Порыв в синеву. Цветы миндального дерева устремляются в небо. Ничего, кроме белых лепестков и лазурно-голубого цвета. Воплощение счастья, сильного и хрупкого, как жизнь. На протяжении своей короткой, восхитительной и молниеносно пролетевшей жизни Ван Гог, истощенный царившим в его душе хаосом и борьбой с душевной болезнью, здесь сосредоточивается на главном – на порыве жизни. Он выходит за рамки пейзажа, отбрасывает все лишнее, даже ствол дерева, чтобы сконцентрироваться на сочетании крайностей: цветках миндаля и небе, голубом и белом, смертном и вечном, земном и небесном… Он как будто отринул свои страдания, чтобы навсегда передать нам ощущение счастья от цветущего миндаля.

«Sequi naturam» – «следуй за природой». Античные философы знали, что существует органическая связь между счастьем и природой. Именно поэтому человек всегда представлял себе рай в виде сада, а не дворца. С точки зрения этимологии слово «парадиз» (рай) происходит от персидского «пари-дейза», которое в греческом языке трансформировалось в «paradeisos», и отсылает нас к образу окруженного стенами, защищенного от обжигающих ветров пустыни оазиса – счастье так хрупко… Природа разными способами помогает нам понять и приблизить счастье. Она позволяет нам соединиться с многообразным миром, который нас окружает: постоянная смена времен года, любимые нами статичные пейзажи, гармоничные отношения с людьми и животными. Она учит нас не ждать ничего определенного: просто быть здесь и наслаждаться.

Природа, позволяя человеку быть ее частью, вселяет в его душу гармонию. Просто ощущай, что живешь среди разных форм жизни, и цени свой шанс – испить простое счастье существования…

Психологи, придерживающиеся теории эволюции, объясняют многие из наших поведенческих реакций и пристрастий рудиментами прежних, животных потребностей. Если людям так нравятся картины природы – окаймленная деревьями река, залитый солнцем морской берег, – значит, они видят в них обещание необходимых для выживания ресурсов, еды, отдыха, лечения… Но кроме удовольствия в нас просыпается смутное и глубинное чувство принадлежности к высшему порядку, который превосходит наше понимание. Вот почему мы не просто наблюдаем за природой или восхищаемся ею. Мы вступаем с ней в сговор, приближаем ее к нашей простейшей сущности – быть живым. Мы погружаемся в природу, возвращаемся к ней. Это происходит, когда мы созерцаем цветущее дерево, когда нас поглощает движение волн или облаков.

Каждый раз, когда мы вдыхаем запах поля или леса, внутри нас отдается далекое эхо счастья этих «биологических встреч» после разлуки. Встречи с природой не только подпитывают наше счастье – они абсолютно необходимы для него.

«Я проснулся ночью и оглядел пейзаж. Никогда, никогда природа не казалась мне такой волнующей и такой хрупкой».

Винсент Ван Гог

Картина Ван Гога могла бы называться «Рождение счастья», потому что здесь есть все, что несет в себе расцвет человеческого счастья: хрупкость и сила, укоренение в жизни и порыв к трансцендентности. Зарождающееся счастье – самое прекрасное в нашей жизни, но и самое уязвимое. Нет ничего проще, чем растоптать его или пренебречь им. Живопись открывает нам глаза, чтобы мы могли увидеть его красоту и хрупкость. Чтобы мы поняли, что жизнь без него немыслима.

Все счастье берет свое начало в таких благословенных моментах. Остановиться, помолчать. Вглядеться, прислушаться, вздохнуть. Восхититься. Принять рождающееся счастье. Постараться ощутить его всюду, где оно есть. Первый и главный урок…

«Когда я поздно вечером прогуливался по обсаженной деревьями аллее, к моим ногам упал каштан. Звук, который он произвел, раскалываясь, эхом отдавшийся во мне, и внезапный испуг, несоразмерный с этим незначительным событием, погрузили меня в чудо, в опьянение бесповоротностью, словно не было больше ни вопросов, ни ответов».

Эмиль Сиоран[2]

Дитя прижимается к матери. Оба заснули в нежном и трогательном объятии. Прильнув к скудной материнской груди, младенец как будто насыщается той, что дала ему жизнь, ее теплом и любовью. Как всегда у Климта, самые фантастические декоративные детали сродни гиперреалистичным. Посмотрите на мизинец ребенка, оттопыренный так, словно он хочет охватить еще больше теплого и нежного материнского тела. Посмотрите на его взлохмаченные волосы, спутанные и слипшиеся во сне от пота. Он уткнулся головой в ее плечо, чтобы еще больше слиться с матерью. Посмотрите, каким мирным выглядит ребенок и как мать бережет его сон: должно быть, ей не очень удобно от того, как лежит его голова, но она защищает ребенка, обнимая его своей тонкой рукой. Она питает его любовью, сердце к сердцу, и передает ему нечто большее, голова к голове: это дитя – ее прошлое и будущее.

Три возраста женщины Густав Климт (1862–1918)

1905 г., холст, масло, 178 × 198 см, Национальная галерея современного искусства, Рим

Если верить Климту, у мира – женское лицо, всегда чувственное, часто загадочное, иногда ужасающее. Женственность всегда присутствует в его творчестве. Угрюмого, иногда доходящего до грубости Климта его близкие описывали как неприспособленного к жизни одиночку. Его не интересовали ни общественные обязанности, ни коммерческие возможности. Он находил счастье только в работе. «Я твердо знаю, что не особенно интересен как личность», – заявлял он. Что до его связей с женщинами, то известно, что у него было трое незаконнорожденных детей. Эмилия Флёге, вдохновлявшая его и разделившая с ним жизнь, говорила: «Настоящий художник живет только ради своего творчества… Климт был неторопливым творцом… Именно поэтому он, для отвлечения, нуждался в стойком и пламенном вдохновении».

Живопись Климта навевает мысли о великой тайне рождения счастья, а также о тайне дарения нового счастья: счастья, о котором рассказывает эта сцена, счастья наследования и обещания…

«Счастье, животная идея…»

Поль Валери

Обрести счастье, может быть, означает – снова найти его? В каких далеких воспоминаниях берет свое начало это сложное и тайное чувство, которое называется «счастье»?

Сегодня нам известно, что человеческому существу необходима эмоциональная пища. Дети, лишенные любви, умирают физически или морально. Они страдают без нее, а становясь взрослыми, с трудом находят счастье. Возможно, стать счастливым – значит снова обрести, разбудить воспоминание о прошлом счастье, о самом первом его проявлении – счастье быть любимым и защищенным. Это ранний отпечаток счастья.

В психологии теории отпечатка учат нас тому, что в жизни есть периоды, благоприятные для разного рода обучения. Например, языки: если мы слышим их часто и в раннем возрасте, то усваиваем с легкостью. Также и язык счастья дается нам легче, если он убаюкивал нас с самого раннего детства, если мы выучили его, когда еще не умели правильно произносить слова. Этот первый опыт облегчает все остальное: мы становимся полиглотами, потому что рано выучили несколько языков. Что, если со счастьем происходит то же самое? Что, если счастливое детство позволяет взрослым познать все проявления счастья? Это ранние и невыразимые отпечатки, в которых хранится трепещущее сердце нашей будущей готовности к счастью, нашей способности почувствовать себя счастливым.

Словно воспоминание о счастье: обширный сад, голубое небо с плывущими по нему облаками, крупные цветы, игры, шумная беготня и крики детей, мама, наблюдающая за ними издали… Свет, шум, запахи, детали. Маленький мальчик, смотрящий на эту прирученную, раскрывающуюся перед ним природу.

Чуть дальше успокаивающий, вытянувшийся по горизонтали ансамбль дома и два знакомых силуэта – его матери и другого ребенка. Вокруг него – щедрые джунгли, вертикали цветущих подсолнухов. Перед ним открывается дорога, которая манит его так сильно, что он секунду колеблется перед тем, как устремиться к ней.

Сад художника в Ветейе Клод Моне (1840–1926)

1881 г., холст, масло, 150 × 120 см, Национальная художественная галерея, Вашингтон

Незадолго до того, как покинуть свой дом в Ветейе, Моне несколько раз писал его. За те три года, что он прожил в нем, самые большие несчастья, такие как смерть его супруги Камиллы, шли рука об руку с самым большим счастьем. Такова стала его близость с будущей спутницей, силуэт которой виднеется вверху, на лестнице. Алиса Ошеде была женой Эрнеста, мецената, который покровительствовал Моне. Мальчик, нерешительно входящий в сад, – Мишель Моне, сын художника, тогда как второй – несомненно, Жан-Пьер Ошеде: мальчики родились почти друг за другом и были неразлучны.

Свою лодку-мастерскую Моне пришвартовал к берегу Сены, ниже широкой аллеи по центру картины. Так он будет переходить от одного сада к другому: Аржантей, потом Ветей, наконец, Живерни, где закончатся его дни.

Но его нерешительность – не есть ли она предчувствие или нечто более тонкое – как животный инстинкт или интуитивная мудрость? Может быть, он наслаждается этим моментом совершенного равновесия между познанным и непознанным, неподвижностью и движением, настоящим и будущим? Помечтаем…

Он абсолютно счастлив, и ради него остановилось время. А им владеет чувство безграничного будущего, предчувствие того, что бесконечное счастье жить еще придет к нему и останется навсегда…

«У детей нет ни прошлого, ни будущего, и чего почти не дано нам – они наслаждаются настоящим».

Лабрюйер[6]

Дети живут в настоящем: они от природы умеют избегать предвосхищений и надоедливых воспоминаний, изнуряющих наши взрослые души. Их жизненные переживания, даже на вид самые безобидные, незаметно, исподволь создают вместилище их будущего счастья, сундучок с сокровищами, из которого они позднее будут черпать и который позволит им пережить испытания и боль. Детство – это также пора обучения будущему счастью. Да, счастью учатся, и, как всякое обучение, оно начинается с копирования образцов: что из красоты жизни показывают мне мама и папа? Как они справляются с несчастьями?

Но поостережемся идеализировать счастье детства. В своем изначальном виде, с той же спонтанностью, оно больше невозможно. Желать обрести любой ценой первозданную милость и думать о том, что счастье может быть только естественным, надо только дождаться его, – ошибка. Разве счастье, приобретенное благодаря усилиям, – низшего сорта и не так пронзительно? Какая наивность в таких рассуждениях! И какая лень…

Другая ошибка, другая боль: вспоминать счастье своего детства, глядя на него сквозь ностальгический туман и став, таким образом, изгнанником из прошлой, счастливой жизни.

Лучше радоваться тому, что было, а не плакать: коль речь идет о счастье, то это сложное упражнение… Но нет причины отказываться от него.

Наше отношение к счастью сродни тому, что изобразил на своей картине Моне: оно зиждется на тончайшем равновесии между приземленностью и полетом. В малыше, не решающемся броситься в сад, есть что-то от нас, стоящих перед лицом жизни. Счастье можно понять, только открывшись бескрайнему миру. Оно не выживет в уединении, тесноте или затхлости. Ограниченный периметр никогда не дает выбора – или редко дает его: как правило, он обусловлен болью или страхом, очерчен навязавшей его траекторией жизни. Детский же инстинкт, напротив, обращен к счастью на просторе.

Но этот порыв возможен только в том случае, если есть основание, к которому можно повернуться: то, что исследователи в области психологии называют «спасительная привязанность». Ребенок – и взрослый, которым он станет, – будет с тем большим удовольствием познавать мир и жизнь, чем сильнее его уверенность – основанная на опыте, – что он располагает надежным тылом. Никогда мальчик не устремился бы в удивительный сад, не имей он этой опоры, не будь он убежден, что мать и дом – там и они готовы принять его, когда он вернется после своих приключений, а главное – после вероятных бед и утрат. Счастье – не в том, чтобы сидеть взаперти у себя дома, привязанным к своим корням. Но если ты вдали от дома, корни можно снова найти, зная, что они там. Они должны быть.

Мы нуждаемся в определенности, пусть даже ограниченной, для того, чтобы переносить неопределенность безграничного. Нужно быть укорененным, чтобы сметь устремиться вперед: таковы условия нашего счастья.

Счастье питается свободой перехода от познанного к непознанному. Оба они необходимы, как показывают нам дети и кошки, часто кажущиеся нам счастливыми (возможно, это правда) оттого, что они как будто воплощают в себе гармонию между оседлостью и независимостью. Сохранить это равновесие – великая задача, от которой будет зависеть жизнь взрослого человека. Равновесие между склонностью к неподвижности и безопасности, с риском заскучать и зачахнуть – с одной стороны. И с другой – склонностью к лихорадочному поиску новизны, несущему опасность стать поверхностным и опустошающим.

Наша душа тяготеет к счастью. От нас зависит, обретем ли мы равновесие между счастьем раскрытия и счастьем возобновления, счастьем действия и счастьем размышления…

Посмотрите на маленького мальчика в саду: он разрешил эту дилемму. Довольно нерешительности – он устремляется вперед. Он с полным доверием бросается в объятия счастья.

Женщины суетятся, стирая и развешивая белье. Уже сушатся на ветру рубашки. Стоит хорошая погода. Вдали виднеется небольшой водопад. Эти каскады воды дали название картине, ими славится местечко Тиволи, неподалеку от Рима. Фрагонар решил показать нам обычную бытовую сценку: женщины за работой. Это не принцессы, а прачки, служанки или просто матери семейств. Они живут не во дворце, а в старых жилищах с облупившимися стенами.

Большой каскад в Тиволи Жан Фрагонар (1732–1806)

Около 1760 г., холст, масло, 72 × 60 см, Музей Лувр, Париж

По свидетельствам современников, Фрагонар был предрасположен к счастью. Его невестка говорила: «Если бы я хотела изобразить радостного, веселого и капризного, ласкового, счастливого ребенка, я взяла бы его в натурщики. Если бы я хотела изобразить покладистый характер, мягкость, любезность, заботу, нежность, я снова взяла бы его в натурщики».

Семейство Фрагонар покидает Прованс вместе со своим шестилетним сыном и устраивается в Париже. «Добрый Фраго» будет учиться в мастерской Шардена, потом в мастерской Буше. Будучи далек от амбициозных надежд на официальные заказы, он удовольствуется успехом своих легких и изящных картин, так любимых богатыми клиентами. Он принадлежит к тому поколению художников, которые все еще считали себя простыми ремесленниками. От этого его гений еще больше волнует, поскольку он спонтанен. Фрагонар окончит свои дни в бедности и безвестности. Несчастный? Вряд ли…

Чувство, возникающее при виде этой картины, затерявшейся среди шедевров Лувра, вызвано именно банальным характером события. Это не показное счастье, а счастливая сценка, которая не любуется на себя в зеркало и не думает о себе. Простые люди, повседневная работа: то, что изобразил Фрагонар, – это возможность счастья и обстоятельства, способствующие его возникновению. Заурядное счастье заурядных мгновений…

«Лично у меня нет другой цели, кроме как жить и радоваться».

Мишель де Монтень

Если в повседневности нет счастья, тогда к чему все? Зачем нужно счастье, которое способно возникнуть только в исключительных условиях или у исключительных людей? Счастье не может существовать над мгновениями обычной жизни (совершенное и чистое счастье) или рядом с ними (счастье как беглец от зловещей повседневности, которую приходится терпеть). Оно должно быть в самой жизни. Долгое время люди воображали счастье только за вратами рая. Потом наступил XVIII век, когда было принято гениальное решение демократизировать счастье: «Рай там, где я». Благодаря Вольтеру и многим другим счастье повседневности получило признание.

Таким образом, ощущение счастливой жизни чаще заключается в чередовании коротких мгновений счастья, а не в моментах огромной, необыкновенной радости: счастье похоже на золото, чаще всего его находят в форме песчинок, а не в форме самородков…

Поэты и писатели подчеркивали важность этих крупиц счастья, сравнимых с выгодными предложениями, за которые мы должны хвататься и наслаждаться ими. Из этих крох соткана ткань счастливой жизни. Это мелкая монетка, столь полезная для нашего повседневного благополучия.

Ничтожность мгновений счастья отнюдь не означает, что они не имеют никакого значения. Прежде всего их повторяемость, их частота мало-помалу приводят нас к стойкому ощущению счастья. Затем они открывают доступ в глубину повседневности, остающуюся недоступной для нас, если мы проходим мимо нее, не останавливаясь и не прочувствовав ее. Восприимчивость к счастью позволяет нам оставаться открытыми для разрывающего рутину удивления, обнаружить, что все гораздо прекраснее, чем нам кажется. Поскольку в любой жизни, если присмотреться к ней, есть не заметная торопливому взгляду глубина. Картина Фрагонара показывает нам это исподтишка: посмотрите, как много в ней планов (небо, облака, водопады, стена зелени, персонажи). А еще пропасть, открывающаяся перед действующими лицами. На нее намекает образ юноши в красном, склонившегося над пустотой на первом плане, и указывающая на что-то женщина на террасе. Счастье всегда увлекает нас в глубину и часто удивляет нас.

