и ты один не спасешь положения, а вот исполнить приказание «нового начальства» ты должен: тебе нужно сию же минуту снять погоны. Сегодня все уже поснимали. Скудный по этому поводу был днем и у нас, — сказав последнее, она ласково взглянула на мужа.

— Правда, я обратил внимание на комкора… Сидит за столом и принимает почту почему-то непосредственно от дежурного писаря, причем в тужурке и без погон: как какой-то телеграфист в провинциальной избе! Ха-ха-ха! Вот где важные дела в первую очередь для «товарищеских реформ…», — весело ответил Давид Ильич и, поцеловав жену, добавил, — ну, не сердись, довольно!

— Я в шутку заняла такую серьезную позицию против тебя. А вот Скудный очень недоволен профессором и тобою: вы ведете себя, по его мнению, как великие и многознающие ученые; все делаете без его ведома… Все это мне подробно рассказала мадам Шрам. Он был и у нее в то время, как подполковника не было дома: откровенно рассказал ей и свои первые впечатления и, кажется, как я поняла, уговорил ее, бедняжку, записаться в его «партию большевиков», — заключила Людмила Рихардовна пониженным тоном.

— Этого еще недоставало, чтобы я просил советов и указаний по службе у человека, ограниченного умом, нравственно больного и извращенного субъекта, воображающего себя «неограниченным диктатором»…

— Надо подчиниться! Ведь теперь «их власть», — серьезно проговорила Людмила Рихардовна.

— Есть законы, есть и высшее начальство, которым я и подчиняюсь и исполняю их указания, — ответил Давид Ильич, поднялся и начал ходить по комнате. А затем позвонил Филиппу и приказал вообще еду из штабной столовой подавать, ему и его супруге только в комнату к нему, начиная с настоящего вечера; и сию же минуту попросить коменданта штаба.

Комендант штаба корпуса подполковник Шрам, всегда аккуратный и исполнительный штаб-офицер, на этот раз не заставил долго себя ждать, скоро явился к Казбегоровым в домашней тужурке, без погон.

— Ну, дружище, ты тоже успел переродиться в телеграфиста почтовой избы деревни «Чикурику» Пензенской губернии! Рассказывай, что нового? — спросил Казбегоров вошедшего Шрама и, дружески взяв под руку, усадил его на диван около себя.

— Наш «Скудный», — начал подробный рассказ подполковник Шрам и коснулся главным образом жизни штаба, — одним взмахом руки все перевернул по-новому, за один день… И что главное, за неисполнение его приказа и распоряжений грозит доносом Совету комиссаров. Сегодня по его доносу по прямому проводу отчислили от службы Главного начальника связи капитана Сакуру и инспектора артиллерий генерала Коринарта; отменили чины, поснимали наружное отличие — погоны и упразднили слово обращения «господин»; а ввели для всех «товарищ»…

— Северный медведь ему товарищ! — нервно вскрикнул полковник Казбегоров, перебив рассказ Шрама. — Я не пас с ним вместе поросят…

— Дэзи, успокойся! — вмешалась в разговор Людмила Рихардовна тоном женщины, чувствующей себя оскорбленной нелепым, по ее понятию, распоряжением «центральной советской власти».

— Но это еще не все, обожди, я дальше расскажу, — продолжал Шрам. — Весь высший состав должностных лиц штаба корпуса отказывается ходить в общую столовую, если там будет участвовать и Скудный.

— Я тоже передал это распоряжение своему Филиппу…

— И я тоже, — подтвердил и Шрам: — Но дальше самое главное: Скудный неравнодушен, да простит мне Людмила Рихардовна, к нашим дамам… Начинает увлекать и их в свою партию…

— Говорите, говорите откровенно! Я ничего от мужа не скрываю… — поторопилась заговорить Людмила Рихардовна, не подымая глаз от своего рукоделия; она сидела на диване сбоку мужа.

— Сегодня он устроил моей жене такую сцену признания, — продолжал Шрам, — и наговорил ей массу комплиментов и обещаний в жизни его партии, что она, бедная, теперь все плачет, вспоминает нехорошо своих родителей, а со мною даже и разговаривать не хочет. Завтра утром в сопровождении денщика отправляю ее в Пензу, к родителям ее… Не могу же я ограждать ее на каждом шагу от красных донжуанов. У меня ведь служба, требует много поездок и разъездов… — закончил Шрам спокойно, но с покрасневшим лицом от злости.

— Жаль, что нельзя вызвать его, скотину, на дуэль. Ведь он разжалованный прапорщик, что ты сделаешь с ним? Да и советская власть «комиссаров», за несколько дней своего существования успела отменить закон о дуэлях и вообще упразднить законы, регулирующие отношения и ограждающие честь офицеров. Офицеров больше нет! Аминь! — негодующе пояснил полковник Казбегоров твердо и решительно, побледнев даже немного от волнения. — Вероятно, приближается конец существованию постоянного офицерского состава в армиях, а вместе с тем и самих армий. Останутся лишь одни «специальной двух- и трехмесячной подготовки» воспитанники Керенского, выпуска конца апреля и начала августа, главным образом из школ Одессы, последователей Ашера Гинцберга…

— Успокойся, Дэзи! — снова вмешалась Людмила Рихардовна, волнуясь. Но отложив в сторону рукоделие, она улыбнулась мужу и хлопнула слегка рукой по его плечу: — Мужайся, друг; дух народов бессмертен!

— Да! Слабость характера моей жены не годится для борьбы в это смутное время… — уныло протянул Шрам, поднялся, попрощался и вышел, пригласив к себе на ужин супругов Казбегоровых-Цепа.

— Хорошо! Мы придем, — ласково ответила Людмила Рихардовна.

— Ну, теперь и ты расскажи свои происшествия со Скудным, — с улыбкой обратился полковник Казбегоров к жене.

— Дэзи! Верь мне, я не принадлежу к типу таких женщин, к каким принадлежит мадам Шрам: она ведь пензенская, а я рижанка; ведь разница большая? К тому же бороться я умею и, если нужно, то и тебя я защищу… — ласково ответила Людмила Рихардовна, улыбаясь и подымаясь с дивана.

— Если ты не хочешь рассказывать, так переодевайся и пойдем на ужин к Шрамам, — решительно сказал Давид Ильич и начал ходить по комнате, о чем-то думая.

Он был вполне спокоен за свою жену, зная ее твердый и решительный характер. Людмила же Рихардовна тем временем переодевалась за ширмой молча. Скоро она появилась вновь около мужа и, схватив его за руки, весело увлекла к Шрамам.

У Шрама Казбегоровы были одни, и ужин у них прошел как-то скоро — тихо, мило, с дружески-интимными разговорами, без стеснений. Про выходки Скудного и вообще про какие бы то ни было неприятности, говорить избегали. Мужчины мобилизовали все свои остатки прежней роскоши — коньяка и красного кавказского вина, а дамы ограничились чаем с примесью красного кавказского вина. Вспомнили и невинное нововведение комиссаров: без пропуска «комиссара» выезд из прифронтовой полосы невозможен. Подписи одного коменданта на пропуске считалось тогда уже недостаточным. Полковник Казбегоров, шутя и рассказывая много анекдотов, взял на себя миссию — заготовленный пропуск дать подписать комиссару во время его ужина в штабной столовой, а Людмила Рихардовна поспешила оценить достоинство «своего» Давида Ильича, назвав его «дипломатом между старым и новым течениями» и, улыбнувшись ему, тихо проговорила:

— Бог тебе поможет, иди! — и он вышел.

Комиссар Скудный был в столовой, а вокруг него собрались все низшие должностные лица штаба, ожидая начала ужина. Заметив входившего в столовую Казбегорова, Скудный быстро поднялся и пошел ему навстречу, приветствуя и приглашая его к столу около себя.

— Благодарю, господин комиссар! У меня к вам неотложное дело, которое, надеюсь, вы не отклоните…

— Пожалуйста, пожалуйста, господин полковник! — ответил Скудный, ядовито улыбаясь и косо поглядывая на погоны Генерального штаба полковника.

И Казбегоров объяснил ему причину своего дела и предложил подписать пропуск мадам Шрам.

— Знаю, знаю мадам Шрам и ее мужа коменданта… Пожалуйста, полковник, я всегда рад буду исполнить вашу просьбу, — с масляной улыбкой ответил Скудный, подписывая пропуск и прикладывая свою мастичную со звездами, топором и серпом печать. Между прочим, он подумал: «Полковник Генерального штаба, с большим служебным стажем и боевыми заслугами, он нам нужен будет…»

— Благодарю вас! У меня нет времени, тороплюсь! — коротко сказал Казбегоров, принимая готовый пропуск и собираясь уже уходить.

Дальше Скудный не удержался и, по-видимому, желал сделать «горячий нагоняй» полковнику; но у него не вышло это: он как-то боязливо взглянул в лицо полковнику, поднялся и подошел вплотную, тихо проговорил:

— А вы все же подчинитесь решению Совета комиссаров и снимите погоны, чтобы не выходило так, как будто бы вы демонстративно игнорируете власть. Вы видный штаб-офицер и высокое должностное лицо. Офицеров больше нет; есть только командиры и начальники, под общим названием «товарищи». Кроме того, на всяких заседаниях и совещаниях по вопросам, касающимся жизни корпуса, должен присутствовать и я; в таких случаях каждый раз докладывайте мне. О ваших успехах сегодня на заседании в Вендене я узнал по телефону из штаба армии от Нахимсона и очень радуюсь. Привет вашей супруге и мадам Шрам; последней — счастливого пути, скорее вернуться к нам на фронт.

Полковник Казбегоров ничего ему не ответил, молча пожал протянутую руку и вышел.

«Саботаж! Игнорирование пролетарской власти! Посмотрим, как дальше будут вести себя эти “генерального штаба…” — поднялся вихрь в голове Скудного, и он задумался, конечно, не о судьбе собравшихся вокруг него, а у него созревала мысль о скорейшем разложении армии, для чего решил: завтра же решил донести Совету комиссаров о ненормальном, по его мнению, положении в войсках и о своем проекте немедленно же произвести выборы всех начальников и командиров в войсках и в штабах на фронте.

Но в это время в столовую вошел при форме, с погонами, капитан Икрин, помощник коменданта штаба и заведовавший столовой, и во всеуслышание сообщил:

— Господа «товарищи!» комкор на ужин не будет, заболел! Разрешил ужинать без него…

— Прикажите, товарищ Икрин, подавать и ужин, — распорядился комиссар Скудный, а обращаясь к присутствующим, добавил: Товарищи, присаживайтесь к столу…

— Слушаюсь, господин «товарищ»! — крикнул в шутку капитан Икрин и быстро ушел на кухню.

Казбегоров тем временем, что называется, влетел в комнату Шрама в веселом и игривом настроении, а затем, торопливо пожав руку профессору Круксу, успевшему присоединиться «к своему общественному кружку», передал документ мадам Шрам и серьезно пояснил:

— Пропуск готов. Вам привет и наилучшие пожелания — благополучно вернуться скорее к нам на фронт… — мадам Шрам молча приняла пропуск.

— Я же говорил, что мерзавцы и есть самые лучшие люди, — вмешался профессор Крукс.

— Вот радость! Дэзи все же нашел возможным, и даже с большим успехом, говорить с таким животным, как Скудный… — улыбаясь и глядя на профессора, пояснила Людмила Рихардовна, всегда радовавшаяся об успехах мужа.

— Не животное, а субъект, вредный и опасный для всех, — возразил профессор, смотря на дам.

Людмила Рихардовна строго и вопросительно продолжала смотреть на Крукса, как бы прося дальнейшего рассказа о субъективных опасностях Скудного, а мадам Шрам, чувствуя, как будто бы вопрос касается и ее, покраснела и опустила глаза, а свое наивно-детское личико немного отвернула в сторону.

— Профессор! — поспешила Людмила Рихардовна обратиться с наивным вопросом: — Вы, как доктор медицины, расскажите же и нам свои научные наблюдения о субъективных опасностях таких господ, как Скудный.

— Много тут нечего и рассказывать! Он извращенный человек в понятиях; и, как видно, ему внушено это еще в детском возрасте, а теперь больной на всю жизнь, находится в неизлечимом положении…

— Знаю, знаю, — перебила Людмила Рихардовна рассказ профессора, — я много читала по этому вопросу, еще будучи студенткой.

Мадам Шрам тем временем поспешила подняться из-за стола, извинилась и якобы по своим «хозяйственным делам» поспешно вышла в другую комнату, где вытерла глаза и попудрила разгорячившееся лицо.

— С такими субъектами нечего долго «списываться», — продолжил и полковник Казбегоров разговор на затронутую профессором и его супругой тему, — а при первой попытке каждый имеет право застрелить его как зверя, в целях самозащиты. Закон в этом отношении вполне ограждает. Дело другое, если слезы и истерика в этом случае слабо поддерживают человека.

— Вы, полковник, правы! — подтвердил и профессор, с улыбкой глядя на Людмилу Рихардовну.

— Да, я тоже такого мнения, как и мой муж. Он снабдил меня даже и маленьким револьвером браунинг, и я с ним никогда не расстаюсь, — заявила Людмила Рихардовна серьезным тоном и, вытянув из-за пояса хорошо и незаметно спрятанный никелированный револьверчик, показала профессору.

— Да-а-а! — серьезно и удивленно протянул профессор Крукс. — Вы совсем другого сорта дама. С такими героинями, как вы, мадам, простите меня, старика, за откровенность, шутить нельзя…

— Ну что же, господа, пора бы и по своим местам… — неожиданно предложил полковник Казбегоров, подымаясь из-за стола, и начал прощаться с хозяевами, в то время как мадам Шрам быстро появилась около гостей.

Его примеру последовали Людмила Рихардовна и профессор Крукс, который, как бы сам себе, вполголоса произнес:

— Может быть, и нам скоро придется уезжать? Но куда же? В центре — все университеты закрыты, а на юге установился какой-то глупый и несуразный фронт большевиков против Южно-Русского союза и Объединения народно-демократического казачества. Значит, и на Северный Кавказ, на свой хутор, также нельзя проехать. В Ригу, через передовые позиции, не пропустят, и к себе на родину, в свой дом, к своей семье также пробраться невозможно…Вот так дела! Комиссары, как видно, совсем не хотят войны на внешнем фронте, а у себя дома, в своей стране, они успешно готовятся к резне и братоубийственной войне.

В то время из достоверных источников разведки и маленьких рекогносцировок на передовых линиях установлено, что в начале ноября 1917 года на фронте (Северный фронт), против Венденских укрепленных высот у противника были лишь ничтожные дозорные части, а вся великая масса переброшена им обратно на французский фронт, где доблестные союзники-французы все еще энергично наносили чувствительные удары германским армиям. Русская же армия на своем участке фронта к этому времени вполне уже поспела окрепнуть и, по своему состоянию, также была готова к переходу в наступление; но очевидно, данное «большевиками» еще под Ригой слово выполнялось ими в точности: переход в наступление строго был воспрещен; даже думать об этом не полагалось. За этим следили комиссары «С.С.С.Р-овской» власти, а комиссар Скудный, как «власть» центрального корпуса, в этом деле проявлял особенное старание. Оказалось чудо: многомиллионная российская армия на фронтах, в одну ночь, еще на 25 октября 1917 года, лишена своей родной страны и какой-то невидимой силой переброшена в страну чудес «С.С.С.Р.», правительство которой не понимает ни духа, ни языка армии. Тогда-то и заговорили сердца некоторых героев, любящих свою страну родную: какая-то небольшая войсковая часть 2-й Латышской стрелковой бригады, занимавшая участок фронта в направлении Нитау-Алаши, при маленьком разведывательном наступлении беспрепятственно врезалась глубоко в расположение противника в Рижском направлении, всюду наводя панику и бегство германских дозоров, обозов и резервов, если только они там были в незначительном количестве. Армейским комитетам, комиссарам и центральной «С.С.С.Р.» большевистской власти это не понравилось: нарушается, мол, данное «слово» на «перемирие». Забегал корпусный комиссар Скудный, и результат всего — части 2-й Латышской бригады лишаются чести быть на фронте своей родной земли и постепенно, с 27 октября до 7 ноября, переводятся в глубокий тыл, в окрестности города Вендена и севернее его, но официально большевики того времени выдумали иначе — мол, для несения службы в тылу при восстановлении порядка во время возможного движения народа.

Зима 1917 года развернулась рано, всюду переполняясь холодом и глубоким снегом. На фронте — тихо, спокойно. В российских же армиях, под руководством большевистских комиссаров «С.С.С.Р-овского» правительства, все еще заняты были «неотложными» делами, как в то время называли; т. е. усиленно, преступно разлагали еще кое-где остатки войсковых частей крепкой традицией воинской организации и дисциплины, вводя вместе с тем и выборы должностных именно «персон» и «командиров» из среды послушных «им» лиц; эти же комиссары с несогласными вели упорную, кровавую борьбу, вынуждая тем кадровых опытных офицеров оставлять свои места службы и искать защиты в отдаленных уголках «великой России» и даже заграницей; а непослушные целые войсковые отдельные части даже расформировывали в районе города Валка.

Вообще «военные спецы» с двухмесячным курсом подготовки времен Керенского, выпуска конца апреля и начала августа из одесских школ, работали теперь не покладая рук.

И вполне понятно было сопротивление таких крепких и с идейной спайкой остатков войсковых частей и офицеров, в особенности среди частей 1-й и 2-й Латышских стрелковых бригад: они уверенно ожидали правового, законного порядка и народного представительства и власти на «свободное государственное самоуправление», обещанного «Российского Учредительного собрания», время съезда которого преступно перенесено с 3 июля 1917 года на 5 января 1918 года.

Латышские стрелки, как представители и первая национальная армия своего народа, понимали так: «свободная Латвия», с широкой автономией, в составе «великой свободной России». Культурное же и экономическое развитие этого народа, а также и падение Временного правительства «великой свободной России» 25 октября 1917 года и введшие абсолютной крайне левой диктатуры коммунистическо-большевистской клики настоятельно диктовали: отмежеваться от такого «неприемлемого» течения и поставить вопрос к свободному и независимому управлению латышским краем, имея в виду и свои исторические особенности: нравы, навыки, обычаи, язык, духовную и экономическую культуру, тысячелетиями развивавшиеся под давлением разных соседних более сильных народов, но сохранившиеся в рамках своей высокоразвитой, чистой, национальной особенности, воочию увидев в этом и весь «культурный мир». Более двух лет, с августа 1915 до октября 1917 г, латышские стрелки, будучи сорганизованными в свои национальные войсковые части в составе российских армий на Рижском фронте, геройски отстаивали родину свою, привлекая тем на себя и большие вооруженные массы войск противника с французского фронта и облегчая участь и положение российских союзников французов и англичан; но общие «враги» всего культурного мира думали иначе и делали свое «низкое» дело; Октябрьская их революция заразила многих, народились особо большевистские, крайне левые комитеты и комиссары, как и во всех российских армиях на фронтах, и всем добрым намерениям временно положен был предел.

Для скорейшего же осуществления своих идей того времени большевистские комиссары обыкновенно прилагали все внимание свое главным образом на Северный фронт и 2-й Сибирский армейский корпус, в составе которого были те именно войсковые части, латышские стрелки 1-й и 2-й бригад, которых нужно было больше всех бояться им и их «друзьям». Убрав их с фронта в тыл, в район Венден — Вольмар — Валк, большевики поспешили изобрести и другие приемы — послать стрелков подальше, в глубь России, для чего обещаниями и разными посулами начали сманивать отдельные их войсковые части, сначала, конечно, в глубокий тыл, а затем, без ведома прямого высшего военного начальства, посылать и на Петроград, в Нарву, Псков, Бологое, все якобы по постановлению полковых комитетов. Виновного лица, мол, нет. И такой неблагодарной участи в первую очередь подвергнуты были некоторые полки 2-й Латышской стрелковой бригады, в том числе и 6-й Тукумский полк, — 21 ноября на Петроград.

Таким образом, с началом декабря большевизм, вводимый коммунистами, уже со своим составом «ответственных лиц», вступал в права на фронте: передовых линий для него нет, фронта также нет и с внешним противником. Оказалось, «С.С.С.Р-овское» правительство действительно начало подготовлять работы к мирным переговорам с императором Вильгельмом II. Есть теперь у них фронты и противники только у себя, в «стране свободной», дома, между членами большой семьи и общества.

Чтобы окончательно гарантировать себе власть и влияние на верхах управления войсками корпуса, согласно полученным из центра директивам, корпусный комиссар Скудный решил: немедленно конфисковать и у офицеров штаба корпуса всех собственных верховых и упряжных лошадей и автомобили, а также сделать и выборы высших должностных лиц, включая туда и комкора; вообще ему хотелось скорее, по-видимому, сделать так, как то было сделано уже и во всех других высших штабах фронта, армии, а также дивизий, и в отдельных войсковых частях, управлениях и учреждениях; конфискованные же повозки и экипажи, собственность офицеров, — принять в «казну» без вознаграждений.

Под таким впечатлением «С.С.С.Р-овский деятель», комиссар Скудный, в сопровождении помощника своего фельдшера — артиллериста Коровая и двух членов корпусного комитета, неизвестной военной профессии, в тихий зимний вечер 12 декабря делал прогулку по дорожкам парка имения Шпаренгоф, высказав при этом, между прочим, и о назначении комкора, распоряжением центральной власти, на высшую должность командующего фронтом. Они прошли до самого конца парка и уже собирались было повернуть назад, как из-за поворота аллеи показались шедшие на прогулку: Генерального штаба полковник Казбегоров, его супруга Людмила Рихардовна ему под руку, корсанит, профессор, доктор медицины, тайный советник Крукс и комендант штаба подполковник Шрам.

Полковник Казбегоров заметил, что комиссар, очевидно, не ожидал такой встречи и растерялся, а его некрасивое лицо, ископанное оспой, с большими скулами и коротким носом, с приподнятыми вверх ноздрями, как-то потемнело, и вся фигура выпрямилась.

Подполковник Шрам, видя эту картину, немного усмехнулся и толкнул локтем профессора Крукса.

— А-а-а, это чудовище тоже здесь гуляет? — удивился профессор Крукс, указывая глазами на фельдшера Коровая, известного оратора при демонстрациях весною и летом в Риге и на собраниях комитетов в полках.

— Тут! — засмеялся и полковник Казбегоров.

Этот смех Скудный принял на свой счет, и это произвело на него впечатление удара. Он вспыхнул, задохнулся и, чувствуя себя подхваченным какой-то силой, отделился от своей компании и, быстро шагая валеными сапогами в галошах, подошел к полковнику Казбегорову.

— Вам что? — спросил полковник, становясь серьезным и внимательно глядя на тонкую палочку, в виде хлыстика, которую Скудный нервно вертел в руках.

Людмила Рихардовна поспешно отделилась от своей группы, прошла десять шагов вперед и остановилась.

— Я имею сказать вам два-три слова… — хрипло проговорил Скудный и сразу приступил к делу: — Передавали вам ваша супруга мой приказ — представить мне свою анкету и согласие на выборы высшего командного состава корпуса? Я вынужден ожидать больше, тогда как вы не изволите зайти ко мне в канцелярию комитета…

— Да! — слегка пожав плечами, ответил полковник, внимательно все же следя и за каждым движением рук комиссара.

— И вы решительно отказываетесь, между тем как вам — штаб-офицеру Генерального штаба, следовало бы подать пример и другим, принять это предложение? — невнятно, но громче прежнего проговорил Скудный, сам не узнавая своего голоса и пугаясь того момента, когда он был короткое время у Казбегоровых, в его отсутствие, и предлагал Людмиле Рихардовне теперь же записаться в его партию «большевиков». Все это он вдруг остро почувствовал; почувствовал и какую-то страшную неизбежность, от которой не имеет сил свернуть с внезапно открывшейся перед ним противной ему дороги. Ему показалось. что в парке сразу стало душно и кругом все потемнело.

Все остановились и слушали, в жутком предчувствии, не зная что делать.

— Вот еще… — протянул подполковник Шрам и начал подходить, чтобы стать между спорящимися.

— Конечно отказываюсь, — странно спокойным голосом ответил полковник, переводя острый, все видящий взгляд прямо в глаза Скудному.

Скудный тяжело вздохнул, как будто подымал огромную тяжесть и невольно бросил умоляющий взгляд на профессора Крукса, на которого больше всего надеялся — что он его спасет, а затем перевел взгляд на Людмилу Рихардовну, которая должна была уговорить мужа принять предложение и стать во главе корпуса по «выборам товарищей».

— Еще раз… отказываетесь? — громче прежнего спросил он металлически зазвеневшим голосом

— Что вы хотите от меня? — неожиданно вспылил полковник. — Вы насильник, дегенерат, развратник, «paradoksiks», животное и все что хотите, но только не человек, который заслуживал хотя бы маленькое уважение. Вы сбили с истинного пути даму офицера, которая уехала в Пензу под уважительным предлогом; вы пытаетесь уговорить и другую; разложили многомиллионные российские армии на фронтах, оставив истекать кровью наших доблестных союзников на французском фронте; уничтожаете в армиях все ее святое чувство, дух, дисциплину; посягнули на права народа и прочее, и прочее, и прочее… А теперь хотите всю свою подлую работу прикрыть авторитетм офицеров Генерального штаба?.. — твердо, но уже спокойно пояснил он.

«Ай, ай! И он же его ударит… Ах, как нехорошо… Ай, ай!» — бледнея, не подумал, а скорее почувствовал профессор Крукс.

— И что вы, господа! — забормотал он, изгибаясь всем телом и загораживая Казбегорова.

Скудный вряд ли видел Крукса, когда грубо и легко столкнул его с дороги. Перед ним были только одни спокойные и серьезные глаза полковника.

— Я повторяю вам, — прежним твердым, спокойным тоном повторил полковник, — вы мерзавец, даже не заслуживающий, чтобы на вас тратили хотя бы один патрон! Вы говорите, что нет офицеров, топчете в грязь их честь и достоинство, а в то же время сами заискиваете у них расположения к себе, доверия и совместного сотрудничества… Нет, вы — настоящий вредный мерзавец, прохвост!

Все завертелось вокруг Скудного, и слыша сзади поспешные шаги и женский вскрик, с чувством, похожим на отчаяние падающего в пропасть, он с судорожным усилием как-то чересчур высоко и неловко взмахнул тонкой палочкой.

Но в то же мгновение полковник Казбегоров быстро и коротко, но с страшной силой разгибая мускулы, ударил его кулаком в лицо.

— Так! — невольно вырвалось у подполковника Шрама.

Голова комиссара Скудного бессильно мотнулась набок, и что-то горячее и мутное, мгновенно пронизавшее острыми иглами глаза и мозг, залило ему рот и нос.

— Аб… — сорвался у него болезненный, испуганный звук, и Скудный, роняя палочку и папаху, упал на руки, ничего не видя, не слыша и не сознавая, кроме сознания непоправимого конца и тупой, жгучей боли в глазу.

Уже вечерело и в дальней полутемной аллее поднялась суматоха.

— Ай, ай! — пронзительно вскрикнула Людмила Рихардовна, и, схватив виски руками и с ужасом закрыв глаза, быстро направилась одна к дому.

Помощник комиссара Коровай и один из членов комитета, с ужасом и омерзением глядя на стоявшего на четвереньках Скудного, бросились к полковнику, но подполковник Шрам схватил их сзади за плечи и ловко отбросил назад.

— Ничего, ничего… пусть… — с отвращением, тихо и весело сказал полковник Казбегоров, широко расставив ноги и тяжело дыша. На лбу у него выступили капли горячего пота.

— Это ему, мерзавцу, — заговорил комендант штаба подполковник Шрам, — и за поругание и уговаривание моей жены, и за попытку убедить Людмилу Рихардовну примкнуть к его партии, и за конфискацию собственных наших верховых и упряжных лошадей, экипажей и автомобилей, конечно, все в его пользу, вместе с тем и самое главное: за оскорбление армии в лице офицеров и высшего офицерского состава штаба корпуса, за деморализацию и подстрекательство состава некоторых частей 2-й Латышской стрелковой бригады, которые оставили свои места стоянок в прифронтовой полосе и по указанию Скудного и под руководством выборных своих вождей походным порядком ушли на Петроград, оставив роты на линии Нарва — Псков — Бологое кому-то помогать и что-то охранять; тогда как постоянный офицерский состав их как и во многих, многих войсковых частях армии на фронтах вынужден был оставить свои места и под разными уважительными предлогами бежать в тыл, в далекие уголки… Заметьте! Комиссарам этого простить нельзя; всю жизнь, пока существуют цивилизация и культура народов, эти «красные комиссары» будут считаться врагами всего мира… — серьезно пояснил подполковник Шрам, обращаясь к помощнику комиссара Короваю и к членам комитета, и те, по-видимому, успокоились.

Скудный поднялся на ноги, шатаясь и роняя какие-то жалкие, бессвязные звуки опухшими дрожащими мокрыми губами, и в этих звуках неожиданно, неуместно и как-то смешно-противно послышались какие-то угрозы Генерального штаба полковнику Казбегорову. Вся левая сторона лица его быстро опухла, глаз закрылся, из носа и рта шла кровь, губы дрожали, весь он трясся, как в лихорадке, вовсе не похожий на того высокопарного комиссара, которым был минуту тому назад. Страшный удар как будто сразу отнял у него все комиссарское, полновластное, неограниченное бравурство и превратил его во что-то жалкое, безобразное и трусливое. Ни стремления бежать, ни попытки защищаться в нем уже не было. Стуча зубами, сплевывая кровь и дрожащими руками бессознательно счищая прилипший к коленям снег, он опять зашатался и упал.

— Какой же ужас, какой же ужас! — стоя на месте, твердил профессор Крукс.

— Идем! — глядя вверх, сказал полковник Казбегоров, обращаясь к подполковнику Шраму.

— Идемте, профессор, с нами! — крикнул Шрам.

Но Крукс не двигался с места. Широко раскрытыми глазами он смотрел на Скудного, на кровь и на снег. Шрам тогда сердито потянул его за руку, но «ученый наш старик» был неумолим, с неестественным усилием он вырвался и проговорил:

— Зачем вы… зачем! Какая гадость! Я, как доктор, должен оказать ему первую медицинскую помощь.

— Да, гадость… А было бы лучше, по-вашему, если бы он первым ударил меня? Идемте, профессор! Пришлем санитаров и фельдшера… — серьезно пояснил полковник Казбегоров. А затем, круто повернувшись, быстро пошел вслед за Людмилой Рихардовной в дом штаба.

Подполковник Шрам и профессор Крукс также плелись сзади, но оба направились в комнату комкора.

— Ты поднял большой скандал! Что дальше будет? — спросила Людмила Рихардовна у мужа, держа его за руки и ласково заглядывая ему в глаза.

— Ничего! У меня весь материал в руках, и я сию минуту иду к комкору и разрешу дальнейшую игру со мною: если они не отпустят меня из армии и штаба по доброй воле, как и до сего времени держали, так я найду другой выход… — объяснив жене, полковник Казбегоров вышел, направляясь по коридору в комнату командира корпуса.

У комкора он застал уже собравшихся, кроме Шрама и Крукса, помощника комиссара Коровая и двух членов из его комитета. Выяснилась полная виновность комиссара Скудного, и по прямому проводу с высшей комиссарской центральной властью, на доклад помощника комиссара Коровая Скудного отчислили в резерв при комитете фронта в Пскове, а на его место назначили его же помощника, фельдшера-артиллериста Коровая. Новый комиссар тут же, в комнате комкора, вместе с командиром корпуса подписали и предписания: «Коменданту штаба Шраму — спешная командировка в Дно для принятия каких-то технических аппаратов для телеграфа штаба корпуса; корсаниту профессору доктору медицины Круксу в Новгород — принять необходимые хирургические инструменты и медикаменты, в которых ощущается острая нужда в лазаретах и в госпиталях корпуса»; и «Коринспектору снабжения Генерального штаба Казбегорову в течение ближайших трех-пяти дней выехать в тыл и урегулировать подачу корпусу на фронт необходимых предметов снабжения и продовольствия».

