Keith Gave

The Russian Five: A Story of Espionage, Defection, Bribery and Courage

Известная американская писательница Элиф Батуман посетила Россию, когда еще была аспиранткой. Она провела четыре дня на конференции в Ясной Поляне – усадьбе классика русской литературы Льва Толстого. Причем была в одной и той же одежде.

«Аэрофлот» потерял ее багаж. Купить новые вещи Элиф не могла, потому что усадьба находилась вдалеке от торговых центров. Каждое утро она звонила в авиакомпанию и справлялась о своем чемодане.

«А, это вы, – уже как старой знакомой говорил ей сотрудник «Аэрофлота». – Да, вижу вашу заявку. Доставить по адресу: «Ясная Поляна, усадьба Толстого». Как только мы найдем ваш чемодан, то обязательно его вам отправим. Кстати, вы знакомы с русским выражением «смирение души»?»

Эта история – о пяти людях, которые отказались мириться с жизнью в неработающей, а иногда даже жестокой системе, навсегда изменив свой вид спорта и наш мир.

Воздух в раздевалке «Детройт Ред Уингз» был густым. В нем улавливалась смесь дешевого шампанского и дыма контрабандных кубинских сигар. Аромат свежего пива помогал скрыть мощный запах пота, который источали падающие от усталости мужчины – они отмечали чемпионство, добытое несколько минут назад. С ними была толпа родственников, друзей, журналистов, а также компания знаменитостей, без которых не обходится ни одно подобное мероприятие. Там тусовался, например, Джефф Дэниэлс – номинант на «Оскара» и владелец абонемента на матчи «Детройта», а также Элто Рид – саксофонист из группы «Сильвер Баллет», которая периодически исполняла гимн перед матчами.

Звонкие крики и взрывы смеха развеивали тоску, накопившуюся за последние сорок два года. Кубок Стэнли наконец-то вернулся в Детройт! Это был счастливый момент не только для людей в раздевалке, но и для десятков тысяч болельщиков, которые в тот жаркий летний вечер отмечали победу неподалеку от «Джо Луис Арены». Многие из них лично побывали на последнем матче серии с «Филадельфией», которую «Уингз» выиграли всухую (4:0). Большинство болельщиков покинули спортивный дворец, но задержались на улицах города. Тех, кто смотрел по телевизору этот незабываемый момент в истории хоккея Детройта, было еще больше. Они выбрались из дома, чтобы стать частью грандиозного праздника, приехали на северный берег реки Детройт и примкнули к внезапно развернувшемуся гулянью, которое продолжалось до поздней ночи.

Почти все профессиональные спортсмены отмечают свое чемпионство одинаково – по крайней мере, так было до тех пор, пока они не начали подстраиваться под телевидение. Представляете, они даже надевают защитные очки, чтобы брызги шампанского не попадали в глаза. Так вот, дело было вечером 7 июня 1997 года – в ту эпоху, когда очков еще не надевали. Я с трудом втиснулся в переполненную раздевалку «Детройта». Первым из игроков мне попался Владимир Константинов, который почему-то уже шел к выходу. Он стянул свитер, коньки, наплечники и налокотники, а в остальном выглядел так же, как несколько минут назад, когда вместе с партнерами вальсировал на льду с Кубком Стэнли. В левой руке у него была бутылка шампанского и сигара, которая грозила вот-вот выпасть из пальцев. Мы встретились взглядами, и он протянул мне руку через толпу.

В жизни он был дружелюбным и приветливым человеком, а вот на льду вызывал у соперников ужас. Владимир устало улыбался. Ему было двадцать восемь, карьера в самом расцвете. Один из лучших защитников мира, Константинов при росте 180 см и весе 81 кг был куда более жестким игроком, чем могло показаться на первый взгляд. Но за дерзость на льду приходилось дорого платить. В тот момент я понял, почему его еще подростком начали называть Дед. Когда Константинову было всего восемнадцать, он уже выглядел на сорок. А после изнурительных двух месяцев в плей-офф Кубка Стэнли, которые могли вытянуть жилы из кого угодно, ему вполне можно было дать и все шестьдесят.

– Поздравляю, Владди! Molodyets, – сказал я ему, ввернув русское словечко.

Он был настолько ярким человеком, что имел много прозвищ. Болельщики любили называть его «Владинатор». А вот соперники, которым у борта не раз доставалось от крюка его клюшки, величали его Vlad the Impaler (в честь Влада Цепеша, любившего сажать провинившихся на кол). Однако для большинства партнеров он был просто Владди – человек, на которого всегда можно положиться.

– Это было трудно, – сказал Константинов полушепотом, – очень трудно, – и обнял меня одной рукой, притянув к себе. Я моментально вымок в смеси пены и пота на его голубой майке, которая по-прежнему была заправлена в шорты. – Мы выиграли Кубок! Мы победили! Но это было так тяжело… Тяжелее всего на свете.

После этого он вылил остатки шампанского мне на голову и рассмеялся. А затем добавил: «Spaciba».

– Thank you, – повторил он то же самое по-английски. И посмотрел на меня так, что я задумался о смысле его слов.

Я бродил по раздевалке, жал всем руки, задавал вопросы и пытался что-то записывать. Хотя потом все равно не смогу разобрать ни строчки, потому что брызги пива и шампанского размажут чернила по бумаге. Окруженный журналистами капитан команды Стив Айзерман терпеливо отвечал на вопросы после долгожданного круга почета с Кубком Стэнли над головой. Больше никто и никогда не будет сомневаться в нем как в лидере.

Невдалеке стояли ветераны – Слава Фетисов и Игорь Ларионов, когда-то игравшие за ЦСКА и сборную СССР. Они только что завоевали единственный трофей, которого не хватало в их грандиозной карьере. Рядом с Ларионовым был Слава Козлов. Они выросли по соседству – в Воскресенске, почти в восьми тысячах километров от «Джо Луис Арены».

В разных концах раздевалки ликовали Крис Дрэйпер, Джо Кошур, Кирк Молтби и Даррен Маккарти – парни из третьих-четвертых звеньев, которые в основном занимались разрушительной работой. «Гринд лайн», «Шлифовальная линия» – так называли тройку игроков «Детройта», которая выходила против лидеров соперника. Они были важной частью той звездной команды.

Встретил я там и Никласа Лидстрема, которого потом назовут «идеальным человеком» за поведение на льду и за его пределами. Я поздравил каждого из них, а в конце концов добрался до лучшего хоккеиста планеты, которого окружали друзья и члены семьи.

– Поздравляю, – сказал я, протягивая руку Сергею Федорову. Он станет первым игроком Русской пятерки из «Детройта» – одного из самых знаменитых сочетаний в истории хоккея, которое навсегда изменит НХЛ.

Сергей сиял от счастья. Он наклонился ко мне и заговорил тихим голосом, чтобы нас никто не слышал:

– Слушай, Кит, а ты помнишь тот вечер в Хельсинки?

Я кивнул.

– Я тоже хорошо помню, – сказал он. – Никогда его не забуду. Но никогда никому об этом не рассказываю. Никогда. Он многое для меня значил.

Я начал понимать, что имел ввиду Константинов, лишь тогда, когда он прошептал «спасибо».

…Спустя почти два десятка лет, весной 2016 года, я снова случайно встретился с Владди на «Джо Луис Арене». Его сопровождала постоянная физиотерапевт Памела Дэмануэл. Они шли в раздевалку «Детройта», и женщина помогала Константинову переставлять раму для ходьбы.

– Привет, Кит! – сказал Владимир и расплылся в улыбке, поймав мой взгляд. Он ответил на рукопожатие и сжал мою руку так же властно и сильно, как в тот вечер, когда выиграл чемпионство с «Ред Уингз».

Я сказал ему пару слов по-английски и добавил еще несколько по-русски. Не было никаких сомнений, что Константинов понял абсолютно все. Мы говорили недолго. И наконец я сказал ему то, что никак не мог выкинуть из головы с тех пор, как защитник «Детройта» попал в аварию на лимузине, которая поставила крест на его карьере и едва не стоила жизни:

– Спасибо тебе, Владимир. Спасибо за воспоминания, которые ты нам подарил. Мы тебя любим.

В середине июля 1989 года, примерно через месяц после ежегодного драфта новичков НХЛ, когда большинство имевших к ней отношение людей наслаждались межсезоньем, мне неожиданно позвонили. Джим Лайтс приглашал на обед. «Странное время для звонка», – подумал я.

Лайтс – исполнительный вице-президент «Детройт Ред Уингз», зять Майка и Мэриан Илич. С ним у меня были хорошие рабочие отношения. Но звонил Джим обычно лишь тогда, когда был недоволен моими статьями. Он ругался, я слушал, каждый оставался при своем мнении. На этом все и заканчивалось. Но в тот момент я был в отпуске и уже две недели ничего не публиковал. Тем не менее я понял, что просто так Джим Лайтс на встречу звать не будет.

На следующий день мы сидели за столиком в кафе «Элвуд», которое располагалось напротив театра «Фокс». Иличи в свое время купили этот театр и придали ему блеск, а Лайтс лично руководил процессом. При них это заведение стало настоящей конфеткой, с него началось восстановление потрепанного центра Детройта.

Мы заказали суп и сэндвичи, и Лайтс начал вводить меня в курс дела.

– Сразу оговорюсь: если тебе что-то не понравится, я остановлюсь, и мы больше не будем об этом, – уточнил он.

Я поднял брови.

Джим продолжил после небольшой паузы. Ему было за тридцать, он работал адвокатом, любил улыбаться и рано начал лысеть. Говорил он быстро, но при этом осторожно подбирал слова. Никогда не скрывал эмоций, но всегда контролировал ход беседы. Его было легко рассмешить, и смехом он заражал всех вокруг. А если он злился, что мне приходилось видеть нередко, то это было понятно без слов.

Так вот, на той встрече Лайтс был серьезен, будто хотел сообщить что-то неприятное. Как только нам принесли сэндвичи, он приступил к сути.

– Мы готовы хорошо тебе заплатить. Предлагаем серьезные деньги, – сказал он. – Можешь не сомневаться в том, что у тебя будет полный эксклюзив на статьи, книги и вообще на что угодно.

– Погоди, – сказал я, жестами требуя тайм-аут. – Ты о чем?

– Как ты знаешь, пару недель назад мы задрафтовали несколько советских хоккеистов.

Я кивнул. Конечно же, я был в курсе. Не одна страница «Детройт Фри Пресс» была посвящена моим репортажам на эту тему. Исторический момент для мирового спорта. Представители двадцати одного клуба НХЛ собрались на ежегодный драфт новичков, чтобы по очереди выбрать игроков из юниорских лиг, колледжей, университетов и Европы. В четвертом из двенадцати раундов «Детройт» забрал центрального нападающего Сергея Федорова – среди советских хоккеистов он получил самый высокий номер на драфте за всю историю. А в одиннадцатом раунде «Ред Уингз» выбрали Владимира Константинова.

– Нам стало известно, что в августе русские проведут часть предсезонных сборов в Финляндии, – продолжил Лайтс. Он говорил о сборной Советского Союза. – В Хельсинки они сыграют товарищеский матч против одной из лучших местных команд.

– А я здесь при чем?

– Я больше не знаю никого, кто говорит по-русски.

Я в ошеломлении откинулся на спинку кресла и молча продолжал слушать. Лайтс пояснил, что они с владельцами клуба предлагают мне съездить на этот матч под прикрытием спортивного журналиста с аккредитацией НХЛ. В Финляндии моя задача будет в том, чтобы «взять интервью» у Федорова и Константинова. И наедине передать им: «Ред Уингз» заинтересованы в том, чтобы они приехали в Детройт как можно скорее. Пусть даже им придется незаконно покинуть страну, которая не желала никуда их отпускать.

– Мы хотим, чтобы ты вышел на связь с Федоровым, – продолжал Лайтс. – И с Константиновым тоже, но нам кажется, что с ним все будет значительно сложнее. У него есть жена и ребенок. Можешь написать им письмо…

В письме, как пояснил Лайтс, я должен был кратко рассказать о городе и «Ред Уингз», обговорить важные финансовые моменты и предоставить контактную информацию, чтобы помочь им решиться и приступить к делу. Как только они будут готовы, «Детройт» использует все свои возможности, политическое влияние и деньги, чтобы как можно скорее перевезти их в Северную Америку.

– Ты разбираешься в хоккее, знаешь все про нас и НХЛ, – сказал Лайтс. – Ни у кого в лиге нет доступа к этим игрокам. А у тебя есть, потому что ты – представитель прессы. Мы просим тебя лишь установить первый контакт от нашего имени. Дальше все берем на себя – если дело вообще пойдет. Но без первого контакта мы даже начать ничего не можем.

Я пытался не подавать виду, но был одновременно и рад, и озадачен, и польщен. И даже чувствовал себя оскорбленным. Сердце мне подсказывало, что эта история может стать определяющей в моей карьере. Умом же, наоборот, я отчетливо понимал, что со стороны Лайтса было абсолютно бестактно вообще заводить об этом речь.

Но я был заинтригован. За шесть лет в разведке, которые я проработал русским лингвистом на Агентство национальной безопасности США, мне и близко ничего подобного не предлагали. А тут, как ни крути, я мог принять участие в настоящей шпионской миссии.

– Ни в коем случае, – тем не менее отрезал я. – На это я не пойду. Ни за что. Даже не уговаривай.

– Я тебя понял. – Лайтс тут же сменил тему, извинился и сказал, что ни в коем случае не хотел меня обидеть.

Мы поговорили о разных мелочах, закончили обед и расстались.

Я чувствовал себя паршиво.

Пару недель спустя я был на борту «Нордвест эйрлайнс» и летел в Бостон. Там я пересел на «KLM» и через Копенгаген отправился в Хельсинки, чтобы передать важную информацию двум молодым и перспективным советским хоккеистам.

После той встречи с Лайтсом я не находил себе места днем и не спал по ночам, с трудом удерживаясь от соблазна согласиться. Передо мной стояла дилемма. С этической точки зрения принять подобное предложение от команды, игру которой я освещал, было самоубийством. Я целиком и полностью был предан своей газете, которая доверила мне должность спортивного корреспондента и щедро платила за максимально точные и честные репортажи о «Детройт Ред Уингз». Кроме того, я был предан своим читателям – самым страстным и умным хоккейным болельщикам в мире.

Меня могли уволить. Но, несмотря на карьерный риск, я спорил сам с собой, пытаясь оправдать свой сердечный порыв. В нашем городе выходили две отличные ежедневные газеты, и я делал все возможное для того, чтобы опередить конкурентов. К тому же историю Холодной войны нельзя представить без корреспондентов ведущих западных новостных агентств, которых периодически использовали для обмена информацией между тайными агентами Советского Союза и США.

Более того, об американских журналистах, которые, зачастую сами того не зная, с сороковых годов играли роль курьеров, вербовщиков, информаторов и дезинформаторов, были написаны книги. В 1977-м журнал «Роллинг Стоун» опубликовал сногсшибательную статью обладателя Пулитцеровской премии Карла Бернштейна под названием «ЦРУ и СМИ», в которой он рассказывал о том, что журналисты «Нью-Йорк Таймс», CBS и «Тайм» особо ценились разведкой США.

«Репортеры помогали обрабатывать и вербовать иностранцев в качестве агентов, получали и оценивали информацию, а также предоставляли ложные сведения представителям иностранных правительств, – писал Бернштейн. – Многие подписывали соглашение о сохранении тайны, обещая никогда не разглашать информацию о своих отношениях с Агентством. Кто-то заключал трудовой договор, а кто-то становился оперативным сотрудником резидентуры, пользуясь при этом небывалым уважением».

Мой случай и рядом не стоял со всем этим. Но я все равно терзался сомнениями. Посоветовался с единственным человеком в своей жизни, кому мог доверять как себе, – со своей женой Джо Энн, которая четырнадцать лет проработала в администрации «Детройт Ньюс». Супруга поняла мои мучения и сказала, что поддержит меня в любом случае.

Я полагал, что мне стоит посоветоваться также с редакторами «Детройт Фри Пресс» – им тоже можно было доверять. Но я и так примерно представлял, что они скажут: в Хельсинки меня могут направить только по заданию газеты. А история о двух игроках, которых еще не скоро увидят в Детройте – если вообще увидят, – не окупится.

Однако что-то неумолимо тянуло меня принять это предложение, ухватиться за возможность, отправиться на задание. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что в то время я еще находился в окопе Холодной войны. Помню встречу в Квебеке с потрясающими хоккеистами сборной СССР в рамках Рандеву-87 – их двухматчевой серии против сборной звезд НХЛ. У всех русских было одно и то же выражение лица – сдержанное, без эмоций. Точно как у советских солдат, которых я видел на КПП «Чекпойнт-Чарли» у Берлинской стены в середине семидесятых. Я подумал: быть может, мне стоит помочь паре молодых хоккеистов, жизнь которых – совсем не сахар.

И я принял самое смелое решение за всю журналистскую карьеру. Решение, которое шло вразрез с моими этическими принципами. Все пятнадцать лет, что я потом преподавал на журфаке, я умолял своих студентов никогда так не поступать. Никогда не сближаться с источником информации до такой степени, чтобы это поставило под сомнение все написанное тобой, если бы об этом узнали читатели и редакторы.

Несмотря на то что тогда лишь несколько человек были в курсе этой истории – Лайтс, я, владелец клуба Майк Илич, моя жена, – у меня не было сомнений, что данная тема рано или поздно станет достоянием общественности и мне придется за это ответить. Я делал худший выбор в своей жизни. А может, один из лучших. Все рассудит история.

Спустя пару дней после того обеда я позвонил Лайтсу в офис и сказал, что готов ехать в Хельсинки, чтобы попробовать установить контакт с Сергеем Федоровым и Владимиром Константиновым. Он удивился, но очень обрадовался. Я сразу заявил, что соглашаюсь лишь при ряде условий. Каким бы щедрым и баснословным ни было финансовое предложение его клуба, я не возьму ни цента. Также я наотрез отказываюсь от того, чтобы «Ред Уингз» возмещали мне затраты на поездку. Перелет оплачу бонусными милями, которых у меня накопилась уйма. Все остальное обойдется в пару сотен долларов, и я расцениваю это как инвестицию в будущее.

Но самое главное, о чем я заявил Лайтсу: когда эти игроки доберутся до США, первыми об этом узнают читатели моей газеты. Кроме того, мне нужны гарантии того, что свои первые интервью в Детройте они дадут мне. Лайтс предложил мне эксклюзивные права на создание книги, в которой хоккеисты расскажут о своем побеге, что меня порадовало. Но мне казалось, что нельзя заставлять его давать слово, которое по независящим от него причинам он может не сдержать.

– По рукам! – воскликнул Лайтс.

Теперь начиналось самое сложное. Уже в Бостоне, ожидая вылета из аэропорта Логан, я достал потрепанный англо-русский словарь и начал писать.

«Dorogoi Sergei…» – начал я наброски письма.

Это был медленный и трудоемкий процесс. В словарь пришлось заглядывать гораздо чаще, чем думалось поначалу. Раньше я свободно говорил по-русски, целый год учил этот язык в калифорнийском городке Монтерей – по шесть часов в день, пять дней в неделю – в лингвистическом институте при Министерстве обороны США. В то время как большинство призывников – таких же ребят, как я, – отправили во Вьетнам. Это было за восемнадцать лет до нашей истории. Потом я провел три года на ультрасовременной шпионской станции, расположенной на горе в лесу Западного Берлина, подслушивая советские радиопередачи и собирая информацию для Агентства национальной безопасности, но теперь оказалось, что мои языковые навыки серьезно заржавели. Однако я был уверен, что смогу передать Сергею и Владимиру важное послание от «Ред Уингз».

«Добро пожаловать в Детройт, – продолжал писать я. – Это удивительно хороший промышленный город в США, где люди обожают хоккей и свою команду «Ред Уингз». Это клуб НХЛ, где выступал легендарный Горди Хоу и играет звездный Стив Айзерман. Именно эта команда выбрала вас на драфте новичков в Монреале…»

В письме я кратко рассказал о «Крыльях» – о том, что после многолетних неудач их дела пошли в гору под руководством Жака Демера. Пояснил: клуб заинтересован в том, чтобы помочь ребятам выбраться из СССР и продолжить карьеру в НХЛ. Заметил, что у «Ред Уингз» уже был опыт вызволения игроков из-за железного занавеса. Рассказал историю смелого побега Петра Климы из Чехословакии в 1985 году, в котором «Крылья» приняли прямое участие.

Также я указал важную информацию, которая – в этом Лайтс был уверен – привлечет внимание хоккеистов: «Ред Уингз» были готовы платить им по 250 тысяч долларов за сезон. Столько зарабатывали тогда в НХЛ ведущие игроки. Более того, пока они выступают за «Детройт», клуб будет перечислять их семьям в Россию еще по 25 тысяч долларов в год, что в те времена для советской семьи было запредельной суммой.

На эти письма у меня ушел почти весь семичасовой перелет до Копенгагена. Я прибыл в Данию перед полуднем. После небольшого ожидания в аэропорту пересел на другой рейс – до Хельсинки было еще полтора часа лету. Около четырех вечера по местному времени я прибыл в столицу Финляндии, на берег Балтийского моря.

Приземлился за несколько часов до начала матча. Дело оставалось за малым – узнать, где будет проходить игра, договориться о пропуске на арену, получить доступ к самым охраняемым игрокам планеты, уговорить их встретиться со мной, передать письма, из-за которых у них в случае провала могли быть серьезные проблемы, избежать международного конфликта, а затем бежать не оглядываясь.

В этом месте должна играть мелодия из фильма «Миссия невыполнима».

Я был в цейтноте и прибег к тактике, которая всегда выручала меня при выполнении трудных заданий для газеты: целиком и полностью положился на совершенно незнакомых людей. Забрав свой багаж, я закинул сумку на плечо и подошел к информационной стойке. Но оказалось, что это пункт обмена валюты, поэтому я поменял американскую зелень на финские марки.

Девушка за стойкой встретила меня теплой улыбкой и заговорила по-английски. Я спросил, не знает ли она случайно, где в этот душный августовский вечер в городе с полумиллионным населением проходит хоккейный матч.

Она посмотрела на меня так, будто я прилетел с другой планеты. Однако, услышав заветное слово, стоявший за ее спиной мужчина повернулся ко мне и улыбнулся.

– На хоккей приехали? – спросил он.

Я кивнул.

– Сегодня вечером играют в Ледовом дворце Хельсинки, – сказал он. – Сборная СССР встречается с одной из наших лучших команд.

Я поинтересовался насчет отелей в районе арены. Он порекомендовал мне «Рэдиссон Блу Ройал», который располагался в двух шагах от стадиона, через парк. Я поблагодарил его несколько раз: по-английски, по-русски и по-немецки. Он улыбнулся и ответил «Ole hyva», что по-фински значит «не за что». Это я понял позже.

– Может, там еще пересечемся, – добавил он по-английски. – Финны тоже очень любят хоккей.

Я сел в такси и вскоре приехал в «Рэдиссон Блу». На часах было почти пять вечера. Я уже был без сил, так что кровать манила к себе. Но времени осталось только на то, чтобы наскоро принять душ и переодеться. Я полагал, что игра начнется в семь вечера. Перед выходом я тщательно подготовил все документы, которые мне во что бы то ни стало нужно было передать русским игрокам.

Ежегодный справочник о «Детройт Ред Уингз» в те времена был совсем маленькой книжечкой, меньше сантиметра в толщину. Его удобно было носить с собой. Там имелась вся информация, которая могла пригодиться журналисту – о каждом игроке и новичке «Детройта», его бывших игроках, тренерском штабе, менеджерах, владельцах. Имелась также обширная подборка командных и индивидуальных рекордов. Этот гид всегда был под рукой у журналистов, как и другие рабочие инструменты: ноутбук, диктофон, блокнот, куча ручек.

Одинаковые справочники выполняли в этой миссии двойную функцию. Во-первых, из них игроки могли многое узнать о своей новой команде. Во-вторых, они идеально подходили для того, чтобы спрятать в них письма.

Ну, или почти идеально. Засунув письма между страниц гидов, я начал сомневаться в своем решении. Мне пришлось сложить исписанные листки пополам, и они немного топорщились – их можно было заметить. Если игроков поймают с этими письмами в руках, под угрозой окажется карьера ребят. Пусть даже коммунистический режим уже рушился, но суровым руководителям советского хоккея было не до шуток, когда их звезды – одно из главных достояний страны – поворачивались к ним спиной и пытались бежать. Однако другого плана у меня не было: либо так, либо никак.

От двери гостиничного номера до входа на арену была всего пара сотен метров. Я прогулялся по прекрасному городскому парку. Воздух был немного влажный, а температура – около 25 градусов, что в реалиях Северной Европы считается прекрасной летней погодой.

Я пришел как нельзя вовремя: советские игроки прибыли на игру. Горстка болельщиков наблюдала за тем, как хоккеисты выходят из автобуса – без слов, с каменными лицами. В отличие от Канады или США у этих замечательных спортсменов никто не просил автограф, хотя среди них были чемпионы мира и Олимпиады, а некоторые впоследствии войдут в Зал хоккейной славы.

Стоило мне козырнуть своей аккредитацией НХЛ, как меня тут же пустили внутрь. Сразу за входом располагалась комнатка, которую я по ошибке принял за медиацентр, привычный для североамериканских арен. Однако оказалось, что это буфет, где я, к своему удивлению, встретил представителей многих клубов НХЛ. Среди них были скауты, менеджеры и даже один тренер. Все приехали посмотреть на русских – на драфте другие команды последовали примеру «Детройта» и тоже выбрали несколько советских игроков. Как и руководству «Ред Уингз», им отчаянно хотелось как можно скорее переманить их в Северную Америку.

В буфете я был единственным журналистом.

Я стоял между ними. Они были похожи, как две капли воды.

Их вызвали сразу после душа. Мокрые светлые волосы у каждого были небрежно расчесаны ладонью. Сергей Федоров и Владимир Константинов… Тела этих атлетов были вылеплены беспрерывными, зачастую суровыми и жестокими тренировками, на которых они пахали круглый год без выходных. Оставшаяся после душа вода капала на пол, ребятам было холодно. Мы стояли всего в паре шагов от огромной ледяной площадки. Их руки и грудь были покрыты мурашками. Было очевидно, что они не очень понимают, зачем их ко мне вывели.

Действовать надо было быстро. Но я на мгновенье задумался о том, как же мне в тот день повезло.

Во время матча я ходил по арене, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто имеет отношение к матчу. Спонсор, промоутер… Как и в аэропорту, я вновь почувствовал накатывающее чувство паники. А что, если я проделал весь этот путь зря и не смогу установить контакт с игроками?! Но во втором периоде я поговорил с парой доброжелательных незнакомцев, имевших какое-то отношение к происходящему, и с их помощью наконец нашел одного из организаторов матча. Узнав, кто я такой и зачем приехал, он охотно согласился мне помочь.

– К нам на игры редко приезжают журналисты из Северной Америки, – сказал он на идеальном английском. – Особенно в августе. Наверное, вы здесь по серьезному вопросу.

Я немного приврал. Сказал ему, что проводил в Европе отпуск, но узнал, что в Хельсинки будет играть советская команда. А там выступают два хоккеиста, недавно выбранных на драфте «Детройтом» – командой, которую я освещаю в газете. Вот и решил заехать на матч в надежде представиться игрокам и взять у них небольшое интервью.

– Вы говорите по-русски? – спросил он.

– Да. Но боюсь, он настолько заржавел, что хорошего интервью не выйдет.

– Я могу вам помочь. Немного говорю по-русски. В Финляндии многие немного говорят по-русски, мы же соседи. Соседи, которые иногда ругаются.

Я был готов обнять его.

После матча промоутер зашел в раздевалку советской команды и вывел двух игроков, о которых мы говорили. Эта встреча была рискованной и даже опасной затеей – особенно для них. Я стоял, прислонившись спиной к стене, напротив входа в раздевалку. В отличие от Северной Америки русские практически никогда не пускали туда журналистов, тут мне даже аккредитация НХЛ не помогла.

После того как игроки вышли из раздевалки, я практически сразу заметил мужчину в двух-трех метрах по левую руку от себя. У него были характерные славянские черты: зачесанные назад волнистые волосы, ярко выраженные скулы. Он был в шикарной, но помятой одежде. Казалось, он купил это в американском секонд-хенде в середине семидесятых.

Мужчина тоже стоял, облокотившись на стену. Но время от времени делал шаг вперед и через головы людей смотрел в нашу сторону. Его холодные глаза впивались в нас с нескрываемым подозрением. Он смотрел так, будто ему было абсолютно все равно, чем мы там занимаемся, но при этом постоянно давал мне понять, что он рядом. Федоров тоже его заметил, незаметно бросив взгляд в ту сторону. Сохраняя каменное выражение лица, он отвернулся и продолжил наш разговор.

Сам факт присутствия этого товарища меня не удивил. Снова возникло чувство, что удача на моей стороне – хорошо, что я уже тогда его заметил. И понял: его работа заключается в том, чтобы гарантировать возвращение всех хоккеистов в Советский Союз с предсезонного пикника в Финляндии. Это был агент КГБ – «шпион», как их называли сами игроки. Эти агенты всегда путешествовали вместе со сборной СССР. Он был готов не допустить побега, пусть даже ради этого ему потребуется припугнуть любого представителя Запада, который проявит интерес к его подопечным.

Я назвал его Виктором. Безусловно, я знал, что его зовут как-то иначе. Но он не представился. Мы с ним уже встречались – точнее, с кем-то очень похожим на него.

За десять лет до этой истории я учился на журфаке в университете штата Мичиган. Подрабатывал в спортивном отделе «Лэнсин Стейт Джорнел», и меня послали в школу Лэнсин Эверетт Хай, чтобы осветить тренировочный матч местной баскетбольной команды.

Это была родная школа Мэджика Джонсона, который тогда учился на втором курсе и играл за «спартанцев». После матча я общался с игроками в раздевалке, когда ко мне подошел тренер команды Джад Хиткоут. Он сказал, что знает всех в спортивном отделе моей газеты, а меня видит первый раз в жизни. Я стал объяснять ему, что шесть лет провел в армии в должности русского лингвиста, а теперь учусь в университете и надеюсь устроиться в газету.

Он уставился на меня круглыми глазами и спросил, знаю ли я, что через пару недель в Ист-Лэнсин приедет сборная СССР по баскетболу, чтобы сыграть против его «спартанцев». Я улыбнулся. Ну конечно, я знал об этом. И сказал ему, что хотел бы поработать на этом матче. Но руководство вряд ли доверит мне такое ответственное задание.

– Как у тебя с русским? – спросил Хиткоут.

– В принципе неплохо, – ответил я, пояснив, что прежде чем перейти на журфак, целый семестр учил этот язык в университете.

– Быть может, ты нам пригодишься. Будешь работать переводчиком тренеров и игроков, а заодно и ребятам из прессы поможешь, – сказал Хиткоут.

Я сказал, что с удовольствием попробую.

Он заверил меня, что всю дополнительную информацию пришлет в редакцию вместе с аккредитацией. Все так и получилось – за пару дней до матча мне прислали пропуск. Я был уже на месте, когда в полдень к арене подъехал автобус сборной СССР. Мы пошли обедать в ресторан через дорогу от кампуса, и русские все заказывали себе сами, прекрасно обходясь без моей помощи. Все они брали одно и то же – говяжий стейк медиум, салат. Игроки сидели по четверо и молча ели. Тренеры ушли от них подальше и тихо беседовали между собой.

После обеда у них было свободное время. Обычно его используют для того, чтобы вздремнуть перед игрой. Я вновь встретился с ними задолго до предматчевой разминки, чтобы помочь местным репортерам раздобыть информацию о команде гостей. Сборную СССР тогда тренировал Александр Гомельский – под его руководством команда за двадцать два года выиграла 85 процентов матчей. Он был широко известен как отец современного советского баскетбола. В составе его сборной было несколько человек, которые выиграли золото Олимпиады-1972, одолев американцев в финале с неоднозначной концовкой. Судьи принимали спорные решения, что позволило сборной СССР дважды переиграть последние секунды встречи.

Теперь же команда Гомельского отправилась в тур по США, чтобы провести серию матчей против лучших американских студенческих команд. Результат был в общем-то предсказуем. У русских был опытный коллектив, где собрались взрослые игроки уровня НБА. Они долгие годы играли вместе и без особых проблем обыграли таких лидеров студенческого баскетбола, как «Нотр-Дам», «Индиана» и «Пердью». Однако тем вечером «Мичиган» дал им настоящий бой.

Мне досталось одно из лучших мест во дворце «Дженисон Филд Хаус» – я сидел на скамейке советских баскетболистов рядом с Гомельским. Если возникал спорный момент, мне следовало переводить его слова арбитрам. Но до этого дело не дошло. Тренер спокойно наблюдал за тем, как ведомые Мэджиком «спартанцы» разгромили его команду со счетом 76:60.

После игры Гомельский хвалил стремительные контратаки «спартанцев», которые в том сезоне привели их к чемпионскому титулу NCAA. Что любопытно, хоккейная сборная СССР блестяще использовала ту же самую стратегию – молниеносный переход из обороны в атаку, который демонстрировали мичиганские баскетболисты, как только забирали мяч на подборе.

После баскетбола меня пригласили на прием в дом администратора мичиганского университета. В какой-то момент я оказался совсем один. Именно тогда ко мне и подошел какой-то человек, забрал у меня из рук пиво и дал вместо него стакан чистой холодной водки – именно так пьют ее русские.

– Na zdarovye, – сказал он, после чего мы чокнулись и выпили. – Меня зовут Виктор. А тебя?

Мы стояли в углу, где нас никто не смог бы случайно подслушать. Пожали друг другу руки. Танец начался.

Виктор был вежлив. Я понимал, что все вопросы он задает не просто так. Мы уже виделись – он обедал с тренерами, а на игре сидел вместе со всеми на скамейке. Я решил, что он либо один из наставников, либо кто-то из медперсонала, и сказал ему, что учусь на журфаке, к чему он отнесся скептически:

– Кто ты на самом деле? На кого работаешь? Где ты так хорошо выучил русский?

Я начал понимать, почему представители советской делегации вежливо избегали меня весь день. Они мне не доверяли. Я настаивал на том, что говорю правду. Что тренер университетской команды действительно просил меня помочь ему, если гостям из СССР потребуются услуги переводчика. Я сказал: это мое личное дело, где я учил язык. Поблагодарил его за комплимент и попытался на этом закончить беседу.

Виктор же настаивал на продолжении.

– Американцы не знают иностранных языков, не говоря уже о русском, – сказал он.

Я согласился и улыбнулся. Решил, что в этой быстро растущей конфронтации лучше сказать правду. Мы беседовали по-русски. Правда, я то и дело вворачивал английские выражения, когда мне не хватало словарного запаса. Рассказал ему, что учил русский в лингвистическом институте при Министерстве обороны США.

Тут уже и Виктор кивнул, улыбнулся:

– Монтерей – знакомое место. Значит, военным был, да? Чем занимался, после того как выучил наш язык?

– Да, был военным. В армии служил, – ответил я. – Но если откровенно, это не ваше дело, чем я потом занимался. Я бы вам все равно не смог бы рассказать, даже если бы хотел.

Честно говоря, тогда еще и года не прошло, как я ушел из Агентства. Все, у кого был доступ к засекреченной информации, боялись ее разглашать, опасаясь тюрьмы или чего пострашнее. Виктор, конечно, об этом знал. Тем не менее я продолжал выпивать и чувствовал эффект международной сыворотки правды. Я решил немного с ним поиграть.

– После языковых курсов меня отправили на задание в Западный Берлин, – признался я.

Его глаза снова сверкнули:

– О, дружище, так я был в Восточном Берлине!

Посмеялись, чокнулись и выпили еще раз – теперь уже за наше тайное прошлое. После непродолжительной, но интенсивной беседы мы узнали друг друга поближе. Затем я посмотрел ему в глаза и сказал по-английски:

– Слушай, Виктор, я шесть с лишним лет отслужил в армии своей страны. Ты отслужил в Красной армии. Ты по-прежнему на службе у своей партии – просто в другой роли. Ты прекрасно понимаешь, чем я занимался в Берлине. Равно как и я понимаю, чем ты занимаешься здесь. Но, поверь мне, я больше в эти игры не играю.

Я еще раз подчеркнул, что всего лишь простой студент и пытаюсь пробиться в журналистику, чтобы однажды стать международным репортером и работать в Москве.

– Ну что ж, может быть, мы еще когда-нибудь увидимся, – сказал он.

Мы вновь пожали друг другу руки, после чего я вежливо с ним простился.

– А сейчас мне надо идти, – сказал я, взглянув на часы. – У меня дедлайн, так что пора бежать в редакцию.

Я сказал ему, что если все будет хорошо, то в завтрашней газете он увидит мою заметку. Мы чокнулись еще раз, и я ушел.

В редакции я сел за пишущую машинку. У меня все плыло перед глазами, пальцы совсем не слушались из-за водки Виктора, бродившей в моей крови. Но я все же написал статью о визите советских гостей в Ист-Лэнсин.

На самом деле в этом не было ничего необычного – они приехали, пообедали и сыграли еще один матч против очередной американской студенческой команды. Конечно, я приукрасил историю хвалебными комментариями в адрес соперников сборной СССР, для которой эта тринадцатиматчевая серия была этапом подготовки к московской Олимпиаде-1980. Однако львиная доля заметки была посвящена событиям вечернего приема, из которых особенно выделялся тост самого маленького игрока российской команды – Станислава Еремина.

– За всю поездку мне нигде не было так хорошо, как здесь, – обратился он к жителям Ист-Лэнсина. – Трудно подобрать подходящие слова, но кажется, что сегодня я действительно ближе узнал американцев и подружился с ними.

Моя статья вышла на следующий день под заголовком «Вечеринка после игры как урок примирения». Ее напечатали на первой странице на самом верху. Это была моя первая передовица.

В тот день я окончательно и бесповоротно влюбился в журналистику.

Я стоял у раздевалки на арене в Хельсинки и краем глаза следил за очередным Виктором, продолжая нескладную беседу с Сергеем Федоровым и Владимиром Константиновым. Мой новый знакомый и переводчик говорил по-русски очень здорово, как и по-английски. Я был безмерно счастлив, что встретил его. Он представил меня, и я поздравил хоккеистов с отличной игрой.

Они пожали плечами. Для них это была очередная, ничего не значащая игра против еще одного заведомо слабого соперника в начале нового мучительного сезона, который будет длиться еще одиннадцать месяцев. Они всего лишь выполняли свою задачу в системе, где лучше было не проигрывать.

Я показал игрокам то, ради чего и хотел взять у них интервью, – список игроков, которых «Детройт» выбрал на драфте полтора месяца назад. Они говорили только по-русски, но я не сомневался, что их знания английского алфавита хватит на то, чтобы узнать собственные имена. Я повернулся к Сергею и указал на его имя – «Ред Уингз» выбрали его в четвертом раунде.

Как он отреагировал? Никак. Стоял с каменным лицом. Даже если его это хоть как-то заинтересовало или обрадовало, по холодным голубым глазам этого было не понять. Как я потом узнал, он вообще не подозревал, что его выбрала команда НХЛ из Детройта.

Затем я повернулся к Владимиру и указал на его имя – он был одиннадцатым в списке из двенадцати человек. Константинов с трудом сдерживал восторг, как маленький мальчик, обнаруживший под новогодней елкой глянцевый красный велосипед. Его зеленые глаза искрились от счастья, он прямо-таки светился. Повернулся и поймал мой взгляд, будто пытаясь убедиться, что его не разыгрывают. Очевидно, он впервые узнал, что и его хотят видеть в НХЛ.

Я сказал, что привез им еще кое-что из Детройта, и открыл свою кожаную сумку. Оттуда достал и вручил всем, включая переводчика, по значку «Ред Уингз» и своей визитке. Я сказал, что прекрасно понимаю: сейчас не самое подходящее время для интервью, но мне хотелось бы взять его в ближайшее время. Я пообещал поработать над своим русским, чтобы мы смогли нормально поговорить. Помимо этого раздал им визитки представителей «Детройта», включая Джима Лайтса и генерального менеджера клуба Джимми Дэвеллано. Наконец, достал последние подарки – два медиагида «Ред Уингз», из которых торчали тайные послания.

Вручив ребятам буклеты, я поинтересовался на прощанье, есть ли у них какие-нибудь вопросы. Пока говорил переводчик, я чуть было не запаниковал – Сергей держал буклет перед собой и бегло пролистывал страницы. Вскоре он добрался до спрятанного конверта. Однако, и на сей раз не проявив эмоций, он закрыл медиагид и спокойно убрал его за спину. С таким человеком в покер лучше не играть. Владимир же не взглянул на свой буклет, пока мы там стояли, так и держал его перед собой двумя руками.

Слева от нас то и дело выглядывал Виктор. Я понимал, что пора идти – и чем скорее, тем лучше. Посмотрел на трех своих собеседников, пожал им руки и сказал на ломаном русском:

– Большое спасибо. Рад был с вами познакомиться. Удачи. До свидания.

После чего выразил надежду, что скоро мы с ними увидимся.

Они быстро развернулись и ушли, не оборачиваясь.

Часы показывали почти десять часов вечера, и в Хельсинки бурлила жизнь. На улице по-прежнему было светло. А я шел все быстрее и быстрее, стараясь убраться подальше от арены. Я не знал, куда пойти, но был уверен, что сразу идти в гостиницу не стоит. Я дико устал от двухдневного путешествия, но был слишком возбужден и совсем не хотел спать. К тому же беспокоился, что за мной могут следить. Что, если Виктор подошел к игрокам и потребовал показать ему мои подарки? Вдруг он нашел мои письма? Что будет с игроками? Придут ли потом за мной?..

Я успокаивал себя тем, что насмотрелся шпионских триллеров и начитался книжек американских журналистов, которые писали о том, как за ними постоянно ходили тенью, а сами они то и дело влипали в неприятности. Но тут все было иначе. Я сам был виноват во всем.

Меня охватила внезапная тревога. Я сомневался в принятых решениях и вообще в целесообразности своего приезда в Хельсинки. Я шел и постоянно оборачивался, чтобы проверить, не следят ли за мной.

В час ночи на улице были скорее сумерки, чем ночь. Я бесцельно слонялся уже почти три часа. Адреналин, от которого мое сердце вырывалось из груди, перестал поступать в кровь. Внезапно почувствовав навалившуюся усталость, я сел в такси и быстро доехал до гостиницы.

Паранойя и не думала отступать. Я открыл дверь и медленно зашел в номер, ни на секунду не теряя бдительности на случай, если меня там кто-то ждет.

Там никого не было.

Я расслабился и подошел к телефону. В уме быстро прикинул, что дома сейчас половина восьмого вечера. Набрал номер, и после двух гудков Джим Лайтс поднял трубку. Я сообщил ему, что вышел на контакт с игроками и без особых проблем передал им информацию. Теперь оба хоккеиста были в курсе, что их хотят как можно скорее видеть в Детройте.

– Отличные новости, – сказал Лайтс. – Мне не терпится сообщить об этом мистеру Иличу. Ты даже не представляешь, как мы рады, что тебе удалось запустить весь этот процесс. Спасибо огромное.

Я продолжил доклад: реакцию Сергея понять было трудно, а вот Владимир оказался в восторге. Пусть даже Константинов и был капитаном команды, но именно он казался мне главным кандидатом на побег, если ему предоставить такую возможность. Затем я сообщил Лайтсу, что на следующий день вылетаю обратно в Детройт.

– Джим, я все сделал так, как ты хотел. Дальше без меня, – сказал я. – Я только хочу напомнить тебе, что когда вы вывезете этих ребят, первая информация об этом должна появиться в «Детройт Фри Пресс». И первое интервью с ними тоже. У нас должен быть полный и эксклюзивный доступ к ребятам. Мы об этом договаривались.

– Безусловно, – ответил он, – ты узнаешь об этом первым. Дальше мы все берем на себя. Считаю, лучше тебе делать вид, что всей этой истории не было.

На следующий день я уже был в Детройте.

Прошел почти год. 22 июля я ужинал у себя дома в Диаборне, как вдруг зазвонил телефон.

– Кит, это Джим Лайтс, – раздалось в трубке. – Я сейчас лечу на самолете мистера Илича в Детройт из орегонского Портленда.

Он сказал, что у него для меня есть кое-какие новости, и заметил, что сидит рядом с одним важным человеком.

Я отодвинул тарелку, взял листок бумаги и ручку, приготовившись писать. Из этих заметок потом вырастет статья, которую следующим утром опубликуют на передовице «Детройт Фри Пресс».

Совсем скоро это станет важной новостью международного масштаба.

Когда Майк и Мэриан Илич в июне 1982 года купили «Ред Уингз» примерно за восемь миллионов долларов, они первым делом наняли архитектора одной из величайших династий в американском спорте. Джим Дэвеллано – или Джимми Ди, как он сам любил себя называть, – приехал в Детройт в статусе трехкратного обладателя Кубка Стэнли. «Нью-Йорк Айлендерс» выиграют свой четвертый кубок подряд уже без него, лишний раз доказав, что Дэвеллано умеет закладывать чемпионские команды на длительный срок. Однако в «Детройте» ему как генеральному менеджеру придется столкнуться с куда бо́льшими трудностями, чем он мог себе представить.

– Честно говоря, мне пришлось доставать команду со дна реки Детройт, – говорит он мрачно, будто вспоминая какую-то чудовищную трагедию. Дело в том, что на протяжении семидесятых и вплоть до середины восьмидесятых над «Ред Уингз» в хоккейных кругах Северной Америки не издевался разве что ленивый.

– В те времена «Ред Уингз» были банкротами во всех смыслах, – вспоминает тридцать лет спустя Джим Лайтс. Он тогда был женат на старшей дочери Иличей – Дэниз. Работал адвокатом, а после смены владельцев «Детройта» в 1982 году его назначили исполнительным директором клуба. Команда была не в лучшей форме и играла на плохом катке, который тогда представляла собой «Джо Луис Арена».

«Джо» построили всего за три года до прихода новых хозяев «Ред Уингз». Детройт возводил ее на деньги города, кое-как, экономя на всем. Она так и не была достроена до конца. На момент открытия раздевалки были недоделаны. Пресс-ложи не существовало вообще. Повсюду висели осветительные лампы на оголенных проводах. В пустынных фойе сувениры и напитки продавали с картонных столов.

«Ред Уингз» были прекрасной метафорой самого Детройта. Можно найти бесчисленное количество параллелей между некогда прекрасной командой-династией и пришедшим в упадок городом. В 1950 году, когда молодой Горди Хоу только выходил на авансцену НХЛ, Детройт считался одним из лучших городов Америки. Там проживало 1 850 000 человек, его границы постоянно росли.

Детройт был пятым по численности городом США, причем одним из самых богатых. Средний класс здесь по-настоящему процветал. Люди стекались в город из южных штатов и регионов близ Аппалачей в поиске работы на местных автомобильных и сталелитейных заводах, а также фабриках по производству пластмассы и запчастей, которые поддерживали гигантскую автомобильную индустрию. С 1950 по 1955 год Хоу привел «Ред Уингз» к четырем Кубкам Стэнли. В 1956 году «Крылья» проиграли в финале.

Но это длилось недолго. Лабиринт автострад потянулся из центра, проходя через несколько фешенебельных районов города, облегчая путь от заводов до пригородов, куда вместе с семьями перебиралось все больше и больше рабочих, львиную долю которых составляли белые граждане. За ними последовали и работодатели.

С 1945 по 1947 год Большая тройка автоконцернов – «Дженерал Моторс», «Форд» и «Крайслер» – воздвигла 25 заводов в окрестностях Детройта, в то время как в самом городе не было построено ни одного. К середине шестидесятых Детройт пришел в серьезный упадок, а на его улицах начались межрасовые стычки – этот конфликт нарастал уже два десятилетия. Детройт замелькал в новостях по всему миру. В июле 1967 года в западной части города пять дней бушевали беспорядки, в результате которых погибли 43 человека, 1189 получили травмы разной степени тяжести, 7000 попали под арест, а также было уничтожено более 2000 зданий. Чтобы остановить погромы, пришлось прибегнуть к помощи не только национальной гвардии Мичигана, но также 82-й и 101-й воздушно-десантных дивизий, которые получили приказ от президента Линдона Джонсона – и это в разгар вьетнамской войны.

Следующим жарким летом ожидались еще более массовые беспорядки, но жителей города отвлекли – а многие полагают, что и объединили, – бейсболисты «Детройт Тайгерс», которые в том году одолели «Сент-Луис Кардиналс» в финале Мировой серии.

Давление на автомобильную промышленность со стороны иностранных компаний, а также тот факт, что Большая тройка перенесла свои заводы и тысячи рабочих мест из Мичигана в Мексику и ряд других стран, привели к тому, что в начале восьмидесятых десятки тысяч людей остались без средств к существованию. Когда Майк и Мэриан Илич купили «Ред Уингз» в 1982 году, население Детройта уже упало до 1 200 000 человек. Спустя пару десятилетий в городе останется меньше 700 тысяч жителей.

Некогда мощные «Ред Уингз» также переживали тяжелые времена. Клуб был основан в 1926 году под названием «Детройт Кугарс». Свой первый сезон в Национальной хоккейной лиге команда провела на арене, которая тогда называлась «Бордер Ситис». Она располагалась на другой стороне реки Детройт, в канадском городе Виндзор.

В 1927 году команда переехала на «Детройт Олимпиа Арена». Как и в автомобильной индустрии, проблемы у нее шли по нарастающей. В первые годы своего существования у команды мало что получалось. В 1930 году она сменила название на «Фэлконс», а в 1932-м, перейдя в собственность Джеймса Норриса, вновь была переименована – в «Ред Уингз». Ее эмблемой стало крылатое колесо – в знак почтения к автомобильной промышленности города. Сегодня это один из канонических логотипов в мировом спорте.

Норрис, которому одно время принадлежали сразу четыре клуба «Оригинальной шестерки» в НХЛ, превратил «Детройт» в мощную команду. После его смерти в 1962 году за команду развернулась серьезная борьба между наследниками. В итоге она досталась Брюсу Норрису, которому также отошел зерновой бизнес отца. Под руководством младшего Норриса дела у «Крыльев» шли все хуже и хуже. Выход в финал Кубка Стэнли-1966 стал их лебединой песней. Годом позже команда набрала на шестнадцать очков меньше. Потом было еще хуже. С 1967 по 1982 год – до тех пор, пока на помощь не пришел Илич, – дела у команды шли настолько плохо, что в хоккейном мире ее называли не иначе как «Мертвые Крылья» (игра слов: Red Wings – Dead Wings).

Тем временем цены на нефть продолжали расти, вставляя палки в колеса автопрому Детройта, который не сразу отреагировал на изменения рынка. Рос спрос на небольшие машины с меньшим расходом топлива, и эту нишу заняли иностранные компании. В конце семидесятых лишь государственная помощь спасла «Крайслер» от финансового краха. Примерно в то же время в Детройте снесли очередной фешенебельный район Поултаун, чтобы по иронии судьбы построить на его месте завод «Кадиллак», на который ушли миллионы из государственных субсидий.

Команде Илича досталась относительно новая арена, которую воздвигли вместо «Олимпии». Однако у «Детройта» не было тренировочного катка. Из-за этого на арене было проблематично проводить концерты и прочие доходные мероприятия, поскольку в неигровые дни «Крылья» там тренировались. Впрочем, их частенько вытесняли цирковые представления и ледовые шоу, а тренировки приходилось устраивать на различных пригородных катках – от «Линкольн-Парка» вниз по реке вплоть до «Оук-Парка» в округе Окленд.

Но главной проблемой «Ред Уингз» оставался их ужасный состав.

– На момент, когда мистер и миссис Илич купили клуб, в команде на контракте был восемьдесят один игрок, представьте себе! – рассказывает Лайтс. – Но при этом не было даже восьми хоккеистов уровня НХЛ!

С финансовой точки зрения клуб был убыточен. Не удавалось продать даже две с половиной тысячи абонементов. Именно тогда жители Детройта увидели, насколько решительно был настроен Майк Илич, сколотивший свое состояние на сети пиццерий «Литл Сизарс». Ему хотелось создать нечто такое, чем его родной город мог бы по праву гордиться.

– Все началось с энергии Майка, его решительности, финансовых ресурсов и любви к Детройту, – считает Лайтс. – С любви, которую он подпитывал всевозможными маркетинговыми ходами, как, например, розыгрыш автомобилей на каждой домашней игре первого сезона. Да, он на каждом матче дарил болельщикам американскую машину в условиях обвалившегося автомобильного рынка Детройта. Все считали, что Илич спятил.

Не спятил, а схитрил по-лисьи, потому что в скором времени «Ред Уингз» стали одной из самых посещаемых команд НХЛ, несмотря на слабый состав. Болельщиков привлекал шанс уехать домой на новой машине, пусть даже ради этого приходилось лицезреть очередное разгромное поражение «Детройта».

– Таким образом мистер Илич напоминал людям, что в будущем все будет лучше, – продолжает Лайтс. – Потому что на тот момент команда выступала откровенно плохо.

И вот в такой обстановке Дэвеллано начал возрождать «Детройт» из руин. Это был пухлый мужичок невысокого роста, имевший проблемы с весом, а на голове у него росли, будто щетка швабры, неопрятные черные волосы. Кроме того, у Дэвеллано было два разных голоса. Когда он общался с журналистами, что, по всей видимости, ему нравилось, он говорил низким и напыщенным голосом, который шел из глубин его диафрагмы. Если же речь заходила о чем-то неприятном, то голос становился значительно выше и исходил, казалось, из верхней части горла.

Неизвестно, какой из этих двух голосов он использовал за ужином с новыми владельцами клуба вскоре после своего трудоустройства. А разговор, скорее всего, был неприятный.

С присущей ей откровенностью Мэриан Илич задала вопрос, который сразу же заставил Дэвеллано оправдываться. Шикарная блондинка невысокого роста, она говорила всегда по делу. Ни у кого не возникало сомнений в том, что Мэриан была равноправным владельцем «командочки», как она ее называла. Ярая хоккейная болельщица с детства, причем более активная, чем муж. И в жизни их совместной бизнес-империи она принимала участие никак не меньше его.

Майк Илич в свое время служил в морской пехоте. Мэриан Илич разговаривала так, будто тоже была морпехом и ей все равно, что об этом скажут люди. На корпоративных совещаниях она всегда славилась своей прямотой. Разговор за ужином также начала с места в карьер.

– Джимми, как ты считаешь, сколько нам нужно времени, чтобы выиграть Кубок Стэнли? – спросила она.

– Восемь лет, Мэриан, – ответил Дэвеллано. – Мы выиграем кубок через восемь лет.

Она вспыхнула, как спичка.

– Восемь лет! Бог ты мой! Да я уже старухой буду! Я даже на лед не смогу выйти!

Дэвеллано не знал, как повести себя в такой ситуации. Ему было несвойственно терять дар речи. Вспоминая тот разговор сейчас, он откровенно говорит, что его команде стоило бы выиграть Кубок Стэнли за восемь лет во избежание ненужных осложнений.

– В итоге мы выиграли его через пятнадцать лет, – рассказывает Дэвеллано и признает: повезло еще, что его не уволили раньше. – Но если начистоту, у нас и до победы в кубке были отличные составы.

Перестройку Дэвеллано начал с того, что пообещал болельщикам, прессе и владельцам «Детройта»: клуб больше не будет обменивать драфт-пики на игроков, чьи лучшие годы в НХЛ уже давно позади, а в «Ред Уингз» они приезжают доигрывать. На этой провальной стратегии «Детройта» выросло целое поколение болельщиков, пока Иличи не спасли команду.

Однако создавать клуб заново через драфт – мучительно медленный процесс, к тому же без каких-либо гарантий. Здесь потребуется огромное терпение и немалая доля удачи. Ведь уйдут годы на то, чтобы найти, собрать и вырастить игроков, которые на момент драфта были безбородыми юнцами. Если не брать в расчет очевидных будущих звезд (а некоторые из таких, кстати, так и не оправдали ожиданий), драфт новичков НХЛ – не более, чем лотерея талантов. Команды делают ставки на юношей в надежде, что когда-нибудь те вырастут в блестящих хоккеистов.

В «Детройте» считали, что никто не разбирается в драфтах лучше, чем Дэвеллано. Скауты клуба Нил Смит, Кен Холланд и Алекс Дэвидсон могли предоставить своему генеральному менеджеру надежную информацию и помочь советом. Вот только у владельцев клуба Майка и Мэриан Илич были большие ожидания и совсем не хватало терпения.

8 июня 1983 года это ни для кого не было секретом, когда представители «Ред Уингз» сели за свой столик на церемонии драфта в монреальском «Форуме». Практически все в НХЛ сходились во мнении, что в том году было три игрока, которые обязательно станут звездами. «Детройт» выбирал четвертым – его болельщики уже привыкли к подобным насмешкам судьбы.

Среди тех молодых звездочек был Пэт Лафонтэйн, признанный в том сезоне лучшим игроком Канадской молодежной лиги. Пэт был родом из Уотерфорд Тауншип – пригорода Детройта, но достался «Нью-Йорк Айлендерс» под третьим общим номером. Перед ним «Миннесота» забрала Брайана Лотона, блиставшего за сборную школы Маунт Сент-Чарльз в Массачусетсе, а «Хартфорд» задрафтовал Сильвена Тарджона, выступавшего за «Халл» в ведущей юниорской лиге Квебека (QMJHL).

Лучшим из оставшихся игроков был Стивен Грэгори Айзерман – центральный нападающий скромных габаритов, игравший за «Питерборо» в хоккейной лиге Онтарио (ОХЛ). Однако Илича не устраивал четвертый общий номер. Ему хотелось взять Лафонтэйна, вокруг которого можно было развернуть интенсивную маркетинговую кампанию.

Перед началом драфта Илич положил руку на плечо Дэвеллано и сказал:

– Джимми, сходи-ка за стол к «Айлендерс» и предложи своему приятелю Биллу Торри миллион баксов за обмен драфт-пиками.

Дэвеллано даже не повел бровью. Он взял Илича за руку и ответил:

– Майк, оставь деньги при себе. У нас все будет хорошо.

Все прошло без сюрпризов. «Крылья» выбрали Айзермана – худощавого и щуплого молодого человека, который подошел к их столику в красном галстуке. Он скорее был похож не на профессионального хоккеиста, а на старшеклассника, который ведет девушку на выпускной. Однако именно он вскоре станет надежной опорой клуба. Дэвеллано был прав, он понимал, что с точки зрения скаута у Стива Айзермана и Пэта Лафонтэйна много общего. Оба потрясающе одарены. Тем не менее как раз Айзерман в итоге стал лучшим игроком того драфта, причем с огромным отрывом (впрочем, Лафонтэйну в полной мере помешала раскрыться череда сотрясений мозга, иначе он мог набрать очков не меньше Айзермана). Оба в итоге попали в Зал хоккейной славы. У двух игроков, которых выбрали на драфте до них, карьеры в НХЛ не сложились.