Нравится ли вам выражение «захваченный врасплох счастьем»? Как можно позволить себе быть захваченным врасплох счастьем? Это не так-то легко. Этому нужно неустанно учиться, оттачивать взгляд. Фрагонару этот секрет был известен.

Всегда смотреть открытым взором на счастье повседневности. Радоваться тому, что живешь, здесь и сейчас. Вот первые и самые открытые для нас возможности счастья.

Счастье преходяще, говорят некоторые. Может быть, но все же мы встречаем его… Как и любовь, оно относится к тем странным и неуловимым состояниям, которых возможно достичь, только когда очень сильно ждешь и надеешься. Впрочем, счастье требует определенных усилий: запершись в четырех стенах, не найдешь любви, как не найдешь счастья, замкнувшись в собственном «я».

Как же извлечь счастье из повседневности, не отделяясь от нее? Чаще всего жизнь естественным образом приближает нас к его источникам: работа, общение, гармония с природой и среда обитания. Счастье придет, если мы с головой окунемся в жизнь. Как не забыть о нем, не думая о нем постоянно?

Не станем превращать счастье в навязчивую идею: будем жить, и оно придет. Но для этого нужно раскрыть глаза и увидеть те проявления счастья, которые не обращают на себя внимания и на которые мы сами не обращаем внимания.

В ходе опросов и исследований на предмет счастья большинство людей спонтанно заявляют, что «скорее счастливы, чем нет». Заблуждение? Самовнушение? Или же просто мудрость? Может быть, они не абсолютно счастливы именно в то время, когда им задают такой вопрос, но интуитивно понимают, что счастье может неожиданно появиться в любой момент. Или же они переживают одно из состояний предчувствия счастья, которыми усыпана наша повседневная жизнь. Счастливая жизнь – это не та жизнь, в которой чувствуешь себя постоянно счастливым, а жизнь с ощущением, что счастье возможно. Плодотворная жизнь, на протяжении которой вы не раз увидите, как рождается счастье…

Не ждать счастья, не думать о нем непрестанно, а подготавливать его приход, возможность его появления.

Жаркий, великолепный июньский день. Масса трехцветных знамен, вывешенных на каждом этаже, в каждом доме вдоль всей улицы Монторгей, в Париже, гордо полощется на ветру. Жители, радуясь всем сердцем, украсили флагами свои дома, а внизу торопливо движется толпа. Можно догадаться, что она веселится, залитая летним светом, позволяя увлечь себя атмосфере эйфории, праздника и всеобщего ликования. От картины Моне исходит энергия необыкновенной жизненной силы.

Улица Монторгей в Париже. Праздник 30 июня 1878 г. Клод Моне (1840–1926)

1878 г., холст, масло, 81 × 50 см, Музей Орсэ, Париж

Моне, как и все поколение импрессионистов, вдохновляли радостные праздники и народное веселье. В его живописи искусство выплескивается на улицу, в гущу жизни: кабачки по берегам Сены, террасы деревенских гостиниц, залитые солнцем сцены пикников, веселые и оживленные танцы – все это служит предлогом для прославления всеобщей радости. Здесь мы видим расцвеченную флагами, пылающую радость республиканцев, выставленную напоказ в окнах домов. «Мне нравились флаги, – рассказывал Моне. – Когда впервые отмечали национальный праздник 30 июня, я прогуливался по улице Монторгей со своими рабочими инструментами. Улица была украшена флагами, и народ безумствовал. Я вижу балкон, поднимаюсь на этаж, спрашиваю разрешения писать. Мне разрешают. Потом я спускаюсь, так и не представившись». В наше время день народного ликования во Франции приходится на 14 июля…[8]

Косые линии знамен, как будто живая материя, заполняют основное пространство картины, создавая что-то вроде прохода, куда устремляется толпа. Полотно передает всю силу счастья на его пике, в полдень. Может показаться неуместным сочетание таких слов, как сила и счастье. Между тем счастье – это настоящая сила, способная изменить мир…

«Статья первая: цель общества заключается во всеобщем счастье…»

Декларация прав человека и гражданина, так называемая «декларация Монтаньяров»[9], от 24 июня 1793 г.

«All men are created equal. They are endowed by their creator with certain inalienable rights. That among there are life, liberty, and the pursuit of happiness»: «Все люди созданы равными и наделены Творцом определенными неотъемлемыми правами. В их числе – право на жизнь, свободу и стремление к счастью». Точно так же, как вышедшая из революции Франция, рождавшаяся Америка особое внимание обращала не на счастье как таковое, а на стремление к счастью, что и записано в этом отрывке из Декларации независимости США. В просвещенном XVIII веке забота о демократизации счастья не была случайностью. Политики того времени уже поняли, что их роль состояла не в том, чтобы сделать своих сограждан счастливыми, а в том, чтобы позволить им этого добиться. XX век и его великие тоталитарные режимы забыли этот урок…

Счастье, по правде сказать, не объявляется декретом, оно зависит только от личной инициативы. Личной, но не эгоистической, поскольку состояние счастья, в отличие от грусти или печали, никогда никого не оставляет в неподвижности и замкнутости.

Желание счастья на самом деле служит замечательным мотивом к действию.

Откуда эта странное общее мнение о том, что счастье якобы делает людей пресыщенными и тяжелыми на подъем, отвлекает от действия? И другая, настолько опошленная идея, что мы соглашаемся с ней, не размышляя, вопреки тысяче опровергающих ее доказательств: якобы нет ничего лучше, чем растравливающая душу тревога, побуждающая нас мыслить и творить… Если тревога помогает натолкнуться на блестящую мысль, то никакая мотивация, кроме счастья или жажды счастья, не побуждает нас к продолжению. Все психологические исследования подтверждают эту тенденцию.

Счастье, как все формы субъективного благополучия, является неисчерпаемым источником жажды действия и удовольствия от него, альтруизма, творчества, открытости и любопытства по отношению к миру…

Еще одно суеверие, еще одно заблуждение: счастье якобы делает человека вялым и посредственным, подталкивает к бездеятельности и апатии. Такой точкой зрения мы, возможно, обязаны тому, что люди путают спокойствие и пассивность, которые похожи только на первый взгляд… Может быть, те, кто проповедует подобное верование, просто не способны действовать иначе, чем под воздействием негативных эмоций?

Гнев и злоба действительно могут побудить нас к возмущению, к ответным действиям, к борьбе и уничтожению того, что несправедливо и неприемлемо. Но только стремление и интерес к счастью, как к своему, так и к счастью других людей, – только они одни помогают нам вернуться к созиданию.

«Счастье быть. Быть чем? Просто быть».

Жюльен Грин[10]

Революционная сила счастья… Радостный порыв толпы, изображенной Моне в образе реки, полной мощи и доброжелательности, спокойно прокладывающей себе путь в будущее. Ее движение навевает мечты о счастье, порождаемые великими революциями. Почти всем людям знакомо это страстное желание счастья, которое движет переменами и наполняет их силой.

Но потом эти мечты конфискуют горстки фанатиков, всегда скроенных по одному образцу: неудовлетворенные и несчастные, жадные до власти по причине своей неспособности извлечь выгоду из жизни, иногда ученые, но всегда непросвещенные в вопросах счастья. Под их властью революция превращается в террор. Потом, осторожно и неумолимо, снова расцветает счастье и возрождаются маленькие радости повседневности.

Стремление к счастью безраздельно царит в глубине души каждого человека. Сумеем же защитить его от тех, кто хотел бы поработить или задушить его.

Будем избегать ненавистнических и кровавых поворотов. Они бесполезны, потому что в конечном счете всегда выигрывает счастье…

«О чем мало говорят, так это о том, что быть счастливым – это также обязанность по отношению к окружающим».

Ален

Редко когда счастье возникает из ничего. Об этом напоминает нам Шагал, написавший гимн деревенской жизни: русский крестьянин в своем повседневном мире, беззубый, но счастливый. Он кормит лошадь листьями и цветами. Вокруг них все кружится, свертываясь в радостную спираль – красная изба, за прозрачной стеной которой мы видим людей, оживленно спорящих в свете лампы; дерево в саду; раскачивающаяся бричка; весело танцующая пара. Это мир обыкновенного повседневного счастья, дарованного нам в привычном для Шагала потоке цвета. «Я всего лишь цветной человек», – подшучивал он.

Крестьянская жизнь Марк Шагал (1887–1985)

1925 г., холст, масло, 100 × 81 см, Художественная галерея Олбрайт-Нокс, Буффало

«Ни одна сила не способна устрашить меня до такой степени, чтобы я утерял веру в человека. Потому что я верю в величие всей природы. Я знаю, что воля и поведение людей часто являются проявлением космических сил, приведенных в движение этой самой природой, ходом истории и движением судьбы». На протяжении всей жизни Шагал не обходил вниманием политические события эпохи, будь то революционные идеалы или антисемитизм, воспринимая их как психологическую потребность человека, мечту о счастье и стремление к нему.

Здесь Шагал, всегда трепетно относившийся к счастью, так же, как к своей независимости, возможно, дает ответ на фундаментальный вопрос: что нам нужно для того, чтобы почувствовать себя счастливыми? Ведь не существует счастья ex nihilo (из ничего, лат.). Как и все живое (а счастье – отчасти живая субстанция), оно нуждается в пище. Нашему нематериальному счастью, чтобы прийти в этот мир и существовать, требуется материя.

«Живет ли в доме счастье?! Ах, бедный малыш, он переполнен им до такой степени, что все двери и окна вот-вот вылетят с треском».

Морис Метерлинк

Из какой материи состоит счастье? И как к нему относиться? Вопреки распространенному мнению, эпикурейская философия не утверждает, что для того, чтобы стать счастливым, нужно отдаваться всем своим желаниям и все их удовлетворять. Это, разумеется, гедонизм (если мы живем, то для того, чтобы получать удовольствие), а также своеобразный аскетизм, предполагающий, что мы способны отказаться от напрасных удовольствий и от тех, жажду которых никогда не сможем утолить.

Зато мы должны быть проницательными, чтобы обращаться только к тем источникам удовольствия, которые Эпикур называет «естественными и необходимыми», таким как пища, кров, одежда, а также свобода, друзья и споры, размышление (не осмеливаюсь написать философия, но именно ее в действительности проповедует Эпикур). Во всем остальном – власти, деньгах, славе – нет необходимости.

Главное – не столько в том, чтобы уклониться от власти объектов поверхностного счастья, а в том, чтобы не дать им одурачить себя и не стать зависимым от них.

Поиск счастья невозможен вне контекста своей эпохи. Когда историки эвдемонизма – философии счастья – внимательно изучают период XX и XXI веков, то, несомненно, поражаются, до чего вожделенным стало счастье для общества торгашей, где все продается и покупается, и как часто его используют в качестве предлога для продажи бесполезных вещей.

Они задаются вопросом, как это вожделение отвращает самых уязвимых из нас – а на самом деле каждый из нас в разной степени уязвим – от настоящего размышления о созидании своего счастья, предлагая нам вместо этого купить те или иные предметы, якобы дарующие счастье. Наше общество слишком долго выжидало, прежде чем отреагировать и научить своих граждан и их детей видеть эти ловушки и защищаться от них. Но это другая история…

Упражнение на здравомыслие: что мне действительно требуется для счастья? И в какой моей потребности меня пытаются убедить?

Изображая крестьянскую жизнь, Шагал напоминает нам, что счастье не может сводиться к состоянию ума, к простому решению. Для него необходимы среда общения и минимальная материальная обеспеченность. Если вы находитесь ниже некоторого порога одиночества и неустроенности, то вас заботит только выживание; голод, холод, одиночество, страх за свою жизнь – все это не дает возможности думать о счастье. Лучшее, на что можно надеяться, это на паузу в несчастьях и страданиях, облегчение, но не счастье. Таким образом, для большинства обитателей нашей планеты счастье, вероятно, заключается прежде всего в пище и крове, в том, чтобы жить, думать, свободно выражать себя. Только потому, что большинству из нас, жителей Запада, живущих в условиях демократии, гарантированы эти основополагающие потребности, мы можем претендовать на то, чтобы заняться собой и стать счастливее.

Какими бы обыденными и элементарными ни были эти основополагающие условия счастья, от этого они не становятся менее необходимыми. Будем же каждый день радоваться тому, что они у нас есть.

«Довольствуйся горсткой грубого риса и глотком воды, чтобы жить, довольствуйся подложенной под голову рукой, чтобы уснуть, и в этом обрети свое счастье. Богатства и почести – всего лишь плывущие облака».

Конфуций

Счастье – это состояние ума? Движение мысли? Решение? Усилие? Волеизъявление? Внутренняя конструкция? Чаще всего все эти факторы объединяются, как только создаются минимальные материальные условия, необходимые для присутствия счастья. Это одновременно радует – наше счастье зависит от нас самих – и огорчает – значит, мы несем за него ответственность, оно требует от нас работы и усилий.

Фигура на синем фоне Гастон Шессак (1910–1964)

1959 г., Музей изящных искусств, Нант

Гастон Шессак появился на свет в бедной семье, которую вскоре оставил отец. Он учился на поваренка, потом – сапожному ремеслу в Париже, куда приехал к своему брату, бригадиру полиции. Его соседями стала супружеская пара художников, подтолкнувшая Шессака к занятиям живописью. Его талант признавали современные ему художники, в частности Дюбюффе. Шессак уезжает в Вандею и продолжает творить, несмотря на тяжелые материальные условия, выживая только благодаря своей супруге, учительнице начальных классов. Если судить по его письмам, его счастье было нелегким. Из какой же теплоты и надежды родились все эти радужные улыбки, пронизывающие его творчество?

Измученная с виду фигура с едва набросанным телом без рук и без ног, с некрасивым, но радостным лицом – что-то вроде кривого зеркала, в которое смотрится сам автор Гастон Шессак. Меланхоличный человек с хрупким здоровьем напоминает, что нас нечасто одаривают счастьем или дают его просто так. Зато оно всегда достижимо для человеческого разума. Этот человечек с его широкой улыбкой, полной силы и великодушного доверия, с его насмешливыми, внимательными, очарованными и, главное, широко открытыми глазами напоминает мне моего друга Александра Жольена[11], философа с истерзанным телом, певца «радостной битвы» за светлую и счастливую жизнь. А еще он напоминает нам о главном: счастье разумно, у одних оно пробуждает талант, у других – желание бороться. Счастье достижимо…

Откуда эта странная точка зрения, что счастье должно быть спонтанным? Что старания приблизить его непродуктивны, даже контрпродуктивны? К чему критика поисков счастья? Все это – будь то наигранная поза псевдопроницательности или искреннее убеждение – на самом деле проистекает из нашего библейского наследия. До первородного греха Адам и Ева были изначально счастливы в саду Эдема. Божественный гнев отнял у нас это естественное состояние, и мы благодаря собственным усилиям не можем вернуть его. Оно будет нам даровано снова только благодаря божественной милости.

У этой старой идеи есть и другие причины, уходящие корнями в выдумки о невинном счастье детства. Поскольку в детстве мы были способны испытывать счастье, не прикладывая к этому особых усилий и даже не осознавая этого, следует вернуться в это первоначальное состояние. Для этого нужно глубоко погрузиться в себя или взломать определенные замки. Этот миф о «возвращении к истокам» применяется в некоторых психотерапевтических практиках.

Не всегда это ложь, но этого совсем не достаточно. Божественная кара, постигшая наших предков Адама и Еву: «В поте лица твоего будешь есть хлеб»[12] – то же самое, что: «В поте лица будешь добывать счастье». Неважно, божественное ли это проклятие или человеческое предназначение…

Счастье – не случайно, оно разумно. Оно приходит к тем, кто способен учиться и развиваться.

Часто говорят, что жизнь – это битва. Счастье – тоже битва, особенно для тех, кого жизнь с самого начала не баловала. Независимо от того, видимы ли наши недостатки, как те, что поражают нашу плоть, или невидимы, как те, что проистекают из нашего прошлого, наших тревог, нашей хандры, – они всегда мешают нам стать счастливыми. Но как только мы придем к извечной истине – есть люди, более счастливые, чем мы, и есть другие – менее счастливые, – какой предлог найдем мы для того, чтобы продолжать плакаться о нашей несчастной жизни? Позиция жертвы может превратить нас в неприкасаемых, к которым никто не посмеет приблизиться, которых никто не направит и которым никто не даст совета. Это обострит чувство одиночества и ощущение ущербности и в конце концов оставит наедине с собой.

Мы одни способны выиграть битву за эмоциональное просветление, мы одни можем сделать выбор в пользу счастья, а не несчастья.