— Новая метла хорошо метет!.. — в шутку сказал полковник Казбегоров, когда комиссар и его члены вышли из комнаты комкора. — Хорошо, что начальник штаба временно отсутствует, а то бы он показал им, как можно «устраивать» командировки… Подполковник Шрам и профессор Крукс поспешили доложить комкору, что они не думают больше возвращаться в корпус, а через комиссию в тылу надеются получить освобождение и ехать к себе домой на Кавказ. И старый добродушный генерал комкор поблагодарил их за прошлую честную службу, пожал им обоим руки, и они вышли, с тем чтобы в ту же ночь быть на станции Эрики, к двухчасовому поезду, отходящему в места их «командировок».

Опытные служаки, Генерального штаба комкор и Казбегоров остались одни; как бы чего-то ожидая, они долго оба молчали и некоторое время даже молча посмотрели один на другого.

— Ваше высокопревосходительство, — неожиданно нарушил тишину полковник Казбегоров, — вся эта кукольная комедия: комиссары, выборы, товарищи, полное разложение войск, армии, уничтожение дисциплины и прочее — мне противны, не нравятся до тошноты; и главное, полное порабощение культуры варварством, иначе сказать нельзя; но отвечай вдвойне, и за дурака, который поставлен около вас, как контроллер. Поэтому, между нами говоря, я на этих же днях исполню ваше поручение и донесу о результатах, а сам лягу в госпиталь и полечу свои нервы, а дальше что Бог даст, во всяком случае — в корпус не вернусь. Анкеты своей не дам и кандидатуры на выборы ни в каком случае не выставлю. Это меня просто коробит. При отъезде в командировку свои обязанности временно передам старшему помощнику, пусть его и выбирают.

— Хорошо, хорошо, полковник! Я вас понимаю, Генерального штаба офицерам иначе и не приходится делать… Я тоже скоро еду принимать фронт! А дальше что Бог укажет? — ответил старик комкор и прослезился; а затем добавил: — А знаете, полковник? Все же хочется еще жить, а что будет дальше и что нам «свободный народ» несет… — и они оба сердечно распрощались, поцеловались, и Казбегоров вышел.

Оставаясь один, старый комкор Генерального штаба генерал Новицкий нашел нужным крикнуть вдогонку:

— Людмиле Рихардовне передайте от меня привет и наилучшие пожелания в жизни!

Войдя в свою комнату, Казбегоров застал в обществе жены подполковника Шрама и профессора Крукса, которые были уже готовы к отъезду.

— Ну, а когда же ты, Давид Ильич, едешь? — смеясь, встретил Шрам входившего в комнату Казбегорова.

— Тогда, вероятно, когда Бог на душу положит, то есть даст толчок! — шутя, поспешил ответить за него профессор Крукс.

— Без шуток, господа!

— Когда же ты едешь, Давид Ильич? — серьезно повторил Шрам.

— Я и сам не знаю! Ну, вероятно, выйду 15-го или 17-го, что ли… — серьезно заговорил полковник Казбегоров. — Нужно же вести себя, господа, дипломатичнее, незаметно! Не забывайте, нас ожидают, быть может, тюрьмы, аресты, полное ограбление. Такова теперь уж власть… Направление наше на юг, каждый своей дорогой. Вместе всем держаться нельзя, слишком наглядно!

— О о-о! Да уже скоро будет и двенадцать ночи! — прервал разговор профессор Крукс и извинился: — Господа, начинаем двигаться! Пока доплываем до станции на комиссарских лошадях, так как раз и два часа найдем. Вы пока там с комкором разговаривали, а мы здесь хорошенько уложились, объявили денщикам что, мол, едем в командировку по делам службы, иначе и они смогут предать нас, а Людмила Рихардовна угостила ужином.

— Что ж, не буду задерживать, счастливого вам пути! — и полковник Казбегоров поднялся. При прощании оба, отчаявшиеся, до такой степени разнервничались, что не могли даже отвечать на приветствия супругов Казбегоровых и молча вышли.

И только по дороге на станцию, сидя в санях, профессор Крукс неожиданно разговорился, тихо обращаясь к подполковнику Шраму:

— Если Казбегорову и труднее отделаться от службы комиссарам, чем нам например, так у него есть незаменимый помощник и дипломат — Людмила Рихардовна. Это не женщина-жена, а вся власть и всемирная дипломатия, образец неустрашимости и энергии.

— Да, да, профессор, вы правы! А ведь хорошо, что комиссары реквизировали все у нас; едем теперь налегке… — как-то не на вопрос ответил Шрам подавленным тоном. Каждый из них в то время говорил только то, что чувствовал, переживал и что больше всего болело на сердце. II это вполне понятно было — при тех репрессиях и угнетениях, какие применялись новой «советской властью» к офицерскому составу.

— Не совсем будет хорошо, когда они доберутся и до наших кошельков, ценностей, одежды, обуви и белья… Вот тогда-то что мы запоем? — смеясь, ответил профессор Крукс тоном шутки.

— Посмотрим! — протянул уныло Шрам а затем добавил, как бы спеша, чтобы не забыть: — Все же Казбегоров счастливее нас, он спит теперь спокойно, а мы, как волки, блуждаем ночью по дороге, занесенной снегом.

— Каждому свой Бог и счастье! — Казбегоров находится в других условиях со своей женой, а вы, подполковник, свободный человек; на свою изменницу не обращайте внимания и держите путь к себе домой, на Кавказ; а в Пензу вам нечего заглядывать, все равно вы не перевоспитаете ее при настоящем режиме варварства и насилия, — ответил Крукс дружеским тоном, подъезжая к станции Эрики.

Поезд был готов к отходу, и наши сослуживцы, в течение почти трех лет в одном и том же штабе корпуса на театре войны, заняли теперь места в холодной теплушке, битком набитой едущими на родину стариками-солдатами разных рангов и положений. Было дымно и душно, но профессор Крукс и подполковник Шрам поспешно уселись на своих чемоданах в темном уголке вагона и под шум движущегося поезда, говора людей и стука колес скоро оба заснули.

К концу 1917 года события в России быстро развивались: руководящая русская интеллигенция оказалась неорганизованной и поодиночке или маленькими партиями бежит без оглядки за границу, в крайнем случае куда-нибудь подальше, в уголки России, где не так остро ощущались насилие и введение нового «советского» режима, подготовлявшегося к разгону «Учредительного собрания». Оставляя свою родную землю и «истинный» народ свой на милость «именно небольшой кучки» вооруженных людей, находившихся в распоряжении «советских комиссаров», многомиллионная масса российской интеллигенции считалась лишь со своей деморализацией и с личными соображениями; не желая защищаться сама, она пряталась за спиной других, тогда как легко могла бы справиться одна, своей массой, даже особенно и не вооружаясь. Один только лишь генерал Корнилов с немногими приверженцами и с оставшейся ему верной сотней кавказских кавалеристов из Туземной дивизии, будучи спасен польскими войсками, как истый народный демократ и его (народа) солдат, не сложил оружия, а силою его прокладывал в то время себе и другим дорогу на юг, на Северный Кавказ, в Кубанский свободный край, где в то время уже в третий раз, на протяжении многих веков (с 1482 года), организовалась и существовала Кубанская народно-демократическая казачья республика. Его цель была святая — освобождение народов и установление законного образа правления.

Проводив друзей, Давид Ильич и Людмила Рихардовна долго не задумывались над создавшимся положением. Оно предвидено было ими еще год тому назад. И не удивительно, когда преступная рука «масона» подготовляла работу к этому интенсивно, открыто, еще с конца 1915 года, и для опытного наблюдателя еще тогда видна была грядущая великая катастрофа.

— Тактика твоя вполне правильна, — первая заговорила Людмила Рихардовна, — и я приступаю к выполнению ее. Только слушай меня и не зарывайся далеко вперед… Время их мщения серьезно… И… нам нужно быть благоразумными… И осторожными… — и она ласково улыбнулась мужу, предложив скорее идти спать, а все вопросы разрешить завтра, тихо, спокойно.

— Яс тобой согласен! — уверенно ответил Давид Ильич. — Можно идти теперь и спать… — И он поднялся из-за стола и, поблагодарив жену за ужин, тем не менее присел на время к письменному столу подписывать какие-то бумаги, принесенные из канцелярии его управления.

На следующий день Давид Ильич проснулся рано утром и без завтрака уехал на передовые позиции вместе с комиссией «корпусного комитета» — осмотреть тяжелую артиллерию и дать о ней свое заключение. Его автомобиль был еще вполне исправный, но находился в распоряжении корпусного комитета, как конфискованный для надобностей их службы, а хозяином его считался вообще корпусный комиссар и председатель комитета. Поздно вечером того же дня они возвращались уже домой, и новому комиссару Короваю пришло же в голову сесть у руля и принять на себя обязанности шофера, уверенно заявив при этом, что управление, мол, машиной и мотор он вполне уже изучил. Было снежно и дул холодный северный ветер. Чтобы хоть немного согреться, полковник Казбегоров и другие члены комиссии решили немного пройтись пешком, так как до штаба оставалось всего лишь около двух километров. По пути дорога была вниз, с горы очень скользко, а сбоку дороги — овраг, глубокий, занесенный снегом. Коровай пустил машину нормальным ходом; но не успели пешеходы и осмотреться, как послышался взрыв, а затем огонь, и им представилась горящая в овраге куча измятого автомобиля, а в десяти шагах от огня, в глубоком снегу, лежит Коровай.

— Счастливо выбросило!.. Здесь мягко — и я невредим, — кричал добродушный «хохол» комиссар Коровай; а сам карабкаясь в глубоком снегу и выходя на дорогу, смеясь, добавил: — Пусть горит! Все равно мотор взорвало, все колеса негодны, а две оси и рулевое управление, попав на большой камень, смяты, вообще представляют из себя никуда не годный хлам…

— Оно всегда бывает так: чужим добром никогда не поживишься, — в шутку сказал полковник Казбегоров.

— Ничего, господин полковник! Вы будете в тылу, в командировке, достаньте для нас еще две таких машины и вышлите как можно скорее вне очереди… Когда вы едете? — наивно спросил комиссар Коровай, но тоном высшего начальника и при словах «господин полковник» лукаво улыбнулся.

— Вероятно, утром 17-го или 20-го.

— Ну, а как же анкета и выборы ваши? — снова спросил Коровай, идя рядом с полковником.

— Когда вернусь из командировки, тогда и все вопросы разрешим, — серьезно ответил полковник, но в душе только посмеялся.

— Хорошо! Я вам верю! А пока до свидания! Покойной ночи! — и Коровай поднял руку под козырек.

Полковник Казбегоров, молча приняв приветствие, быстро направился в дом штаба, где у себя в комнате встретила его Людмила Рихардовна с доброй лаской и горячим ужином. Он поспешил рассказать ей историю с их автомобилем и дневные переживания на фронте, которого почти что не существует; посмеявшись над трагичным положением «людей», взявшихся по выборам за исполнение ответственных должностей в войсках, но ничего в области своей службы не понимающих, они перешли на остроты и анекдоты. Но скоро к ним вошел денщик Филипп и в подавленном настроении духа доложил:

— Ваше высокоблагородье! «Товарищи» сожгли сегодня вечером наш автомобиль.

— Пусть сжигают! Я знаю уже об этом.

— Филипп! — поспешила заговорить и Людмила Рихардовна. — Солдат ваших годов не увольняют ли еще домой? — и она ласково взглянула на мужа.

— Барыня! Я еще молод, только 24 года, а увольняют только лишь стариков, с 35 лет и старше.

— А вам хочется домой? Какой вы губернии? — продолжала допытываться Людмила Рихардовна.

— Очень хочется! — застенчиво ответил Филипп. И как-то задумчиво добавил: — Я Полтавской губернии, дома старики — отец, матерь, и жена с двумя маленькими детьми. Служить вообще я люблю и желаю, но это «товарищество» и «комитетчики» все испортили, просто житья нет и хочется даже умереть…

— Умирать-то и не нужно, у вас ведь есть жена, дети, — успокоила его Людмила Рихардовна и усиленно посмотрела на мужа, а затем улыбнулась и обратилась к нему по-французски с веселыми шутками. Полковник также отвечал ей по-французски, и в конце концов решили взять и Филиппа с собою и в тылу, через комиссии, освободить его от службы.

— Никому ни слова о нашем разговоре! — обращаясь к Филиппу, серьезно заговорила Людмила Рихардовна.

— Слушаю, барыня! Я умею служить, о том знают и их высокоблагородие, — по-солдатски ответил Филипп.

— Так вот! Убирайте со стола, сами ужинайте и ложитесь спать, а завтра утром полковник уедет на фронт с комиссиями, а вы со мной займетесь укладкой вещей; а послезавтра, ночью, к пятичасовому поезду едем все трое на станцию Эрики и далее, официально по документам.

— Я к родителям в Витебск, а вы с барином — в командировку, в тыл. Куда именно, то дело уже полковника; там комиссия, и с Божьей помощью…

— Вы в Бога верите? — ласково спросила Людмила Рихардовна и побледнела.

— Понимаю! В Бога верю и всегда ему молюсь…

— Покорнейше благодарю, барыня! — вежливо ответил денщик Филипп.

— Ну, так помогай же вам Бог! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия отгоняйте от себя крестным знамением и всегда носите на шее крестик… — посоветовала Людмила Рихардовна.

— Слушаю!.. Крестик у меня есть! — и он, с добрым сердцем человек, по простоте своей расстегнул тужурку и показал крестик.

— Слава Богу! Идите!.. — и она облегченно вздохнула, будучи убежденной христианкой. — Наши дела теперь в порядке! — обратилась Людмила Рихардовна к мужу, присаживаясь на диван около стола, где полковник уже занимался канцелярской работой: — Завтра возьму пропуск у комиссара Коровая, с отметкой, что я твоя жена, указав должность, чин генерального штаба и фамилию твою, урожденная Цепа, на проезд туда и, конечно, обратно. И все будет в порядке… Как только получишь в комиссии освобождение, то немедленно же приезжай в Витебск, к родителям; не заставляй меня долго страдать… Устроимся где-нибудь на частной службе… Ну, бросай же эту противную работу для «товарищей-большевиков»… Какой же аккуратист!.. Последний день и тот отдаешь весь службе! — она поднялась, обвила его за шею и горячо поцеловала.

— Я уже окончил и все привел в порядок; завтра вечером, как только вернусь из комиссии, сразу все передам старшему помощнику, в течение каких-нибудь пяти минут, и тогда мы можем ехать смело. Всюду нужна аккуратность, до последнего момента. — ответил Давид Ильич, усаживаясь около жены на диване. — А после полуночи выедем на станцию, с Божьей помощью в дальний путь…

Наконец подошло и желанное для отъезда время. Зимняя ночь. Ясно сверкали звезды да по чистому небосклону высоко, плавно плыла луна с востока на запад. В природе, казалось, ничто не изменилось. Вокруг тишина. Сильный мороз благодарно усыпал цветными огоньками снег на полях, провожая путников наших. Но вот показалось короткое падение звезд в сторону едущих на станцию Эрики, приветствуя их, но скоро потухали, как бы предоставляя дальнейшую работу пространству. Казалось, могущественная природа нежно открывала свои тайники человечеству в широкое поле разумной и свободной работы. Было около пяти часов ночи.

— Как ни говори, — неожиданно заговорила Людмила Рихардовна, сидя в санях около мужа, закутанная в кавказскую бурку, — а все же у этих «диктаторов-большевиков» есть немного и человеческого чувства…

— Говори по-французски, чтобы не понял «товарищ кучер», — неожиданно остановил ее полковник, сказав по-французски.

— Хорошо! Я продолжаю, — снова заговорила она, но уже по-французски, — видишь ли, этот комиссар Коровай, бывший фельдшер, с которого так горько смеялся профессор Крукс, оказался все же порядочным человеком, и куда лучше того «мерзавца», как его окрестил Крукс, Скудного. Этот без всяких разговоров выдал мне удостоверение и пропуск и предоставил в наше распоряжение двое саней с лошадьми и кучерами.

— Потому-то он и «медведь серый», — возразил Давид Ильич, смеясь, — «нашим салом, да по нашей же шкуре», как говорят вообще черниговские хохлы… Эта любезность мне нравится! Посмотри-ка хорошенько, обе лошади наши, мои собственные верховые, которых они конфисковали еще в конце октября… Это скоты, мерзавцы, грабители и все что хочешь, но только нелюди…

— Ну, ну, ну, успокойся, — тихо проговорила она. И Давид Ильич замолчал. И только фырканье лошадей, бойко бежавших по снежной дороге, да хруст под санями снега временами нарушали установившуюся тишину.

На станции поезд стоял уже под парами, готовый к отходу; и верный его денщик гусар Филипп Кабура с помощью кучеров быстро внес вещи в вагон 3-го класса «допотопного типа», где молча заняли места полковник и его супруга, а сбоку их примостился и Филипп, по данному секретному знаку. Поезд тронулся.

В составе поезда лучшего классного вагона не было — почему супруги Казбегоровы решили, не раздеваясь, спать по «советскому способу», сидя, положив головы на плечи. Но и в этом вагоне было много стариков-солдат, едущих из армии домой.

О политике из них никто теперь не говорил: молчат и курят, и опять молчат, сидя или стоя, но все о чем-то думают, и думают, по-видимому, серьезно, так как головы их опущены на грудь, глаза открыты, и губы у каждого шевелятся.

От неудобного спанья в сидячем положении полковник Казбегоров проснулся первым, и потягиваясь и разминая онемевшие члены, тихо проговорил:

— Вот и Псков! В прифронтовой полосе еще есть сравнительный порядок, но здесь, в тылу, смотри, полный хаос и беспорядок, все бегут, все лезут, но куда? Они и сами не знают…

— Ай, ай, ай! — протянула Людмила Рихардовна: — Теперь все равны, все серы, все нищие… Свобода… — и она нервно схватила мужа за руки.

Филипп тем временем поспел принести кипятку и три фунта ржаного хлеба. Больше ничего нельзя было достать: буфетов на станции нет, а лавочки при станции пусты, закрыты. Станционные залы классов полны солдат: спящие, сидящие и так толкающиеся сюда-туда; на перроне море человеческих голов в серых солдатских шапках, приступом и с боем захватывая места на крышах, на площадках и даже на тормозах.

И когда поезд тронулся, то товарные его вагоны, теплушки без отопления, конечно, оказались полны стоящими людьми. О сидячих местах тогдашние «свободолюбивые» люди забыли еще со времени Октябрьской революции. Это явление не осталось без внимания «наших» фронтовиков. А верный Филипп почти в восторге, но тихо, доложил полковнику на ухо, наливая в кружки чаю ему и Людмиле Рихардовне:

— Наш поезд идет на Петроград через Дно — Русса — Новгород, и пересадка нам не нужна. А на станции Дно я сам устрою барыню в другом поезде на Витебск.

— За нами очень строго следят чекисты. Три человека из них в соседних вагонах, а четвертый — вот, сидит напротив нас.

— Хорошо, хорошо. Имейте только в виду: наш конечный путь и центр командировки — Старая Русса, а дальше… я скажу вам после, когда закончу свои служебные дела и переговорю с местным начальством…

— Со мною и барыней держите себя как равный: не проявляйте и признаков, что я ваш начальник, а мое служебное положение — полный секрет, — также на ухо Филиппу ответил полковник тихо.

А затем, повернувшись к Людмиле Рихардовне, он также тихо передал и ей то, что получил от Филиппа, и то, что сам ему сказал. На это она только больно улыбнулась; незаметно для других все же поцеловала его в щеку, и шепотом проговорила:

— Вот и Дно! Чекиста я заметила еще из Валка; он следит за нами, и довольно строго… Ну, будь здоров! Я все же буду усиленно и с верой ожидать тебя у родителей, в Витебске… Будь только всюду дипломатичным и не дай обмануть себя, — и она поднялась, взяла некоторые вещи, а Филипп тем временем достал с полки семейные их чемоданы и они вышли.

Чекист, по-видимому, не ожидал такой перемены декора в его наблюдениях; сразу как-то нервно засновал на своем месте, поднялся на ноги, заглянул в окно и, косо бросив взгляд на полковника Казбегорова, вновь присел и погрузился в чтение какой-то книжки, отмечая в ней что-то карандашом и по временам исподлобья все же продолжая посматривать на полковника. Но скоро в вагон вернулся и сам Филипп; чекист усилил свои наблюдения.

В поведении Филиппа ничего не было подозрительного, что бы могло выдать их. Он разыгрывал роль «равного», как о том и раньше было дано ему указание, безупречно. Подойдя к полковнику, он широко улыбнулся и тихо на ухо доложил об устройстве Людмилы Рихардовны в вагоне поезда на Витебск в обществе каких-то трех крестьянских женщин и пятерых их детей и что поезд их уже отошел, а для поезда на Старую Руссу нет дров, да и паровоз не держит пару; по расчету же, поезд их в Старую Руссу подойдет только лишь около полуночи.

— Хорошо, Филипп! В Старой Руссе меня разбудите, — ответил полковник тихо; а сам уперся спиной в угол вагона на нижней скамье, поднял меховой воротник полушубка, натянул на лоб кавказскую черную барашковую папаху и спокойно заснул.

Сурово и недружелюбно встретила Старая Русса наших фронтовиков: глухая ночь и пасмурная погода с большой снежной метелью наводила на каждого из вновь приехавших какую-то грусть и безнадежность: вокруг ветер воет, рвет, мечет падающие хлопья снега как озверевший зверь, набрасываясь на беззащитную толпу людей, куда-то торопящуюся и вокруг тревожно суетящуюся. На перроне и в помещениях станции такая же толпа серых людей, бегающих, кругом толкающихся, стоящих, а то и просто сидящих и лежащих на мокром снежном полу, измученных от бесцельного переутомления и голода. Всюду видно разложение и нравственно-психическое падение «свободных» граждан великой страны.

У подъезда извозчиков не оказалось, а про автомобили в городе забыли так же скоро, с началом Октябрьской революции, как и появились они в первые годы мировой войны; когда население тыла в лице подрядчиков и заготовителей для армии от разных союзов и благотворительных комитетов за счет казны и экономии от операции поставило свою жизнь на широкую ногу удовольствий и наживы, породив тем впоследствии и своего же большевика, завистливого захватчика. Почему Генерального штаба полковник Казбегоров и вынужден был на сей раз взять часть вещей из рук денщика и вместе с ним пешком направиться в город, в ту же гостиницу «Россия», где более года тому назад он короткое время уютно и с комфортом жил, честно и аккуратно исполняя возложенные на него служебные поручения.

Хозяин гостиницы купец Патриотов сразу узнал полковника Казбегорова, немного замялся, а затем в восторге бросился на шею, по-братски его обнял и расцеловал, увлекая молча в свою теплую и уютную, богато обставленную квартиру. Правда, других свободных комнат в гостинице в то время не было, и вполне понятно. Патриотов поторопился объяснить свою любезность по-купечески:

— Это только для вас, полковник! Приезжай сам губернатор или высший комиссар — и им бы не дал…

А затем он осведомился и о здоровье Людмилы Рихардовны и где, мол, она теперь находится в это «тревожное время». Получив же короткое объяснение, он безнадежно махнул на все рукой и поспешно вышел.

В своей комнате полковник поместил и денщика.

На следующий день, утром, он навестил местного коменданта, выбранного «товарищами» из старых, но малоопытных полковников; там же устроил свои некоторые служебные дела и регистрацию документов, а после отправился в местный полевой госпиталь.

Очевидно, судьбе угодно было так, что в этом-то именно госпитале полковник нашел главным врачом известного нам Капуху, знакомого в семье Казбегоровых на даче «Казбегор», бывшего студента-медика со старшего курса Московского университета и в первые годы войны бывшего участковым врачом в ауле Каловском.

Врач Капуха при встрече от радости не знал, что и делать, замялся, смутился, а затем, как-то скоро передав прием больных своему помощнику, выборному врачу, как видно из ротных фельдшеров, дружески увлек полковника под руку к себе на квартиру при госпитале.

— О политике, полковник, говорить нам не приходится: все кругом кишит чекистами-шпионами, — со вздохом протянул Капуха, усаживая гостя к столу, где был приготовлен уже и завтрак, а при нем прислуживала еще молодая, интеллигентная и с миловидным личиком на вид сестра милосердия.

— Прежде всего маленькая информация, — смеясь продолжал он тихо. — О вас я уже слыхал — вы великий человек, Генерального штаба полковник, ученый доктор-психолог, георгиевский кавалер, высокое должностное лицо и правый народный демократ! Ну, а что же я такое? Только надворный советник, младший медицинский заурядный врач; и только «товарищи» выбрали главным врачом госпиталя. Но моего политического убеждения они-то и не исправят. Я остаюсь все тем же эсэром и в своей партии. Крайне левое узурпаторство комитетов и комиссаров из чужих людей и москвичей до тошноты не нравится мне; да и посмотрите, что делается теперь в стране и вокруг вас самих?.. На голове волосы становятся дыбом… Я еще не женат, но живу гражданским браком. Эта сестра милосердия — моя хозяйка. Она хорошо воспитанна и образованна, но оказалась идейной коммунисткой, и только благодаря ее стараниям меня избрали главным врачом госпиталя. Ну, а что нового пишут из аула? Как живут там наши общие друзья, знакомые? И что же, вашей виллы-то «Казбегор» и земли с хозяйством в имении еще не реквизировали мерзавцы, черт бы их побрал совсем?

— Ничего не знаю, — ответил полковник Казбегоров, — четыре месяца не получаю писем. За реквизицию виллы пока я не боюсь: местных большевиков-коммунистов в Кубанском крае мало, да и фронты там установились, дерутся с теми, которые проезжают из Закавказья вовнутрь страны и по дороге, конечно, хотят поживиться и обогатиться за счет жителей нашего края. С севера проехать к нам, в Кубанский край, теперь нельзя.

— Ну, а что же мы будем делать дальше? — подавленным тоном спросил врач Капуха.

— Придется ожидать удобного момента. А впрочем, лучше займемся своими делами. К вам, доктор, моя большая просьба: мы уже объяснились и друг друга понимаем и, думаю, политическими врагами мы не были и впредь не будем; тем более нас связывает идея — благополучие нашего родного Кубанского края.

— Пожалуйста, пожалуйста, полковник! Я к вашим услугам весь… Будьте откровенны.

— Сегодня же, — начал полковник, — пожалуйста, зачислите меня и моего денщика Филиппа Кабуру к себе в госпиталь на излечение, а через две недели, как то полагается и по существующим законам, представьте в комиссию, признайте негодными к службе «комиссарам» и по болезни увольте нас в бессрочный отпуск.

— Это можно! К вашим услугам я всегда готов… Милую вашу виллу «Казбегор» и гостеприимство в ней никогда не забуду… Комиссии у нас бывают два раза в неделю; следовательно, вам нужно быть готовым к 5 января 1918 года.

Условились: денщика Филиппа теперь же поместить в госпиталь, а полковник будет лишь считаться в нем официально, но фактически на короткое время будет уволен «на дом». Это ему необходимо для поездки в ближайшие города — исполнить возложенные на него служебные поручения. Врач Ка-пуха согласился, записал необходимые ему сведения о «больных», и они дружески расстались.

Строго придерживаясь всегда заранее намеченного плана, на этот раз полковник также действовал со строго обдуманным тактом и, вернувшись к себе в гостиницу, сейчас же отправил Филиппа на место в госпиталь, а сам, отдохнув немного в обществе солидной семьи купца Патриотова, на другой день утром выехал в Новгород, Бологое и в другие места заготовок. Инспекция его и проверка заготовительных комиссий проходили быстро. В обозной и автомобильной мастерской он исполнил, между прочим, и просьбу корпусного комиссара Коровая, но высылку легковых автомобилей приказал сделать на имя командира корпуса, предупредив об этом и администрацию.

Пусть новые комиссары сначала научатся, как жить, а затем уже и распоряжаться, — подумал полковник Казбегоров, вспоминая при этом конфискацию у него собственного автомобиля, падеже его в овраг с Короваем и, наконец, пожар.

— Про-хво-сты! — протянул он сердито и, также махнув на все рукой, вышел из мастерской и немедленно уехал поездом на станцию Березине.

Первые три дня рождественских праздников он решил провести один, в глуши, среди незнакомых ему людей, а именно на станции Березино, в чайной с номерами, владельцем которой был старик, бывший учитель, преподаватель истории в каком-то институте, но давно уже уволенный от службы за невыясненные старые политические проделки.

В этой-то чайной все дни праздников с раннего утра до поздней ночи было полно народу: говорили, спорили, громко кричали, о чем-то торговались, но были ли из этого какие-нибудь результаты, полковник Казбегоров не мог понять из своей закрытой комнаты. Ему только лишь казалось, что эта народная масса научилась больше говорить, попусту болтать, чтобы ничего не делать. И предприимчивый хозяин, как впоследствии оказалось, действительно извлекал из этого пользу: сначала была у него чайная, а после открыл в чайной народное чтение. Как-то раз на одно из таких заседаний хозяин чайной пригласил и полковника: послушать, что, мол, говорят у них о местных делах-порядках. Он согласился. И когда вошел в общую залу и занял сзади, в темном уголке, свободное местечко, то заседание было уже открыто, а в зале стоял сплошной крик и шум. Прислушиваясь к отдельным голосам, полковнику Казбегорову казалось, как будто бы каждый из присутствующих считал себя умнее всех и хотел научить чему-то и других, но это не удавалось. Аудитория была несговорчива.

— Да, если так говорить, — грубо напрягался один человек, сидевший у переднего стола, которого полковник узнал: чекист, следивший за ним в поезде Валк — Псков — Старая Русса, — то надо вернуться к первоисточнику идей…

— О чем же тогда можно говорить, по-вашему? — неприязненно и с насмешкой хозяин чайной возразил чекисту.

— Во всяком случае, не о Евангелие, псалтыре и о житиях! — так же с насмешкой, язвительно ответил чекист.

Многие из присутствующих при этом злорадно рассмеялись, а некоторые заговорили о чем-то между собою вполголоса.

— Ну, что же это, — разочарованно протянул какой-то голос из толпы.

Чекист бешено покраснел, и упрямо блестя глазами и боясь, по-видимому, упустить удобный момент при стихшей публике, поднялся снова.

— Я не шучу, и если вы хотите быть логичными…

— А что же вы говорили о Христе? — торжествующе вновь хозяин чайной возразил чекисту.

— Что я говорил? Раз учиться жизни и вырабатывать себе определенное миросозерцание, которое нормирует отношения одного человека к другому и самому себе, то не лучше ли нам остановиться на титанической работе тех людей, которые представляли из себя «лучшие образцы человеческого рода» и которые в «собственной» жизни пытались приложить «наивозможнейшие» и самые «сложные» и самые «простые» отношения к человечеству…

— Как к скотам! — послышался один смелый голос из толпы, и громкий смех среди собравшихся вновь наполнил залу чайной.

— Я с вами не согласен! Извращенное понятие! — вновь хозяин чайной возразил чекисту.

— А я согласен! — послышался из толпы другой, более пугливый, неуверенный певучий голос.