Драфт 1983 года сыграл огромную роль для «Детройта». После Айзермана «Крылья» выбрали правого крайнего Лэйна Ламберта, сыгравшего в НХЛ почти 300 матчей, пока его карьера не оборвалась из-за проблем со зрением. А еще левого крайнего Боба Проберта, сочетавшего в себе бомбардирский талант и невиданную ранее жесткость. Ну, и Джо Кошура – еще одного правого крайнего. В паре с Пробертом они представляли собой самый грозный бойцовский тандем в истории НХЛ. Их прозвали «Bruise Brothers» (от англ. Bruise – синяк, что намекало на известный дуэт из фильма «Blues Brothers»).

В тот год «Детройт» показал на драфте изобретательность, которая ляжет в основу его династии. Под 86-м общим номером, на две строчки выше Кошура, «Крылья» выбрали Петра Климу, который блистал по другую сторону железного занавеса – в Чехословакии. Не было никаких гарантий, что Клима когда-либо сможет выбраться за пределы своей страны. Тем не менее Илич лично утвердил решение потратить достаточно высокий драфт-пик на молодого таланта из ЧССР.

– Таланта ему было не занимать, – вспоминает Лайтс. – Именно тогда мы и решили, что сделаем все возможное, чтобы стать лучше как можно скорее. Все началось именно с этого. Мы будем использовать иностранцев. И нам все равно, откуда они. Если парни играют хорошо, мы их найдем и привезем сюда. До Майка Илича такой тенденции не было.

Но как конкретно это сделать? Большой вопрос. И найти ответ на него должен был Лайтс.

– Мы принимали решения прямо по ходу пьесы, – вспоминает он. – Знаете, в мире нет учебников, в которых записан алгоритм, как выйти на игрока и уговорить его на побег. Спрашивать нам было не у кого. Мы полагались на здравый смысл и капитал, то есть на наличку. Но мы быстро поняли, что игроки по ту сторону занавеса, особенно чехи, двумя руками за то, чтобы перебраться в Северную Америку. Они ненавидели коммунистическую систему, русских и свою жизнь. Они желали оттуда выбраться. Им хотелось зарабатывать и играть в Северной Америке, в Национальной хоккейной лиге».

А больше всех об этом мечтал Петр Клима.

Петр Клима, 183 см, 86 кг, левый крайний форвард с правым хватом клюшки. «Ред Уингз» влюбились в него, как только Ник Полано, тренировавший в то время команду, впервые увидел Климу в составе сборной Чехословакии на Чемпионате мира-1983. Скауты других клубов также обратили на него внимание. Риск был велик, но он того стоил.

– Мы решили попытать удачи, хотя прекрасно понимали, что сначала надо подбить его на побег, – вспоминает Дэвеллано. Это было опасным делом, тогда вообще было непонятно, смогут ли чешские игроки когда-нибудь перебраться в НХЛ из-за железного занавеса.

Но Полано уже заложил фундамент для работы. С помощью скаута «Детройта» Алекса Дэвидсона он встретился с Климой в июне 1983 года в шведском городе Нючепинг. Через переводчика, в роли которого выступал его партнер по сборной и близкий друг Франтишек Мусил, Клима дал согласие на побег, но только после прохождения воинской службы.

Пару недель спустя на драфте новичков НХЛ у «Детройта» был дополнительный драфт-пик в пятом раунде. Полано решил не терять времени.

– «Миннесота» забрала Мусила во втором раунде, и я понял, что Климу тоже кто-то скоро выберет, – рассказывает он. – Тут, наконец, у нас появилось право на дополнительный выбор, и я уговорил Джимми взять его.

Выбрав Климу, Дэвеллано повернулся к Полано и сказал:

– Ну допустим. А теперь вези его сюда.

Полано с оптимизмом смотрел в будущее, поскольку знал, что Клима мечтал выбраться на свободу из коммунистической Чехословакии и играть в НХЛ. Чутье подсказывало Полано, что Клима готов к побегу.

– Нам рассказывали, что у него репутация хулигана. Он постоянно во что-то вляпывался, – вспоминает Полано. – А нам это нравилось, потому что не хотелось иметь дело с прилежным комунякой. Может быть, Клима был больше похож на обычных канадских и американских ребят, которые любят повеселиться и покуролесить. Возможно, он просто хочет приехать, поиграть в хоккей и заработать денег на хорошую жизнь.

Полано знал, что в ЧССР, как и в СССР, предпочитают, чтобы их хоккеисты всегда держались стойко и не показывали своих эмоций. Большинство из них такими и были – они хранили все в себе с суровыми лицами и мертвым взглядом. Но Клима был другим. Он постоянно улыбался, все время искал приключений на свою голову. А если не находил, то сам что-нибудь выдумывал.

Но при всем свободолюбии он все же не решился откосить от чехословацкой армии. Именно поэтому он не составил компанию своему лучшему другу Петру Свободе в 1984 году, когда тот сбежал в «Монреаль». Генеральный менеджер клуба Серж Савар настолько блестяще организовал его побег, что хоккейный мир был в шоке, когда «Канадиенс» выбрали Свободу на драфте под общим пятым номером, а секунду спустя он уже поднимался на сцену.

– Мы хотели бежать вместе, – вспоминал Клима, когда уже приехал в Детройт. – Но у меня не получалось, потому что я служил в армии и в самоволку ни за что бы не ушел.

Климе оставалось служить еще два года, когда его задрафтовал «Детройт». Он знал, что в случае дезертирства ему грозит смертная казнь. Как и все, кто раздумывал о побеге навстречу свободе и карьере в НХЛ, он беспокоился за судьбу своей семьи.

Но Полано не думал отступать. Он несколько раз встретился с Климой во время Кубка Канады-1984 – сначала в городе Лондон провинции Онтарио, затем в Баффало, а потом и в Ванкувере. «Крылья» уговорили Климу подписать десятилетний контракт, разделенный надвое. Таким образом клуб оставлял за собой право продлить договор на пять лет, если Петр оправдает их надежды.

Сумма договора была очень серьезная. Климе причиталось порядка 250 тысяч долларов в год, в то время как средняя зарплата в лиге была около 150 тысяч. Десятилетние контракты считались диковинкой для того времени. Но у игрока, который рисковал больше никогда не вернуться на родину, были хоть какие-то гарантии на то, что у него будут средства к существованию.

Однако пройдет еще год, прежде чем Клима, которому уже недолго оставалось до дембеля, наконец даст согласие на побег из Чехословакии в Детройт. К тому моменту Полано уже повысили до помощника генерального менеджера. Его первым большим заданием было продолжать окучивать Климу, в то время как Дэвеллано в нехарактерной для себя манере подписал целую группу игроков для укрепления состава – трех ветеранов НХЛ и пятерых недрафтованных студентов. Терпение владельцев клуба подходило к концу. На тайной встрече с Полано во время Чемпионата мира 1985 года в Праге Клима вновь заявил о своей готовности перейти в «Детройт» и подтвердил, что вскоре начнет заниматься этим вопросом.

В середине августа того же года Полано позвонил его связной в ЧССР и сообщил, что Клима готов к побегу. В составе сборной Чехословакии он отправился в ФРГ – в город Розенхайм, который располагался в пятидесяти минутах езды на юг от Мюнхена, столицы Баварии. Хоккеисты остановились в отеле невдалеке от Нусдорфа. Полано, Джим Лайтс и их переводчик тоже вскоре прибыли в ФРГ. Они встретились с Климой в лесу за отелем.

– Мы понятия не имели, кто к нам выйдет из кустов, – вспоминает Полано. – Было страшно.

Полано и Лайтс призывали Климу бежать с ними в ту же минуту, но он был не совсем к этому готов. Более того, огорошил их новыми требованиями. Во-первых, он хотел, чтобы «Детройт» помог с побегом и его девушке Ирене Зеленак, поскольку был уверен, что больше никогда не вернется на родину. Во-вторых, потребовал пересмотреть условия контракта. Он хотел больше денег. С финансовой частью вопроса «Крылья» разобрались быстро, а вот новость о том, что им придется организовывать еще один побег, к тому же более проблематичный, их совсем не обрадовала.

– Мы твердили ему: «Петр, в Америке полно девушек. Не надо никого с собой тащить», – рассказывает Полано. – Но он настаивал.

После того как Климу заверили в том, что его девушке помогут с побегом, а ему заплатят сколько он просит, форвард дал свое согласие. Договорились, что побег состоится через два дня, в воскресенье. Клима пришел в условленный час в джинсах и футболке, однако в последний момент решил вернуться в свой номер, чтобы взять еще пару вещей – в основном сувениры.

– Это были самые длинные пять минут в моей жизни, – признается Полано.

– Мне никогда не было так страшно, – подтверждает Лайтс. – Сами подумайте, игроков ЧССР во всех поездках сопровождали русские военные. Вокруг них постоянно находились вооруженные люди.

Прошла, как показалось, вечность. И вот глубокой ночью Клима вылез через окошко гостиничного номера и бросился к машине, где его уже ждали сидевший за рулем Лайтс, Полано на пассажирском месте и переводчик на заднем сиденье.

– Это был сумасшедший дом! – восклицает Лайтс.

Будущий перебежчик сел на заднее сиденье взятого напрокат 500-го «Мерседеса», и машина рванула вперед. Клима осмотрел салон.

– Клевая тачка, – сказал он через переводчика. – До какой скорости разгоняется?

Ответ не заставил себя долго ждать. Лайтс пришпорил роскошный седан и мгновенно загнал стрелку спидометра за отметку 190 км/ч, устремившись по автобану – немецкой трассе – без ограничений скорости. Лайтс рассказывает, что ему хотелось как можно быстрее и дальше умчаться от гостиницы сборной ЧССР, где скоро хватятся Климы, когда он не явится на вечернюю поверку в 23:00. Они гнали вглубь Баварии – да так, что только пятки сверкали.

Почти пять недель их троица пряталась по отелям Западной Германии, проводя большую часть времени на юге страны. Полано утверждает, что они побывали в Штутгарте, Франкфурте, Кобленце и многих других городах. Спустя полтора месяца они наконец отважились обратиться в посольство США, хотя опасались, что за ними следят чехословацкие агенты. Благодаря политическому влиянию Майка Илича, у которого тогда были связи в Вашингтоне с правительством Рейгана, иммиграционная служба США предоставила Климе так называемое «разрешение на въезд по гуманитарным соображениям».

Беспокойство Петра росло день ото дня. Стараясь не привлекать внимания, он постоянно боролся со скукой. Однажды ему удалось уговорить своих кураторов дать ему прокатиться на «Мерседесе» по загородному шоссе. Прав у него не было даже на родине, но Клима заверил Лайтса и Полано, что уже не раз водил.

Из этой поездки он вернулся в целости и сохранности, хотя, по собственному признанию, любил полихачить. А вот машина не вернулась. Он разбил ее в лепешку.

– Петр со смехом рассказывал нам про аварию, – говорит Полано. – А вот девушке из автопроката «Херц» было совсем не смешно.

Лайтс был рад уже тому, что для Климы все обошлось без единой царапины.

– Слава богу, это был «Мерседес», – говорит он. – Не машина, а танк.

Клима получил визу 22 сентября 1985 года и тут же вылетел в Детройт вместе с переводчиком. Полано с ними не полетел. Не выезжая из Германии, Лайтс договорился о том, чтобы девушку Климы тайно доставили из Чехословакии в Австрию. Полано должен был встретиться с ней в Вене, чему предшествовал остросюжетный побег, в котором немалую роль сыграла корзина для грязного белья из гостиничного номера.

– Мне и тогда было страшно, потому что я не знал, с кем мне предстоит встретиться, что это вообще за люди, как они себя поведут, – рассказывает Полано. – Петр сказал мне, что я узнаю ее по родимому пятну на веке.

Все прошло по плану, после чего Полано отвез девушку в ФРГ и начал заниматься ее визой.

Клима прибыл в Детройт к началу тренировочного лагеря в Порт-Гуроне, который располагался в ста километрах к северу от Детройта на реке Сент-Клэр, по другую сторону от канадского города Сарния. Он хотел как можно скорее начать карьеру в НХЛ и сильно переживал. Я был в числе немногих журналистов, которые приехали встретить его в аэропорту Детройта. И допустил чудовищную ошибку: пожал ему руку, заговорил по-русски.

Я решил, что для него, как для большинства людей, которые выросли в подконтрольных СССР странах, русский был вторым родным языком. И оказался прав. Но когда с уст Климы пропала улыбка, а в глазах мелькнул ужас, я понял, что сильно просчитался. Он убрал руку, опустил голову и поспешно удалился.

– Я был уверен, что ты пришел по мою душу, – сказал мне потом Клима. – Я подумал, что ты из КГБ.

Ушли недели на то, чтобы вернуть его доверие. В конце концов Петр понял, что я – безобидный местный спортивный журналист, которого он видит на каждой тренировке и на матчах. Позже Клима станет моим самым надежным источником в команде.

Но самое главное, «Детройт» разработал алгоритм по вызволению спортсменов из-за железного занавеса. Приобретенный опыт в деле Климы весьма пригодился, когда из доживавшего последние годы Советского Союза уехали еще трое игроков. Через несколько лет они навсегда изменят курс многострадального клуба.

– На примере Климы мы поняли, как доставать оттуда хоккеистов, – объясняет Лайтс. – Прежде чем драфтовать советских игроков, мы выбрали прекрасного молодого чеха и нашли способ привезти его сюда. Это была наша проба пера. Мы узнали, как все работает с точки зрения политики, как получить визу. Мы поняли все, что нам было нужно для того, чтобы через несколько лет перевезти сюда русских. Это было очень важно. Так создавался фундамент для дальнейшей работы.

Вдохновившись результатом, Дэвеллано захотел большего. «Детройту» требовались еще игроки. К тому же Иличи были готовы пойти на все ради победы в Кубке.

– Петр Клима был нашей первой звездой из Европы, – рассказывает Дэвеллано. – Он разбудил в нас аппетит.

Скауты все чаще ездили в Европу и постоянно давили на него, чтобы он выбирал побольше иностранцев на драфте.

– Мы понимали: Клима там такой не один, – вспоминает Дэвеллано. – И знали, что искать надо в СССР.

Приезда Петра Климы тем знаменательным летом 1985 года в Детройте ждали больше всего. Но он был отнюдь не единственным новичком в команде.

Прошло уже три года с момента смены владельцев клуба. «Ред Уингз» дважды вышли в плей-офф, но оба раза вылетели в первом раунде. Майк Илич решил ускорить процесс. Было очевидно, что он теряет терпение, поскольку дал указание любой ценой укрепить состав игроками, с которыми на что-то можно рассчитывать в плей-офф.

В итоге Дэвеллано потратил деньги Илича на восьмерых хоккеистов. Пятеро из них были недрафтованными студентами, а трое выступали за разные клубы НХЛ. Все три клуба подали протест на «Детройт» за вмешательство в ход переговоров, и «Крылья» были признаны виновными в каждом случае.

Беспрецедентное расточительство «Ред Уингз» привлекло общенациональное внимание. Даже «Спортс Иллюстрейтед» выслали на сборы в Порт-Гурон журналиста и фотографа, хотя их редакторов в то время мало интересовал хоккей – а следовательно, на страницах журнала ему особо не уделялось внимания. Итогом работы стала внушительная статья, в которой рассказывалось о том, как малоизвестный магнат, сделавший состояние на сети пиццерий, тратит все свои бабки на то, чтобы сделать «Детройт» лидером НХЛ.

«Ред Уингз», которые за девятнадцать лет вышли в плей-офф лишь четыре раза (при этом ни разу не добравшись до второго раунда), неожиданно начали считаться одними из фаворитов в борьбе за Кубок Стэнли.

– Возникало даже ощущение, что нам все как-то слишком просто далось, – вспоминает Колин Кэмпбелл, который тогда только пришел на пост помощника главного тренера команды и ожидал несколько бо́льших трудностей.

С появлением новых мастеров состав «Детройта» начал выглядеть более чем достойно. По крайней мере, так считали Кэмпбелл и многие другие.

Но на деле все было ужасающе, унизительно плохо. Первый матч сезона «Ред Уингз» проводили против «Миннесоты» и быстро повели 6:2. Один из вчерашних студентов Крис Сичоки забросил две шайбы, также отличился Клима – новички вписали свое имя в новую эру Города моторов.

«Джо Луис Арена» сотрясалась от восторга. Это были лучшие минуты «Детройта» в сезоне. Но «Крылья» пропустили четыре безответные шайбы и завершили встречу вничью – 6:6. За этим последовала серия из восьми поражений. «Ред Уингз» завершили сезон на последнем, двадцать первом месте с 17-ю победами, 57-ю поражениями и 6-ю ничьими.

Таким получился худший сезон в истории клуба. По его ходу команда сменила главного тренера – сначала с «Крыльями» работал харизматичный шутник Хэрри Нил (на его счету – 8 побед, 23 поражения, 4 ничьи), а на смену ему пришел абсолютно профнепригодный Брэд Парк (9 побед, 34 поражения, 2 ничьи). Огромная текучка кадров в составе, значительная часть игроков недотягивала до уровня НХЛ. К концу сезона двое из подписанных энхаэловцев были обменяны в другие команды, а из пятерых студентов в «Детройте» остался только Адам Оутс.

Оутс получил рекордный по тем временам контракт новичка на сумму $1,1 млн за четыре года – и доказал впоследствии, что стоил этих денег. В том сезоне он забросил 9 шайб и набрал 20 очков в 38 матчах, после чего отправился в Гленс Фоллс, где помог «Адирондаку» – фарм-клубу «Крыльев» в Американской хоккейной лиге – выиграть Кубок Колдера.

По завершении карьеры Оутс попадет в Зал хоккейной славы. Впрочем, свои лучшие годы он проведет в других командах после того, как «Детройт» отдаст его в «Сент-Луис». Это станет одним из худших обменов в истории НХЛ. В июне 1989 года Оутса и забивного крайнего нападающего Пола Маклейна отдали в «Блюз» за постаревших и уже малоэффективных форвардов Берни Федерко и Тони Маккегни.

– Да, тут нечего сказать, это было настоящее фиаско, – вспоминает Дэвеллано тот сезон 1985–86. – Хорошо, что сейчас об этом уже можно говорить со смехом.

А вот для владельцев клуба это стало настоящим позором. Ничего смешного они в этом не видели.

Впрочем, болельщики не держали на них зла. Люди соскучились по победам, поэтому были благодарны Майку Иличу уже за то, что он хотя бы старался. Это легко доказать – в том сезоне «Детройт» в среднем собирал по 18 тысяч зрителей на каждой игре, что стало вторым результатом в лиге.

Вскоре Дэвеллано вновь вмешался в переговоры других команд. На этот раз ему удалось переманить к себе Жака Дэмера из «Сент-Луиса».

«Детройт» под руководством Дэмера будет постоянно то подниматься вверх, то опускаться вниз в турнирной таблице. Главный тренер работал с командой четыре года, и ему удалось создать иллюзию, будто «Ред Уингз» близки к тому, чтобы побороться за Кубок Стэнли.

Однако в итоге всем стало очевидно, насколько «Детройт» далек от этого на самом деле. Благодаря чудодейственным мотивационным речам Дэмера, а скорее всего, прописке «Ред Уингз» в дивизионе Норриса, который по всем статьям был слабейшим из четырех в НХЛ, команде удалось круто изменить ситуацию всего за год. «Крылья» набрали почти вдвое больше очков по сравнению с предыдущим сезоном (78 вместо 40), заняли второе место в дивизионе и поставили изголодавшийся по победам город на уши, всухую выиграв серию до четырех побед у «Чикаго» в первом раунде плей-офф 1987 года.

В следующем раунде, в серии, которая до сих пор считается одной из самых памятных в истории клуба, «Детройт» проиграл первые два домашних матча своим заклятым соперникам – «Торонто», которые затем и вовсе повели 3:1.

Болельщики и пресса уже похоронили «Ред Уингз». Однако они выиграли три матча подряд, при этом дважды со счетом 3:0 – оба раза голкипер Глен Хэнлон оставил свои ворота на замке. Давно не видавшие побед болельщики «Детройта» были в эйфории. «Крылья» оказались на незнакомой для них территории – ведь они впервые в истории прошли дальше второго раунда плей-офф. Чемпионские годы «Детройта» пришлись на то время, когда в НХЛ состояло всего шесть команд, четыре из которых выходили в двухраундовый плей-офф для определения обладателя кубка.

Болельщикам «Детройта» было все равно, что в финале конференции Кэмпбелла их поджидает «Эдмонтон», ведомый Уэйном Гретцки, завоевавший два Кубка Стэнли за три года. Фанаты были рады уже тому, что «Ред Уингз» дошли до такой стадии, к тому же выиграли первый матч серии у «Ойлерз» на выезде. И вообще оказали более серьезное сопротивление, чем от них ожидали.

В следующем году «Детройт» снова дошел до финала конференции и вновь уступил все тем же «нефтяникам», которые затем выиграли свой четвертый Кубок Стэнли за пять лет. После этого дела у «Ред Уингз» стали идти все хуже и хуже. Определяющим моментом в эпохе Дэмера стал последний день сезона в 1988 году. Ночью перед пятым матчем серии в Эдмонтоне несколько игроков нарушили режим и отправились в клуб «Гус Лунис». Среди них были Боб Проберт и травмированный Петр Клима – два лидера команды.

Колумнист «Детройт Фри Пресс» Митч Элбом случайно услышал, как игроки обсуждали это утром за завтраком. Мы с ним решили расспросить об этом Дэмера в отеле после утренней тренировки. И стоило нам задать пару вопросов, как тренер рассказал все начистоту.

«Жак, видимо, боялся за свою задницу. Ему стоило держать язык за зубами и соврать, что ничего не было. Но нет же, он решил сдать нас с потрохами, – писал позже Проберт в своей книге «Тафгай», опубликованной вскоре после того, как он умер от инфаркта в 2010 году в возрасте сорока пяти лет. – Так ведь получается, что если мы проиграем, то виноват не он, а хоккеисты, которые бухали, верно?

Дэмер подошел к нам перед игрой и сказал: «Ребят, если вы сегодня выиграете, об этом инциденте, может быть, напишут на последней странице. А вот если проиграете, то это точно будет в передовице». Мы, понятное дело, проиграли, и эта история вышла на первой полосе. Комментарии Жака там были через строчку. Ну, конечно, это я всех подначивал, понимаете? Дэмер сказал, что мы подвели наших болельщиков».

Проберт был не единственным игроком «Детройта», которого главный тренер доконал к началу своего третьего сезона в команде. «Ред Уингз» играли без вдохновения в том чемпионате, но, несмотря на взлеты и падения, все равно заняли первое место в дивизионе Норриса, взяв ровно половину очков. Казалось, «Детройт» сможет прибавить в игре так, чтобы пройти далеко в плей-офф. Но «Крылья» проиграли «Чикаго» в первом раунде в шести матчах, причем в последнем их разгромили со счетом 7:1. Через сезон они не смогли даже пробиться в плей-офф (в следующий раз такая неудача их постигнет лишь в 2017 году).

Майк Илич решил пойти на перемены. В это трудно поверить, но Дэмер настолько не владел ситуацией, что когда владельцы вызвали его к себе домой для серьезного разговора, он решил, что его собираются повысить до генерального менеджера клуба.

После недолгих поисков, частью которых было даже заигрывание с таким неоднозначным наставником, как Майк Кинэн, Илич решил пригласить Брайана Мюррея на совместный пост главного тренера и генерального менеджера. В этом качестве тот был представлен публике в середине июля 1990 года. Именно под руководством Мюррея «Детройт» начал активно усиливаться европейцами, что в корне изменило судьбу клуба.

Величайшим наследием Джима Дэвеллано после пятидесяти лет его работы в НХЛ можно считать воспитанных им менеджеров и скаутов, которые затем добились огромных успехов в других клубах. Когда он только начинал работать в «Детройте», у него было два молодых протеже – Нил Смит, прошедший путь от внештатного скаута до помощника генерального менеджера, и Кен Холланд, которого повысили до главного скаута после того, как Смита ввели в новую должность.

Смит затем выиграл Кубок Стэнли в качестве генерального менеджера «Нью-Йорк Рейнджерс». Холланда же в итоге повысили до аналогичной позиции в «Детройте», и именно при нем «Крылья» четыре раза становились чемпионами. Однако внимание «Ред Уингз» к советским игрокам привлек покойный Алекс Дэвидсон, который на заре величия клуба был самым опытным скаутом «Детройта» и пользовался огромным доверием со стороны руководства.

– Помню, подходит ко мне Алекс Дэвидсон и говорит, что видел лучшего восемнадцатилетнего хоккеиста в мире, какого-то парня по фамилии Федоров, – рассказывает Дэвеллано. – Я решил прислушаться к его словам.

Дэвеллано поручил заняться этим вопросом Смиту, который перешел вместе с ним из «Айлендерс» в «Детройт». Смит родился в Торонто, играл за хоккейную сборную университета Западного Мичигана, а затем провел пару лет в младших лигах. Ему было слегка за тридцать, когда «Ред Уингз» решили искать игроков в Европе. Смит любил потом вспоминать свою первую поездку за границу.

Он прилетел в Стокгольм без каких-либо связей и слабо понимая, как и что работает на другом континенте. Он вышел на Центральное скаутское бюро НХЛ и попросил их совета. Ему велели связаться с одним таксистом по имени Кристер Рокстрем, который подрабатывал скаутом. Так они стали закадычными друзьями. Рокстрем показал Смиту, как все устроено в хоккейных кругах не только Швеции, но также Финляндии и России. Он был на пару лет моложе Смита. Оба холостые, они стали проводить много времени вместе не только на хоккее.

– Я был молодым и свободным. Европа же, понимаете? Весело было, – вспоминает Смит, который потом часто летал на другую сторону Атлантики.

И это время окупило себя сполна. Нил увидел многих ведущих европейских игроков в деле, поэтому мог со знанием дела говорить об их шансах в НХЛ.

В 1989 году его клуб отчаянно пытался усилить состав. «Крылья» проиграли в первом раунде плей-офф «Чикаго Блэкхокс», которые остановились ниже отметки в пятьдесят процентов набранных очков в регулярном чемпионате. Весь двухлетний прогресс «Детройта» казался каким-то миражом. После двух десятилетий провалов Дэвеллано уже шесть лет строил обещанную чемпионскую команду, выбирая на драфте преимущественно североамериканцев.

«Детройт» чувствовал, что проигрывает гонку вооружений. Дэвеллано после ряда встреч со Смитом был убежден, что быстрее всего выйти на новый уровень можно через выбор на драфте европейских игроков – особенно тех, кто находился по другую сторону железного занавеса. Во всем мире, за исключением разве что Канады, Советский Союз считался доминирующей силой в мировом хоккее. Однако игроки этой сборной по-прежнему считались недорогими и легкозаменяемыми деталями в собственной стране, название которой было вышито на их груди – СССР.

Железный занавес еще держался, но уже начал ржаветь и приходить в упадок. По ту сторону были хоккеисты – в частности, Слава Фетисов и Игорь Ларионов, – которые способствовали его падению. Они открыто выступали против советского режима, начав с легендарного тренера-диктатора Виктора Тихонова. В то же время генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза Михаил Горбачев познакомил западный мир с такими словами, как «glasnost» и «perestroika».

«Glasnost» в переводе значит «открытость». Под этим термином понимаются политические и социальные реформы, которые предоставляли советским гражданам больше прав и свобод. У них стало больше возможностей влиять на политическую систему благодаря свободе слова, что включало в себя меньшую цензуру и раскрепощение СМИ. Термин же «perestroika» касался пересмотра политических и экономических систем коммунистической партии, что привело к реальной конкуренции на выборах и более демократическому строю общества, который был широко распространен в западных странах.

Иными словами, назревали большие перемены, причем совсем скоро. Самые прозорливые менеджеры клубов НХЛ уже чувствовали это. Они делали ставку на то, что занавес скоро рухнет и в Северную Америку хлынут десятки талантов. Вот только никто не знал, когда конкретно это произойдет. Поэтому было трудно привести всех к согласию – даже в «Детройте», который хотел укрепить состав любой ценой.

Смит и Холланд также видели Федорова в деле. Они были полностью согласны с Дэвидсоном, однако опасались тратить на него высокий драфт-пик.

– Нам были нужны игроки, – вспоминает Дэвеллано. – Я помню, что в 1982 году прилетел в Детройт и дал слово прессе с болельщиками, что не буду разбазаривать пики, найму хороших скаутов и построю команду через драфт.

Дэвеллано пошел на это обещание, понимая, что люди в городе устали от того, что их команда лишает себя будущего, отдавая драфт-пики и молодежь за стареющих звезд прошлого, от которых было мало пользы. В итоге «Крылья» вот уже два десятка лет находились в состоянии бесконечного штопора, опускаясь все ниже и ниже. О достойном выступлении в плей-офф и речи не было. Дэвеллано с самого начала повторял как мантру, что он построит команду через драфт. Каждый год будет выбирать лучших молодых игроков на драфте, а потом доводить их до уровня НХЛ.

– Мы так и делали, – говорит Дэвеллано. – Но по прошествии нескольких лет и особенно после сезона 1985–86 мой план стал меня разочаровывать. Среди североамериканцев выбор был не столь велик.

Дела становились только хуже. В 1986 году, закончив сезон на последнем, двадцать первом месте, «Детройт» выбрал под общим первым номером канадского центрфорварда Джо Мерфи, который выступал за сборную Государственного университета штата Мичиган. Руководство «Ред Уингз» тут же раскритиковали за то, что клуб не взял Джимми Карсона, который вырос в Гросс Пойнт Вудз – пригороде Детройта. Карсон выступал в молодежной лиге Квебека.

Ставка на Мерфи оказалась полным провалом. Главное событие его первых дней в «Детройте» – это отчисление из команды за опоздание. Он оправдывался, что на свой первый выезд в качестве профессионального игрока случайно приехал не в тот аэропорт. Тем временем Карсон блистал в «Лос-Анджелесе», став вторым подростком в истории НХЛ, кому удалось забросить пятьдесят шайб за сезон. Первым был парень по имени Уэйн Гретцки.

Напрашивается логичный вопрос – почему «Ред Уингз» выбрали Джо Мерфи вместо Джимми Карсона? На это есть не менее логичный ответ: потому что руководство клуба считало, что Мерфи играет лучше Карсона.

Но тут все несколько глубже. Честно говоря, просто канадцы нравились «Крыльям» больше, чем американцы. Они никогда в этом не признаются, а если даже их спросить об этом напрямую, то оставят вопрос без комментариев. Но это был секрет Полишинеля, что если на драфте у «Ред Уингз» встанет выбор между канадцем и американцем, они обязательно возьмут канадца. С годами ситуация изменится, но в первые годы эпохи Дэвеллано все было именно так.

Тем не менее недовольство Дэвеллано росло, и он уже был готов отчаянно рискнуть на драфте. По развитию событий стало понятно, что «Детройт» и близко не подойдет к Кубку Стэнли на восьмой год, несмотря на обещания Джима владельцам клуба. У Дэвеллано была проблема, а ее решение, как утверждали скауты, находилось по ту сторону железного занавеса.

– Мы знали, что в России и Чехии есть ряд прекрасных хоккеистов, – рассказывает он. – Я прекрасно понимал, что нас разделяет железный занавес, но во втором и третьем раундах драфта уже практически не найти достойных североамериканских игроков. Поэтому я поговорил с Нилом и Кенни, после чего решил, что, пожалуй, нам стоит драфтовать побольше европейцев.

Смит, Рокстрем и Холланд видели лучших из европейских игроков на чемпионатах мира, включая таких советских хоккеистов, как Сергей Федоров и Павел Буре, а также не менее сильного чеха Яромира Ягра. Скауты пели им дифирамбы, но в то же время скептически смотрели на то, чтобы тратить на них высокие драфт-пики. «Это потрясающие игроки, спору нет, – твердили скауты Дэвеллано. – Но вдруг мы их оттуда не вытащим? Что, если они вообще никогда не смогут сюда приехать?»

Дэвеллано понимал, что это риск, но он того стоил. По крайней мере, Джим был готов к тому, чтобы внести изменения в свою формулу построения успешной команды – рисковать ради большого куша.

– Я решил, что у нас на руках козырь – Майк Илич, – объясняет Дэвеллано. – У него есть немного денег и кое-какие связи в правительстве. К тому же на нашей стороне Ник Полано и Джим Лайтс, у которых уже есть небольшой опыт в подобных вопросах – как-никак, они вывезли из Чехословакии Петра Климу. С этого ведь все и началось. Поэтому я пошел к мистеру Иличу и поделился с ним своими мыслями. Он сказал мне: «Джимми, если у тебя будет возможность выбрать суперзвезду в третьем или четвертом раунде – так и сделай». Я ответил: «Майк, в четвертом раунде нам, возможно, достанется лучший игрок мира. Вопрос в другом – как мы его оттуда, на хрен, вывезем?»

Илич недвусмысленно ответил, что это уже его проблемы. А потому на драфте новичков 1989 года у Дэвеллано была миссия. За пару дней до церемонии он даже случайно обмолвился о своих планах за обедом с представителями ассоциации спортивных программ Детройта.

«Быть может, нам пора драфтовать русских», – заявил Дэвеллано.

Это было шокирующее откровение. Немыслимо говорить с такой прямотой о своих намерениях всего лишь за пару недель до драфта. И тут вдруг Джимми Ди во всеуслышание объявляет о том, что «Ред Уингз» готовы укрепить состав «красными».

Несмотря на заявление Дэвеллано, «Ред Уингз» сильно волновались, сидя за своим столом в «Мет Центре» на церемонии драфта, которая проходила 17 июня 1989 года в Миннесоте.

– Мы переживали, что если не заберем этих игроков в ранних раундах, то у нас их перехватят другие команды, – рассказывает Джим Лайтс. – Тогда еще никто и никогда не выбирал русских под высокими номерами. Даже близко такого не было. Скауты и вовсе говорили, что все, что раньше шестого раунда, – это высокий драфт-пик.

Тот драфт начался для «Детройта» вполне буднично. В первых двух раундах «Крылья» выбрали неуступчивого центрального нападающего Майка Силлинджера и жесткого защитника Боба Бугнера. У обоих карьера в НХЛ сложилась весьма неплохо; впрочем, их лучшие годы прошли уже в других командах.

Заполучить на драфте двух игроков такого калибра многие менеджеры уже сочли бы успехом. Однако оказалось, что для «Ред Уингз» это была всего лишь разминка. Дэвеллано повернулся к своим ведущим скаутам в третьем раунде и сказал им: «Ну, давайте. Выбирайте европейца».

Удивительно, но факт – этот драфт-пик ушел не на советского хоккеиста. Под общим номером 53 «Крылья» выбрали шведа Никласа Лидстрема.

Дэвеллано, как утверждает Лайтс, был доволен. Он взял своего европейца и теперь продолжит драфтовать североамериканцев. Вот только Смит и Холланд, несмотря на все опасения, продолжали настаивать на выборе перспективного советского хоккеиста.

– Мы сидели за столом. Я всего лишь наблюдал за процессом, но все в итоге зависело от меня, – делится Лайтс. – Скауты постоянно меня спрашивали: «Если мы потратим высокие драфт-пики на русских, ты сможешь их оттуда вывезти? Скажи хотя бы, что ты считаешь это возможным, чтобы мы успокоились».

Майк Илич дал указание Смиту и Холланду драфтовать лучших игроков вне зависимости от их гражданства, и теперь им надо было уговорить Дэвеллано.

– Я помню как Нил и Кенни умоляли Джимми Дэвеллано потратить свой четвертый драфт-пик на Федорова, – продолжает Лайтс. – Они без умолку твердили о том, что он один из трех лучших нападающих мира».

Дэвеллано согласился, но сказал скаутам, что до конца драфта и слышать больше ничего не хочет про других европейцев. Так «Детройт» начал свою собственную Русскую революцию, выбрав под общим номером 74 талантливого центрального нападающего Центрального спортивного клуба армии из Советского Союза.

Как только Смит объявил фамилию Федорова, на арене зашептались. На столик «Детройта» обернулись некоторые скауты и менеджеры двадцати других команд НХЛ. «Ред Уингз» с ума сошли, что ли? Советский игрок в четвертом раунде? Зачем они тратят такой высокий драфт-пик на игрока за железным занавесом?

Драфт НХЛ тогда проводился в двенадцать раундов. На советских хоккеистов, а также игроков из подконтрольных СССР стран, как, например, Чехословакия, как правило, тратили лишь поздние драфт-пики. И тут внезапно «Детройт» на их глазах творит историю, выбирая советского игрока под рекордно высоким общим номером.

Более того – «Крылья» были готовы закрепить успех. Смит и Холланд продолжали давить на Дэвеллано. Пятый драфт-пик «Детройта» они хотели потратить еще на одного советского игрока – Павла Буре, который в ЦСКА играл в одной тройке с Федоровым. Однако Гил Стайн, который тогда занимал пост вице-президента НХЛ, сказал «Детройту», что Буре недоступен для выбора на драфте.

Рокстрем был заведен. Он с жаром настаивал на том, что готов доказать: Буре можно выбирать! Времени оставалось в обрез, и «Крылья» во всей неразберихе решили взять Шона Маккоша – центрального нападающего из «Ошавы». Однако они тут же поклялись забрать Буре в шестом раунде, а с юридическими моментами разбираться уже позже.

Вот только оказалось, что Рокстрем был не единственным скаутом, который хорошо подготовился к драфту. Главный скаут «Ванкувера» Майк Пенни видел Буре в матчах за сборную и тоже считал, что его стоит выбрать в каком-нибудь позднем раунде. «Кэнакс» планировали забрать его в восьмом, но, увидев, как «Детройт» выбрал Федорова в четвертом и пытался забрать Буре в пятом, поменяли свою стратегию. «Ванкувер» взял Буре в шестом раунде всего за три хода до «Детройта» – и в НХЛ началась охота за советскими игроками.

Маккош в итоге сыграл всего девять матчей в НХЛ за два сезона в составе «Нью-Йорк Рейнджерс» и «Лос-Анджелес Кингз», после чего завершил карьеру хоккеиста и стал школьным учителем в Финиксе. Буре же отсудил свою свободу в федеральном суде Детройта. Его контракт с ЦСКА признали недействительным, поскольку он был подписан под давлением. Павел провел блестящую карьеру в «Ванкувере». За яркую игру и сумасшедшую скорость Буре прозвали «Русской Ракетой». В 702 матчах НХЛ он забросил 437 шайб и набрал 779 очков, после чего в 2012 году попал в Зал хоккейной славы.

Поразительным образом «Детройт» взял двух будущих членов Зала славы подряд в третьем и четвертом раундах – Никлас Лидстрем и Сергей Федоров удостоились этой чести в 2015 году. А если бы «Крылья» послушали своих скаутов, то выбрали бы трех членов Зала славы подряд, поскольку забрали бы Буре в пятом раунде.

Тем не менее Дэвеллано по окончании драфта 1989 года был так откровенно и безгранично рад, что даже выдал матерную тираду, которую мы в данной книге чуть смягчим.

– Я охрененно счастлив, – сказал он. – А знаете почему? Потому что сегодня мы, на хрен, выбрали лучшего игрока мира. И взяли мы его, черт возьми, в четвертом раунде. Его зовут Сергей Федоров. Вы обалдеете, когда его увидите.

Чуть позже «Детройт» выберет в раунде № 11 под общим номером 221 из 252 защитника Владимира Константинова – капитана ЦСКА. Вот только взять этих игроков на драфте было самой простой частью истории.

– Теперь всего-то ничего осталось, – сказал Дэвеллано, повернувшись к Лайтсу. – Надо придумать, как их сюда привезти.

Дело было уже за мной, хоть я тогда еще этого и не знал.

Истинная ценность игрока Национальной хоккейной лиги познается в двух ситуациях: насколько хорошо он может играть в важных матчах и может ли он пожертвовать собой ради команды, выходя на лед, невзирая на травмы и болезни. По крайней мере, так эту ценность определяют сами хоккеисты.

Статистика Сергея Федорова в плей-офф весьма красноречиво говорит, что он был в составе «Детройта» настоящим кубковым бойцом. В 162 матчах розыгрыша Кубка Стэнли он набрал 163 очка, забросив 50 шайб и отдав 113 результативных передач. За один лишь четырехлетний отрезок, который увенчался двумя кубками подряд, Федоров сыграл 78 матчей и набрал 84 очка. В 1995 году он набрал 24 очка в 17 встречах плей-офф, и это до сих пор является рекордом клуба. Ему также принадлежат рекорды «Детройта» по голам (10) и передачам (18) в плей-офф – оба достижения он установил за 19 кубковых матчей в 1996 году.

Но как бы хорошо Федоров ни выступал, его все равно критиковали. Во многом из-за слухов, просачивавшихся из раздевалки, будто он – неженка и не готов играть через боль. Пусть даже это всего лишь воспалившийся заусенец. Люди видели, как капитан команды Стив Айзерман набрал пять очков против «Лос-Анджелеса», а потом уходил со льда, хромая. Глядя на это, им было трудно понять, почему Федоров берет выходной, даже если не чувствует себя готовым на все сто процентов.

По крайней мере, так это воспринималось.

О подлинной крепости и жесткости Федорова мы узнаем лишь в 2012 году, когда он завершит карьеру игрока после трех сезонов в Континентальной хоккейной лиге в составе магнитогорского «Металлурга» – это будет через девять лет после отъезда из «Детройта». И благодарить за это мы должны покойного доктора Джона Финли, который почти полвека отработал в медперсонале «Ред Уингз». В прологе своей книги «Док Хоккейного города» Финли описывает один из эпизодов плей-офф 1997 года, где Федоров проявляет себя воистину отважно:

«Сергей Федоров лежал на столе физиотерапевта. Каждый глоток воздуха давался ему через неимоверную боль. Всего несколько минут назад один из ярчайших хоккеистов планеты, признававшийся в свое время самым ценным игроком лиги, получил тяжелую реберно-хрящевую травму после силового приема игрока «Колорадо» в начале второго периода важнейшего матча плей-офф на «Джо Луис Арене». Затем произошло то, чего я не видел ни до, ни после в своей пятидесятилетней карьере врача команды НХЛ. Дальнейшее происходило прямо как в голливудском фильме».

Финли рассказал, что пока они с другими медицинскими сотрудниками осматривали Федорова, Айзерман покинул скамейку «Детройта» и стоял в дверном проеме кабинета физиотерапевта, умоляя Сергея вернуться на лед. Такого в своей практике Финли еще не встречал. Он никогда не видел, чтобы игроки покидали скамейку во время матча и уговаривали партнера вернуться на лед, как это сделал Айзерман.

«Давай, Сергей! Ты нам нужен!»

Федоров же вообще говорил с трудом.

«Я дышать не могу», – ответил он полушепотом и морщась. Вероятность того, что он снова выйдет на лед в третьем матче финала Западной конференции, в которой у «Детройта» и его заклятого соперника «Колорадо» было по одной победе, была, мягко говоря, крайне мала.

Без Федорова – то есть без своего лучшего игрока – шансы «Ред Уингз» на выход в финал Кубка Стэнли резко уменьшались.

Осмотрев Федорова, Финли установил тяжесть травмы, повернулся к доктору Дэвиду Коллону, который занимал пост ортопеда команды, и сказал, что Сергею требуется блокада межреберных нервов. У Федорова была серьезная травма – он повредил ткань, которая проходила между ребром и хрящом.

«Я раньше никогда этого не делал», – ответил Коллон.

Процедура была распространенной, но чрезвычайно деликатной. К тому же надо было ввести небольшую долю местной анестезии через иглу, чтобы притупить боль. Одно лишь неверное движение могло привести к серьезнейшим последствиям. Финли пишет, что если бы он ввел иглу слишком глубоко, могло отказать легкое. Несмотря на то что он неоднократно сталкивался с этой процедурой в своей практике, еще никогда ему не приходилось проводить ее на бодрствующем пациенте. До этого он работал только с теми, кто был обездвижен анестезией.

Айзерман вернулся на лавку, а Финли ввел Федорова в курс дела.

«“Просто задержи дыхание”», – сказал я ему, добавив, что ни в коем случае нельзя дергаться. Я смешал краткосрочную и долгосрочную анестезии, подготовил участок для инъекции и смягчил кожу быстродействующим обезболивающим. Доктор Коллон и физиотерапевт Джон Уортон держали Сергея, чтобы зафиксировать его. Я вдавил иглу в подготовленный участок, просунул ее до поврежденного ребра, сдвинул чуть ниже костного края и ввел заранее подготовленную анестезию в область поражения».

Это было какое-то чудо – буквально через несколько минут Федоров уже оказался на ногах, нормально дышал и был готов играть. Или не готов… Несмотря на заверения врачей в том, что ему можно играть и усугубления травмы не будет, если его правильно забинтовать и укрепить поврежденный участок, Федоров решил не возвращаться на лед.

В перерыве по раздевалке поползли разговоры о том, что Сергей больше играть не будет. Он сам так решил. И уже снимал с себя экипировку, как вдруг один из самых тихих игроков команды пришел в кабинет физиотерапевта.

«Мы понятия не имеем, что он сказал Сергею, потому что они говорили по-русски между собой. Но в таком тоне Владди никогда не разговаривал, – вспоминает их партнер по команде Брендан Шэнахэн. – Он наорал на него, а потом вернулся в раздевалку, сел на свое место и ни слова больше не проронил».

Слова Владимира Константинова возымели действие. Врачи надели на Федорова шину и разрешили ему вернуться на лед. Вся эта история уместилась в четверть часа. Игроки «Детройта» вышли на площадку после перерыва – в том числе и Федоров. Причем вернулся так вернулся! «Крылья» выиграли со счетом 2:1 и одержали ключевую победу в серии над «Колорадо». Слава Козлов забросил обе шайбы «Детройта» с передач своего партнера по Русской пятерке – Сергея Федорова.

Затем «Ред Уингз» взяли четвертый матч (6:0) и повели в серии 3:1. Однако «Колорадо» выиграли пятую встречу с таким же счетом. Шестой матч серии снова проходил на «Джо Луис Арене», где уже развернулась нешуточная борьба. Итог встречи подвел Шэнахэн, поразивший пустые ворота – «Детройт» выиграл (3:1). Тем не менее победную шайбу в серии забросил на седьмой минуте третьего периода не кто иной, как Сергей Федоров, которому перед каждым матчем требовался укол анестезии.

Финли подчеркивает, что только после этого и Сергей, и болельщики «Детройта» могли с облегчением выдохнуть. Они во второй раз за три года вышли в финал Кубка Стэнли. И лишь тогда был положен конец слухам и отпали вопросы о смелости Сергея Федорова.

После долгих месяцев тщательного планирования стремительно приближался час Х. Ник Полано начинал нервничать. Опасаясь быть узнанным нежелательными людьми – а ими все просто кишело в отеле города Портленд, штат Орегон, – Полано и его сообщник прошмыгнули в лимузин, который ждал их снаружи.

Полано сказал водителю, что скоро к ним присоединятся еще два человека и чтобы он приготовился ехать в сторону аэропорта, как только они сядут в машину. Теперь уже занервничал водитель. Он посмотрел на Полано в зеркало заднего вида и увидел настоящего голливудского актера – рост 190 см, вес 86 кг, одет неброско, грива густых волос зачесана назад, а на выточенном лице такая зловещая гримаса, будто он ждет мафиозного киллера.

– Слушай, старик, – повернулся водитель к Полано. – Мне все это не очень нравится. Мне не нужны проблемы. Я семейный человек…

Полано рассмеялся. «Он думал, мы мочить кого-то едем», – рассказывает Ник. Он быстро и спокойно объяснил, что ничего плохого или противозаконного не происходит. Тем не менее водитель играл ключевую роль в истории, о которой завтра будет говорить весь мир.

– Не переживай. Все с тобой будет хорошо, – уверил Полано шофера, а затем показал пальцем на лобби отеля: – Вон там сидит парень, который оставит тебе большие чаевые.

Этим парнем был Джим Лайтс. Он почти год детально разрабатывал план сложнейшего побега. Теперь он сидел и ждал. Пил чашку за чашкой кофе, читал газету вдоль и поперек, всячески стараясь слиться с мебелью лобби гостиницы «Шило Инн», чтобы не привлекать внимания.

Пока Полано успокаивал шофера, к отелю подъехал автобус. Он быстро опустел. Пара десятков молодых и голодных парней устремились в обеденный зал, где уже подавали ужин. Последним из автобуса вышел тот, о ком завтра напишут все газеты.

Сергей Федоров увидел человека, сидевшего в лобби с газетой «Ю-Эс-Эй Тудей», и спокойно подошел к нему.

– Ну что, Джим, пойдем? – Федоров подтянул свой английский и спросил таким тоном, будто говорил о погоде.

Лайтс поднялся, они вышли через черный ход и направились в сторону лимузина. Уже почти покинули отель, как вдруг перед ними открылись двери лифта – там стоял один из товарищей Федорова по ЦСКА. Он был высокого роста и старше Сергея.

Федоров остановился. У Лайтса сердце в пятки ушло. Попались.

– Я сейчас, Джим, – сказал Федоров.

– Сергей, пойдем, пожалуйста, – взмолился Лайтс.

– Тридцать секунд, – ответил Федоров и направился в сторону Сергея Чекмарева – своего самого близкого и надежного друга в мире, где доверие встречалось редко и его легко было потерять. Чекмарев был массажистом и менеджером по экипировке сборной Советского Союза, а также соседом Федорова по комнате.

– Пойдем на ужин, – сказал Чекмарев.

– Не могу, – ответил Федоров, – Мне надо идти.

– Куда это ты собрался? – спросил Чекмарев со смехом.

– В Детройт.

– Ну-ну. Давай, пошли, – сказал Чекмарев. – За ужином расскажешь.

– Нет, меня уже ждут. Я пошел.

– Нет, нет, нет!

Сергей развернулся и ушел. Он не оборачивался.

«Я понимал, что он может схватить меня и притащить к тренерам, – вспоминал позже Федоров. – Он был в два раза больше меня. Я вообще не знал, чего ожидать. Немного нервничал. Но потом все равно четко дал ему понять – я действительно ухожу».

Федоров проводил своего друга до лифта. Прежде чем проститься с ним в спешке, растрогавшись, Сергей достал из кармана все деньги, которые накопил за четыре года профессиональной карьеры в Советском Союзе, и отдал их Чекмареву – все $1500.

«Это был знак моей признательности на случай, если у него возникнут проблемы из-за того, что сбежал его сосед», – поясняет Федоров. Он прекрасно понимал, что в советской системе того времени преследовались люди, которые были просто в кругу тех, кого считали проблемными элементами общества.

Федоров вернулся к Лайтсу, и они прыгнули в ожидавший их лимузин. Через двадцать минут вся четверка уже сидела в роскошном «Гольфстриме», который принадлежал Майку Иличу. Самолет стоял с полным баком, уже готовый к взлету. Так было положено начало побегу одного из самых ярких молодых игроков Советского Союза.

23 июля 1990 года, спустя почти год с нашей первой встречи в Хельсинки, Сергей Федоров, которому через пять месяцев исполнится двадцать один, приземлился на своей новой родине и начал карьеру в Национальной хоккейной лиге.

– Он был у нас в Детройте еще до того, как его хватились русские, – утверждает Полано.

Вскоре после того, как Федорова ввели в Зал хоккейной славы в ноябре 2015 года, Сергей признался в одном интервью: он не знал, что думать о нашей встрече в Финляндии, когда я показал ему список игроков, выбранных на драфте «Ред Уингз», а также передал медиагид с письмом, где ему предлагалось бежать в Детройт.

– Я тогда вообще не понимал, что такое драфт, кто такие «Ред Уингз», да и вообще про НХЛ мало что знал, – говорил он. – Я просто подумал: «Хорошо, допустим. Дальше-то что?» Такая у меня была реакция. Представить не мог, что поеду куда-то через год.

Но то письмо зародило в нем чувство тревоги.

– Это был волнительный момент, даже неприятный, – продолжал Федоров. – Потом я прочитал письмо и все понял. Даже дух захватило.

Дух захватило так, что Федоров не стал торопиться и подписывать контракт с главным тренером и руководителем ЦСКА Виктором Тихоновым. Армейский клуб хотел продвинуть Сергея по службе, сделать его лейтенантом вместо рядового. Это существенно сказывалось на престиже, зарплате и прочих льготах. Однако все это не просто так. Контракт был рассчитан на двадцать пять лет.

Виктор Федоров, отец Сергея, просил сына принять это предложение, которое того и так искушало. Но сумма в долларах, которую младший Федоров увидел в Хельсинки, заставила его взглянуть на ситуацию иначе. Вернувшись домой в Москву, он обратился к единственному человеку, которому мог доверять за пределами хоккейного круга и семьи, – Валерию Матвееву. Тот был спортивным корреспондентом «Правды» – в то время одной из двух общенациональных газет в Советском Союзе. Другая газета называлась «Известия» (русские любили поговорку: «В «Правде» нет известий, а в «Известиях» нет правды»).

Матвеев был небольшого роста, носил очки. Возраст – чуть меньше тридцати. На его глазах Федоров за четыре года в ЦСКА стал настоящей звездой. Валерий был первым журналистом, написавшим большую статью о Сергее, снискал его доверие. Мне же, в свою очередь, доверял Матвеев после ряда продолжительных бесед в Москве спустя примерно пять лет после развала Советского Союза.

– Ему тогда было лет семнадцать, он еще за Минск выступал, – вспоминает Матвеев. – Помню, написал, что он хороший парень и талантливый игрок. Привел цитату Тихонова о том, как Виктор Васильевич планировал, что в будущем в ЦСКА тройка Федорова, Александра Могильного из Хабаровска и Павла Буре из Москвы придет на смену легендарным Игорю Ларионову, Сергею Макарову и Владимиру Крутову, составлявшим звено КЛМ. Тихонов пристально следил за молодежью. Когда он взял Сергея в ЦСКА, тот сразу стал его любимчиком. Федоров много не болтал, упорно трудился, был высоким и сильным. Тихонов понимал, что столько плюсов в одном человеке редко найдешь. Но, получив то письмо, Сергей впервые серьезно задумался о будущем в НХЛ, – продолжает Матвеев, который сразу посоветовал Сергею уйти из ЦСКА, чтобы выступать в Соединенных Штатах.

«Я не готов, – ответил Федоров. – Мои родители очень расстроятся, если я сейчас передумаю и уйду из команды».

Виктор Федоров давил на сына и твердил, что ЦСКА будет лучшим продолжением его карьеры. На другом плече Сергея висел Матвеев, который годом ранее писал о побеге Могильного. Матвеев лучше разбирался в ситуации. Он видел махинации советского государства и, что гораздо важнее, чувствовал перемены в политическом курсе доживавшего свои последние дни Советского Союза.

– Я понимал, что нас ждут большие изменения в ближайшем будущем, – признается Матвеев. – И сказал Сергею, что подписать контракт с ЦСКА – это глупая затея. Потому что потом будет трудно его разорвать. Тяжело играть в хоккей под руководством человека, который еще и командир твоей части. Стоит ему разозлить Тихонова, как тот запросто может отправить его служить двадцать пять лет на китайской границе.

Примерно в то же время в самом ЦСКА происходили события, которые зеркально отражали то, что творилось с ослабевающей коммунистической системой. Они также подчеркивали, насколько Федоров был важен для своего клуба в будущем. Звезды первого звена, включая центрального нападающего Игоря Ларионова и защитника Вячеслава Фетисова, который был капитаном команды и майором советской армии, начали войну против Тихонова.

Несколько лет назад их также выбрали на драфте НХЛ, и они хотели расторгнуть свои контракты, чтобы продолжить карьеру в Северной Америке. Все это совпало с публикацией в «Правде» одной из самых противоречивых заметок, соавтором которой был Матвеев, – о том, что Тихонов придерживался негласных правил при формировании своего клуба и личная преданность там играла не последнюю роль. «Правда» сообщала, что если хоккеист не являлся армейским офицером, то ему было значительно сложнее не только пробиться в состав сборной Советского Союза, но и попасть в заявку ЦСКА.

– Мы писали, что в жизни россиян произошли большие перемены. И что, может быть, ЦСКА тоже не мешало бы кое-что изменить, – продолжает Матвеев.

На этом фоне Федоров уже считал, что лучше уехать в НХЛ. Однако Тихонов вовсе не был дураком. Он прекрасно понимал, что «Ред Уингз» будут заманивать Федорова в Детройт. Вот только даже он не подозревал, что Матвеев, которому Тихонов тоже доверял, был готов выступить посредником в этой истории.

Тем временем Джим Лайтс нашел в Детройте человека, который обещал помочь с организацией побега. Сезон 1989–90 только набирал обороты. На дворе был октябрь. В раздевалке «Ред Уингз» к Лайтсу подошел тренер вратарей Фил Мир. Он сказал, что хорошо знаком с прославленным советским голкипером Владиславом Третьяком.

У Третьяка в Монреале был друг-фотограф, имевший свободный доступ ко всем игрокам ЦСКА и сборной СССР. Считаные минуты спустя Лайтс уже разговаривал по телефону с этим фотографом – Мишелем Пономаревым. А через пару дней они встретились уже лично в Монреале.

Перед Лайтсом предстал мужчина возрастом под пятьдесят. Это был русский экспат, эмигрировавший, когда ему было уже за тридцать. Поскольку Пономарев говорил на русском, французском и английском, он всегда работал официальным фотографом сборной СССР, когда та выступала в Северной Америке или Западной Европе. «Я могу поговорить с ребятами от вашего лица», – сказал он Лайтсу, которому уже казалось, что эта сделка принесет «Ред Уингз» в будущем огромные дивиденды.

– Майк Илич постоянно говорил мне, что если подворачивается счастливый случай – надо за него хвататься, – вспоминает Лайтс. – Поэтому я сказал Мишелю: «Давай так. Если мы это делаем, то ты работаешь на меня. Я должен быть уверен, что ты на нашей стороне». Мы сначала договорились на словах, а затем заключили контракт, где было прописано, что «Детройт» заплатит ему 35 тысяч долларов в случае успешного побега Сергея Федорова и Владимира Константинова. С тех пор Мишель стал работать на меня. Так все и началось.

Вскоре после этого Валерий Матвеев, представитель Федорова, вышел на связь с Мишелем Пономаревым, который выступал со стороны Лайтса. Оба прекрасно понимали, что Федорову не очень хочется уезжать из Советского Союза – даже по окончании воинской службы. Сергей переживал за свою семью, волновался за родителей и брата. Что будет с ними, если он сбежит, как его лучший друг и партнер по звену Александр Могильный, чьих родственников с тех пор не оставляли в покое?

Однако Федоров был готов к диалогу. С помощью Пономарева он договорился о встрече с Лайтсом в Чикаго незадолго до Рождества 1989 года во время серии матчей ЦСКА против команд НХЛ. Лайтс хорошо подготовился. Он был уверен, что сможет уговорить Федорова бежать в тот же день. Забронировал номер в роскошном отеле «Дрейк» – любимом пристанище «Детройта», когда команда находилась на выезде. Сборная СССР остановилась в гостинице неподалеку. Пономарев прилетел из Монреаля и договорился, что Федоров придет на ужин. Еду заказали в номер.

– Федоров пришел в своем лучшем костюме, – рассказывает Лайтс. – Это был хороший российский костюм. Особенно для двадцатилетнего пацана. Вот только возникало ощущение, что он его на барахолке купил. Костюм весь блестел. Но это и неважно. Сергей был красивым парнем, прямо красавцем. И очень уверенным в себе.

Они беседовали несколько часов – во время и после обеда. Лайтс показал Сергею форму «Ред Уингз», включая гостевой и домашний свитера с фамилией «Федоров» на спине. После чего приступил к серьезной части.