Можно принять решение стать счастливым. Разумеется, без всякой гарантии немедленного успеха… Речь не идет о том, чтобы сказать: «Сегодня я стану счастливым». Скорее: «Я найду время и приложу силы к мыслям и поступкам, которые увеличат мои шансы на счастье. Не стать счастливым сейчас же, мгновенно, но звать к себе счастье, как свистом подзываешь собаку. Подготовиться к нему, распахнуть глаза и душу, так же, как я, гуляя по лесу, отдаюсь движению, а не погружаюсь во вчерашние и завтрашние заботы».

Мы не всегда готовы к такому усилию и такому образу действий. Бывают дни, когда это просто невозможно. Тогда разговоры о счастье невыносимы для нас: мы не воспринимаем их. Между тем решение стать счастливым касается и мрачных дней: в эти моменты я погружаюсь в себя больше обычного, я не все ставлю под сомнение под предлогом своей грусти, даже оправданной.

Невозможно всегда быть счастливым. Но возможно как можно чаще думать о том, чтобы не мешать возвращению счастья.

«К бою! Я должен выжать все соки из своей жизни, обрести радость, в противном случае я пропал. Но как, как же это сделать?»

Александр Жольен

Пара сидит к нам спиной. Женщина и мужчина держатся за руки, не обращая внимания на чужие взгляды. Они смотрят на приближающийся берег, откуда внезапно поднимаются высокие здания. Открытие ли это для них? Возвращение? Было ли их путешествие приятной короткой прогулкой или долгим и изнурительным плаванием?

Нам об этом ничего неизвестно. Нам остается только воображать. Как всегда в творчестве Фридриха, картина пробуждает любопытство зрителя, вызывая в его душе интерес к тайне, на которую только намекает художник. Художник приглашает нас к размышлению об этих людях и о любви.

На паруснике Каспар Давид Фридрих (1774–1840)

1818–1820 гг., холст, масло, 71 × 56 см, Государственный музей Эрмитаж, Санкт-Петербург

21 января 1818 г. Каспар Фридрих женится на Каролине Боммер. Он увозит свою молодую жену в свадебное путешествие на берега Балтики и на остров Рюген. На этом залитом светом полотне, написанном после их возвращения в Дрезден, он изображен спиной к нам, рядом с Каролиной: прекрасный и простой образ любящей пары, где Фридриху удалось избежать столь избитого – и ограничивающего – изображения объятий или поцелуя.

Первый план погружен в тень. Стоящий за штурвалом капитан корабля находится вне рамок картины, он стоит в точности на нашем месте. Небо выглядит угрожающим. Только город вдалеке купается в свете, и трудно сказать, рассветный ли это свет или сумеречный.

Фридрих отнюдь не ограничивается изображением двух влюбленных и увлеченных людей. Он тонко изображает темные силы, толкающие пару к своей судьбе, свет и тени вокруг них, тайны их будущего. А посреди всего этого – соединяющая любовь, от которой зависит, останутся ли они вместе…

«Ты будешь любим тогда, когда сможешь показать свою слабость так, чтобы другой не воспользовался ею, чтобы утвердить свою силу».

Чезаре Павезе[13]

Любовь – необходимое условие для счастья? Несомненно, но не любой ценой и не при всяких условиях.

Древние не доверяли любовной страсти – они считали ее опасным состоянием ослепления и забвения. Романтики, напротив, сделали ее краеугольным камнем своего мировосприятия. Напряженное состояние счастья, которое приносит зарождающаяся разделенная любовь, полностью захватывает человека, освобождая его от второстепенных обстоятельств и материальных потребностей (разве не говорят: «с милым рай в шалаше»?). Любовь делает человека открытым и благожелательным. Благодаря любви жизнь кажется нам прекраснее, чем она есть на самом деле.

Это исключительное состояние, потому что оно делает существование счастья ощутимым и может удовлетворить нас. Совершенно. Конечно, будущее откроет нам, что оно не способно быть длительным, но в данный момент мы верим в него: мы не в состоянии представить себе, допустить, что это может закончиться. Это главный по своей интенсивности, если не по продолжительности, опыт счастья. Но он – всего лишь радостное состояние, обреченное на то, что будет прервано, прелюдия других форм счастья. Оно похоже на опьянение, которое показывает нам, что мир может измениться, если что-то меняется внутри нас: но здесь включается не химия алкоголя, а химия любви. Озарение, поток счастья. Мало кому, не считая великих мистиков, удается пережить подобный опыт в своей жизни.

Любовь-страсть позволяет нам интенсивно переживать полное счастье, что уже удивительно и необыкновенно.

Отец и маленький сын стоят лицом к художнику. На обоих – одежда темного цвета, которую оттеняет красота лиц и горностаевый мех на плаще мальчика. Фигура отца, с непреклонным и спокойным выражением лица, повернута к зрителю: черты его расслаблены, но в тени строго поблескивает кожа перчатки на руке, сжимающей шпагу.

Граф де Порто с сыном Адриано Паоло Кальяри по прозвищу Веронезе (1528–1588)

Около 1556 г., Дворец Питти, Флоренция, 207 x 137 см, холст, масло

«Не изощряясь, оставаясь верным своему предназначению, он всегда умел сохранить свое личное и профессиональное достоинство. В нем не было тех безудержных страстей, той скандальной ненависти, той борьбы с самолюбием, которые омрачили славу иных великих гениев той эпохи. Занятий искусством и воспитания детей, которыми он сам руководил с чрезвычайным вниманием, было достаточно, чтобы поглотить его целиком». Такой портрет Веронезе оставил нам его биограф Ридольфи. Создается впечатление, что Паоло Кальяри, именуемый Веронезе, был счастливым человеком. Он родился в семье каменотеса и уехал из своей родной Вероны в Венецию, роскошную резиденцию дожей, где очень скоро получил признание, за которым последовали многочисленные заказы. Он женился на любимой женщине, дочери своего учителя Антонио Бадиле, и имел много детей, массу друзей и непререкаемый успех. Его живопись передает ощущение радости, уверенности и безмятежности его существования, а его творческая манера – богатство и великолепие Венеции эпохи Возрождения.

Этот портрет выдает более личный, скрытый от чужих глаз характер Веронезе: художник, сделавший своими главными помощниками сыновей Габриеле и Карлетто, несомненно, вложил в изображение отеческой любви частицу самого себя.

Сын думает от чем-то постороннем. Устав позировать, он смотрит в сторону и играет рукой, которую отец, одновременно властный и любящий, положил ему на плечо. Руки сына на руке отца – вот сюжет картины. По-моему, это один из самых прекрасных образов близости – смешение эмоциональной привязанности, ласки и игры, вся сила и сложность связи между отцом и сыном и между всеми человеческими существами. Отец здесь – наставник, образец для подражания и защитник. Ребенок поправляет руку отца на своем плече, играет с ней; он чувствует ее не глядя. Благодаря присутствию отца и отеческой любви он сможет однажды прямо взглянуть в лицо миру и жить в нем счастливо.

Счастье циркулирует между нами. Мы его получаем, передаем, и каждый раз, переходя от человека к человеку, оно возрождается, меняется, приобретает смысл и обрастает небылицами. Мы в конечном счете служим только приемниками и передатчиками…

Эмоциональная привязанность – форма любви, не стремящейся к обладанию, а принимающей другого человека таким, каков он есть, и желающей ему самого лучшего. Такая любовь плодотворна для счастья, ведь она отдает больше, чем требует, отрывает от себя больше, чем имеет, и радуется счастью любимого. Конечно, любовь да и дружба могут быть эгоистичными и удушающими. Потому у некоторых людей появляется недоверие к любой форме привязанности, которая, по их мнению, может принести бесконечную боль: боль от того, что тебя бросили, боль от страданий любимого человека, боль неразделенной любви…

Но единственный способ освободиться от страхов любви и тревог за то, что ты недостаточно получаешь взамен, – это отдавать, практиковать бескорыстную любовь. Она сродни родительской любви, которую демонстрирует нам Веронезе, или дружеской привязанности.

В механике счастья существует круговорот добродетелей, в том числе благодарности. Я могу испытывать признательность к разным людям за то, что они сделали меня счастливым. Наука говорит, что подобная благодарность в свою очередь сделает нас счастливее… Отсюда эти странные «тренинги благодарности», которые психотерапевты предписывают своим пациентам. С ними солидарны и врачи, поскольку благодарность оказывает благотворное влияние на здоровье. Признательная душа входит в состояние сердечной когерентности, когда сердцебиение замедляется и гармонизируется. Волны благодарности благотворно влияют на мозг, как показывают многочисленные исследования методом нейровизуализации. Психологические исследования как будто доказывают, что все, полученное от другого человека, приносит нам, как правило, больше счастья, чем мы сами доставляем себе.

Случаи благодарности нередки. Как и для счастья, для них требуется стать чуть более открытым, внимательным и думающим, к примеру, ко всем, кто помог нам стать самими собой: родителям, бабушкам и дедушкам, близким, друзьям, учителям. Ко всем, кто был рядом в определенные моменты нашей жизни, кто через свою любовь, привязанность и внимание подарил нам счастье или научил, как приблизиться к нему. Так же работает признательность к незнакомым людям за улыбку или человеческий жест, за уважение, любезность или просто за вежливость. Понимание того, что наше счастье в долгу перед другими людьми, само порождает счастье.

«Нас связывало нечто большее, чем любовь: согласие».

Маргерит Юрсенар[14]

Счастье никогда не страдает от того, что ощущает себя в долгу перед кем-то; скорее, оно страдает оттого, что не признает себя должником. Оно разрастается, питаясь благодарностью, этим «счастливым чувством нескончаемого долга», по словам философа Владимира Янкелевича.

Музыка Баха наполняла болью философа Сиорана: слишком прекрасная, слишком совершенная, слишком божественная. Канадская писательница Нэнси Хьюстон в своем великолепном эссе об «учителях безнадежности» удивляется: какой странный взгляд на жизнь… Если музыка Баха должна вызывать слезы, это же радость! Это благодарность невероятной цепочке человечества: Бах, скрипичные мастера, исполнители, инженеры, придумавшие диски и аппараты, с помощью которых мы можем слушать музыку, находясь вдали от музыканта, рабочие, сделавшие эти аппараты, – а сколько еще других!

Эта почти универсальная благодарность возможна при малейшем смирении: мы должны признать все, чем обязано другим наше счастье. Это смирение открывает перед нами бесконечное количество других проявлений счастья: ощущение себя наследником разума всего человечества, бескорыстия тех, кто думал, строил и действовал до нас и, в конечном счете, для нас.

Какое удивление испытываем мы, когда эмоционально, а не только интеллектуально, открываем для себя, что не нужно быть знакомым с кем-то, чтобы испытывать по отношению к нему чувство признательности… Радостное головокружение охватывает нас от благодарности ко всему роду человеческому… и, разумеется, к Веронезе, подарившему нам эту картину, порождаемые ею чувства и мысли. «Никогда у художника не было столь великого и высокого идеала. Это вечное празднество на его картинах имеет глубокий смысл: оно без конца ставит настоящую цель перед человечеством, идеал без обмана, счастье, которое неумные моралисты хотят оставить для загробной жизни. […] Итак, слава Паоло Веронезе, бросающему нам в глаза блестки счастья, которые божественная благосклонность предоставила в наше распоряжение!» – писал Теофиль Готье.

Блаженный Франциск встретил одного благородного, но обедневшего и плохо одетого человека. Нищета эта так глубоко смутила его, что он в порыве сердечной жалости разделся и отдал человеку свой плащ». Иаков Ворагинский, Золотая легенда.

На этой роскошной фреске Джотто изображает юность будущего святого Франциска Ассизского. Спустя некоторое время после случая с плащом Франциск, сын богатого городского купца, отказывается от всего своего имущества, вплоть до одежды, чтобы посвятить себя обездоленным. Франциск понял, где его счастье. Он готовил себя к тому, чтобы стать бесконечно счастливым. Его главной заботой было не просто освободиться от помех счастью, на которое пал его выбор (обет бедности), но и разделить это счастье, подарив свой плащ, улыбку и пример.

Дарение плаща бедному дворянину Джотто ди Бондоне (1266–1337)

1297–1299 гг., настенная живопись, 270 × 225 см, Верхняя церковь в базилике святого Франциска, Ассизи

На могиле святого Франциска в Ассизи была поставлена церковь, ставшая в эпоху Средневековья четвертым центром христианского паломничества после Иерусалима, Рима и Компостелы. На 28 фресках, написанных в период 1297–1299 гг., Джотто и его ученики изобразили основные сцены жития святого Франциска и чудеса, свершившиеся после его смерти, превратив базилику в самое декорированное место во всей Европе. Дарение плаща бедному дворянину – одна из красивейших фресок этой серии. Несомненно, она была написана первой и, по мнению экспертов, большей частью рукой Джотто.

Жизнь живописца кажется очень далекой от идеала бедности, которую проповедовал святой Франциск и основанный им орден францисканцев. Он стал настоящим национальным героем Флоренции, где его считали равным Данте, другом которого он, несомненно, был, и почести не оставляли его равнодушным. Но если Джотто и не был художником бедняков, он, как и святой Франциск, полагал, что каждый человек наделен тем же достоинством и влиянием, которые до тех пор считались уделом святых.

Счастье не живет, не дышит, не взрастает, если им не делятся и не передают его. Как сказал один мудрец: «Ты получаешь обратно то, что отдаешь. Ты теряешь то, что хранишь…»

«Ты счастлив, значит, ты согрешил», – пишет Филипп Делерм[15]. Может ли счастье быть оскорблением для мирового несчастья? Может ли оно ранить тех, кто несчастлив, кому не удается стать счастливым? Почему появился этот предрассудок? Может быть, потому, что счастье – это самое главное из всех сокровищ, включающее все другие и делающее их бесполезными и напрасными. Может быть, потому, что всякое богатство ранит того, кто беден.

На самом деле люди бывают счастливы и в бедности. Но тогда откуда другое, такое странное, а также такое ложное убеждение в том, что наше счастье может чего-то лишить других? Может быть, это из-за того, что люди путают счастье и высокомерие счастья? Откуда эти штампы, впрочем, тысячу раз опровергнутые научными изысканиями об «эгоистичном счастье»? Как известно, настоящее счастье вовсе не повышает степени самовлюбленности, а наоборот, способствует альтруистическим поступкам. Не проистекает ли все это в конечном счете из аллергии на счастье у тех, кому не удается почувствовать себя счастливыми?

Счастье – это сокровище, а не грех. Следовательно, оно не нуждается ни в осуждении, ни в наказании. Но вполне естественно, что оно обязывает к скромности и щедрости.

Счастье раздвигает границы нашего «я», укрепляет ощущение братства с себе подобными. Оно усиливает в нас и сострадание, и осознание нашей хрупкости, присущей всякому живому существу. Вот почему акт индивидуального сознания, предшествующий рождению счастья («мое счастье зависит от меня и моей борьбы»), может – должен? – трансформироваться в акт общественного сознания («счастье других людей зависит от меня и моей борьбы»). Мартин Лютер Кинг, вторя Марку Аврелию, напоминал нам: насилие, учиненное над людьми, не только результат действий злых людей; оно также результат бездействия добрых людей…

Счастье – движущая сила, способная изменить мир. Не разговоры о счастье, а бескорыстные действия, которые оно дает нам возможность предпринять.

Счастье, выцветая и теряя свою силу, потихоньку угасает, если оно не взрастает на почве нашего эго. Отсюда его склонность к циркуляции и передаче. А его характер в конечном итоге более заразителен, чем мы думаем. Все мы предпочитаем компанию счастливых людей, они сдержанны, не высокомерны или опьянены собственным счастьем. Иногда движение счастья от одного к другому замедляется: слишком много забот, страхов, безразличия, маленького, преходящего эгоизма… Тогда нужно подтолкнуть его, вывести из оцепенения. В этом состоит добродетель маленьких поступков – одаривания, улыбки, любезности, которые являются гражданскими актами по отношению к нашим собратьям. Благодаря осознанию, преобразующему благополучие в счастье, оно прирастает новым, политическим и экологическим смыслом.

«Цель в том, чтобы стать счастливым. Достигается она только неторопливо. Требуется ежедневное прилежание. Когда же ты достигаешь ее, у тебя остается еще куча дел: утешать других».

Жюль Ренар[16]

В самом деле, существует экология счастья – сохранение среды, позволяющей ему расцвести, – что также является политическим актом. Андре Жид говорил: «Не принимай никакого счастья, которое достигается в ущерб большинству». Разве забота о постороннем человеке ущемляет наше благополучие и комфорт? Возможно. Но она тем не менее увеличивает и укрепляет наше счастье.

Счастье не терпит ни слабости, ни отступления. Ему необходимо расширение нашего сознания навстречу еще большей человечности…

«Сейчас, когда моя жизнь, уверенность в себе, свобода, счастье зависят от поддержки мне подобных, очевидно, что я должен воспринимать себя уже не как единичное и одинокое существо, а как часть великого целого».