И опять начался бестолковый крик и шум, в котором нельзя было уже найти ни конца, ни начала мнений. Многие сидели тихо-мирно и слушали молча, ничего, конечно, не понимая. Сначала на лицах их было полное проникновение с каким-то детским вниманием, но потом острые черточки недоумения и страдания стали вырисовываться в уголках их ртов и глаз. Полковник Казбегоров молчал и курил. На его лице было выражение скуки и досады. А когда в пестром крике послышались резкие нотки ссоры, он поднялся, потушил папиросу и медленно ушел к себе в комнату. За ним последовал и хозяин чайной.

— Знаете, хозяин, у вас выходит здесь скучная и бестолковая история…

— И прескучная, и преглупая суета и извращение народа! — ответил хозяин таким тоном, точно он все время об этом только и думал и ждал случая высказаться. — Они, эти «красные умники», думают, что по каким бы то ни было книгам можно выработать в себе какое-то особенное миросозерцание, преобразовать все человечество по одному шаблону, направить его мысли к одной идее, к одной цели… Они забывают или даже не хотят знать, что миросозерцание дает сама жизнь во всем ее объеме, в котором литература и сама мысль человеческая — только ничтожная частица. Миросозерцание — не теория жизни, а только настроение отдельной человеческой личноси, и при том до тех пор изменяющееся, пока у человека еще жива душа… А, следовательно, и вообще не может быть того определенного миросозерцания, о котором они, теперешние «красные профессора», «товарищи», так усиленно хлопочут. И, заметьте, если бы возможно было миросозерцание как законченная теория, то мысль человеческая совсем бы остановилась… Человечество перестало мыслить, перестало думать, перестало работать мозгами и превратилось бы в послушную живую машину… Но этого нет: каждый миг жизни дает свое, новое слово… и это слово надо услышать и понять, не ставя себе заранее меры и предела… А, впрочем, что тут и говорить об этом, думайте о наших собраниях как хотите, я только спрошу вас, почему вы поторопились уйти и надо ли вам подавать ужин?..

— Да, вы правы, хозяин! Ночью я уезжаю, прикажите подать мне ужин и счет.

— Хорошо! Все будет готово сию минуту, — ответил хозяин чайной и торопливой походкой вышел.

«Вот где идет усиленная обработка масс и превращение народа в послушное стадо, обезличивание и полное порабощение его идей и тем; затемняют чувства к родине и к религии превратными убеждениями…» — подумал Казбегоров и принялся за ужин, принесенный зрелой девицей с красным бантиком на груди.

Поужинав и расплатившись с хозяином, полковник Казбегоров вышел на станцию к отходу поезда. Ему нужно было ехать в Старую Руссу; дела по поручению комкора закончены были все.

С чувством неизбежности — скоро быть «частным», «свободным» гражданином — он ради любопытства при отходе поезда выпрыгнул, что называется, в вагон-теплушку, набитую куда-то едущими все теми же серыми, измученными бессонными ночами и голодом людьми, одетыми в старые и порванные шинели и серые папахи.

«Вероятно на юг, за продовольствием, мешочники», — подумал он.

В вагоне холодно; печка хотя и есть, но трубы нет; в окнах стекла разбиты. Все тыкают, стучат ногами, прыгают, трут руки и косо поглядывают на печку. В такой-то обстановке он и сделал свой первый пробный «гражданский» переезд до Старой Руссы в течение полутора часов и сию же минуту отправился на место, в госпиталь «лечиться у врача Капухи».

Врач Капуха был аккуратен. В комиссию 5 января 1918 года он действительно представил человек тридцать бывших еще молодых солдат и человек десять офицеров, в том числе и полковника Казбегорова. Освидетельствование у них, солдат, проходило как-то быстро, без особых мнений отдельных членов комиссии, и первым вышел в коридор денщик Филипп Кабура; он быстро осмотрелся и, заметив группу офицеров, хотя и без погон, молодцеватым шагом подошел к своему полковнику и тихо, в вежливой форме доложил:

— Меня признали негодным и уволили совсем от службы по болезни.

— Хорошо, Филипп! Обождите меня, вот здесь постойте, — так же тихо ответил полковник и заговорил совершенно на частную тему со старым генералом без погон, стоявшим около него сбоку.

В группе офицеров очередь полковника Казбегорова, к сожалению, оказалась последней. И он, предчувствуя что-то недоброе, немного приуныл и задумался над судьбой несчастной; вспомнилась ему Кубань, аул и весь родной край, а также и та борьба из-за идей, которая так много требует человеческих жертв. Но в этот-то момент дверь в комнату комиссии неожиданно отворилась, и его пригласили войти.

Состав комиссии представился довольно пестрый: врач Капуха и еще каких-то два выборных врача, по «носам» их видно было, что они оба из ротных фельдшеров, дальше — две женщины-врача, с красными бантиками на груди, приколотыми к халатам, и три представителя от комитетов, также с красными бантиками у петлиц тужурок. Приказано немедленно снять верхнюю одежду и тужурку, что полковник не замедлил исполнить. Осмотрели его кругом, пощупали, каждый член комиссии по очереди, послушали его сердце и… о ужас! Врачи-мужчины признают полковника негодным к службе, женщины же врачи, наоборот, — вполне здоров, годен…

Начался открытый спор и демонстрация состояния его нервной системы: на вытянутых горизонтально руках уложили ему на пальцы лист папиросной бумаги: дрожит, и очень сильно. Тихое совещание и конечная система: голосами шести мужчин врачей и представителей от комитетов полковник Казбегоров признан также негодным к службе «комиссарам» и освобожден «бессрочно, в отпуск по болезни». Женщины-врачи покраснели, и одна из них, смазливенькая девица, решительно заявила протест:

— Такие Генерального штаба бывшие штаб-офицеры нам теперь нужны. Я отмечаю это в книге!

Но мнение комиссии, большинства — шесть против двух — осталось в силе, и решение было утверждено.

— Филипп! Можете поздравить и меня! Освободили, — выйдя в коридор, тихо проговорил полковник. — Теперь идемте в гостиницу, а завтра утром получаем документы, кормовые деньги и предложения и домой, домой!..

Денщик Филипп чистосердечно поблагодарил своего полковника, как мог выразить благодарность строго воспитанный солдат и честный гражданин, немного смутился и тихо проговорил особо:

— Всю жизнь буду молиться Богу за вас, ваше высокоблагородие!

— Ну, хорошо, хорошо! — поторопился полковник остановить его восторг.

На следующий день, еще с утра урегулировав все свои вопросы с документами и деньгами, полковник Казбегоров отпустил Филиппа в гостиницу укладываться к отъезду, а сам тем временем посетил коменданта и главного врача Капуху; а по дороге, идя в гостиницу, зашел в почтово-телеграфную контору и последний раз исполнил свой долг службы перед 2-м Сибирским армейским корпусом, сдав на почту донесения и телеграмму комкору о результатах инспекции и об увольнении от службы его и денщика Филиппа Кабуры комиссией врачей при полевом госпитале.

Закончив свои дела, полковник Казбегоров как-то облегченно вздохнул, но с этого-то времени неумолимая судьба и начинает преследовать Давида Ильича, всюду устраивая ему «красные ловушки». Выйдя из помещения почтовой конторы на улицу, тут же у дверей его задерживают уже какие-то три красногвардейца, очевидно, вновь формировавшейся в то время «красной гвардии» — «чеки». Все трое — в ботинках, в черных длинных брюках, в серых солдатских очень поношенных шинелях, на груди у каждого приколоты большие красные банты, а на головах — черные «кэпки», без поясов, но через плечо у каждого — пулеметная лента с патронами, а в руках — винтовки японского образца с примкнутыми штыками. Лица у всех упитанные, подозрительные.

— Ты будешь товарищ Казбера? — спросил один из них, по-видимому, старший, плохо выговаривая фамилию полковника Казбегорова или его денщика Кабуры.

— Да, я, гражданин! — непонятно ответил полковник.

— А ты будешь генерал-штаба, как тут у меня написано в бумаге? — недоумевая и проверяя свой ордер, продолжал допытываться старший чекист.

— Я ничего не знаю! — ответил полковник и почти сердито добавил:

— Что вам нужно от меня?..

— Что ты врешь, сукин сын! — неожиданно заорал чекист. — Руки вверх! Идем в комиссию, и там узнаешь, кто ты такой и что нужно от тебя!

— Ведь вы же согласно декларации «Совета С.С.С.Р-овских комиссаров» не имеете права лишать свободы невиновных граждан…

— Не рассуждать! Свинячье рыло! — ни с того ни с сего начал орать старший чекист, и его быстро окружили прочие чекисты.

В этот-то момент Давид Ильич и почувствовал на спине холодное острие японского штыка и вздрогнул, но старший чекист в то же время грубо схватил это за рукав и сильно дернул вперед:

— И-д-и-ж-е! — проорал он. Угрожая колоть и стрелять, они увели полковника в Чрезвычайную комиссию при местном комитете, собрав на месте ареста толпу местных зевак и почти весь состав чиновников почтово-телеграфной конторы.

Он молча подчинился, обвиняя сам себя за то, что не взял из чемодана револьвера, в противном случае живым бы в руки не отдался.

«И как широко поставлены у них шпионаж и слежка», — в заключение подумал он.

Занятия в «чеке» были уже прекращены, как объявил ему старший чекист, остановив его во дворе около дома «чеки»; а для выяснения, мол, дела нужно ожидать завтрашнего дня…

«Вероятно, расстреляют!» — с ужасом подумал Давид Ильич.

Но к его удивлению, чекист приступил к обыску его карманов брюк, тужурки и полушубка: забрал некоторые мелкие предметы и кошелек с деньгами и ушел в дом, приказав младшим чекистам посадить его в подвал дома, а одному из них, по фамилии Немсвешо, как старший чекист назвал его, остаться у дверей как часовому.

Вход в подвал был со двора, в двух шагах от полковника Казбегорова, и он невольно бросил взгляд на место своего заточения: помещение было большое, без окон и, главное, сырое и совершенно пустое. Стоя уже у входа на верхней его ступеньке, он мысленно перекрестился, а затем вежливо обратился к часовому с просьбой: дать ему в подвал ну хотя бы немного соломы. Тот ничего не ответил и как-то быстро, взмахнув винтовкой, беспричинно, без всякого повода к тому, сильно ударил полковника прикладом в спину. Полковник потерял равновесие. Несчастный кубарем полетел в подвал на землю.

— Вот тебе солома… — прорычал «чекист» и плотно закрыл дверь подвала.

К счастью, Казбегоров успел до падения, еще при свете, одним взглядом осмотреть это злосчастное помещение; и теперь с чувством сильной боли в спине, он кривясь и охая, с трудом поднялся на ноги, нащупал руками ближайшую стену и, согнувшись, несколько раз обошел подвал вдоль стены, успокаивая болевшую спину. Стены оказались каменными на ощупь, а потолок — высок. И он, не зная, что дальше делать, решил присесть на корточки у стены в ожидании: авось Филипп догадается и начнет разыскивать и, быть может, освободит его.

«Погибла империя от рук недальновидной интеллигенции, а теперь гибнет и вся свободная Россия от варварства темных чужих людей и масс…» — и горячие слезы покатились у него по щекам, согревая сердце, любящее народ.

В это время Филипп все еще сидел в гостинице и с нетерпением ожидал полковника домой. Уже начинало вечереть, как он начал более глубже рассматривать причину задержки в городе своего начальника, а затем подумал и о возможном каком-либо несчастье, случившимся с ним, и вдруг ему стало грустно, чего-то жаль, в голову полезли всякие дурные мысли… Не говоря никому ни слова, он быстро оделся и вышел в город, направляясь в почтово-телеграфную контору, где, по его расчету, полковник должен был быть еще днем по делам службы. И он действительно не ошибся: дежурный чиновник в конторе чистосердечно рассказал ему картину о задержке полковника, которого он знает еще с осени 1916 года, и нарисовал ему ужасную картину-сцену обращения чекистов, а в заключение указал и дом «их» и преподал несколько добрых советов, как можно выручить оттуда арестованного.

Доброе сердце молодого солдата защемило; на этот раз Филипп не удержался, больно поморщился, прослезился и сильно выругался по адресу насильников. В его душе была борьба: с одной стороны — страх перед неизвестностью «чеки», а с другой — ненависть к «ним», неизвестным людям. Он поблагодарил чиновника и быстро ушел обратно к себе в гостиницу, где сразу приступил к выполнению намеченного плана, пригласив к себе «на секретное совещание» и хозяина гостиницы, купца Патриотова.

— Д-а-а-а! Дело плохое, — с грустью протянул Патриотов, выслушав подробный рассказ Филиппа. — Раз уж к ним попадешься, то живым оттуда не вернешься. Тем более у него были уже стычки с комиссарами.

— А что же мне делать, чтобы спасти его? Я на все готов! — спросил Филипп со слезами на глазах.

— Нужно доказать им, что он не «Казбегоров» и не «Генерального штаба полковник», который наверное уже нужен им… — ответил хозяин и задумался. Филипп также молчал, напряженно думая о чем-то, и вдруг лицо его повеселело:

— Хозяин! У меня созрел другой план! Одобряете ли вы его?

— Говорите, говорите откровенно! Для спасения полковника я также готов на все.

— Все военные его документы и оружие, — начал пояснение Филипп, — находятся здесь, дома, в чемодане, а документы, полученные из госпиталя и от коменданта, его и мои вместе, вот у меня в руках, смотрите! Я несу ему туда свой документ, а его документ будет временно моим! Чинов и званий не указано: я делаю его Филиппом Кабурой, бывшим денщиком, а сам становлюсь Давидом Казбегоровым, бывшим рядовым; и вся моя фигура, разговор и даже обувь, белье и верхняя одежда будут свидетелями тому.

— Умно! Идите, и скорей только! Помогай вам Бог на доброе дело! — заторопил его купец Патриотов. — Будьте с ними осторожны! — добавил он.

Он знал условия жизни денщиков у солидных офицеров, поэтому-то в заявление Филиппа «одежда, и белье, и обувь будут свидетелями тому» искренно поверил, а время ночи не давало возможности чекистам проверить документы у коменданта.

В глухом и темном переулке города с большим трудом Филипп все же нашел «гнездо чеки»: большой, старый деревянный дом, парадные двери которого открыты. При входе в переднюю пол гнется и пищит. Во всех комнатах — темно и пусто, и только в дальней, маленькой конурке он заметил огонек. Тихо, осторожно направился туда, где и нашел живых людей, по-видимому, караул, в составе трех человек: один из них в статском костюме, на голове черная фуражка, а через плечо на ремне висит у него сбоку револьвер в деревянной кобуре, по-видимому, дежурный, сидит у стола, заваленного бумагами; дальше — два одетых в серые порванные шинели, на головах «кэнэ» серого цвета, без поясов, сидят у печки, а сбоку их — пирамида с винтовками неизвестного образа, с примкнутыми штыками в виде кинжалов.

— Я бывший рядовой Давид Казбегоров, — энергичным тоном первым заговорил Филипп, войдя в комнату к чекистам: — Ищу своего товарища Филиппа Кабуру, которого вы арестовали сегодня неизвестно даже за что…

Дежурный чекист быстро поднял голову и молча бросил суровый взгляд на вошедшего. Филипп стойко выдержал его презрение.

— Да есть такой, — наконец протянул чекист сердито, — только как написано в телеграмме «товарища Скудного» из Пскова, его фамилия Казбера и он генерал штаба, бывший полковник…

— Ха-ха-ха! — искусственно засмеялся Филипп и пояснил чекисту: — Да он был только денщиком у Генерального штаба полковника; правда, не знаю его фамилию, а фамилия Казбера или Казбегоров — это моя фамилия. И мы сегодня же ночью оба едем дальше в Петроград, поступать на службу в Красную гвардию… Это каша заварена у вас, какая-то неразбериха — бери… Черт знает что такое… — энергично и самоуверенно заключил Филипп Кабура.

И в этом деле действительно сыграли главную роль спасения решительный тон разговора и выдержка денщика Филиппа. Просто чудо, чекисты поддаются его гипнозу и внушительной фигуре воспитанного солдата, дежурный бросается копаться в своих бумагах, внимательно просматривает документы, показанные Филиппом, и сердито, но с особым тактом осматривает самого Филиппа, его фигуру и одежду; и наконец, сдвинув плечами, улыбнулся.

— Приведите сюда арестованного товарища Казберу, или, как по документам оказывается, Кабуру, — грозно крикнул дежурный чекист, обращаясь к прочим чекистам-красногвардейцам.

И те медленно поднялись, не торопясь взяли винтовки, зарядили их, проверили примкнутые штыки и вышли, захватив с собою и фонарь. Через пять минут все же два чекиста ввели в комнату к дежурному полковника. Он шел медленно, немного согнувшись, придерживая рукой больную спину.

Правда, последние часы в подвале полковник Казбегоров не скучал. Тройка чекистов после его ареста продолжала «успешно» работать в городе, и под вечер у «чеки» оказалось арестованных в подвале около двадцати человек; главным образом из людей мастеровых, городских, которые ради спасения своих семейств от голодной смерти, без разрешения и ведома «чеки», в тот же день покупали у крестьян хлеб и муку для еды. Многие из них были сильно избиты прикладами, у одного-другого кровь текла из ушей и носа, а у пятерых оказались порезанными штыками руки и ноги до крови. Из такой-то народной измученной толпы и вырвала судьба Давида Ильича на свободу и… для дальнейшего испытания в твердости его духа.

— А-а-а! — вскрикнул денщик Филипп полковнику навстречу, когда тот появился у дверей; при этом, против воли, делая вид радости и смеха, он назвал его своей фамилией и на «ты». — Товарищ Кабура! Как ты сюда попал? А я тебя-то ищу целый день… Ты и забыл, что нам нужно сегодня же ехать в Петроград.

Полковник правильно понял маневр; моргнув ему в ответ лишь левым глазом, он продолжал медленно идти к столу дежурного чекиста. Последний же тем временем быстро поднялся и грозно остановил восторги Филиппа, ударив кулаком по столу:

— Товарищ Казбегоров! После будете объясняться, а пока я буду исполнять свою службу; не мешайтесь! — Смирно! — и Филипп замолчал.

А чекист достал из ящика стола лист бумаги и что-то быстро написал на нем, а затем на миг задумался, поднял голову и стал зло, сурово, в упор смотреть полковнику в глаза. Сила воли у полковника оказалась значительно сильнее, и чекист не выдержал его стойкости, медленно перевел свой взгляд обратно на бумагу и тихо протянул:

— Ваша фамилия и имя?

— Там же есть в удостоверении, — ответил полковник, заметив перед чекистом удостоверение Филиппа и поняв его маневр при входе.

— Ага! Кабура Филипп… — кривя лицо, поспешил поправиться чекист. — Ваша прежняя служба? Ах, да! Денщик… Так ли?

— Документу нужно верить, — ответил полковник.

— У кого ты был денщиком? — неожиданно чекист перешел на «ты».

— Мы был?.. Да, генерал штаба полковник, — ответил полковник Казбегоров, умышленно склонив ответ немного на кавказское наречие.

— А как фамилия бывшего властителя?

— Не… Как его?.. Да, Цепа! — последовал ответ с замешательством; при этом Давид Ильич вспомнил Людмилу Рихардовну, ее просьбу «быть дипломатичным» и, нащупав у себя на груди крестик, мысленно перекрестился и невольно улыбнулся.

При этом дежурный чекист ядовито заметил сквозь зубы:

— Вероятно, здорово прилепливался к тебе тот генерал штаба с серебряными погонами, что ты удрал от него в его же шубе и теперь направляешься в Красную гвардию? — Продолжая допытываться, чекист все время менял слова обращения то на «вы», то на «ты».

— Да, «товарищество», были дела! — лаконически ответил полковник и, как бы подавленно вздохнув, опустил немного голову на грудь.

— Ах, да! Еще один вопрос: а это твое удостоверение? — При этом чекист показал удостоверение, доставленное Филиппом.

— Да, наше… — безразлично ответил полковник и чуть-чуть улыбнулся.

Чекист немного приподнялся, небрежно сунул полковнику удостоверение, носовой платок его и другие мелкие вещи, а кошелек с мелкими деньгами отложил в сторону и вновь сквозь зубы процедил:

— Можете идти, оба! До свидания, товарищи, смело езжайте в Петроград, там для вас работы хватит.

Полковник Казбегоров и его денщик Филипп молча повернулись и как пули вылетели на улицу. Ночь наступала темная, и крапал мелкий дождик; они с большим трудом, почти ощупью, выбрались из темного переулка на большую улицу, где была недалеко и их гостиница «Россия». Только у входа в подъезд ее полковник первый заговорил, тихо сказав Филиппу на ухо:

— Спасибо вам за знание службы и за опытность солдатскую! Имейте только в виду, что и стены имеют уши! — Не верьте вежливости его притворной: она нагла и фальшива!

— Понимаю! — тихо ответил Филипп, и они молча вошли в свою комнату.

Хозяин гостиницы, купец Патриотов, с большой радостью и восхищением бросился навстречу полковнику Казбегорову, дружески обнял его и расцеловал. После того, похлопав и Филиппа по плечу, Патриотов выказал и ему свое внимание, и все трое по-демократически уселись за приготовленный им ужин. Семья Патриотова к тому времени успела уже выехать за границу, а он сам лично только лишь ожидал удобного момента, поэтому-то от разговоров на политические темы на сей раз старался вообще воздерживаться. Но горячность была иногда и неудержима — с одной стороны, разгон 5 января Учредительного собрания в Петрограде какой-то именно маленькой кучкой вооруженных наемников красных возмущала его до глубины души за слабость русского народа в лице хотя бы интеллигенции, многомиллионной, бездействующей и из-за эгоизма прячущейся за спину других, а с другой — весьма рискованный поступок денщика Филиппа Кабуры приводил его в восторг, и он на сей раз сорвался, в заключение своих слов громко произнес:

— Вот, молодец так молодец! Видно, что прошел школу — службу под рукой полковника Генерального штаба; а империя и временная свободная власть российская все же сама себя погубила на Северном фронте…

— Цс-с-с-с! — прошипел полковник Казбегоров на ухо Патриотову. — Добрая, открытая русская душа по простоте своей может погубить все дело…

— Извините! Я понимаю! Это так, от радости… — ответил тот наивно, как ребенок, улыбаясь.

Не торопясь, за ужином они наметили и план дальнейших своих действий. Решено после ужина сию же минуту идти на станцию и выехать из Руссы поездом на Петроград в 10 часов ночи, а на первой же глухой станции в провинции пересесть в поезд, идущий в 11 часов ночи из Петрограда через Старую Руссу и Дно, на Витебск.

Намечено — сделано: полковник в точности исполнял идею своего плана, и их поездка в поезде на Петроград была весьма удачна. На первой же глухой и темной остановке, в поле, где происходило скрещение поездов, они, незаметно для других, пересели в поезд, идущий обратно через Руссу — Дно на Витебск, и влились в толпу вагона III класса, где было хотя и холодно, но все же сносно. В нем было много других [ехавших] на юг за продовольствием бывших солдат и частных лиц; и среди них крик, шум, хаос дали возможность нашим героям молча занять верхние полки и улечься там спокойно спать.

Старо-Русская «чека» и в поезде не давала нашим «гражданам» покоя. Тройки их и здесь, по вагонам, работали энергично, но уже с меньшими успехами. Вообще им, контролирующим документы у пассажиров и у едущих на юг за продовольствием, отвечали сидящие внизу уволенные из армии и едущие домой солдаты: там спят, мол, местные красногвардейцы, едущие на Витебск по делам службы. И полковник, спокойный, смеясь после того в душе, угощал смельчаков папиросами, а Филиппу говорил всякие глупости, свойственные для друга, равного себе. Один только Филипп и понимал его; отвечал ему тем же, называл его на «ты» и даже предлагал курить, сохраняя лишь тактику приличия, а имена и фамилии друг друга условились мимикой не говорить. При таких условиях для «свободных» пассажиров на следующий день около 8 часов утра их поезд прибыл на станцию Витебск.

На перроне станции Витебск нашим «новым гражданам» сразу же представилась трогательная картина: толпой стоит отряд оборванных красногвардейцев, но вооруженных винтовками с примкнутыми штыками; а документы проверять приступили «солидные лица» и, как видно, — из главных руководителей местной «чеки». Все внимание «контролеров», конечно, сосредоточено было на мешках и узлах с продовольствием, и горе собственникам такого ценного «клада»: мешки и узлы с мукой и с продовольствием тут же отбирались, а несчастных «собственников» их арестовывали и под сильным конвоем отправляли в местную Витебскую «чеку», судьба которым заранее была уже предрешена.

При проверке документов наши «герои» прошли благополучно. И тут же, на станции Витебск, полковник Казбегоров осторожно, по секрету, немедленно вошел в соглашение с одним из знакомых ему носильщиков № 930 и через него-то достал несколько фунтов хлеба и немного колбасы и снабдил ими Филиппа в дальнейшую дорогу, дав ему и 500-рублевый билет как подарок.

— Вот вам, Филипп, и ваш документ, а мой давайте мне, — тихо сказал полковник, передавая ему удостоверение и усаживая его в поезд, отходящий в 8:30 на Смоленск, Брянск и далее на юг. — Вы выдержали экзамен на право жизни… Бог поможет вам пробраться и через красный фронт, к себе домой… Молитесь только Богу и держитесь дороги Брянск — Суджа — Полтава, уклоняясь то в одну, то в другую сторону, по надобности…

Получив свое удостоверение, он обнял Филиппа и расцеловал. У Филиппа на глазах появились слезы, и как видно, они его душили сильно: он не мог даже проговорить в ответ ни слова. И то ли с трудом как-то протянул:

— Понимаю! Все исполню в точности! — и еще что-то шептал, но слезы у него лились ручьем, и он только тяжело стонал.

— Ну, счастливого вам пути!.. — в последний раз сказал полковник, еще раз поцеловал его, но скоро поезд тронулся, а Филипп все еще не мог заговорить спокойно. Он плакал, плакал так, как плачет маленький ребенок, оставленный отцом в поле: без помощи, без надзора, без наставника-руководителя. Ему рисовалась страшная и голодная жизнь впереди. Он не верил и в те блага блаженств и довольства, которые сулят и обещают подобные же ему люди, именующие себя «товарищами» и «комитетчиками-комиссарами». И когда полковник, на ходу поезда, выскочил уже на перрон, он сквозь слезы смутно заметил это, живо вытянулся в стойку, как солдат в строю, поднял руку под козырек и прошептал:

— Покорнейше благодарю, ваше высокоблагородие… — до последнего момента употребляя слова обращения к начальнику-офицеру, существовавшие в российских армиях. Как только поезд скрылся за поворотом, полковник Казбегоров круто повернулся и пошел на станцию, где с помощью носильщика кое-как достал извозчика — фаэтон, рессоры которого укреплены веревками, а запряженная лошадь — худая кляча о трех ногах, а четвертая, задняя, висела в воздухе, как бы в запасе, чтобы опереться на случай падения.

За такое состояние хозяйства в городе носильщик № 935 поспешил извиниться перед полковником, причем откровенно добавил:

— Товарищи за три месяца своего хозяйничанья довели жизнь до того, что не только животным, но и людям нечего есть в городе; хотя до октября 1917 года этот извозчик и был первоклассным лихачом.

Разруха, конечно, во всем была видна, комментарии излишни, и поэтому-то полковник, ничего не отвечая на затронутую тему, молча отпустил его, а извозчику сказав адрес, куда следует ему ехать с вещами, сам же пошел туда пешком.

— Вот тебе и настало время, свобода, когда места лакея и шофера нельзя достать, не говоря уже, конечно, о местах кухарки и прачки для жены: варить нечего и стирать некому… — рассуждал сам с собою полковник, идя на квартиру к родителям жены и рассматривая по сторонам город Витебск, который сильно опустился, а тротуары и мостовые его представляли вид сильно изрытого кладбища. Стояла холодная и малоснежная зима 7 января 1918 года.

Родители Людмилы Рихардовны, старики Цепы, проживали в городе Витебске по Большой Горной улице № 21, в небольшом домике, особняке с верандой в большой, красиво разбитый сад. В этом же домике и Людмила Рихардовна заняла одну большую, роскошно обставленную комнату для себя и мужа. И вот когда Давид Ильич вошел в переднюю и сложил аккуратно свои вещи на скамье, ему уже тогда почудилось, что он своей персоной только может стеснять жильцов этого тихого, уютного уголка — квартиры, тем более никого из людей не видно было, а в комнатах и вокруг всего стояла тишина. Он тихо, на носках, поспешил выйти через веранду в сад.

Тишина сада также не обрадовала его; все кругом по-зимнему: снег, а местами и черная земля на обнаженных дорожках, напоминали ему ту же пустоту и мертвую жизнь, как и в самом городе, и только приятно было видеть, когда низко на горизонте показалось солнышко, ярко светящее и чуть ласкающее скользящими короткими лучами, но и оно стало быстро подыматься, бросив на вновь приехавшего сюда «южанина» тень от деревьев и ближайших к нему построек. Давид Ильич в раздумье остановился. Ни высокое развитие его чувств, как «le docteur psychogue», ни стойкость военной тактики и характера как офицера Генерального штаба в чине полковника на этот раз не спасали его от общечеловеческой слабости. Горький вывод его: «…и так во всей стране великой» открыл дорогу двум крупным слезинкам, покатившимся у него по щекам. Он быстро оглянулся назад и увидел у дверей веранды внезапно появившуюся на высоких ступеньках задумчивую Людмилу Рихардовну. Ея среднего роста красивая фигурка, обтянутая серым теплым платьем, с накинутой на плечи шалью, неопределенно мерещилась против солнца.

— Дэзи! Моя радость! — вскрикнула она. — Почему же ты не идешь в комнату? — и бросилась ему навстречу.

— А вот решил немного осмотреться вокруг… — ответил он и обнял жену.

Они поздоровались и медленно направились обратно на веранду. От ее неприкрытых волос в лицо Давиду Ильичу пахнуло свежим и теплым запахом знакомых ему духов сирени, и они вновь слились в горячем поцелуе, стоя на веранде.

— Хорошо ли ты устроил свои дела? — тихо, ласково спросила она у мужа. А затем, немного подумав, дополнила: Ты теперь свободный? А где же наш Филипп? Я видела подряд две ночи плохие сны, и очень за тебя боялась…

— Ничего, пока идет все хорошо! И я, и Филипп медицинской комиссией врачей освобождены от службы по болезни… — дальше он вкратце рассказал про инцидент в «чеке» в Старой Руссе, про геройский подвиг Филиппа, про бегство их на Петроград и наконец про проводы Филиппа в Витебске на станции, домой, в Полтавскую губернию.

Людмила Рихардовна не огорчилась за то, что он не вошел сразу в комнату. На веранде было теперь тепло и чисто. Низкое зимнее солнышко хотя и скользило своими короткими лучами, но достаточно пригревало через широкие окна веранды и радовало ее. Она быстро помогла мужу раздеться, отнесла в переднюю верхнюю одежду, а его крепко обняла, еще раз поцеловала и увлекла присесть около нее на кушетке, против солнца, поделиться новостями и рассказать чувства, накопившиеся за две недели их разлуки.