– Я вооружился всем, что, как мне казалось, должно быть важно для русских, – продолжает Лайтс. И вот что он принес на встречу:

– стандартный контракт НХЛ. Но тут Джим пошел несколько дальше. Он сделал копию контракта не кого-нибудь, а капитана команды Стива Айзермана, который был лучшим и самым высокооплачиваемым игроком «Ред Уингз». Сергей говорил ему по телефону, что восхищается игрой Айзермана. Поэтому Лайтс принес показать контракт Стива и был готов предложить сделку на тех же условиях;

– пачку пятидесятидолларовых купюр на общую сумму в десять тысяч долларов. Лайтс хорошо усвоил урок своего тестя и наставника Майка Илича, что наличка – всему голова. Эта пачка денег была предназначена в качестве аванса будущего шестизначного подписного бонуса;

– несколько брошюр компании «Риверфронт Тауэр Апартментс». Ей принадлежала новая высотка рядом с «Джо Луис Ареной», где жил ряд игроков «Детройта». Клуб был готов предоставить Федорову лучшую квартиру и оплатить его проживание на три года вперед;

– наконец, то, что по мнению Лайтса, окончательно должно было склонить чашу весов в его пользу. Брошюру одного из автосалонов «Шевроле» в Детройте, где демонстрировались новейшие модели «Корветта». «Целый каталог принес! – вспомнит об этом потом Федоров. – Как такое забудешь? Джимми Лайтс знал свое дело».

Тем не менее наибольшее впечатление на Федорова произвел как раз контракт Айзермана. Лайтс понимал, что Сергею было важно, чтобы он зарабатывал как капитан команды. Менеджер «Ред Уингз» был абсолютно уверен, что в тот же вечер покинет Чикаго в компании новой звезды «Детройта». Однако вечер закончился тем, что Федоров встал, пожал Лайтсу руку, поблагодарил его через Пономарева за щедрое предложение и отклонил его.

– Я не могу сейчас уехать, – сказал он.

– Но, Сергей, пойми – это все твое, если мы уедем прямо сейчас, – взмолился Лайтс. – На политику никогда нельзя полагаться. В России все может поменяться. Когда у тебя еще будет такая возможность? Завтра в политике уже все может быть по-другому. Соглашайся, а всем остальным займутся мои адвокаты.

В это трудно поверить, учитывая недовольство Федорова службой срочником в армии и всей советской хоккейной системой, которая, как он сам говорил, держала его в клетке, но Сергей снова отказался.

– Я скоро отслужу, – передал Федоров Лайтсу через переводчика. – Я не хочу дезертировать. У меня дембель в начале января. Больше служить не буду. Я хочу играть в НХЛ, приеду летом. Можете в этом быть уверены.

Лайтс расстроился, но в целом остался доволен разговором. Федоров тоже чувствовал себя уверенно после той встречи. Он сообщил Матвееву о контракте, который предложил ему Лайтс. Сказал, что у капитана команды точно такой же.

– Это был официальный документ, с прописанной суммой в долларах с несколькими нулями, – вспоминает Матвеев. – Тут Сергей понял, что он – важный человек.

Но не тут-то было. Срок воинской службы Федорова истекал 1 января 1990 года. Однако Тихонов собственным произволом продлил его до конца Суперсерии, чтобы Сергей гарантированно вернулся с командой в СССР.

В апреле, пока Федоров помогал сборной выиграть золото на чемпионате мира в швейцарском Берне, Матвеев и Пономарев вновь позвонили Лайтсу и познакомили его со своим планом побега.

– Из России я бы никогда не стал звонить, потому что КГБ мог прослушивать телефон, – говорит Матвеев. – Мы решили, что лучше всего будет найти Сергею девушку из Америки. Но мистер Лайтс сказал, что это весьма проблематично и займет много времени. Он заметил, что Сергею, наверное, лучше уехать так, как это сделал Могильный. Тем более что он уже демобилизуется, так что воинской обязанности у него уже не будет, как и контракта с ЦСКА.

Федоров ответил отказом, но потом передумал. Его терпение окончательно лопнуло, когда советская система едва не упрятала его в тюрьму во время отпуска на Черном море.

– Мы с Сергеем и еще парой моих друзей решили поехать на курорт на несколько недель. Планировали заселиться в гостиницу «Интурист» недалеко от Сочи – одного из лучших городов побережья, – рассказывает Матвеев. – На стойке регистрации нужно было показывать паспорта. Но в паспорте Федорова не оказалось прописки. В России у всех должна быть прописка – ее печатают прямо в паспорте, – объясняет Матвеев. – Если ее нет, то вы фактически бездомный. Можно сказать, бродяга. Так что Сергея отказывались заселять в гостиницу. Мы пытались объяснить им, что Федоров – очень известный хоккеист. Что он родился в Пскове, но теперь живет в Москве у меня, а ЦСКА в скором времени обещает подыскать ему квартиру. Просто армейский клуб хотел, чтобы Сергей сначала подписал контракт.

Сотрудники гостиницы отправили Федорова в милицию.

– Молодой милиционер в приемной даже разговаривать с нами не захотел, – сетует Матвеев. – Он отобрал у Сергея паспорт и сказал, что ему лучше переночевать в камере отделения. Сергей очень разозлился, мы пытались его успокоить. Пошли в магазин и купили пива. Взяли «Хайнекен» и блок сигарет «Мальборо». Потом вернулись в отделение и подарили пиво с сигаретами все тому же милиционеру. Тогда он выдал Сергею все необходимые документы. Отпуск мы провели хорошо, но именно тогда Сергей и начал говорить: «Заберите меня отсюда».

Тем временем в Детройте генеральный менеджер «Ред Уингз» Джим Дэвеллано случайно встретился в тренажерном зале клуба с Айзерманом. Капитан команды яростно накачивал ноги на велотренажере, хотя до начала сезона было еще несколько месяцев. Айзерман играл на чемпионате мира, выступал за сборную Канады, поэтому Дэвеллано из любопытства решил задать ему пару вопросов.

– Ну, видел в Берне на льду советского парня, которого мы выбрали? – спросил Джим. – Что думаешь?

– Ты про Сергея Федорова? О, это отличный игрок, – ответил Айзерман.

– А если сравнить с тобой?

– Он лучше меня.

– Не понял.

– Я говорю, он лучше меня.

– Стивен, не неси чушь! Ты же это просто из вежливости говоришь?

– Вовсе нет. Он больше и катается чище. Он лучше меня.

Мало кто играл с той же смелостью и достоинством, пользуясь при этом безмерным уважением со стороны коллег, как Стив Айзерман, чья карьера длилась более двух десятилетий. Он знал свое место в хоккее и никогда не лез за словом в карман. В своих ответах он избегал клише и лживой похвалы. После того, что Айзерман сказал Дэвеллано про Сергея Федорова, генеральный менеджер «Детройта» начал грезить наяву советским хоккеистом.

– Этим Стив сказал все, – уверяет Дэвеллано, которому было свойственно излишне драматизировать, когда он чему-то радовался. – Господи ты боже мой! Мне хотелось, чтобы парень как можно скорее к нам приехал. Если Сергей Федоров не хуже Стива Айзермана – это уже здорово. А он вообще лучше! Даже если он просто не хуже Айзермана, то центр нападения у нас будет сильным, очень сильным!

Однако как бы Федоров ни хотел выбраться из лап советского режима и играть в НХЛ, как бы ни ждали его «Ред Уингз», ему все равно не давали покоя мысли о том, что надо будет покинуть семью. Это началось еще весной 1989 года – более чем за месяц до того, как «Детройт» выбрал Федорова на драфте. Когда сборная СССР в двадцать первый раз завоевала в Стокгольме золото чемпионата мира, игрокам дали в награду два дня на шопинг перед вылетом на родину. В один из этих дней Федоров пошел прогуляться со своим близким другом и партнером по тройке Александром Могильным.

Несмотря на то что «Детройт» часто называют основоположником Русской революции в НХЛ, на самом деле все началось с того, что в 1988 году «Баффало» выбрал Могильного в пятом раунде драфта. Ему было двадцать лет, Федорову – девятнадцать, а вместе с восемнадцатилетним Павлом Буре они составляли самую грозную молодежную тройку мира.

Виктор Тихонов рассчитывал, что его подопечные принесут в будущем много золотых медалей на чемпионатах мира и олимпиадах. Вот только у Могильного были иные соображения на этот счет. Сидя на скамейке в одном из парков шведской столицы, он признался, что хочет бежать в НХЛ и выступать за «Сэйбрз».

– Поехали со мной, – умолял Могильный Федорова.

– Нет-нет, я не могу. Да как?! Что будет с моими мамой, отцом, младшим братом?

Могильный бежал несколько дней спустя – солнечным утром 4 мая.

– Я не знал, чего ждать. Но чувствовал ответственность перед семьей. Я бы ни за что так с ними не поступил. Никогда бы не сбежал в одиночку, не продумав все наперед, – рассказывал Федоров в обширном интервью, которое он давал в офисе Центрального спортивного клуба армии в декабре 2015 года. На тот момент он уже четвертый сезон занимал пост генерального менеджера команды, из которой сбежал четверть века назад.

– Для моего неокрепшего ума все выглядело здорово, – продолжал Федоров. – Тебе девятнадцать лет. Тебя хочет видеть «Детройт». Тебе показывают каталоги, дают деньги. Но я все равно понимал, что о семье забывать нельзя.

Федоров отправился на ту рождественскую встречу с Лайтсом в Чикаго, по его собственным словам, «взволнованным, но радостно взволнованным… Я все время об этом думал. Ни на секунду это не давало мне покоя. Отпускало только на хоккее. В игре можно было немного расслабиться».

Как он сам говорил, ситуацию усложняло то, что ему не с кем было поделиться этими неописуемыми и запутанными чувствами. Никто не мог помочь ему в них разобраться. Даже родители. К ним и вовсе обращаться не стоило, потому что меньше всего он хотел ставить их под угрозу во времена, когда в Советском Союзе все еще опасно было быть диссидентом – неважно, политическим или спортивным.

Федорову тогда только исполнилось двадцать лет. Это средний возраст студента второго курса. Ему надо было посоветоваться. Очень надо. Но он не знал, к кому обратиться.

– Я рассказал об этом одному – ну, может, двум друзьям, – вспоминает Федоров. – Мне не хотелось никого подставлять. В Советском Союзе у людей могли возникнуть проблемы, даже если они ничего не делали, а просто находились рядом. Я был очень осторожен.

Федоров не понимал, что произойдет с его родителями, которые жили в Мурманской области – почти в 1500 км к северу от Москвы. Он успокаивал себя географией. Быть может, его семья живет слишком далеко для того, чтобы власти начали мстить им за сына.

– Я надеялся, что ничего не будет, – продолжает Федоров. – Ни мама, ни папа в общем-то никогда не говорили об этом, хоть я и спрашивал их раза три-четыре. Я так понял, им не очень приятно разговаривать на эту тему. Мне хотелось с ними посоветоваться, но у меня у самого толком не было информации.

Вспоминая события тех дней, Сергей пришел к выводу, что его родители находились под пристальным наблюдением. Он рассказывает, что иногда им казалось, будто в квартиру кто-то заходил, пока их не было дома. Временами они четко слышали щелчки в трубке домашнего телефона, особенно когда сын звонил с соревнований в Северной Америке. Такова была жизнь в Советском Союзе, и молодого Сергея Федорова начинало уже от нее тошнить.

Вместе со своими партнерами по ЦСКА он жил в поместье, напоминавшем о царской России, – Архангельском. «Без пробок туда можно доехать от Москвы за двадцать минут. С пробками – за два часа, – рассказывает Сергей. – Там было действительно красиво. Очень уединенно. Там хорошо кормили и вообще жилось удобно».

Главная проблема для игроков, включая ветеранов, у которых уже были жены и дети, – то, что одиннадцать месяцев в году они проводили в упорных тренировках.

– В конечном счете это стало клеткой на необитаемом острове, – говорит Федоров. – Было все тяжелее и тяжелее психологически это переносить.

В разговоре с журналистами Федоров сказал, что начинает понимать перемены в стране, но переживает за будущее России после развала Советского Союза. Он понимал, что при новом режиме, которому предстояло восстановить политическую и экономическую инфраструктуру государства, хоккей может лишиться прежней поддержки. Он также осознавал, что успех, которым самый мощный хоккейный клуб в мире наслаждался вот уже много лет, практически никак не сказывался на его благосостоянии.

– Ничего не выдумываю, – рассказывает Федоров. – Я уже был двукратным чемпионом мира, но при этом мы с Александром Могильным, смешно сказать, даже машину почему-то не могли купить. Деньги есть, а сделать с ними ничего нельзя. Со временем это надоедает. Начинаешь думать по-другому. Хочется просто свободы.

И он найдет ее в Америке. «Ред Уингз» предлагали такие условия, что Федоров насладится свободой больше многих американцев.

– Мы начали мыслить нешаблонно и в итоге пришли к тому, что надо уезжать, – продолжает Сергей. – Уезжать от системы. Уезжать из страны. Уезжать от семьи. Мы начали думать о более интересной жизни. Но хоккей определенно был на первом месте. Мы уехали из-за него. Мы хотели играть.

Федоров вскоре после возвращения из Сочи позвонил Пономареву, вышел на связь с Лайтсом и сообщил ему, что готов бежать. Сергей понимал, что стоит на кону. Он также осознавал, что надо действовать осторожно. За ним постоянно следят, к нему приставлен специальный человек, в чьи обязанности входит вернуть всех игроков советской сборной на родину после выезда за границу.

– Был у нас один парень, – объясняет Федоров. – Он всегда находился с нами. Кагэбэшник. Выглядел как обычный парень, наш друг. Но мы все понимали, что он делает в команде. Что он нас «защищает».

Иными словами, сбежать было не так просто. Но, приехав в Соединенные Штаты со сборной СССР в июле 1990 года, Федоров был уверен, что назад уже не вернется.

– Мы понимали, что более благоприятного шанса уехать в «Детройт» у Федорова не будет, – рассказывает Матвеев. – Он планировал сделать это после турнира, но мы узнали, что еще один игрок – Дмитрий Христич, задрафтованный «Вашингтоном», – тоже собрался бежать. Если исчезнет один, то у второго уже ничего не выйдет.

И без того рискованный побег начал походить на игру в музыкальные стулья. Лайтсу пришлось тут же выдумывать на ходу новый план.

– Я не преувеличиваю, это была полная импровизация, – делится он. – Мы поселились в отеле. Сняли номер на троих, что было немного странно – все-таки три взрослых мужика заселяются в один номер. Помню, как парень за стойкой на нас еще посмотрел с таким видом, мол, что это вы там делать собрались?

На следующий день сборная СССР проводила матч в Портленде против сборной США, после чего обе команды отправлялись в Сиэтл, где проходили Игры доброй воли. Лайтс велел Пономареву связаться с Федоровым и спросить, готов ли он бежать в ту же минуту. Машина стояла наготове, как и самолет. Но Федоров отказался.

«Я хочу сыграть, – сказал он. – Я в последний раз буду представлять свою страну».

– Мы ему говорили: «Да поехали, Сергей! Все только тебя ждут. Эта игра ничего не решает. Поехали. Как раз управимся с этим побыстрее!»

На что Федоров ответил: «Нет. Я хочу сыграть».

Лайтсу пришлось выдумывать новый план. Он хотел рвануть сразу после игры, когда игроки вернутся в отель, чтобы не было никаких задержек. Лайтс велел Федорову собрать чемодан и положить его под кровать. А прежде чем отправиться на игру, сунуть ключ от своего номера ему под дверь. Пономарев потом возьмет ключ, заберет вещи и положит их в лимузин.

Поскольку Федоров настаивал на своем участии в матче, Лайтс и Полано решили, что в таком случае можно и на хоккей сходить. Игра продлилась недолго – по крайней мере, для них.

– Во второй своей смене Сергей Федоров чуть не убил Кевина Миллера, – рассказывает Лайтс. – Он атаковал его клюшкой в голову и в первом же периоде получил удаление до конца игры. Мы решили, что если успеем перехватить Сергея, то сможем уехать пораньше.

Но им не повезло, поэтому они вернулись в гостиницу и стали ждать. Когда оставалось совсем немного времени до возвращения команды, Полано и Пономарев спрятались в лимузине, заставив водителя нервничать. Лайтс же читал газету от корки до корки и глушил кофеин.

– Это были самые длинные полчаса или, может, сорок пять минут в моей жизни, – утверждает Лайтс. И тут, наконец, подъехал автобус. – Я сидел и старался не привлекать внимания, пока мимо меня шли на ужин русские игроки. Они были одеты в джинсы и футболки, как неряхи. Последним шел Сергей Федоров, и он был в костюме – том самом, который надевал на встречу в Чикаго. А под костюмом у него была классная белая футболка. Он выглядел шикарно.

Прошло уже более двадцати шести лет, но Лайтс по-прежнему помнит тот момент во всех деталях. Как его узнал Сергей Федоров. Как вальяжно подошел к нему. Как улыбнулся и спокойно спросил:

– Ну что, Джим, пойдем?

«Гольфстрим» от Майка Илича убрал шасси и направился в Детройт с новичком «Ред Уингз» на борту. Джим Лайтс наконец-то выдохнул с облегчением. Самое сложное и потенциально опасное уже позади. Они были в безопасности. Им никто не мог навредить.

– В подсознании все равно возникают мысли: «А что, если кто-то применит физическую силу?» – признается Лайтс. – В 1985 году в Праге на каждом углу стояли русские солдаты. Чехословакия была оккупирована Советским Союзом. Русские всегда сопровождали чешскую сборную, из которой сбежал Петр Клима. Они повсюду находились с командой и были вооружены.

Помня об этом, он переживал, что своих игроков Советский Союз оберегает ничуть не меньше.

– Однако ничего подобного за русскими я не наблюдал, – рассказывает Лайтс. – Они приезжали в Северную Америку, выступали на Суперсерии, но никто не боялся, что они кого-то застрелят. Переживали больше, что придется столкнуться с физической силой, что кто-то подойдет к тебе и скажет: «Этот никуда не поедет».

Поэтому-то Лайтс и занервничал, когда из лифта вышел мужчина крепкого телосложения, а Федоров с ним заговорил. По дороге в Детройт всем четверым пассажирам принесли еды, и тогда Лайтс спросил:

– Кто это был, что ты ему сказал?

– Это мой лучший друг и сосед по комнате, – ответил Федоров. – Он – физиотерапевт нашей команды. Я сказал ему: «Я уезжаю в Детройт и буду играть в НХЛ. Что бы тебе ни говорили, знай – меня не похищают. Я еду туда по собственной воле. Как-нибудь еще увидимся».

Федорову потом еще придется давать показания насчет своего отъезда. По прибытии в Детройт вся компания направилась на «Джо Луис Арену», чтобы административный помощник генерального менеджера Нэнси Биард начала заполнять необходимые документы для государственного департамента США, включая заявление на выдачу рабочей визы новичку. Тем же вечером Федоров и Пономарев пришли в гости к Дэниз и Джиму Лайтсам. Сергей сказал, что хочет посмотреть Игры доброй воли, идея организации которых принадлежала миллиардеру Теду Тернеру. В числе прочего он владел круглосуточным новостным каналом CNN.

Именно этот канал сообщил новость об исчезновении Федорова. Ведущий Ларри Кинг чудовищно исковеркал имя и фамилию игрока, а еще сказал, что советская сторона утверждает, будто Сергея похитили.

На этих словах зазвонил телефон.

– Мистер Лайтс, вам известно местонахождение Сергея Федорова? – спросил мужской голос.

– Да, известно, – ответил Лайтс. – А кто это?

Мужчина представился, назвал свою должность и сказал, что работает на госдепартамент.

– Вы вызвали международный скандал, сэр. С вами скоро свяжется мой начальник.

Через пять минут раздался еще один звонок. Лайтс взял трубку, послушал с минуту и ответил:

– Слушайте, никто пацана не похищал. Он в Детройте. Готов поговорить с русскими и заверить их, что никакого похищения не было. Так что нет проблем. И вообще, почему бы вам не направить русских ко мне? Пусть поговорят со мной.

После этого позвонил какой-то русский, не представился и затарахтел на английском:

– Сергей Федоров не хочет к вам ехать! – было похоже, что он как-то связан с ЦСКА или федерацией хоккея СССР. – Ему нельзя. У него контракт!

– Ну, я несколько иначе понимаю ситуацию, – ответил Лайтс. – Он вовсе не хочет возвращаться в Россию и уж точно не будет выступать на Играх доброй воли. Поезд ушел. И точка.

На этом разговор закончился. Лайтс повесил трубку. За этим последовало еще с полдюжины телефонных разговоров между Лайтсом, госдепартаментом и представителями советской стороны. Сергей Федоров спокойно сидел рядом на диване во время всех этих звонков и смотрел телевизор. В конечном счете Лайтсу позвонил бюрократ госдепартамента, который владел двумя языками, и попросил передать трубку Федорову.

– Вы собираетесь возвращаться в Россию? – спросил он у Сергея.

– Nyet, – ответил Федоров и вернул трубку Лайтсу.

На следующий день позвонил еще один высокопоставленный чиновник из госдепа. Он также говорил на двух языках и хотел поговорить с Федоровым. Разговор в общем-то был односторонним. На этот раз говорил по большей части Сергей.

– Я не собираюсь возвращаться на Игры доброй воли и не вернусь в Россию, – уверенно сказал он по-русски. – Я подал документы на рабочую визу. Буду играть в хоккей за «Детройт Ред Уингз».

Федоров положил трубку. На этом вопрос был закрыт.

– Напряженный момент, – вспоминает Лайтс. – Было неприятно возиться с этими звонками. Но, если честно, где-то даже весело.

Сергей также сделал один важный звонок. Связь была слабая, да и продлилась совсем недолго, но он успел сказать:

– Мам, пап, со мной все в порядке. Все хорошо. Я всем доволен. Не волнуйтесь.

Сейчас Федорову уже далеко за сорок. Вспоминая этот эпизод, он говорит, что чувствовал себя, будто поджигает динамит.

– Бум! И все, – делится он. – Я надеялся, что они меня поймут.

И начался самый незабываемый этап в молодости Сергея Федорова.

– Это было лучшее лето в жизни, – ностальгирует он. – Каждый день был как в Калифорнии.

Однако Федоров все-таки приехал в Детройт играть в хоккей, поэтому он как можно скорее хотел добраться до арены.

– Нет, – сказал Лайтс. – До тренировочного лагеря еще почти два месяца.

– Два месяца?! – переспросил Федоров и задумался, чем же ему заняться в свободное время. Что делать со всей этой свободой?

Разобрался он довольно быстро. Большую часть времени он провел в бассейне на заднем дворе Лайтсов, где плавал с их детьми. Брук было шесть, и она ныряла не хуже рыбы. Сэму был год, и он держался на воде с помощью надувных игрушек. Втроем они часами не вылезали из бассейна, даже не подозревая, что соседи не спускают с них глаз.

– Он был настоящим Аполлоном, – говорит Лайтс о Федорове. – Потрясающий спортсмен. Я такого тела ни у кого не видел.

– Я не знал, что ждало меня в будущем. Но чувствовал, что в прекрасной форме, – говорит Федоров. – До сих пор храню фотографии тех времен. Я был прямо бодибилдером. И был готов играть в хоккей.

Женское население Блумфилд Хиллс готово это подтвердить.

– Ни с того ни с сего к нам вдруг зачастили подруги моей жены, которым было за тридцать, – рассказывает Лайтс. – Просто заглядывали на пять минут. Некоторых из них я никогда в жизни не видел. А тут они стали заходить постоянно, просто чтобы поглазеть на этого парня. Мы все время шутили на эту тему. Сергей пользовался большой популярностью.

И ведь это он в Детройте еще даже шайбы ни разу не коснулся.

Следующие три недели прошли как в тумане. Пономарев погостил у Лайтса три дня, выступая в качестве переводчика, после чего улетел домой в Монреаль. За успешный побег Федорова ему заплатили 35 тысяч долларов. Лайтс затем нанял другого переводчика – Майкла Човича, чья семья эмигрировала в свое время из Югославии. Чович был всего на пару лет старше Сергея и тоже любил спорт. Они быстро подружились и начали вместе ходить в тренажерный зал, который располагался неподалеку в Крэнбруке – эксклюзивной частной школе в Блумфилд Хиллс.

– Сергей как-то сказал, что хочет пробежаться. Я подумал, что он просто немного побегает трусцой, – рассказывает Лайтс. – А он взял и намотал восемьдесят два круга. И никакой одышки! Вы даже не представляете, в какой он был форме. И как бегал. Он работал с отягощениями. Это было что-то с чем-то. Сразу было понятно, что у пацана нет проблем с дисциплиной. Он следил за собой и за тем, что ест, – и еще до того, как это стало нормой в профессиональном спорте.

Еще до начала тренировочного лагеря Лайтс заселил Сергея в его новую квартиру в высотном здании рядом с «Джо Луис Арена». Там Федоров наконец увиделся со своими партнерами по команде и начал ходить с ними на факультативные тренировки перед сборами. В свободное время Федорову было чем заняться. Ему предстояло обставить квартиру, купить шторы и подушки, многое другое. Больше всего ему была нужна новая одежда.

Во время тренировочного лагеря новый наставник «Ред Уингз» Брайан Мюррей принял блестящее решение, поселив Федорова с Шоном Бурром, таким образом навязав молодому русскому экстренный курс английского языка. Бурр был любимцем публики, один из самых очаровательных и веселых игроков в истории НХЛ. Он не закрывал рот ни на минуту.

– Шон взял меня под крыло, – рассказывает Федоров. – Он был моим партнером по команде и по тройке, моим соседом и потрясающим гидом. Он сразу начал показывать мне, что, где и как. Многому меня научил, а уж сколько баек рассказал – не сосчитать. Бурр – потрясающий парень.

Шон любил рассказывать одну историю, которая приключилась с русским новичком в первый день тренировочного лагеря «Ред Уингз»:

– Подходит ко мне Федоров и говорит: «Шон, мне нужна любовь». Я ему отвечаю: мол, понимаю, Сергей, нам всем нужна любовь.

«Нет. Любовь. Любовь! Мне нужна любовь!» – настаивал Федоров и показывал на свою ладонь.

В итоге я понял, в чем дело. Отвел Федорова к менеджеру по экипировке, и тот выдал ему пару хоккейных краг. Сергей просто перепутал слова «love» и «gloves».

По завершении тренировочного лагеря «Детройта» Федорову был приготовлен сюрприз. Настоящая любовь, так сказать. Прибыл новенький «Корветт», который он выбрал из каталога в Чикаго.

– Автомобиль темно-фиолетового цвета. И получил я его прямо на арене, – вспоминает Федоров. – Бог ты мой! Я такой сияющей машины в жизни не видел. Не забывайте – мне было двадцать лет. Я радовался уже тому, что до парковки доехал без царапин. Веселое было время. Очень крутое!

Новая машина, заключенный контракт и шестизначный подписной бонус в банке – теперь Федоров был готов вкусить все богатства Америки. С помощью Човича он быстро разобрался с географией Детройта. Узнал, что из запущенного центра четыре автомагистрали ведут к пригородам, шикарнее которых в мире еще поискать. Он также заметил, что рядом с каждой трассой есть торговый центр, и это произвело на него огромное впечатление.

– Магазины были огромными и модными, – делится он. – По ним спокойно ходили счастливые люди. Я подумал: «Ничего себе. Здорово. И все это только за то, чтобы играть в хоккей?» Когда за пределами льда все хорошо, то и на льду выкладываешься на всю катушку. Я был ошеломлен. Это потрясающее чувство. Как будто приехал в Диснейленд.

Профессиональный хоккейный тренер Бэрри Смит провел основную часть карьеры в Европе. Он руководил командами в Швеции, Швейцарии и России, а также работал по всей Северной Америке. Куда бы судьба ни забросила этого кочевника, он всегда старался поближе познакомиться с людьми, узнать, откуда они родом, что частично объясняет его интерес к родословной Владимира Николаевича Константинова.

– Вы только подумайте о генах, которые унаследовал этот парень, – говорит Смит, ранее помогавший Скотти Боумену на тренерском мостике «Детройта». – Он же с самого севера России – должно быть, там когда-то жили могучие воины. Потому что таких богатырей, как он, я редко встречал. Чем больше на него давили, тем лучше он играл.

Константинов вырос в Мурманске. Это портовый город на северо-западе России, где живет порядка 300 тысяч человек, – самый крупный населенный пункт за Полярным кругом. Когда-то это был стратегический пункт для подводных лодок и ледоколов Советского Союза, а теперь там дом единственного в мире атомного ледокольного флота. Город также является важным центром рыбной ловли и судоходства.

– Там живут малые северные народы, да и шведы оказали свое влияние, – рассказывал мне в одном интервью Смит. – Кто его знает, что там еще намешано?

Может быть, немного казачьей крови? В одинаковой степени кровь русских времен императоров Петра Великого и Ивана Грозного. И уж точно толика крови Распутина – безумного монаха, влияние которого на империю Романовых было столь велико, что его решили тайно убить. Хотя сделать это оказалось не так-то просто. Его не брали ни пули, ни обильные дозы яда. Убить Распутина удалось, лишь утопив его подо льдом Малой Невки в Санкт-Петербурге в 1916 году.

Несколько поколений спустя Владимир Константинов стал олицетворением элиты советского спорта. Он был создан обществом, стремящимся доказать превосходство коммунизма в мире посредством спорта. Сбежав из этой системы, он быстро снискал себе славу в Национальной хоккейной лиге как один из самых неуступчивых игроков и ненавистных соперников. Он был muzhik со сверхчеловеческими способностями и такой же крестьянин, как Распутин.

Константинов – один из лучших защитников мира, которому было суждено войти в число самых почитаемых спортсменов Детройта за всю историю.

Вдохновившись успешным побегом Сергея Федорова, «Ред Уингз» тут же переключились на Владимира Константинова, связанного контрактными обязательствами в стране, которая скоро станет называться Российская Федерация. После семидесяти лет социализма там возникнет хрупкая капиталистическая демократия. Железного занавеса больше нет. Пала Берлинская стена. Однако такие области российского общества, как спорт, упорно придерживались проверенных временем советско-марксистских традиций. И больше всего в этом преуспела федерация хоккея России, которая продолжала относиться к своим игрокам как к крепостным.

Она по-прежнему ограничивала их в перемещении, а также определяла время и сам факт их доступа к льготам новой системы – например, таким, как приобретение автомобиля, переезд в более комфортабельную квартиру или – боже упаси! – разрешение на выезд за границу. Последним правом остальные российские граждане уже пользовались вовсю.

Когда я впервые встретил Константинова и Федорова в Хельсинки – через два месяца после того, как «Детройт» выбрал их на драфте новичков 1989 года, – то поделился своими впечатлениями о них с исполнительным вице-президентом клуба Джимом Лайтсом. Федоров вызывал у меня противоречивые чувства. Трудно было сказать, что у него на уме. А вот Константинов не скрывал своей радости по поводу того, что «Ред Уингз» выбрали его на драфте. По приезде в Детройт Федоров подтвердил, что Константинов тоже хочет уехать из России и выступать за «Крылья».

– Сергей рассказал нам, что Владди безумно желает приехать и примчится в ту же минуту, если мы найдем способ вытащить его из армии, – делится Лайтс. – Он был готов на все, чтобы выбраться оттуда. Но его связывали жена и ребенок, да и сам он был капитаном ЦСКА.

Тем не менее иммиграционные адвокаты клуба скоро сообщат Лайтсу, что самой большой преградой является то, что Константинов имеет звание капитана армии. В случае дезертирства в России он будет считаться преступником. В таком случае он не сможет получить рабочую визу категории H-1B, необходимую для выступления в Национальной хоккейной лиге. Ситуацию осложняло то, что Константинов был связан армейским контрактом на двадцать пять лет и у русских имелись все необходимые документы с его подписью.

Лайтс был непоколебим. Более того, он решил бросить бо́льшие силы на побег Константинова после того, как к Федорову в Детройт приехали друзья – Валерий Матвеев и его жена. Они жили у Сергея несколько месяцев в его новой квартире комплекса «Риверфронт Апартментс», располагавшегося рядом с «Джо Луис Ареной». Федоров представил Матвеева в качестве агента Константинова, и в скором времени они с Лайтсом уже строили коварные планы.

– Валерий мне сразу понравился, – рассказывает Лайтс. – Он был отличным парнем и работал журналистом в России, поэтому имел контакт со многими людьми. Умный человек с высшим образованием, он четко выражал свои мысли. Матвеев сказал: «Я могу помочь вам вытащить Константинова».

Лайтса все устраивало. Он предложил Матвееву то же самое, что и Пономареву, когда тот помогал организовать побег Федорова, – если все пройдет успешно и трансфер из ЦСКА в «Детройт» состоится, он получит 35 тысяч долларов. Формально отъезд Константинова не будет считаться побегом согласно новым правам российских граждан, которые все еще были недоступны хоккеистам. Граждане России могли спокойно покинуть страну.

Однако у военных, каковыми были игроки ЦСКА, такой свободы не было.

Лайтс хотел знать, как Матвеев планирует провернуть дело Константинова. Он подозревал, что придется давать взятку кому-то из высокопоставленных хоккейных чиновников, и решил поинтересоваться, стоит ли предлагать деньги генеральному менеджеру ЦСКА Валерию Гущину.

– Его можно подкупить? – спросил он у Матвеева. – Как-то переманить на нашу сторону, чтобы вытащить Константинова?

– Нет, ни в коем случае, – ответил Матвеев. – Гущин – убежденный коммунист. Он на это не пойдет.

– Что же мы тогда будем делать?

– Не знаю, – ответил Матвеев. – Мне надо подумать.

Сезон 1990–91 шел уже не первый месяц. От Матвеева по-прежнему не было никаких новостей.

Но тут Национальная хоккейная лига неожиданно сделала заявление, после которого «Ред Уингз» почувствовали себя так, будто выиграли лотерею. Владимир Константинов все-таки приедет в Детройт и сыграет на «Джо Луис Арене», правда, в качестве капитана ЦСКА – ему предстоит выйти на лед в важнейшем матче против «Детройта».

Джим Дэвеллано снял со стула две спортивные сумки и бросил их на стол, отделявший его от посетителей – взволнованного российского хоккеиста и переводчика клуба. Дэвеллано, занимавший пост старшего вице-президента «Детройта», организовал тайную встречу поздней ночью в сочельник 1991 года в своем офисе под трибунами «Джо Луис Арены». Он был готов пойти на все, лишь бы Владимир Константинов покинул своих российских одноклубников и перешел в «Ред Уингз». Если бы Дэвеллано преуспел, то это был бы уже второй побег выдающегося советского хоккеиста в «Детройт» за шестнадцать месяцев.

Константинову тогда исполнилось двадцать три. Он был лидером самой мощной команды советской лиги. По счастливому стечению обстоятельств НХЛ и представители российского спорта договорились о серии матчей. В случае победы клубам НХЛ начислялись два очка в регулярном чемпионате. К радости Дэвеллано, «Детройту» по жребию достался в соперники ЦСКА, за который выступал Константинов.

Годом ранее главная молодая звезда армейского клуба Сергей Федоров сбежал в «Ред Уингз». Из уважения к российской стороне «Детройт» не включил его в заявку на матч. Лайтс объяснил это так: «Мы не хотели сыпать им соль на рану. К тому же нам не хотелось, чтобы он получил травму, если вдруг армейцы начнут бить исподтишка».

«Крылья» проиграли со счетом 2:5. Но потерянные два очка меркли в сравнении с возможностями, которые предоставляла игра.

«Это невероятно», – подумал Дэвеллано, узнав о предстоящей серии. «Детройт» мог не просто проверить Константинова в деле против ряда команд НХЛ – на каждую игру клуб отправил двух скаутов, – но и увидеть его своими глазами на собственной арене. Такой шанс «Ред Уингз» не имели права упустить.

– Их команда остановилась в гостинице «Поншартрен» совсем рядом с ареной. Поэтому я нанял русскоговорящего человека, велел найти Константинова и передать, что Джим Дэвеллано ждет его в офисе «Детройта», – рассказывает Дэвеллано, который никогда не стеснялся говорить о себе в третьем лице. – Мы назначили встречу на час ночи, значительно позже окончания матча. Я велел им спуститься по пожарной лестнице отеля, чтобы никто не заметил, а сам ждал на парковке. Я пришел ровно в час ночи, и меня встретил Владимир Константинов.

Теперь у «Детройта» уже не оставалось никаких сомнений, что Константинов готов выступать в НХЛ. Это было понятно с первых же минут. Пару часов назад Дэвеллано увидел все своими глазами. «Ред Уингз» безумно хотели видеть его в своем составе и не желали ждать разрешения от российских властей – которого, может быть, вообще не будет. Поэтому Дэвеллано сделал свой ход.

– Мы пришли в офис, где у меня стояли охрененно здоровые сумки, набитые деньгами, – вспоминает он. – Я взял и бросил их на стол. Сказал Константинову, что если он хочет играть за «Детройт», то может забрать себе всё. «Я сделаю тебя богатым! – сказал я ему. – Это всё тебе! Тебе лишь надо сбежать сегодня. И тогда ты будешь играть в Национальной хоккейной лиге за «Детройт Ред Уингз».

Дэвеллано произносит название города в три слога, как это делают многие канадцы: ди – трой – ит.

«Ред Уингз» были готовы поселить Константинова в «Риверфронт Апартментс» – всего в паре шагов от «Джо Луис Арены». Сделать его соседом Федорова. Константинову всего лишь нужно было сказать: «Da». Однако он выглядел подавленным. Повернулся к переводчику и ответил:

– Пожалуйста, скажите мистеру Дэвеллано, что я бы с удовольствием. Но не могу. У меня в России жена и дочка. Я не могу так с ними поступить. Не могу их бросить.

Дэвеллано абсолютно этому не удивился. Более того, ждал такого ответа. И знал, что Константинов связан обязательствами на родине не только перед семьей, но и перед армией, что практически перечеркивало шансы на его побег.

Тем не менее Джим добился главного. Владимир Константинов теперь был совершенно уверен в том, что «Ред Уингз» настроены серьезно. Дэвеллано кивнул и сказал переводчику:

– Пожалуйста, передайте Владимиру, что мы найдем способ перевезти его сюда вместе с семьей.

На средневековый Турку опускалась полночь, и город таял в зеркале заднего вида. Небольшая машина несла четырех представителей «Детройта» на секретную миссию. Они уже давно оставили позади пригородные домики и магазины и выехали на узкую дорогу к густому лесу, не пропускавшему дневного света. Дело было в середине мая во время Чемпионата мира 1990 года. В это время года солнце здесь практически не опускалось за горизонт. Вечером начинались сумерки, сходившие на нет через пару часов вместе с рассветом.

Исполнительный вице-президент клуба Лайтс и Брайан Мюррей, совмещавший посты главного тренера и генерального менеджера, приехали на турнир, чтобы встретиться с представителями шведской федерации хоккея. Они хотели обсудить с ними условия, при которых Никлас Лидстрем мог бы покинуть свою команду.

Утром Лайтс, к своему удивлению, столкнулся в лобби отеля с Мишелем Пономаревым – фотографом из Монреаля, сыгравшим ключевую роль в побеге Федорова. Пономарев сказал Лайтсу, что вечером может организовать встречу с Константиновым. Ник Полано, работавший скаутом на турнире, раздобыл машину. Правда, она была маловата для пятерых. «Прямо клоунская машина», – отмечает Лайтс.

Устав терять игроков – Федоров сбежал в «Детройт», Дмитрий Христич уехал в «Вашингтон», а Александр Годынюк в «Торонто», – русские словно в бункере закрылись. На мировых первенствах они всеми способами ограждали своих хоккеистов от западного влияния. У Мюррея практически не было опыта секретных миссий, поэтому когда его пригласили на встречу с Константиновым, он решил, что она пройдет в отеле. Теперь же Брайан был уже в пятидесяти километрах от отеля и мчался на заднем сиденье компактного автомобиля по дорогам, которые с каждой минутой становились все безлюднее.

Наконец, Мюррей повернулся к Полано и спросил:

– Ник, ты дорогу-то знаешь?

Полано покачал головой, но заверил всех, что водитель точно знает, куда ехать.

Они прибыли чуть раньше полуночи. Мюррей до сих пор все помнит в мельчайших подробностях.

– Водитель отвез нас за город к какому-то лесу, – рассказывает он. – На улице моросил дождь. Было холодно. И вот я стою, оборачиваюсь по сторонам и думаю: «Уж не вляпались ли мы в неприятности?» Тут вдруг вижу, что со стороны огороженной территории, где базировались русские, через поле в нашу сторону бежит человек – Владимир Константинов. Мы наскоро обсудили, как ему приехать в Детройт и начать выступать в НХЛ.

Разговор шел через Пономарева и был напряженным. Константинов не оставил никаких сомнений у представителей «Ред Уингз», его намерения были понятны.

– Я приеду, как только смогу, – сказал он. – Пожалуйста, вытащите меня отсюда. Делайте что хотите. Я приеду. Платите мне сколько хотите.

Мюррей все время нервничал.

– Я оглядывался каждые пять минут. Переживал, что поймают либо его, либо нас – и обвинят в том, что мы нехорошо поступили по отношению к сборной России, – говорит он. – Но в конце концов мы пришли к общему знаменателю, и Владимир нас не подвел.

Константинов после рождественской встречи с Дэвеллано был готов уехать в любой момент. Тогда он улетел, оставив в Детройте две сумки денег, но взял с собой свитер «Ред Уингз» со своей фамилией и дал обещание вырваться. После встречи в финском лесу «Крылья» как никогда были решительно настроены сдержать слово и освободить Константинова от советских наручников. Лайтс еще раз заверил его в этом. Вот только он пока не знал, как это сделать.

– Перед нами по-прежнему стоял вопрос: как вытащить Владимира из армии? – рассказывает Лайтс.

Несколько недель спустя в его офис на «Джо Луис Арене» постучал Валерий Матвеев. Они не виделись два месяца, но Матвеев времени даром не терял.

– У меня все готово, – сказал он Лайтсу. – Я могу освободить Константинова от его военных обязанностей в России.

– Как? – спросил Лайтс.

– Есть идея. Мне нужно около тридцати тысяч долларов наличными. Я достану ему освобождение от армии по состоянию здоровья. На это мне потребуется месяц. И не задавай никаких вопросов.

Лайтсу, безусловно, хотелось узнать подробности. Но он перестал задавать вопросы после того, как Матвеев сказал ему:

– Мне надо поговорить с врачами.

Много лет спустя Матвеев рассказал мне в интервью, что прекрасно понимал: вывезти Константинова из страны будет нелегко.

– Единственный вариант, который пришел мне в голову, – это хорошо заплатить кому-нибудь в российской армии, чтобы его уволили в запас, – поделился он. – Джим сказал: «Хорошо, езжай в Москву и займись этим».

Лайтс без тени сомнения выдал ему наличку.

– У меня имелось хорошее предчувствие насчет Валерия, – говорит он. – Да и Сергей был со мной согласен. Он нас никогда не обманывал.

Вооружившись пачкой «зелени» от Майка Илича, Матвеев отправился в Россию подкупать генералов. Однако он быстро пришел к выводу, что это рисковое дело и надежды на успех мало, пусть даже в то время почти вся страна стояла с протянутой рукой. Так и в лагерь можно загреметь, а Матвееву это было совсем неинтересно. Тогда он решил схитрить.

– Мы ужинали с моим хорошим другом, врачом. Тогда-то мне в голову и пришла эта идея, – рассказывает Матвеев. – Я решил найти у Владди страшную болезнь. Положу парня в больницу, где врачи диагностируют ему рак, и это освободит его от воинской обязанности».

К тому же Валерий решил, что подкупать врачей менее рискованно, чем военных.

– У меня были хорошие связи в больнице, – говорит он. – Там заверили, что подготовят все необходимые документы для увольнения в запас. Я вернулся в Детройт и рассказал все Джиму Лайтсу. Он поверить не мог, что это вообще возможно.

Матвеев был преисполнен оптимизма, тем более что Константинов сам по себе не выглядел пышущим здоровьем. Даже будучи подростком, Владимир казался намного старше своего возраста.

– Он пришел в школу ЦСКА в пятнадцать лет. Его уже тогда звали Дед, – рассказывает Игорь Ларионов, который играл с Константиновым в Москве и в Детройте. – Он всегда был не в духе, казался серьезным, никогда не улыбался.

Однако оптимизм Матвеева главным образом питал тот факт, что у него при себе была пачка американских денег. Константинов провел в больнице две недели, после чего врачи заключили, что он болен редкой формой рака. Они сошлись во мнении, что капитан ЦСКА и сборной России неизлечимо болен.

Начался новый хоккейный сезон, а Константинов по-прежнему лежал в больнице. Его жена Ирина обратилась к генеральному менеджеру ЦСКА Валерию Гущину и тренеру Виктору Тихонову. Со слезами на глазах она объясняла, что ее муж тяжело болен и не может выйти на лед. Она умоляла отпустить его в Соединенные Штаты, чтобы обратиться к лучшим врачам.

– Всем известно, что российская медицина не столь хороша, как американская, – продолжает Матвеев. – Но Тихонов нам не поверил. Сначала он потребовал документы из больницы. Затем он решил отправить Владди в Burdyenko – лучший военный госпиталь Советского Союза. Так что мне снова пришлось искать нужные связи. И снова платить. Но я знал, что в Москве всем нужны деньги. Всем хотелось квартиру получше, машину поновее. Я работал в газете, поэтому у меня на все случаи жизни были связи.

У Матвеева и впрямь нашлись отличные связи в Бурденко. Его дед был отставным генералом и провел там несколько месяцев перед смертью. «Я знал конкретного человека, с кем надо было обсудить эту ситуацию», – делится Матвеев. Однако для этого ему понадобится дать взятку еще примерно в тридцать тысяч долларов. Один из врачей, на которого вышел Валерий, хотел купить себе машину. Причем не какую-то, а вполне конкретную.

– Доктор желал большую – самую большую – американскую машину, – говорит Матвеев.

Он вернулся к Лайтсу, попросил еще денег на взятки и машину.

На лице Лайтса не дрогнул ни единый мускул. Он выдал очередную пачку от Илича, купил огромный седан и зарегистрировал его на имя Матвеева. Тот отправил машину в Москву, и больше Лайтс про нее никогда ничего не слышал.

– Мы достали ему «Шевроле Каприс» – самую большую машину на американском рынке, – уточняет Матвеев.

Врач, по всей видимости, остался доволен. Пока команда находилась на сборах, Константинов провел еще несколько недель в больнице под бдительным наблюдением военных докторов, которые не могли ни подтвердить, ни опровергнуть раковый диагноз врачей из другой больницы. Тем не менее они заключили, что с такой болезнью Константинов не может оставаться в армии – как-никак у него была смертельная стадия рака. Они рекомендовали освободить его от военной службы.

– Его списали, – доложил Матвеев. – Владимира уволили из армии по состоянию здоровья. Мы вылетаем. 2 сентября, прямо перед началом тренировочного сбора, будем в Детройте.

Лайтс был в восторге.

– Прекрасные новости, – сказал он. – Что от меня требуется?

– Ничего, – ответил Матвеев. – Он приедет со всеми документами. Потом надо будет подать на рабочую визу, и он может играть.

После этих слов Лайтс разве что не плясал от счастья. Однако в день вылета ему снова позвонили. На другом конце провода рвал и метал Матвеев.

Российский хоккей по-прежнему оставался подвластен старым советским руководителям, и они не собирались сдаваться без борьбы. На фоне растущих политических волнений проницательный генеральный менеджер ЦСКА Гущин, у которого все еще оставались подозрения по поводу внезапной болезни Константинова и его странного освобождения от службы, прибегнул к своим обширным связям и договорился с пограничниками международного аэропорта Шереметьево – с теми, кто работал на паспортном контроле.

Матвеев узнал, что Гущин приказал внести фамилию Константинова в список людей, которых следует задержать при попытке пересечения границы. Он не собирался так просто отпускать капитана своей команды.

– Поэтому мы решили уехать на поезде, – вспоминает Матвеев, заметив, что к тому времени российское правительство заметно ослабило правила выезда за границу для своих граждан. Впрочем, этот вариант, как оказалось, был ненамного проще.

Поздним летом 1991 года в дело вмешалась судьба. Группа активистов старого режима решила устроить государственный переворот и взяла в заложники генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза Михаила Горбачева на его собственной даче в Форосе. Сотни тысяч россиян, быстро привыкших к новым свободам, которые стали возможны после реформ Горбачева, вышли протестовать на улицы.

Выступавшие со стороны радикалов генералы вывели на улицы танки и другую военную технику. Такая демонстрация силы грозила развернуть вспять драматические изменения, проходившие по всей стране. Среди прочих в этой толпе оказались Ирина и Владимир Константиновы вместе с Валерием Матвеевым. Они приветствовали президента России Бориса Ельцина во время его пламенной речи против коммунистов, которую он произносил, стоя на танке.

– Мы боялись, что путчисты тут же закроют все границы, – рассказывает Матвеев. – Если победит Ельцин, мы сможем уехать. Если же нет, мы никогда в жизни не выберемся из России. Во время этих демонстраций гибли люди, но каждый из нас был готов грудью встать на пути у танков.

В итоге победил Борис Ельцин. Государственный переворот не удался. Константинов и его семья могли покинуть страну.

Но и тут все карты спутал случай, внезапно разрушив блестящие планы по отъезду Константинова, на которые ушли месяцы подготовки. Совершенно неожиданно Владимир столкнулся с самым трудным препятствием на пути в Детройт и Национальную хоккейную лигу. Во время беспорядков на улицах кто-то изуродовал машину Матвеева. Через разбитое окно вытащили автомагнитолу и, что самое страшное, чемоданчик, в котором хранились важнейшие документы Константинова – его медицинские справки, свидетельство об увольнении из армии, паспорт, оставшиеся несколько тысяч долларов, которые «Ред Уингз» выделили на взятки.

Потрясающий план фальсификации рака сработал блестяще, но был разбит вдребезги случайной кражей. Матвеев забеспокоился, что все эти сфабрикованные медицинские документы попадут в руки не растерявшему своей мощи КГБ. Можно было не сомневаться, что в этом случае их проблемы лишь приумножатся.

– Мы очень расстроились, – вспоминает Матвеев.

Он сидел у Константиновых за кухонным столом. Всех охватила паника. Они размышляли, что им делать дальше. Да и что вообще можно поделать в ситуации, когда выбор возможностей столь ограничен?.. Пропали медицинские справки. Пропали документы, удостоверяющие освобождение от воинской службы. Пропали паспорта. Пропали деньги. Пропало все.

Мечта о жизни в Северной Америке, где Владимир Константинов собирался играть за «Детройт», – с ней тоже можно было попрощаться. Они были опустошены, сломлены, рассержены, напуганы. В один миг оборвалась и российская карьера Константинова: его теперь скорее посадят в тюрьму, чем выпустят на лед.

И тут затрезвонил телефон.

– Позвонил какой-то парень и сказал, что он – ярый хоккейный болельщик, что он нашел все наши документы, – вспоминает Матвеев. – Мы, конечно же, поняли, что это звонили сами бандиты, которые все украли. Он сказал, что перезвонит, уточнит место и время встречи, чтобы все нам передать.

Валерий был осторожен. В мире, где становилось все больше беззакония из-за того, что правительство ослабило хватку, было проще простого вляпаться в еще большие неприятности. Он тут же позвонил одному своему другу, у которого был пистолет, чтобы тот «помог ему разобраться с ситуацией»:

– Может, бандиты потребуют у нас денег или что-то еще – откуда нам знать?

Дело близилось к полуночи, когда снова зазвонил телефон. Человек на другом конце провода сказал, что передаст документы у гостиницы «Космос» на севере Москвы. Вооружившись парой клюшек, шлемом и другими хоккейными причиндалами – больше в качестве взятки предложить было нечего, – Матвеев и Константинов отправились к гостинице в надежде, что встреча пройдет быстро, без лишних проблем, а пистолет им доставать не придется.

Встретивший их человек действительно оказался хоккейным болельщиком. Он был искренне рад встретить Константинова, а еще больше – получить в подарок его экипировку. И, конечно, попросил автограф. После того как капитан ЦСКА Владимир Константинов расписался, ему вернули все документы. О пачке денег, которая тоже пропала из чемодана, не было сказано ни слова.

Матвеев тут же позвонил Лайтсу, чтобы уточнить новый план. Если радикально настроенные коммунисты каким-то образом придут к власти, то военные наверняка закроют границы.

– Просто вытащи его из России, – сказал Лайтс. – Ты можешь провезти его через границу?

– Я могу доставить его в Будапешт, – ответил Матвеев.

– Тогда увидимся там через два дня. Я прилечу на самолете мистера Илича. Сначала заеду за своим адвокатом по иммиграционным вопросам в Вашингтон, а потом мы вылетим к тебе в Будапешт.

На следующий день Константиновы и их трехлетняя дочь Анастасия выехали на поезде в сторону Венгрии в компании Матвеева. До Будапешта они добрались чуть раньше Лайтса, без опозданий.

Сразу после посадки Лайтс позвонил по номеру, который оставил ему Матвеев. После этого Лайтс, адвокат «Детройта» и Ник Полано, который по традиции был оруженосцем Джима во время подобных секретных операций, отправились в отель. Адвокат тут же приступил к работе с документами, чтобы подать заявку на рабочую визу для Константинова прямо из Будапешта.

– Мы провели два сумасшедших дня в Венгрии, пока Владди, его семья и адвокат подавали документы, – вспоминает Лайтс. – Но я вам скажу, эти ребята – эти вашингтонские юристы, которые работают на Майка Илича, – настоящие кудесники. Владди быстро получил документы и был готов вылетать. Его жене и дочке пришлось подождать еще два дня, после чего они могли отправиться коммерческим рейсом.

Чернила на иммиграционных документах еще не успели высохнуть, когда самолет Илича вновь набрал высоту и унес в Детройт группу представителей «Ред Уингз» вместе с их новой звездой мирового масштаба Владимиром Константиновым. Лайтс, наконец, мог задать вопрос, который мучил его вот уже несколько недель. Он повернулся к Матвееву и спросил:

– Ну, и как тебе это удалось?

– Мне пришлось заплатить шестерым русским врачам, – ответил Матвеев. Он объяснил, что часть финансов ушла трем врачам в клинике, где у Константинова диагностировали рак. Остальные трое были военными медиками, включая того, кто потребовал машину. Они все поклялись, что у него неоперабельная саркома и он умирает от рака.

Все шестеро врачей соврали пусть и гибнущему, но все еще мощному режиму, который мог навсегда упрятать их в лагерь. Как бы то ни было, Константинов получил освобождение от воинской службы. Он мог спокойно уехать из страны, теперь его не будут считать ни дезертиром, ни преступником. Лайтс подсчитал, что на взятки, включая машину, «Детройт» потратил порядка ста тысяч долларов, что было дешево по сравнению с тремястами тысячами – именно столько просили советские руководители за трансфер. Причем это касалось возрастных игроков, которых русские не хотели больше видеть в своей системе.

Несмотря на то что Константинову хотелось как можно скорее добраться до Северной Америки и начать выступать за «Детройт», у него едва не случился нервный срыв, когда он узнал, что ему придется проститься с семьей, пусть и всего на пару дней. Его жена – коренная москвичка, она была образованна лучше своего мужа-хоккеиста, поэтому прекрасно понимала причину задержки. И очень благодарила «Ред Уингз» за предоставленную помощь – особенно после того, как Лайтс выдал ей пачку денег, чтобы они с дочкой остановились на два дня в хорошем отеле и прошлись по магазинам, коротая время до вылета в Америку.

– Владди было крайне тяжело оставить жену с дочкой, – вспоминает Полано. – Он был настоящим семьянином.

Тем не менее Константинову понравился перелет в Детройт. Полано по дороге уснул, а когда проснулся где-то над Атлантическим океаном, спали все остальные. Он посмотрел в сторону кабины пилотов и протер глаза, чтобы убедиться, что это не сон. Нет, все было наяву – за штурвалом самолета сидел Константинов.

– Я подумал – ни хрена себе! – рассказывает Полано. – Не поверил глазам своим!

Полано встал со своего места и обратился к экипажу:

– Что тут происходит? Он же не пилот!

– Мистер Полано, все в порядке, – ответил капитан. – Работает автопилот. Он никому не мешает.

Жена и дочь Константинова прибыли в Детройт точно по расписанию через два дня. Владимир уже вышел на лед со своими новыми партнерами по команде и готовился к тренировочному лагерю, который положит начало его блистательной карьере.

Ростом Константинов был всего 180 см и весил 83 кг. Однако он быстро снискал себе славу игрока, готового на все, чтобы помочь своей команде. Он не жалел ни собственного тела, ни капли энергии. К тому же он мог помочь и атаке, поскольку когда-то играл в центре нападения. Владимир абсолютно не стеснялся начать раскат из своей зоны, а один в ноль он обыгрывал вратарей так, что позавидовали бы многие нападающие.

Константинов впервые попал на радар скаутов НХЛ во время молодежного чемпионата мира в 1987 году, который широко известен в хоккейных кругах как «Побоище в Пьештянах». Турнир проходил в бывшей ЧССР – на территории современной Словакии. Сборные СССР и Канады соперничали давно и неистово, и новая печальная страница в историю этого противостояния была вписана, когда игроки обеих команд полными составами выскочили на лед и устроили массовую драку. Трое судей никак не могли совладать с сорока игроками, которые отвешивали друг другу тумаки и боролись на льду.

Рукопашная схватка продлилась несколько минут и откровенно перешла рамки допустимого. Ситуация настолько вышла из-под контроля, что чехословацкие организаторы погасили свет на арене, погрузив ее во тьму. В этот момент капитан советской сборной Константинов, лежа на льду, боролся с капитаном сборной Канады Стивом Кьяссоном.

По иронии судьбы пару лет спустя Кьяссон и Константинов стали одноклубниками в «Детройте» – более того, выступали в одной паре. Вместе они являли собой мощный заградительный редут, зачастую выходя на лед против лидеров соперника. Немалую роль в этом сыграло то, что оба могли как следует врезать противнику. Им было практически невозможно забить. Всякий нападающий не даст соврать – трудно бросить прицельно, когда тебя в любую секунду могут впечатать в бортик.

Конечно, журналисты НХЛ придумали Константинову немало креативных прозвищ из-за его манеры игры. В какой-то момент даже казалось, что он – лидер лиги по этом показателю: Владимир Грозный, Плохой Влад, Vlad the Impaler, Владиатор, Владинатор… В образе последнего он был на чемпионском параде в 1997 году, когда, словно Арнольд Шварценеггер в фильме «Терминатор», надел модные солнцезащитные очки и пообещал примерно миллиону своих близких друзей, собравшихся на Харт Плазе в Детройте: «Я еще вернусь».

Соперники Владимира также придумывали ему прозвища, и все они были предельно далеки от «Мистер Конгениальность».