Жан-Жак Руссо

Увы, пора уезжать. Прогулка было чудесной, но она заканчивается. Вся веселая компания суетится, собираясь вернуться назад, и спускается с холма. Небо начинает темнеть от облаков. День клонится к закату.

Смотрите, как удерживают внимание зрителя три пары, что на картине справа. Каждая из них иллюстрирует свою манеру реагировать на неуловимую боль уходящего счастья. Справа мужчина пытается воспользоваться последними секундами, чтобы соблазнить свою спутницу; смехотворно и трогательно отказываясь примириться с действительностью, он старается не замечать, что час отъезда пробил. Вторая пара выглядит мирно и находится в добром расположении духа: мужчина спокойно помогает своей подруге подняться. Оба как будто согласны с тем, что вполне очевидно: все кончено, нужно возвращаться. Что касается последней пары, то мужчина уже уходит, повернувшись спиной, тогда как женщина, меланхолично улыбаясь, оборачивается напоследок. Старается ли она проникнуться теми мгновениями, которые только что пережила, не зная, повторятся ли они?

Как быть с нашим счастьем, если оно клонится к закату? Лихорадочно цепляться за него? Заранее оплакивать? Не лучше ли спокойно смириться с его концом?

Паломничество на остров Киферу Антуан Ватто (1684–1721)

1717, холст, масло, 128 × 193 см, Музей Лувр, Париж

Ватто пишет эту картину на склоне своей скоротечной жизни, перед тем как умереть от туберкулеза. Не имея ни семьи, ни состояния, ни постоянного крова, он тем не менее окружен друзьями, умеющими позаботиться о его последних минутах.

Ватто, несмотря на то что его ценили в узком кругу почитателей, никогда не получал официальных заказов. Его жизнь не похожа на написанные им сюжеты: легко вообразить его светским львом, искателем удовольствий, тогда как он был робок и обладал желчным характером. Без труда можно представить, что он всю жизнь смотрел на счастье предвосхищающим и горестным взглядом: для него каждое мгновение – предвестник конца. Отсюда, возможно, невысказанная ностальгия, наполняющая его картины, даже если на них изображены веселье и счастливые моменты. Говорили, что он – мастер тонких, еще не осознанных эмоций. В этом прощании с островом Кифера – мифическим местом, где родившуюся в пене морской Афродиту ласково подхватили объятия Зефира, – Ватто передает ощущение заката счастья и сопровождающую его нежную грусть.

«Когда зов счастья становится слишком тягостным, случается, в сердце человека зарождается грусть».

Альбер Камю[17]

В том, что было нами любимо и скоро исчезнет, есть неожиданные красота и изящество. Странное очарование приобретает то, на что мы смотрим в последний раз. Боль расставания растворяется в стремлении пережить прощание как счастливый момент.

Ничего не смыслит в счастье тот, кто не ощущал этих уколов в самое сердце, как будто говорит нам Ватто. Он намекает на то, что сущность счастья, может быть, целиком сосредоточена в этих мгновениях. Облако, застилающее солнце, томные разговоры, тень грусти во взглядах: все эти минуты, когда приходит конец веселью, когда мельчайшая деталь заставляет почувствовать, что все происходящее – не более чем длительная отсрочка. В этих неуловимых моментах, как в творчестве Ватто, смешиваются радость (как хорошо было…), меланхолия (как грустно расставаться…) и беспокойство (а что теперь?).

Все мы болезненно чувствительны к моментам заката счастья. Бесполезно бороться, нарочито смеяться и делать вид, что ничего не происходит. Лучше отпустить его и улыбнуться: закат счастья – это все еще счастье.

Неосязаемая тайна и неумолимый распад счастья… В детстве я прочитал, что Леонардо да Винчи, столь же гениальный, сколь и безрассудный творец, однажды захотел испытать на своих фресках новый закрепитель собственного изобретения. Увы! Это вещество оказалось чрезвычайно разъедающим краски, и художник понял, что его произведение, над которым он трудился с таким терпением, будет разрушено… Помню, меня интересовала его реакция: пришел ли он в страшный гнев в тот момент, когда понял, что его фреска приговорена, или им овладело отчаяние? Сейчас я представляю, как Леонардо вздыхает, потом улыбается и, напрягая все свое внимание, созерцает эфемерное и великолепное зрелище исчезновения фрески, предпочитая последнее, грустное счастье напрасной и бесполезной ярости… Разумеется, печально думать о том, что всякое счастье приговорено к исчезновению. Но что делать, когда начался обратный отсчет?

Только научиться восхищаться уходящим счастьем и ценить его. Воспринимать его появления и исчезновения как мощное и нескончаемое дыхание счастья нашей земной жизни.

«Я знаю. Никогда я не буду счастлив более, чем сейчас. Я произношу имя своего счастья и внезапно пугаюсь его до того, что у меня мороз по коже».

Филипп Делерм

Прекрасная эпоха[19] – мир, который скоро погрузится во мрак, но еще не знает об этом… Картина Сарджента, выставленная в галерее Тейт в Лондоне, мгновенно привлекает внимание своими внушительными размерами. Сначала посетителя восхищает утонченная красота Бетти, младшей из сестер, одетой в платье из красного бархата, ниспадающего элегантными складками. Потом его взгляд как будто магнитом притягивает радостное, полное живости лицо старшей сестры, Ины, любимицы художника, одетой в белое атласное платье. Все в ней дышит счастьем жизни – порозовевшее лицо, гордо вскинутая голова, улыбка, нетерпеливый жест. Левой рукой она небрежно опирается на китайскую вазу, принадлежащую ее отцу, очень богатому антиквару, и как будто другой рукой хочет куда-то увлечь сестру.

Ина и Бетти, дочери г-на и г-жи Э. Вертхеймер Джон Сарджент (1856–1925)

1901 г., холст, масло, 185 × 130 см, галерея Тейт, Лондон

Американец Джон Сарджент, воплощение космополита, родился во Флоренции, всю жизнь работал в Европе и скончался в Лондоне. Его считают одним из блестящих портретистов светского общества той эпохи, он был тесно связан с семьей Вертхеймер и написал портреты всех ее членов. Незадолго до своей смерти Сардженту пришлось стать свидетелем крушения Прекрасной эпохи и гибели беззаботного и счастливого общества в ужасах Первой мировой войны, о чем говорят многие из его картин.

Между тем мало-помалу смотрящего охватывает непонятная грусть. От чего возникает это беспокойство? Из-за темноты и тяжелой атмосферы викторианского интерьера, угадывающегося на заднем плане буржуазного убранства? Из-за грусти, связанной с романтическим представлением о том, что молодые, полные жизни женщины давно стали прахом, а вместе с ними в прах превратился мир, воплощением которого они были? Или же все просто: если внимательно приглядеться, то всякое изображение счастья в конце концов вызывает подобное беспокойство. «Красота – это то, что приводит в уныние», – говорил Поль Валери. А что, если то же самое относится к счастью?

Лето едва началось, а дни уже стали короче… В момент своего апогея счастье может навевать грусть. Иногда мы с трудом принимаем очевидное: счастье способно сделать нас несчастными. Мы спокойны, безмятежны, довольны. На поверхности наша жизнь кажется гладкой, как море перед тем, как подует ветерок, на горизонте – ни единого облачка. И тем не менее коварная и необъяснимая меланхолия овладевает нами. Обладает ли счастье способностью вырабатывать свой собственный антидот и саморазрушаться, когда достигает определенного порога напряженности? Ясное осознание счастья изначально содержит в себе предчувствие его близкого конца. Не нужно объяснять это невероятным мазохизмом, словно мы не вынесли бы, если бы все шло слишком хорошо, или даже низкопробным чувством вины, которое якобы рисует счастье как оскорбление или предательство по отношению к страданию других людей. Просто главная роль в нашей внутренней драматургии отводится сознанию.

Сознание необходимо для счастья. Именно оно трансформирует животное благополучие в такое человеческое чувство, как счастье. Но то же самое сознание, единожды возмутившись, открывает нам глаза на преходящий и эфемерный характер всякого счастья.

Наше счастье непостоянно, мы приговорены существовать только в череде его появлений и исчезновений, приливов и отливов. Поэтому бесконечным может показаться только зарождающееся счастье. В тот момент, когда мы начинаем чувствовать себя счастливыми, мы не задаемся вопросом о том, когда это закончится. Все начинания нашей жизни кажутся нам безграничными, и эта бесконечность убаюкивает и способствует нашему счастью. Напротив, то, что заканчивается, отнимает у нас что-то, заставляет грустить, иногда выходя за пределы разумного, словно короткий траур по счастливым моментам – генеральная репетиция нашей собственной кончины. Так наше сознание, позволяющее достичь эмоциональной полноты счастья, быстро превращается в носителя нашей грусти: оно раскрывает преходящий характер наших радостей, как и всего остального, одновременно с предчувствием их скорого конца.

Невозможно быть счастливым, не осознавая этого. Осознать свое счастье значит помочь ему повзрослеть, а также осознать его преходящий характер.

Иногда мы, испытав необыкновенное счастье, грустим при мысли о том, что несчастливы. Некоторые, чтобы не страдать от утраты, стараются уклониться от своего счастья. Словно уступка соблазну счастья – это постыдная и опасная слабость, которая будет наказана еще большим страданием после того, как рассеются иллюзии.

Подобное поведение часто объясняется уязвимостью: в страхе потерять счастье люди избегают доверяться ему. Но если мы будем защищаться подобным образом, наша ранимость рискует превратиться в черствость. И тогда мы с недоверием, пессимизмом, цинизмом или иронией будем смотреть на тех наивных доверчивых безумцев, мечтающих о счастье…

И наоборот, случается, что ранимые, но отважные люди пускаются в непрерывную погоню за счастьем и лихорадочно преследуют его в поиске удовольствий и наслаждений. Одно счастливое переживание приходит на смену другому, и главное, чтобы между ними не было пустоты! Количество в ущерб качеству… Известно выражение Оскара Уайльда: «Удовольствие – единственное, ради чего стоит жить. Ничто не стареет так быстро, как счастье». Более правильной кажется обратная формулировка. Но Уайльд был гомосексуалистом и жил в викторианском обществе, которое в этом отношении было одним из самых репрессивных (он был приговорен к каторжным работам). Оно запрещало ему быть откровенно счастливым; для утешения у него оставались только тайные удовольствия.

Отвращение к этим двум формам страха перед мимолетным и прерывистым характером счастья или одержимость ими показывают, что нам сложно согласиться с невозможностью уравновесить или отрегулировать свою эмоциональную жизнь. Одни предпочтут постоянно прятаться за грустью или сдержанностью, не желая прилагать никаких усилий к тому, чтобы стимулировать или принимать свое счастье. Другие, находясь во власти счастья, попытаются настроиться на подъем. Сколько неприятия действительности и сколько изнурения в обоих случаях! А также сколько пустых трат: существует масса более эффективных способов!

Смириться со своим счастьем также означает смириться с болью от его исчезновения.

«Часто у людей, рассуждающих о счастье, грустные глаза».

Луи Арагон[20]

Есть две убедительные причины, чтобы согласиться с тем, что между счастьем и предшествующей его уходу грустью существует неразрывная связь. Одна из них неопровержима с чисто биологической точки зрения: счастье опирается на эмоциональное основание, а любая эмоция по природе своей недолговечна. Солнце садится, люди засыпают, счастье угасает… Другая причина заключается в том, что эта уловка грусти, безусловно, небесполезна. Невозможно жить счастливо с омраченным лицом. Теневые области счастья показывают нам, что оно корнями уходит в жизнь, которая сама по себе нередко грустна и отмечена кончинами, исчезновениями, расставаниями и прощаниями разного рода и разного масштаба. Роль счастья – не в том, чтобы замаскировать эту реальность, а в том, чтобы дать нам силу противостоять ей, а также придать смысл и легкость нашей жизни. Интуитивно мы чувствуем, что каждое исчезновение счастья является усеченной копией нашего собственного исчезновения как живого существа.

Ни одна по-настоящему счастливая жизнь невозможна без размышлений о смерти. Счастье – неуловимое ощущение, оно наполнено тенями, напоминающими нам о жизни и смерти. Примем же все это: не будь теневой стороны, мы меньше ценили бы свет счастья.

«Почему ты бьешься, сердце? Как печальный часовой, Ночь и смерть я наблюдаю».

Гийом Аполлинер[21]

Молодая женщина тихонько покачивается в кресле-качалке… Сначала внимание привлекает вытянутое пятно ее платья изумительного красного цвета. Потом зритель замечает печаль на ее лице и отсутствующий взгляд. Наконец взгляд падает на белый носовой платок, который она небрежно держит в левой руке. Она плакала? В самом конце вдруг видишь само кресло, и в памяти всплывают слова Шопенгауэра, философа пресыщения жизнью: «Итак, жизнь раскачивается, как маятник, справа налево, от страдания к скуке…»

Фаатурума (Женщина в красном, или Унылая) Поль Гоген (1848–1903)

1891 г., холст, масло, 94 × 68 см, Художественный музей Нельсона-Аткинса, Канзас-Сити

Гоген пишет эту картину во время своего первого пребывания на Таити. Уехав, чтобы отыскать на островах Океании первородный рай, он постарается убедить себя в том, что нашел его. Но если верить картине, все было далеко не просто. Один из его биографов рассказывал о «по-настоящему отрезвляющем опыте», о котором свидетельствует печальная поза молодой женщины, одетой в странное платье, сшитое на западный манер и наверняка навязанное ей миссионерами.

Женщина, до такой степени отдавшаяся грусти, – не является ли она образом самого Гогена, разочарованного своим первым путешествием на Таити? Он думал найти там первородный рай, а встретил угасающий мир, соблазнительные останки искусства жить, которым суждено было скоро исчезнуть. Погрузившись в себя и обратив взор к духовным горизонтам, Фаатурума, прекрасная Унылая (это другое название картины), словно отдалилась от этого мира. Такими же бываем и мы, если грусть свила гнездо в нашей душе: поглощенные, опустошенные душевной болью, которую принимаем за боль всего мира…

«Меланхолия – это счастливая возможность взгрустнуть…»

Виктор Гюго[22]

Порой наше сердце склонно к унынию. Для некоторых искушение хандрой – как призвание, зов. Порой жизнь так тяжела… Как не почувствовать уныния, если не испытываешь желания приложить двойное усилие – оптимистическое и волевое? Многие так думают, а некоторые даже взывают: счастье – это иллюзия, истинный Человек печален, а проницательный – беспокоен. Правда, что счастье не «естественно»; во всяком случае, оно перестает быть таковым, как только мы покидаем мир детства. Тогда оно отчасти превращается в борьбу или, скорее, – чтобы не драматизировать, – в повседневную работу. Но разве от того, что нечто является неестественным и нелегким, нужно отрекаться от него или видеть в нем ложь или иллюзию?

Эволюция подготовила нас к выживанию, сделав способными и крайне чувствительными к гневу, страху или боли… Зато ее мало волновало качество нашей жизни – отсюда психическое противодействие, удерживающее нас от счастья. Но нужно ли все-таки отказываться от него? Ведь искушение унынием опирается на три иллюзии.

Прежде всего это иллюзия идентичности, внушающая нам обманчивое чувство, что мы находим или открываем себя в душевной боли. Отсюда – неумеренная любовь некоторых подростков к грусти и унынию: нужно созидать и пробовать себя абсолютно во всем. Но когда отрочество проходит, любовь к унынию не говорит ни о чем другом, кроме как о мелком, угрюмом и нарциссическом «я», так как в унынии открывают и снова находят только себя. Эта иллюзия исключительности – настоятельное желание «почувствовать себя самим собой» – удаляет нас от жизни. Там, где счастье открывало нам мир, уныние изолирует от него. Почему это кажется нам предпочтительнее?

Далее – иллюзия самостоятельности. Уныние, если оно затягивается, если оно уже не реакция на внешние события, а исходит из нас самих, подталкивает к тому, чтобы мы жили в состоянии психологической автаркии (самодостаточности). Как ни парадоксально, погружаясь в уныние, мы успокаиваемся, тогда как счастье, делающее человека более зависимым от происходящего, беспокоит нас именно по причине этой зависимости.