— Мое чувство, — между прочим, ласково заговорила она, — такое… таинственное и важное чувство, неразрывно связанное с тобою, наполняет мою душу… Я много перестрадала за это время, думая о тебе, как ты отделаешься от настоящего «узурпаторства»…

Дальше она не могла продолжать. Склонив головку ему на грудь, она слушала внимательно его сердцебиение и считала пульс. Но оттого, что он и сам весь был наполнен грустными, раздраженными чувствами о тяжелых условиях жизни, или от других непонятных ему причин, но все эти признания почему-то раздражали его, вызывали сомнения во всем, и он только тихо спросил ее:

— Миля! А любишь ли ты теперь меня как мужа-друга? Ведь теперь такие времена… — осторожно заключил он, как бы боясь разбудить ее.

«Разве можно спрашивать об этом?» — не подумала, а скорее почувствовала она и крепче прежнего прижалась к мужу, благодарно заглядывая ему в глаза за то, что он заговорил с нею не о чем ином: ненужном, мертвом, пошлом, а именно — о взаимной любви и преданности одного к другому в такое время братоубийства, насилия, грабежа и разорения в России.

— Очень! Ты вся жизнь моя, — ответила она так тихо, что Давид Ильич скорее угадал, чем услыхал, и сделал мужественное усилие, чтобы улыбкой удержать счастливые слезы, выступившие на глазах. Но в тоже время в голосе ее послышалась и какая-то тоскливая нотка, которая вызвала еще больше жалости к ней и ненависти к окружающему; в душе Давида Ильича больно защемило:

— За что же? — нехотя спросил он, сам пугаясь своего вопроса. — Теперь ведь такая мода — муж не знает жены, а жена — мужа, все восстали один против другого.

Она удивленно взглянула на него, но не увидела его лица и тихо, притворно засмеялась:

— Гражданин ты! За что?! За все! Разве ты сам уже разлюбил меня? Я вижу по твоим глазам и чувствую по биению твоего сердца, что нет. И ты такой же хороший, добрый, честный, гений, рыцарь мой,

каким был и раньше… Великий ученый, красивый, сильный, герой! — хотела добавить она, но до слез покраснела и обхватила его за шею… — Да, еще одна новость: я теперь твоя законная жена — «Людмила Рихардовна Казбегорова, урожденная Цепа», — вновь заговорила она улыбаясь. А затем быстро поднялась и достала из ручной сумочки свой паспорт, новенький, недавно полученный из Управления «настоящей красной» городской милиции, и передала мужу в руки.

— Здравый рассудок подсказал мне, — пояснила она, — Всем известно, что я твоя жена. Какая — это дело другое… Я умру, но в других случаях тебя не оставлю, а настоящее разложение страны, армии, власти, общества и семейств — как долго оно будет продолжаться? Да и вся жизнь теперь переведена на карточки: поят, кормят и одевают только по карточкам, «скоты», а паспорт и для этого-то нужен… Вот мне и пришел на помощь пропуск на проезд, выданный корпусным комиссаром Короваем.

— Не надо, не надо вспоминать всяких теперешних комиссаров; они все мне кажутся противными и наглыми до тошноты; ведь с Северного же фронта, эта язва, гроза для всего мира… — и он немного помолчал, как бы обдумывая случившееся и сказанное им.

— Ну, что же, — снова начал он, — это практично, теперь и хорошо! Ты такая славненькая и хорошенькая — моя «собственная» жена и мадам Казбегорова официально!

Людмила Рихардовна немного призадумалась. Она не могла понять его сразу: шутит ли он или говорит серьезно и чистосердечно. Но вдруг лицо ее прояснилось, на щеках улыбка пробежала, она подняла свою светлую головку и бросила на него свой ласковый взгляд.

— Ты замечательна сегодня, мила и очаровательна, мадам Казбегорова, — продолжал шутить Давид Ильич, с улыбкой, нежно посматривая на жену.

«Я сама хотела этого и почти два года добивалась чести быть твоей женой навеки. А ты… все же мой, и мой, и мой» — хотела добавить Людмила Рихардовна, но сильно покраснела и предпочла лишь схватить его за руки. — Как бы ни было здесь тепло и мило, а все же идем в комнату свою. Папа теперь на службе и вернется домой только лишь под вечер, а мама больна, в кровати; она простила тебе все и про жизнь в Риге больше не вспоминает; будь только осторожен с нею в разговорах. Иди сначала к ней, а я займусь приготовлением завтрака и на кухне по хозяйству. — И они, держа друг друга за руки, поднялись и перешли в комнату свою.

Давид Ильич на скорую руку привел себя в порядок, переоделся и поспешил навестить старушку-тещу, которая действительно была больна, в постели. Сильно простудившись стоя в очереди за хлебом, она тем не менее приняла его как заботливая «матерь», усадила на стул около кровати, все время интересуясь о жизни в стране и о работе «красных».

— Трудно что-нибудь определенное теперь сказать, — заключил Давид Ильич, — каждый делает по-своему, и кто сильнее и ловчей, тот и властвует над чужим добром… Мало того, берет за горло, душит, режет, убивает…

— Ах, я совсем разочаровалась в «товарищах»: прошлое лето и осенью говорили одно, а когда власть взяли в свои руки, то делают другое. Просто житья нет! Страшно становится за них! Они в могилу меня гонят. Но с надеждою на Творца чувствую себя немного лучше со вчерашнего дня… Да, и Авдуш пишет — их дела в военном училище идут также плохо; товарищи-большевики хотят закрыть его… — но в это время вошла Людмила Рихардовна, и «мамаша-теща» замолчала, немного улыбнувшись падчерице навстречу.

Людмила Рихардовна молча поцеловала свою больную мачеху и демонстративно, на ее же глазах, обвила руками за шею мужа и просто проговорила:

— Дэзи! Идем завтракать, а после тебе нужно будет также хорошенько отдохнуть и выспаться. Ты совсем переутомился за две недели скитания по комиссиям и госпиталям.

— Идите, идите, детки, подкрепитесь! — простонала «мамаша».

И они поднялись, по очереди поцеловали больную мачеху свою и ушли, держа один другого за руки. За завтраком Давид Ильич поинтересовался и про Авдуша, о котором впервые услыхал от мачехи ее.

— Кто-нибудь из нас да виноват, — улыбаясь, объяснила Людмила Рихардовна. — Авдуш — это мой младший брат; в прошлом году весною окончил высшее учебное заведение в Казани; был и у нас в Риге, всего лишь полдня, когда ты был на позициях с раннего утра до поздней ночи. Тогда я дала ему от твоего имени хороший гостинец, и он вечером уехал в Петроград, где и принят был в Военно-техническое училище, юнкером старшего курса. А теперь вот видишь, не хотят содержать такое училище и думают его закрыть, как пишет об этом и Авдуш; он приедет, конечно, к старикам. Ему 25 лет от роду…

— Вот так новость! — удивленно произнес Давид Ильич и посмотрел серьезно на жену.

— Ну, не сердись, что я до сих пор не посвятила тебя в это родственное дело, — улыбаясь, сказала она, — твоя жена искупит свои грехи перед тобою.

— А какой же у него характер? — поинтересовался, между прочим, Давид Ильич и также улыбнулся.

Получив положительный ответ, он еще раз взглянул на жену с улыбкой, а затем поспешил переменить и тему разговора. В этом случае Людмила Рихардовна правильно поняла его и по окончании завтрака предложила ему скорее идти и отдохнуть после двухнедельных невзгод и бегства от «чеки».

С мнением жены Давид Ильич на этот раз согласился без оговорок: молча поднялся из-за стола, поблагодарил за завтрак и ушел в свой угол.

— Теперь и у меня будет все в порядке: муж дома. Ну, спи спокойно и не бойся ничего, сюда никто другой не зайдет! — Людмила Рихардовна, ласково шутя и тепло укрывая мужа, закрыла после того и внутренние ставни, а сама тихо вышла обратно в столовую.

Усталый и измученный в Старо-Русской «чеке», Давид Ильич скоро согрелся и в уютной, тихой обстановке сладко заснул. На этот раз сон ему вернулся крепкий, моментальный, каким и ранее был, счастливым. Правда, в последнее время его спокойствие было нарушено усиленной работой в штабе корпуса и бессонными ночами при тревожном бегстве от сильно «покрасневшего» Северного фронта. Сновидения ему также были чужды; да он по своему характеру и не придавал им значения, всегда стараясь лучше не вспоминать их. Но на этот случай как раз и оказался он бессильным.

Как долго спал, он не помнит, и в дневнике его оставлен большой пробел. Но неожиданно как-то вдруг слышит крик, шум и ругань; толпа каких-то вооруженных винтовками людей врывается к нему в спальню и, схватив его за ноги, тащит прочь из кровати. Что-то кричат ему, бранятся пошлыми словами, и один из толпы даже штык к груди ему приставил. «Защищаться», — мелькнуло в голове его, но нечем, да и руки и ноги не слушаются его, как будто бы онемели; кричать — язык также не слушается, и рот чем-то набит гадким, до тошноты отвратительным; и вот он чувствует на груди что-то горячее, липкое, и сильная жгучая боль, и собственный его невольный крик «Ай!» заставили очнуться и открыть глаза; дрожа всем телом, он немного приподнялся. В комнате было темно и тихо. Он поспешил за спичками к столу и осветил, заглянул под кровать, также никого нет; но на груди все еще чувствуется место жгучей боли; ощупал грудь и больное место: грудь цела…

— Фу, какой кошмар! — подумал он.

Но в это время в комнату влетела Людмила Рихардовна; с испуганным лицом и вся дрожа, она бросилась к мужу:

— Дэзи! Что с тобою? До меня на кухню донеслись тревожные крики… — и она зажгла лампу на столе.

Он вкратце рассказал ей, смеясь, свое сновидение и, взяв жену за руки, усадил ее на стул около кровати.

— Ты долго проспал на одном боку около семи часов, поэтому-то и видел такой гадкий сон, — просто объяснила Людмила Рихардовна причину сна, — на дворе темно; скоро и папа приедет домой. Подымайся и будем ужинать вместе. Ведь вы с ним в Риге жили душа в душу и, кажется, были оба задушевными друзьями и убежденнейшими конституционалистами. Он часто тебя вспоминал и иначе и не называл, как «мой Дэзи», и при этом всегда смотрел на меня с улыбкой, вспоминая 26 октября 1916 года.

— Да, он меня понимает, как понимаю и я его, по-этому-то мы и друзьями стали и, надеюсь, будем таковыми навсегда, — скороговоркой ответил Давид Ильич и начал одеваться.

Людмила Рихардовна улыбнулась и заговорила о первых встречах с мужем в поезде 10 мая и 4 ноября 1916 года; вспомнили и студенческие годы его за границей, а ее в Петрограде, когда Давид Ильич был уже в Академии Генерального штаба, и оба сильно рассмеялись, прославляя доброе и счастливое «хорошее былое время». Но в это время в передней раздался звонок, и он поднялся, взял лампу и вышел отворить дверь.

— А-а-а! И Давид Ильич приехал! — восхищенно протянул тесть, старик Цепа, входя в переднюю. — Ну, как живете? Как здоровье?

Оба друг друга крепко поцеловали, из-за вежливости называя один другого на «вы», так как слово «ты» в то время всюду употреблялось сильно «покрасневшими» «товарищами» и всеми большевиками и звучало как-то вульгарно, пошло.

— Ничего, папаша! Слава Богу, живу вашими молитвами и вот добрался все же и до вас живым, — с улыбкой ответил Давид Ильич.

— Да, в это время редкость в живых остаться! Я каждый день вспоминал вас и Бога молил, чтобы он оградил бы вас от этих «супостатов-красных»… Да, впрочем, что тут и говорить об этом, сами ведь знаете хорошо… А как чувствует себя жена? Надо пойти проведать и ее. — И он, переодевшись, направился в комнату больной жены.

Людмила Рихардовна тем временем накрыла стол, подала ужин и усадила мужа около себя, по раз заведенному ею обычаю, а отцу приготовила прибор и кушанье напротив.

— Я теперь готов! Жена, кажется, немного стала поправляться, — весело проговорил отец Цепа, выходя из комнаты больной. — Теперь можно и закусить…

Людмила Рихардовна улыбнулась отцу и, зная его отношение к ее мужу, заговорила с тактом опытного семейного дипломата:

— Ты, папа, нас прости! Мы одна из многих жертв, как и большой численный офицерский состав разрушенных армий, в особенности Северного фронта; их семьи и многие из интеллигенции Северного края, первые принявшие на себя удары революций и октябрьского братоубийственного гонения, грабежа и разорения… и теперь…

— Довольно, дочурка, довольно! — перебил ее папаша Цепа. — Спасибо за память… — и он быстро поднялся и направился к буфету, где в нижнем отделении, между вещами, достал какую-то бутылку с белой прозрачной жидкостью и запечатанную белым сургучом. У меня для Давида Ильича есть не коньяк и не красное кавказское вино, а настоящая «царская», с белой головкой… — и он с ловкостью опытного, гостеприимного хозяина-отца украсил стол рюмками и бутылкой очищенной, с белой головкой.

Людмила Рихардовна тем временем успела поцеловать мужа в щеку и шепнуть ему на ухо несколько слов милого комплимента. Отец, конечно, заметил это и улыбнулся, но промолчал. А за рюмкой водки все как-то скоро разговорились: вспомнили Ригу и о причинах сдачи ее почти без боя; коснулись и Октябрьской революции с ее последствиями, и тяжелых условий жизни в будущем; и под конец всего, подымаясь из-за стола, отец Цепа высказал и свои чувства честного гражданина:

— Дети! Отдыхайте, присматривайтесь, наблюдайте настоящую жизнь, но не увлекайтесь ею, охраняйте друг друга от «красной заразы» и, по возможности, избегайте общения с ее руководителями, а я иду спать сию минуту, за день устал порядком. Завтра рано утром я сам пойду в очередь за хлебом, да и прочие продукты принесу.

— Какой ты, папочка, хороший! — вскрикнула Людмила Рихардовна. — Мою и Дэзи работу берешь и теперь ты на себя, — и она бросилась отцу на шею и горячо расцеловала.

Но отец Цепа был неумолим: пожав руку Давиду Ильичу, поцеловав Людмилу Рихардовну в лобик и пожелав им покойной ночи, он ушел в свою комнату спать.

Жизнь Людмилы Рихардовны и Давида Ильича, в разлагающей красной атмосфере Витебска, потекла тихо, мирно, без определенных занятий; где только можно, они старались, конечно, скрывать свое общественное и социально-экономическое положение, выдавая себя за туристов-датчан. Всюду, провожая свободное время только вдвоем, они даже в очереди за хлебом и то стояли вдвоем. Им обоим вместе казалось как-то веселее и не страшно. Днем в лавочку или на базар за овощами — тоже вдвоем; и корзиночку несут вдвоем, как дети.

— Такое время, Дэзи! Я сама боюсь оставаться дома или идти куда-либо без тебя, — обыкновенно объясняла она причину сопровождения мужа. — Тебя всюду могут схватить одного и сразу к стенке, и я ничего не буду знать; и даже не смогу помочь тебе в чем-либо.

Вечера в таких случаях, правда, они проводили дома за чтением, рукоделием и игрой; но дневное время, почти что каждый день, делали большие прогулки; иногда навещали и своих старых друзей и знакомых, а вместе с тем, конечно для проформы, подыскивали и место частной службы для Давида Ильича. Частному наблюдателю их жизни со стороны казалось, что действительно поведение супругов проходит всюду так, как бы и молодых друзей, учащихся студентов. Сами же Казбегоровы также не отрицали своих чувств и привязанности одного к другому и открыто заявляли своим родным и хорошим знакомым:

— Мы проводим свободное время под ударами восставшего народа один против другого, невинно проливая человеческую кровь! За что? А охраняя сами себя, мы тем показываем пример другим, как нужно жить по-братски — ведь жизнь дана один раз…

Всегда добрая, с известным тактом и выдержкой, свойственными высокоразвитой натуре молодой дамы, Людмила Рихардовна как-то раз, в холодный зимний вечер конца января 1918 года, сидела с мужем дома за чтением книг. Неожиданно она прервала чтение, побледнела и, откинувшись на спинку дивана, тихо проговорила:

— Дэзи! Ведь ты мой хранитель-ангел? В это тяжелое, смутное время, когда кровь человеческая льется рекой, брат восстал на брата, народы на народы, на мою долю выпадает ответственная обязанность «матери»… — и она горько заплакала.

Давид Ильич ничего не ответил; он только быстро поднялся и своим горячим поцелуем прекратил ее рыдания. Она скоро успокоилась и ласково вновь заговорила:

— Ты хочешь знать теперь же, какое будет имя ее? — и она улыбнулась мужу.

— Конечно, хочу! — как бы в шутку ответил он, стараясь успокоить и развлечь жену.

И она попросила два листа бумаги, карандаш и блюдечко. На одном листе начертила круг, равный окружности блюдечка, а затем начертила и второй круг, немного побольше первого; и между линиями, на протяжении всей окружности, написала все буквы в алфавитном порядке; затем в одном месте края блюдечка сделала черту карандашом и перевернула его на круг дном вверх так, что черта пришлась против буквы «а». Другой лист бумаги и карандаш отдала обратно мужу, пояснив:

— Записывай в одну строчку те буквы, которые я буду диктовать.

И он тихо протянул слово согласия: хорошо.

Людмила Рихардовна тем временем положила свободно пальцы левой руки но дно блюдечка и задумалась. Условились не разговаривать. Настала жуткая тишина. Прошло с полчаса времени, но блюдечко стоит, а Людмила Рихардовна, закрыв глаза, продолжает держать пальцы левой руки на дне блюдечка, немного в обхват его. Давид Ильич хотел было уже заговорить и выкинуть какую-то шутку, как вдруг заметил сильно дрожащие руки жены и кружение под пальцами блюдечка, во все стороны чертой, как будто бы что-то ищет. Она открыла глаза и наблюдает за чертой. Блюдечко стало крутиться быстрее то в одну, то в другую сторону, несколько раз даже кругом обкрутилось; наконец стало крутиться медленнее и чертой остановилось на какой-то букве. Людмила Рихардовна проговорила «б»; дальше блюдечко также крутилось и чертой останавливалось на соответствующих буквах, и она монотонно, с перерывами диктовала: «р», «и», «о», «и»…

— Я устала и больше не могу, — тихо заявила она и убрала руку с блюдечка; а затем, ласково взглянув на мужа, спросила: — Прочти, что там выходит?

— «Б-р-и-о-н»! — протянул Давид Ильич.

— Вот, видишь! — По одному имени можно уже судить, le fils, имя которому «Брион». Это имей в виду, Дэзи. — Заметила серьезно Людмила Рихардовна, поднялась и поцеловала мужа. — Идем лучше спать; уже ведь час ночи… Теперь можем спать и до полудня: «мама» поправилась и завтрак нам подаст сюда, к кроватям; я и записочку ей оставила в столовой-

Давид Ильич молчал. Он думал не о шутках и не о предсказаниях жены, и не о ее чувствах и предложении матери подать завтрак к кроватям, а думал о неумолимых и всесильных законах природы, творящих конечное в мировой бесконечности… В конце концов он все же решил последовать примеру жены и ушел к себе за ширму, подумав: если «чужие» люди отняли у нас родину и очень многих начали мучить и уничтожать, то и заявление жены есть не что иное, как воля природы, стремящаяся переубедить отпрыски человечества в бесцельности его кровавых дел.

Сон был мил и сладок, в особенности к утру, но кто-то стал усиленно звонить в передней, и Давид Ильич быстро поднялся, оделся и пошел отворить дверь. Вошли два незнакомых ему солдата, без кокард и без погон. Правда, одного из них он в догадку признавал за брата жены, Авдуша, по сходству его лица с лицом тестя. Было уже 8 часов утра. Светло. Незнакомцы тут же в передней представились ему как юнкера военно-технического училища: «Авдуш Цепа» и «Касуш Фрукт». Давид Ильич также назвал свое бывшее служебное положение, чин и фамилию.

— Я вас узнаю, господин полковник! — вежливо заговорил юнкер Цепа. — В прошлом году, весною был у вас на квартире в Риге, но повидаться не удалось. А затем сестра и отец много раз писали мне о вас; да и в Петрограде, в нашем училище, многие говорили о вас с восхищением и с благодарностью вспоминали за защиту чести армии и офицеров и за поднесенную «оплеуху» комиссару Скудному. — И он весело рассмеялся, назвав последнего «предателем-юдасом».

— Ого! Как далеко разлеталась моя новость, — подумал полковник Казбегоров, но сразу опомнился и заговорил совсем другим тоном, приглашая юнкеров раздеваться и следовать в комнаты: — Надеюсь, в «товарищей» превратиться не успели…

— Будьте спокойны, полковник! И прошу положиться на меня… — весело и добродушно ответил юнкер Цепа, тогда как юнкер Фрукт стоял молча, с сердитым и неудовлетворенным выражением лица, он не принял предложения полковника раздеваться и присесть и чего-то ожидал.

Но скоро в столовую вошли старики Цепы, и началась семейная и дружеская с Фруктом встреча и объяснения. Воспользовавшись этим случаем, Давид Ильич поспешил оставить их и ушел в свою комнату, вынеся очень скверное впечатление о юнкере Касуше Фрукте, от которого, по его мнению, в «советском царстве» можно ожидать всего.

От шума и толкотни в столовой Людмила Рихардовна также проснулась и, недовольная случившимся, решила было подыматься, как вошел в то время муж. Неудавшийся ее план спать целый день и завтракать в кровати, страшно взволновал ее, но узнав от Давида Ильича о приезде юнкеров, поспешила изменить тон и тему разговора и упросила мужа продолжать «покойную ночь», а сама же начала одеваться.

— Дэзи, ты спи спокойно! А я пойду и поздороваюсь с Авдушем и посмотрю на Фрукта. Я не видела его более двух лет, а ведь он был один из близких моих друзей в детские годы и доводился мачехе моей родным племянником; ее родной сестры сын… — и она быстро подошла к кровати мужа, освежила его и себя духами и поцеловала в лоб.

— Ну, спи спокойно… — заключила она и, потушив лампу на столе, с достоинством светской дамы, в роскошном утреннем туалете и с легкой шалью на плечах вышла в столовую.

Внутренние ставни были еще прикрыты, и в комнате стояла темнота. Давид Ильич использовал этот случай во всей его полноте: выбросил из головы все думки о приезжих, хорошо согрелся и вновь заснул крепким, здоровым сном.

Как долго он спал и что в доме творилось с приездом «милых гостей», в дневнике своем он не упоминает; но когда проснулся, в комнатах квартиры стояла тишина, на столе горела лампа, а ставни все еще были прикрыты.

Было семь часов вечера. Он на скорую руку оделся, умылся и, взяв лампу, вышел в столовую, посмотрел на кухню, в комнаты стариков: всюду тишина, никого нет в доме. Посмотрел и дверь наружную в передней: закрыта на замок, снаружи…

«Что за сказочный замок в “красном царстве”? Даже выйти из него нельзя», — заработали его мозги, и он вернулся в свою комнату, присел к столу и начал просматривать вновь появившийся на столе журнал «Красная звезда», с отметкой карандашом, в углу на обложке, «Касуш Ф-т».

«Ага! Они все пошли на станцию провожать “его”, красного вельможу; а он даже и “красный” журнал оставил на память со своей автографией» — зашевелились ревнивые мысли. Посмотрел журнал, один-два листика перелистал туда-сюда и вдруг заметил какую-то статью «Воззвание к товарищам» и подпись внизу ее: «К. Фрукт».

«Посмотри-ка? Да он еще и писатель современный, идиот!»

Но мысль его перебили шум и лязг замка в дверях передней. Он быстро отложил в сторону журнал, взял лампу и пошел навстречу. Домой вернулись все домочадцы. Первой вошла в переднюю Людмила Рихардовна: игрива и весела, а щеки красные от мороза, она много говорила в шутку брату о современной жизни комиссаров. Авдуш, в таком же веселом настроении, и отец Цепа не оставались у нее в долгу, отвечали прибаутками и дополняли ее критику-сюжет, а старушка мачеха, почему-то сердитая и злая, лишь косо бросив свой злобный взгляд на Давида Ильича, прошла молча мимо, первой направляясь в комнаты квартиры.

— Вот современная женщина! — не подумал, а скорее почувствовал Давид Ильич впервые о своей «теще». Но скоро все как-то заговорили, приветствуя его с добрым вечером, а Людмила Рихардовна бросилась мужу на шею, поцеловала в щеку и быстро увлекла под руку в свою комнату. — Мы сию минуту будем к ужину! — только и проговорила она в ответ брату и отцу.

Авдуш и отец Цепа улыбнулись. Внимательно же посмотрев им вслед, Авдуш нашелся все же кое-что сказать отцу:

— Счастливая сестра! — но заметив грозный взгляд все той же мачехи своей, прикусил себе губу.

Людмила Рихардовна, как более самостоятельная женщина, на мачеху мало обращала внимания; особенно в тех случаях, где сталкивались разные воззрения на жизнь. И по этому-то случаю раздеваясь в своей комнате, она на скорую руку рассказывала и мужу о проводах на станции Касуша Фрукта и про идеи своей мачехи.

— Мама готова съесть меня, только чтоб я была с Касушем Фруктом дружески-любезна, как то было и в юные годы. Он так себе и, кажется, комиссар уже: много плохого говорит о прошлом, а в будущем обещает всем рай и счастье. Мама очень любит его за это, ласкает и меня к тому же понуждает. И я вынуждена была оставить тебя спящим и присоединиться к ним, проводить его в компании, как молодого комиссара. Ты меня прости… — почти уныло и с грустью закончила она, вспоминая жизнь прошлую и рисуя себе жизнь в будущем — голодную, холодную, со всеми ее последствиями.

— На комиссаров слаба надежда, если сами не возьмемся за ум… — заговорил и Давид Ильич улыбаясь.

— Оно-то так, а все же!.. А мы все-таки пойдем ужинать в компании? — серьезно предложила она, заканчивая свою работу с туалетом.

— Не хочу я ужинать!… Чувствую себя почему-то нездоровым… — подавленным тоном ответил он и, тяжело вздохнув, присел около стола.

— Но ведь ты же целый день ничего не ел? Боже мой! Я сию минуту принесу сюда, и перекусим вместе, — и она быстро подошла к мужу, послушала его сердце и, схватив сердито журнал «Красная Звезда», сказала: — Это «он» мачехе оставил на память, а она подложила эту красную заразу тебе на стол… — И быстро вышла в столовую.

Давид Ильич улыбнулся. «Новые приемы тещи переубедить, перевоспитать нас», — подумал он.

Но скоро вернулась Людмила Рихардовна с закусками и тарелками на подносе и вновь заговорила с мужем:

— Хорошо мы делаем, Дэзи, что ужинаем у себя: Авдуш отказался от общего ужина и ушел к себе спать, заявив, что сильно переутомился за трое суток переезда, да и с «мамой» что-то не поладил; его симпатия ведь на твоей стороне, а она опять начинает свою «рижскую» песню, вспоминая нехорошо время прежней жизни и ее условия… Неродной матери ведь трудно угодить…

Давид Ильич одобрил мнение жены, и оба приступили немедленно к еде.

Юнкер Авдуш Цепа проживал в городе Витебске в квартире своего родного отца Рихарда Цепы и почти на полном его иждивении. Отсутствие какой бы то ни было работы или занятия ставило его в зависимое положение от стариков. А при дороговизне и вообще тяжелых условиях жизни отец в свою очередь страшно тяготился этим и на помощь дочери Людмилы Рихардовны и зятя Давида Ильича смотрел только как на временное отдаление голодной катастрофы. Обстоятельства эти, правда, иногда вынуждали его при удобном и даже при неудобном случаях понуждать сына, Авдуша, поступить куда-нибудь на службу к «красным», ну хотя бы даже и в Красную гвардию, через бывшего его друга по училищу, а теперь районного местного комиссара Касуша Фрукта, который, вернувшись домой в имение «Бурый», под Витебском, сразу стал играть видную роль в этой области местного управления. Но Авдуш готов был переносить все, терпеть голод и лишения, а все же на службу к «красным» не идти. Его политические взгляды сходились вполне с взглядами на жизнь сестры и ее мужа. На реформу же и работу «С.С.С.Р-ов» и их «товарищей» в России смотрел с презрением, как и на идеи их. Все предложения отца он энергично отклонял, а на своего друга по училищу, Фрукта, смотрел уже как на врага; и при появлении его в городе или даже на квартире у отца избегал встречаться с ним и переселился на жительство в просторную комнату сестры и ее мужа — Казбегоровых. И так создалась у них крепкая и по духу и по идеям интеллигентная семья, готовая бороться за свою родину, за народ и свободу и защищать друг друга, проводя в жизнь здоровую, реальную национальную идею.

Прогулки по городу, посещение знакомых и даже гражданских учреждений, где Давид Ильич и Авдуш все же продолжали добиваться получить хотя бы ничтожные места службы, для проформы, для отвода глаз «красных правителей», делали все трое вместе; шутя и весело проводя время в своем кругу, они лелеяли себя надеждой на скорое лучшее в будущем, имея в виду исторические факты.

По общему в то время мнению, существовавшему в широких кругах просвещенной русской интеллигенции, терроризованной «красным игом», более культурные народы окраин России, как эстонцы, латыши, литовцы, территории которых были оккупированы германскими войсками, а на юге — свободное казачество и другие, не допустят господства над собою этого «красного ига». И это вполне естественно было: народы более энергичные, веками боровшиеся за свою независимость, конечно, поспешать восстановить свое историческое, именно национальное право… Не говоря уже о таких народах окраин, как Финляндии, Польши, Украины и Кубанского края, которые в достаточной мере силою использованы для расширения и укрепления обширной имперской территории, но которые до того сами веками существовали независимыми, самостоятельными национальными государствами; и только в недалеком прошлом, в начале XIX века окончательно подчинены общему течению российской имперской организации. В общем же из среды этих народов первый сделал великую услугу русской государственности, или вернее России, литовский народ. Еще с 1316–1377 годов этот народ, в лице своих Великих князей Гедимина[39]и Ольгерта[40], первый начал свою историческую добрую работу — освобождать Россию и ее народы из-под власти «черного татарского ига», почти два века, в то историческое время угнетавшего соседние русские области. Освободив от татар почти половину настоящей европейской России и всю Украину, литовский народ к концу XIV столетия[41] сам попал в зависимость, в подчинение соседних народов: сначала Польши, а затем и Российской империи. И только 18 марта 1917 года председатель Временного правительства свободной великой России с 3 марта 1917 года и глава первого русского общественного кабинета князь Львов, вероятно, предвидел настоящие «красные» исторические эксперименты и 20 марта 1917 года официально заявил представителям организованной в то время литовской общественности, что «организованное самоуправление литовского народа должно теперь же начаться в составе населенных губерний Ковенской, Виленской, Сувалкской и других прилегающих к ним округов» (Рижское обозрение, 20/Ш, № 65), в то время, конечно, оккупированных германскими войсками по праву войны.

Эти приведенные вкратце исторические факты, взятые в основу русской руководящей в то время интеллигенцией, и послужили тому, что вся интеллигенция заняла в массе выжидательное положение, надеясь на «авось», что кто-то вот-вот придет с вооруженной силой и освободит ее и всю большую российскую родину из-под нависшего «красного ига» и восстановит законность и порядок; она тем бездельно убивала лучшее время, незаметно и потихоньку подготовляя нашим героям и всему многомиллионному российскому народу неожиданные сюрпризы и тяжелые испытания.