Когда Константинов вышел на лед во время своего первого тренировочного лагеря в 1991 году, его исцеление от «смертельной стадии рака» некоторые считали чудом. Однако успех пришел к нему не сразу, первую пару месяцев в НХЛ ему приходилось нелегко. Это не осталось без внимания его бывшего начальника. Генеральный менеджер ЦСКА Гущин случайно оказался в ноябре в Детройте, где проходило слушание по делу «Ванкувера» против контракта Павла Буре. «Кэнакс» обратились в суд, чтобы тот признал недействительным контракт Буре с ЦСКА, поскольку тот был подписан под давлением. Суд удовлетворил иск, и российский контракт, по которому игроку причиталось триста долларов в месяц, был аннулирован. Через несколько лет Буре будет получать восемь миллионов долларов за сезон.

Находясь в Детройте, Гущин посетил один матч на «Джо Луис Арене», где Константинов выступил не лучшим образом. Кроме того, он и после игры выглядел неважно. Его лицо было пепельного цвета с пугающим зеленоватым оттенком. Как всегда, он шел к раздевалке «Детройта», прихрамывая. Гущин находился неподалеку. Посмотрел на бывшую звезду своей команды, повернулся к Матвееву и сказал: «Похоже, Владимиру Николаевичу по-прежнему нездоровится».

После того как Константинов обжился в Детройте и привык к стилю игры НХЛ, он быстро стал одним из самых популярных игроков «Ред Уингз». Несмотря на языковой барьер, он сразу расположил к себе партнеров по команде. Скауты и руководство клуба этому абсолютно не удивились, поскольку они уже сами давно были без ума от Владимира. Мюррей впервые увидел его в деле на чемпионате мира в Финляндии, когда «Ред Уингз» устроили им очную ставку в полночь на опушке леса.

– Этот парень никому не хотел уступать. Он бегал по площадке, бил и канадцев, и американцев – вообще всех подряд. Ему было все равно, против кого играть, – вспоминает Мюррей. – Возвращаясь со смены, он снимал сетку и наплечники, и сразу становилось понятно, что у него травма. Но Константинов снова выходил на лед и продолжал биться. Он играл как сумасшедший. И после каждого силового приема на его лице сияла улыбка. Было четко понятно: если есть возможность, такого парня надо обязательно брать в команду. Он был прирожденным воином.

В «Детройте» Константинов играл так же хорошо – и даже лучше.

– Владимир был готов на все, чтобы помочь команде, – добавляет Мюррей. – Вне всяких сомнений, он здорово усилил «Ред Уингз». Познакомившись и поработав с ним немного на тренировках, я полностью уверился: он станет биться до конца в каждой смене.

Именно за это его и любили партнеры по команде.

– Лично для меня Владимир Константинов был идеальным защитником, – рассказывает Жерар Галлан, который прочно обосновался на левом краю тройки Стива Айзермана, когда в команду пришла российская молодежь. Галлан, который и сам любил побороться на площадке, пришел в восторг от игры Константинова. – Он был одним из самых жестких хоккеистов среди тех, с кем мне довелось играть. Я говорю не о драках, а о самом стиле его игры – как он боролся, как проводил силовые приемы, как втыкался… Он мог все. Здорово контролировал шайбу. Хорошо отдавал передачи, постоянно подключался к атакам. Он играл очень плотно и жестко. Исподтишка не бил, но мог сыграть грязно – и ответить за это тоже мог. Его боялись все команды. Как только соперники пересекали синюю линию, он заставлял их платить по счетам. Он однозначно изменил представление о российских хоккеистах.

Игорь Ларионов, игравший с Константиновым в ЦСКА, а затем и в «Детройте», выразился более лаконично:

– Владимир был жестким сукиным сыном. От него было трудно спрятаться.

Константинов привыкал к новой жизни в Северной Америке и со временем раскрылся с другой стороны. В какой-то момент он перестал быть в раздевалке нелюдимым ворчуном, пусть даже по-прежнему передвигался по ней как восьмидесятилетний старик. Возможно, из-за того, что он всегда мог поговорить с Сергеем Федоровым на родном языке, Владимир медленно учил язык своей новой страны.

– У Владди были проблемы с английским, – вспоминает Галлан. – Мы всегда прикалывались над ним. Он, как правило, просто бурчал что-то в ответ.

Партнеры и тренеры любили и уважали Константинова за то, что он терпеть не мог, когда кто-то не выкладывался в полную силу – даже на тренировках. Он абсолютно не стеснялся откровенно говорить об этом, особенно самым близким людям.

– Константинов злился даже на других русских игроков, – говорит Галлан. – Владди приходил пахать каждый день. Мы видели, как другие русские иногда сачкуют на тренировках. Тут же он подъезжал к ним и пихал изо всех сил. Он на дух не переносил, когда кто-то отлынивает от работы.

Характер играет огромную роль в успехе команды, и Константинову было его не занимать. Его партнеры поняли это сразу и старались от него не отставать. Его поведение было заразительным, именно поэтому «Ред Уингз» быстро превратились в одну из лучших команд НХЛ.

– Он был открытым парнем, и ребята в команде быстро взяли его под крыло, – вспоминает Мюррей. – А затем уже и он взял их под свое крыло на льду. Владимир Константинов, вне всяких сомнений, был одним из лидеров команды в раздевалке. Он круто изменил судьбу «Детройта».

Слава Козлов ехал на заднем сиденье роскошного белого лимузина. Не исключено, что такой машины на Ulitsa Novaya скромного района российского секретного города не видели раньше никогда. Он повернулся к своему другу Алексею Мельнику и сказал:

– Люди подумают, что Борис Николаевич приехал.

Они усмехнулись: Козлов имел в виду первого президента Российской Федерации Бориса Николаевича Ельцина.

Этот лимузин, если верить водителю Игорю, был вторым по длине в Москве. Автомобиль притормозил у одного таунхауса, стоявшего в ряду с точно такими же на узкой и испещренной ямами улице в городе Воскресенск. На дворе стоял ноябрь 1994 года. Дом, в котором прошло детство Козлова, находился всего в паре шагов от хоккейной площадки, где жители собирались не реже, чем в любой из местных православных церквей.

Невдалеке на горизонте виднелись громоздкие фабричные здания, которые производили химикаты и обеспечивали местных жителей работой. В свое время коммунистические чиновники решили скрыть Воскресенск от посторонних глаз. Согласно Центру экологической политики России, огромный химический комбинат имени И. В. Сталина производил синильную кислоту, также известную как цианистый водород. Это бесцветная, чрезвычайно ядовитая и легковоспламеняющаяся жидкость, которой есть множество применений. В числе прочего ее используют как химическое оружие. Сегодня, как утверждают русские, комбинат производит сельскохозяйственные удобрения.

Анатолий Козлов был в этом городе заслуженным тренером по хоккею. Той осенью его сын Слава должен был играть в Детройте на «Джо Луис Арене». Однако во время первого локаута НХЛ, вызванного недовольством игроков, он решил навестить родной город, а заодно привез с собой одного западного журналиста, что было невозможно представить еще за пару лет до развала Советского Союза.

Локаут продлился четыре месяца. В это время игроки НХЛ старались максимально поддерживать себя в форме, что-то зарабатывать и популяризировать хоккей. Главные звезды лиги советской закалки Игорь Ларионов, выступавший за «Сан-Хосе», а также Слава Фетисов из «Нью-Джерси» решили организовать команду из бывших игроков сборной СССР, уехавших в НХЛ.

Команда должна была провести серию матчей по всей России. Ларионов договорился о финансовой поддержке с одной компанией из Силиконовой долины, а Фетисов воспользовался своими связями в политике, чтобы двум статусным беглецам – Сергею Федорову из «Детройта» и Александру Могильному из «Баффало» – были вручены новые российские паспорта на торжественном приеме в Кремле. Всего пару лет назад об этом можно было даже не мечтать. Коммунистический режим того времени скорее осудил бы обоих как предателей и приговорил к длительным тюремным срокам, и это они еще легко отделались бы.

Славы Козлова не оказалось в списке игроков НХЛ, приглашенных на этот пикник. Он тихо вернулся в Москву и снова начал тренироваться с Центральным спортивным клубом армии – той самой командой, из которой ушел три года назад, а потом судился в Детройте из-за нарушений условий контракта.

Когда Козлов любезно пригласил меня к себе в Воскресенск, чтобы познакомить с семьей и показать один из главных оплотов российского хоккея, я с радостью ухватился за эту возможность. Встретился с его родителями Анатолием и Ольгой, а также с дедушкой. Последний был патриархом семейства и несколько раз поднимал рюмку (Na zdarovye!) изумительной русской водки за своего сына, который был прославленным тренером, а также внука, строившего звездную карьеру в Северной Америке.

Мы пировали по-царски. Мама Славы приносила одну тарелку русских деликатесов за другой. Копченая рыба, несколько видов сыров, домашний хлеб и пирожные – все это она готовила на маленькой кухне. В перерыве между блюдами Анатолий отвел меня в еще одну небольшую комнату – бывшую спальню Славы, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Он с трудом сдерживал эмоции, рассказывая мне о том, как он гордится своим сыном.

– Я немного расстроился, когда нашим первым ребенком стала дочь, – говорил Анатолий. – Надеялся, что у меня будет мальчик, и, может быть, однажды он пойдет по моим стопам. Когда родился Слава, я написал записку и отправил жене. Я сказал, что всю жизнь буду носить ее на руках за то, что она подарила мне сына.

Анатолий гордился тем, что Слава играет в Северной Америке – в лучшей лиге мира. Он был благодарен жителям Детройта за то, как они приняли его сына вместе с другими российскими игроками. Затем он взял меня за руку и вывел на улицу в холодный и серый ноябрь. Зима, как и всегда, уже совсем скоро придет в этот российский край. Мы подошли к торцу двухэтажного дома. От дороги, которая видела дни и получше, его отделял забор. Жестами Анатолий обратил мое внимание на низину между двух яблонь. Совсем небольшую, примерно пять на три метра, не больше. Но этого было достаточно. Осенние дожди падали в эту низину и замерзали на земле, образуя небольшой клочок гладкого льда.

– Лучше не придумаешь, – с улыбкой сказал Анатолий Козлов. – Вот это место. Тут Слава и учился кататься на коньках.

Я тоже улыбнулся, представив, как маленький мальчик на коньках падал, поднимался и снова падал, хохоча от восторга, радостно носился по этому крошечному участку замерзшей воды. Скоро отец подарит ему деревянную клюшку и черную шайбу из твердой резины. Это откроет мальчику целый мир. Я очень живо себе это вообразил.

«Именно тут, – думал я, стоя у промерзшей низины, которой не хватало лишь обильного дождя, – и родилась звезда».

Слава Козлов лежал с тяжелейшей травмой в советской больнице, с трудом цепляясь за жизнь. Все, кто видел изуродованный кусок металла, в который превратилась его машина, понимали: молодое дарование «Детройта» в этой аварии спасло лишь чудо. Козлову тогда было девятнадцать лет. Он получил настолько тяжелые травмы головы и лица, что на него даже смотреть было тяжело.

– На его лице невозможно было найти ни глаз, ни носа, ни рта. Он на Луну был похож, – вспоминает Валерий Матвеев, который навестил Козлова через несколько дней после аварии, произошедшей в середине ноября 1991 года.

Вячеслав стал новым протеже Матвеева, который рассчитывал предоставить «Ред Уингз» еще одну молодую звезду, как ему это уже удалось в случае с Сергеем Федоровым и Владимиром Константиновым. Но теперь звездная карьера Козлова в НХЛ, в которой раньше никто не сомневался, в одночасье оказалась под огромным вопросом.

Слава пролежал четыре часа в коме, но выжил, чего не скажешь о его попутчике и партнере по команде Кирилле Тарасове. Вдвоем они торопились вернуться из Воскресенска в ЦСКА. Путь занимал всего восемьдесят километров, вот только ехать надо было по плохим подмосковным дорогам и чудовищным московским пробкам – Козлов вполне мог два часа добираться от дома до катка ЦСКА.

Слава был агрессивным водителем. Он учился гонять на взятых напрокат машинах, когда его обхаживал Ник Полано. Знал, где можно срезать по дороге на каток. Однако тем утром им навстречу из-за поворота вывернул автобус.

Оба парня вылетели через лобовое стекло. Тарасов был защитником с энхаэловским потенциалом. Он сломал шею и скончался на месте. Козлов каким-то чудом выжил. Крохотную «Ладу-2106», которую Козлов купил пять месяцев назад за 500 долларов, было не узнать.

– Вообще невозможно было распознать, что это была за машина до аварии, – подтверждает Матвеев.

Козлов считался одним из самых талантливых игроков, когда-либо попадавшихся на глаза скаутам «Детройта». Он вошел в историю НХЛ в июне 1990 года, когда «Ред Уингз» выбрали его своим третьим драфт-пиком (под сорок пятым общим номером). Тогда он стал самым высоко задрафтованным игроком, родившимся в Советском Союзе, и побил рекорд Сергея Федорова, которого «Детройт» выбрал годом ранее в четвертом раунде.

Генеральный менеджер клуба Джим Дэвеллано мечтал заполучить Козлова в свое распоряжение с тех пор, как несколько лет назад увидел его на молодежном турнире в Лейк-Плэсиде.

– Я сразу позвонил владельцам клуба Майку и Мэриан Иличам и сказал им: «Я только что видел лучшего пятнадцатилетнего игрока в своей жизни. И я вам это говорю как человек, который видел в таком же возрасте Уэйна Гретцки. Этот Козлов просто великолепен», – рассказывает Дэвеллано.

«Ред Уингз» хотели видеть Козлова в своих рядах как можно скорее. Однако Слава упрямо не обращал внимания на заигрывания «Детройта». В России у него все складывалось очень даже хорошо, и он прекрасно это понимал. В пятнадцать лет он уже начал выходить на лед за профессиональную команду своего города – воскресенский «Химик». В 1990 году его признали лучшим новичком лиги.

– Я был большой звездой в России, – вспоминал он годы спустя. – Вот и наделал глупых ошибок.

Он говорил, что не сошелся характерами с главным тренером «Химика», а потому решил выступать за ЦСКА, где во главе угла стояла дисциплина. Козлов понимал, что это пойдет ему на пользу. Но не менее важным фактором было то, что ЦСКА обещал заплатить ему 120 тысяч долларов. По той же причине он не спешил уезжать в НХЛ.

«Детройту» уже удалось вывезти из России двух игроков. Окрыленные этим успехом и видя огромный потенциал Козлова, «Ред Уингз» бросили на него все силы, хоть скауты и твердили им, что он еще не совсем готов для игры в НХЛ. Даже если «Крыльям» удастся вывезти его из страны, Славе все равно придется поиграть потом еще год или два во второй команде, чтобы дорасти до нужного уровня.

Козлов тогда был ростом 177 см и едва ли весил 77 кг. Он был слишком щуплым, но его тело продолжало расти. Ему требовалось набрать еще килограммов семь мышечной массы, чтобы выдержать все невзгоды, которые приходится преодолевать игрокам в марафоне восьмидесятидвухматчевого регулярного чемпионата.

Спустя полгода после драфта спецотряд «Детройта» сел в самолет Майка Илича и отправился в Реджайну, провинция Саскачеван, на молодежный чемпионат мира. На борт взошли Джим Лайтс, Ник Полано и довольно много о себе мнивший агент, которого «Ред Уингз» наняли вместо Матвеева, который приехать не смог.

– Он должен был стать моим переводчиком и представить меня Козлову, – рассказывает Лайтс. – Но этого типа было не заткнуть. Он то и дело твердил: «Я как Дон Кинг!» Псих какой-то. Он уверял, что обо всем договорится с Коззи прямо на месте и мы из Реджайны уедем уже вместе с ним. Естественно, мне хотелось как можно скорее туда добраться. Я даже машину взял напрокат на случай, если у Вячеслава не будет под рукой подходящих документов, чтобы мы могли перебраться через границу. К таким вещам надо основательно готовиться.

Вот только один важный момент они не учли – Слава Козлов никуда ехать не собирался. Более того, в какой-то момент он даже подумал, что его собираются похитить. Будучи молодым и перспективным советским хоккеистом, за которым охотились клубы НХЛ, Козлов опасался двух типов людей, постоянно круживших вокруг команды, – «шпионов» и «агентов».

«Шпионами» называли сотрудников КГБ. Они были приставлены ко всем российским командам, выезжавшим за пределы Советского Союза. По прибытии на место они у всех забирали паспорта – именно они несли ответственность за то, чтобы все игроки вернулись на родину.

– С нами всегда путешествовали шпионы, а с другой стороны ждали агенты, – объясняет Козлов.

«Агенты» были эдакими охотниками за головами, которые гонялись за талантливыми игроками. Постоянно пытались переманить хоккеистов в команды НХЛ, подписать их на огромные контракты и поиметь с этого баснословные проценты.

Они вечно крутились вокруг отеля и шептались с игроками в лифтах, как утверждает Козлов. Если им удавалось уединиться с хоккеистом, то они часто дарили им подарки, вплоть до дорогих коньков. Все это было очень мило и льстило игрокам, но Козлов знал, что дистанцию нужно держать.

– Это происходило еще во времена железного занавеса, – объясняет он. – Тогда не было понятно, дадут тебе уехать или не дадут.

Человеком, который хвастался тем, что сможет переманить Козлова в «Детройт», оказался Виталий Шевченко – молодой и дерзкий бизнесмен. Он был украинцем, а с «Ред Уингз» его познакомил Матвеев. Вместе с Лайтсом и Полано они отправились в Саскачеван. Шевченко получил лицензию агента НХЛ после того, как ему удалось от лица Владимира Крутова согласовать контракт с «Ванкувером».

Крутов был из ряда ведущих советских игроков старого поколения, который одним из первых получил разрешение на отъезд в НХЛ. Деловые отношения Шевченко с хоккеистами были короткими и закончились неприятно – ряд игроков подали на него в суд.

Козлов с опасением относился к тому, что Шевченко хочет представлять его интересы. Однако в оправдание агента стоит заметить, что Козлов немного ввел его в заблуждение.

Они встретились осенью 1990 года, когда Шевченко приехал в Воскресенск и рассказал Козлову, что «Детройт» хочет, чтобы тот бежал как можно скорее. Он также добавил, что представители клуба приедут на молодежный чемпионат мира и уехать в НХЛ с ними можно будет прямо оттуда.

– Надо было отказаться сразу, – рассказывал потом Козлов в одном интервью. – А я промямлил что-то невразумительное. И дал ему повод думать, что меня все устраивает».

Когда они встретились уже в Саскачеване, Шевченко сказал Козлову:

– Человек из «Детройта» ждет тебя в машине.

Козлов запаниковал. Он выбежал из раздевалки без кошелька и документов, сел в машину, толком не разобравшись в ситуации.

– Садись, – сказал Шевченко, пытаясь успокоить молодого человека. – Самолет готов ко взлету.

Теперь уже заволновались представители «Ред Уингз».

– Мы все были готовы, обо всем позаботились, – вспоминает Лайтс. – А у этого пацана все мысли только о том, чтобы порулить машиной, которую мы взяли напрокат. И все это в Реджайне – там за окном реально было за минус тридцать. Мы его два дня ждали, специально приехали перед Рождеством. И тут выясняется, что парень вообще не желает срываться с места и куда-то ехать. Не хочет, и все тут! Его тянет домой к маме. Из-за ряда обстоятельств многие девятнадцатилетние российские хоккеисты вели себя так, будто им уже двадцать пять. Когда же я познакомился со Славой, ему было девятнадцать, но вел он себя на шестнадцать. Он был еще мальчиком. Эмоционально не созрел для отъезда. Меня это в нем всегда подкупало.

Вспоминая ту историю в Реджайне, Козлов соглашается со всем вышесказанным.

– Я не был готов уезжать в такой спешке, – признается он. – И сказал, что никуда не поеду, что не могу подвести команду, да и вообще у меня даже паспорта нет.

Козлов заявил «Ред Уингз», что, может быть, сбежит после турнира или уже летом. Выбора у «Крыльев» не оставалось: как бы им ни хотелось видеть его в своих рядах, похищать его они не собирались.

– Они отвезли меня обратно в отель, – продолжает Козлов, не скрывая облегчения. – Я очень перепугался за своих родителей. В России все еще правили коммунисты. Я боялся, что отца уволят с работы и вообще начнут притеснять родителей. Поэтому решил, что, пока еще есть время, не стану торопиться.

Неопределенность того, как советский режим поступит с его семьей, была наиважнейшей причиной, по которой Козлов не решился на побег в ту же минуту. Более того, именно поэтому он никому не рассказывал о той встрече в Саскачеване.

– Я даже родителям не сообщил, что выходил на связь с представителями «Детройта», – продолжает Козлов. – В то время об НХЛ не было практически никакой информации.

Да, ее было настолько мало, что Слава лишь несколько месяцев спустя узнал, что «Ред Уингз» выбрали его на драфте. «Такая в то время была ситуация в нашей стране», – поясняет Козлов.

После окончания молодежного чемпионата мира, на котором советская команда завоевала серебро, Козлов вернулся домой. «Детройт» не давил, несмотря на его прежние заверения. Однако и сдаваться Полано не собирался. В течение года он еще трижды встречался с Козловым, пытаясь заманить его в «Ред Уингз».

– А он мне каждый раз говорил: «Нет, я еще не готов. Не готов, и все тут. Ну что, поедем на твоей машине покатаемся?» – вспоминает Полано со смехом.

Так было каждый раз. Они брали напрокат машину, Слава садился за руль, а Полано всю дорогу рассказывал ему о том, как хорошо живется игрокам Национальной хоккейной лиги, как он сможет позволить себе любую машину и что «Ред Уингз» готовы ее оплатить.

Но вместо этого Козлов подписал весьма солидный контракт с ЦСКА и купил себе дешевую «Ладу», которую разбил, отыграв всего одиннадцать матчей за армейский клуб осенью 1991-го. В результате он оказался в реанимации на искусственном жизнеобеспечении.

Как только в «Детройте» узнали о случившемся, Полано собрал чемодан и снова вылетел в Россию, чтобы предложить любую помощь от клуба. По приезде он потратил часть денег «Ред Уингз» на подарки из дьюти-фри для родственников Козлова.

Мы встретились в Москве двадцать шесть лет спустя, чтобы сделать интервью, и Вячеслав по-прежнему отказывался разговаривать про аварию. «Я перевернул для себя эту страницу. Не хочу об этом вспоминать», – сказал он, добавив, что не помнит многого до и после автокатастрофы.

– Помню, что очень переживал за свою карьеру после аварии. Страх того, что я больше никогда не буду играть в хоккей, заставлял меня бороться и был главным фактором моего восстановления. Потому что хоккей для меня – смысл жизни. Да и родители мне здорово помогли восстановиться после аварии, продолжить карьеру. Ведь они все надежды на меня возложили.

Доброта, которую проявил Полано как представитель «Детройта», не осталась неоцененной.

– Я помню, как ко мне подошел Ник и предложил медицинскую помощь. Он сказал, что отправит меня на обследование в Детройт, – рассказывает Вячеслав. – «Крылья» действительно всячески пытались мне помочь. Они не собирались списывать меня со счетов.

Речь вовсе не о пустых словах и моральной поддержке. Матвеев тут же взял в оборот врачей, как он уже делал это, добиваясь увольнения Владимира Константинова из армии. Вот только если Константинову диагностировали несуществующий рак, то тут «Детройт» заплатил врачам достаточно, чтобы они установили у Козлова необратимое повреждение мозга и потерю периферического зрения из-за травм, полученных при аварии.

Несмотря на все возражения армейских руководителей, Козлова все же освободили от контракта с ЦСКА, хотя он явно шел на поправку. Уже через две недели после аварии он мог ходить по пятнадцать минут в день и есть твердую пищу. Тем временем Матвеев придумал новый план, как привезти Козлова в Детройт – само собой, исключительно по медицинским причинам. «Ред Уингз» договорились, чтобы Козлова осмотрели специалисты в больнице имени Генри Форда.

– Конечно, мы не собирались потом отпускать его из Детройта, – ухмыляется Полано.

Тут-то генеральный менеджер ЦСКА Валерий Гущин почуял неладное. Он переместил Козлова в военную больницу в Москве с ограниченным доступом, чтобы его заново осмотрели и, весьма вероятно, поставили под вопрос прежний диагноз серьезной травмы головного мозга.

– У меня из-за этого возникли огромные проблемы, – рассказывает Матвеев. – Я несколько дней не мог пробиться в этот госпиталь.

Но в итоге нужный человек из армии предоставил Матвееву пропуск – разумеется, не за просто так, – и тот стал навещать Козлова каждый день. Матвееву даже удалось провести в палату к Козлову не на шутку взволнованного Полано, дав вооруженному охраннику взятку в 25 рублей (примерно два доллара по тем временам) и две пачки американских сигарет. «Это было проще простого», – вспоминает Матвеев.

К тому моменту Козлов перестал получать от ЦСКА солидные деньги. Он уже не был одним из самых высоко оплачиваемых игроков в истории российского хоккея. И дело не только в том, что игрок попал в аварию. Сам клуб столкнулся с серьезными финансовыми трудностями. По большому счету он обанкротился и уже не мог платить своим хоккеистам большие зарплаты.

– В этот момент Слава впервые серьезно задумался об НХЛ, – делится Матвеев. – Он считал, что ЦСКА над ним просто издевается.

В итоге Козлов сказал Полано: «Теперь я готов ехать». Ник тут же принялся оформлять необходимые документы. Несмотря на отсутствие каких-либо гарантий того, что Козлов сможет вернуться на прежний уровень и преуспеет в НХЛ, «Детройт» по-прежнему был готов пойти на все. Впрочем, нельзя сказать с полной определенностью, что военных врачей удастся уговорить, чтобы они подтвердили поставленный ранее диагноз повреждения головного мозга. Матвеев вступил в амбициозную схватку с руководством ЦСКА.

– Господин Гущин считал, что мне не удастся отмазать Славу, – рассказывает Матвеев. – Он пообещал врачам, что те будут ездить вместе с командой на хоккейные турниры в Западную Европу, в Германию и Швейцарию. Но я, точнее, «Ред Уингз», дали им много денег – что-то в районе 25 тысяч долларов. Причем я выложил все сразу, наличкой. Против этого у Гущина уже не было приема, и он попросту сдался. Всем рассказал, что с нами невозможно бороться.

Получив освобождение от службы, Козлов спокойно улетел в Детройт, чтобы показаться другим врачам и продолжить курс восстановления.

– Я очень благодарен «Ред Уингз», руководству клуба и лично мистеру Иличу за то, что они пригласили меня в Детройт, несмотря ни на что, – отмечает Козлов. – Они продолжали в меня верить и не побоялись подписать со мной контракт. Но уехать я хотел прежде всего по медицинским причинам. В те времена нормальная медицина была только за океаном. Лишь там мне могли дать понять, буду я играть в хоккей или пора вешать коньки на гвоздь. Это было самым главным. Неважно, что мне предлагали в Советском Союзе – машины, квартиры, – я бы все равно там не остался.

Тем не менее Козлову не удалось избежать после аварии юридических последствий. Ему могли предъявить уголовное обвинение, но тут в дело вмешался ЦСКА и нажал на нужные кнопки, как объясняет Матвеев. Ведь и сам хоккейный клуб могли признать виновным, поскольку они позволили молодому солдату иметь собственную машину и жить не в общей казарме. Еще одно дело было закрыто после того, как «Ред Уингз» выплатили семье погибшего Тарасова определенную сумму.

Козлова выписали из больницы в январе, а уже в середине февраля он вылетел в Детройт. Более того, «Крылья» даже были готовы оплатить переезд его отцу Анатолию, чтобы он как-то помог Славе адаптироваться к жизни в Северной Америке. Однако Козлов-старший был всецело предан детскому хоккею и не хотел оставлять свой тренерский пост. Также он понимал, что в Детройте его сыну будет лучше, чем в Москве или Воскресенске.

Слава Козлов прибыл в Детройт со своим новым агентом – Полом Теофаносом, который быстро договорился о контракте с Лайтсом. На Шевченко после фиаско в Саскачеване все давно поставили крест.

Матвеев прекрасно помнит теплый прием, которым «Джо Луис Арена» удостоила своего нового игрока.

– «Ред Уингз» играли против «Сан-Хосе», – рассказывает он. – Мы прибыли на арену уже после начала матча. Слава встретился с мистером Иличем и Джимом Лайтсом в их ложе.

А вот наставник «Детройта» Брайан Мюррей не знал, чего ожидать от новичка, которому пророчили большой успех в НХЛ.

– Он выглядел так, будто только что встал с больничной койки. У него были проблемы с физиономией, ее немного разворотило, – вспоминает Мюррей. – Возникало ощущение, что он вот-вот развалится. Я подумал, что стоит его сначала ненадолго отправить в фарм-клуб, чтобы он поднабрался сил.

Вот только руководству «Ред Уингз» хотелось как можно скорее выиграть Кубок Стэнли, поэтому дебют Козлова в НХЛ не заставил себя долго ждать. Всего через неделю после прилета он уже тренировался на льду с основной командой. Мюррей тогда четко понял для себя одно: неважно, как Козлов выглядел физически, – характера и других важных хоккейных навыков ему не занимать.

Уже к марту Козлов набрался сил для того, чтобы выйти на лед в матче НХЛ. Мюррей поставил его на игру с «Сент-Луисом». Результат был ошеломительным.

– Он весь матч не расставался с шайбой, – утверждает Мюррей. – Я помню, как говорил остальным тренерам: «Да у нас тут свой Уэйн Гретцки нарисовался». Было такое ощущение, что он всю НХЛ на уши поставит – так и произошло. Правда, пришлось немного подождать. Не знаю, удастся ли вообще кому-нибудь подобраться к рекорду Уэйна Гретцки по количеству очков, но у Славы был настоящий талант их набирать.

В своем первом матче против «Сент-Луиса» Козлов заработал две передачи на шайбах Сергея Федорова. Владимир Константинов выходил с ними в защите – Русская пятерка была готова на 60 процентов.

Впрочем, всего через две недели карьера Славы Козлова в «Ред Уингз» вновь оказалась под угрозой. Центральный спортивный клуб армии вновь подал на него иск в окружной суд Детройта, утверждая, что «Крылья» незаконно способствовали разрыву долгосрочного контракта Козлова. «Детройт» вновь бросил все силы на защиту Вячеслава.

– История была очень непростой, – рассказывает Лайтс. – Мы тут же подали протест, чтобы не дать русским помешать его выступлению в НХЛ.

Суд разрешил Козлову играть до того момента, пока не завершится слушание дела.

Разбираться в ситуации был назначен окружной судья Джеральд Роузен, который получил федеральный статус в 1990 году. Он взялся за дело так, что в «Детройте» сразу поняли: «преимущества своей площадки» у них не будет и в помине.

– Злой был говнюк, – вспоминает Лайтс судью. – У русских толком-то никаких аргументов не было против нас, кроме того, что вот, в Детройте живут богачи, а мы из бедной страны, и они воруют у нас игроков. Деньги были их главным аргументом. А этот Розен, похоже, считал, что «Ред Уингз» – корпорация зла, которая на что только ни шла, лишь бы перетащить к себе русских игроков… Ну, то есть, все правильно он считал…

Процесс оказался нервным и дорогостоящим. Козлов был вызван в качестве свидетеля, часами давал показания через переводчика. Он рассказывал, как ушел в армию в мае 1991 года, как подписал игровой контракт в августе под давлением, а первую зарплату получил только в ноябре незадолго до аварии. Козлов утверждал, что заключил контракт потому, что все еще был солдатом. А если бы он его не подписал, то ни о какой карьере в НХЛ и речи идти не могло.

– Мы на адвокатов пару сотен тысяч спустили, – сетует Лайтс. – Но в конечном итоге все свелось к тому, что судья не нашел причин, по которым этот игрок не мог бы выступать за «Детройт».

Ситуация разрешилась сама собой. По словам Лайтса, после семи дней разбирательства русские сказали, что вернутся через неделю и предоставят новые доказательства своей правоты. Однако американским адвокатам, которые их представляли, так никто и не заплатил. Потому те попросили освободить их от этих обязанностей.

– Русские наобещали адвокатам кучу бабла, а денег в Федерации хоккея России тогда не было ни копейки, – рассказывает Лайтс. – Они не имели денег на продолжение судебного разбирательства. А мы наняли наикрутейших адвокатов и платили им нормально. Мы всех подмазали. Так что дело закрылось само собой.

После этих слов Лайтс хлопнул в ладоши, словно дилер в Лас-Вегасе за столом блэк-джека, собравшийся уйти на перерыв. Злобно усмехнувшись, он добавил, что американские адвокаты, которые судились с «Ред Уингз» от лица русских, обратились к Лайтсу и его команде с просьбой помочь им с адвокатами в Москве, чтобы те помогли им отсудить неуплаченные судебные издержки в российском суде.

У Гущина есть своя версия произошедшего. Он утверждает, что русские сами отозвали дело, после того как он понял, что его не получится выиграть.

Теперь Козлов был абсолютно свободен. Он мог продолжать карьеру на своих условиях. В итоге Слава сыграл в НХЛ почти 1200 матчей, забросил 356 шайб и набрал 853 очка. Вот только успех к нему пришел не столь быстро, как на то рассчитывал Мюррей после первого матча Козлова против «Сент-Луиса».

Те две передачи стали для него единственными очками в семи встречах. Следующий сезон он преимущественно провел в «Адирондаке» – фарм-клубе «Детройта», базировавшемся в городе Гленс Фолс, штат Нью-Йорк. А вот на третий год за океаном Козлов уже стал одним из самых результативных игроков самой атакующей команды лиги. Он снискал себе репутацию хоккеиста, который забивает важные голы в решающие моменты. Он стал самой настоящей палочкой-выручалочкой. Не просто игроком, а главным участником ключевых моментов.

Но как бы хорошо он ни играл, мы всегда будем задаваться вопросом, насколько Козлов мог бы быть лучше. Ведь он сам признается, что после аварии стал уже не тот.

– Мог ли я играть лучше? – переспрашивает он. – Думаю, да. Та авария изменила мою жизнь. После нее я стал безразличен к голам и статусу звезды. Я просто играл в хоккей.

Так считали и в «Ред Уингз».

– Суперзвездой он так и не стал, – отмечает Дэвеллано. – Но он был отличным игроком – выше среднего уровня НХЛ. Думаю, авария была одной из причин, которая помешала ему стать суперзвездой. Похоже, это здорово на нем сказалось.

За пределами льда Козлов был одним из самых тихих игроков «Детройта». Если у Константинова была слава приколиста с тонким чувством юмора, то Козлова его североамериканские одноклубники считали ворчуном. Английский он толком не учил, потому что считал, что это ему особо не нужно. Он ссылался на детство в Советском Союзе, где студентов уверяли в том, что иностранные языки учить не стоит, потому что скоро во всем мире будут говорить по-русски. Даже в Детройте он не изменил своих взглядов.

– Сначала я не учил английский, потому что считал, что если кто-то захочет со мной поговорить, то выучит русский, – объясняет Козлов. – Но за два года русский так никто учить и не начал, поэтому клуб нанял мне репетитора. Английский мне все равно давался с трудом. У меня вообще с языками проблема.

Во время двухчасовых съемок документального фильма о Русской пятерке «Детройта» он давал интервью на русском. Правда, дело было в декабре 2015 года – Козлов уже пять лет как вернулся в Россию. Когда Славу спросили, почему именно его считали самым русским из всей пятерки, он задумался.

А затем ответил на прекрасном английском:

– Наверное, потому что я хуже всех них говорю по-английски.

Отъезд Козлова стал третьим случаем менее чем за три года, когда молодой и талантливый игрок перешел из ЦСКА в «Ред Уингз». От клочьев железного занавеса не осталось и следа. Русским в итоге не удалось остановить отток своих лучших и самых одаренных игроков в Северную Америку. Но они научились требовать серьезные деньги за трансферы, что позволяло им и дальше воспитывать хоккеистов мирового уровня.

Через несколько лет, когда случился локаут 1994 года, в Национальной хоккейной лиге выступало 84 бывших советских хоккеиста. Многие из них вернулись в Россию осенью 1994-го, чтобы провести серию выставочных матчей. Было очевидно, что приехали они уже не в ту страну, из которой уезжали.

– Мы рады приветствовать всех снова в России, – заявил первый заместитель председателя правительства Российской Федерации Олег Сосковец. – Прошлое забыто. Они приехали в новую страну, в абсолютно другое общество. Очень важно это понять.

Московские армейцы, конечно же, выкатили двадцатидвухлетнему Козлову красную дорожку, когда он вернулся на родину. Руководство клуба встретило его в аэропорту с машиной и водителем, затем игрока отвезли в роскошный военный отель, где он мог жить все пять недель, которые планировал провести в России. Некогда мощный ЦСКА теперь находился на дне турнирной таблицы. Однако армейцы оплатили все расходы Козлова, включая страховку на случай травмы.

ЦСКА был рад снова видеть его в своем составе. «Нам бы еще пару таких ребят, как Слава, и тогда бы мы точно стали чемпионами страны, – считал Владимир Попов, который работал помощником Виктора Тихонова. – К тому же это полезно для нашей молодежи, что Козлов вернулся и играет на таком уровне. Он в потрясающей форме, и наши ребята стали более серьезно работать на тренировках после его приезда».

Гущин неправильно повел себя в ситуации со всеми тремя игроками, которые перебрались в Детройт. Но и зла на них не держал. Более того, он не скрывал своей симпатии к Козлову, да и хоккейная карточка Славы стояла у него на столе в рамке. Гущин злился на «Детройт». В одном большом интервью он даже обвинял «Крылья» в том, что они пытались украсть у него и других игроков. Но стоило упомянуть фамилию Козлова, как по его лицу расплылась теплая улыбка.

– Он хороший парень, – сказал Гущин.

К осени 1994 года русские были готовы все простить и даже забыть. Прошло лишь пять лет с момента побега двух их главных звезд – Сергея Федорова и Александра Могильного, а этих игроков уже встречали с распростертыми объятьями. Правда, те все равно нервничали. Федоров боялся, что ему будут мстить, что он больше никогда не сможет выехать из страны после того, как сбежал из сборной СССР в 1990-м.

Могильному грозило еще большее наказание. Он был военнослужащим советской армии на момент побега в Баффало. Формально он считался предателем, ему грозило очень серьезное наказание. Вот только Советского Союза больше не существовало. Новая Россия обняла своих любимых сыновей. Ведь теперь они приносили родине честь и славу, став звездами Национальной хоккейной лиги.

Теплым приемом на родине они были обязаны бывшему капитану советской сборной Славе Фетисову и его политическому влиянию. Фетисов и его партнер по ЦСКА Игорь Ларионов собрали команду советских игроков, выступающих в НХЛ. Вместе они провели ряд матчей, собирая аншлаги по всей России во время первого локаута за океаном. Во время этой трехнедельной серии Федоров и Могильный получили новые паспорта на торжественной церемонии в Кремле и перестали быть людьми без страны.

Однако отношения между ЦСКА и «Детройтом» ухудшились до невозможности.

– Я несколько раз пытался выйти на связь с «Ред Уингз», но они и разговаривать со мной не желают, – выдал пламенную тираду генеральный менеджер ЦСКА Валерий Гущин, когда я брал у него интервью в его офисе в ноябре 1994-го. Он был похож на медведя, на его лицо падали пряди серебряных волос. Его настроение всегда легко угадывалось – он руководил одним из мощнейших и самых титулованных хоккейных клубов мира, вечно пребывая в скверном расположении духа. Гущин обвинял миллиардера Майка Илича в том, что тот украл у него молодых и талантливых игроков.

После того как «Крылья» свистнули Сергея Федорова, Владимира Константинова и Славу Козлова, не заплатив Федерации хоккея России ни копейки, к тому же без ее разрешения, что было особенно важно, «Детройт» подписал еще трех молодых армейцев – Яна Голубовского, уходившего из московского «Динамо», Игоря Малыхина и Дмитрия Моткова. За их переход «Детройт» тоже не дал русским ни цента.

– Меня поражает, что такой богатый человек дает указания своим людям, чтобы они воровали русских игроков, – возмущался Гущин. – Я этого не понимаю.

Бывший исполнительный вице-президент «Ред Уингз» Джим Лайтс спланировал и проконтролировал ход всех этих тайных сделок. Когда ему говорят, что его клуб ни разу не пытался договориться с русскими, он лишь усмехается. Лайтс и Гущин бились с февраля 1990 года, когда они впервые встретились за ужином в одном монреальском отеле. За пару месяцев до этой встречи Лайтс виделся с Федоровым в Чикаго. По ее окончании у Лайтса было хорошее предчувствие, что Сергей скоро приедет в Детройт.

– Мы тогда уже имели хороший выход на наших российских игроков, – рассказывает Лайтс. – В какой-то момент все свыклись с мыслью, что скоро приедут русские. Никто только не знал, когда именно. Поэтому я назначил встречу с генеральным менеджером ЦСКА господином Гущиным. Я хотел перестраховаться и купить игроков напрямую. В итоге все прошло в недружелюбной обстановке и на повышенных тонах, когда я встретился с этим весьма суровым русским джентльменом.

Гущин говорил по-английски так же, как и Лайтс по-русски, поэтому обмен резкостями проходил через переводчика.

– Я представляю «Детройт Ред Уингз». Мы считаем, что наши русские игроки обязательно к нам приедут, – сказал Лайтс Гущину. – Поэтому мы с удовольствием заплатим вам 35 тысяч долларов за Сергея Федорова.

Гущин нахмурился.

– За такие деньги мы никого никуда не отпустим, – ответил он. – А за этого игрока мы хотим 300 тысяч долларов.

– По рукам. Пусть будет 300 тысяч, – сказал Лайтс.

– Нет-нет, вы не поняли. Федоров никуда не поедет до тридцати лет. А вот потом уже поедет за 300 тысяч.

– Нет, это вы ничего не понимаете. Если вы отпустите Федорова в ближайшие пару месяцев, тогда мы заплатим 300 тысяч.

– Нет. Ни за что! Этот игрок никогда не будет за вас выступать! – вспылил Гущин.

Вспоминая те события, Лайтс умиляется тому, что он пытался торговаться.

– У меня вообще были достаточно комичные отношения с господином Гущиным, – делится он. – Тот постоянно твердил одно и то же. Впрочем, тогда он был уверен в себе, прямо-таки дерзок.

Гущин настаивал, что значимые российские игроки никогда не уедут. Побег Александра Могильного в Баффало был единичным случаем, который больше не повторится. Лайтс сдался и включил свое обаяние.

– Ну, мы всегда будем играть по правилам. Поэтому я сюда и приехал, – сказал он максимально вежливо.

Затем улыбнулся, словно лиса на выходе из курятника.

– Это был обманный маневр, – вспоминал потом эту встречу Лайтс. – Потому что я не собирался играть по правилам. Дело уже набирало обороты.

Лайтс после встречи с Гущиным был как никогда полон решимости привезти Федорова в «Детройт», причем на выгодных для клуба условиях. Именно так он и сделал.

Сергей покинул расположение сборной на Играх доброй воли в США в августе 1990 года, а через пару месяцев уже играл за «Ред Уингз». Когда же бывшая команда Федорова через год приехала в декабре на матч в Детройт, «Крылья» начали искать способ переманить к себе защитника Владимира Константинова – и были готовы пойти на все, чтобы организовать еще один тайный побег.

– Из уважения к русским мы не включили в заявку Сергея, – рассказывает Лайтс. – Мы решили, что оно того не стоит. Не хотели, чтобы ему нанесли травмы, и дразнить их нам тоже не хотелось.

На тот момент Лайтс уже прорабатывал несколько вариантов вызволения Константинова. Агент и оперативник Валерий Матвеев придумал, как освободить Владимира из армии, после чего тому станет проще уехать из страны, поскольку он не будет считаться дезертиром и преступником. Монреальский фотограф Мишель Пономарев в это же время работал над той же задачей под несколько другим углом, пытаясь прийти к финансовому соглашению с Гущиным.

В декабре 1990 года ЦСКА приехал в Детройт на матч Суперсерии. Гущин зашел в кабинет Лайтса на «Джо Луис Арене» и потребовал выплатить 300 тысяч долларов за Федорова, сбежавшего четыре месяца назад. Лайтс был по-прежнему вежлив, но ответил, что поезд ушел. «Детройт» уже выступал с этим предложением, но русские его не приняли. «Ред Уингз» же пришлось заплатить немало денег Пономареву, а также потратиться на адвокатов и прочие издержки, чтобы вызволить Федорова. Гущин покинул встречу злым, с покрасневшим лицом и пульсирующими венами на носу. Он хотел выпить.

Следующей осенью Константинов примкнул к «Детройту», симулировав рак, чтобы аннулировать армейский договор. Гущин вернулся в Детройт, где «Ванкувер» судился по поводу контракта Павла Буре, и снова пришел к Лайтсу. «Крылья» тогда уже работали над тем, чтобы переманить к себе Славу Козлова. «Детройт» выбрал его в третьем раунде драфта новичков 1990 года. Сам Козлов восстанавливался после серьезных травм, полученных в результате аварии, которая унесла жизнь его партнера по команде.

– Заходит ко мне Гущин в кабинет и говорит: «Я хочу получить деньги за Константинова», – делится Лайтс. – Опять подавай ему 300 тысяч. И вновь начался бредовый разговор.

Теперь уже рассердился Лайтс. Вежливость ему надоела.

– Может быть, вам еще и за Федорова заплатить? – спросил он Гущина с сарказмом. – Даже не надейтесь. Сейчас мы заинтересованы только в Козлове. Я готов сегодня же перечислить вам за него 300 тысяч долларов. Если вас не устраивает сумма, я вам вообще ничего не заплачу – и он уедет просто так. Двое уже уехали и играют в Национальной хоккейной лиге. Козлов тоже будет за нас играть.

Гущин напрягся.

– Так он травмирован. Он никогда к вам не приедет! – сказал Гущин и в гневе покинул офис.

– Заладил одно и то же, – продолжает Лайтс. – Гущин жил в мире собственных фантазий.

Лайтс оказался прав насчет Козлова. Весной 1991 года он был уже в Детройте, а русские не получили за него ни единого цента.

Окрыленный успехом «Детройт» продолжил драфтовать и перетаскивать за океан российских игроков. Дмитрия Моткова выбрали в пятом раунде под общим девяносто восьмым номером в 1991 году. В том же году Игоря Малыхина назвали в седьмом раунде под сто сорок вторым общим номером. Ни тот, ни другой не сыграли ни одного матча в НХЛ. В 1994 году «Ред Уингз» выбрали Яна Голубовского в первом раунде под общим двадцать третьим номером, а уже через два месяца предложили ему контракт.

Гущин был в ярости. Он возбудил уголовное дело против Голубовского, который, по утверждению русских, был рядовым военнослужащим. Когда я пришел к Гущину в 1994-м, тот кинул мне через стол толстую папку. Внутри был целый ворох каких-то официальных документов, включая военное удостоверение Голубовского и его контракт с ЦСКА, хотя до этого Ян выступал в системе московского «Динамо». Кроме того, там лежал ордер на арест за дезертирство – за это преступление было предусмотрено лишение свободы сроком до пяти лет. На английском там был лишь один документ – черновик письма правительству США. Все эти документы указывали на то, что у Яна Голубовского на родине большие неприятности.

– Голубовский сейчас в плохой ситуации, – мрачно сказал Гущин. – Возможно, мы арестуем его в США. Мы рассматриваем такой вариант. Наш министр иностранных дел предложил написать это письмо правительству США и потребовать выдачи Голубовского как дезертира.

Он угрожал вызвать «Детройт» в американский суд, но в то же время «хотел помочь Голубовскому». Гущин сказал, что если он вернется, то «мы его радостно примем обратно, никаких проблем не будет».

«Ред Уингз» рассказывают эту историю несколько иначе. Голубовскому тогда было восемнадцать лет. Он сказал Кену Холланду, в то время занимавшему пост помощника генерального менеджера, что ЦСКА обещал отмазать его от обязательной воинской службы, которую должны нести все здоровые молодые люди в России. В папке Гущина хранился документ, согласно которому служба Голубовского началась год назад, 4 апреля.

«Детройт» заключил контракт с Голубовским за пару минут до полуночи 14 августа. Сумма подписного бонуса составляла 260 тысяч долларов. После молодежного турнира Четырех наций, проходившего в сентябре в Швеции, «Крылья» привезли его в Детройт и отправили в свой фарм-клуб. Тогда Гущин предъявил контракт Голубовского, который был подписан им в нескольких местах. На контракте стояла дата – 28 августа. По нему игроку причиталось порядка 700–1000 долларов в месяц – чем больше он играл за сборную или на международных турнирах, тем больше получал.

Увидев копию контракта с ЦСКА, который Голубовский подписал через две недели после того, как заключил сделку с «Детройтом», Холланд потребовал игрока объясниться.

– Что ты со всеми контракты подписываешь? – сказал Холланд. – Что это еще за дела с ЦСКА?

Голубовский тогда плохо говорил по-английски, а потому просто приставил к голове руку так, будто это пистолет.

– Он подписал контракт под давлением, – объясняет Холланд. – Как только армейцы узнали, что он заключил с нами контракт, то тут же закрыли его в комнате с Гущиным и Тихоновым, заставив подписать договор с ЦСКА.

Виктор Тихонов был главным тренером ЦСКА. Их подписи с Гущиным также стояли в контракте.

Гущин отрицал, что Голубовского заставляли подписывать документы. Он признал, что раньше в Советском Союзе, может быть, и прибегали к подобной тактике. Но за пару лет гласности и перестройки все изменилось.

– Теперь все по-другому, – говорил Гущин, откидываясь на спинку кресла в своем чистом и тесном кабинете спортивного комплекса ЦСКА. – Мы уже более открытая страна. «Детройт» считает, что ничего не изменилось с тех пор, когда Советский Союз был закрытой страной. Но это не так.

Русские и «Ред Уингз» просили НХЛ разобраться в этом вопросе, но все осталось на своих местах. Голубовский провел шесть лет в системе «Детройта», выступая преимущественно за фарм-клуб. В НХЛ он сыграл всего пятьдесят матчей за «Крылья», забросив одну шайбу и набрав шесть очков. После этого он провел еще шесть матчей за «Флориду» и отдал две голевые передачи. На этом его карьера в НХЛ закончилась.

Гущин утверждал, что Голубовский был не готов к профессиональной карьере в Северной Америке, что он слишком молод и ему надо было еще набраться опыта в ЦСКА. Может, он и был прав. Гущин также настаивал на том, что честь в этой истории тоже была фактором. Русским хотелось, чтобы их игроки выступали в НХЛ на определенном уровне, иначе это бросало бы тень на российскую систему. Если не считать злобы, с которой Гущин отзывался о клубах НХЛ, воровавших у него игроков, он мог быть вполне добрым и приветливым. Он говорил дельные вещи о правильном развитии хоккеистов – как сделать, чтобы они выступали на высочайшем уровне.

– Мы готовы отправлять наших игроков в НХЛ, но только когда они сами для этого созреют, – объясняет Гущин. – Очень важно, чтобы они показывали мастерство, присущее русскому хоккею в НХЛ, как это сейчас демонстрируют наши лучшие игроки.

Воровать Голубовского спустя пару месяцев после драфта, как считал Гущин, «было неразумно, потому что он еще не готов играть за «Ред Уингз». У американцев сейчас очень хорошая команда, и такой защитник не нужен им сию секунду. Он даже к фарм-клубу толком не готов. Ему надо еще поднабраться сил. Мы надеялись, что он проведет еще год в ЦСКА. Тогда бы он был значительно лучше готов к НХЛ».

Гущин также добавил, что, по его подсчетам, «Ред Уингз» задолжали русским порядка двух миллионов долларов за подготовку игроков, которых они задрафтовали, а потом украли у ЦСКА.

– Они украли Сергея Федорова, Владимира Константинова, Славу Козлова, Дмитрия Моткова, Игоря Малыхина, Яна Голубовского и не заплатили нам ни единого доллара, – гневался Гущин.

Джим Лайтс на это только пожимает плечами. Он и через двадцать пять лет говорит то же самое, что и тогда:

– Мы пытались.

Джим Дэвеллано был главным советником и доверенным лицом Майка Илича с тех пор, как последний увел его из «Нью-Йорк Айлендерс» в 1982 году – в самый разгар династии «Островитян». Однако одиннадцать лет спустя после пяти тренерских отставок, двух перемен в руководстве и нескольких колоссальных провалов в плей-офф терпение Майка подходило к концу.

Вместо Брайана Мюррея, совмещавшего посты генерального менеджера и главного тренера, Илич хотел поставить человека с сомнительной репутацией в НХЛ. Дэвеллано понимал, что и он идет по тонкому льду после того, как пару лет назад уступил Мюррею позицию генерального менеджера клуба. Однако он поставил перед собой цель отговорить Илича от принятия решения, которое поставило бы крест на «Детройте». Вместе с Джимом Лайтсом они выступили против Илича, пытаясь спасти клуб от неминуемой гибели, на которую владелец обрек бы его одним решением, пойди он против воли верхушки менеджмента. У этой истории будут серьезные последствия, и в итоге они станут поводом для раздора в крепкой семье.

– При Брайане мы стали конкурировать с действительно хорошими командами. Но Майк Илич считал, что кубок нам с ним не выиграть, – объяснял Дэвеллано ситуацию в своем офисе на «Джо Луис Арене». Стены там украшали всевозможные фотографии и экспонаты «Детройта», завоеванные за три с половиной десятилетия. – Тогда-то он и начал вести переговоры с Майком Кинэном. Когда мы с Джимми Лайтсом об этом узнали, то ужасно возмутились. Ну, давайте откровенно – где бы Кинэн ни работал, он нигде не задерживался более трех лет в лучшем случае, а уходил всегда со скандалом.

В 1993 году Майку Иличу казалось, что Железный Майк умеет быстро поставить игру команде и способен победить в любом турнире – так было в начале его карьеры. Однако при этом он был одной из самых противоречивых фигур в лиге, что объясняет, почему в свое время он или тренировал, или работал генеральным менеджером, а иногда и совмещал посты. Так было сразу в восьми клубах НХЛ. На заре карьеры он выиграл много матчей с «Филадельфией», «Чикаго» и «Нью-Йорк Рейнджерс».

Вот только та же «Филадельфия» уволила его в 1988 году после того, как команда годом ранее дошла до финала Кубка Стэнли. Затем он проиграл борьбу за власть в Чикаго после того, как вывел «Блэкхокс» в финал-1992. В своем единственном сезоне с «Рейнджерс» он завоевал Кубок Стэнли и… внезапно подал в отставку, сославшись на нарушения условий контракта. На самом деле Кинэн просто хотел захватить власть, но потерпел неудачу – он хотел занять пост еще и генерального менеджера клуба, сместив оттуда Нила Смита.

После Нью-Йорка он отправился в «Сент-Луис», где работал три года главным тренером и генеральным менеджером, в итоге разругавшись со своей главной звездой – Бреттом Халлом. Затем поехал на два сезона в «Ванкувер», где также не сошелся характерами со своим лучшим игроком и капитаном команды Тревором Линденом.

Проведя один сезон в «Бостоне», Кинэн занял пост генерального менеджера во «Флориде», периодически тренируя команду. В конечном счете он потерял место и там, уступив его своему хорошему другу Жаку Мартену, который сначала тренировал команду, а затем стал и генеральным менеджером клуба.

После этого Кинэн еще два года возглавлял «Калгари», завершив карьеру в НХЛ в 2009 году. В 2013-м он перебрался в Континентальную хоккейную лигу и привел магнитогорский «Металлург» к Кубку Гагарина. Так Майк стал первым североамериканским тренером, которому удалось стать чемпионом КХЛ. Он до сих пор является единственным наставником, выигравшим и Кубок Стэнли, и Кубок Гагарина. Тем не менее в октябре 2015 года Кинэна уволили и в Магнитогорске.

А в то время Майка Илича совсем не смущала неоднозначная карьера Кинэна. Однако Дэвеллано и Лайтс заняли жесткую позицию по этому вопросу, что вызвало серьезный раздор.

– Ну, а кого вы тогда предлагаете пригласить? – не выдержали нервы у Илича. – Брайан Мюррей же очевидно не справляется с задачей.

Дэвеллано был только рад получить вопрос в лоб от начальника, ведь у него уже имелся готовый ответ.

– Этой команде нужен кто-то из двух свободных людей на рынке, – сказал он. – Нам нужен либо Эл Арбор, либо Скотти Боумен. Кто тебе больше нравится?

Арбору тогда было уже шестьдесят. Он играл защитником «Ред Уингз» в середине пятидесятых, но все свои четыре чемпионства команда завоевала без него. Впрочем, он потом брал кубки с «Чикаго» и «Торонто», за этим последовала легендарная тренерская карьера в «Нью-Йорк Айлендерс». Именно он руководил «Островитянами», когда они к 1983 году выиграли четыре Кубка Стэнли подряд.

Боумен же никогда не играл в НХЛ. На его надеждах поставила крест серьезная травма головы, которую он получил в младших лигах. Тем не менее Скотти построил беспрецедентную тренерскую карьеру, выиграв четыре Кубка Стэнли подряд с «Монреалем» (1976–1979) – это были его первые чемпионские титулы из четырнадцати. Это если учесть последние победы в Кубке Стэнли с «Чикаго», где генеральным менеджером работал его сын Стэн Боумен, а сам Скотти считался консультантом.

Таких регалий не было ни у кого.

Илич, похоже, не ожидал, что ему предложат выбирать между двумя самыми успешными тренерами в истории лиги. Он не имел предпочтений.

– Бери любого, – прорычал он в ответ. – Смотри только, не упусти обоих!

Дэвеллано был уверен, что останется на посту старшего вице-президента клуба лишь в том случае, если возьмет на работу кого-то из предложенной пары. Вот только перед ним стояла непростая дилемма по Мюррею, до которого тоже дошли слухи про Кинэна.

– Брайан стал моим преемником на посту генерального менеджера, а теперь мне предстояло найти ему замену, – рассказывает Дэвеллано. – В общем, я пошел и поговорил с ним по душам. Сказал так: «Слушай, Брайан, владелец клуба не хочет, чтобы ты продолжал тренировать команду. Но он готов предложить тебе пост генерального менеджера, если мы найдем замену. Нам надо договориться либо с Элом Арбором, либо Скотти Боуменом. Мне кажется, ты сработаешься и с тем, и с другим.

Оказалось, он заблуждался.

Дэвеллано понимал, что не прогадает в любом случае. Но сначала все же вышел на Арбора. Он решил, что Эл – идеальный кандидат не только для игроков, но и для руководства клуба. Арбор заинтересовался предложением. Но прежде чем беседа перетекла в более серьезное русло, вежливо отказался и остался на тренерском мостике «Айлендерс».

Тогда Дэвеллано вышел на Боумена, который последние два сезона тренировал «Питтсбург», приведя «Пингвинов» к их второму Кубку Стэнли подряд. Боумен, вне всяких сомнений, был лучшим тренером в истории хоккея. И он сидел без контракта.

Деньги не были проблемой – Майк Илич никогда не скупился на тренеров. «Детройт» был готов предложить Боумену больше, чем «Питтсбург». Однако «Крылья» опасались, что тот захочет самостоятельно подбирать руководящий состав. К этому они готовы не были, потому что Мюррей должен был остаться генеральным менеджером. В итоге Боумен подписал однолетний тренерский контракт с «Детройтом» на один миллион долларов. После этого Илич забыл про Кинэна.