Уныние не дает нам ничего, кроме тяжести, с которой мы переживаем некоторые моменты нашей жизни. Прислушаемся к нему, не подчиняясь; в унынии мы не становимся в большей степени самими собой и не приближаемся ни к одной истине…

Наконец, преданность унынию проистекает из последней иллюзии – иллюзии трезвости суждений. Она, возможно, самая вредная и абсолютно ложная. Известно, что люди в угнетенном состоянии духа иногда бывают более проницательны; их мрачное внимание не упускает никаких слабых мест и подробностей, которыми пренебрегает счастливый взгляд. Но их видение – видение усеченное. «И кто умножает познания, умножает скорбь»[23], – сказал Экклезиаст. Возможно, пессимисты более трезвы в своих суждениях, как подтверждают многочисленные научные работы, но те же исследования напоминают нам, что они не слишком приспособлены к жизни. Погружаясь в унылое созерцание своего мира, лишенного надежды и смысла, они отказываются от борьбы за существование. Рассказав о своей боли, вы, может быть, поможете другому человеку. Но какой смысл разъяснять ее величие, проповедовать ее, как универсальную истину? В современной литературе – легион великих учителей безнадежности: Беккет, Сиоран, Джойс, Уэльбек, Кундера, Кертес… Все их обобщения говорят о тщетности жизни и счастья. Почему наша пресытившаяся эпоха с такой жадностью хватается за них? Не наследие ли это туманного романтизма с его неуемной любовью к возвышающему несчастью, с его презрением к счастью?

Это урок нигилизма и мизантропии. Нужно ли напоминать учителям безнадежности фразу Бенжамена Констана: «Разве для того, чтобы узнать человека, недостаточно презирать его?» Нужно ли подчеркивать опасность медленного самозаточения и, наконец, полное очерствение души, о котором говорил Ромен Гари? Он также разбирался в безнадежности, но понял, что это всего лишь упадок духа и личная трагедия, а не истина, которую следует проповедовать: «Небытие поселяется в сердце человека только тогда, когда у него нет сердца».

Уныние, претендующее на разоблачение мира, открывает нам один глаз, одновременно закрывая второй. Уныние – не мудрость…

Что лучше: истинная грусть или фальшивое счастье? Несмотря на то, что было только что сказано, в унынии все-таки есть частица истины. Настоящая опасность заключается в том, что тоскливая поза по отношению к сложностям жизни, к боли, испытаниям и несчастьям может превратиться в рефлекс. Опасно также постоянство уныния, податливость этому медленно действующему яду депрессии. Однако в мрачном душевном состоянии есть реальная польза.

Теоретики, изучающие эмоции, подчеркивают, что каждая из них имеет бесценное значение как для индивидуума, так и для вида. В животном мире, частью которого мы являемся, уныние позволяет сберечь силы, восстановиться. Уход в себя, если он преходящ, способствует размышлению о причинах переживаемого уныния, служит тревожным сигналом, который, возможно, привлекает наше внимание к источнику печали. Если этот сигнал и размышление побуждают нас воздействовать на то, что не ладится, на то, что заставляет нас страдать, – тогда уныние полностью исполнило свою роль. И мы умно распорядились своим унынием: прислушались к своему инстинкту. Прислушаться не значит подчиниться: уныние – добрая служанка, но злая хозяйка. Если размышлять о несчастьях полезно, то постоянно возвращаться мыслями к мерзости мира – сомнительно. Уныние должно быть преходящим. Оно пробуждает нас, но, будучи возведенным в ранг единственного и постоянного надзирателя за жизнью, отчуждает нас от его красоты.

Уныние – всего лишь средство, чтобы вопрошать мир. Прислушайтесь к нему, а потом отпустите. Не заискивайте перед ним и не восхищайтесь им, иначе оно скоро вернется…

Дни становятся короче. Люди возвращают стада на зимовку. Животным, спустившимся с высокогорных пастбищ, остается пройти всего чуть-чуть: за деревьями, листья с которых уже оборвал ветер, угадываются дома на краю деревни. Несмотря на то что пейзаж еще сохранил теплые тона осени, дует ветер, природа враждебна, день клонится к ночи. В самом низу, в долине, на возвышающемся над рекой холме виднеются виселицы. В эпоху Брейгеля деревенская жизнь была нелегкой…

В этом произведении художник изобразил как суровость, так и силу обычных людей, привыкших к своему трудному существованию. Крепкие фигуры пастухов, возвращающихся в деревню, мужчина на лошади – владелец стада? – завернувшийся в широкий плащ, – он опустил голову под капюшоном, чтобы защититься от леденящего ветра. В долине осень еще не вступила в свои права, как здесь, в предгорьях, где мы с вами находимся. Присмотритесь – вы заметите, что листва на деревьях там еще не облетела… Но это только отсрочка: скоро из деревушки на форпосте зимы начнет спускаться холод. Счастье скоро отдалится от нас. Тем не менее жизнь должна продолжаться.

Возвращение стада Питер Брейгель, так называемый Брейгель Старший (ок. 1525–1569)

1565 г., доска, масло, 117 × 159 см, Музей истории искусств, Вена

Эта картина относится к циклу из шести произведений (из которых до нас дошли только пять), изображающих смену времен года, согласно распространенной традиции, берущей свое начало в средневековых часословах. Здесь Брейгель запечатлел период первых холодов. В те времена в Нидерландах происходили большие волнения, как политические – скоро должна была начаться освободительная война против испанского ига, – так и религиозные – протестантизм пускал свои корни, несмотря на усилия католической власти. Брейгель, который занимал определенную политическую позицию, был членом протестантской общины. В силу этого он находился в оппозиции к режиму Филиппа II и в полной мере осознавал, что его современники стоят на пороге мучительных и смутных времен, когда для всех мыслящих людей наступит зима, где будет править страстное насилие религиозных войн.

«Счастье – величайшая из побед, та, что достигнута вопреки навязанной нам судьбе».

Альбер Камю

Зима счастья… Это еще не несчастье, страдание, тоска. Просто подул легкий ледяной ветерок, он жалит и предвещает большие холода в будущем…

Зима – это не преисподняя. Но это холод и короткие дни. Жизнь становится суровее и тяжелее. В нашей жизни тоже случаются зимы души, времена, когда счастье достается с большим трудом. Когда нет места радости изобилия, как и радости лета, когда приходится довольствоваться крохами счастья, вырванного у окружающего нас холода. Нередко мы переживаем моменты заката счастья: отъезды, разводы, бегство, смерти… А иногда они возникают без явной причины: мы продолжаем жить в том же мире, но он теряет свое очарование. Картина Брейгеля без пафоса рассказывает нам о моментах начала зимы, когда нам нужно мужественно дождаться других времен. Мы приближаемся к животному состоянию: стараемся выжить, помогаем близким, работаем для общества. Давным-давно люди поняли, что путь к счастью усыпан зимами. Некоторые эпохи были ледниковыми периодами для счастья: чаще всего там правило бал несчастье. Такой была эпоха Брейгеля, когда существование мужчин и женщин, которых он показывает нам, было бесконечно тяжелым. Никто и никогда не выбирает себе такую жизнь или выбирает редко.

Можно прожить и без счастья, если оно нелегко дается или незаметно…

Жаловаться? Создается впечатление, что персонажи на картине Брейгеля мирятся с непостоянством счастья. Они не скорбят. Бесполезно открывать второй душевный фронт, налагать на себя двойную кару, считая себя несчастным. Но искушение превратить неизбежность в несчастье велико. Как не перепутать естественные, обычные, преходящие невзгоды и возмутительную, ненормальную вечную катастрофу? Часто к этой ошибке подталкивают наши рефлексы. Может быть, именно инерция этой инстинктивной волны выживания заставляет нас преувеличивать опасность, чтобы лучше противостоять ей… Тогда, чтобы распознать, что в нас говорит страх, а не разум, необходимы ясность ума и смирение.

Однажды Сиоран сделал очень жестокое замечание по поводу наших человеческих забот: «Все мы шуты: на самом деле мы переживем наши проблемы». Огромная работа – воспитать в себе трезвое отношение к несчастью. Отговорка («это не проблема») не работает или работает плохо. Трезвый взгляд («это всего лишь проблема»), напротив, – первый шаг к тому, чтобы принять то, что есть, без преувеличений. Признать, что зима пришла. Что в течение некоторого времени счастье будет трудным или невозможным. Напомнить себе, что отсутствие счастья не есть несчастье. Смириться с тем, что несчастье возможно, что оно мыслимо и может быть, вероятно, в эту зиму. Но продолжать жить, и если не надеяться, то ждать. Пережить смутную тревогу от приближения зимы, ускользнуть от тоски умирающего лета.

Даже если отсутствие счастья делает нас слабее и беспокойнее, не будем превращать наши неприятности в несчастья…

Как противостоять несчастью, навязанному жизнью? Как, несмотря ни на что, поставить в нем счастливые и многочисленные скобки между прошедшим счастьем и счастьем будущим? Открыто посмотрев ему в лицо, как персонажи с этой картины, – через действие и принадлежность к чему-либо. «Действие есть последовательность отчаянных поступков, позволяющих обрести надежду», – писал художник Жорж Брак. Действуя, мы не только изменяем мир, мы изменяем также себя. Движение согревает нас на холоде, действие заставляет нас почувствовать себя живыми.

Единственная стоящая надежда – та, благодаря которой мы остаемся активными и ясно мыслящими, а не та, что вынуждает нас ждать. Она опирается на убежденность в том, что счастье продолжает жить где-то в другом месте и оно вернется. Просто оно перешло на другую сторону, но все-таки еще есть силы, позволяющие выстоять. Посмотрите на две фигуры с различимыми чертами лица: всадника и мужчину в странной шляпе без полей. Не улыбка ли мелькает на их лицах? Не думают ли они об ожидающем их вечером огне в очаге? О миске похлебки и о разговорах всю ночь напролет?

Они делают то, что должны делать, столкнувшись с несчастьем: действовать, оставаться вместе и наслаждаться тем, что осталось от рассыпавшегося счастья.

«Ах, осень, моя вечная подруга, Руками дев усеяна трава, Следишь, как рок, как тень моей супруги, И напоследок птиц уносит синева».

Гийом Аполлинер[24]

Две женщины, лица которых неразличимы, идут по аллее. Их окружает заледеневшая, тревожная природа: темные громады деревьев, редкие хлопья снега, небо и земля уныло освещены зимним светом. Нереальная белизна дороги, покрытой снегом, отсвечивает серым. Две женщины, как безымянные призраки, продолжают свой путь и едва не уходят за границу картины.

Куда ведет эта мертвенно-бледная, уходящая вдаль меж темных рядов деревьев и приковывающая наш взгляд дорога? Что в самом конце? К чему идут эти женщины? Как и в большинстве произведений, написанных Мунком в этот период, многочисленные и жестокие вопросы порождают ощущение дискомфорта, исходящее от этого полотна. Перед нашими глазами вырисовывается тревожный образ живого, как будто действующего несчастья: деревья сгибаются под порывами ветра, россыпь снежных хлопьев кружится в ледяном небе. Это конвульсии страдания, а все сомнения – движение приближающегося несчастья.

В этой немой сцене все говорит о мрачных моментах, когда не знаешь, как жить дальше, когда все горизонты закрыты. Это та самая темная ночь души, о которой говорит Скотт Фитцджеральд в своей автобиографической новелле Трещина, написанной за четыре года до его смерти, где он рассказывает о депрессии, которая истязала его… В эту зиму души немыслимо никакое счастье. Темнеет, две женщины скоро исчезнут. Пройдет немного времени, и мы останемся одни на дороге.

Аллея в снегу Эдвард Мунк (1863–1944)

1906, холст, масло, 80 × 100 см, Музей Мунка в Осло

«Болезнь и безумие были черными ангелами, стоявшими у моей колыбели», – говорит Мунк. Он так и не оправился от смерти своей матери, скончавшейся от туберкулеза, когда ему едва исполнилось пять лет, а позднее потерял сестру, сраженную той же болезнью. Нужно ли видеть их в этих двух женских силуэтах, бредущих в небытие? Его жизнь и творчество с самого начала были отмечены знаком страдания, смерти и опустошения. Сам он познал тревогу, депрессию, алкоголизм. Несчастье…

«Вы понимаете? Жизнь – это чистое, очень ясное, очень мрачное, прозрачное, как кристалл, отчаяние… Есть только одна дорога, ведущая туда сквозь снег и лед отчаяния, нужно пойти по ней, невзирая на измену разума».

Томас Бернхард[25]

Когда свет исчезает из нашей жизни… Когда это уже не неудача, а несчастье, которому мы должны бесстрашно посмотреть в лицо… Как не отступить, не застыть, не впасть в прострацию? Как бороться с искушением сдаться?

Существуют два вида страдания, два вида боли. Те, которые мы торопим, чтобы они быстрее закончились, которые кажутся нам лекарством, ожидаемым и обнадеживающим решением. И те, что заставляют нас сомневаться. Они так сильны, что навечно вселяют в нас тревогу: а если так будет продолжаться всегда?

Неудача предполагает выход, она оставляет надежду. Несчастье – нет. Возникает ощущение беды, любое счастье кажется невозможным, немыслимым. Это уже не переходный период, пусть даже неудачный, – это состояние, которому не видно конца.

Тот, кто торопит затянувшееся несчастье, боится, что оно останется навечно, и чувствует себя потерянным. Куда бы он ни бросил взгляд – везде темнота, пустота, страх. Будет ли у него возможность бороться?

Как у врат Ада… Чувство счастья на Земле убедило людей в существовании Рая. Но несчастье может убедить в том, что существует Ад. Когда чувствуешь себя бессильным остановить страдание, оно неумолимо расширяет свою власть…

Как вампир, питающийся нашими страхами, несчастье кормится нашим отчаянием. Невозможно помешать ему раздавить нас, можно только попытаться пережить его.

Женский силуэт ярко-красного цвета парит на фоне необычного пейзажа. Он притягивает наше внимание, как если бы это было живое страдание, не оставляющее возможности убежать от него. На заднем плане то, что могло бы быть приятным ландшафтом, – поросшие травой поля, река, холмы, голубое небо с плывущими по нему облаками. Но оно полностью деформировано: пространство неба заполнено белыми полосами, крупные черные мазки сжимают и душат луговую траву, загораживая, перечеркивая холмы над рекой. Страдание так велико, что окружающий нас мир как будто преображается: это уже не тот мир, в котором мы жили прежде; он не такой, каким его воспринимают те, кто не страдает.

Малевич изображает холодный, устрашающий мир: мир одержавшего верх страдания… Красный силуэт, воплощение реальной боли, одинокий, какими бываем мы всегда перед лицом несчастья. Или же мы по-прежнему уверены в своем одиночестве под воздействием боли: ведь никто не может страдать вместо нас?

Обжигающее, удушающее, вырывающее из жизни несчастье. Несчастье, убивающее всякую надежду, определенность, уверенность и веру, потому что в настоящем есть только боль… Увы, я часто видел его, ухаживая за больными. Переживание несчастья можно сравнить с раком: не довольствуясь тем, чтобы захватить всего человека, исказить его видение мира и способность рассуждать, он также разъедает его воспоминания и надежды.

Удушаемое болью настоящее мало-помалу лишается всякого содержания: в нем есть место только для боли. В несчастье время течет не так, как в счастливую пору, оно медлит, кажется нескончаемым, вечным. Будущее трудно различимо во мраке и кажется лишенным всякого смысла, оно полно угроз и грядущих страданий. Психиатрам известно, что потеря надежды у людей, находящихся в угнетенном состоянии духа, должна рассматриваться как в высшей степени опасный маркер риска самоубийства.

Но хуже всего, вероятно, то, что болезнь поражает также прошлое: воспоминания о счастье, счастливые моменты – не были ли они в конечном счете обманчивой иллюзией? Не существовали ли они только в моем наивном воображении? От этого человек получает еще одну дозу печали и горечи…

Несчастье постепенно переходит в медленное удушье, безжалостную асфиксию. Как в тех снах, когда мы не в состоянии пошевелиться перед лицом опасности, мы чувствуем, что парализованы. Однако нужно вырваться из оцепенения, нужно бороться.

Бороться с несчастьем – значит бороться с искушением отречься от счастливых моментов прошлого и с надменной уверенностью отчаяния: никакое счастье больше невозможно. Все это ложь, правда – только сиюминутное страдание.

Внутренняя убежденность в том, что ты обречен… Это второе поражение, угрожающее нам перед лицом испытаний. Именно его имел в виду Скотт Фитцджеральд, говоря о своей депрессии: «Случаются удары иного рода, приходящие изнутри…» Как в глубине души сохранить возможность вернуть счастье, как дать шанс той страсти к жизни, вырастающей из глубины большого несчастья? Цепляясь, не сомневаясь в жизни? По свидетельству тех, кто прошел через концентрационные лагеря, места в высшей степени ужасающего, несчастья служат доказательством крайней жизнеспособности человека. Вот что говорит выживший в этом аду Примо Леви[28]: «Я не смог бы дать обоснование той уверенности в будущем человека, которая жила во мне. Возможно, она не была рациональной. Но и отчаяние иррационально: оно не решает ни одной проблемы, оно создает множество других и по природе своей является страданием». А вот что писала Этти Хиллесум[29], которой не удалось выжить, но последние дни которой были полны поразительной веры: «Боже мой, эта эпоха слишком жестока для таких слабых созданий, как я. После нее, я знаю, придет другая, гораздо более человечная эпоха. Мне так хотелось бы выжить, чтобы передать этой новой эпохе всю человечность, которую я сохранила в себе вопреки тому, чему свидетелем я была ежедневно. Для нас это также единственное средство подготовить приход новых времен: уже подготовить их в наших душах».