Утром 23 февраля 1918 года полковник Казбегоров, его супруга Людмила Рихардовна и ее брат юнкер Авдуш Цепа, как-то облегченно, оптимистически настроенные, сидели у себя в комнате за завтраком и перебрасывались между собою мнениями о местных газетных новостях. Сообщалось о возобновлении наступления германских войск по всему длинному российскому фронту и об отступлении без боев остатков российских армии. По секретным же данным, имевшимся и всегда пополнявшимся полковником от «верных и преданных ему и делу» офицеров, выходило иначе: российской армии к тому времени на фронтах уже совсем не существовало. Она окончательно была разложенна агентами императора Вильгельма II. И в этом деле усердно ему помогли выборные «товарищи-начальники», ставленники комиссаров, безответственные «выборные предатели», или «товарищи-карьеристы», как их тогда еще называли.

2-й Сибирский армейский корпус же со штабом, управлениями и учреждениями, 4-й и 5-й Сибирскими стрелковыми дивизиями в составе остатков 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19 и 20-го Сибирских стрелковых полков, с дивизионной и корпусной артиллерией, еще в конце января большевики оттянули во внутрь страны, в город Ярославль и в другие места восточнее его растаяли; а некоторые полки (например 17-й Сибирский стрелковый полк), успевшие получить более крепкую «красную окраску», перебросили на Восточный фронт, в город Новотроицк, против восставших тогда уральских и оренбургских казаков с целью изгнать «красное иго» из своих свободных земель. 1-я и 2-я Латышские бригады вырваны были из состава корпуса «С.С.С.Р.-овскими» большевиками: в конце ноября 1917 года (2-я бригада) и в начале января 1918 года (1-я бригада). Бригады эти в то время также управлялись таким же большевистским «красным» аппаратом, как и все многомиллионные армии России. Правда, антибольшевистски настроенные войсковые части вообще быстро таяли как на внешнем фронте, так и на внутреннем красном, в особенности при передвижениях. Но все же небольшие кучки смельчаков, отдавшись всецело на служение «красному молоху», «шайками» летали и в поездах и на лошадях по необъятной территории России: от Петрограда до Армавира и от Астрахани до Новотроицка, всюду помогая чекистам уничтожать русскую неорганизованную интеллигенцию, купаясь в ее крови в буквальном смысле этого слова и наводя панику на многомиллионную «публику», неудачно бравшуюся за орудие спасать «великую свободную Россию», родину свою, но при первом выстреле прятавшуюся в отдаленных уголках России и за границей.

Больше всего такой «публики» из центральных московских губерний сбежалось в Кубанский свободный край, в то время народно-демократической казачьей республики в 1917–1920 годов, предки которых счастливо жили в свое время с 1482 года в составе Украины, а затем самостоятельной, независимой национальной республикой с 1647–1775 годов[42], с обширными и богатыми землями на Днепре, а с 1787–1792 годов между реками Бугом и Днестром. В обоих последних случаях их разорили, многих поработили и захватили их земли, имущество и все добро, накопившееся веками, также пришедшие тогда, 25 мая 1775 года[43] и весною 1792 года, москвичи и вельможи императрицы Екатерины II, с вооруженной силой (до 70 000 человек армия при 58 орудиях), под общей командой из Московской центральной Руси генерала Текелия[44].

И вот это-то народно-демократическое республиканское казачество Кубанского свободного края, с высокой исторической культурой, с широким экономическим развитием в крае сельского хозяйства, фабрично-заводской, горной и других промышленностей и с колоссальными богатствами, накопившимися за сто с лишним лет жизни его в новом месте, окультивированном и удобренном кровью их предков, теперь и выступило на защиту угнетенных, гонимых «красным» из центральной Московщины людей из «публики», испугавшихся своих же, плохо воспитанных в духе «разбоя и захвата» сынов, ставших неисправимыми под руководством чужих людей из «С.С.С.Р.-ов».

Исполняя свои заветные от предков исторические обязанности всегда становиться на защиту гонимых и угнетаемых, на защиту человеческой культуры и цивилизации, это кубанское республиканское казачество впоследствии на всех фронтах освободительного движения в России в 1918–1920 годах, в течение почти трех лет, составляло до 85 % состава всех родов оружия добровольцев, а остальной состав добровольцев в большинстве случаев составляли граждане-добровольцы из прибалтийского края, латышской, литовской и эстонской национальностей — которые, как и республиканские народно-демократические казаки-граждане Кубанского свободного края, лелеяли себя надеждой на укрепление за собой права на свободное управление своей родиной на полных автономных началах в составе «Великой России», с законным образом управления ее народами.

Как известно, надежды эти не оправдались: освободительные армии адмирала Колчака в Сибири летом 1918 года докатились было уже до самой реки Волги. Но тут — раскол. Эсеровский «товарищ» Виктор Чернов, друг и сотрудник Керенского, поспешил со «своим» правительством в Симбирске, организовался в противовес правого правительства Колчака. Добровольческое освободительное движение его остановилось; трения, несговорчивость, помеха одного другому личного свойства, злые интриги — и армии Колчака распались, а затем скоро в небольшом составе покатились обратно, назад, на восток в Сибирь, где и растаяли на большом ее протяжении, отдав своего «идейного вождя» на милость неизбежной в таких случаях роковой судьбы.

Чешские легионы, идейно и честно сражавшиеся в рядах армии адмирала Колчака в Сибири за освобождение русского народа и великой России из-под «красного ига» и добравшиеся уже почти что под Москву, всюду восстанавливая законный порядок и правовые народные самоуправления на местах, не пожелали отступать обратно в Сибирь, а силою своего же оружия, грудью проложили себе путь через всю обширную территорию «Красной Московской России», а дальше — по территории дружественной Польши свободно достигли своей родной земли — «Чехословакии».

Аналогичный случай произошел и на юге: кровавая расправа с Кубанским правительством и с депутатами Краевой Рады, южнорусское временное добровольческое правительство генерала Деникина осенью 1919 года положило конец добрым начинаниям освободительного движения всех благомыслящих народов и с юга, искренно желавших видеть великую Россию «свободной страной» братских народов, доведя ее хотя бы до Учредительного собрания. Подлая предательская работа этих анархистов из Петрограда и Москвы, погубивших в свое время (2 марта 1917 года) Российскую империю, а на юге прикрывшихся слегка правительственными идеями южнорусского добровольческого движения для свержения «красного большевистского ига», как Соколовский, Романовский и другие, с помощью местных «прихвостней» — Семилетовых, Филимоновых, Буряковых и из лиц Управления Начальника снабжения добровольческих армий в Ростове-на-Дону, поистине сыграли роль палачей, распявших многомиллионный российский народ, выявив вместе с тем и физиономии не просто большевиков-коммунистов, а именно настоящих русских большевиков, исторических, на протяжении многих веков укреплявшихся в своих идеях.

Как видно, семя красно-черной идеи в то время пустило глубоко свои корни в широких кругах населения. Невидимая рука «великого масона» еще с

1917 года «организаторски» все разлагала и уничтожала в чувствах человечества. Добрые намерения Временного российского правительства, благодаря его космополитизму, уничтожались. Неожиданно уничтожилась и последняя надежда на 5 января

1918 года.

Некоторые полки и отряды матросов Балтийского флота, скорее небольшие кучки людей с Северного фронта, действуют еще и в Петрограде 5 января 1918 года; большевики бросили их против Учредительного собрания, как вырванных из состава 2-го Сибирского армейского корпуса на Венденских укрепленных высотах в конце ноября

1917 года (6-й Тукумский полк), а некоторые полки из 1-й бригады — 1-й Усть-Двинский и 3-й Курляндский, также скорее маленькие кучки их, остатки, вырванные большевиками там же на фронте, той же армии и корпуса в первых числах января

1918 года старательные «С.С.С.Р.-овские» комиссары поспешили послать на юг, в Кубанский свободный край, под командой выборного командира подпрапорщика Калинина.

Заразительный пример — почин анархической работы 2 марта 1917 года Главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского. Этот с «дальнего Северного фронта» отряд с 20 января 1918 года прошел с боем, мечем и огнем Таганрог, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, Батайск, Азов, Кагальник и донские степи с большими и богатыми хуторами, дальше в Кубанском крае Ейск, Старощербиновскую и в первых числах февраля осел в станице Староминской Ейского отдела со штабом Северо-Кавказского красного фронта во главе «главнокомандующего подпрапорщика Ивана Калинина», действуя против весьма малочисленного состава отряда войск-добровольцев генерала Корнилова в Кубанском крае. Край был совершенно пустой от войск его. Все его войска находились еще в то время на разных отдаленных российских фронтах. Даровая война, как и все другие войны, от Кубанская края потребовала наибольшего состава при мобилизациях. Дома оставались лишь престарелые старики, женщины и дети да многочисленный иногородний элемент, преимущественно из центральных губерний Великороссии, усиленно переселявшийся в край ежегодно, начиная еще с императора Александра II, в 70-х годах. Этот-то последний элемент и составил в крае ядро местных большевиков, которое действовало под командой «красного есаула» Сорокина, по профессии фельдшера, в контакте с красными отрядами, явившимися с «Дальнего Севера фронта». Сорокин, со своими бандами, оперировал значительно южнее, главным образом в Кавказском, Лабинском, Баталпашинском и Майкопском отделах, тесня малочисленный по составу отряд генерала Корнилова и с севера, и с юга. И вот всюду явления одни и те же — кучки «красных наемников», людей, потерявших элементарные понятия о человеческой гуманности, творят «кровавые чудеса» для красного режима, силою вводимого в большой российской стране.

Другие же полки Латышских бригад, пессимистически настроенные и не желавшие служить «красному молоху», при передвижениях и вообще во время Гражданской войны в начале 1918 года, утонули, распылились в массах на обширной территории России, присоединившись к общему русскому добровольческому освободительному движению на всех фронтах. В составе добровольческих армий адмирала Колчака в Сибири составилась даже целая Латышская отдельная бригада полковника Гопнера, в составе двух полков — Троицкий и Имаита, ушедшие с боем от «красных москвичей» еще в начале 1918 года, весною, и принимавшие участие во всех боях добровольческие армии, до последнего момента существования в Сибири и на Дальнем Востоке Временного правительства освободительного движения.

Наконец во время одного из многих горячих боев добровольцев с красными шайками севернее города Екатеринодара, в одиноком домике, в поле, рано утром 31 марта 1918 года генерал Корнилов был убит. Красный артиллерийский снаряд случайно задел угол домика, где находился Корнилов, и разорвался. И того же числа доблестные кубанские граждане, добровольцы-казаки отряда генерала Павлюченко, энергичным, коротким ударом во фланг противнику вытеснили из пределов своей родной земли и Кубанского свободного края весь «северокавказский красный Московский фронт» и его штабы с отрядами большевиков на Царицын, а дальше — и на Москву.

Только весною 1918 года «красная Москва» и ее «С.С.С.Р-ов» правители поспешили переименовать и переформировать все полки 1-й и 2-й Латышских стрелковых бригад в красноармейские полки, хотя и без людей; но такова уж была тогда ее мода: для устройства паники и по германскому образцу.

На самом же внешнем фронте к 23 февраля положение было таково, что и сам противник был небоеспособен, но все же с конца января 1918 года беспрепятственно продвигался во внутрь российской страны: на юге захватил всю Украину, вплоть до Таганрога — Харкова — Чернигова, а на северном фронте легко, без боя, взял Венденские укрепленные высоты, как и Ригу, и Усть-Двинскую крепость 21 августа 1917 года, и свою боевую линию перенес в то время далеко на восток, восточнее линии Полоцк — Остров — Псков, ежеминутно угрожая занятием территории Витебск — Новосокольники — Дно — Петроград.

Вполне понятен был такой маневр германцев. В то время «российские большевики», или «С.С.С.Р-ы», вели мирные переговоры в Брест-Литовске с представителями императора Вильгельма II и, конечно, без аннексии и контрибуций; тут-то и нужен был нажим, да и продовольствие к тому же нужно было для центральных держав, истощенных четырехлетней войной.

Как в тылу, ближе к фронтам, так и по всей стране, усилились репрессии властей — Советов. Газеты, местные конечно, полны сенсаций о каком-то «предательстве контрреволюционеров», сваливая вину об этом с больной головы на здоровую…

— Не удивляйтесь, господа! — неожиданно прервал рассказ и критику юнкера Авдуша Цепа Генерального штаба полковник Казбегоров. — До 90 % из всего состава русских офицеров Генерального штаба вынуждены изменить свои убеждения, через что потеряли и веру в свой истинный народ, но поспешили стать «спецами» у «С.С.С.Р-ов» и, как видите, верою и правдою служат им на пользу этому пагубному нововведению… Кто же будет спасать Россию и ее народы? Ведь жив и будет жить лишь тот, кто борется, кто верит в результат своей борьбы и смело поставил перед собою цель святую, стремится к ней и мыслями и душою, творя истинную черту Божества. Суворовых и Кутузовых теперь ведь нет, воспетых даже иностранцами: как они, полны любви, силы воли и не страшась трудов великих, взбирались упрямо на вершину и только с высоты, подобно исполинам, сурово и задумчиво глядели на мир… Теперь же мы видим совершенно обратное — личные мелкие расчеты и бесхарактерность: спасайся кто может! Масонский мистицизм, упорно насаждавшийся в народе в виде мистическо-художественной литературы и пропаганды, достиг своей цели, посеяв всюду пессимизм и обезличив граждан — все, мол, виноваты, только не мы… К тому же и веры нет у них самих: не могут положиться ни на себя, ни на свой истинный народ.

Отец Цепа в то время, как старший железнодорожный агент, с раннего утра был на службе, а старушка-мачеха дома у себя в комнате. Неожиданно к дому их подъехал открытый автомобиль, и из него выскочил комиссар Касуш Фрукт; как-то сгорбившись, он поспешно вошел в их дом, направляясь в комнаты старушки Цепа. Минут через двадцать Фрукт вновь появился около автомобиля, а за ним следовала сзади и «тетенька» его, старушка Цепа, по-дорожному одетая; и оба на том же автомобиле поспешно уехали куда-то в город.

Был приятный солнечный день конца февраля: тихо, тепло и снег начинал было уже быстро таять. Наши герои также поспешили выйти в город — насладиться первой солнечной теплотой, предвещавшей скорое наступление весны, а также и проветриться немного. Все трое направились на бульвар, где им и представилась первая картина. Все тот же автомобиль, но с красным флажком впереди мотора, а в нем четыре человека вооруженных красногвардейцев, одетых в новенькие серые шинели и такие же фуражки; на груди у каждого большие красные банты, а на фуражках, вместо кокард, нечто вроде большой звезды. Автомобиль мчался по Бульварному проспекту, мимо парка, направляясь к дому губернского комиссара «товарища» Дожи. Было 11 часов дня.

— Члены Чрезвычайной комиссии поехали куда-то на охоту, вероятно, нащупали где-то «живой и мертвый товар»! — шутя, проговорил полковник Казбегоров, обращаясь к жене, идущей с ним под руку; а толкнув локтем потихоньку идущего с ним рядом с другой стороны брата жены, юнкера Цепу, он добавил: — Мужайся, Авдуш! Не теряй надежды.

— Безобразная жизнь настала, — уныло протянул в ответ юнкер Цепа. — Сегодня ты живешь, а завтра?. Будешь ли ты жить? Про то никто не смеет даже и подумать. На ближайшего друга, товарища, отца и матерь и то нельзя положиться, что они не выдадут тебя! Все один другого предают, один на другого клевещут, и тем только и живут, — и он с болью на сердце опустил голову на грудь, как бы рассматривая человеческие следы.

— Нам следовало бы пробираться дальше, на юг! Здесь пропасть можно и с голоду и от безработицы, — вновь проговорил полковник Казбегоров неуверенным топом.

— Да, господа! Как видно, подошло их время, нужно быть очень осторожным, — согласилась и Людмила Рихардовна, — сегодня у меня хотя и пресквернейшие чувства, но все же с идеей Дэзи я вполне согласна.

— Ну, возьмем хотя бы для примера наших стариков, в особенности «матерь», — как бы продолжая свой предыдущий ответ, снова заговорил юнкер Цепа, — они возятся с этим негодяем Фруктом, со своим племянником, и вот сегодня же «мама» опять уехала куда-то с ним, вероятно, торгуется… А, впрочем, что тут и говорить! Господа, пойдемте-ка лучше за город, по шоссе и немного освежимся…

Все без отговорок скоро согласились: взяли ближайшего, случайно попавшегося на улице извозчика с санями образца московских троек и, удобно усевшись, приказали кучеру ехать шагом, а сами на французском языке стали выяснять причину усиленного разложения общественности и самого города. Виновника между ними, как и следовало ожидать, не оказалось. Всему виноваты были грабители-насильники «красные товарищи» и им «сочувствующие». И так, в непринужденном и веселом разговоре, они и провели время в поездке по шоссе до 12 часов дня. А затем заехали в городскую управу, как тогда ее называли, в городской комитет, получили дополнительные карточки на мануфактуру и галантерею и тем же извозчиком уехали домой обедать.

Около часу дня они были уже около дома своей квартиры. Полковник остался расплачиваться с извозчиком, а Людмила Рихардовна с братом поспешила войти в дом, как будто бы какая-то невидимая сила тянула ее туда скорее. И вот еще в передней через стеклянные двери она заметила, что дверь в их комнату открыта; она как пуля влетала в столовую, где у стола сидела мачеха ее и какой-то полуинтеллигент, молодой мужчина в статском, но подпоясанный солдатским ремнем, и сбоку, на ремне висит у него большой револьвер в деревянной кобуре, а на столе — много пачек каких-то бумаг, предметов и вещей, принадлежащих мужу; дальше, на стульях, сидят три красногвардейца, вооруженных винтовками. Дверь в их комнату не открыта, а взломана, а в самой комнате — полный хаос и разрушение.

Людмила Рихардовна на миг остановилась, побледнела и закрыла глаза. Вдруг вспомнились ей слова, сказанные братом на бульваре; ей стало душно, голова закружилась, в глазах потемнело, и она только и успела вскрикнуть:

— О-о-о-й! Воздуху нет… — и без чувств упала на руки брата, поспешившего ей на помощь.

Юнкер Авдуш Цепа осторожно отнес сестру в комнату, раздел и уложил ее в постель, предоставив дальнейшую заботу мачехе, а сам вернулся обратно в столовую.

Тем временем в столовую медленно вошел и полковник Казбегоров. Вежливо приветствуя незнакомцев словом «здравствуйте», он все же как частное гражданское лицо выдавал себя во всем: и выдержкой в походке, и тактом обращения с людьми. Но на его приветствие никто из чекистов, конечно, ничего не ответил; и только старший из них быстро приподнялся из-за стола и на плохом русском языке, с древне-восточным акцентом, строго обратился:

— Ты будешь товарищ Давид Казбегоров?

— Да, я Давид Казбегоров, но товарищами… Гм… Мы, кажется, никогда не были знакомы… Первый раз вас вижу, — удивленно, но спокойно ответил полковник с чуть-чуть заметной улыбкой на лице.

Красногвардейцы по-русски добродушно рассмеялись, а старший чекист, кривя лицо, зло улыбнулся.

— Черный черкесский баран вам товарищ! — сердито бросил юнкер Цепа.

Но вмешалась мачеха, поспешившая в столовую, и, схватив юнкера за руку, стала сильно трепать, не давая ему возможности дальше что-либо говорить. На этот случай красногвардейцы буквально расхохотались, а старший чекист покраснел, как рак, но все же продолжал важно допрашивать:

— Ты генерал-штаба полковник?

— Не знаю! Я частный человек, — последовал ответ.

— А эти документы — твои? — сердито спросил чекист, указывая на большую пачку разных документов, принадлежащих полковнику.

— Да, мои.

— А это оружие: шашка, два револьвера, снаряжение? — язвительно продолжал допытываться чекист.

— Тоже мое имущество.

— А эти предметы: мундир, брюки, сапоги, ботинки, шпоры, тужурки, рейтузы, фуражки, Георгиевский крест, шесть разных орденов, университетский значок, серебряный академической знак, золотой портсигар, золотые часы, эти брильянтовые кольца, уйма денег, дорогое белье… — сердито перечитывал чекист.

— Мое имущество, а ценности получил от настоящей жены как подарки, когда она была еще нев…

Дальше он не мог говорить в свое оправдание, ему стало дурно, голова закружилась и он присел на ближайший стул, а юнкер Цепа поспешил подать ему стакан воды.

Чекист тем временем укладывал все вещи в свой мешок, а ценности, деньги, документы и револьверы в портфель; шашку же с портупеей и темляком надел конвойному через плечо, который, как бы в благодарность, улыбнулся и проговорил:

— Смотри!

Чекист достал из своего портфеля какую-то бумажку, поднялся и певучим, хриплым голосом вновь заговорил:

— К таким большим «лицам», как товарищ Казбегоров, мы сами не ходим. Вот ордер от высших в губернии товарищей Брега и Дожи, — и показал ордер.

Юнкер Цепа неожиданно вспылил, сильно покраснел и, крепко сжав в кулак правую руку, коротко замахнулся ею, направляя удар в лицо чекисту, но мачеха, стоявшая около него сбоку, быстро схватила его рукав; удар не удался, он рванулся, но было уже поздно, чекист успел отскочить несколько шагов назад; юнкер Цепа побледнел и, обессилев совсем, присел на свободный стул около полковника, который и ему передал стакан с водою. Красногвардейцы тем временем поспешили плотнее подступить к чекисту, продолжавшему читать все тем же певучим тоном:

— И вот, именем нашего закона все перечисленные вещи, оружие, ценности и деньги конфискуются в нашу казну, а товарищ Казбегоров арестовывается…

Старушка Цепа быстро поднялась и ушла в свою комнату, совершенно безразличная к происходившему. По своей простоте и ненависти к интеллигентным взрослым детям мужа, она и не подозревала раньше, что ее и племянника ее Фрукта предательская работа далеко так зайдет. Ей и Фрукту хотелось только лишь ограбить Казбегоровых, поставить их в нищенское положение и тем заставить эту интеллигентную семью подчиниться нищете и общей разрухе, вводимой силою ее товарищами из «фруктовской» компании.

Но последствия были иные. Как только чекист пропел слово «арестовывается», два вооруженных красногвардейца быстро подошли к полковнику и стали около него по бокам, а третий стал сзади старшего чекиста.

Юнкер Цепа вновь быстро приподнялся и поспешно схватил рукой винтовку у сбоку стоявшего красногвардейца с целью вырвать ее и броситься с нею в атаку на чекистов, как неожиданно перед ним показался штык третьего красногвардейца, и острие его вонзилось в грудь молодого юнкера. Он почувствовал сначала какую-то теплоту, а затем и жгучую боль, побледнел и опустился на тот же стул, схватив руками рану.

— Не вздумай, товарищ, устроить здесь какую-нибудь шутку, — процедил чекист сквозь зубы, посмотрел на часы и приказал красногвардейцам выводить арестованного на улицу, предварительно обыскав его, нет ли еще оружия при нем…

Полковник Казбегоров не сопротивлялся. Он как-то машинально перекрестился и, достав на груди крестник, поцеловал его, а затем поцеловал по-братски и юнкера Авдуша Цепу, шепнув ему па ухо: «присмотри за Людмилой». Не торопясь, он аккуратно застегнул полушубок, поднял вверх меховой воротник, натянул па голову черную кавказскую папаху и в сопровождении вооруженных спокойно вышел, бросив при этом влажный взгляд на разрушенную обстановку своей комнаты и на лежавшую в кровати в обмороке жену.

— Ах, какой он бишь божественный! — пробормотал один из красногвардейцев.

Вслед за ними, на улицу, последовал машинально, со слезами на глазах, и раненый юнкер Авдуш Цепа.

Неожиданно к дому подъехал все тот же открытый автомобиль с красным флажком впереди мотора, и первым сел в него чекист с портфелем в одной руке и со своим револьвером в другой, третий же красногвардеец с вещами уселся около него, сбоку, дальше — арестованный полковник Казбегоров на коленях, посредине автомобиля, а остальные два красногвардейца по бокам его.

— В Чрезвычайную комиссию! — с восточным акцентом прошипел чекист сердито, и автомобиль тронулся.

«Разбойники с большой дороги в российской стране великой, и как широко поставлены у них шпионаж и наблюдение», — подумал юнкер Цепа, круто повернулся и пошел в дом, в комнату сестры, где нашел Людмилу Рихардовну все еще в обмороке, в кровати. Он быстро осмотрел сестру, кое-что привел в порядок, а затем осмотрел и свою рану, которая, к счастью, оказалась без повреждения грудной кости, почему обошелся лишь наложением пластыря, оделся и вышел в город.

Тем временем чекисты распоряжались полковником так, как сами того хотели. Остановив автомобиль у подъезда дома «чрезвычайки», старший чекист приказал красногвардейцам вести арестованного в подвал, а сам с третьим быстро направился в канцелярию для сдачи «награбленных» вещей, документов, ценностей и денег. Подвал находился под тем же домом, вход с улицы. И при входе в него арестованному представилась картина, от которой у человека даже с крепкими нервами и то может порябеть в глазах: у входных дверей, внутри самого подвала, стоят два вооруженных до зубов чекиста; дальше — нечто большой комнаты, без окон, но посередине небольшой столик, а около него, невидимые для сиденья, три отрубка толстого дерева, какие обыкновенно имеются в мясных лавках; плохо освещающая помещение керосиновая лампа стоит на столе. Еще дальше, по сторонам, много отдельных номерных «клетушек» с дверями, и многие из них закрыты и заперты висячими замками. Пол подвала цементирован, и много на нем следов крови. Кровавые пятна видны и на многих дверях клетушек. В дальнем углу подвала лежат на полу два-три каких-то человека, полунагие, одежда — одно тряпье, и не то спят, не то лежат.

— Вероятно, впредь до похорон, — не подумал, а скорее почувствовал полковник. В другом же углу заметил много мешков и узлов с мукою и вспомнил случаи ареста и задержания мешочников чекистами и замечательной эпизод на станции Витебск, который пришлось ему наблюдать еще 7 января. Он вздрогнул, но в этот же момент один из конвоиров, молча, на ходу толкнул его прикладом в спину так сильно, что он кубарем полетел в ближайшую клетушку № 3, в темноте споткнулся на какой-то большой камень и упал через него на пол, крепко ушибив себе колено левой ноги, но один миг, и он получает еще и от конвоира удар прикладом по ступне правой ноги; послед-него-то он уже и не выдержал и сильно крикнул:

— А-а-а-й!

— Вот тебе, чтобы ты не убежал! — прошипел конвоир-чекист сердито и быстро закрыл дверь клетушки.

Скоро послышалось запирание замка, затем лязг ключа, и вновь все стихло. Полковник Казбегоров прослезился; он не знал за собой вины, но вместе с тем и был беспомощен дать чекистам какое-либо сопротивление. Не теряя все же надежды на помощь со стороны брата и жены и перенося страшные боли ног, он опустился на колени и начал горячо молиться Богу. Как долго продолжалась его молитва и отдавал ли он о том отчет, пожалуй, на вопрос и теперь бы он не ответил. Очевидно, горячая молитва перенесла его совершенно в другой, далекий, неведомый ему мир. Вдруг ясно он слышит недалеко от его клетушки какой-то выстрел — один, другой. Он быстро поднялся и присел на камень: что-то глухо упало на цементированный пол, послышались тихие, неразборчивые человеческие голоса и суета.

«Ликвидация. — подумал он. — Пусть будет, что будет, лишь бы долго не мучили меня».

Но в тот же момент послышался шорох и у дверей его клетушки — шум замка, и дверь открылась.

— Казбегоров, на допрос, — тихо прошипел какой-то новый страж-чекист.

Сидя на камне, полковник не мог подняться: ноги его опухли, а нестерпимая их боль положительно не давала ему возможности двигаться, в сапогах чувствовалась какая-то липкая мокрота; но скоро влетели два других чекиста, схватили его под руки и поволокли к столу. Начался допрос: следователь-чекист — в темных очках, на голове серая кепка, рыжая бородка клином, солдатская шинель, а из-под шинели виден воротник темно-синей косоворотки. Сначала официальная часть, а затем по сути дела — чем занимался раньше и откуда получал доходы и прочее. Полковник Казбегоров, страдая от боли ног, отвечал неохотно; следователь же чекист был неумолим — допытывался настойчиво, угрожал, наконец, револьвером и, о ужас — сделал несколько демонстративных выстрелов мимо головы своей жертвы, бросив при этом и суровый взгляд на допрашиваемого. Их взгляды встретились; но чекист не выдержал серьезного взгляда энергичного молодого полковника Генерального штаба, быстро опустил голову и снова начал что-то писать.

Неожиданно в подвал не вошел, а скорее влетел, неизвестный молодой полуинтеллигент, быстро подошел к следователю-чекисту, что-то шепнул ему на ухо и так же быстро вышел вон. Следователь-чекист немного призадумался, что-то еще приписал, а затем неохотно, тихо прочитал и подсунул полковнику:

— Подпиши свое показание, — и два невооруженных чекиста вновь поволокли его обратно в ту же клетушку.

Настали томительные минуты неизвестности. Давид Ильич искренно, чистосердечно желал в то время скорее смерти, чем переносить боль, мучения и издевательства от людей, потерявших всякие элементарные понятия о гуманности к ближнему своему, такому же человеку.

Но судьбе его не пришел еще конец: брат его жены, юнкер Авдуш Цепа, не шел, а летел в то время по безлюдным улицам города в «чеку», на выручку его.

«Положу все, но Давида Ильича выручу, вырву из когтей “чеки”, - думал юнкер Цепа, — нужно быть только лишь дипломатичным и узнать прежде всего причины его ареста, а для этого нужно будет войти в контакт и с заведующим канцелярией “чеки”, а после уже посетить и Брега и Дожу; обоих разбойников знаю хорошо. С ними ведь можно сговориться, хотя и за дорогую цену. Поспать бы, завязать скорее переговоры, а то могут ночью и “ликвидировать” его… Где он теперь, бедняга? Если в тюрьме, то еще есть надежда на освобождение, а если в арестном помещении, в подвалах “чеки”, значит, первый кандидат в “местную ликвидацию”… Нужно добиться, во что бы то ни стало, сию же минуту перевести его в тюрьму», — заключил юнкер Цепа и ускорил шаг.

В чрезвычайной комиссии послеобеденные занятия уже начались, и юнкер Цепа беспрепятственно прошел к заведующему канцелярией. К удивлению его, главным канцелярским чекистом оказался бывший друг его в детские годы и по сельской школе Дон Опал. Друзья детства встретились по старой памяти восторженно и для интимной беседы перешли в отдельную пустую комнату, прикрыв за собой и дверь на ключ.

— Дон! Скажи, пожалуйста, как ты попал сюда? И что это за выстрелы у вас в подвале? — поторопился юнкер Цепа спросить тревожно.

— Желудок, братище, заставил! Полная безработица, хаос, продуктов нет, вот и записался в партию «товарищей», и мне дали пока место заведующего канцелярией, — ответил Дон Опал, умолчав о причинах стрельбы. — Ну, а как твои дела, Авдуш?

— И не спрашивай, пресквернейшие! — с больной гримасой ответил Авдуш и, немного подумав, быстро заговорил: — Ты меня прости, я буду с тобою откровенен, как-то было между нами и в детские годы… О себе рассказывать пока нет времени…

— Говори, говори, Авдуш! Я к твоим услугам весь…

— Сегодня арестовали Давида Казбегорова, — начал Авдуш, — и конфисковали у него много собственно его ценного имущества, денег и драгоценностей. Скажи, пожалуйста, где он и могу надеяться хотя бы на личное его освобождение и за что его лишили свободы?