Уильям Скотт (Скотти) Боумен родился в Монреале. Ему было пятьдесят девять лет, и он уже считался легендой, когда принял предложение «Ред Уингз» в 1993 году. На тот момент у него в коллекции было уже семь чемпионских перстней, а двумя годами ранее его ввели в Зал хоккейной славы. У него были залысины, темные глаза, ярко выраженная челюсть и мощный подбородок. С такой внешностью он сошел бы за прораба на стройке или за начальника цеха на автозаводе.

Он все время думал о работе. При ходьбе Боумен немного косолапил влево из-за проблем с коленями, что не редкость для бывших хоккеистов. К тому же он каждый день выходил с командой на лед. Несмотря на то что по характеру Боумен считался весьма загадочным человеком, он был популярен среди тренеров и вообще мужской компании.

Впрочем, его дебютный сезон в «Детройте» вряд ли назовешь оглушительным успехом. Команда заняла первое место в своем дивизионе, но при этом одержала на одну победу меньше, потерпела на два поражения больше и набрала на три очка меньше, чем годом ранее под руководством Мюррея. Более того, в плей-офф «Детройт» потерпел оглушительное поражение. Вышедшие с первого места «Ред Уингз» проиграли Игорю Ларионову и его «Сан-Хосе», которые замыкали кубковую восьмерку.

Это стало серьезным ударом для команды, которая, по мнению многих, должна была выиграть свой первый Кубок Стэнли с 1955 года. После того как улеглась пыль после очередной удручающей неудачи, всех собак спустили на генерального менеджера Брайана Мюррея. Он был отправлен в отставку. Илич разрешил Боумену самому подбирать себе руководящий состав, а вместе с ним и игроков в команду, чтобы наконец привести «Детройт» к чемпионству.

Таким образом Боумен стал частью уникальной троицы, стоявшей у руля команды, – Дэвеллано остался на посту старшего вице-президента, Боумен теперь был тренером и директором по подбору игроков, а Кена Холланда повысили с позиции старшего скаута до помощника генерального менеджера. При этом как такового генерального менеджера в клубе не было. Пока Боумен как шахматист возился с составом «Ред Уингз», Холланд фактически стал подмастерьем Дэвеллано. Тот учил его управлять клубом, согласовывать контракты, готовиться к драфту, работать с журналистами, выстраивать взаимоотношения с другими менеджерами в лиге, а также множеству других обязанностей, необходимых на этом посту.

Давать Боумену ключи к королевству руководящего состава клуба было рискованной затеей, и Дэвеллано это прекрасно понимал. Как к тренеру, к Боумену не было никаких вопросов. А вот на позиции генерального менеджера у него семь лет дела не очень шли в «Баффало», где он также трижды занимал тренерский пост. С сезона 1979–1980 и до тех пор, пока Боумена не уволили на восьмой год уже после двенадцатого матча регулярного чемпионата, «Клинки» все ниже и ниже опускались в турнирной таблице. За шесть последних лет в «Баффало» он выиграл всего два раунда плей-офф.

– Когда Скотти захотел получить доступ к подбору руководящего состава, я сказал Майку Иличу: «Дай ему немного свободы, но будь готов наложить вето на его решения. Пусть найдет себе нужных людей», – рассказывает Дэвеллано. – Так мы и договорились.

Трехголовый монстр-менеджер отлично справлялся со своей работой во многом по той причине, что НХЛ не смогла договориться с игроками и первые три месяца сезона 1994–1995 были отменены. Многие игроки поддерживали себя в это время в форме, выступая в различных выставочных матчах в своих родных городах.

Однако у Игоря Ларионова и Славы Фетисова были куда более масштабные планы – они организовали серию матчей в России, во время которых страна приняла Сергея Федорова как любимого сына. На следующий день после церемонии он с трудом подбирал слова:

– У меня столько чувств на душе, столько всего произошло. Сейчас мне хочется просто сесть и подумать об этом хорошенько. Трудно найти какие-то слова. Это просто невероятно.

Российские болельщики так же страстно любят хоккей, как канадцы и американцы в тех городах, где есть команда НХЛ. А потому матчи с участием игроков, выступающих за океаном, вызвали большой ажиотаж. Зрители были счастливы лицезреть игру тех, кого уже никогда не рассчитывали увидеть, – эта серия снова собрала вместе Зеленую пятерку. Зеленой ее называли из-за цвета свитеров, в которых ее игроки выходили на тренировки.

Игорь Ларионов играл в центре, по краям располагались Владимир Крутов и Сергей Макаров, а в защите выходили Слава Фетисов и Алексей Касатонов. В мире эта пятерка считается лучшей за всю историю хоккея.

– Все прошло блестяще, – сказал мне Ларионов после одной из игр в раздевалке. – У нас была возможность снова выйти на лед вместе и представить российским болельщикам команду, в которой собраны лучшие игроки страны.

Серия завершилась финальным матчем сборной российских хоккеистов НХЛ против ЦСКА в Лужниках. На игре собралось порядка восьми тысяч болельщиков, включая президента Бориса Ельцина, который сидел на последнем ряду открытой ложи. Он был настолько близко к простым болельщикам, что спокойно мог дать им пять, когда кто-то забивал гол.

Единственным энхаэловцем в составе ЦСКА в том матче был нападающий «Детройта» Слава Козлов, считавший, что организаторы турнира поступили с ним несправедливо. Ему безумно хотелось выступать в команде победителей. Но он не мог не согласиться со своим другом Ларионовым в том, что уровень мастерства у игроков ЦСКА был неплохим. Сборная российских энхаэловцев лишь в упорной борьбе вырвала победу со счетом 6:5.

– Если бы мы никуда не уехали, сборная России была бы лучшей в мире, даже без вариантов, – сказал Козлов. – Нас бы никто не смог обыграть.

Владимир Константинов не принимал участия в этой серии. Ему нужно было кормить семью, а солидного контракта НХЛ у него на руках не было. Вместо этого он заключил краткосрочное соглашение с немецким клубом «Ведемарк», где набирал в среднем по два очка за игру. А потом вернулся в «Детройт», чтобы начать сокращенный сорокавосьмиматчевый регулярный чемпионат.

Боумен был доволен прогрессом трех молодых россиян. Но ему казалось, что если немного повозиться с составом, то они будут играть еще лучше. Именно этим он и занялся после того, как все россияне вернулись из-за океана. Фетисову тогда было тридцать шесть, «Нью-Джерси» на тот момент еще не предложил ему новый контракт и вообще всячески намекал на то, что пора завершать карьеру. «Дьяволы» тогда были одной из ведущих команд в Восточной конференции благодаря серьезной глубине оборонительной линии, однако Фетисов без проблем справлялся со своими обязанностями, выступая дома против мастеровитых игроков, о чем я не преминул сообщить Боумену по возвращении в Детройт.

– Скотти, если ты все еще ищешь защитников, – сказал я ему, – то я могу тебе сказать, что у меня после этой серии матчей в России сложилось впечатление, что Слава Фетисов еще вполне на ходу.

Боумен ничего не ответил, но взглядом дал понять, что подумает об этом на досуге.

– Не веришь мне – поговори с Сергеем, – сказал я. – Он-то уж точно может предоставить тебе более предметный скаутский отчет в отличие от меня.

Я считал, что если «Детройту» удастся взять Фетисова за небольшие деньги, тот отлично впишется в команду, которая последние лет десять славилась тем, что приглашала доигрывать на год-другой сильных, но уже возрастных защитников. Среди них были Брэд Парк, Дэйв Льюис, Борье Сальминг, Марк Хоу, Майк Рэмзи, Брэд Марш и многие другие.

Фетисов в итоге переподписал контракт с «Нью-Джерси», но весной 1995 года чаще смотрел хоккей из пресс-ложи, чем выходил на лед. Боумен же тем временем тщательно все взвесил и поговорил насчет Фетисова с Федоровым, так же как и Кен Холланд.

– Ты бы сам на это пошел? – спросил Холланд у Федорова по поводу возможного обмена Фетисова.

– Безусловно. Он бы здорово пригодился нашей команде, – ответил Федоров.

«Мы все решили за пять секунд, – вспоминал он этот разговор несколько лет спустя. – Всего-то и делов».

Несмотря на возраст, а вместе с ним и небольшое игровое время, за Фетисова дорого просили. Потенциальный обмен вызвал ожесточенные споры в руководстве, когда Боумен завел об этом речь.

– Скотти, да из него же песок сыплется, – твердил Дэвеллано. – А просят они за него немало.

– Вы зачем меня сюда позвали?! – рявкнул в ответ Боумен. – Вы хотите побеждать или нет?

Илич и Дэвеллано уступили. Боумен добился своего, и сделка состоялась.

– Мы отдали довольно высокий драфт-пик за человека, который в «Нью-Джерси» сидел в запасе, – вспоминает Дэвеллано. – Тогда это выглядело не очень разумно. Драфт-пик в третьем раунде за Фетисова? Вы где такие цены видели? Но я думал на долгосрочную перспективу, а вот Скотти, конечно, делал все для того, чтобы начать побеждать уже тогда.

Боумен считал, что вопрос не стоит и выеденного яйца.

– Хороших игроков не так-то просто найти, поэтому я и принял это решение, – объяснял он. – Нам не хватало защитников, так что тут все было логично.

Обмен состоялся 3 апреля – через семнадцать дней Фетисову исполнялось тридцать семь, но он здорово помог команде.

– С ним легко было играть в обороне, – утверждает Федоров. – Он не просто выводил шайбу из зоны через борт, он всегда находил партнера пасом. Со Славой в нашу команду пришла стабильность, а также опыт в линии обороны, чего нам немного не хватало.

Фетисов получил достаточно игрового времени и показывал свой лучший хоккей за многие годы. С его помощью «Детройт» доминировал в сокращенном из-за локаута сезоне, завершив его на первой строчке турнирной таблицы с 33 победами и 70 очками в 48 матчах. Затем «Крылья» без проблем прошли первые три раунда плей-офф Кубка Стэнли, проиграв всего два матча из четырнадцати. В первом раунде они выбили «Даллас» (4:1), затем всухую одолели «Сан-Хосе» (4:0), после чего обыграли «Чикаго» в финале Западной конференции (4:1). Последняя серия стала настоящим триллером – на нее пришлось три овертайма, причем два получились двойными. Слава Козлов забросил победную шайбу во втором овертайме пятого матча серии, и «Детройт» впервые с 1966 года вышел в финал Кубка Стэнли.

Болельщики уже готовились праздновать первый чемпионский титул за сорок лет, но «Ред Уингз» безропотно уступили бывшей команде Фетисова – «Нью-Джерси» не проиграл ни одного матча в той серии. После одного из последних матчей финала Боумен сказал на пресс-конференции, что ему было стыдно за игру своих подопечных. «Детройт» был хорош, но недостаточно. Боумен понимал, что ему надо еще повозиться с составом – и у Фетисова были свои идеи на этот счет. Ему хотелось, чтобы «Ред Уингз» взяли еще одного советского игрока, и он начал готовить почву для этого.

– Интересный парень, – отзывался Боумен о Фетисове. – Он был очень дружелюбным и постоянно болтал о своем приятеле Игоре Ларионове.

Ларионов очень нравился Боумену – особенно после печального розыгрыша плей-офф 1994 года, когда Игорь играл в центре звена, включавшего в себя четырех европейцев, и помог «Сан-Хосе» одолеть «Детройт» в первом раунде. Поэтому Боумен позвонил генеральному менеджеру «Акул» Дину Ломбарди, который сообщил ему, что готов обменять Ларионова. Но опять же, далеко не бесплатно. Взамен «Сан-Хосе» хотел Рэя Шэппарда – одного из лучших бомбардиров НХЛ и лидера атак «Детройта». Когда Боумен рассказал об этом Дэвеллано и Холланду, это вызвало еще бо́льшие трения в руководстве клуба.

Двадцатидевятилетний Шэппард был в самом расцвете, когда Боумен решил обменять его на очередного возрастного россиянина. В сезоне 1993–1994 он забросил 53 шайбы, а в локаутном году Шэппард поразил ворота 30 раз в 43 встречах. С таким графиком в полноценном сезоне он забросил бы 57 шайб. И вы хотите его обменять? На русского, который в локаутный сезон забросил четыре шайбы, а за первые четыре года в НХЛ не забивал более 21 гола за сезон?

– Когда Скотти сказал мне об этом, я подумал, что он спятил, – признается Дэвеллано. – В этой лиге игроки, которые забрасывают по пятьдесят шайб за сезон, не растут на деревьях. С такими игроками вообще непросто расставаться, а потом, черт побери, смотришь на старого Ларионова и его статистику… Чепуха какая-то. Мы взяли Скотти, чтобы он тренировал команду. А он решил обменять человека, который забрасывает по пятьдесят шайб за сезон.

Тем не менее Боумен тогда уже все для себя решил – и Фетисов сыграл в этом не последнюю роль.

– Слава был большим поклонником российской системы, – рассказывает Боумен. – Когда я сказал ему, что мы подумываем о таком обмене, он ответил мне: «Знаешь, а ведь нас тогда будет пятеро. Если хочешь, можешь нас поставить вместе». Он всячески подталкивал меня к этому обмену.

Но на этот раз Дэвеллано так просто не сдался. Он долго обсуждал этот вопрос с Холландом и Иличем.

– Нам не нравилась эта затея, – признается Дэвеллано. – Но мы понимали, что в итоге придется на это пойти.

24 октября 1995 года в результате обмена Боумен привел в «Детройт» пятого и, возможно, самого важного советского игрока в лице Игоря Ларионова. Эта новость ошарашила Федорова. Но в то же время и обрадовала.

– Нас было четверо, что уже здорово. А теперь к нам еще и Игорь приедет? – вспоминает Федоров. – Что же теперь вообще будет? Кто с кем будет играть? Я чувствовал себя как ребенок в конфетной лавке. У меня были наставники – друзья, которые многому меня научили за четыре года в ЦСКА. А теперь я буду играть с ними в одной команде в НХЛ? О таком даже и мечтать не приходилось.

Несмотря на то что в начале декабря Ларионову исполнялось тридцать пять, у этого обмена были далеко идущие последствия. Одна из самых талантливых команд НХЛ внезапно обменивает своих ценных игроков на старых русских. Многие терялись в догадках, пытаясь понять, зачем Боумен и «Детройт» пошли на рискованный, как тогда казалось, эксперимент.

– Я тогда особо об этом не думал, – рассказывает Боумен о последних штрихах в становлении будущей Русской пятерки, которая навсегда изменит хоккей. – Я просто понимал, что он лучше подойдет нашей команде. У нас на тот момент был переизбыток правых крайних, а с появлением Игоря было логично попробовать поставить всех русских в одно звено.

– Старикан оказался прав, надо это признать, – говорит Дэвеллано. – Скотти тренировал уже давно, причем работал в том числе со сборной Канады, которая играла против сборной СССР. Он знал, что это хорошие игроки. Уж что-что, а хороших игроков Скотти всегда любил.

Как и большинство тренеров, Боумен предпочитал опытных игроков. Он знал, чего ждать от них в решающие моменты. Но самое главное – правильные ветераны могли положительно влиять на молодых игроков. Именно в этом Боумен и видел главный козырь Ларионова.

– Федоров и Козлов были хорошими молодыми игроками, – говорит Дэвеллано. – Скотти понимал, что Сергей прекрасный игрок, но был немного им разочарован. Он догадывался, что такой ветеран как Ларионов может настроить молодых на правильный лад. Он понимал, что к русским нужен другой подход. Ему не всегда удавалось добиться нужного результата от русской молодежи, а потому он привел в команду Фетисова и Ларионова, чтобы они помогали ему их тренировать. Он считал, что они найдут общий язык с другими русскими, и оказался прав. Он хотел, чтобы Федорова, который и без того здорово играл, кто-то мотивировал. Это подстегнуло и Стива Айзермана, не желавшего находиться в тени Сергея. Это все дело рук Скотти. Его творение. Мы приглашали его затем, чтобы он добился результата. Он пошел на эти обмены. Перед ним остается лишь шляпу снять. Мы все тогда немного сомневались. Но поэтому он и стал человеком с бриллиантовыми костяшками.

Пройдет более двадцати лет, и Айзерман с нескрываемым восхищением будет говорить о том, как все изменилось в команде – и даже не потому, что в составе стало заметно больше европейцев. А из-за человека, который ими руководил, словно виртуозный кукловод, дергавший за нужные ниточки.

– Мы все у него учились. И я – не исключение, – делится Айзерман. – Мы перестраивались и в итоге стали совсем другими игроками… Он не донимал нас в раздевалке. На собраниях он просто готовил нас к тренировкам и играм. Иногда он что-то говорил нам во время перерыва. Но в целом он нас не трогал. У него все сводилось к тому, что команда должна побеждать. Он привил нам это мировоззрение. Он как бы говорил нам: «Ребят, без обид. Ничего личного. Вот что вам нужно сделать для победы, а вот как это сделать». А когда Скотти хлопал тебя по плечу, ты выходил на лед побеждать.

Но только если ты все делал так, как он хотел. Если же нет, то никаких хлопков по плечу не было. Хоккеисты хотят играть, а потому Боумен использовал их игровое время в качестве морковки. Директива играть на победу исходила от всего руководящего состава вплоть до владельцев клуба, но Айзерман утверждает, что главным мотиватором был как раз Боумен.

– Скотти Боумен собрал хоккеистов со всей планеты и создал из них по-настоящему сплоченную команду, которая могла побеждать в плей-офф, – рассказывает Айзерман. – Все в составе четко отдавали себе отчет: если ты сюда пришел за чем-то, кроме побед, тебе тут не понравится. Ты просто не впишешься в коллектив. Такую культуру трудно привить, но нам это удалось. Лично я считаю, это было особенное и очень счастливое время, потому что у нас была действительно потрясающая команда. Это были лучшие годы моей игровой карьеры. Оно и понятно, ведь мы победили, но и сам процесс приносил огромную радость.

Самое интересное началось в Калгари спустя три дня после обмена Ларионова, когда Боумен в начале матча решил выпустить всех русских в одной смене. Такой пятерки в НХЛ еще не видели. На льду были одни русские. Все – выходцы из ЦСКА.

– От них было глаз не оторвать, – вспоминает Дэвеллано. – Каждый пас точно в крюк. Они всегда знали, кто где находится. Настоящая гордость страны. Они все были из России, но приехали в Америку и играли в НХЛ за мощный «Детройт». Кто мог себе такое представить?

Скотти Боумен мог. А вместе с ним и легенда советского хоккея.

Спустя почти двадцать лет после той игры в Калгари я случайно встретился с Владиславом Третьяком на церемонии введения Сергея Федорова в Зал хоккейной славы в Торонто. Третьяк был величайшим вратарем в истории советского хоккея, который в том числе играл в одной команде с Зеленой пятеркой, включавшей в себя Фетисова и Ларионова. Я рассказал ему, в каком восторге в Детройте все были от игры Русской пятерки, и глаза Третьяка засияли.

– Они показали, как русские могут играть в НХЛ! Они завоевывали Кубки Стэнли! – сказал он. – Это все потому, что они работали с сильнейшим тренером. Скотти Боумен был лучшим из лучших. Он понимает наш хоккей. Лучшего тренера для русских игроков в Детройте было не найти.

Федоров тоже так считает.

– Когда нас поставили всех вместе при Скотти, это было волшебство какое-то, просто невероятно, – сказал он. – Оглядываясь назад, могу сказать, что это все дело рук Скотти Боумена. Это была его идея. Слава богу, Кенни дал свое согласие. Он спросил нас об этом, и мы с радостью согласились. Скотти сделал пару обменов, и у нас в команде появился мощный русский кулак.

Однако какими бы мастерами они ни были, Федоров признается, что играть под руководством Боумена было не всегда легко. Русские игроки выросли в системе Виктора Тихонова, и методики двух наставников были абсолютно несопоставимы.

– Он был совершенно другим, – рассказывает Федоров о Тихонове. – Он всегда на всех давил. Скотти был похитрее и подходил ко всему с умом. Ему хотелось, чтобы ты понимал, почему он от тебя требует то или иное, а не ломал над этим голову. Он не собирался сидеть с тобой каждый день, как нянька. Он действительно заставлял тебя понять что к чему. Хочешь выиграть Кубок Стэнли – тогда делай вот так, потом это же, но в два раза больше, и все у тебя будет.

А кто не понимал, тот не играл. В «Ред Уингз» было полно опытных игроков, и всем хотелось проводить на льду побольше времени, которым Боумен не разбрасывался.

– Вот где он застрял, Скотти, у нас в голове, – утверждает Федоров. – У него всегда были одни и те же требования – качественная и динамичная игра. При такой игре у него можно было со льда и не уходить.

Вот только Федоров также отмечает, что он сам понял требовательный подход Боумена лишь спустя десять лет после завершения карьеры.

– Думаю, и без этого у меня и у команды все получилось, как и у самого Скотти, – заключил Федоров.

Этот подход помог всем, и как нельзя лучше.

– Не думаю, что мы сейчас говорили бы о Русской пятерке, если бы не было Скотти, его видения, понимания игроков и того, как они выступали в России, – считает Дэйв Льюис, который был постоянным помощником Боумена все его годы в «Детройте». – Мне кажется, что тут еще положительную роль сыграло то, что все это произошло именно в Детройте. Местные болельщики понимают хоккей, а потому им так и понравились эти русские ребята. Но надо отдать Скотти должное – именно он поставил их вместе.

Боумен давил на игроков, невзирая на их национальность. В этом плане все перед ним были равны.

– Временами приходилось нелегко, – вспоминает центральный нападающий Крис Дрэйпер. – Он всегда требовал от тебя большего. Он смотрел на то, как ты себя поведешь, положительно ли ты на это отреагируешь. И если ты реагировал положительно, думаю, он был за это благодарен. Да что там, я в этом уверен.

Дрэйпер рассказывает, что один из самых эмоциональных моментов его карьеры был в 2002 году по окончании сезона. «Ред Уингз» тогда выиграли свой третий Кубок Стэнли за шесть лет под руководством Боумена, который решил завершить карьеру.

– Помню, он подошел ко мне, пожал руку и сказал: «Я все. Пора на пенсию». А потом он лично поблагодарил каждого из нас, – делится Дрэйпер. – Мы, игроки, предоставили Скотти Боумену возможность завершить карьеру в звании чемпиона – об этом мечтают все тренеры и спортсмены. Знаете, я десять лет провел со Скотти. Это было тяжело, не обошлось и без определенных разочарований, но это было что-то особенное. С ним я стал лучше и как хоккеист, и как человек.

С этим согласятся все, кто провел достаточно времени с Боуменом. Даже те игроки, которые затаили на него обиду после обмена. В их числе и Дино Сиссарелли, который обязан Боумену своему введению в Зал хоккейной славы. Некоторые члены избирательной комиссии были настроены против Сиссарелли из-за ряда его непристойных поступков за пределами площадки. Но за него вступился Боумен – человек, который высоко ценит нравственное поведение и этические нормы. Однако еще больше он ценит талант. Дино забросил 608 шайб и набрал 1200 очков за карьеру в НХЛ, и Скотти бился до тех пор, пока его не включили в Зал славы.

Вспоминая более чем три десятилетия в «Детройте», Дэвеллано приходится загибать все пальцы на руках и даже несколько на ногах, чтобы сосчитать все важные решения, которые он принял или одобрил, закладывая основу команды. Она выиграла три Кубка Стэнли за шесть лет под руководством Боумена, а затем еще один в 2008 году – при этом «Ред Уингз» аж двадцать пять лет подряд выходили в плей-офф.

Среди самых значимых решений – выбор Айзермана своим первым же драфт-пиком в качестве генерального менеджера «Детройта» в 1983 году. Принятие курса развития через Европу под давлением своих скаутов, что привело к выбору Никласа Лидстрема и Сергея Федорова в двух раундах подряд в 1989 году (а также Константинова в одиннадцатом раунде того же драфта). Исторический выбор Козлова в третьем раунде 1990 года и контракт с Боуменом в 1993-м.

– Да уж, пришлось попотеть, – признается Дэвеллано, которого ввели в Зал хоккейной славы в 2010 году. – Но без русских ничего этого не было бы.

А русских – или, точнее, Русской пятерки – не было бы без Боумена. Дэвеллано умудрился нанять его на работу, несмотря на то что начальник хотел поставить на его место совсем другого человека, который, несомненно, изменил бы ход истории «Ред Уингз» – и скорее всего не в лучшую сторону.

Дэвеллано замолчал, а потом, усмехнувшись, сказал будто бы самому себе:

– Опустить шлагбаум перед Майком Кинэном – наверное, это мой самый большой вклад в успех клуба.

Брендан Шэнахен не помнит, где именно он беседовал со Славой Фетисовым. Но даже двадцать лет спустя в мельчайших деталях описывает сам разговор, который начался с того, что он набрался смелости и спросил:

– Папа-Медведь, почему ты снова так хорош? Как это произошло?

Фетисов улыбнулся. Он гордился своим бесподобным хоккейным резюме, но прекрасно понимал, что это резонные вопросы.

– Мы пили пиво. Не помню вот только, в самолете или где-то за ужином. Я и решил его спросить, – вспоминает Шэнахен.

Когда Фетисов дебютировал в НХЛ в составе «Нью-Джерси», Брендан считался двадцатилетней восходящей звездой команды. Фетисову был тридцать один год, и он уже был легендой мирового хоккея. Однако тогда выглядел как потрепанный жизнью старик.

– «Вот ты заходишь рано утром в раздевалку, мы смотрим на тебя… Постоянно ощущение, что ты не выспался», – делится Шэнахен своим разговором с Фетисовым. – Я его очень уважал. Но он таким уставшим выглядел, когда только приехал. Мне казалось, они его там, в «Нью-Джерси», чуть ли не до смерти загоняли. Я знаю, что когда он пытался уехать по-хорошему, они его всячески старались унизить.

Фетисов кивнул. Он и не ждал, что его в «Нью-Джерси» встретят как героя. Но и такая язвительность тоже стала для него сюрпризом – причем со стороны не только соперников, но и некоторых партнеров по команде.

– Когда я только приехал в Национальную хоккейную лигу, в хоккее было больше политики, – рассказывает Фетисов. – Во-первых, все еще шла Холодная война. Заходишь в раздевалку и прямо-таки чувствуешь, что некоторые ребята тебя недолюбливают. Не потому, что ты плохой или хороший хоккеист. А потому, что ты приехал из Москвы, из Советского Союза. Это ощущалось. Особенно когда ты всю жизнь провел в раздевалке, был капитаном и лидером одной из лучших команд в истории. Было понятно: что-то не так. Я оказался не готов к такому давлению, но это не оправдание.

Когда Фетисов приехал в Детройт, он уже достаточно хорошо говорил по-английски, чтобы общаться по душам с заботливыми партнерами – такими, как Шэнахен.

– Он смог объяснить мне все, что с ним происходило в России, – то, о чем мы все сейчас узнаем. Обо всех трудностях, через которые ему пришлось пройти, чтобы сюда приехать, – рассказывает Шэнахен почти четверть века спустя. – Когда он сюда прибыл, то подумал: «Ну, все. Теперь я свободен. Я могу спокойно играть в НХЛ». Но он не ожидал трудностей, с которыми тут столкнулся. Он не ожидал, что его будут бить исподтишка – даже его собственные партнеры по команде. И уж тем более он не был готов к тому, что бить будут в спину. Он никак не ожидал, что судьи специально не будут замечать на нем нарушений. Было много разговоров, когда сюда начали приезжать русские. Они же были коммуняками, то есть врагами. А тут они стали отбирать рабочие места у канадских и американских ребят. На это еще смотрели по-старому.

Фетисов рассказал Шэнахену о том, как он годами боролся против советской системы. И признался, что проще было бы сбежать, как это сделали Сергей Федоров и Александр Могильный.

– Но у меня не было такой возможности, – сказал он мне в интервью для документального фильма «Русская пятерка». – Я бросил им вызов, и это вымотало меня физически и психологически. А когда я все-таки доехал до Нью-Джерси, мне никто не помогал. Я остался совсем один. Сейчас смешно об этом вспоминать, но в 1989 году у меня был простой выбор: либо собирать вещи и возвращаться, либо сжать зубы и бороться.

Фетисов предпочел борьбу. Но за право играть в НХЛ пришлось заплатить немало – соперники били его исподтишка, судьи смотрели в другую сторону, а из партнеров по команде никто не шел на выручку. Тем не менее он быстро понял, что может мстить не менее жестоко. Шэнахен вспоминает одну из первых игр Фетисова в НХЛ против «Торонто». Уэнделл Кларк выцепил его в суматохе, сбросил перчатки и избил бывшего капитана советской сборной. У Фетисова потом был фингал под глазом.

– Тут надо понимать, что Слава – очень гордый человек, – объясняет Шэнахен. – Помимо отличных навыков в созидании он еще и в тело здорово играл. Мастерски ловил соперников на бедро. В любом матче мог расколоть людей. Он так пару наших ребят в тренировочном лагере поймал. Пришлось объяснять ему, причем не в самой вежливой форме, что тут так не делают. Если поймаешь кого-нибудь на бедро, и уж тем более игрока своей команды на тренировке, будь готов к тому, что на тебя сзади четверо прыгнут.

Фетисов все понял. Пусть даже «мельница» и была частью игры, среди игроков НХЛ существовало джентльменское соглашение так не делать.

– Вот он больше так и не делал, – продолжает Шэнахен. – Но Уэнделл унизил его, так что, мне кажется, он потом дни считал до следующей встречи «Нью-Джерси» и «Торонто». Слава готовился. Я тогда был на льду. Мы находились в зоне «Торонто» и потеряли шайбу. Их защитник отдал пас на Кларка на выходе из зоны. Я был недалеко, так что понимал, на какой скорости он катит. И тут я увидел, что Слава тоже набрал скорость и начал присаживаться, отклячив задницу, – примерно в метре ото льда, очень низко… Он бы Уэнделлу оба колена оторвал. Катил быстро и мощно. Уэнделл заметил его в последний момент и едва сумел увернуться.

Само собой, за этим последовала потасовка. Помню, стою я и думаю: «Что ж, по ходу, надо впрягаться и драться». Но по лицу Славы понял, что он сам хочет помахаться с Уэнделлом, разобраться с ним по-мужски. Поэтому мы все остановились и отъехали назад. Понятное дело, Уэнделл схватил его и врезал. Слава к дракам не привык, а потому мы все вмешались, как только он упал. Но Слава потом сам справился. Уэнделл Кларк уходил со льда, хромая из-за порванной коленной связки. Если бы он не увернулся, Слава вполне мог бы его карьеру завершить уже тогда. В тот день мы все поняли, что со Славой шутки плохи.

Тот матч состоялся 26 января 1990 года. Кларк выбыл из строя больше чем на два месяца, едва успев восстановиться весной к плей-офф.

Когда «Ред Уингз» выменивали Фетисова за драфт-пик в третьем раунде 3 апреля 1995 года, тот практически не проходил в состав «Дэвилз». Чаще оставался в запасе команды, где и без того хватало молодых защитников, которые были быстрее и действовали в более силовой манере. Скотти Боумен говорил, что решился на обмен потому, что «Детройт» потерял Марка Хоу из-за травмы всего за несколько недель до его сорокалетия. Фетисов же мог играть, а не смотреть хоккей из пресс-ложи, где, как правило, располагались хоккеисты, не попавшие в состав.

Фетисов был безумно рад сменить обстановку. Детройт, как он тогда уже знал, был городом с богатой хоккейной историей. «Ред Уингз» представляли собой перспективную команду с рядом талантливых игроков, трое из которых были русскими и заканчивали ту же хоккейную школу, что и он. Фетисов понял, что придется ко двору, когда после своего первого выезда с «Крыльями» к нему в раздевалке подошел поздороваться один из самых именитых игроков в истории хоккея.

«Добро пожаловать, Слава!» – сказал Горди Хоу и протянул руку.

– Он напомнил мне об одном случае из 1978 года. Мы тогда играли против «Хартфорда», и я поймал его на бедро, – рассказывает Фетисов. – После этого вспыхнула массовая драка. Он сказал мне, что слишком стар для того, чтобы молодые игроки так его встречали. Мы по-доброму вспоминали былое.

Капитан «Детройта» Стив Айзерман не знал, как ему относиться к обмену Фетисова в «Детройт». Фетисов был ростом 183 см и весил 100 кг. Через три недели ему исполнялось тридцать семь лет, он принял участие лишь в четырех из двадцати четырех матчей «Нью-Джерси».

– Меня это заинтриговало, – делится Айзерман. – У него было громкое имя. Я сам не был с ним знаком, но знал о нем. Мы понимали, что он приехал оттуда и ему надо будет привыкать к североамериканскому хоккею. По большей части мне было просто любопытно. А когда он уже приехал и вышел с нами на лед, мы быстро поняли, что Фетисов – классный игрок. Он здорово раздавал передачи. Было видно, что он – умный защитник. Больших габаритов, с прекрасным характером – это было сразу понятно. Он всегда оказывался в центре разговора, был душой компании на ужине и за карточным столом. Любил отдохнуть и пошутить, с ним хотелось общаться. К тому же он был настоящим джентльменом по отношению ко всем. Он сразу понравился всем в команде.

На льду же его игра стала настоящим откровением.

– Я вам так скажу: когда Слава Фетисов перешел из «Нью-Джерси» в «Детройт», он играл намного лучше, чем я ожидал, – рассказывает помощник главного тренера Дэйв Льюис, бывший защитник НХЛ, отвечавший в основном за построение обороны в команде. Среди его подопечных был и Никлас Лидстрем – швед, который потихоньку становился одним из лучших игроков мира на своей позиции.

– Когда Слава только пришел к нам после обмена, я был безумно счастлив выйти с ним на лед, потому что в детстве следил за его игрой, – вспоминает Лидстрем. – Я видел, как Советский Союз доминировал в мировом хоккее, а он был капитаном их сборной. Фетисов был очень волевым игроком. Так что он сразу помог нашей команде и в раздевалке, и на площадке. Слава Фетисов, наверное, был лучшим защитником за пределами НХЛ, когда я следил за его игрой в восьмидесятые. Его присутствие на льду чувствовалось сразу. У него невозможно было отобрать шайбу в борьбе. Он был идеальным игроком. Правда, когда он приехал в НХЛ, то был уже постарше, и ему пришлось привыкать немного к другому хоккею. Здесь чаще вбрасывали шайбу в зону, площадка была меньше, а в тело били чаще. Мы играли немного в другой хоккей, так что ему пришлось нелегко, мне кажется. Особенно когда соперники втыкались в него просто потому, что он из Советского Союза. Думаю, ему это давалось нелегко.

Но больше всего Лидстрема вдохновлял в Фетисове его профессионализм.

– Он каждый день приходил на работу и ко всему относился со всей серьезностью, – продолжает Лидстрем. – Он будто говорил: «Это моя работа. Я так зарабатываю на жизнь». Понимаете, мы все делали то же самое, но по нему это было видно. Он ни к чему не подходил спустя рукава. Он становился старше, но относился ко всему профессионально. Когда видишь игрока такого калибра в его возрасте, видишь, что он впахивает в каждом матче, на каждой тренировке… Мне кажется, нам всем было полезно видеть его пример своими глазами.

Именно это в голове и держал Боумен, когда выменивал его из «Нью-Джерси».

– Скотти прекрасно понимал, что он привнесет в команду и как его приход скажется на наших русских ребятах, и он оказался прав, – считает Льюис. – Как только Слава зашел в раздевалку, помимо уважения со стороны прекрасных игроков, которые встречались с ним на международных турнирах – всех этих айзерманов, лидстремов, шэнахенов и так далее, – он также снискал внимание и русских хоккеистов. Не сказать, чтобы они перед ним падали ниц. Но было очевидно, что они очень уважают его как человека и ценят все, чем он может им помочь. Думаю, это была одна из главных причин, почему Скотти взял его в команду. Он понимал, что приход Фетисова положительно скажется на молодых русских ребятах.

Преображение Фетисова было потрясающим. Он превратился из сломленного игрока, каким был в «Нью-Джерси», в эффективного и надежного исполнителя на льду в «Детройте». Брендан Шэнахен, перебравшийся в стан «Крыльев» полтора года спустя после Фетисова в октябре 1996-го, сразу понял, как и почему это произошло.

– Просто мы играли в хоккей, который по стилю был ему гораздо ближе, – объясняет Шэнахен. – Этому поспособствовало и то, что у него появились русские партнеры. Но нельзя сказать, что он добился успеха за их счет. Это произошло благодаря методике Скотти Боумена.

Фетисов охотно с этим соглашается.

– Скотти Боумен был лучшим тренером в истории хоккея, – утверждает он. – Дело не в стиле, а в подборе игроков. Он был как раз тем тренером, который умел полностью раскрывать потенциал своих хоккеистов. У него так было во всех командах. В основе каждой из них лежал талант его игроков. Психологически он чувствует их как никто другой. Именно поэтому он и добился такого успеха. Он знает, как помочь другим стать лучше. С ним я провел лучшие годы своей хоккейной жизни.

Для Сергея Федорова, равно как и для других нападающих «Детройта», Фетисов как будто замедлял игру. С ним было проще. В отличие от североамериканских защитников Фетисов отказывался просто выводить шайбу из зоны через борт в надежде, что она достанется кому-то из его партнеров и это станет началом атаки. Вместо этого Фетисов контролировал шайбу, зачастую стягивая на себя двух, а то и трех соперников, которые пытались у него ее забрать. Затем легким движением могучих кистей он отправлял шайбу чуть ли не через всю площадку прямо в крюк партнеру.

– Он нас находил, – рассказывает Сергей Федоров о навыке Фетисова, который отличал его от большинства защитников мира. – Он всегда нас находил. Я ему скажу: «Слава, сюда и сюда. Когда будешь с шайбой в углу – я буду вон там». Мы постоянно обсуждали такие игровые моменты. Со Славой в нашу команду пришла стабильность – он привнес уйму опыта в нашу защиту, где раньше у нас были проблемы. Он в каждой смене брал ситуацию под контроль.

Эта стабильность позволила раскрыться другому русскому защитнику – Владимиру Константинову, усилившему атакующий арсенал «Детройта», когда их ставили в одну пару, как это часто и бывало.

– Слава когда-то был одним из лучших защитников в мире, на него всегда можно было положиться, – вспоминает российский центрфорвард Игорь Ларионов, перешедший в «Детройт» на полгода позже Фетисова. – Если Владимир подключался к атаке, Слава всегда его страховал. Благодаря этому он улучшил свою игру в нападении. В обороне против Владди и так было очень трудно играть, а в атаке он стал нашим дополнительным козырем. Трое нападающих могут многое создать, а когда к ним присоединяется еще и четвертый – их и вовсе не удержишь. Слава же всегда брал на себя оборонительные обязанности. Но он и в атаке не разучился играть, так что тоже частенько подключался к нападению, потому что и голы любил забивать. Он всегда старался идти вперед, но с возрастом становишься мудрее. Он стал подключаться только в тех случаях, когда точно знал, что шайба до него дойдет. В противном случае Слава был обязан прикрывать Владди.

Одним из любимых воспоминаний Льюиса о работе с русскими было то, как они все впятером возвращались на скамейку – будь то во время тайм-аута, починки льда или замены заградительного стекла. Каждый раз Фетисов начинал рычать на трех молодых соотечественников. Ларионов частенько добавлял к этому свои комментарии, всегда становясь на сторону Фетисова.

Затем, как правило, Федоров поворачивался и кричал на Козлова.

Козлов тут же орал на Владимира Константинова.

Константинов кричал в ответ, делал глоток воды и отворачивался. Но в итоге доставалось и ему.

– Слава и Игорь постоянно кричали на других ребят. Мне казалось, все всегда гнали на Владди, – вспоминает Льюис. – Они постоянно говорили по-русски, так что мы вообще не понимали, что происходит. Забавно было. А вот на Фетисова никто не кричал. Вообще. Да и на Ларионова я не припоминаю, чтобы кто-то кричал. По большей части доставалось молодежи.

Такой авторитет не оставили без внимания и другие игроки.

– Слава был безусловным лидером, здесь даже говорить нечего, – считает Айзерман. – Игорь такой же. Они были сильными лидерами, очень умными ребятами. Они не боялись говорить то, что думают. Особенно доставалось молодым вроде Коззи, Владди и даже Сергея, если уж на то пошло. Старики как бы говорили им: «Ребята, ситуация вот такая. И вот как мы поступим». Они были отличным примером для молодежи.

«Ред Уингз» увидели это во всей красе в критический момент своего похода за долгожданным Кубком Стэнли. В финале Западной конференции 1995 года против «Чикаго» Федоров получил травму плеча и не был готов вернуться на лед. Хоккеисты, как правило, гордятся тем, что играют с травмами. Если им в лицо попадает клюшка, шайба или локоть, они бегут в кабинет физиотерапевта, чтобы им поскорее наложили швы. При этом подгоняют медперсонал, чтобы не пропустить свою следующую смену. Это относится и к хоккеистам, которые оставляли на льду свои зубы, заканчивая матч с искаженными улыбками. Некоторые играли с поврежденными связками или хрящами в коленях, а потом хромали при ходьбе. Другие и вовсе отказывались покидать площадку, играя со сломанными стопами и даже ногами.

Федоров не был из их числа. По крайней мере, именно такой репутацией он пользовался у партнеров по команде. Как и все спортсмены, он лучше всего играл, когда был абсолютно здоров. Однако будучи элитным форвардом – а он считался одним из лучших в мире большую часть энхаэловской карьеры, – Федоров боялся, что травмы снизят его эффективность. Если он не мог соответствовать своим стандартам, а также ожиданиям команды и болельщиков, он предпочитал не играть вообще. Неважно, кто про него что подумает, – на лед-то выходить ему. Тем не менее Федорову не нравилось то, что знали его тренеры и партнеры. А именно, что даже при пятидесятипроцентной эффективности он был лучше практически всех в лиге. Вот только убедить его в этом казалось едва ли возможным.

– Иногда Сергея было очень трудно переубедить, – делится Льюис. – Слава Фетисов всегда мог на него повлиять. Они друг друга уважали, безусловно. Но Слава все равно считался главным. Его слово разве что в камне не было высечено.

И все же чтобы вернуть Федорова в жесткую и беспощадную серию против «Чикаго», Фетисову было никак не обойтись без спортивного терапевта команды Джона Уортона.

– Ты работай над его головой, а я займусь его телом, – сказал Уортон Фетисову, когда тот позвонил Федорову.

– Сергей, пошли на ужин.

– Да я что-то особо не хочу. Не думаю, что смогу завтра играть. Мне очень больно.

– Пошли.

В итоге Федоров согласился. Затем Фетисов позвонил Уортону, и они вдвоем отправились на весьма продолжительный ужин с Федоровым. После трапезы они отвели Федорова на «Джо Луис Арену». Пока Фетисов и несговорчивый Федоров шнуровали коньки, Уортон включил свет на арене. Федоров по-прежнему упирался. У него было разделение второго класса в том месте, где лопатка присоединяется к ключице. Это серьезная и очень болезненная травма. Федоров хотел дать плечу отдохнуть и восстановиться вместо того, чтобы накачивать его обезболивающим. У Фетисова были иные планы на сей счет.

Главный довод Федорова состоял в том, что, на его взгляд, у него не было подходящей экипировки, которая защищала бы травмированный участок.

– Я предложил ему, наверное, штук семь разных наплечников, – вспоминает Уортон. – Но Сергей все равно был недоволен.

В конце концов Фетисов пошел к своему шкафчику и достал оттуда свои наплечники. Защитники обычно действуют в более силовой манере, поэтому зачастую выбирают более прочную экипировку. Федоров нехотя согласился их опробовать.

– Давай только поскорее, – сказал он. После этого вышел на лед, сделал пару финтов с шайбой на крюке. – Слушай, а они ничего так.

Он подпрыгнул, сделал пару оборотов, а потом разогнался и прыгнул на борт.

– Блин, да они охрененные, – сказал Федоров, расплывшись в широкой улыбке. – Я буду играть.

На часах было 2.15 ночи. Следующим вечером предстоял важнейший матч плей-офф Кубка Стэнли.

Утром Фетисову пришлось доставать еще одни наплечники – уже себе. Но это была далеко не главная его забота.

– Мне как-то удалось найти правильные слова. И я поставил его в ситуацию, где он сам решил, что может играть, – объясняет Фетисов.

Партнеры удивились внезапной перемене настроения Федорова.

– Слава убедил Сергея в важности того, чтобы он сыграл, – рассказывает Льюис. – Это было необходимо не только для Сергея, Славы и Русской пятерки, но для всех в раздевалке, всех в городе и всех болельщиков «Ред Уингз». Слава сказал ему, что если он сыграет, это будет решающим фактором в матче. Так оно и произошло.

Третья встреча серии против «Блэкхоукс» обернулась триумфальным разгромом противника – и все благодаря одному человеку. Федоров играл с травмой, но чувствовал себя комфортно и в безопасности. Он забросил две шайбы, сделал еще две результативные передачи. Фетисов отдал в том матче всего один пас, но свою главную помощь команде он оказал накануне вечером.

«Детройту» после победы со счетом 6:1 оставалось выиграть всего один матч, чтобы завершить серию. Но это им далось нелегко. Федоров снова был главной звездой встречи – именно с его передачи Слава Козлов забросил победную шайбу на третьей минуте второго овертайма, завершив тем самым сезон «Чикаго» и отправив «Детройт» в финал Кубка Стэнли впервые с 1966 года.

– Не знаю, как бы закончилась та встреча, если бы Сергей не играл, – делится Фетисов. – Мы этого никогда не узнаем. Но в том матче он был нашим лучшим игроком, и он это доказал.

В финале «Ред Уингз» всухую уступили «Нью-Джерси», но у них потом еще будет шанс побороться за Кубок Стэнли. А по завершении карьеры Фетисов, который множество раз демонстрировал свои лидерские качества, заслужил место в Зале хоккейной славы.

Правда, закончилось все для него с горьковатым привкусом. В июне 1998 года «Детройт» вел с комфортным счетом в середине, как они надеялись, последнего матча финала Кубка Стэнли, как вдруг «Вашингтон» отыграл одну шайбу. Наставник «Ред Уингз» Скотти Боумен в ярости подошел к своему помощнику Льюису.

– Это все из-за тебя! Это ты виноват! – кричал Боумен.

– Я? – переспросил Льюис, удивившийся такой сильной реакции своего начальника. Он отвечал за смену защитников, а потому виноват был именно он. По крайней мере, так это видел Боумен.

– Я больше не хочу видеть Фетисова на льду! – кричал тренер. – С меня достаточно!

После этого Слава практически не выходил на площадку. На четырнадцатой минуте третьего периода он заработал удаление, когда его команда вела с разницей в три шайбы. Боумен снова вскипел и гневно посмотрел на Льюиса. Тот понял намек.

– Чтобы больше он на льду на появлялся, – резюмировал Льюис.

Последние пять с небольшим минут своей блестящей карьеры Фетисов досматривал со скамейки.

– Так что получается, я посадил Славу Фетисова на лавку в последнем матче его карьеры. Думаю, он до сих пор это помнит. Но считаю, тут виноват Скотти. Слава, это был не я! Это был Скотти! – восклицает Льюис.

Спустя два десятка лет Шэнахен по-прежнему благодарит судьбу за то, что она подарила ему друга и партнера по команде в лице Славы Фетисова.

– Для меня было честью познакомиться и играть с ним в одной команде – в начале моей карьеры, когда мы снова встретились в Детройте, – утверждает Шэнахен. – Даже теперь, когда я вспоминаю Славу Фетисова, он видится мне королем – на льду и за его пределами.

Коммунисты управляли Советским Союзом беспощадной силой и мощью, что слышно и из слов их национального гимна (вариант, который был при Сталине):

Когда знаменитый красноармейский хор исполняет песню – она катится несокрушимым потоком. Облаченные в парадную форму солдаты во весь голос пели эпическую оду родине на торжественном открытии перед двумя памятными матчами между советской сборной и звездами НХЛ, проводившимися в рамках Рандеву-87 в Квебеке – предстоял пятидневный международный праздник хоккея. Мероприятие было решено провести вместо ежегодного «Матча всех звезд» в тот момент в истории спорта, когда политические интриги вышли на первый план. Ключевой игрок главного звена советской сборной Игорь Ларионов чувствовал себя неловко, оказавшись в эпицентре событий.

Недельный фестиваль в канадском Квебеке стартовал в понедельник 9 февраля банкетом на полторы тысячи человек, во время которого подавали десять блюд, а затраты на каждого гостя составляли 350 долларов. На банкет были приглашены игроки обеих команд, а также пресса. Их обслуживали известнейшие повара из Канады, Советского Союза и США. Еще до того, как начали подавать десерт, среди журналистов поползли слухи о тайной встрече двух звездных центрфорвардов обеих команд – лучшего бомбардира НХЛ Уэйна Гретцки и Игоря Ларионова, который тогда был вторым по очкам в советской лиге. Ларионов уже был известен и почитаем в энхаэловских кругах. Права на него принадлежали «Ванкуверу».

Ходили даже разговоры о том, что Ларионов может под влиянием Гретцки воспользоваться этой возможностью и сбежать в НХЛ. Это, безусловно, стало бы позором для СССР. Вообще-то это было бы плохо для хоккея в целом – ведь Россия и Канада поддерживали тогда перемирие после Холодной войны на льду, длившейся десятилетиями. Более того, все, кто знал Ларионова – а таких было немного, поскольку он был закрытым и сложным молодым человеком, – понимали, что если он и уедет когда-нибудь из Советского Союза, то только легально, настаивая пусть и на неохотном, но все же благословении от властей.

Поскольку Ларионов находился под постоянным подозрением со стороны коммунистической верхушки, он прекрасно понимал, что ничего хорошего от слухов о его очередной встрече с Гретцки ждать не стоит. Игорь уже однажды попал в неприятную историю, когда в монреальской прессе прошла информация о том, что в сентябре 1984 года он зажигал на вечеринке с Гретцки и другой звездой «Эдмонтона» Полом Коффи во время розыгрыша Кубка Канады. Ларионова из-за этого посадили под домашний арест, а также отстранили от участия в заграничных международных турнирах почти на полтора года. В одном своем интервью на Рандеву-87 он назвал ту информацию ложью и заметил, что хоть и встречался с Гретцки, с которым подружился во время Кубка Канады-1981, но после матча сразу же вернулся в гостиницу.

– Ни на какую вечеринку с Уэйном я не ходил, – утверждал Ларионов. – Гретцки пошел туда без меня, а я лег спать. Ни на какой вечеринке я не был.

А вот в Квебеке на той неделе было настоящее пиршество хоккея, которое к тому же совпало с Carnaval de Quebec – ежегодным зимним фестивалем этого региона. События беспрецедентного праздника хоккея включали в себя выступления не только местных артистов, но и красноармейского хора и балетной труппы знаменитого Большого театра; а кроме того, бизнес-ланч с президентом «Крайслера» Ли Якоккой, чья компания была тогда одним из главных спонсоров НХЛ, бранч в музее, зал которого был украшен самим Пьером Карденом так, чтобы напоминать об убранстве парижского ресторана «Максим», показ моды, и самое главное – грядущее глобальное событие, которое навсегда изменит хоккей: видеообращения с посланиями мира от президента США Рональда Рейгана и председателя Верховного Совета СССР Андрея Громыко.

Перенесемся на четырнадцать лет вперед. Отпраздновав шестью днями ранее свое сорокалетие, Игорь Ларионов стал самым возрастным игроком Национальной хоккейной лиги (и это не было поводом для гордости, он ненавидел обсуждать свой возраст).

Профессор выступал за «Флориду», которая принимала дома «Колорадо». Он слушал американский гимн и светился от гордости. Впрочем, тем субботним вечером в декабре 2000 года это не было связано с тем, что он выступал в лучшей профессиональной хоккейной лиге мира. Скорее дело было в том, кто этот гимн исполнял.

Когда-то Ларионов противостоял тирании коммунистической системы, зачастую сталкиваясь с жесткой критикой со стороны общества, и рисковал навсегда лишиться любимой игры, которая значила для него больше, чем жизнь. А теперь он слушал, как его дочери Аленка и Диана исполняют государственный гимн Америки в местечке под названием Санрайз – это пригород Майами, где проводит домашние матчи «Флорида». Его переполняли эмоции.

– Вы только представьте себе – я мечтал об этом пятнадцать лет назад. Мечтал, чтобы мои дочери росли в Америке и пели национальный гимн США, – сказал мне Ларионов после игры.

Петь его дочери начали еще несколько лет назад, и вот теперь задолго до завершения карьеры Ларионов понимал, что наступил счастливый конец его мучений.

– Я представитель старой школы, коммунистической системы. Я никогда не был врагом, но народ считал по-другому. Две разные страны. Две разные системы.

В итоге он добился права эмигрировать в Северную Америку и прибыл в Ванкувер, чтобы начать карьеру в НХЛ – менее чем через три года после ничьей в двухматчевой серии против сборной звезд лиги в Квебеке. Аленке совсем недавно исполнилось три года. Диана родилась в Ванкувере. Сын Ларионова, Игорь Игоревич, появился на свет в Детройте.

– Международная семья, – говорит Ларионов с гордостью. – Это доказательство единства мира.

Мучения Игоря Ларионова не закончились, когда он приехал в новый мир. Он уже давно снискал репутацию мастера мирового класса, но первый сезон в «Ванкувере» сложился для него не слишком удачно – Ларионов забросил 17 шайб и набрал 44 очка в 74 встречах, что было скромным показателем, если принимать во внимание ажиотаж вокруг его перехода. Не говоря уже о затратах, на которые пришлось пойти «Кэнакс».

«Надо понимать, что он оказался в незнакомой стране в незнакомой ему энхаэловской системе, где постоянно выходил в разных звеньях с разными партнерами, после того как десять лет отыграл в одной пятерке, – писал в предисловии к книге Ларионова покойный Пэт Куинн, занимавший в то время пост генерального менеджера «Ванкувера». – Чтобы к такому приспособиться, должно пройти время. Надеюсь, у него все еще впереди».

За пределами льда перемены в жизни были еще более серьезными. Ларионов, его жена – двукратная чемпионка мира среди юниоров по фигурному катанию Елена Батанова, а также их дочь Аленка заселились в слишком большой дом. Ларионов описывал его следующим образом: четыре спальни, игровая комната, гостиная, семейная комната, кухня, гараж на две машины и не одна, не две, а сразу три ванных. Здание в прекрасном районе, который состоял примерно из шести домов, расположенных в лесу. И все это – для трех человек, причем одного из них толком не будет дома из-за плотного графика игр НХЛ.

В Москве Игорь жил с семьей в крохотной двухкомнатной квартире, и это им еще повезло. Ларионов был успешным хоккеистом, ему досталась лишняя комната в квартире. Поэтому их первый дом в Ванкувере казался огромным. Спустя три месяца Ларионов перевез жену с дочерью в гораздо более скромную двухкомнатную квартиру, где было всего две ванных, в доме невдалеке от центра Ванкувера – однако и это было роскошью по сравнению с тем, что имелось у них в Советском Союзе.

Русский эксперимент оказался неудачным в сезоне 1989–1990. По крайней мере, в «Ванкувере». Если Ларионов еще как-то проявлял себя, а временами даже демонстрировал тот хоккей, который принес ему успех в Советском Союзе, то его соотечественник Владимир Крутов полностью провалился.

Крутов, один из самых мощных крайних нападающих в истории советского хоккея, играл в тройке Ларионова большую часть карьеры, но за «Кэнакс» забросил всего 11 шайб в 61 матче. Не приспособившись к более плотному и силовому хоккею в Северной Америке, Крутов уехал из НХЛ уже через год.

В следующем сезоне статистика Ларионова лишь ухудшилась – он забросил всего 13 шайб и набрал 34 очка в 64 встречах. Однако на третий год Ларионов, возможно, приободренный появлением в команде потрясающего русского новичка Павла Буре, наконец нашел свою игру. Взяв Буре под крыло, Ларионов выдал один из самых результативных сезонов в энхаэловской карьере. По крайней мере, с точки зрения статистики. В 72 встречах он забросил 21 шайбу и набрал 65 очков. Буре же выиграл «Колдер Трофи», который присуждается лучшему новичку сезона.

А затем Ларионов уволился. Когда в НХЛ хлынула первая волна советских игроков, согласно пункту в контракте часть их доходов отходила «Совинтерспорту» – на тот момент важному регулирующему органу в бывшем Советском Союзе, который переживал непростые времена. Чтобы выйти из этого договора, Ларионов провел сезон в Швейцарии, выступая за «Лугано».

В 1993 году он вернулся в НХЛ и подписал контракт с «Сан-Хосе» на правах свободного агента, что позволило ему оставить все свои деньги при себе. Там он снова встретил Сергея Макарова – своего друга и еще одного крайнего нападающего из Зеленой пятерки времен ЦСКА. Предыдущие четыре года Макаров блистал в «Калгари». В своем дебютном сезоне 1989–1990 он забросил 24 шайбы, набрал 86 очков в 80 встречах и выиграл приз лучшему новичку, от чего многие канадские болельщики были не в восторге. Макарову тогда был тридцать один год, и он провел одиннадцать лет в профессиональной лиге Советского Союза. Так что новичком НХЛ его можно было назвать с натяжкой.

Тем не менее этот приз он выиграл в честной борьбе – за него проголосовали большинство членов Ассоциации профессиональных хоккейных писателей. Выступавший за «Миннесоту» девятнадцатилетний Майк Модано занял второе место, забросив 29 шайб и набрав 75 очков в 80 встречах дебютного сезона. После этого НХЛ была вынуждена пересмотреть параметры этой награды. Начиная с сезона 1990–1991 за «Колдер Трофи» могут бороться лишь те игроки, которым 15 сентября отчетного года будет не более двадцати шести. К слову, Макаров стал первым из семи россиян, которых признавали лучшими новичками лиги – кроме него это Буре, Сергей Самсонов, Евгений Набоков, Александр Овечкин, Евгений Малкин, Артемий Панарин.

В «Сан-Хосе» Ларионов и Макаров взяли на себя те же роли, что и в Советском Союзе. С их помощью «Акулы» набрали на 58 очков больше, чем годом ранее. А затем в первой серии плей-офф в истории клуба «Шаркс» обыграли лучшую команду конференции и главного фаворита в борьбе за Кубок Стэнли – «Детройт». Это стало одной из главных сенсаций в истории НХЛ. Именно тогда Ларионов и приглянулся тренерам «Ред Уингз».

Когда наставник «Крыльев» Скотти Боумен, наделенный полномочиями совершать обмены, узнал о том, что «Сан-Хосе» выставил Ларионова на продажу, он подпрыгнул от радости. Отдать за него игрока, который забивает по пятьдесят шайб за сезон, было смелым решением, даже некоторые игроки «Детройта» ставили под сомнение выбор Боумена. Однако они быстро поняли, в чем суть. Приход Ларионова тут же сказался на игре «Ред Уингз».

– С приездом Игоря все встало на свои места. Североамериканцы вообще не понимали наш хоккей, – рассказывает Слава Козлов, выросший всего в паре шагов от Ларионова в Воскресенске. – Игорь мог отдать пас в любой ситуации. У него были глаза на затылке… Эти парни не знали, как играть против нас.

Это может подтвердить и капитан команды Стив Айзерман. Ему было тяжело выступать против русских на международных турнирах, и когда они стали его партнерами, ситуация ничуть не изменилась.