Как можно быть настолько спесивым, чтобы не выслушать посланий этих удивительных братьев и сестер по человечеству? И где найти лучшие причины для того, чтобы, несмотря ни на что, продолжать жить?

«Почему ты все время стенаешь, О, душа, ответь мне. Откуда взялась давящая на тебя Тяжесть грусти?»

Альфонс де Ламартин[30]

Звезды прорывают ночь своим пульсирующим светом, выбрасывая золотистые языки в темное небо, словно вулканы, выплеснувшиеся из бездны. Внизу – тихая деревенька с освещенными окнами домов. Кругом – крупные черные пятна деревенского пейзажа и соседних холмов.

В ту ночь 1889 года, когда Ван Гог работал над этим полотном, он, возможно, был в шляпе с укрепленными на ней свечами, которую надевал всегда, когда темнота была слишком глубокой. Годом раньше, в Арле, он уже хотел написать ночь. На этот раз, находясь в парке психиатрической лечебницы в Сен-Реми-де-Прованс, он стремится уловить встречу сумерек и света. Когда простое и обыденное счастье становится недостижимым, нам не остается ничего, кроме света звезд…

Иногда мы ощущаем себя так далеко от счастья, что кажется, будто его не существует. Уже давно слышится только его гул вдалеке. Оставить, отказаться? Нет, тот гул, такой далекий от нас, и есть доказательство того, что где-то есть счастье. Значит, нужно бороться. Не только против внешнего мира, но и против себя самого. Против сумерек души, наступающих внутри нас. И вдобавок бороться не только против, но и за: чтобы не забыть о свете.

Звездная ночь Винсент Ван Гог (1853–1890)

1889 г., холст, масло, 74 × 92 см, Музей современного искусства, Нью-Йорк

Однажды ночью, в 1888 году, после бурной ссоры Ван Гог угрожает своему другу Гогену ножом, как рассказывает последний. Тео, брат Ван Гога, вспоминает, что отношения двух художников были «чрезмерно наэлектризованы». Той же ночью Ван Гог отрезает себе кусочек уха и дарит его проститутке. Через некоторое время он сам требует, чтобы его поместили в дом умалишенных, расположенный в бывшем монастыре монахов-августинцев. Там, в своей комнате-келье и мастерской, а также в парке и на прилегающей к нему территории, он настойчиво работал и написал около ста пятидесяти картин. Из самых глубин его душевной ночи ему виден только слепящий свет Прованса, брызги солнца, магия звезд. «А в картине я хотел бы передать что-то утешительное, как музыка. Я хотел бы писать мужчин и женщин, в которых было бы нечто невыразимо вечное, что в прежние времена символизировал нимб и что мы стараемся изобразить через само сияние, вибрацию цветового строя», – писал он своему брату Тео.

Бывают странные моменты, когда счастье появляется из несчастья и даже навязывает себя изнутри. Только тот, кто познал абсолютное несчастье, знаком с этим феноменом. Так, Имре Кертес, лауреат Нобелевской премии по литературе, уцелевший в концентрационных лагерях, рассказывает в одном из своих интервью: «Но в каком-то виде счастье продолжало жить и в лагерях. Да – когда мы ощущали тепло солнечных лучей, когда роскошная заря вставала над лагерем…» Другой пример – Шухов, герой романа Александра Солженицына Один день Ивана Денисовича, в котором автор рассказывает о жизни в Гулаге: «Засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу […] И не заболел, перемогся. Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый».

Если этот феномен – странный всплеск счастья из глубины несчастья – универсален, то уроки, которые извлекают те, кто это прочувствовал, могут значительно разниться. Великий пессимист и мрачный человек Кертес чуть позже, в том же интервью, быстро поправляет себя: «Но это самое счастье было хуже всех несчастий…» В конечном счете это звучит неубедительно. Конечно, это убогие проявления счастья. Но все-таки это счастье. Оно обладает силой живого, противостоящей тому, что живым не является. Силой травинки, пробивающейся сквозь асфальт. Именно она всегда побеждает: вырастут новые травинки, когда больше не останется ни одного человека, для того чтобы делать асфальт и строить автодороги.

Когда Ван Гог, погруженный в ночь несчастья, смотрит на небо, он находит там причины для радости и для того, чтобы быть счастливым. Причины для надежды, для жизни. Разве мог бы он писать с таким неистовством без этих травинок счастья?

Брызги счастья, возникшие из несчастья, похожи на эхо. Это признак того, что счастье существует, причина жить дальше для тех, кто страдает и претерпевает несчастье.

Из-за своей лени мы привыкли ассоциировать страдание с творчеством. Художник якобы может жить только вдали от счастья. Винсент Ван Гог, против своей воли, стал одним из тех, кто более других способствовал утверждению этой легенды. Его брат Тео писал: «Бедный вояка и бедный, бедный страдалец. Никто не может облегчить его мучения, но сам он ощущает их глубоко и болезненно». Создал бы Ван Гог свои шедевры без этой душевной боли? Знать этого не может никто. Как врач я убежден, что, не будь этого душевного страдания, он писал бы иначе, но по-прежнему гениально. Зачем думать, что его гений подпитывался только несчастьем? Разве не может быть наоборот: его вдохновляли мечты о счастье. Почему мы почти не способны увидеть, что в его творчестве свет намного ярче сумерек и встречается чаще? Именно жажда жизни и счастья, а не только страдания побуждали Ван Гога писать. Всю свою жизнь он повторял, что они были ему помехой. Даже на смертном одре, когда в ответ на ободрения брата Тео и доктора Гаше он, находясь в полубессознательном состоянии, отвечает: «Бесполезно, печаль не отпустит меня всю жизнь…» – он отнюдь не признает значимости своей боли, а лишь невозможность продолжить битву.

Не будем ограничиваться своими страданиями и выискивать в них какую-либо истину, какой-либо урок. Лучше повернемся к своему свету, чем к своим сумеркам.

«От голоса стенания моего кости мои прилипнули к плоти моей. Я уподобился пеликану в пустыне; я стал как филин на развалинах».

Ветхий завет, Псалтирь 101: 6–7

Мало-помалу несчастье убивает в нас уверенность в том, что связь с другими людьми может вылечить нас или спасти. Страдание изолирует. Естественное и порочное движение болезненных эмоций готово отдалить нас от окружающих. Слегка – когда люди, занимаясь самокопанием, в мыслях постоянно возвращаются к своей печали; значительно – когда травмированные и выжившие в катастрофах или пережившие очень сильную боль чувствуют, что теперь будут всегда отличаться от всех остальных. И снова мы должны смириться с этим феноменом замкнутого в себе страдания, но не потому, что он естественен или универсален. Впрочем, его последствия не однородны: некоторые поддаются унылой радости болезненного одиночества и неотступно предаются опасному удовольствию, чувствуя себя покинутыми и непонятыми. А другие осознают, что эта отрешенность только добавляет силы нежелательному и сводящему с ума несчастью.

Ван Гог стремился к общению так же, как стремился к счастью. Но и то, и другое всегда давалось ему с трудом. Известно немало подробностей его жизни, свидетельствующих о его стремлении стать человеком общественным. Для своего дома в Арле – где он изо всех сил старался понравиться жильцам – он купил двенадцать стульев в надежде собирать у себя общество художников, объединенное как двенадцать апостолов.

«Чтобы сгустить краски, довольно пустяка. Мы нуждаемся в счастье и ни в чем другом».

Поль Элюар[31]

Откуда у него эта склонность? Отец Винсента был пастором, а сам он в молодости изучал теологию и безуспешно упражнялся в проповедях. Из его переписки ясно, что Винсент был человеком в высшей степени добрым, искренне озабоченным тем, чтобы разделить с другими свое счастье. «На самом деле наш долг – писать яркие и роскошные образы природы. Мы нуждаемся в радости и счастье, в надежде и любви…»; «Сказать что-нибудь утешительное, как успокаивающая музыка… Выразить надежду через звезду, горение души – через зрелище солнечного заката…».

На пределе несчастья крайне нелогично и соблазнительно уйти в себя. Безусловно, часто нам приходится сражаться с несчастьем в одиночестве, но способность к счастью может сохраниться только благодаря отношениям с другими людьми и желанию этих отношений.

Несчастье не должно превратить нас в одиночек. Замкнуться в себе значит еще больше притушить счастье и помешать его будущему возрождению.

Опустив голову, Иаков собирает все свои силы и вступает в борьбу. Кто тот, с кем он сражается? И почему происходит этот бой? Этого он сам не знает. Все, что он знает, – это то, что он одинок. Весь его род, семья и слуги с его помощью перешли вброд бурный поток под названием Яббок, и только он остался в одиночестве позади, на другом берегу реки. Иаков вновь бросается на своего противника. Потрясенный ангел – а ограниченный взгляд борющегося человека не дает ему понять, что это он и есть, – отступает, но держится на ногах. Посмотрите на мускулистый торс Иакова, на его опущенный, упертый почти как у быка лоб; взгляните на правдивое и суровое лицо ангела, на его ноги, твердо стоящие на земле, – он пошатнулся, но устоял под натиском человека. Утром ангел понимает, что Иаков не позволит победить себя. Тогда он наносит ему удар в бедро. Мощный удар, выбивающий бедренную кость, наконец открывает глаза Иакову, который понимает, что происходит, и просит своего противника благословить его. Ангел спрашивает его имя, затем говорит: «Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь…»[32] (Израиль, по мнению толкователей, означает «Тот, кому Бог явил свою силу» или «Тот, кто сражается с Богом».) Иаков хромая покидает поле битвы: он истерзан, но благословлен. Он преобразился.

Битва Иакова с ангелом (деталь) Эжен Делакруа (1798–1863)

1855–1861 гг., масло и воск по штукатурке (фреска), 750 × 485 см, капелла Святых ангелов в церкви Сен-Сюльпис, Париж

Эта огромная фреска стала духовным завещанием Делакруа. Ею можно вволю налюбоваться в полумраке парижской церкви Сен-Сюльпис. В последние годы перед смертью Делакруа удалится от светской жизни, одной из заметных фигур которой он был, чтобы, несмотря на возраст и болезнь, посвятить себя этому божественному заказу. Писатель Морис Баррес говорил об этом произведении: «Страница великолепной биографии, квинтэссенция опыта великой жизни, предсмертное завещание, написанное старым художником на стене Ангелов…» Справа внизу на картине Делакруа составил настоящий натюрморт, гармонично расположив на земле все снаряжение Иакова, оставленное им, чтобы свободно вести битву за свою жизнь. Прошло немного времени после написания картины, и художник тоже сложил свои кисти. Посмертная эпитафия?

Когда все вокруг дрогнуло, последняя битва происходит внутри нас – мы должны противостоять сомнению, нигилизму, смирению, искушению отказаться от борьбы. В конце концов, зачем бороться? Почему не позволить себе плыть по течению? Разумеется, мы смутно чувствуем, что отказаться от борьбы – значит навсегда отказаться от счастья.

«Искать счастья в этой жизни – значит обладать поистине бунтарским духом».

Генрик Ибсен[33]

Хитрый, сильный, изворотливый Иаков был, используя выражение Поля Валери, исключительной «машиной для жизни». Но если говорить о простых смертных, где им найти силу, чтобы биться в одиночестве в ночи, не видя ни смысла, ни выхода из этого столкновения? Мы часто встречаемся с этим в психиатрии, когда лечим людей, находящихся в подавленном состоянии духа. Они лишились так называемого «жизненного порыва» и способны лишь повторять: «У меня нет больше сил». Не столько жажда смерти, сколько усталость от жизни и постоянных усилий, которых она требует, влечет их к небытию. Как человек, потерпевший кораблекрушение, перестает плыть и умирает, в изнурении отказавшись от борьбы. Конечно, безнадежный поступок иногда выглядит абсурдным – он не вызовет больших перемен в мире.

Но в психологическом плане действие всегда спасительно: оно делает настоящее осмысленным, дает шанс выжить. Оно направляет нас, ограничивает наше искушение впасть в отчаяние.

Вечное искушение находить смысл в несчастьях! В другом отрывке из Библии праведник Иов подвергается ужасным несчастьям. Трое пришедших навестить его друзей убеждены, что он, должно быть, в чем-то виновен, раз заслужил такую кару. Они пытаются убедить его в этом, но Иов сердится на них – он знает, что не совершил ничего постыдного. Эта навязчивая идея искать скрытый смысл в несчастьях, настигающая нас всякий раз, когда мы вступаем на скользкий путь, привела к многочисленным заблуждениям в психиатрии. Так, швейцарский писатель Фриц Цорн в своей автобиографии под названием Марс рассказывает, что первопричиной его рака было, по его мнению, угнетающее личность воспитание. Он воспринимает свою болезнь как освобождение, словно она позволила ему вырваться из столь тусклого существования. В наши дни теории и рассуждения о психосоматической конверсии несчастья и пресыщения жизнью радикально оспариваются: не то чтобы этого феномена не существовало, просто этот процесс является одним среди тысячи других, и редко можно винить только его.

В страдании не обязательно присутствует понятный смысл. В лучшем случае это польза, принесенная опытом, но только в том случае, если мы извлекаем урок на будущее, чтобы улучшить свою жизнь или жизнь других людей.

Ночная битва глубоко преобразила Иакова. Действительно ли мы меняемся, пережив несчастье? Несомненно. Но эти перемены двойственны: они делают нас непохожими на тех, какими мы были прежде, и на всех остальных, тех, кто не познал несчастья, которое изменяет нас, если мы сражаемся с ним. Между тем главный вопрос вот в чем: превосходит ли несчастье счастье в том, как оно меняет человека? Часто мы обретаем более глубокие отметины не по причине самого несчастья, а потому, что оно кажется нам менее естественным. Как писал поэт Реймон Радиге, автор романа Дьявол во плоти: «Несчастье ни в коей мере не допускается. Видимо, допускаться должно только счастье». Но будьте осторожнее, ошибочно полагая, что беды преображают нас: скорее нас меняет не несчастье, а та борьба, которую мы ведем против него. Возможно, нас обогащают опыт и воспоминание о борьбе, а не страдание. Именно это утверждала в своем дневнике светлая Этти Хиллесум: «Закаляться, а не ожесточаться».

Борьба с несчастьем, и только она одна способна научить и взрастить нас, а не само по себе несчастье, от которого мы только ожесточаемся.

«Несчастье – это мул, оно упорно и бесплодно».

Виктор Гюго

Среди бесчисленных опасностей, которые таит в себе несчастье, разумеется, присутствует и уничтожение человека: физическое – в результате болезни или самоубийства, моральное – в результате депрессии. Горечь, цинизм и постоянный негативизм во взгляде потом остаются на всю жизнь. Опыт несчастья может подтолкнуть к тому, что все становится смешным и напрасным. Даже счастье и его поиски.

Отсюда проистекает абсолютная необходимость борьбы как с внешними, так и с внутренними врагами, чтобы сохранить возможность возвращения счастья, стать снова счастливым, когда-нибудь, позднее, сделать счастливыми других людей. Это серьезная задача: когда замыкаешься в себе, погрузившись в несчастье, нужно приложить огромное усилие для того, чтобы допустить, что счастье все-таки существует, в Абсолюте и в других жизнях.

Самой большой победой несчастья было бы заставить нас отказаться от мысли о счастье, заразить нашу душу горечью и цинизмом, которые только одни и могут помешать возвращению и возрождению счастья.

Миндальное дерево в цвету взрывается белизной каждую весну, опрокидывая небо, раздвигая границы холста. Это незаконченное и последнее произведение Боннара. Когда он умирал, оно стояло у него на мольберте. Его близкие рассказывают, что художник до последнего момента переделывал картину, в частности, почву под оливковым деревом: «Зеленый слева внизу, на земле, не смотрится. Нужно добавить желтого…»

Миндальное дерево в цвету Пьер Боннар (1867–1947)

1947 г., холст, масло, 55 × 37 см, Государственный музей современного искусства, Париж

Боннар, в отличие от Ван Гога, при жизни был признанным художником, счастливчиком своего времени. Несмотря на преклонный возраст, он до последних дней продолжал с наслаждением писать. Каждый год Боннара неизменно волновала весна, а последняя из прожитых им была особенно удивительной. Под окном его комнаты, в собственном доме в Ле-Кане, росло миндальное дерево, и как писал один из его биографов, «может быть, никогда это дерево не одевалось в столь роскошный наряд, как той весной». Его простая и яркая, как это миндальное дерево, живопись напоминает нам об основном уроке счастья: оно не в будущем, не в прошлом, а в настоящий момент жизни.