— Знаю, знаю Казбегорова. Он теперь у нас в подвалах, а его ценности, деньги и вещи также доставлены, и часть из них будет выдана в «награду» лицам, указавшим его, а часть — зачислена в революционный фонд…

Дальше он не мог говорить, так как юнкер Цепа сильно задрожал, побледнел и тихо протянул:

— Несчастная мачеха с Фруктом! Проклятие ее еще и до сих пор висит над нами, сиротами…

— Почему ты так сильно побледнел? — участливо спросил Дон Опал.

— Ничего, ничего! Говори дальше, — опомнился юнкер Цепа.

— А кем тебе доводится он, этот Казбегоров? Бывший ли начальник в училище или просто знакомый по хорошим коммерческим делам? Ведь он Генерального штаба полковник, да к тому же и богатый аристократ, кажется? А тут германцы начали наступать по всему фронту; не обращают даже внимания на начатые мирные переговоры в Брест-Литовске; заняли уже всю Украину до Ростова-на-Дону, Таганрог, Харьков, Полтаву, Чернигов, Минск, Полоцк и, кажется, сегодня Псков. Формирование Красной Армии только начинается, по почину «Исколострела», который хочет в ближайшем будущем переименовать для этого и все остатки восьми Латышских стрелковых полков прежней организации с «выборным командным составом» в красноармейские полки и свести их в отдельный корпус; а красногвардейцы бессильны остановить натиск германцев; они заняты внутренними делами, — пояснил вопрос обстановки канцелярский чекист Опал.

— Он наш зять! — тихо ответил юнкер Цепа.

— Как?! Твоей сестры, Мили, муж? — вскрикнул Опал, как бы волнуясь.

— Да.

— Так ты так и говори! — твердо протянул Опал. — Его нужно скорее спасти: перевести в тюрьму до выяснения дела; в противном случае могут и «ликвидировать» по ошибке сегодня же ночью. Грехов за ним у нас никаких не значится, а арестовали только по телеграмме из Пскова, за покушение убить какого-то комиссара «Скудного». А это обвинение растяжимое… Можно и вывернуться. Значит, нужен только хороший «куш»… Иди, и как можно скорее, к товарищу Брегу, ты его знаешь, а после посети и товарища Дожу. Как только получу от них распоряжение, хотя бы и по телефону, ту же минуту дам распоряжение по канцелярии о переводе его в тюрьму, где с ним можно и видеться в назначенные для того часы. Ну, иди и скорей! Только говори с ними твердо и настойчиво. После того заходи ко мне сюда…

Юнкер Цепа вышел не прощаясь и быстро направился в президиум комитета, а Дон Опал тем временем через задний ход бросился по темной лестнице в подвал предупредить инквизиторов-чекистов, стрелявших и допрашивавших в то время измученного полковника Казбегорова.

Прием у Брега был в разгаре, но очередь просителей была до того велика, что юнкер Цепа предпочел искать другой выход и обратился к секретарю с просьбой принять его вне очереди по делам службы.

— А вы знакомы с товарищем Брегом? — поинтересовался секретарь.

— Да.

— Ваша фамилия, — получив утвердительный ответ, секретарь что-то записал и ушел, но через минуту-другую вернулся и с улыбкой протянул, усаживаясь около стола: — Товарищ Цепа! Ваша первая очередь.

Брег принял юнкера Цепу как старый знакомый их дома; дружески пожав руку и усадив на стул около стола, он начал было расспрашивать про старые дела молодости и про Людмилу Рихардовну. Цепа отвечал неохотно и при первом удобном случае заговорил о своей просьбе.

— Ваша сестра гордячка и великая аристократка теперь, — в ответ сквозь зубы протянул Брег. — Я все же сделаю удовольствие для вас и для нее. Дело не так уж страшное, как казалось сначала: нужен только лишь хороший куш! Вот вам пропуск к губернскому комиссару: он кавказец-осетин и, быть может, тоже войдет в положение арестованного, — он приподнялся, подал руку и пропуск и с масляной улыбкой снова заговорил фамильярным тоном: — Людмиле Рихардовне передайте привет и наилучшие пожелания. На сей раз она еще не может рассчитывать. Нужно только лишь терпение.

«Вот хам! В такую тяжелую минуту и он вспоминает прошлое, молодых, детских лет игру… И награждает еще злой шуткой», — подумал юнкер Цепа и молча вышел, быстро направляясь в губернский комитет.

В губернском комитете товарищ Дожа принял юнкера Цепу также вне очереди, через своего секретаря, на основании пропуска Брега. Причем еще при входе в его кабинет он бросил на вошедшего суровый взгляд и почти что крикнул ему навстречу:

— Знаю, знаю твое дело! Мне уже сообщили по телефону. Я дал свое согласие… Больше ничего! Можешь идти обратно.

Цепа вежливо откланялся и также молча вышел в коридор; не зная, что же дальше предпринять, он остановился в раздумье. О темных делах Дожи в прошлом юнкер Цепа слыхал и от сестры, и от Давида Ильича, почему в заявление его, что он, мол, дал свое согласие, не верилось теперь. Вообще Дожа не внушал доверия, и на сей раз казалось невероятным его джентльменство и высокий жест великодушия. Тем не менее юнкер Цепа все же решил идти обратно в чрезвычайную комиссию, к Опалу.

Опал, вероятно, ожидал его, так как не успел юнкер Цепа войти в канцелярию, как у дверей он уже схватил его под руку и молча увлек к окну.

— Видишь! — протянул Опал. — Его увели в тюрьму. Но знай, дружище, рука руку моет; а дальнейшая его судьба зависит также от того…

Юнкер Цепа побледнел; ему не верилось, чтобы это вели под руки его сестры мужа, Давида Ильича, еще молодого, цветущего человека. Картина же была такова: полковника Казбегорова, помятого и сильно потрепанного, с болезненным на вид лицом, ведут под руки два служителя в серых халатах, а по бокам — два вооруженных красногвардейца. Направились они в тюремные ворота, что на другой стороне площади. Дальше он не мог уже наблюдать: горячие слезы залили его глаза, сердце как бы остановилось, а ноги отказывались стоять. Вдруг какой-то резкий гул, похожий на выстрел, вновь ободрил его, и он испуганно спросил:

— Что это? А будет ли он жив?

— Это выстрел у нас в подвале, — тихо ответил Опал. И, немного подумав, ехидно, зло добавил: — Вероятно чрезвычайные следователи «ликвидировали» какого-то субъекта. Но за Казбегорова ты будь спокоен; также передай об этом и сестре своей, и старикам: раз я взялся за это дело, то доведу его до конца, с помощью товарища Брега, а тот кавказский «донжуан» пусть себе… Правда, Казбегорова сегодня немного потрепали в подвале, зато теперь он будет находиться в тюрьме официально, а фактически — в больнице на излечении. Завтра приходи, я дам тебе и пропуск, и ты можешь навестить его. Не забывай только, нужна мазь, чтобы колеса не скрипели, и как можно скорее снять его с учета.

«Вот, где гнездо заразы, «чумы красной», — подумал юнкер Цепа и незаметно достал из кармана 100-рублевый билет царского времени и передал Опалу, добавив: — Последние мои гроши, а Казбегорова ценности и деньги у вас. Но я постараюсь с сестрой…

Опал принял деньги неохотно, сделав кислое лицо, но когда Цепа добавил, что «он постарается с сестрой», немного повеселел и произнес:

— Ну, хорошо, хорошо.

В этот-то момент у подъезда дома «чрезвычайки» остановился извозчик и вышла какая-то молодая, солидная дама, богато одетая по-зимнему, и быстро вошла в переднюю, оставив извозчика у подъезда.

— Кажется, твоя сестра приехала, ну и будет же нам теперь! — тихо проговорил Опал, с улыбкой заглядывая на улицу в окно.

— Пусть входит, — равнодушно ответил Цепа.

В дверях большой комнаты, служащей для канцелярии, показалась Людмила Рихардовна: заплаканная и бледная, скорее похожая на тень. Заметив у окна брата и Опала, она быстро направилась к ним и, подойдя вплотную и не здороваясь, тихо, но энергично спросила у Опала:

— Где мой муж? Куда запрятали его? Головорезы! Мясники проклятые!..

— Людмила Рихардовна! Не волнуйтесь! Ведь дело уже выяснено; я и ваш брат приняли все предосторожности, чтобы спасти его, — ответил Опал певучим тоном.

— Я хочу видеть его живым или мертвым, но сию же минуту! — почти крича, со слезами на глазах, настаивала на своем Людмила Рихардовна.

— Сию минуту нельзя! — язвительно ответил Опал.

— А я говорю, что можно! — вновь нервно вскрикнула Людмила Рихардовна.

Вся толпа людей, посетителей и большой штат служащих обратили свое внимание на нее, и у каждого из них на лицах появились одобрительные улыбки.

— Где он? — сквозь плач нервно продолжала она настаивать на своем.

— В тюремной больнице, — тихо ответил Опал.

— И вы, дикие двуногие звери, выпущенные из московского и петроградского зверинцев, вполне здорового человека успели съесть за каких-нибудь три-четыре часа… — грозно проговорила Людмила Рихардовна. — А жив ли он еще?! — обратилась она к брату.

— Да, — ответил Авдуш и начал рассказывать ей, тихо, на ухо, все то, что он видел и что сделано уже — с самого начала ареста на квартире до последнего момента, когда он видел его на улице идущим, с помощью двух служителей, в тюрьму под конвоем.

Рассказ занял довольно много времени, и Опал, не дождавшись его конца, присел к своему столу и принялся подписывать какие-то бумаги, принесенные ему с разных столов, но в первую очередь куда-то позвонил по телефону, кому-то что-то говорил:

— Уход самый лучший, дать ванну, хорошую кровать, белье…

Людмила Рихардовна как будто бы немного успокоилась, но когда Авдуш договорился до «выстрелов в подвале» и до «куша — рука руку моет», она шепотом остановила его, а сама, бледная как тень, перенося душевные потрясения, неожиданно упала на пол без чувств. Сам же Авдуш, бледный, беспомощный, опустился на ближайший стул. В канцелярии «чеки» поднялась суматоха: забегали служители и канцелярские писцы, две женщины занялись Людмилой Рихардовной, а молодые мужчины принесли воды; Опал достал откуда-то нашатырного спирта и начал натирать ей виски и давать его нюхать. Скоро Людмила Рихардовна очнулась и также присела на стул около брата. Ее настойчивая натура вновь заговорила о муже. Отдохнув немного и собравшись с силами, она пригласила к себе Опала и тихо, чуть дыша, обратилась к нему с вопросом:

— Господин Опал! Сколько будет стоить мне все это «удовольствие»?.. — и решительно взглянула на него. — Видите ли, вы мой друг детства, Авдуш тоже…

Замялся Опал, и после длинных и подробных вычислений, предательски выговорил общую сумму 40 тысяч рублей, или бумажными деньгами царского времени или по курсу — золотыми вещами и бриллиантами, а уплату произвести ему лично, в отдельной комнате канцелярии «чеки».

— Хорошо, я согласна! Завтра к 10 часам вы получите. Передайте об этом и своим же «ГеБеДе». Мое же условие: завтра я получаю от вас живым и невредимым своего мужа Давида Ильича Казбегорова. Согласны ли вы? — энергично утвердила сделку Людмила Рихардовна.

— Согласен! — протянул Опал.

И она, все еще не совсем хорошо чувствовавшая себя, дрожащей рукой незаметно достала из ручной сумочки две пятисотки и, также незаметно для других, передала их в руки Опалу. Он улыбнулся и поспешил заговорить другим тоном:

— Это будет аванс… Завтра утром у нас заседание президиума — и дело Казбегорова разберем в первую очередь и, конечно, в желательном для вас смысле…

— Пусть хоть Авдуш приедет к заседанию, если вы будете заняты, — и Опал низко поклонился, молча проводил их до дверей, услужливо открыл и еще раз поклонился.

Брат и сестра вышли на улицу молча, не прощаясь с услужливым чекистом, хотя он и принадлежал раньше к кругам интеллигентной и образованной молодежи.

Психология Дона Опала была для всех понятна; он сын 1-й гильдии купца города Варшавы, но остался круглым сиротой десяти лет от роду и был взят на воспитание дальней родственницей, полькой, проживавшей в городе Риге, которая и дала ему возможность окончить университет в Варшаве. Мировая война его не коснулась; будучи негодным к военной службе, он оставался гражданином свободной профессии, юристом, поддавшись и общему революционному движению, а при эвакуации западных губерний переселился на жительство в город Витебск. Российская революция увлекла Опала, как и многих других, так далеко влево, что сделала его расчетливым чекистом-коммерсантом.

Людмила Рихардовна приказала своему извозчику ехать к тюремной больнице, где у ворот ее надзирателю так же сунула в руку хорошие чаевые и свободно прошла с братом во двор больницы, получив даже и указание, какой дорожкой нужно идти в приемную. Дальнейшее движение их приостановил дежурный фельдшер у решетки, заявив в форме «вежливого чекиста»:

— Товарищ Опал меня предупредил о возможном появлении вас в больнице, почему дальше пропустить никак нельзя: больные могут донести, и я тогда пропал.

— А где же больной Казбегоров? — сквозь слезы ласково спросила Людмила Рихардовна. Но не успела она получить ответ, как Авдуш радостно, но тихо проговорил:

— Вон и Давид Ильич лежит на кровати, в том конце палаты, и читает какую-то газету! Да у него и нога почему-то забинтована.

— А что у него с ногой? — спросила и Людмила Рихардовна у фельдшера, внимательно рассматривая мужа на далеком расстоянии, через решетку и длинный ряд кроватей.

— Какой-то ушиб с глубоким повреждением кожи, — лаконично ответил фельдшер.

— Разбойники! — тихо шепнула она и, достав десятирублевый билет, сунула фельдшеру в руку, добавив: — Вам на «чай»… И будьте любезны, хоть записочку передайте Казбегорову от меня. Я его жена…

— То можно, — согласился фельдшер.

Она тут же на подоконнике на листочке блокнота по-французски написала: «Дэзи! Я около тебя, но говорить с тобою не имею права. Уезжаю домой, но завтра утром надеюсь вырвать тебя из рук тиранов. Горячо целую. Твоя Миля. 23/П, 1918. 8 часов вечера» — и передала фельдшеру, а сама и Авдуш, поднявшись на цыпочки, через решетку и всю длинную палату наблюдали за ним. Казбегоров прочем записку, повернулся лицом в сторону решетки, но никак не мог рассмотреть ее фигурку в плохо освещенном проходе из-за густой решетки. Наконец, увидел колеблющийся носовой платочек, улыбнулся и послал преданным защитникам его и ходатаям свой чистосердечный воздушный поцелуй. У Людмилы Рихардовны показались на глазах слезы, приступ истерики душил ее, дыхание захватывало, но она не могла долго бороться, дала знак платочком о своем уходе, повернулась к брату, и они вышли, поддерживаясь под руку.

Приехали домой только около 9 часов вечера, на скорую руку немного перекусили, и оба немедленно приступили к сбору своих ценностей.

Ценности и предметы, относящееся к элегантному туалету и имеющие характер важных воспоминаний о жизни, главным образом подаренные мужем, когда была еще невестой, и крестным отцом, Людмила Рихардовна в расчет не принимала. На свое секретное совещание с братом пригласила и отца: отобрали ценных вещей, менее важных и относящихся к ее детским годам, на 20 тысяч рублей, отложила по пять тысяч рублей из оставшихся в ее распоряжении десяти тысяч; отец также дал ей половину из своих сбережений, около шести тысяч рублей, с условием не говорить матери о том ни слова и даже намека не давать ей об этом. Остальную сумму, девяти тысяч, решили достать у известных в городе «ростовщиков» и «поставщиков» ценностей для новой «красно-черной» аристократии. Она достала некоторые отдельные ценные камушки и ожерелье, доставшиеся ей по наследству от бабушки по матери, известной рижской первой гильдии купчихи Куртенкалп, и передала брату Авдушу. И он немедленно ушел, скрепя сердце, молча страдая и за то, что так легко и официально наживаются другие, грабя сестру под угрозой лишить жизни ее мужа. Было уже около 10 часов ночи.

Потрясенный несчастьем, случившимся с зятем, отец Цепа теперь сидел в комнате дочери и плакал в ее присутствии так, как плачут обыкновенно маленькие дети около матери своей, жалуясь ей на взрослых, оскорбляющих их лучшие чувства и принуждавших их делать то, что нравится только им, именно «большим». Людмила Рихардовна молчала. Она вся была мысленно около мужа. Она хорошо знала тактику «товарищей из Москвы» и еще не была окончательно уверена в успехе начатого ею освободительного дела. Она боялась также и за него, за мужа, который с твердым и открытым характером вообще неустрашимо смотрит в глаза смерти. И при этой-то душевной борьбе, глядя на плачущего отца, она вспомнила свою бывшую прислугу, хитрую, но иногда и добрую Машу, и злого и сурового на вид ее мужа, бывшего полицейского Дожу, а теперь губернского комиссара, как передал ей об этом и Авдуш; и вдруг ей стало страшно. Она схватила руками голову и в отчаянии, со слезами на глазах произнесла:

— Папа! Иди спать, а я переоденусь в нищую, надену старое рабочее мамы платье, фартук, теплый ее платок и старое пальто, и в таком же виде, теперь же, посещу еще одну особу, мою бывшую прислугу… Пусть радуется «девка» об унижении и бедности народных патриотов своей же великой и богатой родной страны…

И она, быстро переодевшись, как сказала отцу, вышла на улицу. Было темно и шел маленький дождик. Улицы города не освещены.

«Как страшно, в такую темную и глухую ночь, ходить одной по неосвещенным улицам», — подумала она, но твердо перекрестилась и, прочитав молитву Спасителю, уверенным шагом пошла, придерживаясь все время середины улицы.

В темноте показался силуэт большого господского дома. В этом красивом особняке, на главной улице губернского города, жила только одна Маша с Дожей, занимая 13 комнат, роскошно обставленных и оставленных в таком виде каким-то богатым «патриотом», бежавшим с семьей за границу. У подъезда ее остановил вооруженный «товарищ». Но Людмила Рихардовна поспешила сунуть и ему в руку хорошие «чаевые», спросила «товарища Машу» и свободно прошла через калитку на кухню.

В квартире губернского комиссара Дожи, очевидно, в то время был большой бал, так как у подъезда стоял ряд автомобилей с красными флажками, а из комнат на кухню доносились звуки музыки духового и струнного оркестра и шум танцующих «красных пар», а из столовой — веселый, непринужденный разговор «вельмож» и звон посуды.

«Боже мой! — подумала Людмила Рихардовна. — И это пир и веселье в голодное время, когда люди умирают и от голода и от холода; «чекисты» арестовывают и расстреливают граждан только за то, что тот или другой гражданин имеет при себе дома, своего же урожая, муку или же где-либо купил ее за дорогую цену, лишь бы только спасти семью от голодной смерти, а они грабят имущую интеллигенцию и состоятельных крестьян-земледельцев, арестовывают и уничтожают их в подвалах «чеки», а сами по ночам кутят и веселятся, устраивая длинные оргии…

На кухню скоро пришла и сама хозяйка, «товарищ Маша»; изгибаясь и шурша своим шелковым платьем, она куда-то посылала свою кухарку-старушку; но как бы случайно заметив Людмилу Рихардовну, остановилась, свысока бросив презренный взгляд на вошедшую.

— Что вам нужно от меня, дорогая? — первая спросила Маша, с иронией подчеркивая слово «дорогая» и стоя перед Людмилой Рихардовной, широко расставив ноги и взяв руки на бедра, как бы для ухарской пляски.

Людмила Рихардовна рассказала ей подробно о случившемся и о разговоре с Опалом; между прочим, высказала и свое опасение на возможный неуспех освобождения мужа, и вдруг… Крупные слезы покатились у нее по щекам.

— Не плачьте, дорогая! Я могу поговорить с товарищем Дожей и даже упросить его освободить вашего мужа. Я помню, как вы его сильно любили и много даже страдали… — Сказав последнюю фразу, Маша ехидно улыбнулась.

Но в это же время Людмила Рихардовна сунула ей в руки пятисотрублевый билет и сквозь слезы шепнула:

— Это вам на «благотворительность»!

Та неопределенно поклонилась, как делала это и раньше, будучи у нее прислугой, в знак благодарности, а деньги спрятала себе под лифчик и задумалась, прислушиваясь к чему-то.

— Кажется, товарищ Дожа уже освободился. У нас теперь много гостей, и он очень занят. Обождите! Я переговорю с ним теперь же… — И она, шурша платьем, быстро ушла в комнаты, откуда все еще неслись говор и крик веселящейся публики. Но скоро заиграла музыка и послышались шум и стуки пляшущих, в которых утонуло все остальное, и только изредка визг женских голосов резко прорезывал общую «окрашенную» симфонию.

Через некоторое время Маша вновь появилась на кухне; улыбаясь и держа руки сзади, она тихо сообщила:

— Ну, дорогая, все будет зависать от доклада товарища Опалы и заключения товарища Брега, а Дожа утвердит без препятствий. Он знает Казбегорова по какому-то корпусу в старой армии на фронте и его виллу на Кавказе, от которой у Дожи остались хорошие воспоминания еще с октября 1915 года… Ну, идите теперь домой и спите спокойно, а мне нет времени! До свидания, дорогая! — и она, круто повернувшись, ушла обратно, в комнаты, к своим гостям.

Людмила Рихардовна вернулась домой только около 12 часов ночи. Усталая и разбитая, она и одним словом не обвинила «тех людей», которые пируют и веселятся в такое для нее и для многих других тяжелое время; а молча взяла Библию, присела к столу и случайно открыла ее:

«Разделили ризы Мои между собою, и об одежде Моей бросали жребий…» — прочла она и остановилась. В это время в передней послышался шорох, и скоро в комнату вошел брат ее Авдуш.

— Все в порядке, — устало протянул он, достал из кармана нужную сумму денег и передал сестре.

— Авдуш! Завтра рано утром идем в «чрезвычайку», чтобы до заседания еще переговорить с Опалом!.. — Тихо и с печальной ноткой в голосе, как бы в ответ, проговорила Людмила Рихардовна и рассказала брату о своем посещении Маши, на квартире Дожи.

— Хорошо, — монотонно ответил Авдуш; но быстро подойдя к сестре, он все же горячо поцеловал ее в головку и вновь тихо проговорил: — Мужайся, сестрица! Такое время, только наша сила воли и провидение могут спасти Давида Ильича и нас…

Людмила Рихардовна на этот раз не удержалась, нервно прослезилась и, быстро поднявшись на ноги, тяжело вздохнула и схватила брата за руки: — Помоги мне, Авдуш! Я бессильна… Спаси его и меня! — тихо вскрикнула она и вся задрожала.

Авдуш поспешил успокоить ее; приласкав сестру, он в конце концов решил немного поспать, где и как-нибудь, одетым, уменьшив лишь свет лампы. Было уже около двух часов ночи.

Чуть стало на дворе светать, Людмила Рихардовна и Авдуш уже сидели у себя в комнате за столом и завтракали, готовясь к выходу в город в «чеку», освобождать Давида Ильича, а до того пройтись пешком и освежиться.

В канцелярии «чеки» в 9 часов утра они застали много уже собравшихся посетителей: изнуренных, измученных и голодом и холодом, а быть может и бессонными ночами, «свободных граждан» из местных горожан и приехавших из провинции крестьян, вероятно, по своей душевной простоте, искать правды у чекистов… И через головы толпы в другой зале Авдуш заметил также и собравшихся на заседание «Главных вершителей судеб губернии» и стоявшего там же полковника Казбегорова под охраной двух вооруженных красногвардейцев.

— Началось! — прошептал он сестре на ухо. Она горячо перекрестилась и, незаметно для других, поцеловала свой крестик на груди, держа крепко в левой руке сверток с драгоценностями и деньгами — выкупную плату за мужа.

Через некоторое, короткое время, неожиданно в дверях, ведущих в канцелярию, показался «товарищ» Опал, а за ним сзади и полковник Казбегоров — измученный, усталый и хромой на правую ногу, но свободный, без конвойных. Дон Опал усадил его тут же у дверей, около своего стола, а сам быстро подошел к Людмиле Рихардовне и Авдушу и, не здороваясь, пригласил их следовать за ним в отдельную пустую комнату.

— Дело в шляпе! Казбегоров свободен! — сказав уверенно, «чекист» Опал замолчал, как бы ожидая чего-то. Людмила Рихардовна также молчала; не торопясь, она передала ему сверток, предварительно вынув из него две пятисотки, полученные им еще вчера вечером, как задаток. Опал внимательно проверил содержимое свертка, вздрогнул плечами, улыбнулся, а затем вновь пересмотрел ценности, пощупал камушки, повертел их на солнечном свете, все как чистый специалист-ювелир, еще раз улыбнулся, и сверток целиком спрятал себе в карман.

— Немного маловато, ну ничего! — протянул Опал. — Сию минуту будет свободен, — и игриво вышел первым.

За ним медленно последовали Людмила Рихардовна и Авдуш, и оба остановились у выходных дверей. Давид Ильич в то время подписывал какую-то бумагу, подсунутую ему Опалом, «О неимении к нам никаких претензий», — шепнул ему услужливый чекист; но Давид Ильич больше не слушал его, повернулся и медленно направился также к выходным дверям, сильно хромая больными ногами.

Опал и в последний раз не упустил случая доказать свою «воспитанность чекиста»: быстро подбежал к уходившим, крепко пожал всем руки, открыл дверь и низко поклонился.

Только в передней Людмила Рихардовна и Авдуш поцеловались с Давидом Ильичем, который тихо, по-французски, сказал им:

— Подробности после… Они всем известны, но никто не хочет взяться за лечение и уничтожение этой «красной болезни», пагубной для всего мира… «Красные народы» превратились в эгоистов, грабят и разоряют чужое, мечтая построить свое царство на фундаменте из песка…

— Сегодня же вечером, господа, нам нужно ехать дальше, ближе к югу, — как бы в ответ проговорил и Авдуш по-немецки.

— Да, да! Вполне правильно, Авдуш! Матери родной у нас ведь нет теперь, а мачеха может и погубить. Едемте ж скорей домой, обед и укладка, — по-английски сказала решительно Людмила Рихардовна, и они вышли на улицу, поддерживая под руки больного Давида Ильича и по тактическим соображениям разговаривая на разных европейских языках, которыми владели все трое в совершенстве.

24 февраля вечером отец Цепа был на дежурстве и еще днем, так сказать, заранее, приметил вагон-теплушку, стоявшую на запасных путях станции Витебск, вполне пригодную и весьма удобную для передвижения его «детей», решившихся броситься в путь на поиск сносной и терпимой жизни. Начинало уже темнеть. Солнечный день конца зимы под вечер заменила внезапно наступившая холодная погода со снежной метелью в ночь. Наши герои незаметно для соседей оставили свою квартиру и быстро переехали на станцию, заняв намеченный вагон. В вагоне было тепло и уютно, а до отхода поезда оставалось еще довольно много времени; и они решили отдохнуть и заснуть после пережитых предательских невзгод, предупредив отца не забыть же прицепить и их вагон к первому отходящему поезду на Орел.

Но вот и полночь. Стук и лязг вагонов и шум маневрировавшего по путям паровоза прервал их сладкий сон. Вагон был прицеплен, и к ним вошел горячо любимый их «папаша» Цепа. Людмила Рихардовна бросилась отцу на шею, горячо его расцеловала и сквозь слезы тихо заявила;

— Папочка! Жаль, что в это время «мамы» дома нет. Передай ей наш привет. Пусть не засиживается долго у своей сестры Фрукт, а больше заботится о тебе, пока силы есть. Наш же поспешный отъезд пусть не считает за побег: ее характер и настоящие условия жизни являются всему виною, но мы, как дети, хотя и неродные, всегда к ее услугам и в старости никогда не оставим без помощи: я и Дэзи клянемся тебе. О своем новом месте жительства также сообщим своевременно… До свидания, до свидания, до свидания! Пиши и нам, а при удобном случае, и сам почаще приезжай.

Отец Цепа все время слушал дочь внимательно и вот-вот собирался уже было со своей стороны что-нибудь сказать, как неожиданно заговорили Давид Ильич и Авдуш. Оба подтвердили слова Людмилы Рихардовны, а затем перевели разговор совершенно на частную тему. В заключение Авдуш добавил:

— Папа! А все же всему виновата «мама»: благодаря ее стараниям Давида Ильича сделали временно калекой, мне же на грудь нанесли штыком рану, из которой и теперь еще сочится кровь; а Милю ограбили на большую сумму и деньгами, и драгоценностями. Ну, да простит же ей Бог за предательство и ненависть ко всему культурному и просвещенному. Ты же всегда был молодцом, так и оставайся же таким навсегда… — и он горячо поцеловал отца. Его примеру последовал и Давид Ильич.

Послышался третий звонок. Отец Цепа поспешил перекрестить своих «детей» и зятя, еще раз попрощались и расцеловались, и в 12 часов ночи наши любители твердой законной власти и порядка оставили злопамятный им город Витебск навсегда.

На железнодорожной линии Витебск — Орел всюду на станциях море голов людей в серых папахах и шинелях, куда-то спешащих и что-то ищущих вокруг. Так же, как и два месяца тому назад в прифронтовой полосе, эти люди штурмуют вагоны отходящих поездов, безразлично, в какую бы то ни было сторону, лезут на крыши, цепляются на площадках тормозных вагонов и даже на паровозах.

— Ведь армии нет, откуда же эти люди? — спросил полковник Казбегоров у старшего кондуктора, пожилого старика, вошедшего к ним в вагон погреться, под вечер второго дня их езды.

— Из таких людей состоит теперь, вся наша «великая страна». В прошлом году, с февраля месяца, никто ничего не делал; думали — во всем свобода; а теперь есть нечего; и вот эти-то свободомыслящие «товарищи» теперь и рыщут по всей стране, ища продовольствия. К тому же, среди них есть много и интеллигенции, бегущей на юг, — ответил старик-кондуктор и зло улыбнулся.

— А скоро ли будет Орел? — вмешался в разговор и юнкер Авдуш Цепа. — И нельзя ли устроить так, чтобы наш вагон прицепили бы к поезду, идущему на юг? — и он улыбнулся, бросив несколько слов колкой шутки по адресу железнодорожников.

— Нельзя, господин! В Орле мы будем только около полуночи… — старик-кондуктор призадумался, а затем поднялся и вышел, не желая, по-видимому, отвечать на шутки.

Около полуночи тот же старший кондуктор в сопровождении уже молодого младшего кондуктора вновь появился в вагоне наших героев, и оба уселись мирно около печки. Юнкер Цепа и на сей раз не давал им покоя, задавая такие вопросы о современной жизни, что они оба предпочитали скорее отнекиваться или совсем молчать, выказав свою полную безразличность к окружающему их. Авдуш рассмеялся, а остря про красный бантик на груди у молодого кондуктора, он даже сплюнул на пол. Старик-кондуктор, по-видимому, вспылил, быстро поднялся и зычным голосом проговорил:

— Через 15 минут будем в Орле. Собирайтесь! — и оба «железнодорожника» ушли в другой вагон.

Супруги Казбегоровы в разговор не вмешивались. Слушая чисто детские, наивные ответы кондукторов, они только жалели многомиллионный «великороссийский» народ, путем обмана попавшийся в полосу неосвещенной жизни, вместе со своим «просвещенным красным московским центром». Дальнейшую поездку они наметили лишь только пока до Курска, где временно решили остановиться у знакомой помещицы-старушки, впредь до подыскания квартиры.

Но вот и станция Орел. В темную и холодную полночь их поезд почему-то остановили в тупике. Обширная площадь запасных путей не освещена, и наши герои с большим трудом по путям в темноте кое-как перебрались с вещами сами на станционный перрон. Железнодорожный персонал мстил им «злом» до очевидности.