– Когда Скотти поставил их вместе и создал Русскую пятерку, они сразу нашли общий язык, – утверждает Стиви. – Это был уникальный случай. Такого в НХЛ еще никогда не происходило. Нам было приятно, даже очень приятно на них смотреть. Вне всякого сомнения, с ними было проще побеждать.

А вот выходить на тренировках против русских было уже не столь приятно.

– Нам же и тренироваться против них еще приходилось, – рассказывает Айзерман. – Тогда-то мы по-настоящему оценили их уникальный стиль и сплоченность. Играть против них неприятно. В двухсторонках невозможно отобрать шайбу. Бегаешь за ними и бегаешь, а они будто дразнят тебя – такой у них стиль игры. Весь фокус во владении шайбой и выборе правильного момента для передачи. Пока ты за ними носишься по всей площадке, кто-то из них тайком открывается – обернуться не успеешь, как они уже в ноль убежали. Это очень неприятно.

Айзерман и сам был одаренным центральным нападающим, постоянно учился чему-то новому, а потому много наблюдал за Ларионовым.

– Игорь – невероятно умный парень. Он все продумывает до мелочей. Все с умом делает на льду. Он не тратил силы просто так. Очень эффективно обращался с шайбой. У него потрясающее хоккейное чутье – наверное, вообще лучшее, равно как и видение площадки, среди всех игроков, с которыми или против которых я выходил.

Наблюдать за игрой Ларионова было все равно что видеть Пикассо за работой у полотна. Это очень ценили на скамейке «Ред Уингз». Вместо того чтобы лететь сломя голову в зону, он при необходимости замедлял игру. Если не видел возможности для маневра или передачи, то откатывался назад, порой даже в глубину своей зоны, чтобы начать уже более организованную атаку.

– Когда Игорь двигался через среднюю зону в зону атаки вместо того, чтобы смотреть на ворота, он всегда оглядывался и ждал, чтобы партнеры вышли из своей зоны, – рассказывает Айзерман. – Он ждал, чтобы все подкатили к нему. Стягивал на себя соперников и создавал оперативный простор. Задачей других игроков было воспользоваться этим пространством.

Тут можно провести аналогию с футболом. Игорь был эдаким полузащитником. Слава тоже в какой-то степени, хоть и выходил защитником. Ни Игорь, ни другие игроки, кроме Сергея, у которого был феноменальный талант, не пытались пройти соперника один в один. Остальные четверо играли так, что шайба делала за них всю работу. Они постоянно выманивали на себя соперников, находили свободное пространство и делали туда передачу.

Эта стратегия считалась чужеродной для игроков, воспитанных в Канаде и Соединенных Штатах, где им прививали хоккей по схеме север-юг (вертикальная игра от ворот до ворот). А крайних нападающих натаскивали оставаться на своих флангах и старательно играть в тело.

– Мы выросли в Северной Америке, где нас учили всегда двигаться вперед, – объясняет Айзерман. – Входишь в зоны. Катишь от линии до линии. Вошел в зону с шайбой – отлично. Если нет, кати за ней. У них же был совершенно другой подход.

В итоге Ларионов создавал свободное пространство или же видел кого-то из своих партнеров, летящего через среднюю зону, – и ловко отправлял шайбу прямо ему на крюк.

– Они играли в хоккей с совершенно другим подходом и абсолютно другой логикой, – говорит Айзерман, и в его словах чувствуется восторг.

То же самое происходило и в раздевалке «Ред Уингз». Несмотря на то что Игорь нечасто брал слово, все в команде его уважали, включая тренеров. И поражались, с каким глубинным пониманием он может рассуждать не только о хоккее, но и о мировой политике, театре, зарубежном кинематографе, изысканном вине, футболе, шахматах и многом другом.

– Его же не просто так прозвали Профессором, – объясняет защитник Никлас Лидстрем, один из альтернативных капитанов команды. – Он был очень умным, а его мастерство на льду ни для кого не было секретом. Он был примером не только для молодых русских ребят, но и для всех в команде. Все уважали его, потому что понимали, через что ему пришлось пройти, чтобы сюда приехать.

Сам Ларионов описывает свою игру так, что его роль на площадке кажется невероятно сложной, но в то же время предельно простой и невозможной.

«Моя задача состояла в том, чтобы все были довольны, потому что все хотят быть на первом плане. Всем хочется, чтобы про них на следующий день написали в газете, – делится Ларионов. – Кто забивал голы? Кто попал в хайлайты? Так что моя задача состояла в том, чтобы помочь в обороне, отобрать шайбу, а затем в атаке отдать ее крайним нападающим. У меня так было и в России с тройкой КЛМ, и в Детройте.

Я знал способности каждого игрока, так что мне надо было выбирать, кто сейчас в лучшей позиции. Вот я вижу, что Коззи покатил по флангу. Может быть, он уведет за собой пару человек. Потом я вижу, что Сергей катит сзади на полной скорости. Слава Фетисов видит меня в центре и делает передачу. И теперь мне надо быстро выбрать, куда дальше пойдет шайба. Владди тоже подключается к атаке. Так что, как видите, у меня есть варианты. Но принимать решение надо быстро, потому что игра идет на очень высоких скоростях, и при этом еще нельзя опускать голову.

Моя задача – руководить атакой: пойдет она через правый край, через левый или через центр. Мне было приятно играть с ними. Они голодны и всегда в нужном месте. Мне предстояло выбрать правильного адресата для передачи. Я так и играл, чтобы все были довольны. Но это большая ответственность».

За пределами площадки Ларионов был не менее захватывающим и интересным человеком. Он привносил с собой в раздевалку утонченность, которую редко встретишь в профессиональных спортсменах.

– Очень тонкий и прекрасно воспитанный человек. Он играл в шахматы в самолете и знакомил партнеров по команде с изысканными винами, – рассказывает Дэйв Льюис, помощник Боумена. – Так он и получил свое прозвище. Потому что выглядел как профессор. Думал как профессор. Разговаривал о политике. Каждый день привносил на площадку широкий взгляд на разные вещи. Он рассказывал о том, что происходит в мире, чем не могли похвастаться другие игроки.

Стюардесса Дэниз Хэррис, работавшая на клубном самолете, заметила серьезные культурные перемены на борту после того, как Ларионов перешел в «Детройт» и стал приносить с собой шахматы, когда команда отправлялась на выезд.

– Он всегда был спокоен. Постоянно о чем-то думал, строил стратегии, – рассказывает она. – Шахматы – это стратегическая игра, где все основано на ходе и противоходе. Думаю, некоторых игроков это удивило. Они привыкли играть в карты, сплевывать табак в стаканчики, попивать пивко. И тут вдруг у нас начинает звучать классическая музыка – в другом конце самолета, где пьют изысканное вино, играют в шахматы и читают книги. Но Игорь никогда никого ни в чем не упрекал. Он никогда ни перед кем не выпячивался. Он просто показывал, что жить можно и так. Он был тихим лидером.

Вскоре в шахматы в самолете начали играть не реже, чем в карты, а Хэррис приходилось брать на борт запас не только пива, но и для вина.

– Хоккеисты ведь не тупые, – говорит Айзерман. – Некоторые из них очень даже умные ребята. Просто наши интересы просты и не очень разнообразны. У Игоря же все было иначе. Он очень умный, очень начитанный, всегда в курсе мировых событий. Он очень интересный человек, с ним приятно сходить на ужин, поговорить и послушать о жизни, о его достижениях, узнать взгляд на многие вещи. Он был уникальным спортсменом с интересной манерой. Он играл с головой. Был блестящим спортсменом, всегда держал себя в потрясающей форме и следил за собой. Инстинктивно продумывал каждый свой шаг на льду.

Айзерман и его партнеры были восхищены рассказами Ларионова и Фетисова о том, как они жили до НХЛ.

– Нам нравилось слушать их истории о том, как они росли и играли в России, как им удалось вырваться в Северную Америку, – делится Айзерман. – Мы поражались тому, через что им пришлось пройти, что для этого надо было сделать. Мы ценили, по-настоящему ценили их жизненный опыт. Они любили побеждать. В России только и делали, что выигрывали. Они и сюда приехали, чтобы всем доказать: «Смотрите, мы и в этой лиге можем играть. Мы и тут можем быть хорошими игроками. Мы и тут можем побеждать». Я очень ценю все то, через что они прошли, как они хотели измениться. И в итоге сыграли огромную роль в команде, которая завоевала Кубок Стэнли.

27 октября 1995 года на арене «Сэддлдоум» в Калгари комментатор матчей «Детройта» Дэйв Стрэдер понял, что стал свидетелем исторического события в Национальной хоккейной лиге. Он не растерялся и воспользовался случаем. «Ред Уингз» в одну калитку выиграли со счетом 3:0, а Стрэдер захватил с собой при выходе с арены две копии протокола, чтобы сохранить их для истории.

Четыре месяца назад «Детройт» вышел в финал Кубка Стэнли, где унизительно уступил «Нью-Джерси» всухую. Тем не менее ожидания болельщиков и прессы вновь были невероятно высокими. Однако новый сезон начался с похмелья. Из первых девяти матчей «Детройт» выиграл всего четыре, проиграл три и еще два свел вничью. То взлет, то посадка, и это было не совсем то, на что рассчитывали болельщики с руководством клуба.

Но все круто изменилось тем вечером в Калгари. И та и другая скамейки, равно как и 19 001 болельщик на забитой почти под завязку арене почувствовали сейсмический толчок в НХЛ. Это произошло уже на первых минутах встречи, когда наставник «Детройта» Скотти Боумен выпустил на лед первую в истории лиги Русскую пятерку.

Недавно перешедший в команду Игорь Ларионов играл в центре, по краям от него располагались Сергей Федоров и Слава Козлов. На синей линии расположились два бывших капитана советской сборной – Слава Фетисов и Владимир Константинов. Международный хоккей без стука ворвался в НХЛ, и это вскоре взорвет давнее мнение, особенно широко распространенное в Канаде, что чем больше в команде играет европейцев, тем меньше шансы на успех. Менеджер «Крыльев» Джим Дэвеллано своими ушами слышал в раздевалке команды от одного из опытных ветеранов, который не скрывал своего отношения к легионерам: «Джимми, вот ты все драфтуешь и драфтуешь этих европейцев, а они мягкотелые. Мы с ними никогда не возьмем Кубок Стэнли».

Ларионов как никто другой в истории хоккея умел анализировать ситуацию. Он понимал значимость той игры в Калгари, а также каким предметом гордости она была для советских игроков и болельщиков. Противостояние «Мы vs Они» между Советским Союзом и Канадой обожали в обеих странах за его неистовость, которая всегда была страстной, а подчас и жестокой. Например, один канадский игрок словно топором рубанул клюшкой по голеностопу российскому хоккеисту и сломал ему несколько костей.

Да, на протяжении всей истории это было противостояние стран. И вот теперь «Ред Уингз» решили объединить русских в одну пятерку и выставить ее на матч НХЛ, смешав две абсолютно разные системы. Ларионов признался в разговоре с журналистами после матча в Калгари, что на пятерых советских игроков легла немалая доля ответственности в этот исторический момент.

– Это огромная ответственность, потому что впервые в НХЛ пятеро российских ребят выйдут в одном звене, – сказал он. – Безусловно, ответственности добавляет еще и то, что мы играем за «Детройт» – одну из лучших команд Национальной хоккейной лиги.

Федоров, которого сместили с центра на правый край, когда всех россиян поставили в одну пятерку, волновался значительно меньше. Лучший советский хоккеист молодого поколения в минувшем сезоне был признан самым ценным игроком, закрепив за собой статус одного из лидеров на площадке.

– Почему бы и нет? – ответил он, когда прозвучал вопрос, сможет ли пятерка из русских хоккеистов добиться успеха в НХЛ. – Мы прекрасно друг друга понимаем, потому что все заканчивали одну и ту же школу ЦСКА. Мы знаем, как играть друг с другом. И потом, мне кажется, что мы знаем, чего от нас хочет тренер. Мы будем действовать по установке. А там, надеюсь, у нас все получится.

В итоге пятеро русских хоккеистов устроили настоящую революцию в одном из старейших клубов НХЛ. Чуть ли не в мгновенье ока «Ред Уингз» подняли свою игру на уровень, какого в лиге практически никогда не видели, начали бить один рекорд за другим и подогрели ожидания своих болельщиков до точки кипения. Сказать, что эта новая пятерка доминировала на льду Калгари, было бы колоссальным преуменьшением. Они играли с присущей советскому стилю элегантностью. Свою первую шайбу забросили на одиннадцатой минуте первого периода. Русская пятерка настолько быстро перешла из обороны в атаку, что игроки «Калгари» все еще были в чужой зоне нападения, когда за их воротами уже пульсировал красный свет.

Всего несколькими секундами ранее «Огоньки» прошли с шайбой среднюю зону, но Константинов тут же ее перехватил в зоне «Детройта» и инстинктивно подкинул Федорову неудобной стороной крюка в центральный круг вбрасывания. Одним плавным движением, без какого-либо замешательства Федоров не глядя отдал передачу с неудобной руки на Козлова, который уже сделал разворот на 180 градусов и принял шайбу на дальней синей линии – лицом к воротам «Калгари». Козлов получил пас от Федорова на скорости, шайба пришла точно ему в крюк, и он оказался совершенно один в восемнадцати метрах от беспомощного голкипера «Флэймз» Тревора Кидда.

Козлов беспрепятственно устремился к сетке – Кидд отразил первый бросок щитком, но форвард «Детройта» послал шайбу в неприкрытые ворота с неудобной руки. Этот гол в итоге стал победным. Всего одна комбинация, которая заняла лишь несколько секунд и выставила «Детройт» своеобразной хоккейной версией «Гарлем Глобтроттерс», игравшей против тренировочных конусов, навсегда изменила Национальную хоккейную лигу.

Ведомые Русской пятеркой, для которой это был своеобразный «Soviet Re-Union»[1], «Детройт» обыграл «Калгари» со счетом 3:0. Ларионов забросил шайбу. Федоров заработал вторую результативную передачу. Русская пятерка Боумена была невероятна и нанесла пятнадцать из двадцати пяти бросков «Детройта» по воротам, в то время как игроки «Калгари» весь вечер лишь гонялись за шайбой по всей площадке. «Флэймз» бросили по воротам всего восемь раз, что стало антирекордом клуба. Но опять же – как ты бросишь по воротам, если другая команда не отдает шайбу? Это стало фирменным стилем «Детройта», который их соперники безуспешно пытались копировать.

С верхотуры пресс-ложи, нависавшей над площадкой, откуда Стрэдер комментировал матч со своим партнером Микки Рэдмондом, виртуозная пятерка выглядела так, будто играла в совершенно другой вид спорта. Зачастую казалось, что взрослые мужчины вышли на лед против мальчишек. После одной особенно мощной смены россиян игроки команды соперника прикатили на скамейку явно приунывшими, если не вовсе сбитыми с толку.

В комментаторской Рэдмонд повернулся к своему коллеге Стрэдеру и сказал о «Калгари»: «Им бы сейчас таблеток от укачивания принять, а то их прямо на льду стошнит».

На следующий день после дебюта Русской пятерки Стрэдер подошел к ее представителям и попросил расписаться на обеих копиях протокола. И ведь это был не какой-нибудь двенадцатилетний охотник за автографами, а опытнейший профессионал, которому, как и большинству представителей прессы, даже в голову не пришло бы просить игроков на чем-то расписаться. Этим поступком Стрэдер подчеркнул значимость и сохранил для потомков одну из важнейших реликвий в истории хоккея.

Одну копию протокола Стрэдер отдал главе пресс-службы «Детройта» Биллу Джемисону для клубного архива. Что же он сделал со второй копией? Не расстался с ней и через двадцать лет, когда уже комментировал матчи «Далласа». Он считает ее одним из самых главных сувениров своей выдающейся карьеры, в рамках которой в 2017 году он получил награду имени Фостера Хьюитта (приз за вклад в освещение хоккея, вручаемый сотрудникам радио и телевидения), а также место в Зале хоккейной славы.

Легенда «Ред Уингз» Горди Хоу, которого многие считают самым техничным игроком в истории хоккея, действовал совершенно в другой манере по сравнению с Русской пятеркой. Однако в одном он был с ними полностью согласен: популярная в Национальной хоккейной лиге тактика входа в зону через вброс абсолютно ужасна.

– Какого хрена постоянно отдавать шайбу сопернику, вбрасывая ее в зону? – сокрушался Хоу. – Потом же ее хрен отберешь!

Это было первое, что заметили зрители в игре Русской пятерки от Скотти Боумена.

– Когда они выходили на лед всем звеном, в зависимости от ситуации, мы порой сидели на скамейке и не могли сдержать смех, – рассказывает член Зала хоккейной славы Брендан Шэнахен. – Мы понимали, что они хотели сделать. Пусть даже это не всегда работало, но мы радовались тому, с какой свободой они пробовали тот или иной маневр.

Креативность, которая была визитной карточкой советского хоккея, разработанного еще легендарным Анатолием Тарасовым, поражала даже мастера Шэнахена и его партнеров по «Детройту».

– Хоккеисты других команд всегда говорили нам: «Против «Ред Уингз» никому не нравится играть, потому что вы никому шайбу не отдаете», – делится Шэнахен. – Я это на всю жизнь запомнил.

Русская пятерка заставила всю команду действовать по схеме «это наша шайба», что затем подхватили во всей Национальной хоккейной лиге. Раньше отличительной чертой российского хоккея считали владение шайбой, подразумевая, что этой школе присуще контролировать шайбу и продвигаться с ней к воротам соперника. Команды НХЛ, как правило, применяли иную стратегию, которую называли либо «вбросил-побежал», либо «кинул-побежал». Она требовала большей физической нагрузки. Нападающие забрасывали шайбу в зону соперника и катили вслед за ней, зачастую вступая в борьбу с защитником, чтобы отобрать ее и начать позиционную атаку, дождавшись в зоне партнеров.

Характерной же чертой советского хоккея был контроль над шайбой. Русские предпочитали атаковать всей пятеркой, где главную роль играли четверо без шайбы. Они искали свободные зоны, получали пас и тут же отдавали его обратно на открытого партнера, прежде чем защитники успевали спохватиться. Если же они не могли продвинуться вперед, то откатывались назад, зачастую в глубину своей зоны – и начинали новый раскат. Такой хоккей сводил с ума большинство североамериканских игроков и тренеров. Однако советские хоккеисты блестяще пользовались этой тактикой и добивались успеха.

Бывший вратарь «Монреаля» и член Зала хоккейной славы Кен Драйден писал в своем бестселлере «Игра» от 1983 года: мнение о том, будто советский хоккей состоял только из владения шайбой, было преувеличением. Мало кто столь же внимательно разбирал все нюансы игры на льду и за его пределами, как Драйден. Он заметил, что в типовом матче НХЛ шайба в среднем переходит от одной команды к другой шесть раз за минуту. Это примерно 130 за период и 400 раз за игру. Скорость перехода из обороны в атаку является ключевым параметром. И лучшими в этом плане были как раз советские игроки.

Гол Козлова в том историческом матче в Калгари во всей красе продемонстрировал пропасть между североамериканским и российским хоккеем. Он безукоризненно проиллюстрировал, как пять игроков за счет совместной работы могут перейти из обороны в атаку, насколько быстро они могут расположиться в зоне, как они инстинктивно создают типовые розыгрыши, чтобы лишить козырей команду, которая только что была в атаке; как они используют свое, казалось бы, небольшое преимущество, чтобы забросить важнейшую шайбу. Именно этим российский хоккей отличался от всех в мире. Именно поэтому сборная СССР доминировала на международной арене – даже в матчах против игроков Национальной хоккейной лиги.

«Мы были лучшими в мире. Поэтому что играли так, как и надо играть», – пишет Драйден. И добавляет, что разница между двумя школами была поразительно очевидна во время Суперсерии 1972 года между сборными Канады и Советского Союза, которую в обеих странах считали событием масштаба Армагеддона.

Канадцы были непревзойденными в физической составляющей. Они выигрывали борьбу в углах, у бортов и у ворот, они лучше проводили силовые приемы, играли клюшкой, действовали на вбрасываниях, запугивали противника, бросали издалека и более эмоционально себя вели. Однако советские игроки были значительно лучше в фундаментальных навыках – игре в пас, командных действиях, скорости и завершении атак у ворот. Это были традиционные козыри канадского хоккея, которые родоначальники игры затем позабыли, решив, что они несовместимы с современными реалиями.

«Советские игроки показали нам, что все может быть иначе, – писал Драйден, заметив, что русские хоккеисты довели до совершенства традиционные навыки и шокировали этим Канаду. – Они играли по всей площадке, но всегда контролировали шайбу. Они играли в нашу игру по-своему».

Все больше россиян начали приезжать в НХЛ, когда в начале девяностых в лигу хлынул поток из Европы. Это не замедлило сказаться на игре. Перемены были внезапные и серьезные – побеждать начали не те команды, которые полагались на физическую мощь. И даже не те, кто нагружал среднюю зону непроходимой обороной, чтобы побеждать со счетом 2:1. Европейское вторжение ясно дало понять североамериканцам, что в Советском Союзе, Швеции, бывшей Чехословакии и Финляндии в хоккей играют лучше.

Почему? Если говорить по-простому, то в других странах в хоккей учили играть не так, как в Канаде и Соединенных Штатах. Так утверждает бывший главный тренер и генеральный менеджер «Детройта» Брайан Мюррей.

– Европейцы, особенно русские, опережали нас, – делится он. – Мы, как правило, выпускали наших детей на лед и давали им одну шайбу. А потом смотришь на российских детишек – а у них сто шайб. У всех всегда на крюке по шайбе. На наших тренировках было много бросков, но все упражнение обычно состояло из одной передачи – получил шайбу, бросил, закончил упражнение, перешел к следующему. Либо забил, либо въехал в кого-нибудь. В России и в других европейских странах, где играли в хоккей, ребят учили отдавать передачи и обращаться с шайбой на небольшом пространстве. Это мы и видели в игре Русской пятерки. Когда они выходили вместе, то не боялись откатиться назад и заново начать атаку – потому что они здорово обращались с шайбой. Они понимали, что не допустят критично много ошибок. У русских навыки обращения с шайбой были особенно выдающимися. Они в буквальном смысле изменили хоккей.

Помимо этого европейцы играли на площадке бо́льших размеров – 61 метр в длину и 30 в ширину, в то время как в НХЛ она составляла 61 на 26 метров. Таким образом, у технически одаренных игроков было больше пространства, чтобы продемонстрировать свое мастерство. В Северной же Америке хоккей – очень контактный вид спорта, где огромную роль играют физика и грубая сила.

В бывшем Советском Союзе хоккей развивался отдельно от Северной Америки. После Второй мировой войны тренеру Анатолию Тарасову было поручено создать хоккейную школу мирового уровня в стране без хоккейных традиций.

Тарасов создал интересный сплав, взяв элементы из шахмат, балета и традиционного русского вида спорта бенди, известного также как хоккей с мячом – игры на льду, где две команды по одиннадцать человек в коньках передавали друг другу клюшками круглый мячик, пытаясь обыграть вратаря и забросить его в ворота. Бенди играется на прямоугольном поле размером с футбольное – этот вид спорта до сих пор популярен в России, а также в Скандинавии и некоторых регионах Великобритании.

Когда Советский Союз начал принимать участие в международных хоккейных турнирах в пятидесятые, то первые игроки сборной пришли как раз из бенди.

Как не стесняется говорить Игорь Ларионов, корнями российский хоккей уходит в Россию, а не в Канаду. И до тех пор, пока он и другие советские игроки не начали приезжать в Северную Америку, советский и канадский хоккей были в принципе разными видами спорта. Советскому хоккею были присущи широкие атаки, отсутствие каких-то шаблонов, креативность и нацеленность на ворота, где боевой единицей считалась пятерка. Североамериканский хоккей был попроще – сыграл в тело, бросил по воротам, забил. Пятерка игроков была разбита на две единицы: тройка нападения и пара защитников, которые менялись по ходу игры согласно прихоти и интуиции тренера.

Приехавших в НХЛ европейцев многие считали робкими по сравнению со среднестатистическими канадцами. По крайней мере, так было до тех пор, пока в Детройт не прибыл Владимир Константинов и не разубедил в этом весь спортивный мир.

Однако российский хоккей, придуманный Тарасовым и изучаемый по сей день, зиждился на воображении, изобретательности и мастерстве владения шайбой, которое было практически инстинктивным. Но как пять человек могли за счет коллективных действий пройти от одного конца площадки до другого, обыграв при этом пятерых соперников, чтобы создать голевой момент – да так, чтобы другая команда при этом ни разу шайбы не коснулась? Объясняет Игорь Ларионов.

– Когда мы выходили на лед, шайба всегда была у нас на крюке, и все постоянно катили в свободные зоны, так что у тебя всегда имелось два, а то и три варианта, куда сделать передачу, – делится он. – Зачем отдавать сопернику шайбу? В этом нет никакого смысла. Абсолютно. Их вратарь остановит ее за воротами, а тебе потом еще секунд тридцать придется потратить на то, чтобы погнаться за ней и попытаться ее отобрать.

Как говорят русские, которые изобрели собственный хоккейный стиль, лучше попытаться сыграть комбинационно. Это значительно проще, когда все звено мыслит одинаково. И как неоднократно говорили все представители Русской пятерки, это практически записано на подкорку, когда все они заканчивали одну школу – Центрального спортивного клуба армии из Советского Союза. Эта школа подарила миру несколько лучших игроков, когда-либо державших в руках клюшку, включая Ларионова и Славу Фетисова.

– На Игоря и Славу всегда можно было положиться, – делится Сергей Федоров. – Я вот сейчас вспоминаю, как они играли в нападении и обороне. Они прекрасно друг друга понимали. Ничто для них не представляло опасности. У них было потрясающее взаимопонимание. Я уже много раз это говорил и никогда не перестану повторять: мне невероятно повезло попасть молодым игроком в ЦСКА и своими глазами увидеть, как они работали день за днем по два, а то и четыре часа подряд на тренировке. Именно поэтому, наверное, я и стал таким игроком.

Федоров был представителем нового поколения великолепных советских хоккеистов, равно как Владимир Константинов и Слава Козлов, которые тоже благодарили судьбу за то, что она свела их вместе с легендарными соотечественниками в Детройте.

– В молодости я следил за ними по телевизору, смотрел, как играет их звено, – рассказывает Козлов о знаменитой Зеленой пятерке из ЦСКА. – Они прославили российский и советский хоккей. Так что мне очень повезло выступать с такими партнерами в одном звене в «Детройте».

Козлов говорит о пятерке, где Ларионов играл в центре, по его краям выходили Сергей Макаров и Владимир Крутов, а в обороне с ними выступали Слава Фетисов и Алексей Касатонов. Однако Козлов понимал, что в «Детройте» у россиян также была уникальная возможность поработать со Скотти Боуменом и его тренерским штабом.

– Самая главная наша привилегия заключалась в том, что тренеры не трогали нас и не пытались научить играть в хоккей, – рассказывает Козлов. – Мы были сами по себе и все обсуждали друг с другом. Меня на самом деле тренировали другие хоккеисты. Я менял свою игру не потому, что мне что-то тренеры сказали, а из-за советов других игроков. Я делал все, что мне говорили старшие товарищи. Нам позволялось больше, чем остальным. Но в нашей пятерке все были мастера своего дела, так что мы могли себе это позволить.

В словах Козлова нет никакой бравады. Тщеславие, надменность, самовозвышение – называйте как угодно, но в его ДНК этого просто не было. Как и все члены Русской пятерки, он был заслуженным мастером спорта в Советском Союзе. У него даже была соответствующая медаль. Рассказывая о том, что тренеры давали им играть в свой хоккей и старались не мешать, Козлов лишь подтверждает слова Скотти Боумена.

Ларионов последним из пятерых перешел в «Ред Уингз». Но, возможно, именно его переход стал ключевым. Его считали этаким рубильником – именно благодаря ему заиграла Русская пятерка. На льду он действовал так, будто выходил на гигантскую шахматную доску – всегда думал на три, четыре и даже пять шагов вперед, как и все великие игроки.

– В креативности и импровизации все дело в дроблении на составляющие, – объясняет Боумен. – Начинаешь с «5 на 5». Так что надо обыграть одного соперника, чтобы превратить это в «5 на 4». И так ты взламываешь любую оборону. Получаешь при этом удовольствие, потому что все работает как надо. Потом превращаешь ситуацию в «4 на 3», потом «3 на 2», всегда сохраняя при этом преимущество. Для этого надо постоянно быть в движении. Так мы и играем. Иногда нужно сделать пять-шесть коротких передач, чтобы добиться результата. Все работает. У нас потрясающее взаимопонимание, поэтому мы наслаждаемся каждой минутой.

И оборона непременно дает сбой. А то и два. За этим следует хаос, и у русских появляется серьезное преимущество. Тогда-то и начинается самое интересное.

– Внезапно кто-то – а это может быть любой из нашей пятерки – убегает «в ноль», – продолжает Ларионов. – Вот сколько раз так убегал Константинов? А ведь он – защитник, понимаете? А он пару раз за матч так убегал. В те времена это было немыслимо.

Периодически игроки из-за этого за живот от смеха хватались – если момент был подходящий, вспоминает Шэнахен.

– В какой-то момент Константинов будто ниоткуда улетает «в ноль», убирает шайбу на неудобную сторону крюка и забивает, – рассказывает Брендан. – А мы сидим и думаем: «Как он там вообще оказался?» Или видишь, что Константинов и Фетисов вместе катят, сидишь и смеешься: «Да-да, это оба наших защитника выходят “2 в 1”». Пусть русские и не всегда забивали. Но они всегда контролировали шайбу.

Если что-то и не нравилось русским, равно как болельщикам и прессе, которые обожали наблюдать за их игрой, так это то, что они не так часто выходили на лед вместе. Ларионов зачастую выступал в тройке вместе с двумя габаритными крайними нападающими – Шэнахеном и Мартином Лапойнтом. Федоров чаще выходил в центре сочетания, где слева располагался Слава Козлов, а на другом краю был Даг Браун – на тот момент единственный американец в составе «Ред Уингз». Более того, Браун так часто играл с четверкой русских до прихода Ларионова, что его частенько называли Даг Браунов.

– Мы всегда хотели играть как можно больше друг с другом. Но тренеру, наверное, виднее, – говорит Козлов. – Я тогда был самым молодым, так что особо ничего не анализировал и не думал об этом.

Боумен утверждает, что он специально не так часто выпускал на лед Русскую пятерку. В противном случае их видели бы слишком много, что дало бы тренерам соперников возможность придумать более эффективные способы защиты против них.

– Когда они только начали вместе играть, я сказал: «Ого. Не знаю, что они делают. Но они точно делают это не так, как мы», – вспоминает Боумен. – Они были атакующей машиной. Все потрясающе играли в нападении. Если другая команда не может разгадать их секрет – они этим могут воспользоваться. Так что мы старались выпускать их в нужный момент, когда дела шли не так, как мы хотели. Их пятерка переворачивала ход матча.

Русские были ядерным оружием «Детройта».

– В этом и заключался гений Скотти, – считает Шэнахен. – Другие команды готовились к ним, а у него в арсенале было еще несколько сочетаний. Но я вот вспоминаю матчи того сезона, когда Русскую пятерку поставили вместе… Если вы посмотрите на наши решающие шайбы, скажем, голы в овертайме или победные в серии, то увидите, что один или двое из них принимали в этом непосредственное участие».

Помимо заброшенных шайб Русская пятерка произвела впечатление на своих партнеров по «Детройту» виртуозной игрой. Североамериканцы постоянно учились чему-то новому, выходя против русских на тренировках, периодически наблюдая за ними со скамейки.

– Не было такого, чтобы мы провели командное собрание и решили перенять их стиль игры, – утверждает Шэнахен. – Мы просто поняли со временем, что играть против этих ребят в двусторонках крайне тяжело. Никакого удовольствия от этого не получаешь. Катаешься по тридцать-сорок секунд и шайбы даже не касаешься. Так что вся команда стала так играть. Перед матчами мы говорили друг другу: «Это наша шайба. Не позволяйте другой команде ее трогать. Даже если с ней некуда пройти, все равно не отдавайте ее, продолжайте контролировать».

Все хоккеисты знают, что играть с шайбой значительно интереснее, чем гоняться за ней по площадке. Однако Русская пятерка вывела это знание на совершенно новый уровень.

– Вдруг ниоткуда появились эти пятеро – бросаешь им шайбу, и они творят с ней какое-то волшебство. Они просто невероятно играли, – рассказывает Крис Дрэйпер, выступавший в центре силовой «Шлифовальной линии» Детройта. – Иногда мы просто сидели на скамейке и смеялись. Они постоянно отдавали шайбу в свободные зоны и заново начинали раскат. Но мне лично больше всего нравилось, что они действительно этим наслаждались. Это было потрясающе.

За пределами площадки русские были столь же важной составляющей команды, как и на льду. Карты считались любимой формой досуга у игроков во всей лиге, особенно если им посчастливилось выступать за клубы, у которых был собственный самолет, как у «Ред Уингз». Для Славы Фетисова колода карт была своего рода подработкой.

– Никогда не садитесь за карты с Папой-Медведем, – предостерегает Шэнахен. – Он обычно не играл по маленьким ставкам, а вот если куш был большим, то Папа-Медведь охотно садился за стол и, как правило, побеждал. Слава – такой человек, что после рукопожатия с ним лучше проверить, все ли пальцы у тебя на месте. Он может один оставить себе, а ты даже и не заметишь. Я не говорю, что он мухлюет. Просто он очень умный парень.

Шэнахен и Ларионов часто резались друг против друга в шахматы. Иногда хоккеисты играли в команде двое на двое, а за их спинами частенько собирались остальные партнеры по команде, раздумывая над следующим ходом. Соперничество было ожесточенным.

– Как будто шла война, – прокомментировал это Даррен Маккарти в разговоре с Митчем Элбомом из «Детройт Фри Пресс». Ларионов, игравший в шахматы с шести лет, помнит лишь один случай, когда он уступил партнеру из «Детройта». Но не обращает на это особого внимания.

– Потому что с кем там играть-то было? – говорит Элбом.

– Вот именно, – добавляет Ларионов.

Было не столь важно, кто победит или проиграет в настольной забаве, пусть даже столь серьезной, как шахматы. Такой досуг не только сплачивал игроков, но и заставлял по-другому работать их мозг. Это потом могло пригодиться в столь динамичной игре как хоккей. Ларионов, конечно же, это понимал. Равно как и другие его умные партнеры.

– Это лишний раз показывает, что Игорь всегда играл головой, – делится Ник Лидстрем. – Вместо карт он выбирал шахматы – лучшую игру для мозгов. Он многих подсадил на это дело в самолете.

Ларионов также познакомил своих партнеров с уникальным способом разогрева перед матчем, начав приносить с собой футбольный мяч – как ранее он делал это в «Ванкувере» и «Сан-Хосе».

– В России была такая традиция, да и в Швеции тоже, раз уж на то пошло, – играть футбольным мячом в два касания, – объясняет Лидстрем. – Мы даже в раздевалке в это резались.

Игра в два касания – это распространенное футбольное упражнение. Надо остановить мяч стопой, а затем передать дальше.

– Я толком не умел играть в футбол, но видел, что они изрядно потели, передавая друг другу мяч, – вспоминает Дрэйпер. – Я как-то попросился поиграть с ними, попинал мячик и разогрелся. Вскоре уже три четверти команды на разминке пинали футбольный мяч и получали от этого искреннее удовольствие.

Вскоре желающих стало так много, что им пришлось разминаться в коридоре, а не в раздевалке. И тут тоже не обошлось без элемента соперничества между спортсменами.

– Порой там кипела настоящая борьба, – говорит Лидстрем. – Все хотели победить, хотя играли против своих партнеров. Мне кажется, это еще больше сплачивает команду, потому что вы делаете что-то вместе еще до начала матча.

Шэнахен заметил, что русские изменили подход к игре за пределами площадки по всей лиге.

– Меня это особо не коснулось. Но если сейчас посмотреть, то каждая команда пинает мячик перед игрой в той или иной форме, – утверждает он. – За пределами площадки эти ребята оказывали не меньшее влияние. Они со всеми общались на равных. Не были какой-то обособленной Русской пятеркой. Это отличные партнеры. Действительно отличные.

Не все хоккеисты одинаковы. Команды НХЛ, как правило, строятся по современной кастовой системе. В каждой команде обычно есть четыре тройки нападения, три пары защитников и два вратаря. Нападающие желают попасть в топ-6, чтобы выступать в одной из двух троек, чья задача забивать голы, а потому им выделяется больше игрового времени в решающие моменты матча. Так называемая четвертая тройка, как правило, берет на себя оборонительные обязанности, зачастую выходя против ведущих звеньев соперника, или заводит команду, действуя в силовой манере. Третья тройка часто представляет собой гибрид нападения и обороны.

Забивать голы важно, но самые успешные команды обычно располагают четырьмя эффективными тройками, где четвертое звено берет на себя игру в решающие минуты каждого матча. Когда Скотти Боумен собрал Русскую пятерку, то четвертую тройку «Детройта» составляли Крис Дрэйпер, Кирк Молтби и Даррен Маккарти (или Джо Кошур). Статус последних в команде был не менее важен, чем у главных звезд. Более того, Звено Разрушителей, как прозвали тройку Дрэйпера, вполне можно назвать самым знаменитым трио в истории «Детройта» после легендарной Продуктивной тройки, где выступали Тед Линдсей, Сид Абель и Горди Хоу, которые сделали «Крылья» кубковой династией в пятидесятых.

Дрэйпер утверждает, что они прогрессировали каждый день просто тренируясь против русских. Однако поворотный момент в судьбе произошел в раздевалке, когда слово взял Ларионов.

– Мне несказанно повезло, – считает Дрэйпер. – Я сидел рядом с Игорем Ларионовым. Он тихий парень. Очень тихий. Его не просто так прозвали Профессором. Я помню, как он говорил мне, Молтсу и Маку: «Вы лучше, чем вы думаете. Вы можете не только вбрасывать шайбу в зону и бежать за ней. Вы можете играть в пас. Вы можете забивать. Вы отлично катаетесь». Вдруг такой человек, как Игорь, внушает тебе уверенность в собственных силах! Это помогло нам улучшить нашу игру. Понятное дело, если каждый день тренироваться против лучших хоккеистов мира, ты обязательно прибавишь. Так в любом виде спорта. Очень полезно, когда тебя окружают потрясающие люди и хоккеисты. Ты своими глазами видишь, как они бьются. С ними все играли лучше. Это черта элитных хоккеистов, которые составляли Русскую пятерку. Они вывели нас всех на новый уровень.

Полет «Детройта» в хоккейную стратосферу не обошелся без турбулентности. Стараясь набрать высоту, «Ред Уингз» пережили несколько болезненных и ошеломительных неудач. Дэниз Хэррис, главная стюардесса чартера «Крыльев», помнит один настолько душераздирающий момент, что она даже подумывала полететь другим рейсом.

В июне 1995-го город сходил с ума в ожидании победы. «Детройт» доминировал в трех раундах плей-офф, выиграв двенадцать встреч и проиграв всего две, и вышел в финал Кубка Стэнли впервые с 1966 года. «Ред Уингз» были несомненным фаворитом, и казалось, они наконец-то одержат победу. Этот оптимизм никуда не делся даже после того, как «Детройт» проиграл «Нью-Джерси» первые два матча на своей площадке. Все говорили, что повода для беспокойства нет, что «Крылья» слишком сильны, что они все равно победят. Никто даже и подумать не мог, что они могут проиграть эту серию.

– Помню, когда мы проигрывали 0:2, я был уверен, что мы переломим ход серии и выиграем ее, – утверждает Сергей Федоров.

Однако сезон «Детройта» закончился уже через два матча. «Дьяволы» победили в обеих встречах с одинаковым счетом 5:2. «Ред Уингз» проиграли серию всухую. Очередная возможность взять Кубок была упущена.

– Это ужасно, – рассказывает Хэррис, которой впервые в карьере хотелось вернуться домой обычным коммерческим рейсом. – Я не желала с ними лететь, потому что понимала, что будет твориться в самолете.

Она ошибалась. Все оказалось намного хуже.

Хэррис называет тот рейс «летающим лазаретом с характерными разговорами». Отправляясь на выезд, игроки обычно откидывали столики и резались в карты или шахматы, оттачивая свои и без того серьезные навыки соперничества. По возвращении же с выезда самолет больше напоминал бортовой госпиталь, в котором все игроки были в той или иной степени разобраны. Самым ценным товаром на борту после пива был лед: его прикладывали к вывихнутым лодыжкам, опухшим коленям, обширным синякам, а также поврежденным лицам, пострадавшим от клюшек, шайб или лезвий коньков противников.

В возвращавшемся из Нью-Джерси скорбном самолете внимание медперсонала требовалось сразу нескольким травмированным игрокам. Но боль Славы Фетисова нельзя было приглушить уколом. Он сидел в полном одиночестве и казался совершенно сломленным человеком. Ему было уже тридцать семь лет, он уже намотал уйму километров по ледовым аренам и не знал, сколько еще сможет играть в хоккей.

Всего два с половиной месяца назад ему казалось, что обмен в «Детройт» был для него спасением. Он обрел новую жизнь и перезапустил карьеру. Доказал всем, кто в нем сомневался, что все еще может играть на высоком уровне, набрав 14 очков в 14 встречах и сделав «Детройт» одним из главных фаворитов в борьбе за Кубок Стэнли.

И теперь вот это невероятное унижение – обменявшая его команда отправлялась на парад с трофеем.

– Слава был совсем плох после этого сухого поражения в серии, на него было больно смотреть, – рассказала Хэррис режиссеру документального фильма Джошуа Рилю. – Великолепный хоккеист, но на нем лица не было. Ему было стыдно. За себя и за команду. Это был длинный и тихий рейс до Детройта. Уровень энергии почти на нуле. Никому ничего не хотелось. Мы даже в салон выходить не спешили. Что бы ты ни сказала, это никак не изменит ситуацию.

Если кто и мог утешить Фетисова, так это его соотечественники. Сергей Федоров, Владимир Константинов и Слава Козлов могли подыскать нужные слова на их родном языке. Но никто из них даже не пытался.

– Мне кажется, что молодые русские были в шоке от того, как Слава переживал то поражение, – рассказывает Хэррис. – Думаю, их только тогда осенило, насколько сильно он хотел выиграть Кубок Стэнли.

Такие поражения всегда особенно сильно бьют по возрастным игрокам, потому что те понимают, что другого такого шанса у них может уже и не быть. Но по Фетисову это ударило еще больнее – из-за определенных обстоятельств.

– Я помню, что Слава очень сильно расстроился после того поражения «Нью-Джерси» – команде, за которую он раньше играл, а теперь они стали чемпионами, – делится защитник Никлас Лидстрем. – По нему это очень сильно ударило. Но мне кажется, что это также его еще сильнее подстегнуло работать еще больше и попытаться все-таки выиграть Кубок Стэнли.

Годы спустя Стив Айзерман, который тогда был капитаном «Ред Уингз», а по завершении карьеры добился успеха на посту генерального менеджера «Тампы», не винит свою команду в поражении «Нью-Джерси».

– Вспоминая те события сейчас, я понимаю, что мы подошли к финалу переломанными, – рассказывает он. – У нас куча ребят хромали. Да и «Дэвилз» надо отдать должное. Они играли в кубковый хоккей. Они были большими и сильными. Они невероятно здорово оборонялись. Они отчаянно бились, здорово действовали в большинстве, их вратарь был на высоте. У них была действительно хорошая команда, и они заслужили чемпионство.

Сказать по правде, «Нью-Джерси» тогда надломил дух «Ред Уингз». Федоров почувствовал это, когда «Крылья» прибыли на арену «Дьяволов».

– Не знаю почему, но нас не заводил тот факт, что мы можем победить, – удивляется он. – Я это через пару встреч заметил. Мы проиграли два матча, но у нас отличная команда. Я тогда думал: «Почему нас это не заводит?» Мы уже три-четыре года пытаемся завоевать кубок и снова проигрываем. Это было очень обидно. Нас это надломило. Серьезно надломило.

Но в глубине души Федоров догадывался, что с тем составом «Ред Уингз» чемпионами не стать. По крайней мере, пока.

– Некоторые ребята играли сами по себе, – утверждает он. – Мне нельзя было так думать, но они играли скорее на себя, чем на команду. Такое бывает в спорте. Вот и с нами это произошло. Поэтому мы и проиграли всухую.

«Детройт Ред Уингз» были элитным клубом НХЛ. И все же недостаточно хорошим.

– У нас были не те игроки, – считает Слава Козлов. – Некоторым нужно было уйти из команды.

А другим занять их место.

В первом ряду этого «воздушного госпиталя», в том крыле, где не было лекарства для разбитых сердец, тренер Скотти Боумен уже размышлял о переменах, которые ему необходимо сделать. Он уже видел путь к успеху.

Его команда, будучи фаворитом в борьбе за Кубок Стэнли, потерпела одно из самых сенсационных поражений за всю историю плей-офф НХЛ. Но эта неудача, возможно, как ничто другое, помогла им достичь будущих высот.

Набрав больше всех очков в Западной конференции, «Детройт» в 1994 году вышел в плей-офф Кубка Стенли с первого места. Их соперником в первом раунде были выскочки из «Сан-Хосе Шаркс». Команда существовала всего три года и пробилась в кубковую стадию с восьмого места, набрав лишь 82 очка – менее половины из возможных.

Лидерами «Шаркс» были центральный нападающий Игорь Ларионов и правый крайний Сергей Макаров, выступавшие ранее за знаменитую советскую Зеленую пятерку. На другом краю их звена играл Юхан Гарпенлов, начинавший заокеанскую карьеру в «Ред Уингз». В защите у них выходили Сандис Озолиньш, выросший в Латвии, одной из советских республик, а также Джефф Нортон – американец из Массачусетса, выступавший ранее за сборную университета Мичиган. Оба были одаренными атакующими защитниками и прекрасно подходили под стиль игры, на котором настаивал Ларионов – пусть даже против воли своего начальника.

В сезоне 1993–1994 «Сан-Хосе» руководил тренер-новичок Кевин Константин. Ему тогда было всего тридцать четыре года. Он достаточно быстро заявил о себе как о перспективном тренере, сделав ставку на главные козыри североамериканского хоккея – физическую и бескомпромиссную игру. Доставить шайбу в центральный круг, вбросить в зону соперника, погнаться за ней, а затем, как правило, вступить в борьбу у борта, в углах площадки или за воротами.

Это шло вразрез с тем, как Ларионов учился играть в хоккей. Как-то за ужином он четко дал понять молодому тренеру, что ни он, ни его партнеры по звену не собираются играть в такой хоккей.

– Слушай, у меня не самые большие габариты, – сказал он Константину. – Я не собираюсь отдавать шайбу сопернику, а затем пытаться забрать ее у него обратно. По крайней мере, если ситуация этого не требует.

В сезоне 1993–1994 «Сан-Хосе» был скорее командой Ларионова, чем Константина. С приходом Игоря «Акулы» невероятнейшим образом набрали на 58 очков больше, чем год назад, когда одержали всего 11 побед. И вот теперь в своей первой серии плей-офф Кубка Стэнли они противостояли расхваленным «Ред Уингз». Это сражение закончилось сенсационно, что произвело сильное впечатление на Боумена.

– Их пятерка с Ларионовым играла совершенно в ином стиле, чем все в НХЛ в то время, – и они победили нас в плей-офф, – заметил Боумен.

Вопреки ожиданиям «Акулы» одолели «Детройт» в семи матчах, выиграв ключевую встречу на «Джо Луис Арене» со счетом 3:2. Ошибка в обороне – такая, за которой следуют перемены после провального сезона, – привела к победной шайбе, огорошив почти 20 тысяч болельщиков «Ред Уингз» и весь хоккейный мир.

– Седьмой матч, боже ты мой! – Федоров вздрагивает даже спустя двадцать лет. – Это было очень обидно… Я помню, мое игровое время после этого уменьшилось. Больше ничего не могу сказать.

Хоккеисты всегда помнят, когда их игровое время не соответствует потребностям или желаниям. Но они редко помнят, что к этому привело, а у Боумена на то всегда были веские причины. По крайней мере, как он сам считал. Впрочем, в той серии все было очевидно – Игорь Ларионов переиграл Сергея Федорова практически во всех матчах.

– Мы были лучше. Мы должны были побеждать, – считает Федоров. – Нет, ну серьезно. Нам просто откровенно не везло. Сейчас мне кажется, нам где-то недоставало командных действий. Но в команде Игоря, можно сказать, уже тогда играла своя Русская пятерка. Они играли очень и очень хорошо.

Да и вратарь «Шаркс» латвиец Артур Ирбе – еще один представитель советской школы – поймал в той серии настоящий кураж.

Через год в команде Боумена собралась россыпь звезд и добротных игроков. Но и они не справились с «Нью-Джерси» в финале Кубка Стэнли-1995. В том «Детройте» после апрельского перехода Фетисова играли четверо россиян. Осенью того же года в начале сезона Боумен пошел на перемены и сразу совершил громкий обмен, в результате которого в команду пришел пятый бывший игрок ЦСКА – Игорь Ларионов. Суждено ли ему было стать последней частью сложнейшей головоломки в Городе моторов? Были все основания считать именно так.

После короткого и не самого приятного межсезонья «Ред Уингз» начали сезон 1995–1996 снова в роли одних из главных фаворитов в борьбе за Кубок Стэнли. Тем не менее они по-прежнему играли будто с похмелья. После восьми матчей довольствовались скромными тремя победами, тремя поражениями и двумя ничьими. После этого Боумен решил, что ему надоело смотреть на посредственную оборону, и обменял одного из ведущих снайперов лиги правого крайнего Рэя Шэппарда в «Сан-Хосе» на Игоря Ларионова, которому через полтора месяца исполнялось тридцать шесть лет.

26 октября – спустя два дня после того, как Ларионов узнал, что его отправили в «Детройт», – он вылетел в Калгари на встречу со своей новой командой, которая только начинала выезд на запад Канады. В лобби отеля его встретили помощники главного тренера – Дэйв Льюис и Бэрри Смит. Они пригласили его поговорить о тактике и стиле «Детройта». Ларионову объяснили, что команда действует по популярной в Швеции оборонительной схеме «замок левого фланга», которую привнес в «Детройт» мистер Смит. «Все понятно», – ответил Ларионов. И тут тренеры сообщили ему главное – не всегда, но иногда он будет выходить в пятерке с четырьмя другими советскими игроками. В этом случае описанная выше тактическая схема к ним не относится.

– Сами решайте, как вы хотите играть, – сказали они ему.

Это лишний пример тренерского гения Скотти Боумена. Он знал достаточно про советских игроков, чтобы понимать, что они все прекрасно действуют в определенном стиле – и менять его не стоит. Он просто отправлял их на лед и позволял играть в свой хоккей.

– Я не загонял их ни под какую стратегию, – утверждает Боумен. – Вначале надо было что-то придумать, потому что Игорь и Сергей были центральными нападающими. По большей части мы выпускали в центре Сергея, потому что он здорово действовал на вбрасываниях. Но Игорь был умным игроком. Мне кажется, они с Сергеем сами разобрались, что к чему.

Русские, понятное дело, было счастливы.

– Самым лучшим моментом для меня лично было, когда Скотти нас поставил вместе, – делится Слава Фетисов. – Как будто рыбу выпустили обратно в воду, понимаете? Играть снова стало весело и здорово. Но для нас это был и исторический момент. Это серьезный вызов. Как мы будем смотреться вместе? Сможем ли играть в свой хоккей?

Однако в день матча в Калгари русские вновь оказались в замешательстве. На утренней раскатке Боумен снова поставил их в разные сочетания. Это был любимый трюк хитрого тренера. Большинство команд выпускали утром те же сочетания, которыми они собирались играть вечером. Но Боумен знал, что на раскатку приходят посмотреть тренеры и скауты соперников, поэтому не хотел заранее раскрывать карты.

– Когда мы прибыли на арену перед игрой, нам сказали, что мы будем выходить вместе, – рассказывает Федоров. – Мы ответили: «Ок, хорошо». Потом собрались впятером и спросили друг друга: «Ну что, как будем играть?» Естественный вопрос, не так ли?

Козлов всегда выходил на левом краю, а вот Федорову и Ларионову нужно было решить, кто из них где будет играть. Федоров начинал в центре на вбрасываниях, после чего смещался на правый край, позволяя Ларионову разыграть свой козырь – направлять движение шайбы во всех трех зонах, организовывать атаку, раздавать передачи и откатываться в оборону, когда шайба оказывалась у соперника.

– Господи, мы минут десять интенсивно обменивались информацией, – вспоминает Федоров. – А потом все сказали: «Ну ладно, пошли на раскатку». И там нас снова поставили в разные звенья!

Через несколько минут после начала матча «Детройт» открыл новую страницу хоккейной истории, когда Боумен выставил на площадку всех своих игроков из бывшего СССР – и родилась Русская пятерка.

Федоров никогда не забудет тот момент. Он встал в круге вбрасывания и посмотрел на своих партнеров. Все его соотечественники. Все – товарищи.

– Слава Фетисов подъехал, и я ему сказал: «Я выиграю вбрасывание на тебя», – делится Федоров. – Так это все и началось.

Как генеральный менеджер клуба Джим Дэвеллано задрафтовал трех игроков из той пятерки, а в качестве старшего вице-президента ставил под вопрос решение Боумена выменять двух других на закате их карьеры. Тот матч он смотрел дома.

– Мы увидели то, на что Скотти и рассчитывал – правда, наверное, не до такой степени, – рассказывает Дэвеллано. – Советские игроки демонстрировали совершенно другой хоккей, раздавая передачи туда и сюда. Все было построено на владении шайбой. До чего же здорово было на них смотреть!

Бедные хоккеисты «Калгари» не понимали, что происходит. Они же привыкли к тому, что гостевые команды сталкивались с проблемами, играя на возвышенности.

– Мы играли на плато. Там сухой воздух, – объясняет Федоров. И добавляет, что природные условия, помноженные на тот азарт, с которым они играли, лишили «Огоньков» преимущества. – В каждой смене хотелось сделать еще больше. Было здорово, но в то же время и достаточно нервно все шестьдесят минут. Мы чувствовали друг друга. Мы с самого начала играли комфортно. Но, если честно, даже толком не раскрыли весь свой потенциал.

Тем не менее это было впечатляюще. Защитник Никлас Лидстрем был уверен, что он где-то это уже видел.

– В детстве, когда сборная Советского Союза обыгрывала Швецию в середине восьмидесятых. У них тогда была потрясающая команда, – говорит Лидстрем. – Я видел сходство с теми временами. Они постоянно контролировали шайбу, никогда ее просто так не отдавали, никогда не вбрасывали в зону, если в этом не было смысла. Если они не могли войти в зону атаки, то откатывались назад, начинали новый раскат и заходили в среднюю зону на полной скорости. Я понимал, что с нашей командой происходит нечто особенное.

Даже такой абсолютный перфекционист как Ларионов был поражен игрой своего звена – и тем, как тепло его приняли в одержимом хоккеем Детройте.

– У нас было мало времени, чтобы потренироваться. А я так и вовсе последним пришел в эту пятерку, – рассказывает он. – Но у нас отлично стала ходить шайба прямо с первого вбрасывания. Все сразу пошло, и мы получали огромное удовольствие от игры. А потом провели больше матчей, начали чаще побеждать и навели шороху в Хоккейном городе[2]. Болельщики поняли, что это был совсем другой хоккей.

Козлов назвал это «настоящим советским хоккеем – таким, который приносит результат, словно созревший фрукт». Он считает, что в этом была заслуга одного человека – Скотти Боумена, ведь именно он придумал поставить их вместе. «Он понимал, что Русская пятерка может сотворить что-то оригинальное, перевернуть хоккей с ног на голову».

Вот так «Ред Уингз» бульдозером прокатились по своим соперникам и завоевали второй «Президент Трофи» подряд, набрав больше всех очков в регулярном чемпионате НХЛ. После прихода Ларионова «Крылья» выиграли 62 матча, проиграли 13 и еще 7 свели вничью, установив рекорд лиги. Набрав 131 очко, «Детройт» занял второе место в истории после «Монреаля», который в сезоне 1976–1977 выиграл 60 матчей и набрал 132 очка.

Ту команду также тренировал Боумен.

Вратарь Патрик Руа с отвращением вскинул руки в сторону своих болельщиков во время домашнего матча в монреальском «Форуме» после издевательских аплодисментов в его адрес, когда он остановил бросок с дальней дистанции от Сергея Федорова.

У Руа не пошла игра, как это бывает даже с великими хоккеистами. Шел второй период, и его команда уже уступала 1:7. Пропустив пять шайб в первом периоде, он начал посматривать в сторону своей скамейки, словно умоляя тренера: «Вытащи меня отсюда, пока меня не убили».

Однако наставник Марио Трамбле игнорировал его. Монреальским болельщикам – одним из самых страстных и разбирающихся в хоккее – это казалось странным, жестоким и даже почти садистским поступком.

В итоге у Руа сдали нервы. Избиение продолжилось во втором периоде – он пропустил еще две шайбы. После второй он покатил к скамейке еще до того, как наставник, наконец, сжалился над ним и решил выпустить сменщика.

Вернувшийся со льда Руа уставился на Трамбле. Тот молча смотрел на него, скрестив на груди руки.

Руа кипел от ярости из-за унижения, которое ему пришлось пережить на той же арене, где он дважды приводил «Канадиенс» к Кубку Стэнли. Прежде чем занять свое место, он подошел к президенту клуба Рональду Кори, который, как всегда, сидел прямо за скамейкой «Монреаля». Руа нагнулся к Кори и рявкнул:

– Это мой последний матч за «Канадиенс»!

Через четыре дня, 6 декабря 1995 года, Патрика Руа обменяли в «Колорадо» – это была одна из самых неравных сделок в истории НХЛ.

На следующий день Льюису позвонил Боумен. Судя по голосу, он был чем-то сильно взволнован.

– Это плохие новости для нас. Нам не выгоден этот обмен, – твердил Боумен. – Для нас это плохие новости.

У «Колорадо» и без того была одна из самых талантливых команд в лиге. А теперь у них еще и появился вратарь, который мог наделать много шума в нужный момент.

И в этом была виновата Русская пятерка.

– Великий Патрик Руа очень расстроился, – вспоминает Ларионов. – Но думаю, в этом никто не виноват. Кто бы тогда ни играл на воротах, было бы то же самое. Мы творили что хотели. Мы прекрасно друг друга чувствовали. Это была поэзия на льду.

В том матче Ларионов забросил шайбу и отдал три результативные передачи. У Федорова был гол и четыре передачи. Слава Козлов забросил четыре шайбы. Слава Фетисов и Владимир Константинов заработали по передаче. Игроки «Детройта» набрали 30 очков в той встрече – 15 из них были на счету Русской пятерки.

– Я помню, что наша пятерка просто жгла, – рассказывает Федоров. – Мы очень здорово играли, а болельщики в Монреале были честны по отношению к нам. Они даже немного аплодировали. Люди понимали, что становятся свидетелями чего-то важного. Когда тренер соперников все-таки решил заменить Патрика, мы все почувствовали: что-то произойдет.

– Это было невероятно, – подтверждает Боумен. Ту встречу в Монреале болельщики канадского клуба прозвали «Резня в субботу вечером», после чего Руа решил уйти из команды и потребовал обмена. – Русские здорово сыграли в том матче. Но тем самым мы в каком-то смысле создали монстра.