Миндальное дерево, просыпаясь от зимней спячки, зацветает первым. Его цветки распускаются в предчувствии и нетерпении возвращающейся весны. И вот она снова приходит, весна, которая каждый раз поражает нас. А еще больше нас потрясает то, что она вернулась: мы всегда испытываем животное удивление от ее возвращения. Словно каждая весна обязана быть лучше предыдущей, словно ее вечные возрождения оказывают влияние на наше счастье. Словно эти циклы, эти отлучки – только для того, чтобы развить в нас инстинкт счастья и вселить убежденность в его необходимости. Если каждый год нас очаровывает весна, то не потому ли, что разрастается наше понимание счастья? И не потому ли, что наш взгляд становится более проницательным? Более способным к тому, чтобы вычленить главное: просто счастье оттого, что ты живешь.

«На Земле нет рая, но есть его осколки».

Жюль Ренар

Почувствовать себя снова счастливым после того, как ты им уже перестал быть! Остановиться, вздохнуть, улыбнуться, дойдя до конца трудного пути, после страдания, неприятностей, скуки, серости. Наполниться шумом, запахом, светом и цветом. Почувствовать жизнь в себе и вокруг себя, как это было вчера.

Начать надеяться и верить в то, что сегодняшнее счастье по-прежнему будет с тобой завтра. Снова открыть для себя возможность бесконечного счастья.

Жизнь может быть сложной, мир – жестоким и свирепым. Вот почему счастье должно избегать двух подводных камней: наивности («я буду счастлив, если буду поступать правильно») и слепоты («все к лучшему в этом лучшем из миров»[34]). Вот почему «максимум счастья при максимальной ясности ума», о котором говорит французский философ Андре Конт-Спонвиль, действительно сравним с мудростью по своей длительности, представляющей собой не постоянство, а регулярную периодическую повторяемость. Эта лишенная иллюзий мудрость заключается, наряду с другим, в понимании того, что счастье более чем важно и жизненно необходимо.

Настроить свое сердце и ум на поиск счастья. Превратить каждую из его отлучек в предмет для размышлений об его природе и постоянном возвращении. Позволить своему инстинкту счастья развиваться на протяжении всей жизни.

Стареть и развиваться? Нелегко. Можно также стареть и действовать… Как не заметить, что искушение горечью, сожалением, цинизмом часто является реакцией на изношенные тело и душу? Словно счастье зависит только от свежести, от молодости. К счастью для стариков и к несчастью для юнцов, все несколько сложнее. Не молодость служит соком для дерева счастья, а сама жизнь.

Смысл жизни постигают те, кто мирится с проходящим временем и продолжает радоваться времени настоящему. Этот смысл – также и смысл счастья.

Путешественник снова видит море. Он шел к этой цели – не наугад, а точно зная, к чему стремится. То, что открывается его взору, не удивляет его, и это действует еще сильнее. Мы становимся свидетелями трезвого и сдержанного в своих проявлениях счастья: полный изящества приветственный жест говорит о сообщничестве («ну вот, мы снова вместе, вдвоем»), облегчении («наконец!»), покорности («я так мал по сравнению с тобой») и совсем немного – о гордыне: без этого маленького человечка и его выражающего счастье жеста картина не имела бы ни смысла, ни очарования…

Берег моря в Палава Гюстав Курбе (1819–1877)

1854 г., холст, масло, 39 × 46 см, Музей Фабра, Монпелье

Гюстава Курбе часто представляют как главу течения реализма, того, кто перевернул страницу идеализма и романтизма для того, чтобы изобразить человеческую комедию во всей ее непристойности. Его считают ангажированным художником, которого поддерживал Прудон, социалист, принимавший участие в разрушении колонны на Вандомской площади и проведший четыре года в тюрьме.

Между тем существует другая сторона его жизни и творчества. Этот крупный мужчина, фразер, большой любитель охоты, опередивший свое время, превратившись в защитника природы, был также влюбленным человеком и художником, писавшим природу. В своей картине Берег моря он, как и во многих других, преклоняется перед красотой и необъятностью Земли, делая это с тем же чувством, с той же свободой, как тогда, когда писал на социальные темы. Он как будто набирался сил, созерцая природу, как будто возвращался к простому и глубокому счастью наших животных корней.

«Быть счастливым значит превозмочь тревогу счастья».

Морис Метерлинк[35]

Почему эти моменты вновь обретенного счастья сильнее и напряженнее моментов счастья зарождающегося? Не потому ли, что мы быстро привыкаем и постоянство мало-помалу может лишить остроты наслаждение счастьем? Не потому ли, что разлуки, перерывы повышают ценность счастья, открывают нам глаза на его значимость? Чтобы лучше осознать счастье, мы порой нуждаемся в том, чтобы оно отдалилось от нас. А его прерывистость вызвана, может быть, острой необходимостью…

«А теперь я так опишу опыт, заключающийся в восхищении существованием мира: это опыт восприятия мира как чуда».

Людвиг Виттгенштейн[36]

Я знаком с написанным Курбе пляжем в деревушке Палава. Я знаю его очень хорошо. В детстве я проводил там каждое лето. После приезда, в первый день каникул, я добегал до самых дюн и взбирался на них, чтобы увидеть море.

Позднее я вернулся туда вместе с тяжело больной подругой. Мы сели на песок и смотрели на волны. День клонился к закату. Рассудок без конца погружал меня в горестные мысли о ее близкой смерти. Тревожные и печальные волны, безостановочное движение моря возвращали меня в настоящее, в котором мы вместе смотрели на линию горизонта.

В этом моменте не было ничего поэтичного, потому что моя подруга страдала. Ее сознание становилось смутным от поедавшей ее тело болезни. Никакой поэзии, только ужасающее напряжение, как совершенно выходящие за грани нашего понимания величие и жестокость человеческого предназначения. Сумятица наших мыслей смешивалась с рокотом волн, между прошлым и настоящим, между жизнью и смертью, между покоем и скорбью. Несмотря на мучившую ее болезнь, моя подруга старалась как можно больше насладиться этим мгновением, которое все-таки было мгновением счастья, что бы ни случилось потом. Через несколько дней, в жару лангедокского лета, она умерла. Часто говорят, что, вспоминая умерших, нужно вспоминать их только живыми, только счастливыми.

Разве это и есть счастье? Возможность сказать в какой-то момент: что бы со мной ни случилось в прошлом, что бы ни случилось со мной потом, ради этого самого мгновения стоило жить.

И все-таки оно восхитительно, это приветствие Курбе морю! Жест, который говорит: «Я узнал тебя, я обожаю тебя, я боготворю тебя… И я счастлив!»

Как прав был Курбе, запечатлев этот момент, показав его, дав ему жизнь своей кистью! И как правы мы всякий раз, когда осознаем счастливые моменты своей жизни, озвучиваем их.

Есть одна волшебная фраза, вроде тех, что придумывают дети, единственная фраза, которую нужно повторять себе каждый раз, когда счастье проходит. Просто скажите: «Это мгновение – мгновение счастья».

Осознать, а потом быть благодарным счастью. Поступая таким образом, мы соединяемся с вечностью. Счастье не вечно. Но вечной правдой останется то, что мы пережили это мгновение. Кое-кто скажет: к чему такие усилия сознания для того, чтобы испытать счастье? Не испортят ли они его сущности, относящейся к категории нематериального и неощутимого? К чему описывать словами, тем более словами неловкими и обманчивыми, такие неуловимые и нестойкие ощущения? Ответ прост: жить – значит не только ощущать, но создавать свой собственный мир. В Книге Бытия Господь называет то, что Он создает. Он дает жизнь неодушевленным предметам и живым существам, называя их по имени. Мы, конечно, не боги, но все-таки демиурги своего счастья. Демиург не создает: он приказывает. Он, как напоминает нам Андре Конт-Спонвиль, «Бог-творец, скорее умелый, чем совершенный».

Так и мы поступаем со своей жизнью. Мы не просто получаем в подарок мгновения счастья – мы способны созидать их, причем то гармоничными, то колченогими. Бесполезно желать стать художником, совершить открытие, быть исключительным или вызывать восхищение.

Станем просто творцами своего счастья.

«Воистину, за каждой тягостью наступает облегчение. За каждой тягостью наступает облегчение».

Коран, Сура 94:5–6[37]

Господи, но где же он бродил?! Блудный сын с бритым черепом раба или каторжника, с босыми ногами. Вернулся тот, кто ушел на чужбину, чтобы промотать часть своего наследства, кто «пошел в дальнюю сторону» и там «расточил имение свое, живя распутно»[38]. Сейчас он расскажет, что пас свиней, что много раз был готов съесть предназначавшуюся для них пищу, так велика была его нужда. Вернувшись, он боялся, что будет отвергнут, осмеян, осыпан упреками. Его брат и другие домочадцы, которых можно заметить в тени, были готовы так и поступить. Но отец отреагировал первым. Он поймал счастье: именно он устремляется навстречу сыну, не решающемуся приблизиться, и он, как говорится в Евангелии, «пал ему на шею и целовал его»[39]. Поразительное для Библии поведение со стороны отца по отношению к сыну. Исключительный момент, а также исключительный урок любви и понимания: «Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся»[40]. Их объятие освещено золотистым светом. Сын закрывает глаза, как ребенок, которым он был и которым еще чувствует себя, когда прижимается к отцу, тому отцу, непомерность любви которого он внезапно осознает. Все заблуждения, все страдания и в конце – потому что нас любили и продолжают любить – прощение и счастье…

Возвращение блудного сына Рембрандт ван Рейн (1606–1669)

Около 1669 г., холст, масло, 262 × 206 см, Государственный музей Эрмитаж, Санкт-Петербург

Это полотно внушительных размеров – последнее произведение, написанное Рембрандтом. Не ограничиваясь известным библейским сюжетом, Рембрандт в этом жесте прощения и любви передает сокровенный смысл отдельной человеческой жизни. Лицо отца, на котором время оставило свой свет в качестве единственного следа, говорит о спокойствии и абсолютном самоотречении. Не является ли его поза совершенного доверия символическим изображением душевного состояния художника, словно, стоя на пороге смерти, он хотел примириться с самим собой? Картина была написана в последний год жизни, когда звезда Рембрандта померкла и он жил в бедности, обратившись к духовной жизни. Его сын Титус умер несколькими годами раньше…

«Люби истину, но будь снисходителен к заблуждениям».

Вольтер

Сколько ошибок совершено по пути к счастью! Сколько потрачено времени, усилий, гнева и отчаяния… Бесполезно сожалеть. Не позволяет ли нам это долгое-долгое продвижение к счастью, нескончаемое приближение к нему познать собственную сущность и смысл своего существования? Ведь из ошибок, страданий и скитаний складывается сама история нашего счастья. Они придают ей узнаваемость, выпуклость, исключительный характер на фоне всех проявлений счастья других людей. И, несомненно, остроту – если мы научимся видеть и принимать все несчастные случаи в пути с той же нежностью, с которой отец смотрит на вернувшегося к нему сына и принимает его.

Сколько растраченного счастья! Но не стоит сожалеть о нем. Это было бы наказанием вдвойне, когда тяжесть настоящего примешивается к тяжести прошлого: бесполезно и лживо. Было проведено множество исследований в той области психологии, которая изучает чувство сожаления. Известно, что острота сожаления всегда смягчается интенсивностью переживания в настоящем. Правда, даже в случае провала или неудачи если мы выложились до конца, то меньше сожалеем об этом. Известно также, что мы меньше сожалеем о действии, чем о бездействии: в долгосрочной перспективе мы всегда меньше сожалеем о том, что действовали, но не добились успеха, чем о том, что не пытались действовать. Причины такого явления многочисленны, но главная такова: действие может привести к счастью, по крайней мере в настоящем. Не давая себе действовать, мы получаем только спокойствие…

Существует не меньше причин, чтобы примириться со своим прошлым. Не обязательно одобрять его, нужно просто принять. А приняв, попробовать распознать его: понять, что в своей истории и траектории своего пути я хочу видеть возрожденным, а чего не хочу знать.

Чтобы взрастить свое счастье, мы должны направить усилия в настоящее. Обогатить, а не обременять, не затруднять его своим прошлым. Примирение с самим собой – один из ключей к счастью.

Старик-отец понял, что не располагает временем, чтобы тратить его на упреки, укоризны, наказания. Довольно несчастий и испытаний. Все они могут и должны извлечь из этого урок. А также, что самое главное, после испытания придется восстанавливать душевное спокойствие. Дидро говорил: «Существует только одна обязанность, и эта обязанность – быть счастливым». Он, несомненно, хотел напомнить нам о том, что это пусть и не единственная, но, во всяком случае, первая из наших обязанностей. А после боли есть только одна неотложная необходимость, которая важнее злопамятства и даже анализа и осмысления: это необходимость успокоения и счастья. Часто она реализуется через прощение. В противном случае придется испытать столько горечи! Придется пережить столько гнева, пусть даже праведного! Он никогда не стоит того, чтобы тратить на него время и силы. В жизни человека встречается столько возможностей прощать, сколько и ненавидеть. Как часто непосильное несчастье пересекается с возрождающимся счастьем… Нужно ли, чтобы страдание ослепляло нас для того, чтобы мы ошибались так часто?

Доказательство – у нас перед глазами: картина Рембрандта говорит нам о неотложной необходимости всех возможных прощений.

«Прощать – значит, в зависимости от ситуации, отказываться от наказания, ненависти, а порой даже от осуждения».

Андре Конт-Спонвиль[41]

Посмотрите, какая бесконечная нежность на лице отца, как ласково положил он руки на плечи сына, словно защищая его. Раскаивающийся и прощающий. Поверивший в милосердие и дарящий его. Кто из двоих счастливее в этот момент?

Серебряный кубок, три мелких красных яблока, миска с ложкой, рукоять которой повернута обратной стороной к нам, два каштана. Все лежит на каменном столе. Прелесть и простота в приглушенном и фантастическом свете. Угол плохо освещенной комнаты, предметы, оставленные на минутку, представлены нам во славе, как принято говорить о некоторых изображениях Христа или девы Марии.

Серебряный кубок Жан Симеон Шарден (1699–1779)

1768 г., холст, масло, 33 × 41 см, Музей Лувр, Париж

Шарден стал членом французской Академии животных еще в молодости. Но он был отнесен к самой скромной категории как имеющий «талант изображать животных и плоды», иначе говоря, так называемые «жанровые» сценки и натюрморты, в те времена, когда наиболее всего ценились масштабные исторические полотна. Жизнь Шардена похожа на его картины: она была до странности заурядной. Искусство этого ничем не примечательного человека очаровывало лучших из его современников. Дидро так говорил: «Он из тех, кто понимает гармонию цветов и отсветов. О, Шарден! Не белую, красную и черную краску ты смешиваешь на своей палитре: ты берешь на кончик кисти и переносишь на холст саму материю, воздух и свет». Никому лучше, чем Шардену, не удалось передать счастливую полноту того, из чего соткана повседневность.

«Вечно живет тот, кто живет в настоящем».

Людвиг Виттгенштейн

Перед нами – не тот идеальный натюрморт, что многочисленные голландские мастера писали веком раньше, а самодостаточное произведение. Гордое своим техническим совершенством, оно не требует от тех, кто на него смотрит, ничего, разве что восхищения его исполнением. Шарден добивался не только эффекта копирования реальности. Он хотел раскрыть нам глаза. Копирование для него – средство, а не цель. Картина учит нас понимать молчаливую жизнь и тайну вещей. Она побуждает к размышлению. Впрочем, по поводу живописной манеры Шардена говорили, что это «обдуманное искусство». Точнее сказать невозможно.

Его искусство удерживает нас в настоящем. В поэзии, мощи и жизни настоящего момента. То есть в преддверии нашего счастья.

«Нет смысла страшиться богов. Нет смысла бояться смерти. Ты можешь превозмочь боль. Ты можешь добиться счастья».

Диоген

Сколько приключений встретилось нам на пути к счастью! И вот мы уже почти у двери. Конечно, речь идет лишь о промежуточной стоянке. Скоро снова придется уезжать. Но не сразу. Мы изменились за это путешествие. Почти как в дзен-буддистских притчах, теперь мы понимаем важность некоторых деталей, значение безобидных жестов, вкус крошечных мгновений, силу неброских предметов.

Мы, наконец, знаем, откуда может забить ключом счастье – почти из ничего. Из того, на что мы прежде не обращали внимания. Мы были слепцами, не подозревая об этом…

Мы также поняли, что счастье – это идеал, к которому мы можем лишь пытаться приблизиться, а не властный и изнуряющий Абсолют, которого следовало во что бы то ни стало достичь. Вот почему мудрость счастья находится прежде всего в ведении практики, а не только знания, как отмечал Монтень в своих Опытах: «И если можно быть учеными чужою ученостью, то мудрыми мы можем быть лишь собственной мудростью»[42].