Толпа людей, море голов в серых папахах и шинелях, также и здесь волнуется, бурлит, выбрасывая неспокойный народ, как и всюду, на арену «красной» борьбы, грабежа и разорения. Они остались на перроне, ожидая обещанного поезда на Курск. Больные ноги Давида Ильича не давали ему покоя. Ему необходимо было хотя бы короткое движение, но негде. Всюду заполнено толпой. Чаша терпения переполнялась; память от витебской «чеки» усугублялась. Наконец и Людмила Рихардовна не выдержала: глядя на страдающего мужа, она, бедняжка, вдвойне страдала за него; к тому же от переутомления, стоянки у вещей в холодную морозную ночь нервы ее начинали свою разлагающую организм работу.

Вдруг подбежал Авдуш с вестями: среди многих поездов, стоящих на станции, один из них, товарный на пятом пути, собирается уже к отходу. Забегала бригада кондукторов. Авдуш спешно переносит вещи на тормозную площадку вагона отходящего поезда. Супруги же Казбегоровы могут лишь помогать или мешать ему, но не работать. Скоро послышались и свистки, а затем — гудки, и поезд тронулся. Поспевает вскочить последним на площадку и Авдуш: усаживает сестру на чемоданы и обвертывает ее одеялом, а Давиду Ильичу и себе набрасывает на головы брезентовое пальто, чтобы хоть немного защититься от холодного ветра в гибнущей пустыне «С.С.С.Р-овской» страны. И поехали наши «отважные беглецы», утешая себя надеждой на лучшее в будущем и через два-три часа — быть в теплой квартире патриархального Курска, у доброй помещицы-старушки.

Скоро показалась на востоке заря. Людмила Рихардовна умиленно перекрестилась и проговорила:

— Вера и надежда спасают человека, а любовь его сближает с другими и заставляет творить только добро… И чудо…

Авдуш засмеялся и весело, непринужденно ответил сестре в шутку, на основании наблюдений:

— Люби этих «серых волков», так тебе и площадки вагона не видать. Нет, сестрица! Теперь эта проповедь не годится. В границах нашей площадки только моя диктатура. Ведь «шайки» конных бандитов вахмистра Буденного по указанию «С.С.С.Р-ов» бродят и теперь по всем необъятным степям России; в особенности рано утром, на заре, самый удобный момент для нападения…

Все рассмеялись, конечно, этой дикой, исторической правде в двадцатом веке, хотя и промерзли до костей. Но в это время поезд поднялся на вершину плоскогорья, и город Курск показался им как бы в долине, с множеством церквей и колоколен, окутанных прозрачной дымкой. Во всех домах города, казалось, как бы по заказу дымились трубы. Стало совершенно светло.

Поезд их остановился на запасном пути у семафора. Отцепили паровоз, и он свободно и легко медленно ушел к себе в депо. Наши же путешественники также последовали его примеру: нагрузив себе на плечи свои вещи, медленно поплелись на станцию Курск, где и заняли места в вагоне поезда на станцию Курск-город.

В Курске представилась им совсем другая картина: меньше толкотни на станциях, в городе тишина и сравнительный порядок, мирная жизнь заметно мало нарушена движением народным и беспорядками «красных С.С.С.Р-ров», а людей в серых папахах и порванных шинелях почти что не видно. Город находился в тылу южного фронта, который менее других страдал и переносил красный эксперимент по перерождению и перевоспитанию народов.

Наши путешественники легко вздохнули. И когда спокойно разделись и привели себя в порядок, в предоставленной им большой и хорошо обставленной комнате квартиры гостеприимной и набожной помещицы-старушки, по Большой Садовой улице № 132, юнкер Авдуш Цепа от радости заговорил почти диктаторским тоном:

— Теперь — трехдневный отдых, а затем и устройство на своей квартире, осмотр города и подыскание занятий и работы, — и весело рассмеялся.

— Я объявляю диктатуру «красных товарищей» свергнутою и провозглашаю военную диктатуру Авдуша впредь до окончательного устройства нашей мирной гражданской жизни в этом милом и славном русском городке, с украинской культурой и памятниками старины, — смеясь и шутя ответила Людмила Рихардовна.

— Просим, просим! — поддержал шутку жены и Давид Ильич.

— Хорошо, господа! Я беру на себя эту ответственную миссию и завтра же с утра иду один в город.

И он, действительно, на другой день рано утром, ушел в город не для прогулки, не ради развлечения, а серьезно переговорить со своими знакомыми по училищу о создавшемся безвыходном положении его и сестры с мужем. На помощь отца у него не было теперь надежды: тот все свои сбережения отдал для выкупа зятя, а сам зять теперь гол как сокол. Сестра же его, Людмила Рихардовна, хотя и располагала еще в то время небольшими средствами, но она, по его добродушному заключению, женщина, и притом в положении, и им, мужчинам, было бы подло и нетактично эксплуатировать ее.

Давид Ильич также начал собираться в город, к врачу, на перевязку больной ноги. Выходя из комнаты, он поцеловал жену и ласково между прочим проговорил:

— Я знаю, Мили! Ты думаешь теперь хуже обо мне, чем я в действительности есть.

Слезы печальной грусти пробежали у него по лицу; он побледнел, но быстро отвернулся и только у порога выходных дверей добавил: — Адрес врача, куда я иду, тут же недалеко, Садовая улица № 122. Будь паинькой, не грусти! Даст Бог — устроимся!.. — и он вышел на улицу.

Людмила Рихардовна в то время действительно переживала трагедию в душе; улыбнувшись мужу, она продолжала молча наблюдать в окно за жизнью города на улице и только как бы ему в ответ нежно протянула:

— Ну, хорошо, хорошо.

На Садовой улице было большое движение людей: то кучки рабочих, спешащих на работу, то чиновники разных ведомств с портфелями, важно направлявшиеся в свои канцелярии, то местный люд горожан, спешащих на базар и обратно. В этой-то пестрой толпе скоро затерся и наш Генерального штаба полковник Давид Ильич Казбегоров. Но вот неожиданно в одной толпе рабочих он заметил давно знакомое ему лицо; вспомнил также, что еще в ауле Каловском, у себя на даче «Казбегор» в 1916 году знакомился с участковым ветеринарным врачом Шарко. Шарко также обратил внимание на большую черную кавказскую папаху полковника Казбегорова, замедлил шаг, круто повернулся и подошел к нему.

— Давида Ильича Казбегорова ли вижу я? — серьезно спросил Шарко и остановился.

— Вы, доктор, не ошибаетесь! Он действительно и есть. Здравствуйте! — ответил полковник.

— Будем политичны, о прошлом ни-ни-ни; говорите только хорошее о настоящем, — предупредительно заговорил Шарко. — Ну, здравствуйте, — и они пожали друг другу руки.

Старые знакомые разговорились о времени приезда и о дальнейших шагах в области устройства жизни в Курске. Шарко напомнил Казбегорову и о его новостях, появившихся в газетах Курска, как он дрался с комиссарами еще в армии, на фронте, и о его аресте витебской «чекой». Между прочим предупредил, что и в Курске «доить» умеют ловко.

— Что ж, комиссары сами виноваты, а теперь они только лишь мстят, защищая свою подлую, низкую работу, — тихо пояснил полковник. — Ну, а здесь можно ли что-нибудь делать? Ведь я остался совершенно нищим, все забрали.

— С вашим широким образованием здесь пропасть нельзя… Нужно только поискать невинное местечко и жизнь потечет как по маслу. А пока что поступайте ко мне в артель: на станции «Город» вагоны выгружать с дровами и другим товаром, — предложил Шарко, — устраивайтесь и заходите ко мне! Вот вам мой адрес. До свидания! Положительно нет времени… — И Шарко, передав свою визитную карточку с адресом, быстро зашагал дальше, свернув с Садовой на Вокзальную улицу.

Во время короткого их разговора, на тротуаре собралась толпа местных зевак, очевидно, любуясь большой кавказской папахой. Между ними заметны были и подозрительные субъекты, таинственно шептавшиеся между собою, но физиономии и намерения которых все же не ускользнули от зоркого глаза полковника; и он, как только Шарко зашагал дальше, также круто повернулся и быстро вошел в переднюю дома врача. На этот раз положение его было спасено.

У врача прием затянулся до часа дня. Очередь полковника была двадцатая, и за это время он много передумал о возможном его аресте; но выхода другого не было — бегство из приемной отрезано. Сам врач лицом также не внушал доверия: во время приема он много раз заглядывал в приемную, справлялся об очереди у каждого из посетителей и каждый раз куда-то звонил по телефону из своего кабинета, но разговора понять нельзя было. Наконец подошла и очередь полковника: все как-то быстро-скоро, присыпка, новый бинт, и все готово. Давид Ильич решил идти «всему» навстречу и только силой воли, с верой в свою правоту пробивать себе дорогу. Распрощавшись с врачом, он смело вышел на улицу.

Около самого дома врача, на улице, его встретили с лакейской вежливостью два каких-то статских господина; поклонившись ему навстречу, незнакомцы попросили документы о личности. Полковник Казбегоров не замедлил показать удостоверение о личности, взятое им из витебской городской милиции, и свидетельство об освобождении от службы по болезни.

— Все это хорошо и правильно, — протянул один из них, — ты и есть тот самый, который нам нужен.

И выхватив из кармана револьвер, грубо прикрикнул на полковника «Следовать за мной!». Другой же статский, также с револьвером в руке, следовал за ним сзади. И печальный кортеж направился в центр города, придерживаясь середины улицы.

«От волка ушел, а на медведя нарвался», — подумал полковник Казбегоров и горько скривил лицо от боли ноги. — Милые граждане! У меня ведь нога болит и мне идти очень трудно. Далеко ли еще?

— Нет, нет! Вот, всего лишь сто шагов и губернское правление комиссии, — ответил первый статский.

В канцелярии комиссии, как и в Витебске, предъявлено было старое обвинение по делу «товарища Скудного», а дополнением служило и нежелание полковника Казбегорова служить в Красной армии «товарищей-москвичей» и якобы желание его, как Генерального штаба офицера, пробраться секретно на Кавказ, к казакам своим, где в то время усиленно росло и расширялось добровольческое освободительное движение в Кубанском крае.

— Все это ложь и клевета, — ответил им полковник энергичным тоном, указав на свидетельство о болезни, на больную ногу, и на свидетелей: командира корпуса и нового корпусного комиссара фельдшера-артиллериста Коровая.

— Хорошо! Мы проверим, а пока ты будешь считаться на положении пленного, отдохнешь у нас хорошо в общей гражданской тюрьме и там же, в лазарете, полечишь свою ногу. Уход будет хорош и чист, — возразил первый статский незнакомец, по-видимому, заведующий красной губернской разведкой; и неожиданно, по-видимому, что-то сообразив, сразу перешел на «вы». — Мы сообщим и вашей супруге Людмиле Рихардовне о месте вашего нахождения. Она ведь была когда-то моим начальником в счетном отделе Управления дороги. Вы не удивляйтесь! Вы меня не знаете, а я вас знаю теперь хорошо и много раз видел в Витебске в конце 1916 года и в первый день нового 1917 года в соборе, около товарищей губернатора и начальника военного округа генерала Строя. Я откровенно вам говорю: у меня ничего нет худого за вами, вы известны как хороший солдат и Генерального штаба штаб-офицер, который с подчиненными был очень строг, но политические убеждения ваши и гражданская ученая степень также мне известны, а потому особенно бояться вам за свою шкуру не стоит, — с грубой иронией и насмешкой закончил предательскую исповедь свою чекист-заведующий разведкой; хорошенько обыскал полковника, записал адрес в Курске и одному из красногвардейцев приказал отвести его в больницу при тюрьме, а пакет передать в канцелярию тюрьмы.

— При такой информации обо мне, — строго заговорил и полковник Казбегоров, — мне не остается ничего другого сказать вам, как только с вашей стороны в то время дела велись нехорошо, подло, низко! Мерзавцы! И он, вспомнив профессора Крукса, кивнул головой в сторону «красноводчиков», как бы прощаясь с ними, и вышел с конвойным на улицу, медленно направляясь в городскую тюрьму.

— Богатый аристократ этот Казбегоров, — между прочим заметил заведующий «красноведкой», обращаясь к своему помощнику, — жена его, Людмила Рихардовна, была моим начальником в счетном отделе: властная женщина, строгая, аккуратная, но и справедливая; лично очень богатая дама, в особенности драгоценностями. Дешево не отдадим ей мужа, — смеясь и угрожая кому-то кулаком, заключил он, когда полковник Казбегоров с конвойным был уже на улице.

Вечер дня конца февраля. В комнате становилось уже темно, но Людмила Рихардовна все еще сидела у окна и ожидала мужа. Она передумала все возможные причины, которые могли бы задержать его так долго у врача. По ее мнению, конечно, их не было, а невозвращение его до позднего вечера она начала связывать с предположением: авось он оставил ее, сбежал куда-либо, скрылся от «красного террора»… Но логически обдумав ту или другую предпосылку, она сочла и это невозможным:

— Он теперь беден, нищий! Почет и честь его, интеллигента, пропали… А кто же я, теперь, такая? Простая мещанка, жена безработного… — вдруг мелькнуло в голове ее.

Но она быстро отогнала грязные, навязчивые мысли, поднялась, перекрестилась и начала ходить по комнате.

Вспомнила она и свои страдания и муки, которые переносила два года тому назад, пока достала себе такого друга-мужа, бескорыстного джентльмена и по уму великого человека, и ей стало ясно — жить без него счастливо она не сможет. «Пусть будет статским, — продолжала мечтать Людмила Рихардовна, — пусть не будет у него блестящего мундира, орденов, чинов и титулов, но его джентльмена «я», душа и сердце остаются все в той же телесной оболочке. А значит, и Дэзи мой останется все тем же… Богатство и ценности наши — все это вещи наживные… Он сам в себе заключает все богатство: здоров, красив, развит, умен, окончил университет и академию… Что ему еще нужно?» — она радостно улыбнулась и посмотрела вновь в окно, как бы ему навстречу; но, не видя мужа, она с горя чуть не вскрикнула и быстро направилась к кровати, а затем, схватив себя обеими руками за голову, молча повалилась на кровать и закрыла лицо подушкой. Две длинные светлые косы ее красиво разметались по новому темно-коричневому шелковому одеялу. В этот момент она была так мила, так гибка и красива, что несмотря даже на ее сильное отчаяние и слезы, все же выглядела очень живой и прелестной молоденькой дамой.

Но вот в дверь комнаты ее постучали, и она так же живо поднялась, стараясь скрыть свое горе. В комнату вошел брат ее, Авдуш.

— Что с тобой, сестрица? — волнуясь и подходя к сестре, спросил он. — А где-же наш дорогой Давид Ильич?..

Людмила Рихардовна поспешила вытереть себе глаза и все подробно рассказала брату: как он ушел к врачу и как она целый день страдала, ожидая его домой, но безрезультатно.

— Обожди, сестрица! Успокойся! — приласкав сестру, заговорил Авдуш. — Я хотя бы вкратце расскажу тебе итоги своих дневных хлопот: квартира есть в две большие комнаты и отдельно при ней кухня; окна комнат — в роскошный сад выходят; завтра можем занимать; это будет Вокзальная улица № 15. Относительно же службы — я получаю через месяц место техника в губернском правлении, а теперь зачислен кандидатом и начинаю работать с завтрашнего дня. — Что же касается Давида Ильича, то ему, как ученому человеку, подходящее место в ученом комитете. Я и там уже переговорил: следует только подать прошение теперь же и немного обождать. Теперь последнее и самое главное: с какой стороны начнем его разыскивать? Я не сомневаюсь, он схвачен и сидит в «красной паутине»…

Неожиданно раздался резкий звонок в приемную. Авдуш замолчал, быстро поднялся и пошел отворить дверь. Звонил в передней какой-то молодей человек, прилично одетый в статское; спросил Людмилу Казбегорову и просил передать ей о месте нахождения ее мужа Давида Казбегорова. Дальше, ничего больше не говоря, этот молодой человек как-то скоро повернулся и молча ушел обратно в город, направляясь по Садовой улице.

«Сыщик! Красный паук!» — подумал Авдуш и скорым шагом направился в комнату с улыбкой. Он еще с передней начал свое радостное повествование:

— Сестрица! Идем к Давиду Ильичу! Он находится в тюремном лазарете. Я так и думал, что ему и здесь не дадут покоя. Сегодня знакомые рассказывали миру про здешние порядки, «товарищи» и в Курске умеют хорошо «доить»…

— А далеко ли это? — неожиданно Людмила Рихардовна прервала рассказ брата.

— Нет! Вот там, за тем базаром, всего лишь полкилометра…

— Я согласна! И как можно скорей уедемте! — и она неестественно улыбнулась, подавив в себе все накипевшее за день горе; быстро же поднявшись с кровати, она умиленно перекрестилась, оделась и, предусмотрительно захватив с собой некоторые свои ценные вещи, весело обратилась к брату:

— Ну, как ты, Авдуш? Я уже готова!

— Идем, идем! — и они вышли.

По дороге в тюремный лазарет брат и сестра весело разговорились; по их мнению, выходило так, что в Курске все же лучше, чем в других городах великой России: здесь чуть-чуть есть и народно-демократический порядок, образ правления. Много российской интеллигенции собралось, и «красные правители» не так легко уж могут обманывать ее. Правда, заметно, что «местная С.С.С.Р-овская» власть из чужих людей слишком ревниво и аккуратно исполняет распоряжения «красного Совета» с центра, и от этого-то зла все же невольно страдают многие и многие невинные граждане…

В лазарет тюрьмы их пропустили свободно; дежурный фельдшер как будто бы с особенным рвением старался доказать свою любезность и отблагодарить за хорошие «чаевые», сунутые ему в руку Людмилой Рихардовной; и он тихо подвел посетителей к кровати Давида Ильича. Больной в то время спал лицом к стене, разбитый и измученный от дневных невзгод, он, бедняга, и не слыхал шагов подошедших. Людмила Рихардовна, конечно, поспешила наклониться к мужу, и жаркий ток ее дыхания сразу же пробежал по его телу. Он вздрогнул, повернулся на другой бок и открыл глаза.

— Какая радость! Пришел не домой, а прямо в тюрьму, — улыбаясь и шутя, и тем скрывая свои душевные страдания, тихо проговорила она по-французски и поцеловала его в щеку.

Вытянув руку из-под одеяла, Давид Ильич молча взял жену за руку и усадил к себе на кровать. Посмотрел на нее хорошенько, взглянул и на Авдуша и только после некоторого замешательства ответил ей также по-французски:

— Только теперь я убедился, что ко мне пришла настоящая моя жена, а сначала думал, что имею дело с твоим духом… Ты так сильно изменилась в лице, что с тобой? Тоска? Не надо! Зачем мучить себя?

Она улыбнулась ему, подтверждая тем справедливость его мнения. Но Давид Ильич поспешил вновь заговорить по-английски, рассказывая о своем аресте и о разговорах со «статским незнакомцем», который якобы их обоих знает еще с 1916 года по Витебску и который, по-видимому, в его судьбе играет большую роль в губернской комиссии. В заключение добавил по-французски:

— Lui administratione secretemente recherche.

— Bien! Celuici counu typigue eclaireur, — ответила Людмила Рихардовна и обратилась к фельдшеру с просьбой разрешить ей переговорить по телефону с канцелярией комиссии губернского правления.

Тот, конечно, ничего не имел против переговоров по телефону с высоким, по его понятию, губернским учреждением и пригласил Людмилу Рихардовну следовать за ним в кабинет врача в другом конце палаты.

Авдуш тем временем рассказал Давиду Ильичу о результатах своих дневных хлопот и выказал пожелание занять и ему какое-нибудь подходящее место службы, дабы не давать повода «товарищам» к подозрению посягать на их свободу и выдаивать последнее в подарки. По его заключению, этот шаг будет самым подходящим — оградить себя неприкосновенностью.

А по моему же мнению, — возразил Давид Ильич, — единственное средство избежать этих идиотских придирок, это всему благомыслящему населению России бежать куда-нибудь в глушь, в лес, в степь и спрятаться, жить там нелегально, превратиться в первобытных дикарей, отшельников, ничего не потреблять культурного. Что тогда скажут господа «красные рабочие-товарищи»? Ведь они же перестанут быть рабочими? И над кем же они тогда господствовать будут, если и массы народа последуют такому же примеру? До чего низко опустились эти люди, стоя у власти: грабят, разоряют, убивают, издеваются, выжимают подарки, чаевые, и этим-то только временно и живут.

— Что ж, — в подтверждение своих предыдущих доводов заговорил Авдуш, — это результат долговременного воспитания народа в этом духе и показной пример, исторически складывавшийся под ложным видом… — И они настолько теперь бдительны, что и местные, в провинции, «товарищи» строги за всяким вновь появившимся незнакомцем, и, конечно, донесут, схватят, а то, быть может, скорее и убьют где-нибудь в глуши: бежать, мол, собирался, — все их оправданье. Нет, есть такие места службы, где можно работать самостоятельно, на пользу науки и ее развития, руководствуясь лишь теорией и опытом; а этого-то у вас больше чем в избытке; это «ученый комитет», где я уже и переговорил за вас, нужно только вам прошение подать. — Он улыбнулся. — Что же, будем пленниками пока. Вечно же не будет господствовать «красное» иго…

— Ну, хорошо, хорошо! — вновь возразил Давид Ильич. — Посмотрим, что они сделают теперь со мною…

Но в это время с потолка над их головами по паутине спускался вниз большой красный паук; они обратили внимание на его работу, улыбнулись и сразу изменили тему своего разговора.

Их разговор прервала только Людмила Рихардовна, вернувшаяся от телефона в хорошем настроении духа. Она еще на ходу с улыбкой и доброй лаской поспешила сообщить по-французски мужу хорошие вести:

— Нужного человека нашла! Сию минуту будет здесь: бывший мой подчиненный, в 1915 и 1916 годах в моем отделе Управления дороги заведовал столом претензий, пан Мучинский.

— Сестрица! Прояви и здесь свою неограниченную власть начальника, нажми на него хорошенько и сегодня же вырви Давида Ильича из «паутины красного лазарета», — нервничая и кривясь от злости, тихо сказал Авдуш. — Если нужно, обещай ему, панскому щенку, повышение по службе или какой-нибудь подарок из ценностей твоих, — зло добавил он в шутку и покраснел от волнения.

Давид Ильич рассмеялся, но, почувствовав сильную боль ноги, громко застонал. Оказалось, виною была повязка: слишком туго было затянуто больное место; и он, открыв одеяло, с помощью жены начал сам ослаблять немного бинт. Но в это время в дверях палаты показался статский интеллигент, «красноведчик», и он, подняв голову, тихо прошептал по-французски:

— Вот идет и тот человек, который арестовал и посадил меня в эту несчастную тюрьму…

— Это и есть пан Мучинский, — также тихо ответила Людмила Рихардовна, поднялась и пошла ему навстречу. За ней медленно последовал и брат Авдуш, серьезно посмотрев в сторону Давида Ильича.

Разговор сразу завязался оживленный, но тихо, без особенного спора, и только некоторые слова и энергичные доводы Людмилы Рихардовны в оправдание мужа ясно доносились до больного: «Какие пустяки!», «Ведь для вас я также много делала хорошего на службе», «Он ученый и будет работать в ученом комитете, за это я ручаюсь вам!», «Благодарю!» и прочее… После он видел, как его жена передала пану Мучинскому какой-то маленький пакетик. Мучинсний развернул его, хорошенько осмотрел, почему-то улыбнулся, как улыбаются маленькие дети, получившие хороший подарок от взрослых за то, чтобы они впредь не шалили и в опасные игры не играли; а затем присел к маленькому столику у кровати «неизвестного» больного и что-то подписал. Одну бумажку передал Людмиле Рихардовне, и та молча, кивком головы поблагодарила его, а другую отдал фельдшеру-надзирателю для передачи в канцелярию тюрьмы и громко добавил:

— Теперь же освободить его! — и, пожав руку Авдушу, поцеловав руку Людмиле Рихардовне и кивнув головой в сторону полковника, он поспешно вышел.

Людмила Рихардовна тем временем быстро направилась к кровати больного мужа и, присев на край ее, начала рассказывать Давиду Ильичу подробности переговоров и достигнутых условий освобождения его:

— Ты свободен, и сию минуту идем домой все вместе… Проклятый «пан-товарищ» дал и гарантию, что в Курске тревожить тебя не будут больше, если ты в течение двух месяцев все же приступишь к занятиям у «них» научными работами хотя бы в «ученом комитете».

— Быть посему! — тихо протянул Давид Ильич. — Вся моя научная работа будет только для тебя; согласен! Пленник у «С.С.С.Р-ов» — бесправное существо, и отказываться от какой бы то ни было работы законов для него не существует… В этом случае смертная казнь вполне обеспечена их декретами… — и болезненная улыбка скользнула по лицу его.

Он страдал душой и сердцем: нужно было сразу ему переродиться, применять свою натуру к условиям поднадзорного, бесправного…

Дав же согласие жене, Давид Ильич имел в виду, между прочим, и использовать свой «плен» для других, больше полезных целей при общем, активном, освободительном движении народов. По его здравому заключению, только «вера и надежда» и могут спасти — при твердом убеждении и искреннем стремлении к тому. А служба у «С.С.С.Р-ов» даст ему возможность подготовиться и создать «особо специальный» план работы…

Но не успел полковник Казбегоров и объясниться как следует с женою, к ним сзади неожиданно, тихо подошел преданный слуга чекистов, фельдшер-надзиратель, и грубым голосом прошипел за спиной:

— Вы свободны и можете уходить домой! Пропуск у вашего брата-

Людмила Рихардовна вздрогнула и быстро поднялась на ноги, бросив при этом испуганный взгляд на надзирателя, который, по-видимому, довольный своей неуместной выходкой, поспешно отвернулся и ушел к себе в канцелярию. Сзади же, недалеко, действительно стоял и брат ее, Авдуш, с пропуском в руках; и как только надзиратель удалился, он начал быстро помогать Давиду Ильичу одеваться, сообщив при этом:

— Он шпион, подслушивал ваш разговор.

Через пять минут они все трое молча вышли на улицу, с презрением и ненавистью оставляя «цитадель красного паука».

На дворе было темно и крапал мелкий дождик. Кругом тихо, пусто, извозчиков нигде не видно. И они, поддерживая больного Давида Ильича под руки и прячась под единственный зонтик Людмилы Рихардовны, медленно пошли домой пешком. Был десятый час ночи.

Традиция доброй русской гостеприимности в Курске в то время была еще в силе. Милая старушка, хозяйка квартиры, встретила их любезно у дверей, провела в свою столовую и угостила горячим ужином; между прочим поохала немного и о случившемся несчастье с Давидом Ильичем и в заключение отпустила своих гостей с миром спать в предоставленную им комнату.

Юнкер Авдуш Цепа не ослаблял своей энергии и на следующий день; помогая сестре и больному зятю полковнику Казбегорову устроиться на новом месте жительства в Курске, все пробелы старался заполнить собственной персоной. Рано утром, проснувшись в хорошем настроении духа, он поторопился на городской базар, который в то время в Курске еще существовал, кое-что купил из продуктов, достал крестьянина с санями и, быстро сложив всей своей семьи, «манатки», весело и мирно переехал в «собственную» квартиру, где и устроился с мебелью хозяина. Разложили постели, белье, одежду, а в 8 часов утра уже сидели у стола и завтракали, непринужденно болтая о дальнейшем устройстве жизни в необъятной стране родной, неожиданно ставшей для них чужой, холодной, дикой, с законами и порядками времен полного абсолютизма. Пригласили, конечно, и хозяина дома Любеку, познакомились, заплатил ему Казбегоров и квартирную плату вперед за месяц, и все передали свои документы для приписки в городской милиции: все как и полагается добрым гражданам в стране «великой».

— Вот, сестрица, теперь ты и хозяйка в своей квартире, — смеясь, сказал Авдуш, собираясь уходить на службу.

— Так легко сказать «хозяйка»! — ответила она и серьезно пояснила: — Ведь мы, все трое, снова начинаем! Теперь только — учиться жить в этой смешной стране «С.С.С.Р-ов», и потому возможные грехи у того или у другого должны снисходительно прощаться. А продукты и прочее тяжело доставать и здесь, ведь крестьяне привозят на базар очень мало; все эти несчастные карточки, творенье рук дьявола через «товарищей»; человечество, заметно приближающееся к положению скотов двуногих, а дальше — и зверей опасных; но вы, господа, оба должны придти мне на помощь…

— Будь спокойна! Мы остаемся твоими покорными и верными защитниками-слугами, — успокоил ее Давид Ильич, сидя у стола и улыбаясь жене, он писал прошение правлению ученого комитета».

— О, в этом-то я и не сомневаюсь, мой верный рыцарь, — весело ответила она и, подойдя к мужу, начала было просматривать написанное прошение; но Авдуш, уходя на службу, помешал ее намерениям, попросив купить ему в городе, если и она пойдет с Давидом Ильичем, кое-что необходимое из белья и постели, на случай, если придется ему неожиданно выехать в деревню для производства технических работ.

— Да, твою просьбу мы исполним, — и она пошла проводить брата и закрыть за ним дверь. — Дэзи! Мы теперь одни остались, — первой заговорила Людмила Рихардовна, присаживаясь к столу, — будем говорить откровенно: у нас нет дров, керосину, некоторой столовой и кухонной посуды, надо же все это приобрести теперь же.

— Я никогда не занимался подобными делами. — запротестовал было Давид Ильич, но взглянув на серьезное, задумчивое лицо жены и заметив ее душевное страдание, поспешил добавить: — Сегодня я первый попробую эту новую работу; большому кораблю — большое плавание; нога моя немного успокоилась, а для облегчения ее надену ботинки…

И он молча переобулся, оделся и вышел на улицу: машинально зашел в первую попавшуюся лавчонку, которые в то время в Курске еще кое-как содержались, и спросил керосину. Ему ответили «есть», подали и новую банку, налили 10 фунтов керосину и сказали цену. Он как-то машинально уплатил деньги, взял банку с керосином и ушел домой. У себя же на кухне, налил керосину в примус, в лампы, купленные еще Филиппом в Старой Руссе в 1916 году; одну из них, маленькую, оставил на кухне, а другую, побольше и покрасивее, внес в комнату и аккуратно поставил на комоде. Людмила Рихардовна, так же молча, копалась в чемодане и доставала какие-то кружевные дорожки, вышитые занавесочки, примеряла к окнам, к комоду. Он опять молча вышел на улицу и машинально направился на ближайший рынок за углом: крестьяне с возами дров стоят отдельной группой; поговорил с одним, с другим, с третьим, и двум из них указал дорогу — ехать к нему на квартиру, а там, мол, хозяйка укажет где нужно складывать дрова; а сам пошел по рынку дальше: купил топор, одну-две кастрюли, еще кое-что из мелочи, несколько ножей и разных вилок, тарелок и быстро опять пошел к себе домой. Людмила Рихардовна была уже на дворе, около возов, помогая крестьянам носить дрова в сарай и складывать их там. Давид Ильич молча передал ей все свои покупки, и она ушла также молча к себе в комнату, а сам он принялся за дрова, живее помогая крестьянам носить в сарай. Наконец кончили и эту первую тяжелую работу. Он уплатил и деньги крестьянам, молча, сколько просили с него на базаре, закрыл ворота за уехавшими возами, вернулся в сарай, нарубил дров так же, как видел он когда-то у себя в имении, на даче «Казбегор» рубил дрова его садовник-сторож; две большие охапки дров отнес на кухню и уложил около плиты, а затем вернулся опять к сараю, запер двери на замок и, войдя в комнату, ключ передал жене, а сам молча разделся, присел к столу и только тогда, тяжело вздохнув несколько раз, положил голову на руки и задумался.