Так было положено начало величайшему противостоянию в североамериканских видах спорта следующего десятилетия – «Детройт Ред Уингз» против «Колорадо Эвеланш».

Руа справился лишь с семнадцатью из двадцати одного броска тем декабрьским вечером, когда он в последний раз вышел на лед в монреальском «bleu blanc et rouge[3]» свитере. Но последним смеяться будет все-таки он.

– «Канадцы» толком не ценили Патрика, а в «Колорадо» он сразу стал тем недостающим звеном, которого так не хватало, – рассказывает Боумен. – «Лавины» были похожи на нас. За них тогда в самом расцвете играли Джо Сакик и Петер Форсберг. У них была отличная глубина состава. Они были хороши как в атаке, так и в обороне. С ними было тяжело играть.

А с приходом Руа у них наконец-то появился надежный вратарь. Поэтому в ближайшем будущем у «Колорадо» было не меньше шансов на Кубок Стэнли, чем у «Детройта».

– Мы понимали, что «Колорадо» станет нашим главным соперником. Это было огромным явлением в хоккее, – делится Федоров. – Так продолжалось несколько лет. Игры против «Колорадо» и Патрика были самыми трудными в моей карьере – будь то регулярный чемпионат или плей-офф. Все помнят наши битвы.

Установив рекорд в регулярном чемпионате, «Ред Уингз» вновь начали плей-офф 1996 года в ранге главных фаворитов в борьбе за Кубок Стэнли. Но на их пути встали Руа и его «Эвеланш».

Несмотря на то что «Крылья» камня на камне не оставили от соперников в восьмидесятидвухматчевой регулярке, тянувшейся полгода, им стоило немалого труда выбить «Виннипег» из первого раунда плей-офф. На это «Детройту» понадобилось шесть матчей во многом из-за еще одного воспитанника советской школы хоккея – голкипера Николая Хабибулина, который играл просто блестяще. Благодаря его пятидесяти одному сэйву в пятом матче серии в гостях «Ред Уингз» вновь пришлось лететь через два часовых пояса, чтобы добыть четвертую победу.

Тот матч стал последним для «Джетс» в Виннипеге. В следующем сезоне команда уже будет называться «Финикс Койотиз».

Во втором раунде «Крылья» встретились с «Сент-Луис Блюз», ведомым Уэйном Гретцки и Бреттом Халлом. Эта серия получилась еще более трудной. У «Блюз» был прекрасный шанс сенсационно выбить «Ред Уингз» – в серии до семи побед они вели со счетом 3:2, а шестой матч играли в Сент-Луисе.

Однако «Детройт» победил в той встрече (4:2) и продлил серию до седьмого матча, который до сих пор считается классикой в истории клуба. После трех периодов на переполненной «Джо Луис Арене» счет был 0:0. После дополнительного двадцатиминутного овертайма на табло по-прежнему горели нули. Напряжение зашкаливало. Наконец, на второй минуте второго овертайма капитан «Детройта» Стив Айзерман могучим щелчком с восемнадцати метров послал шайбу в сетку с рикошетом от перекладины – это был один из культовых голов в истории «Ред Уингз». На гребне эйфории «Крылья» во второй раз подряд вышли в финал Западной конференции.

Тем не менее к тому времени у них накопилась физическая и психологическая усталость. И теперь им предстояло сойтись в битве с сильным и могучим «Колорадо», ворота которого защищал один из лучших вратарей в истории НХЛ. Серия начиналась в Детройте уже через три дня. И началась она плохо.

– Мы провалились, – вспоминает Козлов.

«Лавина» начала серию с двух побед в Детройте – гости выиграли первый матч в овертайме (3:2), а за ним и второй (3:0). Затем «Ред Уингз» взяли третий матч в Денвере со счетом 6:4 и проиграли четвертую встречу (2:4).

В победном третьем матче русские игроки «Детройта» сыграли ключевую роль. Сергей Федоров заработал четыре результативные передачи, Владимир Константинов и Игорь Ларионов забросили по шайбе, а Козлов набрал балл за голевой пас и заработал удаление, врезавшись вместе с могучим защитником «Лавин» Адамом Футом в борт. Козлов был значительно менее внушительных габаритов, но каким-то образом сумел увернуться от силового приема, обхватил Фута левой рукой и впечатал его головой в заградительное стекло. Результат этого игрового эпизода шокировал всю арену. Фут покатил к скамейке, а из зияющей дыры в его голове фонтаном била кровь.

В пятом матче серии в Детройте у «Ред Уингз» не было права на ошибку, и русские вновь сыграли блестяще. Федоров, Козлов и Ларионов отметились заброшенными шайбами, а «Крылья» победили (5:2). Федоров и Козлов также заработали по результативной передаче. Тем не менее главным моментом встречи для «Детройта», наверное, все же был сокрушительный силовой прием Константинова на подстрекателе «Лавин» Клоде Лемье. Серия отправилась в Колорадо на шестой матч, в рамках которого состоялся жестокий эпизод, положивший начало одному из самых бескомпромиссных и неистовых противостояний в мировом спорте.

Дело было на пятнадцатой минуте первого периода. Крис Дрэйпер катил на смену. Действие игры разворачивалось у него за спиной. Он уже вышел из борьбы, для Лемье он был абсолютно беззащитной мишенью. Но Клод подкатил к нему сзади и атаковал в голову. Дрэйпер полетел вперед, ударился лицом о край борта прямо у скамейки «Детройта» и сполз на лед.

Лемье выписали пять минут и удаление до конца игры за этот силовой прием. Дрэйпер после этого также не вернулся в игру. Более того, свой следующий матч он сыграл лишь в середине следующего сезона. Ему понадобилось много времени для восстановления. Большую часть межсезонья он провел на жидкой диете, поскольку его рот был зашит. В результате того инцидента у него была сломана челюсть, повреждена скула и орбитальная кость. Потребовалась хирургическая операция, уйма швов и не один визит к стоматологу.

«Детройт» уступил со счетом 1:4 и вылетел из плей-офф. Однако несмотря на всю грязь, творившуюся в той серии, «Крылья» не стали отказываться от давней традиции и после игры пожали руки хоккеистам «Колорадо», которые вышли в финал Кубка Стэнли.

Дрэйпер успел вернуться из больницы на арену как раз, когда остальные игроки уже садились в автобус. Его лицо было словно из фильма ужасов – опухшее, обесцвеченное, с неровной линией наложенных швов. Его партнеров по команде трясло. Один из них, Дино Сиссарелли, так и вовсе был в ярости. Он злился по большей части на самого себя.

– Поверить не могу, что я этому негодяю пожал руку, – бубнил он себе под нос так, что слышали все вокруг.

Все до единого в «Детройте» были возмущены тем, что Лемье атаковал их партнера в беззащитном положении. Уже тогда начали ходить разговоры о том, что произойдет на следующей встрече между этими командами. Но сезон подошел к концу, так что как бы «Ред Уингз» ни задумывали отомстить, им пришлось ждать несколько месяцев.

Ларионов же думал вовсе не о мести. Его охватило разочарование, как и Фетисова годом ранее – из-за очередной упущенной возможности выиграть Кубок Стэнли. Ему тогда было уже тридцать пять лет. Он не знал, когда еще представится такой шанс. Как будто и этого было мало, люди начали показывать пальцами на определенных игроков, пытаясь найти объяснение тому, что такая талантливая команда как «Детройт» никак не может выиграть, когда на кону стоит главный трофей.

– В прессе о нас очень плохо писали, особенно о Русской пятерке, – вспоминает Козлов. – Большая часть критики шла из-за пределов Детройта. Огромная ее доля исходила от канадских журналистов, которые по-прежнему придерживались ошибочного мнения, что ни одна команда с таким количеством европейских игроков – особенно русских – никогда не выиграет Кубок Стэнли.

Как бы игроки Русской пятерки ни гордились своими достижениями, историей и местом в хоккее, они не обращали особого внимания на критику. Но при этом не игнорировали ее полностью.

– Это нас лишь подстегнуло. Мы стали двигаться дальше, – утверждает Козлов. – Мы стали злее. И голоднее.

Как и полагается команде, которая серьезно ставила на европейских легионеров, «Детройт» никогда не верил в миф о том, что такие клубы с большим количеством иностранцев, особенно русских, никогда не завоюют главный хоккейный трофей НХЛ.

– Люди часто говорили о том, что у русских победа в Кубке Стэнли не стоит на первом месте. Но я всегда в этом сомневался, – говорит Скотти Боумен. – Наши русские игроки были такими же, как североамериканцы и другие европейцы. Больше всего в хоккее они мечтали выиграть Кубок Стэнли. О тебе будут судить не по тому, как ты выступаешь в регулярном чемпионате, а по кубковым победам. Так что русские игроки довольно быстро поняли значимость победы в плей-офф.

Шведский защитник Никлас Лидстрем стал капитаном «Детройта» в 2008 году после Стива Айзермана. Он первым из европейцев с литерой «С» на груди привел свою команду к Кубку Стэнли. Так вот, Лидстрем провел большую часть карьеры рядом с воспитанниками советской хоккейной школы. И повидал достаточно, чтобы понимать, что все эти слухи про русских игроков «Детройта» были абсолютно беспочвенны.

– Я не верил в разговоры о том, что русским будто бы плевать на Кубок Стэнли, – рассказывает Лидстрем. – Русские хотят побеждать так же, как и все. Они хотят выиграть, невзирая на то, играют ли они за свою страну или город. Они хотят побеждать не меньше остальных. А если на кону стоит Кубок Стэнли, то это вообще особый случай. В современном хоккее все знают про НХЛ и Кубок Стэнли. Многие знакомы и с историей кубка, так что этого мифа больше нет.

Нет сомнений в том, что русские игроки «Детройта» помогли команде провести феноменальный сезон 1996–1997 гг., когда «Крылья» запустили повсеместную маркетинговую кампанию «Хоккейный город». После семьдесят первого сезона «Ред Уингз» в НХЛ город окончательно и бесповоротно влюбился в хоккей.

Как и годом ранее, «Крылья» начали регулярный чемпионат неровно. Они уступили в четырех из первых шести матчей, после чего выровняли курс, одержав шесть побед подряд. После рекордных шестидесяти двух побед было очевидно, что «Детройт» входит в новый сезон с другой установкой: умерьте пыл, оставьте что-то на конец сезона, когда это будет нужнее всего.

В каждом значимом моменте того сезона четко прослеживался русский след. Первый такой случай произошел 26 декабря в матче против «Вашингтона» на «Джо Луис Арене». Игра окончилась внезапно и на красивейшей ноте, на третьей минуте овертайма. Скотти Боумен стоял за скамейкой, качая головой и показывая своим помощникам все пять пальцев правой руки.

«Пять, – можно было прочитать по губам в телетрансляции. – Все пять!»

На следующий день одна газета вышла с заголовком: «Счет матча: Сергей Федоров – Вашингтон – 5:4».

– Конечно, я помню тот матч, – говорит Федоров, и счастливая улыбка расплывается по его лицу.

Победная шайба выдалась на загляденье. Федоров прошел как нож сквозь масло через оборону, получил шайбу от Владимира Константинова и отправил ее мимо ловушки вратаря «Кэпиталз» Джима Кэри.

Пять. Лучший результат в карьере Федорова, который уже забивал все голы своей команды в феврале 1995 года. Тогда «Детройт» сыграл вничью с «Лос-Анджелесом» (4:4), а Федоров еще и буллит в овертайме не реализовал.

Когда один игрок забрасывает три шайбы в одном матче – такое происходит нечасто. Болельщики от радости бросают на лед свои кепки. Отсюда и пошел термин «хет-трик». Чтобы один игрок забросил пять шайб – такое увидишь и вовсе редко. После того как это удалось Федорову, следующий подобный случай произошел лишь двенадцать лет спустя, когда словацкий форвард Мариан Габорик забил пять голов за «Миннесоту».

– Необычный матч получился, – говорил Федоров на следующий день. – Я забил два гола, а затем внезапно почувствовал, что хочу забить еще. Я был счастлив, как ребенок. Меня до сих пор трясет. Я под впечатлением, это прекрасно. У меня просто все залетало. По-моему, каждый мой бросок попадал в цель.

Владимир Константинов установил личный рекорд, отдав четыре результативные передачи. Игорь Ларионов ассистировал в трех шайбах. Слава Фетисов отдал один голевой пас.

Ничего особенного. Обычный матч для Русской пятерки. Впрочем, Федоров не дал себе впасть в эйфорию. Его учили этого избегать.

– Мне тренер в СССР всегда говорил: «Все, что ты сделал сегодня, – уже история. Так что приходи завтра на тренировку», – объясняет он. – Не хочу все испортить, без умолку болтая об этом.

Бенефис Федорова стал памятным моментом в сезоне, в котором было несколько значимых тем. Во-первых, конечно, «Колорадо». Болельщики «Детройта» прекрасно понимали, что дорога к Кубку Стэнли лежит теперь через Денвер, и это были тревожные новости. Хотя «Ред Уингз» оставались одной из ведущих команд НХЛ, ни у кого не было уверенности в том, что в этом сезоне они наконец-то выиграют чашу. На их пути уже было слишком много разочарований. Болельщики понимали, что пока «Крылья» не обыграют «Колорадо», кубка им не видать.

Другая главная тема сезона была скорее внутри команды и мало обсуждалась за ее пределами. Она заключалась в том, что русские были решительно настроены положить конец кубковой засухе «Детройта», которая длилась уже более сорока лет. Чтобы в этом не осталось ни капли сомнений, двое старших россиян, Ларионов и Фетисов, организовали памятное командное собрание, которое игроки до сих пор считают одним из лучших моментов того сезона.

Резким свистом Скотти Боумен подозвал к себе игроков, как он обычно делал в начале каждой тренировки.

– Мне тут сообщили, что русские вчера всех пригласили на ужин, – начал наставник «Ред Уингз».

Игроки нервно переглянулись, поскольку не знали, к чему это было сказано.

«Детройт» находился в длительном выезде по Западному побережью – все началось в Ванкувере, после которого команда проводила матчи в Лос-Анджелесе, Анахайме и Сан-Хосе. Боумену нравилось в южной Калифорнии, как и большинству игроков, – особенно в середине марта, когда всем уже порядком надоела зима на Среднем Западе.

У «Детройта» было два выходных между матчами в Анахайме (12 марта) и Сан-Хосе (15 марта), и у русских возникли планы на первый свободный вечер.

– Мы сняли хороший русский ресторан невдалеке от Лос-Анджелеса с живой музыкой и всем, чем надо, – рассказывает Ларионов. – Позвали всю команду: игроков, физиотерапевтов – всех. Кроме тренеров. И приятно поужинали. Это было эдакое сплочение перед плей-офф.

Регулярный чемпионат подходил к концу, и мы решили: «Давайте сходим на ужин все вместе». И вот играет музыка. Нам принесли русскую еду. На столе – водка. Было здорово сесть за один стол с братьями по оружию, поговорить о хоккее, о жизни, о предстоящем плей-офф и Кубке Стэнли. Это был прекрасный вечер.

Никлас Лидстрем говорит, что такой вечер не забывается. Вот только и вспомнить его в подробностях непросто, потому что затянулся он надолго.

– Я точно помню, что мы сделали командное фото с работниками ресторана, – вспоминает Лидстрем. – По-моему, там было много водки на столе. На этих больших русских ужинах всегда много водки.

Как и большинство подобных событий, связанных с русскими игроками «Детройта», идейными вдохновителями этого ужина были «два старца», как Лидстрем называл Игоря Ларионова и Славу Фетисова.

– Они думали познакомить североамериканцев со своими традициями и кухней. Мне кажется, им хотелось поделиться своей культурой, рассказать, откуда они родом, – продолжает Лидстрем. – Это сплотило команду еще больше.

Такое бывает, когда мужики обнимаются.

– Безусловно, были и тосты, – делится Ларионов. – В России таких тихих ужинов, как в Северной Америке, не бывает. Каждый раз, наполняя стакан вином или водкой, надо что-то сказать. Толкнуть речь, произнести тост.

Многие хоккеисты «Детройта», особенно канадцы и шведы, часто играли против русских на международных турнирах. А вот играть с ними в одной команде по-прежнему было ново и необычно. Стоять друг за друга горой крайне важно, тем более когда на носу уже плей-офф Кубка Стэнли. И уж особенно после двух неудачных лет, когда состав команды стоит под вопросом. В 1995 году «Детройт» проиграл с сухим счетом в финале «Нью-Джерси». Следующей весной «Крылья» уступили в финале Западной конференции «Колорадо», который затем и выиграл чашу. И в том и в другом сезоне «Ред Уингз» были главными фаворитами. Почему же они никак не могли довести дело до победы?

Поражение 1996 года больнее всего ударило по Ларионову, у которого не выдержали нервы по дороге в денверский аэропорт после досаднейшего поражения «Лавинам» в шестом матче серии.

– Игорь был весь в слезах. На него было больно смотреть в автобусе, – писал Слава Фетисов в своих мемуарах «Овертайм». – Он постоянно спрашивал: «Ты серьезно думаешь, что у нас есть время попробовать выиграть еще раз?»

Именно об этом игроки говорили тихим ночным рейсом из Колорадо в Мичиган.

– Просто наступает определенный возраст – мне тогда было почти тридцать шесть. И ты понимаешь, что время уходит, – объясняет Ларионов. – А в твоей коллекции трофеев не хватает только Кубка Стэнли. Это трудно понять. Но когда становишься старше и подбираешься так близко к победе, тем более после столь замечательного сезона, а в итоге остаешься без кубка… Это тяжело пережить.

Еще больнее было от того, что некоторые журналисты, в основном не из Детройта, начали показывать пальцем на многочисленных европейцев в составе «Ред Уингз» – в частности, на Русскую пятерку. Все понимали, что после двух подряд неудачных выступлений в плей-офф в составе будут изменения. Не собирается ли руководство клуба распустить и Русскую пятерку?

– Журналисты говорили: «Спору нет, русские здорово играют в регулярке. Но как дело доходит до плей-офф, им не хватает силенок, в том числе и психологических, – делится Ларионов. – Тогда-то и начинаешь понимать, что наши шансы тают».

Ни для кого не секрет, что в Советском Союзе оказывалось огромное давление на хоккеистов, чтобы те были лучшими в Европе на чемпионатах мира и особенно на Олимпиаде. В 1994 году я пришел в главный офис ЦСКА и спросил Виктора Тихонова о том, какое место занимает Кубок Стэнли в системе ценностей российских игроков. Он улыбнулся вопросу, который уже слышал бесчисленное количество раз, и ответил столь покровительственно, что мог бы еще и по голове меня потрепать:

– Наши игроки мечтают о золоте, – сказал он. – А не о серебре.

Русская пятерка «Детройта» вполне осознавала, насколько значим серебряный трофей для болельщиков в Хоккейном городе, где команда Оригинальной шестерки не выигрывала кубок с 1955 года.

– Они понимали, что будет здорово его выиграть. Особенно такие ветераны, как Слава Фетисов и Игорь Ларионов, – считает Боумен. – Они считали, что выиграть Кубок Стэнли будет отличным достижением.

Целью того ужина в конце сезона в Лос-Анджелесе было сплотить команду и предоставить русским возможность дать понять своим партнерам, что они понимают значимость грядущего плей-офф и что победа в Кубке Стэнли для них не менее важна, чем для североамериканских игроков и болельщиков «Детройта».

– Мы все выходили на лед в красно-белой форме с крылатым колесом на груди, – напоминает Ларионов. – Мы играли за «Детройт Ред Уингз». Это не Россия и не ЦСКА. Мы стали «Ред Уингз». У нас были российские паспорта, но мы играли за «Детройт». Мы думали только об успехе. Так что мы должны были доказать всем, что наша главная цель – победа в Кубке Стэнли. И неважно, что там считает пресса. У нас был еще один шанс. Надо было воспользоваться им. У нас все должно было получиться.

Последние рюмки наполнены, последние тосты произнесены. Игроки, пошатываясь, расселись по такси и отправились назад в гостиницу. На часах было почти четыре утра. Они искренне насладились редким свободным вечером. Ничего страшного не произошло. Никакие командные запреты нарушены не были. Большинство клубов в дни перед матчами устанавливали комендантский час на 23 часа, но поскольку на следующий день игры не было, хоккеисты могли делать что хотели. Они наслаждались всеми прелестями взрослой жизни. Самой большой проблемой было выбраться из кровати через несколько часов, чтобы успеть на рейс в другой город.

А также встретиться лицом к лицу с тренером.

Ходили легенды о том, как пристально Боумен следил за тем, чем игроки занимаются в свободное время. Например, попросит у кого-нибудь прикурить, и игрок даст ему коробок спичек. А через пару дней Боумен что-то объясняет своим подопечным и в конце скажет что-нибудь вроде: «Да, и вот еще. Вы слишком много времени проводите в…» И назовет клуб. А игроки теряются в догадках, откуда тренер узнал о том, что они там были. Тут-то и выяснится, что название клуба было на коробке спичек. И ведь он даже не курил…

Или же Скотти прибегал в лобби отеля с клюшкой и маркером и за хорошие чаевые уговаривал носильщика сделать ему большое одолжение. «Когда игроки вернутся, попросите расписаться на клюшке. Это для одного больного мальчика. Не говорите им только, что это я вам сказал». Поскольку Боумен разговаривал с носильщиком незадолго до 23 часов, следующим утром он точно знал, кто из его подопечных нарушил комендантский час – по их же собственным автографам.

Тем мартовским утром игрокам надо было отправляться из Лос-Анджелеса в Сан-Хосе. По прилете они сели в автобус и сразу поехали на каток. «Это и выходным-то не назовешь», – наверное, подумали они. Когда же Боумен заговорил про ужин накануне, некоторые из них догадались, откуда вдруг нарисовалась эта неожиданная тренировка. Особенно после того, как он добавил:

– И меня ведь не позвали! Так что сегодня будете кататься!

Затем он снова дунул в свисток, игроки начали наматывать круг за кругом. И это была лишь разминка. Затем он выстроил их в ряд, и началась серия спринтов от одной синей линии до другой. Небольшая пауза, а затем очередная трель свистка, и упражнение возобновлялось. Игроки называют это «челночным бегом» – он длится сорок пять минут и за это время никто не касается шайбы. Хоккеисты катаются до тех пор, пока ноги не превратятся в резину, ноющие от боли легкие не начнут жадно глотать воздух, а содержимое желудка не встанет комом в горле.

– Хорошо покатались, в высоком темпе, – вспоминает Ларионов. – Это было небольшим наказанием за прекрасный вечер в Лос-Анджелесе. Пришлось потерпеть… Со стороны Скотти было очень мило заставить нас тренироваться.

Тем не менее Боумен не сердился по-настоящему. Он всего лишь играл роль наставника, который хорошо чувствует свою команду.

– Я видел, что Скотти разобрался в ситуации, – вспоминает Лидстрем. – Он понимал, почему это произошло и зачем они так поступили. Мне кажется, Скотти это даже понравилось – что именно русские сделали что-то для остальных игроков.

На следующий день «Ред Уингз» просто уничтожили «Сан-Хосе» со счетом 7:4. В каком-то смысле они были уже другой командой, если сравнить с несколькими днями ранее. Вот только вопрос с «Колорадо» был все еще не закрыт, а время подходило к концу.

После трех очных встреч в том сезоне практически все в команде были настроены пессимистично. Трижды «Крылья» выходили на лед против «Лавин» – и трижды уступили. Первый матч состоялся 13 ноября на «Джо Луис Арена» – пресса в обоих городах и по всей НХЛ широко писала о том, что для «Детройта» это будет шансом поквитаться.

Но чуда не произошло, и «Крылья» безропотно уступили со счетом 1:4. Следующие две встречи прошли в Колорадо. 17 декабря «Лавины» победили 4:3, забросив три последние шайбы, а затем одержали еще одну победу – 16 марта со счетом 4:2, положив шайбу в пустые ворота.

У «Ред Уингз» оставался последний шанс доказать, что они являются серьезным претендентом на Кубок Стэнли, когда их заклятые враги вновь приехали на «Джо», уже в марте, – и команда им воспользовалась. Человек, сыгравший определяющую роль в этой истории, хорошо помнит тот день.

Как и перед каждым домашним матчем, который начинался в 19.30, Крис Дрэйпер приехал на «Джо Луис Арену» в 17.00. Но когда он переступил порог, ни о какой рутине не было и речи.

– На меня тут же направили четыре или пять камер, – рассказывает он. – Я сразу понял: что-то будет. От этой игры ожидали многого. В воздухе витало какое-то тревожное чувство. Я уже в раздевалке начал подозревать: сейчас что-то произойдет. На раскатке было тысяч двадцать болельщиков. Наверное, они тоже что-то подозревали.

Дрэйпер оказался прав. Трибуны «Джо Луис Арены» оказались забиты до отказа уже за час до стартового вбрасывания. Все чувствовали нервное возбуждение. Ощущала это и вся Национальная хоккейная лига. Именно поэтому все камеры и были направлены на Криса.

– Этого слона было трудно не приметить, – соглашается Брендан Шэнахен. – Мы с ними сыграли уже три матча. Это была наша последняя встреча с «Колорадо» в регулярном чемпионате, а мы так ничего пока не сделали.

Прошло три матча и триста один день, если быть точным.

У хоккеистов хорошая память. Они серьезно относятся к своей работе. Подход у них один: глаз за глаз, око за око. Это был час Х для «Детройта» – сейчас или никогда. Потребуют ли они сатисфакции за тот грязный и отвратительный игровой эпизод в последнем матче прошлого сезона, который окончился для них 29 мая?

Одно «Ред Уингз» знали точно: матчевая дисквалификация, которую выписали Клоду Лемье, была слишком мягким наказанием и уж никак не отвечала их взглядам на правосудие. Это понимал даже Игорь Ларионов, хотя был пацифистом среди громил. Именно поэтому все в хоккейном мире ждали финального противостояния.

– Мы тогда уже трижды проиграли им по ходу сезона и понимали, что это наша последняя встреча в регулярном чемпионате. После чего начнется плей-офф, где мы снова с ними встретимся, – объясняет Ларионов. – Когда-нибудь мы должны были их проучить и дать им понять, что наша команда так просто не сдастся. Нам нужно было поставить точку в вопросе. И сделать это именно в том матче.

Каждый уважающий себя болельщик «Детройта» – да и большинство поклонников «Колорадо» – прекрасно знает, что произошло тем вечером 26 марта 1997 года. Вне всяких сомнений, это был самый запоминающийся матч в девяностолетней истории выступлений «Детройта» в НХЛ. Но не многие с ходу назовут, с чего конкретно началась эта драма. Даже те, кто принимал непосредственное участие в тех событиях, видят в них иронию и не могут сдержать улыбку, вспоминая ту игру.

В конце первого периода Ларионов катил с шайбой в средней зоне, как вдруг почувствовал, что его кто-то ударил, затем еще, потом снова – по шлему. И это были вовсе не дружеские хлопки. Бил неуступчивый Петер Форсберг, звездный центральный нападающий «Колорадо», который играл словно шведский Владимир Константинов. Ларионов думал, что прозвучит свисток и судья выпишет Форсбергу штраф за такие действия клюшкой.

– Я контролирую шайбу. Она у меня на крюке. Судья что, не видел этого? – возмущается Ларионов. – Тогда я и подумал: «Сколько он будет меня лупить?» Надо проявить терпение. В такой игре нельзя удаляться, согласен. Но с другой стороны – а что мне остается делать, когда меня бьют один, два, три, четыре, пять раз?! Что, если судья этого не видит? Поэтому я решил развернуться и что-то предпринять.

Так Ларионов и поступил. Он отпустил шайбу, развернулся и нанес левой крагой свой первый и последний удар в карьере, которая удостоит его места в Зале хоккейной славы. После этого он схватил Форсберга за шею, и они оба повалились на лед.

– А затем понеслась, – продолжает рассказ Лидстрем, находившийся тогда на площадке.

Игроки быстро разбились по парам: Лидстрем схватил нападающего «Колорадо» Валерия Каменского, форвард «Детройта» Даррен Маккарти взял в оборот защитника «Лавин» Адама Фута, но тут же уступил своего соперника Брендану Шэнахену. Самому Маккарти хотелось взять рыбку покрупнее. Когда Шэнахен занял его место в схватке с Футом, Маккарти бросился на поиски Лемье. К этому моменту двадцать тысяч озверевших болельщиков уже были на ногах, безумно вопя в предвкушении.

Однако вместо того чтобы принять бой, Лемье опустился на колени и обхватил руками голову. Маккарти сорвал с Лемье шлем и вихрем начал колотить его то левой, то правой. Прежде чем закончить избиение, Маккарти подтащил Клода к скамейке «Детройта», чтобы Дрэйпер полюбовался им во всей красе. Это была ужасающая картина – кровь рекой текла с лица Лемье на лед.

Двадцатитысячная арена «Джо» взревела, выражая свое удовлетворение. И это были еще цветочки. Глядя на то, как дерутся все десять полевых игроков, голкипер «Колорадо» Патрик Руа задумался, почему он стоит во вратарской и ничего не предпринимает. Он устремился в гущу событий и прыгнул на повернувшегося в его сторону Шэнахена. Они сцепились в воздухе и рухнули на лед. К этому моменту уже подоспел вратарь «Детройта» Майк Вернон, который охотно схлестнулся со своим визави в кулачном бою. Теперь уже у каждого был противник.

Вратарское противостояние развернулось невдалеке от центрального круга вбрасывания. Вернон скинул ловушку и блин, и началась драка. Вернон был на тринадцать сантиметров ниже, но лучше махал кулаками и в итоге разбил Руа в кровь все лицо. В том же состоянии были Форсберг и Лемье, которым потребовалась помощь, чтобы покинуть площадку. Лужа «колорадской» крови, вытекшая из Лемье, была прямо перед скамейкой «Детройта». Линейные арбитры пытались оттереть ее ото льда коньками, чтобы команды могли доиграть оставшиеся полторы минуты периода.

На четвертой секунде второй трети матча драка возобновилась. На этот раз Фут жаждал кровавого реванша в битве с Шэнахеном. Это была первая из пяти драк в том периоде.

– У нас в составе было на ту игру двадцать солдат. И нам нужен был каждый из них, – продолжает Ларионов. – Мы должны были выиграть ту битву. Выиграть войну. Мы проиграли три сражения, и это был последний бой перед плей-офф. Мы должны были заставить считаться с нами. Все в команде это понимали.

В перерывах между драками шел весьма добротный хоккей. «Детройт» проигрывал 3:5, но сумел забросить две шайбы в середине третьего периода и перевести встречу в овертайм. Победную атаку начал Ларионов.

– Игорь сделал блестящий пас от синей линии, и мы с Маккарти укатили в небольшой отрыв, – вспоминает Шэнахен хореографию атаки так, будто прошло всего две минуты, а не двадцать лет. – Даррен был главной звездой матча. Невероятно, но именно он забросил победную шайбу.

То, что Маккарти сделал с Лемье в том матче, было историческим моментом в подъеме «Детройта». Но это не столь важно по сравнению с его голом.

– Выиграть тот матч было даже важнее успеха в драках, – считает Шэнахен. – Не знаю, сплотилась бы наша команда так же, не победи мы тогда.

Ларионов с этим согласен:

– Все в команде внесли свой вклад в победу. Это в какой-то степени стало поворотным моментом для нас, физически и психологически. И было доказательством того, что мы можем обыграть кого угодно.

При всем этом Ларионов признается, что у него были смешанные чувства по поводу того, что с него в той встрече начался фейерверк.

– Я в жизни не дрался и этой ситуацией тоже не горжусь, – объясняет он. – Но иногда нужно за себя постоять. Было здорово, что мы с этим разобрались и сбросили камень с плеч перед плей-офф. Мы показали всем, кто был на игре и кто смотрел ее по телевизору, что «Детройт» просто так не сломить. Нас можно согнуть, но нельзя сломать.

– Это был важный момент для команды 1997 года, – считает Дрэйпер. – Это чувствовалось в раздевалке после игры.

Они заставили с собой считаться – в этом никто не сомневался.

– Это вдохнуло в нас новые силы, потому что теперь мы знали, что можем обыграть «Колорадо», – считает Лидстрем. И добавляет: он, как и все партнеры по команде, был уверен, что через пару недель снова встретится с «Колорадо» уже в плей-офф.

И оказался прав.

Осенью 1996 года «Детройт» начал новый сезон после нескольких лет отчаяния. Это чувствовали и болельщики, которых охватило ставшее уже привычным беспокойство. У них больше не шла кругом голова от надежд и ожиданий. После четырех весенних неудач подряд они перестали смотреть на мир через розовые очки. Они были не просто осторожны, а воздвигли вокруг своих сердец решетку, чтобы их не разбили в очередной раз.

То же самое происходило с игроками. Капитан команды Стив Айзерман начал сомневаться в том, что ему суждено увидеть свое имя выгравированным на Кубке Стэнли.

– Иногда об этом задумываешься, – рассказывал он в интервью крупнейшему канадскому телеканалу СВС. – Мы с женой уже несколько лет об этом говорим. Она мне сказала: «Ну, если не получится сейчас, то, может быть, тебе суждено выиграть чашу в качестве тренера или в какой-то другой роли». Так что да, иногда у меня возникали сомнения. Но я понял одно: все меняется с каждым годом. Не всегда все идет по плану, и фавориты не всегда побеждают. Никогда не знаешь наперед, что будет дальше.

Спортивные команды – мастера соблазна. Всего за два часа до первой домашней игры нового сезона «Ред Уингз» вновь вдохнули оптимизм в своих поклонников, провернув громкий обмен с «Хартфордом», в результате которого в команду перешел один из ведущих силовых форвардов мира Брендан Шэнахен. При росте в 191 см он весил 97 кг – статный мужчина с копной черных волос, изящные черты лица которого будто выпилил скульптор. Казалось, что Шэнни вышел на лед прямиком из модельного агентства.

9 октября ему пришлось стремглав мчаться из аэропорта, чтобы успеть на первый домашний матч сезона. Двадцатисемилетний Шэнахен был в самом расцвете сил. Его считали последним недостающим звеном, необходимым «Детройту» для победы в Кубке Стэнли. Впрочем, болельщики «Ред Уингз» уже не раз слышали нечто подобное, а потому не спешили с выводами. Особенно после того, как их команда проиграла два из первых четырех матчей сезона. Но победила «Эдмонтон» (2:0) в дебютной для Шэнахена встрече.

«Крылья» пролетели по сезону, будто роскошный седан с круиз-контролем по трассе, завершив его с солидным результатом в 94 очка. Это было аж на 37 очков меньше, чем они набрали годом ранее, выиграв рекордные 62 матча. Но в отличие от предыдущей весны «Детройт» находился в лучшей психологической и физической форме. Команда была готова к продолжительному плей-офф.

Болельщики «Ред Уингз» по-прежнему скептически смотрели на происходящее. Единственное, что ни у кого в городе не вызывало никаких сомнений, – «Крылья» обязательно встретятся с серьезным соперником. Действующие чемпионы из «Колорадо» легко взяли Кубок Стэнли, всухую победив в финале «Флориду». Теперь «Лавины» завершили регулярку на первом месте в Западной конференции, опередив «Детройт» на 13 очков – «Ред Уингз» вышли в плей-офф с третьего места.

Обе команды столкнулись с трудностями на ранней стадии. После первых четырех матчей счет был равным в обеих сериях. «Колорадо» противостоял «Чикаго». После того как каждая команда выиграла по две домашние встречи, «Лавины» довели серию до победы со счетом 4:2. «Детройт» же чуть не споткнулся на «Сент-Луисе». После четырех матчей счет в этой серии также был равным, причем «Блюз» одержали две сухие победы. «Ред Уингз» удалось найти свою игру, одержать две победы подряд и завершить серию со счетом 4:2. Игорь Ларионов был одним из лучших бомбардиров команды, заработав пять очков за результативность – все за голевые передачи.

Во втором раунде «Колорадо» с меньшими проблемами прошли «Эдмонтон», одолев «нефтяников» в пяти матчах. «Детройту» же пришлось попотеть еще больше в серии с «Анахаймом». Несмотря на то что по итогу «Ред Уингз» выиграли все матчи у «Майти Дакс», это вполне можно считать одной из самых сложных сухих серий в истории.

В первом матче «Утки» уступили лишь в овертайме со счетом 1:2. Затем «Детройту» понадобилось три овертайма, чтобы выиграть вторую встречу со счетом 3:2 – победную шайбу в большинстве забросил Слава Козлов. Третий матч «Ред Уингз» выиграли 5:3. При этом русские легионеры набрали 10 из 13 очков своей команды – Козлов забросил две шайбы, Сергей Федоров забил гол и отдал две передачи, а Владимир Константинов добавил к этому три ассистентских балла. В четвертом же матче «Крылья» лишь во втором овертайме сумели сломить сопротивление «Анахайма» и выиграли 3:2. Лучшими бомбардирами команды в той серии стали трое русских – у Федорова было две шайбы, одна из которых оказалась победной. Всего у Сергея на счету оказалось пять очков. Константинов и Козлов набрали по четыре очка.

После этого весь хоккейный мир замер в предвкушении очередной эпической серии между «Детройтом» и «Колорадо». Она оправдала все ожидания – и вновь Русская пятерка проявила себя во всей красе. Команды поровну разделили первые две встречи в Колорадо. «Лавины» выиграли первый матч 2:1, а «Ред Уингз» ответили победой со счетом 4:2 – Ларионов и Федоров забросили в этой встрече по шайбе. В Детройте «Крылья» выиграли ключевой третий матч со счетом 2:1 – Козлов отметился шайбой в начале первого периода, а затем еще одной в середине третьего. Потом «Ред Уингз», казалось, отправили соперника в нокаут, выиграв четвертый матч 6:0, и повели в серии 3:1. Но «Колорадо» отплатили им тем же в пятом матче, победив с идентичным счетом – Клод Лемье забросил две шайбы к одиннадцатой минуте.

Несмотря на то что «Крыльям» достаточно было одной победы в двух оставшихся матчах, они готовились к шестой игре серии так, будто ее ни в коем случае нельзя проигрывать. Им абсолютно не хотелось лететь в Колорадо на седьмой матч. Это была та самая игра, в которой Федоров получил серьезную травму ребра и ему потребовалась медицинская процедура, чтобы приглушить боль и нормализовать дыхание.

После обезболивающих уколов Федоров вернулся на лед и на седьмой минуте третьего периода забросил шайбу, которая стала в итоге победной. Одержав победу со счетом 3:1, «Детройт» отправил «Колорадо» в отпуск и во второй раз за три года вышел в финал Кубка Стэнли. Ларионов заработал две передачи, ассистировав Мартину Лапойнту, открывшему счет в встрече, а также Шэнахену, который поразил пустые ворота. Пятеро русских выходили на лед то вместе, то с другими партнерами и смотрелись просто блестяще. Федоров стал лучшим бомбардиром серии, забросив три шайбы и набрав семь очков. Ларионов и Козлов отличились дважды и набрали по пять очков. И тот и другой забросили по победной шайбе.

Чем лучше играли «Ред Уингз», тем больше в них не верили. Циники твердили, что это будет повторением финала двухлетней давности, когда «Детройт» не выиграл ни одного матча у «Нью-Джерси». «Филадельфия Флайерз», которую часто называли вторым пришествием «Разбойников с большой дороги»[4], были еще сильнее «Дьяволов», легко справившихся с «Детройтом» в 1995-м. Игроки «Филадельфии» были мощнее и габаритнее своих скромных визави из «Ред Уингз». Лидером «Летчиков» был двадцатичетырехлетний Эрик Линдрос. К этому возрасту он уже выиграл «Харт Трофи» как самый ценный игрок регулярного чемпионата.

Как «Крылья», по общему мнению, собирались противостоять мощи «Филадельфии»? Да никак. «Еврокрылья» вновь проиграют всухую, им не помогут даже хваленые русские. По крайней мере, именно такие прогнозы давали журналисты за пределами Детройта.

– Все только и говорили что о габаритах, силе и мощи игроков «Филадельфии», а «Детройту» вновь ставили в укор обилие европейцев в составе, – рассказывает центральный нападающий «Крыльев» Крис Дрэйпер. – Все кивали на то, что мы небольшого роста. Мол, мы быстрые и здорово владеем шайбой, но нам не хватит силенок отобрать ее у «Филадельфии».

Вполне адекватная оценка действительности с одной поправкой – «Детройт» был с ней не согласен.

– Наша команда прошла через многое. Особняком стояло поражение годом ранее, когда мы выиграли 62 матча. Так что у нас хватало шрамов от прошлых сражений. Думаю, нам это помогло, – продолжает Дрэйпер. – Мы не собирались уступать. Нам в общем-то было все равно, что там говорит пресса. Нам это не нравилось. По крайней мере, в раздевалке. Нас задевали комментарии по поводу Русской пятерки, что они, мол, слабы физически и играют как-то не так. Критики было много, но нас она уже не задевала.

Одной из главных тем для обсуждения перед началом серии было то, как главный громила «Детройта» Владимир Константинов справится с центральным нападающим Линдросом, который благодаря своим габаритам (194 см, 109 кг) сметал с пути большинство противников. Тем более все это происходило на фоне антироссийски настроенных болельщиков «Филадельфии», оравших во все горло на предматчевых раскатках: «США! США!»

Линдрос играл в центре тройки, которую неспроста прозвали Легионом Смерти. По краям там выходили Джон Леклер (190 см, 102 кг) и Микаэль Ренберг (187 см, 106 кг). На троих они забросили 104 шайбы и набрали 235 очков в регулярном чемпионате. С их помощью «Флайерз» дошли до финала с двенадцатью победами и тремя поражениями, выиграв каждую из трех предыдущих серий в пяти матчах.

– У них была сильная команда, главную роль в которой играла классная тройка настоящих здоровяков, – вспоминает наставник «Детройта» Скотти Боумен. – Такого мы в НХЛ еще не видели.

Шэнахен помнит, как он смотрел повтор первого матча финала и комментаторы передачи «Хоккейный вечер в Канаде» сулили победу «Флайерз». В рамках трансляции был клип, где звездные ветераны наподобие Марка Мессье говорили что-то вроде «настало твое время, Эрик». Вспоминая об этом, Шэнахен говорил так, будто его вот-вот стошнит:

– Они без умолку болтали о том, какие игроки «Филадельфии» большие и сильные и что они нас по всей площадке гонять будут. Все решили, что нас снова вынесут всухую.

А затем начался финал, и произошло неожиданное. «Детройт» удивил всех на арене, круто изменив тактику. Сдержать тройку Линдроса было жизненно необходимо. Никто не сомневался в том, что Константинов никому не уступит в борьбе, но Боумен и его помощник Дэйв Льюис, отвечавший за оборону, подготовили другую стратегию. В первую пару «Ред Уингз» отрядили двух техничных защитников Никласа Лидстрема и Ларри Мерфи, а вместе с ними выпустили тройку Дрэйпера, по краям от которого играли Даррен Маккарти и Кирк Молтби.

– Мы просто подумали – а почему бы нам не выпустить Лидстрема и Мерфи против Линдроса? – делится Льюис. – Все же говорили, что мы меньше и слабее их. Так зачем нам выпускать Константинова и Славу Фетисова против Линдроса, когда мы можем поручить это нашему безусловно лучшему защитнику Лидстрему?

Мерфи и Лидстрем были техничными защитниками, хорошо обращавшимися с шайбой. Но они меньше всех в «Детройте» играли в тело. Однако неожиданная тактика Боумена сработала блестяще.

– Скотти выходил за рамки нормы, как и вся наша команда, – продолжает Льюис. – Я прекрасно помню, как они вбрасывали шайбу в угол Ларри Мерфи и он медленно за ней катил. Потом он принимал на себя силовой прием, отбрасывал шайбу Лидстрему, Ник делал пас вперед, и мы спокойно выходили из зоны.

И вот уже «Ред Уингз» несутся в атаку, а большие и неповоротливые нападающие «Филадельфии» медленно катят назад в оборону.

В продолжении своего рассказа о телетрансляции «Хоккейного вечера в Канаде» Шэнахен замечает, что комментаторы практически ничего не говорили по делу в первые минуты встречи. А потому он сам проведет для нас репортаж прямо со скамейки «Детройта».

– Насколько я помню, мы вбросили шайбу в зону, и тут – бабах! Молтби в кого-то врезался. Потом идет перепас между защитниками, и снова – бабах! Маккарти в кого-то врезался, – рассказывает Шэнахен.

«Ред Уингз» заперли «Филадельфию» в зоне и успели сменить защитников.

– «Флайерз» пасуют на фланг – бабах! Владди в кого-то врезался, – продолжает Шэнахен. – Так что, наверное, первые минуты полторы мы были быстрее, мощнее, злее и били больнее. В какой-то момент зрители, должно быть, подумали: «Что тут вообще происходит? Разве это не та мягкотелая команда с Русской пятеркой?» Вскоре один из комментаторов сказал: «Ну, вы знаете, не стоит все же сбрасывать со счетов эту талантливую команду из Детройта. У них тоже есть шансы…»

Несмотря на то что Константинова не выпускали против тройки Линдроса, он все равно нашел уйму возможностей проявить себя в этой серии.

– Каждый раз, когда Владимир выходил на лед, начиналась игра внутри игры, – объясняет Боумен. – Не знаю, специально он так делал или нет, но он всегда выбирал себе в соперники самых больших и жестких игроков. Он не так часто дрался, но проводил много силовых приемов, что не нравилось многим агрессивным соперникам, потому что они к такому не привыкли. Вот почему Константинов был ключевым игроком.

– Владди четко дал понять «Флайерз», что «Ред Уингз» могут за себя постоять, – считает старший вице-президент «Детройта» Джимми Дэвеллано.

Константинов проявил себя уже в начале первой встречи серии. Крайний форвард «Филадельфии» Трент Клэтт закатил в зону с шайбой, Владимир пригнулся и ринулся вперед, прекрасно рассчитав время так, что его силовой прием пришелся точно в грудь сопернику. Тот взмыл в воздух и потерял контроль над шайбой. Клэтт лежал на льду, приходя в себя после столкновения, а Константинов медленно покатил назад, словно акула в поисках новой жертвы.

Он нашел ее в лице Линдроса – самого большого и злого «Летчика», который играл словно школьный хулиган. Тот погнался за Константиновым и не по правилам атаковал его сзади, получив за это две минуты. Константинов не стал ему отвечать. Он никогда так не делал. Наоборот, он гордился не только тем, что выдержал удар более рослого соперника, но еще и подарил своей команде большинство, поскольку тот заработал на нем глупое удаление.

– Владди было все равно против кого играть и как сильно его бьют, – рассказывает Лидстрем. – Он четко выполнял свою работу и проводил силовые приемы. Эта черта у него особенно проявлялась в самых трудных матчах. Немногие русские играли в его стиле. Он привносил в игру физический аспект. Мне кажется, нашей команде это здорово помогло. Наши соперники всегда друг другу напоминали, что про 16-го номера нельзя забывать и ни в коем случае нельзя опускать голову, потому что он обязательно в тебя въедет.

Эту ошибку допустил центральный нападающий «Флайерз» Дэйл Хаверчук – и она стала для него последней в том матче. Выиграв первые два матча в Филадельфии с одинаковым счетом 4:2, «Ред Уингз» не собирались уступать «Летчикам» в Детройте, пусть даже те решили играть еще более жестко. В конце второго периода третьего матча серии «Детройт» вел 4:1. В средней зоне Дэйл Хаверчук – один из самых техничных хоккеистов в мире – повернул голову в сторону скользящей в его сторону шайбы. И тут его встретил Константинов. Он въехал Хаверчуку плечом в грудь и отправил того на лед сокрушительным силовым приемом.

– В этом и заключалась квинтэссенция его игры, – считает Льюис. – Дэйл Хаверчук был одним из самых уважаемых игроков лиги, но Владди было плевать, где и против кого он выходит на лед. Он просто играл в свой хоккей. И на пике хоккейной истории – чем финал Кубка Стэнли и является для игрока – он поездом врезался в Дэйла в центре площадки. Наши ребята на скамейке крикнули: «Ничего себе!» И игра продолжилась.

После этого «Флайерз» окончательно поплыли. У них не выдержали нервы, они побежали мстить за мощный силовой прием, а «Ред Уингз» продолжили атаковать. Спустя всего двадцать четыре секунды после жесткого столкновения Шэнахен забил из-за ворот, послав шайбу в сетку от щитка голкипера Рона Хекстолла – «Детройт» повел 5:1. Конец был близок. Болельщики «Джо Луис Арены» ревели в экстазе, а «Флайерз» фактически бросили играть. Они потеряли всякий интерес к борьбе с «Ред Уингз». Они отступили.

– Это был один из мощнейших силовых приемов, которые мне доводилось видеть, – делится Дрэйпер. – Владди словно бы сказал им: «Знаете что? Мы тоже можем играть жестко. Хотите играть в тело? Сейчас мы вам покажем».

Шэнахен тоже все прекрасно видел.

– Классический удар плечом без отрыва ног ото льда, – считает он. – Но Владди врезался как-то особенно больно. Это был один из его самых жестких силовых приемов, которые мне доводилось видеть. Хит на все времена – он врубился в Дэйла прямо в центре площадки, как суперзвезда. Причем без удаления. Пока соперники гонялись за ним, мы выскочили «три в два» и забили гол.

«Флайерз» в итоге уступили со счетом 1:6. После матча наставник команды Терри Мюррей не стал сдерживаться и сказал, что его игроки обделались. По большому счету серия была окончена.

– Силовой прием Владимира Константинова на Хаверчуке изменил ход матча. Да и всей серии. После него она закончилась, – продолжает Льюис. – «Летчики» не смогли ответить Константинову. Они вообще ничего не могли с ним поделать. Даже Линдрос никак не мог на это ответить. Их тафгаи тоже ничего не могли сделать, потому что Владди было все равно. Никто в лиге не играл так, как он. Не уверен, что и после него кто-то так играл.

– Владимир Константинов просто крушил все вокруг, – вспоминает Дэвеллано. – Мне кажется, что он даже напугал нескольких игроков «Филли».

В одном нет никаких сомнений – больше никто не называл их «Большими Злыми Летчиками». Даже в Филадельфии.

А Дэйл Хаверчук и вовсе покончил с хоккеем. Жесткое столкновение с Константиновым вряд ли назовешь определяющим моментом в его шестнадцатилетней карьере в НХЛ, по итогам которой его включили в Зал хоккейной славы. Но именно на этом она и закончилась. Четвертый матч серии он наблюдал уже с трибуны, а через несколько месяцев объявил о завершении карьеры в возрасте тридцати четырех лет.

Когда их команда повела со счетом 3:0 в серии до четырех побед, многострадальные болельщики «Ред Уингз» внезапно снова осмелились мечтать. Во всем Детройте чувствовалось предвкушение победы. Было ощущение, что по бокам каждой второй машины развеваются красно-белые флаги «Ред Уингз».

Сезон бейсбольной команды «Детройт Тайгерс», владельцем которой также являлся Майк Илич, был в самом разгаре. Команда по американскому футболу «Детройт Лайонс» проводила сборы. Но ни той, ни другой местные газеты не отводили много места на газетных полосах. В спортивных программах на радиостанциях о них и вовсе упоминали вскользь. А вот о «Ред Уингз» говорили сутками напролет, и в эфир звонили разбирающиеся в деле слушатели. Их команда находилась в шаге от Кубка Стэнли. Город, где хоккей был культом, достиг трансцендентального состояния нирваны.

Несмотря на то что «Ред Уингз» проводили третий и четвертый матчи серии на своей арене, игроки не ночевали дома. Чтобы хоккеистов ничего не отвлекало, Боумен заселил команду в гостиницу в центре города, где лучше чувствовался ажиотаж, охвативший Детройт.

– Утром перед последним матчем по дороге на арену в воздухе чувствовалось напряжение, а на улице все прохожие были одеты в майки «Ред Уингз», – подтверждает Лидстрем. – На игру мы ехали со Стивом Айзерманом. В машине Стиви сказал: «Сегодня будет что-то особенное». Уже по дороге на арену мы испытывали потрясающие эмоции.

Как же все круто изменилось за год – год сомнений в себе, неуверенности, надежд и мучений…

– В том году мы даже не думали о Кубке Стэнли перед плей-офф, – вспоминает Айзерман. – Мы размышляли только об играх – и все пролетело незаметно. Не успели оглянуться, как уже вышли в финал.

И даже тогда они не думали о победе. «Крылья» все это уже проходили два года назад, и тогда все закончилось печально.

Игроки во всех видах спорта настаивают на том, что решающий матч любой серии плей-офф выиграть тяжелее всего. Четвертый матч «Детройта» против «Филадельфии», состоявшийся 7 июня 1997 года, не был исключением.

Надо отдать должное «Флайерз» – они собрались и дали настоящий бой. Однако тем вечером «Ред Уингз» были слишком сильны, слишком быстры и слишком хороши, их было не остановить. Даррен Маккарти, ставший живой легендой всего семьдесят три дня назад, отдубасив форварда «Колорадо» Клода Лемье, сыграл не хуже Сергея Федорова и забросил победную шайбу финала Кубка Стэнли. Во втором периоде он прошел всю площадку и вывел «Детройт» вперед – 2:0. Гол Линдроса в конце встречи уже ничего не решал.

В третьем матче единственную шайбу «Летчиков» забросил Леклер. Иными словами, хваленный Легион Смерти ничего не показал в этой серии. А вот русские игроки «Ред Уингз», напротив, были бесподобны. Федоров стал лучшим бомбардиром среди обеих команд, забросив в четырех матчах три шайбы, две из которых оказались победными (в первой и третьей встречах), и набрал в общей сложности шесть очков. В плей-офф 1997 года он стал лучшим бомбардиром «Детройта» с двадцатью очками.

Но решающую роль в финале Кубка Стэнли сыграл другой игрок «Ред Уингз». Именно с него началось избиение больших и злых «Летчиков». Именно он сделал все возможное, чтобы они не сравняли счет, когда табло «Джо Луис Арены» отсчитывало последние секунды встречи.

– Я был на льду с Владди на последних секундах, – делится воспоминаниями Лидстрем. – Мы вели 2:0, но они отыграли одну шайбу меньше чем за минуту до конца. У них внезапно появился шанс на спасение. Забросят еще одну – и придется играть овертайм. Помню, как тянулись эти последние секунды… Ждешь и ждешь, когда же наконец прозвучит сирена.

Последние мгновения длились вечность, но капитан Стив Айзерман наслаждался ими.

– В самом конце уже начинаешь думать: «Мы победили!» – объясняет он. – Это потрясающее чувство.

После вбрасывания за шесть секунд до конца шайба оказалась глубоко в зоне «Детройта». Она лежала за воротами «Крыльев», словно граната. Лидстрем немного запаниковал.

– И тут я вижу, что Владди специально упал на шайбу, чтобы она застряла под ним, – рассказывает он. – И тут, наконец, звучит сирена. Наш вратарь Майк Вернон вскидывает руки вверх. Вся арена будто с ума сошла. Ребята уже прыгают через борт праздновать, а Владди все еще лежит у борта за воротами на шайбе.

Лидстрем был высоким, стройным, белокурым и всегда аккуратно подстриженным – он напоминал героя фильма Ингмара Бергмана. Он выглядел, вел себя и играл в каждом матче так, что заслужил не только место в Зале хоккейной славы, но и, пожалуй, самое точное прозвище в мире спорта – Идеальный Человек. Хоть он и вырос в шведском городке Вестерос, расположившемся примерно в 100 км на северо-восток от Стокгольма, по-английски Лидстрем говорил лучше многих своих канадских и американских партнеров. Тем не менее, рассказывая о последних секундах заключительного матча финала Кубка Стэнли, он начал в несвойственной для себя манере запинаться, пытаясь описать свои чувства, когда услышал сирену.

– Тяжело, если честно, говорить и подбирать слова. Это было потрясающее чувство. Такое облегчение… – делится Лидстрем. – После того как мы проиграли в финале 1995 года, затем выиграли шестьдесят два матча регулярки и снова проиграли в 1996-м, мы наконец-то добились победы.

Впервые за сорок два года «Детройт Ред Уингз» стали обладателями Кубка Стэнли. Но это не последнее, чем запомнился тот вечер.

Когда Стив Айзерман завершил долгожданный круг почета по площадке «Джо Луис Арены» и повернулся к своим партнерам, он не думал, что вот-вот сотворит историю и это повлияет на хоккей во всем мире. Просто само так получилось.

Капитан новоиспеченных чемпионов НХЛ катался с Кубком Стэнли над головой – по его улыбке было понятно, что ему пришлось принести в жертву несколько зубов на алтарь любимой игры. Эта фотография стала одной из самых известных в мире спорта. Любопытно, что традиция началась в 1952 году в Детройте. «Ред Уингз» тогда всухую обыграли «Монреаль» в четырех матчах. До этого вручение кубка чемпионам было довольно формальным мероприятием. Глава лиги передавал трофей капитану команды победителей, а тот уносил его в раздевалку для закрытого празднования – на этом хоккейный сезон заканчивался.

Однако капитан «Детройта» Тэд Линдсей навсегда изменил эту процедуру. Когда президент НХЛ Кларенс Кэмпбелл вручил ему Кубок Стэнли, Линдсей тут же поднял его над головой и покатил по льду «Олимпиа Стэдиум». Позже он объяснил это тем, что хотел дать болельщикам получше рассмотреть трофей. Он разделил этот момент с главными людьми на арене.

С тех пор так поступали все. Но начиная примерно с прошлого поколения, к этой традиции добавилась и немалая доля интриги. Теперь по ней можно было многое узнать о команде – кому капитан вручит Кубок Стэнли после своего круга почета? Поэтому когда Айзерман прокатился по площадке и подъехал к скамейке, чтобы владелец клуба Майк Илич поднял трофей под оглушительный рев трибун, все задались вопросом – кому он передаст его дальше?

7 июня 1997 года капитан «Ред Уингз» рассеял все сомнения касательно того, как он и его партнеры относятся к тридцатидевятилетнему бывшему капитану ЦСКА Славе Фетисову, вручив ему кубок. Одним обдуманным жестом Айзерман раз и навсегда признал вклад россиян в НХЛ и положил конец не умолкавшим и явно предвзятым разговорам о том, что ни одна команда, ведомая ими, не выиграет Кубок Стэнли. В этом вопросе была поставлена точка.

– Со Стивом никто на эту тему не разговаривал. Думаю, он сам принял это решение, – считает левый крайний Брендан Шэнахен. – Но это было разумно и справедливо. Я снова почувствовал себя девятнадцатилетним пацаном, который только-только увидел Славу Фетисова, переехавшего из-за океана. Я снова смотрел на него как на своего наставника, понимая, что ему пришлось пережить много несправедливости по отношению к себе.

Фетисов прекрасно понимает, какое место он занимает в истории хоккея. Но этот момент растрогал и его.

– Капитан команды, мой капитан, дал мне кубок, – вспоминает Вячеслав. – Это не выразить словами. Это особенное чувство.

Фетисов знал, что делать, когда Айзерман вручил ему трофей.

– Я сразу подумал про Игоря, – продолжает он. – Возможно, мы можем разделить этот момент вместе, а не то, что я один проехал с кубком. Поэтому сказал ему: «Игорь, иди сюда».