Практика счастья, таким образом, сродни терпеливому выращиванию сада нашей души или обучению игре на музыкальном инструменте. Нужно ежедневно и понемногу прикладывать небольшие усилия, чтобы время от времени чувствовать невесомость моментов благодати.

Чем больше мы практикуем подобные упражнения, тем чаще все вокруг нас воспаряет и озаряется светом. «Рецепты» счастья известны с давних пор: создать для него минимальные материальные условия, принимать мельчайшие проявления счастья, аккуратно и регулярно устранять мелкие неприятности, цепляться за жизнь, когда приходит несчастье. Однако же постепенно, поскольку счастье рождается и возрождается, мы начинаем замечать, что условия нашего счастья все более и более минимизируются и что мы все более и более способны находить ему место в своей жизни и своей душе.

У этой способности все лучше ощущать счастье есть название: тренировка сознания…

Суметь узнать и принять счастье – настоящее искусство, мудрость, о которой мы только что говорили. Но как сделать, чтобы его отсутствие не превращалось в страдание? В этом нам может помочь медитация. Не шаг к углубленному анализу чего-либо – это западная традиция медитации, а акт присутствия в мире – восточная традиция. В психотерапии мы используем медитацию как один из способов лечения, позволяющих предотвратить рецидивы депрессивного состояния у наших пациентов. Тренировочные упражнения в этом случае заключаются в том, чтобы не отвлекать свое сознание от настоящего момента, не судить о том, что происходит в нас или вокруг нас. Просто принимать то, что происходит, и каждый раз, когда сознание куда-то «уходит», потихоньку возвращаться в настоящее. Таким образом, живопись пригодна для медитации. Она не так мощно провоцирует яркие эмоции, как музыка или чтение, но зато с большей силой вызывает в нас утонченные чувства и порождает спокойную связь с миром.

Какую бесценную связь поддерживают между собой медитация и счастье? Оба они учат жить в настоящем, а не в прошлом, о котором мы сожалеем или которое оплакиваем, и не в будущем, которого мы опасаемся и которое хотим контролировать. Многие всегда переживают счастье не в настоящем, а ретроспективно, как в тех стихах Реймона Радиге: «Я узнал тебя, счастье, / Только по звуку удаляющихся шагов». Степень нашего активного присутствия в мире усиливает нашу способность к счастью. Медитация помогает лучше ощутить это присутствие. Но она также помогает нам не добавлять новой муки к той, что приносит отсутствие счастья или несчастье: принимать счастье так же, как мы принимаем его отсутствие. Цель медитации скорее спокойствие, чем невозмутимость, скорее отход, чем отстраненность. Ее предназначение – не заменить действие, а предшествовать ему и следовать за ним; в случае же с самыми одаренными – сопровождать его. Она не стремится убить тревогу счастья или бороться с ней, она интегрирует ее в сердцевину счастья.

Таким образом, медитация помогает нам расширить наши отношения со счастьем – позволяет ему подпитывать, а не просто радовать нас.

Вернемся к Жану Симеону Шардену, его картине, его гению. К остановившемуся времени и полной легкости глубине, к которой он приобщает нас. Задумаемся над его картиной. Иногда, если позволит наша торопливая жизнь, мы сможем ощутить внутренний покой, услышать эхо «спокойствия неодушевленных предметов», которое тихо царит в его небольшом шедевре. Оно как эхо более обширного мира – реального, возможного или воображаемого мира, который нас окружает. Это пробуждение «океанического чувства», которое первые психоаналитики считали регрессией, но которое, как предполагают сегодня, является зачатком высшего состояния сознания. Стоя перед картиной Шардена, мы уже не смотрим, не восхищаемся и даже не медитируем.

Мы поглощены ею, не пытаясь понимать, действовать или размышлять. Граница между нами и картиной стирается. Мы – внутри картины. Мы и есть сама картина. Мы постепенно пришли в состояние, близкое к созерцанию. Определение, на мой взгляд, далеко превосходящее все другие, дает Андре Конт-Спонвиль: «Знать, что это такое, не желая воспользоваться этим, обладать им или судить его. Вершина духовной жизни… «Я» растворяется в созерцании себя как объекта».

Созерцательный подход очень интересует исследователей в области психологии. Он, в отличие от других, является единственной формой поведения, позволяющей добиться чувственного восприятия невидимого. Человек никогда не видел любви, бесконечности, покоя. Наблюдение, интуиция, размышление дают нам возможность предполагать, что они существуют. Созерцание позволяет знать это или, по крайней мере, прочувствовать.

Созерцание позволяет нам достичь одного из наивысших состояний счастья: растворения своего «я» или, скорее, его безграничного расширения. Когда мы счастливы, мы соединяемся со всеобъемлющим миром. Кто-нибудь скажет – с божественным.

«Идея вечности поистине прекрасна. Но все эти мгновения, поводы и возможности имеют место здесь и сейчас. Сам Бог достигает своей кульминации в настоящем моменте и во веки веков не станет еще божественнее».

Генри Д. Торо[43]

Свет, тень, загадка. Все странное искусство Спиллиарта сконцентрировалось в этом рисунке пастелью: силуэт женщины, движущейся в каком-то нереальном или несуществующем пространстве. Ее тело слегка наклонено вперед. Из-за спешки? Но куда она спешит? Или из-за усталости? Тогда откуда она идет? Сцену заливает теплый, ослепительно-желтый свет, до того яркий, что силуэт превращается в шагающую тень, такую плотную, что она походит на дождь. Скрытного и сдержанного человека, каким был Леон Спиллиарт, возможно, вдохновили на это произведение его вечерние прогулки по пляжам Остенда, его родного города. Другие увидели бы только идущую против света женщину, но он, возможно, понял, что в тот момент происходит нечто особенное. Как озарение… Озарение от перехода, материализация в сияющем свете, граница двух миров. Жизнь и смерть? Счастье тоже живет между двух миров: материального (условия его возникновения) и духовного (то, к чему мы стремимся). Оно тоже переход, но к чему? Преддверие, но чего? К чему тянемся мы, когда наша душа тянется к счастью? В этой картине нет ответа: просто ослепительный свет счастья…

Октябрьский вечер Леон Спиллиарт (1881–1946)

1912 г., картон, пастель и карандаш, 70 × 90 см, Коллекция Спиллиарта, Брюссель

«Я храню восхитительное воспоминание о своем детстве вплоть до того момента, когда меня отдали в школу. С тех пор у меня украли душу, и больше я ее уже не нашел. Вся история моей живописи – в этом болезненном поиске…» Можно с легкостью вообразить, как Спиллиарт шагает по пляжам Остенда в ностальгическом стремлении к счастью своего детства. Все его творчество говорит о тихой меланхолии одинокого человека, всегда отдававшего предпочтение карандашу, пастели, туши – инструментарию, который олицетворяет хрупкость, бывшую определяющей чертой его натуры.

«В какой бы час ни застала меня смерть, она всегда найдет меня счастливым».

Марк Аврелий

Счастье – это трансцендентность, нередко подводящая нас к границе двух миров. Зависание времени, переполнение или самозабвение, осознание связи, принадлежности к чему-то, что превосходит и объединяет нас. Иногда счастье бывает легким, но всегда глубоким, даже головокружительным. Изредка мы это осознаем. И в эти мгновения мы понимаем, что его назначение отнюдь не ограничивается выигрышем в комфорте, обычным благополучием, в котором пытаются замкнуться те, кто критикует его.

Счастье – это средство для понимания мира как в его самых радостных, так и в самых загадочных проявлениях.

Зачем жить, если все равно однажды умрешь? Разве счастье не смехотворно, когда знаешь, как заканчивается жизнь любого из нас? Тогда какая польза от счастья? Есть только один возможный ответ: счастье, несомненно, является антидотом от болезненного и невыносимого осознания того, что мы смертны. Из всех живых существ только нам одним дано знать, что мы умрем. Как вынести эту мысль и, несмотря ни на что, продолжать жить? С помощью счастья. Оно – единственное действенное лекарство, надолго излечивающее от страха смерти. Оно не парализует путем подавления, как мы порой делаем, спасаясь в действии или в развлечениях. Но оно учит нас мириться со смертью.

Мы обязаны быть счастливыми потому, что существует смерть.

«Земной рай – там, где я».

Вольтер

Жизнь наших предков была так тяжела, что им пришлось придумать место, где счастье было возможно, далекие края, откуда человек давным-давно был изгнан и о которых он мог мечтать. Идея рая отвечала, разумеется, жажде счастья иного рода, но счастья совершенного и вечного, дарованного тем, чья жизнь была полна трудностей и случайностей. Это была прекрасная идея, потрясающее обещание.

Порой мы продолжаем верить в нее, но сегодня мечту о рае, как правило, замещает другая мечта: счастье. В этой перемене нет ничего случайного. Мы видели, что счастье позволяет нам наполниться воздухом вечности, когда время останавливается: тогда мы как будто бессмертны. Счастье предлагает нам сегодня все, что было обещано раем на завтра. Эти волшебные моменты заставляют нас ощутимо пережить то, что может быть раем, если бы он существовал, а также то, что может быть бессмертием – не бояться того, что произойдет позднее. Мгновение счастья – это дыхание рая.

Всякий раз, когда мы счастливы, мы бессмертны. Рай – это здесь и сейчас.

«Радость, подобная уверенности и без предъявления других доказательств достаточная для того, чтобы смерть стала мне безразлична»[44].

Марсель Пруст

Вероятно, это мечта. Или выплывшее из детства или ниоткуда воспоминание. Плывут подгоняемые ветром облака, зонтик на плече. Она смотрит вдаль. Ее лицо абсолютно неразличимо. Кто она? А ты, ты сейчас где? Эта женщина – разве это не ты? Твоя мать, бабушка? Или же ты в облаках, тебя уносит ветер? Может быть, ты – травинка? Что происходит? Ты рождаешься или умираешь? Что это за мгновение? Есть ли в нем какой-то смысл? Что сейчас произойдет?

Эскиз на открытом воздухе: женщина с зонтиком, повернувшаяся налево Клод Моне (1840–1926)

1886 г., холст, масло, 131 × 88 см, Музей Орсэ, Париж

Крапивный остров в устье Эпты. Именно к нему Моне причаливал свои лодки, в частности лодку-мастерскую. Однажды, возвращаясь с этюдов, он заметил на склоне Сюзанну, дочь его подруги Алисы. Для него это было как видение, всплывшее из прошлого воспоминание о Камилле, его умершей супруге. В последующие дни он возвращается туда вместе с Сюзанной, чтобы схватить это впечатление на лету. Он напишет две картины: на одной женщина будет смотреть направо, на другой – вот этой – налево. Писал ли он восемнадцатилетнюю девушку или воспоминание о своей жене? Тогда, в 1886 г., Моне уже три года живет в Живерни, там, где он останется до самой смерти. Этот период совпадает с последней коллективной выставкой группы импрессионистов. В последний раз Моне пишет человеческую фигуру (здесь уже размытую), а потом посвятит себя только разнообразным изображениям природы. Вот что он говорит по поводу этой картины: «Я работаю, как никогда, и снова и снова пытаюсь писать фигуры на пленэре так, как я это вижу, как пейзажи».

Все это не имеет значения. В сущности, ничто не имеет значения, кроме этого: это мгновение – мгновение счастья. Просто капля счастья в вихре мирового ветра…

«Я отворил перед тобою дверь, и никто не может затворить ее».

Откровение Иоанна Богослова[45]

Allain, Propos sur le bonheur, Paris, Gallimard, 1928.

André C., Vivre heureux. Psychologie du bonheur, Paris, Odile Jacob, 2003.

Augustin, La Vie heureuse, Paris, Rivages, 2000.

Cloninger C.R., Feeling Good. The Science of Well-Being, Oxford, Oxford University Press, 2004.

Compte-Sponville A., Dictionnaire philosophique, Paris, Presses Universitaires de France, 2001.

Compte-Sponville A., Traité du désespoir et de la béatitude, Paris, Presses Universitaires de France, 1984.

De Botton A., Les Consolations de la philosophie, Paris, Mercure de France, 2001.

Delerm P., Le Bonheur, tableaux et bavardages, Paris, Éditions de Rocher, 1986.

Emmons R.A., Mc Cullough M.E., The Psychology of Gratitude, Oxford, Oxford University Press, 2004.

Épicure, Lettre sur le bonheur, Paris, Mille et Une Nuits, 1993.

Faucheux M., Histoire du bonheur, Paris, Édition du Félin, 2002

Huston N., Professeurs de désespoir, Arles, Actes Sud, 2004.

Jollien A., Le Métier d’homme, Paris, Le Seuil, 2002.

Kahneman D., Denier E., Schwarz N. (eds), Well-Being. The Foundations of Hedonic Psychology, New York, Russell Sage Foundation, 1999.

Legrenzi P., Le Bonheur, Bruxelles, De Boeck, 2001.

Mauzi R., L’idée du bonheur dans la littérature et la pensée française au XVIII siècle, Genève, Slatkine Reprints, 1979.

Myers D.G., The Pursuit of Happiness, New York, Avon Books, 1992.

Prioreff L., Le Bonheur, Anthologie de textes philosophiques et littéraires, Paris, Maisonneuve et Larose, 2000.

Ricard M., Plaidoyer pour le bonheur, Paris, NiL, 2004.

Snyder C.R., Lopez S.J. (eds), Handbook of Positive Psychilogy, Oxford, Oxford University Press, 2002.

Teilhard de Chardin P., Sur le Bonheur, Paris, Le Seuil, 1966.

Thoreau H.D., La Vie sans principe, Paris, Mille et Une Nuits, 2004.

Van Rillaer J., La Jestion de soi, Bruxelles, Mardaga, 1992.

Adhémar H., Catalogue de l’exposition Hommage à Claude Monnet, Édiitons de la RMN, Paris, 1980.

Battisti E., Giotto, Skira, Genève, 1990 (2e édition).

Boorstin D., Les Créateurs, Seghers, Paris, 1994.

Cabane P., Harmenszoon van Rijn Rembrandt, Paris, Le Chêne, 1991.

Cachin F., Gauguin, Paris, Flammarion, 2003.

Compte-Sponville A., Chardin, ou la matière heureuse, Paris, Adam BIro, 1999.

Huygue R., Dialogue avec le visible, Paris, Flammarion, 1955.

Jobbert B., Delacroix, Paris, Gallimard, 1997.

Kilmuray E., Ormond R., Sargent, London, Tate Gallery Publishing, 1998.

Marijnissen R.H., et coll., Bruegel, Paris, Fonds Mercator et Éditions Charles Moreau, 2003.

Montias J.M., Blankert A., Aillaud G., Vermeer, Paris, Hazan, 2004.

Ragon M., Gustave Courbet, peintre de la liberté, Paris, Fayard, 2004.

Rosenblum R., Les peintures au Musée d’Orsay, Paris, La Martinière, 1995.

Sala C., Caspar Friedrich et la peinture romantique, Paris, Éditions Pierre Terrail, 1993.

Terrasse A., Bonnard «La couleur agit», Paris, collection Découvertes, Gallimard, 1999.

Thuillier J., Fragonard, Skira, Genève, 1987.

Ventiri L., Le Peinture de la Renaissance. De Bruegel au Greco, Skira, Genève, 1979.

Vigoureux R., La Fabrique du beau, Paris, Odile Jacob, 1992.

Walter I.F., Metzger R., Vincent Van Gogh, l’œuvre complète – peinture, vol. II, Benedikt Taschen, Cologne, 1990.

Wildenstein D., Monet ou le triomphe de l’impressionnisme, Benedikt Taschen, Cologne, 2003.

Wittkower R. et M., Les Enfants de Saturne: psychologie et comportement des artistes de l’Antiquité à la Révolution française, Paris, Macula, 1991.

Zeki S., Inner Vision: an Exploration of Art and Brain, Oxford, Oxford University Press, 1999.

Авторские права на обложку: Van Gogh Museum (Amsterdam) – музей Ван Гога (Амстердам)

ADAGP banque d’images/cliché Galerie Louis Carré: стр. 71;

ADAGP/Bridgeman Art Library – ADAGP: стр. 63; ADAGP, the Munch Museum – the Munch-Ellingsen Group /AKG Paris (E. Lessing): стр. 143;

ADAGP/RMN: стр. 177; AKG: стр. 13, 159; Bridgeman Art Library: стр. 35, 79, 95,

133, 183, 199, 209; Dagli Orti: стр. 28, 55, 105, 167;

Nelson-Atkins Museum of Art (Kansas City, USA): стр. 123;

RMN (H. Lewandowski): стр. 43, 217; Scala (Florence): стр. 87, 191;

Государственный Русский музей (Санкт-Петербург): стр. 151; Tate Picture Gallery (Londres): стр. 111;

Van Gogh Museum (Amsterdam): стр. 21.