Людмила Рихардовна все время молча наблюдала за мужем, за его работой; в конце концов не удержалась, разразилась громким, веселым смехом, подошла к нему и ласково заговорила:

— Дэзи! Ты переутомился! На первое время так быстро и так слишком много работать не нужно. — И она, поцеловав его в голову, добавила: — Я приготовлю сию минуту кофе, попьем, перекусим, отдохнем и пойдем в город по своим другим делам…

— Хорошо! Я согласен, — ответил он, улыбаясь. — Предполагал ли я работать в своей жизни такую ничтожную работу, когда учился в гимназии, а затем в университете, защищая степень звания «доктор психологии», дальше — военное училище, военная академия и наконец — служба офицером, в Генеральном штабе, и научные занятия… Все это съели чужие люди, откуда-то пришедшие, без боя покорившие, поработившие большую нашу родину и создавшие «С.С.С.Р.». В этом случае сбывается пословица, передать которую в словах, право, даже затрудняюсь, ибо она слишком некультурна и вульгарна, пригодна для употребления только лишь именно в этом несчастном «С.С.С.Р.».

— Правда, правда! Я знаю ее, не трудись повторять, — поспешила подтвердить Людмила Рихардовна, с доброй улыбкой накрывая стол салфеткой и приготовляя два прибора для кофе.

Около полудня супруги Казбегоровы вышли в город и медленно направились в ученый комитет, на Большой Красной улице в доме № 13; где, записавшись в очередь на прием к председателю, присели в комнате для посетителей. Неожиданно мимо них прошел какой-то сгорбившийся старик с длинной белой бородой, обратно вернулся в соседнюю комнату, а потом вновь быстро куда-то прошел по коридору, скоро опять вернулся, все время внимательно прислушиваясь к французской речи Давида Ильича и Людмилы Рихардовны, которые свободно на французском языке критиковали «дикие» обычаи и порядки, силою в то время, вводимые в «С.С.С.Р.». Вдруг старик остановился и, также на французском языке, обратился к ним:

— Людмила Рихардовна и Давид Ильич! Здесь и стены имеют уши: в ученом комитете и ученые люди разных политических убеждений! Здравствуйте!

Супруги Казбегоровы быстро поднялись и, в сильном смущении, оба опустили головы.

— Не узнаете? Профессор Крукс, — тихо пояснил старик, ласково улыбаясь.

— А-а-а! — только и успели произнести супруги. Профессор Крукс, знаком руки быстро остановил их восторг и вновь тихо заговорил:

— Никто и ничего не должен знать о нашей прошлой совместной службе и о служебном положении; а о подробностях поговорим после. Оказывается, когда многомиллионные армии Российской империи были еще на фронтах, а мы были в штабе своего корпуса на Северном фронте, всю великую империю и российскую территорию действительно легко, без единого выстрела, завоевали откуда-то пришедшие совершенно чужие люди, с чужими фамилиями, как и исторические Чингизхан, Батый и другие дикие герои, а теперь, провозгласив «чудодействующее» на двухсотмиллионные народные массы России «С.С.С.Р.», всю эту массу народа поработили, закрепостили и управляют диктаторски; а им за это, народы России платят дань от урожая своего и налоги и приносят личную повинность; что, конечно, аккуратно все регистрируется по карточкам и в рабочих книжках. Вообще дела XIII столетия пришли. Ну, а вы? Хотите к нам на службу, что ли?

— Да! — также тихо ответил Давид Ильич.

— Это можно! Но только вам придется с месяц обождать; вакансий нет теперь. Идите за мной, я введу вас к председателю через канцелярию вне очереди. Он милый и добрый старик, ученый академик и профессор, но весь находится в руках «товарищей», а нашего комиссара, на ваше счастье, как раз и нет; его вызвали на какое-то заседание, — пояснил профессор Крукс на ходу и ввел супругов в кабинет председателя.

Председатель, академик Ноша, по рекомендации профессора Крукса любезно принял просителей, внимательно выслушал их просьбу и откровенное признание в наступлении тяжелой и почти голодной жизни; не упустил момента убедиться по документам и об образовательном цензе и, в заключение, все же обещал принять, хотя и на низкую, быть может, должность, предварительно переговорив со своим комиссаром Беком.

До выходных дверей Казбегоровых проводил все тот же услужливый профессор Крукс и на прощанье, сморщившись и ероша рукой на голове серые, густые и упрямые волосы свои, тихо проговорил:

— Я объездил всю обширную территорию великой России и окончательно убедился: гибель империи все же произошла на Северном фронте. Что же касается настоящего «С.С.С.Р-овского» царства, так в нем коммунистические вожди и тень императора постарались убрать, уничтожили ее. Но имейте в виду: жизнь народов полна эволюции, неожиданностей… Я уже старик преклонных лет, а все же день и ночь, без отдыха, искал теперь руководящий свет и, под конец моей езды, направляясь на юг и приближаясь к Курску, неожиданно услыхал голос, который и открыл мне путь. Голос этот был из моей души, во мне, а свет, который я искал, оказывается, целая вселенная — это я, человек. А теперь, как видите, акклиматизировался за три с половиною месяца: истощал, отпустил длинную бороду, запустил волосы на голове, а на спине вырос горб от холода и голода… Судьба! Надеюсь, и вы, мой милый «психолог», также скоро догоните меня, хотя еще и в молодых летах. Здешние «мерзавцы» куда лучше тех «мерзавцев», которых мы встречали в корпусе, на фронте… — И старые сослуживцы, друзья и ученые весело рассмеялись, пожав друг другу руки навсегда.

Супруги Казбегоровы поспешили выйти на улицу, и только там Людмила Рихардовна тревожно, но тихо первая заговорила:

— Он, кажется, начинает с ума сходить? А еще профессор, теперь-то и забывает элементарные понятия, что «в судьбе нет случайностей»: люди, народы сами создают ее, а не встречают свою судьбу. Без оплошности человечества судьбе нет места среди людей, народов. Человечество от природы одарено умом; значит, нужна только лишь крепкая вера, сила воли, надежда и реальная, здравая работа…

— Да-а-а! — протянул и Давид Ильич задумчиво. — Жаль такого «великого ученого» старика, как профессор Крукс. И как он скоро изменил свои правые убеждения? Пропал человек навсегда! Ни за что! По данным нашей добровольческой разведки с юга, с Кубанского края, профессор Крукс уже числится в партии сочувствующих большевикам и считается первым кандидатом в партию «коммунистов». Его увлекло «влево», и теперь еще ему помогает в этом деле какая-то молодая дама, вдова фабриканта из Москвы, состоящая уже в партии последних. Какой ужас! Какой ужас! Люди науки, и те не могут удержаться, защитить себя, от зла «удушливой красной пропаганды», в особенности в тех случаях, когда оно исходит из уст таких «московок», как молодые, красивые… История развития семьи, общества, государства, наций, в которой сыграла большую роль женщина, теперь же эта же женщина низводит эти исторические достижения обратно, к нулю. И первый, пробный, эксперимент масоны, по-видимому, решили произвести над большим российским народом, превратив большую страну в пустыню, степь с обширными лесами и болотами, во всех отношениях и со всеми последствиями…

И они медленно пошли дальше, по улицам города, рассматривая древние исторические достопримечательности его и кое-где еще сохранившиеся следы прогрессировавших в свое время культурно-национальных памятников старины.

Побродив по городу еще немного и осмотрев поверхностно характер жизни горожан, супруги Казбегоровы заглянули в одну-другую лавчонку, в полупустой, полуразрушенный магазин, когда-то претендовавший на первоклассную степень, и кое-что купили из остатков прежней роскоши, продающихся еще без карточек, но по баснословно высоким ценам; а затем направились в губернское правление за Авдушем, чтобы домой идти всем вместе.

Уже вечерело, когда они все трое уселись у себя на квартире за обед, приготовленный на скорую руку. Каждый из них в то время переживал своеобразную по содержанию драму, почему и разговоры их почти что не клеились. Давиду Ильичу первому уже казалось страшным оставаться долго без работы, без службы и расходовать на жизнь последние гроши, уцелевшие в небольшом количестве на руках жены. Пролетариатом же, нищим ему не свойственно было быть; он решил: что-нибудь да делать, чтобы хоть на мелкие расходы зарабатывать немного и тем покрывать недостатки и нищету, нанесенные ему и его жене витебской «чекой» и курской «красноведкой».

— Положение мое критическое, нужно искать выход, — заключил полковник, сидя около стола и схватив руками голову, в то время как Людмила Рихардовна и брат ее, Авдуш, усталые от дневных невзгод и ходьбы по городу, после обеда улеглись отдохнуть и скоро оба крепко заснули. Не теряя дальше ни одной минуты, он тихо поднялся, оделся и вышел на улицу. В первую очередь решил познакомиться с владельцем ближайшей хлебопекарни, чтобы хотя бы своевременно и без очереди получать хлеб по карточкам. На первый случай это ему легко удалось: владельцем хлебопекарни оказался беженец из Риги, который при разговоре с ним как-то случайно произнес два-три латышских слова. Тот так же ответил ему по-латышски: и судьба их сразу же открылась, строго по секрету, между ними: он капитан одного из Латышских стрелковых полков, входивших в состав 2-го Сибирского армейского корпуса; был начальником по хозяйственной части в полку, но скрылся от красного преследования еще в конце ноября 1917 года, как и многая латышская интеллигенция, бок о бок с русской интелигенцией энергично сопротивлявшаяся большевикам. Они сразу поняли друг друга; а капитан Н. от радости, бесцельно начал даже перекладывать булки хлеба с места на место; он вспомнил личность полковника, которого неоднократно видел в штабе корпуса на фронте и улыбнулся так, как будто бы встретил в жизни своей самое милое, самое близкое сердцу его. Хлеб для еды капитан обещал полковнику отпускать во всякое время без очереди, что он, конечно, и делал в течение всего времени пребывания их в Курске.

Капитан Н., вынужденно взявшийся за выгодное ремесло хлебопека, сильно растрогался судьбой Генерального штаба полковника Казбегорова, а когда узнал от него же и о пережитом в витебской «чеке» и в курской «красноведке», без оговорки пообещал достать Давиду Ильичу в подарок, в обмен за хлеб от припека, два комплекта статской одежды. Полковник в свою очередь растрогался любезностью капитана, сердечно поблагодарил его за обещанную поддержку и идею и, пожав ему крепко руку, торопливо вышел на улицу, направляясь к ветеринарному врачу Шарко, по имевшемуся у него адресу, полученному во второй день приезда в Курск.

«Работу любит… Да! А при таком положении что же делать?» — думал Давид Ильич, идя к Шарко. — Ведь я же нищий, как последний бродяга в великой и богатой стране, честно переступающий через все материальное ее богатство, попадающееся ему на пути, сам же во всем терплю нужду», — и ему вдруг стало грустно.

Он все время честно жил и у себя на Кавказе, в имении, и за границей, будучи студентом, и в больших городах России; хотя всегда думал, что любит народ, его свободу и при необходимости будет защищать его права на это, но настоящее положение, низведшее до крайней нищеты, теперь возбуждало в нем ненависть и презрение к людям неизвестного происхождения, откуда-то появившимся с «больными идеями» и заразившим этим всю великую страну.

Неожиданно, как-то машинально, поддаваясь всецело ведущей его «судьбе», инстинктивно он остановился в темноте, присмотрелся к номеру дома и позвонил; ему навстречу вышел сам Шарко.

— А-а-а! И вы уже на работу? — с восторгом встретил его Шарко. — Заходите, заходите, я один дома: моя «паня» ушла к матери своей и вот до сих пор еще не вернулась. У ее отца, здесь же в Курске, есть большая аптека, ну, и возможно, что там собираются на совещание и некоторые местные «С.С.С.Р-овские правители», — пояснил хозяин, масляно улыбаясь и приглашая Давида Ильича присесть.

— Я к вам на самое короткое время, так как из дому вышел без предупреждения…

— Ну, так говорите прямо, вы хотите работать?

— Да!

— Так начинайте тогда с завтрашнего дня; что же мы будем откладывать… Работа аккордная, сколько выработаете, то и ваше! У меня в артели состоит уже около 10 человек бывших офицеров и генералов разных рангов. Работа, слава Богу, есть… Приходите к 8 часам на станцию «Город», я запишу вас в первую очередь, теперь же. Шарко достал со стола какой-то большой бланк, с надписью чернилами «первая очередь», а внизу большими печатными буквами «табель», и приписал под № 3 «Давид Казбегоров».

— Благодарю вас, доктор! Надо торопиться теперь домой. До свидания! — и Давид Ильич поднялся и направился к выходу.

— Хорошо, хорошо! До свидания! — ответил Шарко, пожал руку и закрыл дверь.

У себя на квартире Давид Ильич застал Авдуша еще в кровати, а Людмила Рихардовна приготовляла вечерний чай, который, по ее расчету, должен будет заменить и ужин.

— Милый мой! — с восторгом встретила его жена. — Где ты был в такое ночное время? — и она бросилась ему на шею, а затем помогла раздеться.

Давид Ильич рассказал жене о своих успехах при переговорах с хлебопеком и о предстоящей работе на станции «Курск-город», и Людмила Рихардовна успокоилась, усадив его за стол около себя.

Тем временем, к ним присоединился и Авдуш, весьма довольный, что и в очереди за хлебом ему все же не придется киснуть с полуночи до обеденной поры; а свои денежные расчеты он пообещал сестре урегулировать, как только получит первое жалованье. На этом и закончили они свой первый день гражданской жизни на положении пленников в «новом царстве», готовясь к дальнейшим экспериментам властей его. Сами же герои наши, С.С.С.Р-овские пленники, аккуратно в 7:30 утра ежедневно шли на службу и на работу по нагрузке и выгрузке вагонов на станции «Курск-город» и также аккуратно в 4:30 часов вечера возвращались домой, обедали; Давид Ильич один шел в сарай колоть дрова, а Людмила Рихардовна тем временем — в хлебопекарню за хлебом по карточкам, вне очереди. Ради развлеченья иногда Людмила Рихардовна считала долгом навещать мужа и на месте работы, так около полудня, и приносить ему туда завтрак, а затем сидеть там два-три часа, а то и помогать в чем-либо его коллегам; после опять уходила домой, чтобы достойно встретить там своих работников горячим обедом и доброй лаской. И так проходил почти весь март месяц. Аккуратно получая по субботам от Давида Ильича тяжело заработанные деньги, Людмила Рихардовна на эти средства и содержала всю свою семью из трех взрослых человек, «плененных советских граждан».

Неожиданно 22 марта Авдуша переводят на службу в уездный город Корочу, в десяти верстах от Курска, и месячного жалованья получить ему в Курске не удается. Расчеты его с сестрой также остаются неурегулированными. Эта мелочная жизнь, в новой «грошовой» атмосфере, с ее последствиями и стала постепенно создавать тяжело переносимую нервную обузу, не свойственную интеллигентным и высокообразованным людям в нормальных условиях жизни; а в «С.С.С.Р-овской стране» тогда это было вполне естественно. Ошибочны были расчеты Людмилы Рихардовны и относительно получения с брата половины суммы денег, затраченных ею на квартиру и на другие потребности и усовершенствования ее на новом месте жительства. И в довершение всего, в тот же день из жалованья мужа произведен был еще и маленький, ничтожный вычет, за невинную выпивку, по секрету, с вновь прибывшими в город «новыми рабочими», «пленниками» из российской интеллигенции, духовенства и офицеров, бежавших с Северного фронта и областей России, преследуемых в красном московском и петроградском центрах С.С.С.Р-овскими властями. Эти «новые рабы» большими партиями направлялись на юг, к «свободным казакам» в Кубанскую народно-демократическую республику, но задержаны на станции Курск-1 «чекистами» из местного рабочего комитета и распределены на работы, в том числе и в артель Шарко. В составе новой партии рабочих Шарко оказался наш герой и сослуживец Давида Ильича по штабу 2-го Сибирского армейского корпуса, комендант штаба подполковник Шрам, а теперь, конечно, под вымышленной фамилией «рабочий Мишка Шут».

Кто же всему этому был виноват? Невольно напрашивается ответ: гонение и преследование людьми, потерявшими образ человеческий и так легко поработившими великую страну и многомиллионные ее народы. Но с психологической стороны это далеко еще не все, и мы на этом остановимся ниже, отдав должную дань вообще высокогуманному человечеству, человечеству культурному, с развитым чувством гражданственности, и по достоинству — заслуженное возмездие небольшой кучке людей из III Интернационала, прикрывшихся флагом рабства и варварства, с узким эгоизмом, пропитанным в то время одними лишь личными интересами — убивай, грабь, захватывай, вымогай, принуждай…

И подводя всему этому итоги, из наблюдений и лично пережитого в чужом «С.С.С.Р-овском» царстве, с мелочными расчетами в нервной атмосфере, супруги Казбегоровы и юнкер Цепа сидели все трое за столом и обедали, что Бог послал, перебрасываясь праздными мнениями о причинах перевода Авдуша на ту же должность, и почему-то именно в уездный город. У каждого из них было свое соображение; каждый из них рассматривал этот случай со своей точки зрения: Людмила Рихардовна, конечно, как математичка, ее муж, Давид Ильич, как психолог и военный стратег, а брат, юнкер Цепа как военный техник. И несмотря на разноречивые их мнения, все же очевидно было: Авдуш сам добивался возможного ухода в провинцию, чтобы быть независимым от сестры и дать себе полную свободу жизни, еще молодой и горячей натуре «военного техника» и будущего стратега, в условиях простой, чистой крестьянской жизни в провинции, и главным образом среди добрых, неискушенных красной политикой граждан.

— Вы оба обсчитываете меня — мои расчеты не сходятся, — заключив семейные денежные счеты, Людмила Рихардовна вопросительно взглянула на брата.

Но Авдуш уклонился от прямого ответа сестре; он как-то неестественно быстро поднялся из-за стола и поспешил выйти молча на кухню, куда в то время вошел какой-то незнакомый человек, курьер с почтой.

— Давиду Ильичу пакет! — радостно вскрикнул Авдуш и с шумом влетел обратно в столовую, к супругам.

Людмила Рихардовна сквозь слезы улыбнулась и поспешила перенять пакет в свои руки, а затем, весело взглянув на мужа, вскрыла конверт — положение Авдуша спасено случайностью.

— О, радость! Дэзи назначен заведующим статистикой в ученом комитете. Спасибо профессору Круксу! Старая дружба им не забыта, хотя и изменил свои империалистические идеи, отдавшись весь, по слабости характера, идеям, вредным для народов, — и она передала бумажку мужу.

С этих пор в семье Казбегоровых наступило сравнительное успокоение. Они, впервые за месяц пребывания в Курске, после обеда решили сыграть втроем в «пульку» в веселом времяпрепровождении, которая затянулась до полуночи. А на следующий день после завтрака Давид Ильич и Авдуш в тревожном настроении начали собираться, каждый на свою «С.С.С.Р-овскую» службу.

Конечно, скрепя сердце, по необходимости, они оба делали то, к чему вынуждала их обстановка и условия пленения; но при этом не по прямой своей специальности, а по общеполезной, культурно-просветительской и экономической, стоя вне партии. Полковник Казбегоров на этот раз оделся в новенький статский костюм-тройку, подаренный ему «хлебопеком из Риги», взял портфель и шляпу в руки и только тогда, прощаясь с Авдушем, преподал и ему, по секрету, некоторые «директивы» и «инструкции» военно-политического характера, а также то, как нужно действовать среди крестьян, чтобы хоть немного удерживать их: от «красноты» и от привитой среди них пагубной крайне левой «сионской» пропаганды. Юнкер Авдуш Цепа принял поручения с благодарностью за доверие и был рад случаю доказать на деле несуразность идей учения его «красных» противников.

Оставшись же наедине с сестрой, он не забыл разрешить и некоторые вопросы, связанные с помощью родителям, оставшимся в гибнувшем от голода и террора Витебске. И в заключение, усаживаясь на крестьянскую телегу для выезда в дорогу, Авдуш все же не удержался: открыл сестре свою «истинную душу» брата, во всех ее житейских подробностях, до мелочи, а при денежных расчетах серьезно добавил:

— Сестрица! Мы теперь находимся в плену, как и многая, многая российская интеллигенция и скрывающиеся офицеры; будем политичны и умерим свое желание математически контролировать во всем друг друга: этим мы никакой реальности не достигнем. Прости меня за откровенность… До свидания! Не теряй надежды и верь в Провидение, и мы их изживем, так как реальность и сознательно-здоровое воспитание народов родной страны должны быть только на национальной почве; к этому-то и направим все свое внимание…

Пожав друг другу руки, они мирно, горячо расстались. Буря семейного раскола прошла.

Только после разговоров мужа с братом и намеков последнего Людмила Рихардовна ясно теперь поняла, с какой опасностью для жизни сопряжена «невинная» служба у «С.С.С.Р-ов»-«интернационалистов» и насколько глубоко продумано тактическое поведение при этом мужа ее, Генерального штаба полковника Казбегорова и брата, юнкера Авдуша Цепы. Неожиданно загоралась и у нее идея идти на помощь «своим близким единомышленникам», хотя бы в посильной ей области. И первым ее анализом было ненормальное положение малых народов в «великой, с обширной территорией» России; коренные народы, которые большой массой примкнули к явившимся чужим людям, под флагом «С.С.С.Р.», и все благодаря неправильному воспитанию, неправильному пониманию слова «народность».

— Слово «народность» многими из них понято и связано в смысл простонародья и его власти; но над кем? На этот вопрос, пожалуй, никто из них не сможет правильно ответить, так как оно носит лишь громкую, но бессодержательную фразу. Вообще же со словом «народность» нужно связывать понятие о народе лишь в смысле нации, у которой есть и своя многовековая история, культура, быт… — заключила Людмила Рихардовна.

Почерпывая от мужа и некоторые познания из военно-политической стратегии, она, для аккуратности своего дела, своевременно меняла в городской милиции свои и мужа документы о личности, а в подтверждение их всегда прилагала и удостоверение ученого комитета. И, таким образом, и ее, и мужа положение гражданского состояния, для проформы, укреплялось ежемесячно, а вместе с тем и для «С.С.С.Р-овского» военного комиссариата Давид Ильич оставался неуязвим, продолжая нести спокойно свою невинную службу ученого статистика, удерживая от этого шага и многих скрывающихся офицеров и молодых людей из интеллигенции.

Местная «красная» власть тогда-то и начала метать гром и молнию при помощи своих «военных спецов» из русских офицеров Генерального штаба и из офицеров «с двухмесячным курсом выпуска времен Керенского», продавшихся «С.С.С.Р-ам», быть может, только из-за куска хлеба; но Красная их армия все же была в то время еще сравнительно пуста, ничтожна. Был действительно удобный момент для решительной, реальной работы. Но «сознательная» российская интеллигенция и офицерство продолжали упорно «пассивно сопротивляться», прячась за спиной других, по национальному составу, народов и надеясь на кого-то, который вот-вот придет и освободит их. И эта-то «историческая ошибка», ошибочно, быть может, принятая и по психологическим свойствам, присущим широким кругам общественности еще со времени обеих революций 1917 года, и при этих условиях не могла еще переубедить «сознательных русских граждан» в необходимости немедленной, решительной, активной работы, необходимости самим взяться за «кузнечное ремесло» и «ковать себе счастье» жизни у себя же дома, на родине, среди своего же многомиллионного великого народа, оставленного на милость судьбы и на растерзание небольшой кучкой людей, из среды его же молодого поколения, обезумевшего от угара «С.С.С.Р-овской» пропаганды. Как следствие всему, в итоге все благие начинания немногих, но идейных людей, и на севере, и на юге в Кубанском крае, и на востоке в Сибири, гибли для многомиллионных масс России, тогда как малые народы, крепкие и по духу и по своим национальным идеям, на законнейшем основании ковали для себя независимую от «красного ига» будущность.

Оправдались ли надежды — с востока, с севера и с юга? Немногим, конечно, удалось избегнуть той горькой участи судьбы, которая первой выпала на долю некоторых русских интеллигентных граждан и офицеров-южан, неудачно бежавших из армии Северного фронта и застрявших во многих местах Центральной России, в городе Курске в плену у «С.С.С.Р-ов»…

Провидению угодно было послать нашим героям еще много, много испытаний, и благодаря только лишь тому, что в массе друг друга не понимали.

Посевин С. С. Гражданская война 1918 — 1920/2 гг. Сравнительная оценка военно-гражданской тактики и приемов управления. — Рига: «Лиепаяс буртнинекс». 440 с.

Там же. С. 3.

Там же. С. 6.

Посевин С. С. Гражданская война 1918 — 1920/2 гг. Сравнительная оценка военно-гражданской тактики и приемов управления. Рига, 1922. С. 5–12.

Посевин С. С. Во власти женщин: Счастье и судьба. Роман-быль. Рига, б/г.

Абызов Ю. И. А издавалось это в Риге, 1918–1944: Историко-библиографический очерк. М., 2006. С. 334.

Литературное зарубежье России: энциклопедический справочник. М., 2006. С. 437.

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) — политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября».

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1921) — председатель Временного правительства в марте-июле 1917 года.

Керенский Александр Федорович (1881–1970) — министр юстиции в первом составе Временного правительства (март — апрель 1917), военный министр (апрель — сентябрь 1917), министр-председатель Временного правительства (июль — октябрь 1917).

Чхеидзе Николай Семенович (1864–1926) — политический деятель, член РСДРП, меньшевик. Председатель временного исполкома Петроградского Совета рабочих депутатов.

Гучков Александр Иванович (1862–1936) — лидер партии «Союз 17 октября». В первом составе Временного правительства занимал пост военного и морского министра (март — апрель 1917).

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) — политический деятель. Профессор истории. Лидер Конституционно-демократической партии. Министр иностранных дел в первом составе Временного правительства (март — май 1917).

Главнокомандующий Северного фронта.

Рузский Николай Владимирович (1854–1918) — генерал-адъютант. Во время Первой мировой командовал З-й армией Юго-Западного фронта, с которой в 1914 году взял город Львов. Командовал Северо-Западным и Северным фронтами.

Сиверс Яков Яковлевич (1869–1931) — генерал. С марта 1916 года командовал 463-м пехотным Краснохолмским полком, с июня 1917 года — бригадой 187-й пехотной дивизии и 76-й пехотной дивизией. С 1919 года служил в Красной Армии: начальник службы войск Петроградского сектора (август 1919), затем помнашжабриг ВОХР.

Нахимсон Семен Михайлович (1885–1918) — первый комиссар Латышских стрелков (октябрь 1917 — апрель 1918), председатель Исполкома Совета солдатских депутатов 12-й армии Северного фронта (ноябрь 1917 — май 1918), С июля 1918 года председатель Ярославского губисполкома; убит во время Ярославского восстания 1918 года.

Ныне город Даугавпилс.

Начальник штаба корпуса.

Гоппер Карлис (1876–1941) — русский и латвийский военный. В 1916 году получил звание полковника, с февраля 1917 года назначен командующим 1-й Латвийской стрелковой бригады. Был приставлен к званию генерал-майора, но не получил его из-за Октябрьской революции. Участвовал в Ярославском восстании, в 1919–1920 годах командовал Имантским полком на Дальнем Востоке, затем служил в латвийской армии.

Ныне город Икшкиле (Латвия).

Новицкий Федор Федорович (1870–1944) — генерал-майор. В августе 1914 года командовал 1-й бригадой 8-й пехотной дивизии. Начальник штаба 1-го армейского корпуса (1914–1917).

Парский Дмитрий Павлович (1866–1921) — генерал-лейтенант, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Во время Первой мировой командовал 46-й и 55-й пехотными дивизиями. С июля 1917 года — командующий 12-й армией, с сентября 1917 года — командующий 3-й армией. В составе РККА в сентябре-ноябре 1918 года командовал Северным фронтом.

Клембовский Владислав Наполеонович (1860–1921) — генерал от инфантерии. Участник Русско-японской и Первой мировой войн. В 1914 году — командир 16-го армейского корпуса в составе Юго-Западного фронта. В 1915 году переведен на должность начальника штаба Юго-Западного фронта. В 1917 году переведен на Северный фронт, где руководил боями на Икскюльском плацдарме и под Ригой.

Радко-Дмитриев Радко Дмитриевич (1856–1918) — генерал. Участник Русско-турецкой, Сербско-болгарской, Балканских войн и Первой мировой войны. В 1914–1915 годах руководил 3-ей армией, с 1916 года — 12-й армией, базировавшейся около Риги.

Поливанов Алексей Андреевич (1855–1920) — генерал от инфантерии. В 1915–1916 годах — военный министр.

Бангерский Рудольф Бангерович (1878–1959) — генерал-майор, министр обороны Латвии (1926–1928). Участвовал в создании латышских стрелковых полков; командир 1-го латышского стрелкового батальона, исполнял должность начальника штаба Сводной латышской стрелковой дивизии в составе 6-го Сибирского армейского корпуса 12-й армии в 1916–1917 годах. Командир 17-го Сибирского стрелкового полка 5-й Сибирской стрелковой дивизии 2-го Сибирского армейского корпуса (февраль 1917— март 1918).

Данишевский Карл Юлий Христианович (1884–1939) — член РСДРП с 1900 года. С мая 1917 года находился на Северном фронте. В 1918–1919 годах — заместитель председателя правительства Латвийской ССР.

Скалон Владимир Евстафьевич (1872–1917) — русский генерал. Во время Первой мировой войны — генерал для делопроизводства и поручений управления генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем. Совершил самоубийство во время мирных переговоров в Брест-Литовске в 1917 году.

Багратион Дмитрий Петрович (1863–1919) — генерал — лейтенант. С 1914 по 1917 год командовал 1-й бригадой Кавказской туземной конной дивизии. С августа 1917 года — командир Кавказского туземного конного корпуса. В РККА в 1919 году являлся начальником Высшей кавалеристской школы.

Крымов Александр Михайлович (1871–1917) — генерал, участник Корниловского выступления в августе 1917 года.

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) — командующий Петроградским военным округом, Верховный главнокомандующий (июль-август 1917). Организатор Добровольческой армии на Дону.

Гагарин Александр Васильевич (1866–1917) — генерал-лейтенант. Командир 3-й бригады Кавказской туземной конной дивизии с 1915 года. В 1916 году назначен командиром 1-й Кавказской туземной конной дивизии (28 августа — 02 сентября 1917). Участник Корниловского выступления.

Половцев Петр Александрович (1874–1964) — генерал-майор. Начальник штаба Кавказской туземной конной дивизии.

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) — начальник штаба Юго-Западного фронта (1914–1915). В 1915–1917 годах исполнял обязанности главнокомандующего.

Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) — председатель Совета министров Российской империи в 1916 году, одновременно, до 7 июля того же года, был министром внутренних дел, а затем министром иностранных дел.

Мясник (англ.).

О, я не спешу (англ.).

Гедимин — основатель династии Гедиминовичей, Великий князь Литовский с 1316 по 1341 год. Присоединил к Литовскому княжеству практически все земли современной Белоруссии.

Ольгерд — сын Гедимина, Великий князь Литовский в период с 1345 по 1377 год. Присоединил киевские и черниговские земли.

Правильно: к середине XVI столетия.

Правильно: 1648–1775 годов.

Правильно: 5 июня 1775 года.

Правильно: Текели.