И они покатили вместе. Два легендарных советских игрока кружили по арене с Кубком Стэнли, купаясь в любви и овациях болельщиков «Детройта» ничуть не меньше, чем Айзерман, Линдсей и Горди Хоу.

– Я уже двадцать лет профессионально играю в хоккей, – сказал тогда Игорь Ларионов. – И это счастливейший день в моей жизни.

Сполна насладившись моментом, несколько десятков лет спустя Ларионов смотрит на вещи шире. Сидя в своем роскошном доме в Блумфилд Хиллс, где они с сыном отрабатывают броски на миниатюрной площадке с настоящими воротами, Игорь вспоминает события тех дней.

– Для нас это особый момент. Со стороны Стиви было очень здорово так поступить по отношению к двум российским ветеранам, – говорит он. – Когда все считают, что русские недостаточно хороши и слишком мягкотелы для победы в Кубке… Для нас это был прекрасный момент. Потрясающее чувство, когда тебе дают кубок и ты катаешься по арене, а тебя приветствуют двадцать тысяч зрителей.

Это оценили и партнеры по «Ред Уингз».

– Было здорово увидеть, как Стив передал кубок Славе и они покатили вместе с Игорем по арене, – вспоминает Шэнахен. – Я никогда раньше не видел, чтобы двое игроков так держали Кубок Стэнли. Это был идеальный момент.

Помощник главного тренера Дэйв Льюис сразу понял значимость происходящего.

– Я хорошо это помню, – делится он. – Стив таким образом показал свое уважение к Славе – не просто за то короткое время, которое он провел с «Ред Уингз», но вообще за его вклад в хоккей, в том числе на международной арене. За тот вызов, которой он бросил советскому режиму. Слава Фетисов привез в Детройт свой международный опыт и выиграл самый главный трофей в хоккее – Кубок Стэнли. Стиви это понимал. Он высоко ценил его характер. Он знал, что Фетисов – уникальный спортсмен, каких в мире не так много. Я рад, что мне довелось стать свидетелем этого события.

Такие же чувства испытывал и Никлас Лидстрем, который, будучи шведом, прекрасно понимал, что североамериканские игроки несправедливо критиковали европейцев.

– Этим Стиви показал свое огромное уважение к русским игрокам, и в частности к Славе, – считает Лидстрем. – А когда Слава и Игорь покатили вместе с кубком, это в каком-то смысле стало символом преодоленного ими барьера.

Сергей Федоров никогда не забудет тот момент и что он для него значил.

– Это достойно уважения, – говорит он. – Это первый кубок «Ред Уингз» за многие годы, и это первая победа команды НХЛ, в составе которой было столько русских. Я так рад, что Стиви это сделал. Я бы в жизни об этом не подумал. А когда Слава позвал с собой Игоря… Они навсегда стали друзьями.

– Это было очень важно для Славы и Игоря. Но самое главное, что Стив Айзерман показал им свое уважение, как и вся команда, – добавляет Слава Козлов. – Они заслужили такое почтение. Было здорово это видеть. Они трудились в поте лица, чтобы вернуть Кубок Стэнли в Детройт.

За этими событиями не менее пристально следили в восьми тысячах километров на восток – и все российские болельщики, и люди из офиса ЦСКА.

– Когда мы впятером играли в Детройте, в России был большой интерес к Национальной хоккейной лиге, – объясняет Ларионов. – Мы же на родине тоже выступали в красной форме. Мы были «Большой красной машиной». В Детройте играли за «Красные крылья», и финальные матчи показывали по телевизору. Многие люди смотрели их в три часа ночи. К этому был большой интерес. Так что «Детройт» в каком-то смысле стал народной командой в России.

Федоров добавил:

– Благодаря нашей команде многие российские болельщики поняли, что им есть за кого переживать в Северной Америке – в такой прекрасной и серьезной лиге. Они видели, что российские игроки выступают там вполне неплохо. Поэтому «Детройт» стал их любимой командой.

Даже годы спустя Федоров постоянно находил подтверждение тому, что болельщики в России пристально следили за его выступлениями. Он уехал искать счастья в Северной Америке и был молодым человеком, которого никто толком не знал за пределами спорткомплекса ЦСКА. Однако когда он спустя десять лет вернулся в Россию, люди узнавали его на улицах. Они понимали, что им на пути встретилась звезда «Детройт Ред Уингз».

– Я думаю: «Ничего себе!» – рассказывает Федоров. – Понимал, что все началось тогда, когда Слава и Игорь подняли вместе кубок. С этого момента болельщики стали нас узнавать и в России, и во всем мире.

Через пару дней после сухой победы в серии над «Филадельфией» Айзерман признался в интервью канадскому спортивному телеканалу TSN, что думал о том, как он поступит с Кубком Стэнли, если когда-нибудь его выиграет.

– Я за несколько дней уже прикидывал, кому его отдам, – рассказывает он. – У меня было несколько вариантов. Но потом я решил, что отдам его Славе – во многом из-за того, что я не знал, завершит он карьеру или нет. Мне хотелось отдать кубок ему, потому что у него была потрясающая карьера. Он выиграл все, что только можно, и он прекрасный парень, его все любят у нас в команде. И если он решит завершить карьеру, то пускай это станет ее финальным аккордом.

Годы спустя Айзерман говорит, что понимает и ценит символизм в том, что он передал кубок именно Фетисову. Но на самом деле он просто хотел показать свое безмерное уважение к ветерану. И свою любовь.

– Я считал, что было логично отдать кубок ветеранам – Славе и Игорю. Ими восхищались и их уважали не только остальные русские игроки, но и вся команда. Они пользовались популярностью. Это были абсолютно уникальные люди. Они очень гордились своими русскими корнями и достижениями в карьере. Кроме того, они очень хотели выиграть Кубок Стэнли. В этом не было никаких сомнений. Они были нашими партнерами и друзьями, и мы их любили.

На пресс-конференции после игры Фетисов светился от счастья. Он поднял пластиковый стаканчик с шампанским и обратился с тостом к собравшимся журналистам.

– Давайте выпьем, – сказал он. – Я тридцать девять лет ждал этого момента. Для меня выиграть кубок сейчас, почти в конце карьеры – это подарок свыше.

По поводу того, что он прокатился с Кубком Стэнли вместе со своим партнером по «Ред Уингз» и ЦСКА Игорем Ларионовым, Фетисов добавил: «Я этого до конца жизни не забуду».

Не забудет и центр Звена Разрушителей – Крис Дрэйпер, который прекрасно может воссоздать те события по памяти.

– Стиви подъехал с кубком к Славе, и тот подозвал к себе Игоря. Он хотел, чтобы они вместе с ним совершили круг почета. Знаете, у меня сейчас даже мурашки по телу пошли от этих воспоминаний. Это был очень радостный момент, – делится Дрэйпер. – Можно только представить, через что они вместе прошли, играя сначала за знаменитый ЦСКА, а потом и здесь.

Думаю, что в семидесятых и восьмидесятых было понятно, что они станут чемпионами мира, что выиграют золото Олимпиады. Но нельзя было представить, что однажды они завоюют Кубок Стэнли. А они это сделали. Положили конец неудачам «Детройта» и стали обладателями Кубка Стэнли.

В динамиках «Джо Луис Арены» гремел неподражаемый голос Фредди Меркьюри. Это была серенада в честь «Детройт Ред Уингз», катавшихся по льду с Кубком Стэнли над головой. Песня «We Are The Champions» группы Queen – наверное, самое избитое клише в мире спорта. Однако от этого она не становится хуже.

После игры тем незабываемым июньским вечером 1997 года она разносилась по раздевалке «Ред Уингз», которые положили конец сорокадвухлетней кубковой засухе. Через два дня эту песню вновь включили под сводами «Джо», когда чемпионов еще раз пришли поприветствовать владельцы сезонных абонементов. И на следующий день на параде в честь победы в центре города «Крылья» ставили эту песню раз за разом. И она никому не надоедала.

Впрочем, вскоре ее и включать не было никакой необходимости, потому что Владимир Константинов постоянно ее напевал. Громко и беспрерывно. До такой степени, что уже начал сводить с ума своих партнеров по команде. Он открылся им совершенно с другой стороны, которая раньше никак не проявлялась в этом серьезном человеке, особенно на публике.

– Владимир немного расслабился. Он был счастлив. Очень и очень счастлив, и он постоянно пел эту песню, – вспоминает Игорь Ларионов. – Было такое ощущение, что он не может остановиться.

Болельщики тоже заметили преображение Константинова. Они пришли в восторг от того, что он стал одним из лучших игроков Национальной хоккейной лиги – и был финалистом в борьбе за «Норрис Трофи», который вручается лучшему защитнику по итогам сезона. Поклонники «Детройта» также заметили, что Владимир буквально расцвел за пределами площадки, словно обычный человек, превратившийся в супергероя. Ему не хватало только солнцезащитных очков. Акцент у него и так уже был. «Я еще вернусь», – говорил бы тогда Владинатор (ранее известный как Терминатор).

– Владди в скором времени мог бы стать самым популярным игроком нашей команды, – считает капитан «Детройта» Стив Айзерман, получивший этот статус чуть ли не в первый день после прихода в команду четырнадцать лет назад. Эти слова он произнес без малейшего намека на зависть и неприязнь.

Ларионов в последний раз слышал, как его друг пел «We Are The Champions» в четверг вечером, пять дней спустя после победы в Кубке Стэнли, когда вся команда собралась с женами и девушками в пригороде Детройта, Трое, в стейкхаусе «У Мортона». Домой Ларионовы отправились в компании Константинова и его жены Ирины.

– Был уже час ночи, может быть, даже полвторого. Они довезли нас до дома, и он на всю округу кричал: «We are the champions!», – вспоминает Ларионов. – Мы уже к дому шли, а он все в машине орал.

До этого никто и никогда не слышал, чтобы Константинов пел. Оказалось, у него очень даже неплохой голос.

– Ну, мы и не ждали, что он будет петь как Фредди Меркьюри, – поясняет Ларионов. – Но пел он и впрямь неплохо.

В ресторане все хоккеисты по очереди вставали и произносили тост – эту традицию им привили русские игроки. Именно там после долгого вечера в братской компании, которая шутила и плакала, они на следующий день решили поиграть в гольф в клубе «Орчардс», расположенном в городке Вашингтон округа Макомб, к северу от Детройта. Им хотелось провести вместе еще один день, прежде чем все разъедутся на лето: североамериканцы отправятся на свои летние дачи, русские – в Россию, а шведы – в Швецию.

Следующим утром, 13 июня, после длительного сезона и нескольких дней гуляний с партнерами по команде Владимир Константинов проснулся счастливым человеком. Открыв глаза, он снова запел: «We are the champions, my fri-ends…»

Утро было в самом разгаре, когда Владимир Константинов и многие его партнеры по команде встретились в Бирмингеме – дома у вратаря Криса Осгуда. Многие жены были не в восторге от этого «последнего денька». Тем не менее, увидев ряд припаркованных на улице лимузинов, одна из них повернулась к своему мужу и сказала: «Ну, хоть здесь к вам не придраться».

Брендан Шэнахен не играл в гольф, а потому никуда тем утром не поехал. Вместо этого он подъехал попозже с расчетом на то, что его партнеры уже закончат к этому времени.

– Мы собирались поужинать и поиграть в карты в гольф-клубе, – рассказывает он. – Просто хотелось провести еще один денек со всеми вместе и с кубком.

Безусловно, тут не обойтись без посещения нескольких пабов – надо было остановиться в паре любимых мест, чтобы поделиться радостью.

– Мы вели себя ответственно, – уверяет один из альтернативных капитанов команды Никлас Лидстрем. – Решили снять несколько лимузинов, чтобы никто после пива за руль не сел.

Владимир Константинов, самый возрастной игрок команды Слава Фетисов и Сергей Мнацаканов, исполнявший в команде роль массажиста и экипировщика, ушли среди первых и сели в один из шести арендованных лимузинов. Мнацаканов, которому тогда было сорок три года, был шестым членом Русской пятерки. К чести руководства «Детройта», они сочли разумным ходом нанять в медперсонал русскоговорящего человека, поскольку в команде играло много выходцев из Советского Союза.

Мнацаканов был круглолицым и радостным человеком, которого нечасто можно было увидеть без широкой улыбки. Мы с ним каждый раз здоровались при встрече. Я обращался к нему по-русски, а он отвечал по-английски непременно с дружеской усмешкой и рукопожатием. Ни один язык мира не мог выразить того, как он был благодарен судьбе за новую жизнь, которую обрел со своей семьей и двумя сыновьями после эмиграции в Северную Америку.

Русские легионеры «Детройта» тоже особо не играли в гольф, а потому названная выше троица разъезжала весь день по лужайке, то и дело снабжая партнеров прохладительными напитками. Кроме того, они просили расписаться на всякой всячине, которая потом должна была пойти на благотворительность.

– Я помню все столь же четко, будто это было всего пару минут назад, – рассказывал Фетисов в 2015 году в Москве. Русские хотели поужинать со своими женами, а потом, может быть, присоединиться к остальным игрокам.

– Мы были такими счастливыми. Ехали домой попить пива и, возможно, позволить себе бокал шампанского, – рассказывает Вячеслав.

Лимузин ждал их на парковке. Фетисов сел первым на заднее сиденье. Константинов и Мнацаканов проследовали за ним и расположились на длинной скамейке сбоку. Как и во многих лимузинах, внутри был мини-бар, на который Фетисов с удовольствием закинул ноги.

Когда их лимузин уже собирался трогаться, приехал Шэнахен. Он поприветствовал своих партнеров через открытое окно.

– Ребят, вы куда? – спросил Брендан. – Вечер же только начинается.

– Да мы устали уже. Мы лучше поедем, – хором донеслось из лимузина.

Фетисов протянул Шэнахену несколько свитеров «Ред Уингз», чтобы тот на них расписался:

– Тут только твоего автографа не хватает.

Расстроившись, что они уже уезжают, Шэнахен расписывался на свитерах, не оставляя попыток их уговорить.

– Я им все твердил: «Да ладно, может останетесь?» А они мне отвечали: «Нет, нет, нет. Мы и так слишком много кутили на этой неделе. Мы слишком устали». А потом они уехали.

Последние гольфисты вернулись с лужайки примерно в половину девятого вечера. Среди них были физиотерапевт Джон Уортон и помощник массажиста Тим Эбботт, которые весь день таскали Кубок Стэнли по полю. Трофей был главной звездой дня. У некоторых лунок игроки наливали в него пиво и так утоляли жажду. У других лунок кубок осторожно клали на зеленый ковер, чтобы игрокам было проще целиться.

В ресторане гольф-клуба опустели тарелки, и все начали строить планы на дальнейший вечер. Даррен Маккарти позвонил татуировщику. Вместе с Аароном Уордом, Уортоном, Эбботтом и еще парой человек они собирались разукрасить свое тело изображениями Кубка Стэнли с логотипом «Ред Уингз». Другие игроки решили остаться поиграть немного в карты и потом присоединиться к остальным. Для новоиспеченных чемпионов, которые отмечали свое вечное братство, выгравированное в серебре, вечер лишь начинался. Они были расслаблены, сияли от счастья. Их ничто не беспокоило.

И тут зазвонил телефон Федорова. Было без нескольких минут десять вечера.

– Сергей внезапно передал трубку Стиву Айзерману, – вспоминает Шэнахен. – На нем не было лица. В комнате стало тихо. Игроки недоуменно переглянулись, заволновались. Федорова наперебой начали спрашивать: «Что случилось?»

В зависимости от маршрута от гольф-клуба до дома Осгуда, где были припаркованы машины игроков, ехать тридцать-сорок минут. В конце пути лимузин мчал трех русских на юг по широкому проспекту, проходившему через роскошные районы к северу от Детройта. Они подкатывали к улице Сикстин Майл, а значит, были примерно в двадцати пяти километрах от того места, где всего три дня назад более миллиона людей приветствовали их на чемпионском параде, когда они проезжали с Кубком Стэнли на красных «Мустангах» с откидным верхом.

Роскошный алебастровый седан был всего в минуте от центра Бирмингема, когда Фетисов почувствовал, что их начало заносить на другие полосы под углом примерно в 45 градусов. Одновременно машина набирала скорость.

«Что он делает?» – подумал Фетисов, уставившись на водителя.

А затем закричал:

– Эй! Эй! ЭЙ!

Трое пассажиров, двое из которых были спортсменами мирового уровня с невероятной силой, выносливостью и координацией, были абсолютно беспомощны, когда их лимузин на большой скорости перескочил три полосы, вылетел с трассы и врезался в крепкий старый клен.

– Все произошло так быстро, – вспоминает Фетисов. – Вижу, что сейчас что-то произойдет, и вот у меня уже вся жизнь перед глазами проносится…

Восьмилетний мальчик стоит десять часов в очереди, чтобы провести на льду пару минут в надежде пройти в состав команды хоккейной школы ЦСКА… Он возвращается через год и, наконец, проходит в состав… Вот он уже стал молодым человеком и представляет свою страну на Олимпиаде, но едет домой после позорного поражения в матче, который окрестили «Чудом на льду»… Золото чемпионата мира, два золота Олимпиады… Вот он уже муж и отец… Свобода… Детройт… Товарищи… Кубок Стэнли…

– А потом был сильный удар. Вот такой, – продолжает Фетисов и щелкает пальцами.

Затемненные стекла разбились при столкновении, металл смялся, словно салфетка, а передняя часть автомобиля внезапно оказалась в роскошном салоне. Люди и мусор катапультировались вперед, а водитель уткнулся лицом в подушку безопасности. Эта симфония стала саундтреком к воспоминаниям Фетисова. Ничто не ускользнуло от его слуха, даже когда его кинуло вперед.

БАХ!

Наступила тишина, не считая хрипения, тиканья и кряхтения глохнувшего мотора, прерываемого стоном дерева, которое потом упало на землю, обнажив корни перед сложившимся в гармошку автомобилем.

Праздник, которого ждали сорок два года, закончился в одну секунду. Он длился шесть дней, а затем на смену пришла темнота.

Новость об этом разлетелась быстро. В гольф-клубе Федоров передал трубку Айзерману и повернулся к остальным партнерам по команде.

– Произошла авария, – сказал он, пояснив, что ему позвонили из окружного полицейского участка.

Никто не сказал ни слова. Вместо этого все собрались вокруг капитана, который заткнул одно ухо пальцем, чтобы ему не мешал шум.

– Мы не слышали, что говорил звонивший. Но Стив спрашивал его: «Слава? Владди? И Натса?» – делится Шэнахен. – Так что мы понимали о ком идет речь. А потом он спросил: «Натса умер?» На этих словах мы все побледнели. «А Владди выживет?»

Про Кубок Стэнли, который еще минуту назад был центром Вселенной, все уже позабыли. Никто не обращал на него внимания. Он отошел на второй план.

– Я сейчас даже не вспомню, где он стоял. Честное слово, я понятия не имею, – уверяет Уортон, который провел с трофеем весь день. Все были ошарашены.

– Мы не могли в это поверить, – продолжает Лидстрем. – Мы думали… мы думали, этого не может быть. Мы только что выиграли Кубок Стэнли. Все сделали правильно. Мы подошли ко всему ответственно. Как такое могло произойти?

Айзерман положил трубку и быстро ввел всех в курс дела. Пострадавших отправили в госпиталь Уильяма Бомонта в находившемся неподалеку от места аварии городке Роял Оук. Он и сам туда сейчас выдвигался.

– Тебе стоит поехать со мной, – сказал он, обратившись к Уортону. – Ты же физиотерапевт. Ты там нужен.

Игроки быстро разошлись и расселись по лимузинам. Все отправились в госпиталь. По дороге Айзерман позвонил Ларионову в надежде узнать дополнительные подробности.

– Игорь, что-то случилось с нашими русскими ребятами. Ты можешь попробовать дозвониться до Славы, Владди или Сергея Мнацанакова и узнать, в чем дело?

– Что случилось? – спросил Ларионов, который весь вечер провел дома после того, как отвез дочерей в бассейн.

– Авария какая-то.

Ларионов по очереди позвонил всем своим русским одноклубникам на мобильный телефон. Никто не брал трубку.

Тем временем его жена Елена включила телевизор. Про аварию уже сообщали на всех местных каналах. Скоро о ней заговорят и во всем мире.

Слава Фетисов до сих пор вздрагивает, вспоминая те события.

– Был сильный удар. Все вокруг сотряслось, – рассказывает он. – А затем стало темно.

Оглядываясь назад, Фетисов считает, что минибар, на который он закинул ноги, скорее всего, его и спас. При столкновении он немного затормозил инерцию хоккеиста, в то время как двух других пассажиров резко бросило вперед. Однако Фетисова все равно вышвырнуло в переднюю часть лимузина, и он оказался сверху другого человека.

– Смотрю – а это Сергей Мнацаканов, – продолжает он. – У него все лицо перекорежило от боли. А потом я потерял сознание…

Увидев аварию, люди из проезжавших мимо машин бросились на помощь. Бирмингемская полиция получила сигнал в 21.13.

– Прибежали люди, помогли нам выбраться из машины и положили на землю наших ребят, – воссоздает картину Фетисов. Он сразу понял, что его друзья в тяжелом положении. Они лежали без сознания. На Мнацаканова было страшно смотреть: хрустальный графин, находившийся у минибара, ракетой полетел вперед и разбил Мнацаканову голову, а осколки частично попали Сергею в мозг. Константинов выглядел так, будто он спит. Фетисов сначала подумал, что оба погибли. Затем он посмотрел на себя.

– Я мог двигать руками… Так я понял, что со мной все более или менее будет нормально. Но я был весь в крови.

Боль пронзала его грудь при каждом вдохе. Он сломал несколько ребер, и один из обломков проткнул легкое, а на ноге была серьезная рана.

В реанимации над ним колдовали сразу три врача. Вскоре он узнал, что все они служили в американской армии. Фетисов даже пытался пошутить на тему того, что это весьма иронично – ведь они лечили бывшего майора советской армии у себя дома в Соединенных Штатах.

– Это было забавно. Но я постоянно их спрашивал о ребятах. Где они? Как у них дела? – вспоминает Фетисов. – Врачи мне ничего не говорили. Они просто пытались меня подлатать.

Едва врачи успели закончить с Фетисовым, как в комнату в истерике ворвалась его жена Лада.

– Это был тяжелый момент для нее, – поясняет Фетисов, поскольку сотрудники госпиталя позвонили всем трем женам сразу и, видимо, перепутали информацию.

– Моя жена забежала в реанимацию. Она плакала, – продолжает Фетисов. – Ей сообщили, будто я без сознания и лежу в коме.

Тогда он впервые понял, как ему повезло и что у его друзей дела обстояли значительно хуже.

– Я все это помню, – добавляет он мягко. – Мне этого никогда не забыть.

Водитель лимузина Ричард Гнайда, которому тогда было двадцать семь, сказал, что уснул за рулем. Хотя ему вообще нельзя было садиться за руль – причем с точки зрения закона. Он и так уже был на плохом счету. Его дважды арестовывали за вождение в нетрезвом виде. На момент аварии у него не было водительских прав. У него отбирали их дважды – последний раз 17 апреля 1996 года. Он смог восстановить их лишь 22 января 1998 года.

Компания, предоставившая лимузин, даже в суде не смогла четко разъяснить, почему они позволили этому человеку, родившемуся в пригороде Детройта – Уэстленде, сесть за руль их автомобиля, в котором находились одни из самых любимых спортсменов города.

Пока врачи отчаянно пытались стабилизировать положение Константинова и Мнацаканова, убитые горем болельщики собрались у больницы. Люди приходили к месту аварии с цветами, приносили листочки с молитвами, воздушные шарики, мягкие игрушки и прочие атрибуты любви и симпатии.

В течение нескольких дней представители «Ред Уингз» занимали три больничные палаты. Жену Фетисова положили в четвертую, поскольку у нее внезапно обострился аппендицит и ей срочно потребовалась операция. Фетисову пришлось наложить несколько десятков швов на рану на ноге, а также надеть корсет на грудь, чтобы зафиксировать поврежденные ребра. Как только он собрался с силами, то тут же проведал своих друзей. Он чувствовал, что ничем не может им помочь. Оба были в критическом состоянии. Они лежали в коме, и положение их было тяжелейшим.

– Прогнозы с самого начала были ужасающими, – рассказывала годы спустя в интервью ESPN жена Владимира Константинова – Ирина. – У него все больше и больше опухал мозг. В какой-то момент врачи сказали, что ему осталось жить всего несколько часов.

Врачи с самого начала вели себя осторожно в разговоре с журналистами, поскольку хороших новостей у них по большому счету не было.

– Сейчас невозможно дать определенный прогноз на длительный срок, – заявил общественности хирург Джеймс Роббинс по Константинову. – Следующие несколько дней станут для него определяющими. Сможет ли он восстановиться? Безусловно… Мы в это верим и молимся за него.

Однако с физиотерапевтом команды и главой медперсонала Джоном Уортоном врачи были более откровенны.

– Команда рассчитывала на меня как на связующее звено между игроками и врачами, – рассказывал Уортон в интервью для документального фильма Джошуа Риля «Русская пятерка». У него была непростая задача. Согласно врачам, вероятность того, что Константинов и Мнацаканов выживут, составляла менее десяти процентов, поскольку оба получили серьезнейшие травмы.

– Эта новость была не просто шокирующей, а откровенно жестокой. Просто жестокой. Ну, вот как такое могло произойти? – сокрушался Уортон. – Они были самыми здоровыми людьми, которых мне вообще доводилось видеть. А Константинов и вовсе был самым сильным и смелым воином из всех известных мне спортсменов. Как он мог оказаться в таком положении? В это просто не верилось.

Водителя Гнайду осмотрели в больнице и выписали. Не считая пары царапин, он был цел и невредим. Ему оказали небольшую медицинскую помощь и отпустили. Врачи решили, что его спасла подушка безопасности. Впоследствии в его организме была обнаружена марихуана.

Старший вице-президент «Ред Уингз» Джим Дэвеллано смотрел на реку и беседовал с журналистом у себя дома, когда зазвонил его телефон. Он прервал беседу с репортером «Детройт Фри Пресс» Джейсоном Ла Канфора, который пришел сделать обширное интервью о длинном пути «Крыльев» к Кубку Стэнли. На часах было почти десять часов вечера. Ему позвонила Синтия Лэмберт, освещавшая матчи «Ред Уингз» на телеканале «Детройт Ньюс», и спросила, что он знает про аварию.

– Какую еще аварию? – ответил Дэвеллано.

Он положил трубку и тут же набрал владельцев клуба Майка и Мэриан Илич.

– Они знали чуть больше, – вспоминает Дэвеллано. – Дело было плохо.

Он тут же отправился в больницу.

Наставник команды Скотти Боумен находился тогда у себя дома в Баффало. Не прошло и двух дней, как он приехал, когда ему сообщили про аварию. Ранним утром в субботу он отправился обратно в Детройт, успев к моменту, когда врачи вводили всех в курс дела. Тем временем к больнице продолжали стекаться люди. Тем же утром они собрались на месте катастрофы и тихо преклонили колени, чтобы помолиться за игроков своей любимой команды. К полудню людей стало еще больше, равно как и принесенных ими подарков. К воскресенью толпа выросла до таких размеров, что полиции пришлось огородить место аварии желтой лентой, чтобы обезопасить скорбевших от проезжающих машин. Из-за сутолоки на этом участке трассы уже произошло два небольших ДТП.

Похожую картину можно было наблюдать и у больницы.

– На улице собралось много людей с цветами и плакатами, – рассказывает Игорь Ларионов. – Поддержка со стороны болельщиков трогала до глубины души. Было видно, что весь город пытается сделать все возможное, чтобы вытащить ребят из комы и вернуть их к нормальной жизни.

Фетисов уверен, что у больницы собралась тысяча людей. Правда, его память могла серьезно завысить эту цифру. Там были десятки людей, в этом нет никаких сомнений. Может быть, даже сотня, не считая толп журналистов, которые освещали события непосредственно после аварии и в течение нескольких следующих дней. Один человек даже разбил палатку, поклявшись, что никуда не уйдет, пока лежавшие в коме люди не выйдут из больницы своими ногами.

Этому не суждено было случиться.

У Владимира Константинова была травма головы, вызванная силой инерции при резком торможении – его тело влетело в заграждение между салоном лимузина и водительским отделением. Поэтому мозг со всего размаху сначала ударился об одну стенку черепа, а затем о другую, как объяснили врачи. Это может вызвать серьезнейшее и невосстановимое повреждение тканей. Сергей Мнацаканов также получил обширную травму головы – его череп треснул в районе правого уха.

Через пять дней после аварии Славу Фетисова выписали из больницы. Но он часто туда возвращался, чтобы проведать своих товарищей.

– Я рад, что меня отпустили домой, – сказал он на пресс-конференции после выписки. – Но Владимир и Сергей по-прежнему нуждаются в нашей поддержке.

Реанимационное отделение госпиталя Бомонт, как и многие другие, жесточайшим образом ограничивает посещение пациентов, находящихся в критическом состоянии. Только у членов семьи есть к ним доступ. Однако в Бомонте скоро узнали кое-что важное о хоккеистах, а именно, что партнеры по команде и есть семья. Поэтому игроков «Ред Уингз» невозможно было не пустить к Владимиру и Сергею. Персонал больницы отступил. К каждому пострадавшему устремились ручейки посетителей – в основном их братьев, с которыми они делили одну раздевалку.

В день выписки Фетисова у врачей, наконец, появились хорошие новости. Доктор Кэрол Закалик сказала журналистам, что Мнацаканов начал реагировать на простые команды. Например, он мог сжать правую ладонь.

Много недель спустя Константинов также стал понемногу приходить в сознание.

– Он вроде бы начал шевелить пальцами на правой ноге, если его попросить об этом на русском, – сказала Закалик. – И даже открыл глаза.

Константинов долго выходил из комы. Это было вовсе не как в кино, где герои спокойно поднимают веки и начинают задавать вопросы о том, как они здесь оказались и сколько времени провели без сознания – причем в ясном уме и трезвой памяти. Здесь все было совсем не так.

– Это длилось вечность, – говорит Уортон.

Когда же Владимир наконец открыл глаза – кажется, это была реакция на русскую речь, – в его взгляде не было никакой ясности. Владди по-прежнему находился в коматозном состоянии.

Однако это приободрило врачей.

– Он определенно понимает, что люди с ним разговаривают, – заметила Закалик.

Открыв глаза, Константинов смотрел в одну точку. Он был не в состоянии следить за передвижениями медсестры по палате.

Неизвестность окутала этажи, где Владимир и Сергей боролись за жизнь. Врачи по-прежнему не могли сказать с уверенностью, выживет ли кто-то из них или нет.

Заходя в их палаты, неловко себя чувствовал даже физиотерапевт Уортон, хотя был человеком медицины. Возникало такое ощущение, что вокруг обоих пациентов было больше аппаратуры, чем нужно для высадки на Луне. Трубки и провода соединяли их тела с машинами – многие из них издавали звуки, по которым было понятно, что люди находятся на грани жизни и смерти. Постоянное пиканье пульса на мониторе, зловещее подсасывание аппарата искусственного дыхания, закачивавшего кислород в беспомощное тело… В комнате была абсолютная стерильность. Все это говорило о человеческой трагедии. Уортон навещал их каждый день, как и многие другие.

– Многие игроки заходили к ним каждый день, как и члены их семей, – рассказывает Уортон. – Как правило, мы с ними просто разговаривали, а иногда включали «We Are The Champions», потому что Владди очень нравилась эта песня. Когда мы выиграли кубок, он ее постоянно пел на ломаном английском, а мы смеялись. Знаете, это ведь было чуть ли не последнее, что игроки слышали от него, когда он садился в лимузин – он пел эту песню. Поэтому мы ее часто ему ставили.

Иногда Ларионов приводил своих дочерей Аленку и Диану, которым тогда было десять и шесть лет, чтобы они спели ему эту песню.

После нескольких практически безрезультатных недель у Уортона появилась идея. Он позвонил Филу Притчарду – хранителю Кубка Стэнли.

– Просто я подумал, что Владди должен был его увидеть, – объясняет Уортон. – Или по крайней мере побыть с ним рядом.

Притчард принес кубок в палату Константинова и вместе с Уортоном осторожно положил его на кровать. Уортон объяснил Владимиру, что они делают. Он взял руку Владди и положил ее на сияющий серебряный трофей, где скоро будет выгравировано его имя.

У Кубка Стэнли есть свойство притягивать толпу, поэтому в палате хватало медперсонала. Некоторые из аппаратов, к которым был подключен Константинов, зафиксировали его изменившийся пульс.

– Медсестра заметила: это был один из первых случаев, когда они увидели улучшение его жизненно важных показателей – например, он сжал ладонь, – вспоминает Уортон. Поэтому он решил, что Кубок Стэнли будет периодически навещать Владимира.

А вот некоторым игрокам было тяжело регулярно навещать партнеров в больнице.

– Тяжело видеть в таком состоянии тех, кто был неотъемлемой частью команды, сильным и страстным поклонником своего дела, – делится Уортон. – Это, конечно, не повод не приходить. Но, мне кажется, некоторых ребят это отпугнуло. Думаю, им было тяжело это принять, это слишком глубоко их ранило.

Празднование чемпионства резко оборвалось, игроки «Детройта» с грустью вернулись к своим летним планам. Никлас Лидстрем улетел с семьей домой в Швецию, но его лето было уже не спасти.

– Я вспоминал, как нам было весело всего неделю назад. И всё, через что мы прошли вместе, – рассказывает он. – В одночасье победа в Кубке Стэнли потеряла свое значение, потому что мои партнеры были в беде. И непонятно, что с ними будет дальше. Это очень тяжелое время.

Спустя девять дней после аварии «Ред Уингз» провели благотворительный матч. Фетисова выписали из больницы совсем недавно, но руководство клуба решило обратиться к нему с просьбой провести символическое вбрасывание. Понятное дело, это должно было укрепить дух убитого горем города.

– Они сказали мне: «Слава, ты же сам понимаешь, в городе не знают, что думать, – вспоминает Фетисов. – Это очень тронуло сердца людей. Они переживают, а нам нечего им сказать. Поэтому мы и просим тебя прийти на игру».

Конечно, он пришел.

Фетисов приехал на стадион, и «Ред Уингз», как всегда в подобных случаях, выкатили на лед красную ковровую дорожку. Фетисов чувствовал себя как дома на родной «Джо Луис Арене». Он был воодушевлен, но в то же время нервничал, поскольку не знал, чего ждать. Непосредственно перед выходом на лед он начал испытывать небольшие трудности при ходьбе.

– Я хромал, потому что у меня вся правая сторона была отбита, – объясняет он. – Затем они объявили мое имя, и я подумал: «Нельзя хромать». Я должен выйти уверенной походкой и улыбнуться. Энергия должна быть положительной.

Когда его имя прозвучало под сводами арены, 15 501 болельщик встал на ноги и подарил ему гром аплодисментов, от которых у него мурашки по телу побежали.

– Я прямо кожей все почувствовал. Для меня это был особый момент, – делится Фетисов. – Люди восприняли это как свою личную трагедию… Я никогда его не забуду. Это останется со мной навсегда…

После церемонии Фетисов зашел в раздевалку «Ред Уингз». Тут-то он и понял всю суть происходящего.

– Вернувшись в раздевалку, видишь места, где сидят игроки, к которым прикреплены их имена, – говорит он медленно. – Тогда начинаешь понимать, что ты счастливый человек, потому что все еще можешь, по крайней мере, ходить и находиться здесь. Но в то же время думаешь о том, что случилось с Владимиром и Сергеем, и понимаешь, что жизнь уже никогда не будет прежней.

На этих словах Фетисов замолчал и глубоко вздохнул. На глаза ему навернулись слезы…

Владимир Константинов восстанавливался медленно и нестабильно. Спустя два месяца был небольшой прогресс.

– У него все шло волнами. Сделает большой скачок вперед, потом тишина, потом еще прогресс, а затем опять тишина, – рассказывает Уортон. – Это было неприятно, потому что когда видишь прогресс, меньше всего хочется, чтобы он остановился. И каждый раз, когда наступала эта тишина, было тяжело. Ведь это могло растянуться на недели и месяцы, а то и вовсе на годы.

Восстановление Константинова то шло вперед, то затухало. Однако по ходу визитов членов его семьи и российских одноклубников он начал подавать признаки того, что понимает значимые вещи в жизни. Уортон решил, что настало время снова принести ему Кубок Стэнли.

Трофей сделан из серебра и никелевого сплава. В высоту он 89 см и весит 15,5 кг. Его стоимость колеблется в зависимости от цены на серебро на мировых рынках, но бесценен для тех, кто выходит на лед биться за него. На нем выгравированы имена всех игроков чемпионских команд. Помимо этого на его вершине расположена та самая чаша, с которой все начиналось. Ее диаметр составляет почти 29 см, а глубиной она – 18 см. Это прекрасная емкость для шампанского или пива – зачастую там оказывается гремучая смесь одного с другим, когда команды увозят кубок со льда в раздевалку.

Выпить из Кубка Стэнли – обряд для каждого чемпиона, а зачастую и для его друзей с членами семьи. Как правило, необходимо три человека, чтобы осушить чашу.

Уортон решил, что Константинову будет полезно отхлебнуть из кубка. И он был абсолютно прав. Когда Притчард приехал с трофеем, Уортон попросил медсестер принести ему яблочный сок, которого в больницах всегда в избытке. Он взял восемь пакетов и наполнил чашу до краев. Владди сидел в чуть приподнятом положении и внимательно за всем наблюдал. Помощник главного тренера Дэйв Льюис подошел с другого края кровати. Вместе с Уортоном они наклонили Кубок Стэнли ко рту Владимира, и он начал пить.

– Он выпил все до дна, – уверяет Уортон. – Ни капли не пролил. А потом широко улыбнулся.

Спустя почти два десятка лет Сергей Федоров все так же четко помнит свой телефонный разговор с полицией. Он не забыл холодный деловой тон на другом конце провода, который сообщил ему про аварию. И эта рана до сих пор не зажила.

– Я очень не люблю разговаривать на эту тему, – сказал он мне в офисе ЦСКА. – Я знал, что ты меня спросишь об этом. Но я не хочу об этом разговаривать. У меня близкие друзья пострадали в этой аварии. Я не хочу возвращаться к тем неприятным воспоминаниям. Прости меня, но эта рана еще не зажила. Наверное, она никогда не заживет.

Однако места аварии Федорову было никак не избежать. Он как минимум дважды в день проезжал мимо него по дороге на «Джо Луис Арену» и обратно. Он видел, как болельщики даже несколько недель спустя продолжали ставить там свечи.

– Именно поэтому мне даже сейчас тяжело об этом говорить, – объясняет он. – Да, никто не погиб. Но двое парней очень серьезно пострадали. Мы уже никогда не сможем вместе радоваться жизни, как обычные люди.

Сергей Мнацаканов всегда улыбался. Его легко было рассмешить, а потому после аварии на него было особенно больно смотреть. Разбившийся о его голову графин повредил часть мозга, отвечающую за контроль эмоций.

Как и Константинов, Мнацаканов получил серьезную травму головы. Однако их повреждения были настолько разными, что ребят положили на разных этажах. Сергей очень обрадовался, когда им снова разрешили увидеться. Вот только из-за повреждения мозга он выражал свою радость слезами. Уортон рассказывает, что Сергей очень часто ревел, причем иногда ничего не мог с этим поделать. Он полностью пришел в сознание, но всю оставшуюся жизнь будет вынужден провести в инвалидном кресле – левая сторона его тела практически парализована.

Врачи установили, что у Владимира Константинова закрытая черепно-мозговая травма. Ткани его мозга порвались сразу в нескольких местах, а потому ему тяжело разговаривать и держать равновесие при ходьбе. Это также сказалось на его когнитивных способностях и умении принимать осмысленные решения. Кроме того, серьезно пострадала его кратковременная память.

Примерно через полгода после аварии Константинов вместе с женой Ириной и дочерью Анастасией переехал во Флориду, где начал проходить курс усиленного восстановления под постоянным присмотром врачей. Потихоньку он учился садиться на стул, стоять по несколько минут и в конце концов смог передвигаться из комнаты в комнату с помощью ходунков.

Еще больше времени ушло на то, чтобы частично восстановить навык речи. Он начал говорить по паре слов тут и там – как правило, на русском. Затем стала восстанавливаться его длительная память. Он начал вспоминать свои первые шаги в хоккее.

Через несколько лет после аварии Константинов узнавал своих старых партнеров, когда заходил в раздевалку «Ред Уингз», и крепко жал им руку. Во время восстановительных процедур он любил играть в карты. В последние годы увлекся живописью, его работы были представлены на нескольких выставках.

Водителя лимузина Ричарда Гнайду приговорили к девяти месяцам тюремного заключения, а также дали ему два года условно после того, как он признал себя виновным в вождении без прав. Следствие установило, что в лимузине не было неисправностей, и пришло к выводу, что Гнайда уснул за рулем. Такой вывод был сделан, основываясь на показаниях Фетисова и признании самого Гнайды.

Следователи не смогли установить, курил ли Гнайда марихуану в день аварии или частицы травы, найденные в ходе токсилогического анализа, являлись побочным продуктом частого ее употребления водителями. Без твердой уверенности следствие сочло невозможным предъявить ему криминальное обвинение.

Окружной судья Окленда Кимберли Смолл приговорила Гнайду к амбулаторной терапии и двумстам часам общественных работ в реабилитационном центре для пациентов с закрытыми черепно-мозговыми травмами. «Если вам придется менять им белье – значит, будете менять им белье», – сказала судья Гнайде.

Через два месяца Гнайду выпустили из тюрьмы за хорошее поведение. Однако уже через полгода Смолл снова отправила его за решетку за нарушение условий досрочного освобождения. Он перестал ходить на предписанную судом консультацию по наркотическим веществам и встречи анонимных алкоголиков, а также не явился в суд для составления графика своих общественных работ. Гнайду приговорили к дополнительным семидесяти пяти дням тюремного заключения до марта 1999 года. Его тюремный срок пошел в зачет общественных работ и консультации.

Два года спустя после того, как Гнайда чуть не убил трех членов «Детройт Ред Уингз», сев за руль лимузина без прав, его снова арестовали за вождение в нетрезвом виде. По данным полиции, 2 июля 1999 года он вышел из стриптиз-клуба, сел за руль и тут же въехал в дорожный знак «стоп». Процентная доля содержания алкоголя в крови у него составила 0,12 промилле, что выше допустимого по законам штата Мичиган, где максимальная допустимая доля на тот момент составляла 0,10 промилле. За третье вождение в нетрезвом виде Гнайду приговорили к году тюрьмы.

После аварии было множество других судебных разбирательств. Самый большой иск подали жены пострадавших – они требовали 290 миллионов долларов в окружном суде США. Тем не менее суд присяжных проголосовал «шесть против одного» в пользу того, что автодилер «Финдлей Форд», который продал автомобиль «Гамбино Вестсайд Лимузин Сервис» в городе Бэллвилл, штат Мичиган, принял надлежащие меры, чтобы обеспечить исправность транспортного средства и его безопасность для пассажиров, прежде чем передать его новому владельцу. В ходе пятнадцатидневного разбирательства семьи пострадавших отклонили предложения в четыре и шесть миллионов долларов – эти суммы им предлагали для того, чтобы закрыть дело. В итоге родственникам не досталось ничего.

Адвокаты компании «Финдлей Форд» настаивали в суде на том, что виновными должны быть признаны Гнайда и владелец лимузинной компании Джон Гамбино. «Гнайда уснул за рулем, – говорили они. – У мистера Гнайды на тот момент не было водительских прав, а владелец компании Джон Гамбино знал об этом, но все равно допустил его к управлению автомобилем».

Трое пострадавших вызвали в суд Гнайду и лимузинную компанию, у которой был лимит в два миллиона долларов для страховых случаев. Суд единогласно признал правоту первых. Страховая компания также согласилась обеспечить пожизненное обеспечение ряда медицинских затрат. В 2001 году компания «Форд Мотор» согласилась выплатить порядка 163 тысяч долларов Константинову и 64 614 долларов Мнацаканову.

Семьи пострадавших остались крайне недовольны итогом судебных разбирательств.

В тот день Игорь Ларионов хотел присоединиться к своим одноклубникам на лужайке для гольфа. Очень хотел. Но когда проснулся в пятницу утром и увидел за окном погожий июньский денек (+29 – лучший день за то нехарактерно холодное лето), у его дочерей появились другие планы. Им захотелось понежиться под солнцем у бассейна.

Ларионову пришлось выбирать между командой и семьей, как рано или поздно приходится делать выбор многим профессиональным спортсменам. Партнеры по команде не поймут тебя, если ты не присоединишься к ним на последней вечеринке в честь победы в Кубке Стэнли. Но что ты за отец, если повернешься спиной к двум своим дочкам, которые за последние девять месяцев толком тебя не видели, потому что с середины сентября ты был в тренировочном лагере, а затем сыграл более ста матчей, прежде чем завершить сезон в июне?

– Я сказал дочерям, что уже дал слово, что приеду, и должен его сдержать, – вспоминает Ларионов. – Но подумал, что, может быть, съезжу, сыграю девять лунок, а потом вернусь, и мы с ними поедем в бассейн. А они все просили: «Нет, поехали в бассейн сейчас. Проведи день с нами».

Победа осталась за дочками. Ларионов повез их в бассейн. Вскоре ему позвонили русские одноклубники и сказали, что они отправляются в гольф-клуб.

– Было уже поздно с ними ехать, – продолжает Ларионов. После нескольких часов в бассейне он направился домой, чтобы повидаться с братом, прилетевшим из России.

– А затем часов в десять вечера мне позвонили…

Они включили телевизор. Там шел экстренный выпуск новостей. Игорь тут же рванул в больницу.

Последнее воспоминание Ларионова о здоровом, полном жизни и счастливом (пусть даже и немного подвыпившем) Владимире Константинове – это тот четверг, когда «Ред Уингз» собрались поужинать в ресторане «У Мортона». По дороге домой с женой Ларионов слышал его песню…

Ту самую песню. Чем же она стала для Игоря Ларионова? Гимном радости или реквиемом трагедии? Что он чувствует, когда слышит ее, – радость или грусть?

Этот вопрос, кажется, застал его врасплох. Он опустил голову и задумался.

– Знаете, когда побеждаешь, она приносит радость. Но это длится пару минут, а потом ты возвращаешься к обычной жизни, – отвечает он. – Потом мы ставили эту песню Владимиру, а мои дочки пели ее. Мне кажется, она помогала ему, потому что приносила радость. Что эта песня теперь значит для меня? Пожалуй, это грустная песня, потому что вся радость и все счастье так резко оборвались. Это показывает, что жизнь слишком непредсказуема…

Двадцать лет спустя слова Ларионова все еще отдаются гулким эхом. Возможно, это лучшее объяснение для разочарованных, злых и убитых горем болельщиков, чьи сердца были разбиты. Люди до сих пор не могут понять, как такое могло произойти с их любимой командой и игроками.

Русские называют это «иронией судьбы». Более того, у них есть даже фильм с таким названием эпохи Брежнева. Он считается классикой. В нем рассказывается о любовной истории, которая заставляет зрителя пересмотреть свое отношение к жизненным ценностям. Эту картину часто крутят в России и бывших советских республиках каждый Новый год. Примерно как в Америке каждое Рождество показывают фильм «Жизнь прекрасна».

В Детройте мы до сих пор пытаемся понять, как столь прекрасные жизни мог непонятным образом сломать водитель-рецидивист. После стольких лет надежд, ожидания, стремлений… «Ред Уингз» наконец-то вернули Кубок Стэнли в Детройт. И тут такое. Почему? Это нечестно. Неправильно. И обидно до слез.

В тени Лубянской площади, где нельзя не вспомнить о зловещей мощи Советского Союза (ведь именно тут располагался всемогущий КГБ), стоял бывший Дом культуры, где когда-то выступали балерины труппы прославленного Большого театра. Однако летом 1997 года в этом здании находился один из самых модных, злачных – а по мнению некоторых, и один из самых опасных – клубов на планете. При входе посетителей пропускали через металлодетектор, после чего их обыскивали самые накачанные и вселяющие ужас люди в мире – по крайней мере, так представлялось. Поговаривали, что это бывшие работники КГБ…

Воскресным вечером в августе 1997 года у этих вышибал было особенно много работы. В клуб «Голодная Утка», рассчитанный на триста человек, набилось раза в четыре больше посетителей. До них дошел слух, что сегодня в программе будет нечто особенное. Водка лилась словно пиво в американских студенческих городках, а несколько молодых девушек танцевали на пятнадцатиметровой барной стойке, выполненной в виде подковы – это легендарная традиция заведения.

В клубе имелись и другие, гораздо менее привлекательные традиции. Например, пальба из огнестрельного оружия – восемь пулевых отверстий красовались в барной стойке, еще пять – в потолке и три – в полу. Кроме того, пропадали владельцы клуба. Четверо основателей «Голодной Утки» были найдены мертвыми в течение пары лет после открытия заведения. Последнему из оставшихся в живых с полдюжины раз угрожали расправой, его даже как-то избили при попытке похищения.

Поэтому не стоит удивляться тому, что представители НХЛ серьезно обеспокоились, когда русские игроки «Детройта» сообщили им о своем намерении посетить этот клуб в рамках торжественного вояжа в Москву – вместе с Кубком Стэнли. Это встревожило комиссара лиги Гэри Беттмэна, когда Слава Фетисов впервые сообщил ему о том, что собирается съездить с кубком в Россию. Это произошло вскоре после того, как «Ред Уингз» в июне завоевали чемпионское звание.

Беттмэн все еще находился на льду, когда Фетисов и Игорь Ларионов поехали совершать круг почета по «Джо Луис Арена» с Кубком Стэнли в руках. Передав трофей своим партнерам, чтобы и те вовсю насладились моментом, Фетисов подъехал к Беттмэну и обратился к нему с импульсивной просьбой, прекрасно понимая, что комиссару она не понравится. Получилось, что он скорее поставил его перед фактом, нежели попросил разрешения.

– Гэри, знаешь, я теперь кубок в Москву отвезу, – сказал Фетисов.

– Ни в коем случае! – ответил комиссар. – Об этом и речи быть не может!

– Я имею на это право после победы.

С 1989 года в НХЛ существует традиция по отмечанию победы с Кубком Стэнли. Каждой игрок чемпионской команды в зависимости от своего статуса получает трофей в личное пользование на пару дней. Кубок начал колесить по Северной Америке, и это положило начало беспрецедентному количеству актов доброй воли. Фетисов решил, как он проведет свой день с трофеем, задолго до того, как его выиграл.

– Нет, нет и еще раз нет! В России сейчас слишком много криминала. Это очень опасно, – отрезал Беттмэн.

– Мы обсудим это потом. Но я должен отвезти кубок в Москву, – ответил Фетисов.

Унылым субботним днем 16 августа в международном московском аэропорту «Шереметьево» приземлился самолет с ценным грузом на борту. В России его встречали Слава Фетисов, Игорь Ларионов и Слава Козлов. Трофей прибыл в компании ряда сотрудников НХЛ и специального конвоя, в который входил в том числе и Фил Притчард – куратор или, как он сам себя называет, хранитель кубка из Зала хоккейной славы в Торонто.

Притчард открыл большой сундук, достал сияющий трофей из бархатного кокона и передал его Фетисову. Тот развернулся и пошел с ним к металлическому забору в сеточку. По другую сторону ждали несколько сотен его соотечественников, которые пришли отпраздновать замечательный момент. Они просовывали пальцы через забор, чтобы дотронуться до серебряной чаши и прикоснуться к истории. Чуть позже Кубок Стэнли привезли в главный офис ЦСКА – клуба, который воспитал всех пятерых игроков Русской пятерки «Детройта».

За пределами его дома в Торонто для Кубка Стэнли, пожалуй, не было более надежного места, чем в стенах этой выдающейся военной организации. Вот только Москва, когда-то входившая в список самых безопасных городов мира, менялась на глазах. КГБ ослабил свою железную хватку. Расцвела мелкая преступность, да и серьезные преступления перестали быть редкостью. Мало того, страна стояла на грани русско-чеченского конфликта. После развала Советского Союза чеченские сепаратисты в 1991 году объявили независимость. В конце 1994-го развернулась война. Она то затухала, то вспыхивала снова в течение пяти лет, пока наконец российские силовые структуры не установили шаткий контроль над регионом.

К другим проблемам добавилась русская мафия – таким общим термином описывали местные криминальные группировки. При отсутствии сильной милиции они росли как на дрожжах. Иными словами, НХЛ не могла рассчитывать на то, что правоохранительные органы гарантируют сохранность кубка.

Так что представители лиги не зря скептично относились к этой затее.

– Я разговаривал с парой человек, которые очень хотели украсть кубок, – рассказывает владелец «Голодной Утки» Даг Стил, самый известный владелец бара в середине и конце девяностых. – Они считали, что он здорово смотрелся бы у них на даче.

Канадскому экспату Стилу тогда было сорок шесть. Он родился в городе Тимминс, провинция Онтарио, а в двенадцать лет перебрался вместе с родителями в Новую Шотландию, где почему-то стал ярым болельщиком «Детройта».

Со Стилом меня познакомил наш общий знакомый Алан Адамс – журналист из Торонто, который, как и я, приехал в Москву, чтобы осветить для своей газеты прибытие Кубка Стэнли в Россию. Мы курили кубинские сигары и наслаждались затишьем перед знаменитыми «счастливыми часами», которые начинались в «Голодной Утке» в восемь вечера.

Стрелка часов едва перевалила за пять, но все места в клубе были уже заняты. Правда, еду и напитки заказали лишь несколько посетителей. Большинство просто сидели за столиками и на диванах, общались и спокойно ждали старта «счастливых часов», когда шесть рюмок тяжелого алкоголя (как правило, водки, текилы или джина) шли по цене одной. Так что если компания из шести человек закажет по рюмке, то за стол принесут тридцать шесть. Через час – в 21.00 – акция снижалась до пяти рюмок по цене одной. Эта прогрессия продолжалась вплоть до полуночи. К этому моменту в клубе уже творился бедлам. Алкоголь всегда приводил к желаемому эффекту – через несколько часов десятки людей, в том числе и молодые девушки, снимали с себя одежду и лезли танцевать на барную стойку.

За пару часов до начала этой акции Стил поднял непростую тему. Он и сам это понимал.

– Как думаешь, ты сможешь уговорить ребят принести кубок сюда? – спросил он. – Обещаю, что они об этом не пожалеют. У меня на этот счет большие планы.

Я поморщился. Не любил просить игроков и тренеров об одолжении. Я мог попросить пару минут на интервью или сделать фотографию для статьи, но не более того. Было лишь одно исключение – весной 1997 года от рака умер мой хороший друг и коллега по «Детройт Фри Пресс» Корки Майники. Он освещал НБА и был одним из лучших авторов своего времени, да и вообще одним из лучших репортеров, с которым мне довелось поработать.

Ему было сорок четыре. Это была огромная потеря для всех его близких, всех его коллег и тысяч читателей, годами следивших за его творчеством в Детройте. У Корки была прекрасная жена Валери и трое очаровательных детей, которые либо уже учились в колледже, либо собирались туда поступать. Спортивная редакция моей газеты организовала турнир по боулингу и закрытый аукцион, чтобы собрать деньги на образование его детям. И тут я не постеснялся попросить помощи у руководства и игроков «Ред Уингз».

Я никак не ожидал от них такой щедрости. Уехал на фургончике, который был доверху набит игровыми клюшками, коньками, свитерами, крагами, шайбами, фотографиями и многим другим – бо́льшая часть предметов была подписана игроками. Русские оказались особенно щедрыми. Они вынесли мне горы разной всячины – и всё с автографами. На закрытом аукционе удалось собрать тысячи долларов для детей Корки. Я вышел из боулинга с тремя благотворительными покупками, за которые отдал немалые деньги, – клюшки с автографами Славы Фетисова и Владимира Константинова, а также свитер Константинова с 16-м номером, на котором расписались все игроки Русской пятерки. Добавьте к этому бейсбольную биту с автографом Эла Кэлайна и коробку с кучей аккредитаций – вот и вся моя коллекция спортивных сувениров.

Большинство русских, которых мне довелось встречать, начиная с языковой школы в Калифорнии и вплоть до игроков всех команд НХЛ, были хорошими людьми с добрым сердцем. Одним из самых добрых, заботливых и щедрых был Слава Фетисов, которого, быть может, стоит считать самым известным и узнаваемым российским спортсменом. По крайней мере, тем воскресным утром на Красной площади это было очень похоже на правду.

Американцам знакомо это древнее брусчатое место для проведения парадов – именно здесь каждый год советское правительство наблюдало за тем, как маршируют их солдаты, и хвасталось своей военной техникой. В этот день рабочие всего мира объединялись в организованном представлении мощи и превосходства.

Тем утром было солнечно, но необычно прохладно и ветрено для середины августа в Москве, а на площади оказалось слишком шумно. Туристы спешили посетить Кремль, расположенный за высоким забором из красного кирпича, сфотографировать Собор Василия Блаженного – возможно, самую узнаваемую церковь в мире, откуда русские цари когда-то читали свои указы. Были и те, кто пришел выразить почтение к гробнице Владимира Ильича Ленина – вдохновителя революции и первого лидера СССР. Многие другие слышали, будто на площади можно будет увидеть известный хоккейный трофей из Северной Америки, и пришли на него взглянуть.

– Трудно даже представить, что Кубок Стэнли когда-нибудь окажется на Красной площади, – заметил Тодд Кармайкл, пришедший в компании Моник Кутюр. Оба были адвокатами из Оттавы, работали на одну московскую фирму. Они были вооружены фотоаппаратом и позировали на фоне игроков, которые гуляли с трофеем у Лобного места – говорят, именно там в XVI веке царь Иван Грозный рубил головы своим врагам. – Никогда не думал, что увижу это, – добавляет Кармайкл. – Да и москвичи из тех, кто в курсе, тоже очень рады.

Среди них был Андрей Чурсаков – сержант кремлевской стражи, державший в руках фотографию с автографами Славы Фетисова, Игоря Ларионова и Славы Козлова, на которой они позировали с кубком. Он был потрясен количеством звезд на этом снимке и сокрушался, что большинство лучших российских хоккеистов уехали в НХЛ.

– Я теперь хоккей уже не так часто смотрю, – объяснял Чурсаков. – Все же уехали. Но я начал смотреть НХЛ, чтобы следить за ними. Повешу эту фотографию у себя дома, на самом видном месте.

Игроки фотографировались по всей площади, а Козлов как самый молодой из этой троицы таскал повсюду кубок. На всех были свитера «Ред Уингз». Помимо этого Фетисов обвесил себя и другими ценными наградами, включая золотые медали. Люди не могли оторвать от ребят взгляд. Они смотрели не на кубок, а на тех, кто составлял ему компанию.

«Господи, это что, Фетисов?» – перешептывались в толпе. «Да! Это Фетисов. А вон Ларионов!» Людей вокруг становилось все больше и больше. Слава и Игорь подарили столько радости российским болельщикам – золото чемпионатов мира и Олимпиад, а теперь еще и Кубок Стэнли. И вот звезды среди своих почитателей на Красной площади.

– Здорово увидеть здесь столько наших болельщиков, – сказал Ларионов, заметив любопытные взгляды, которые люди бросали на его трофей. Он расписывался на всем, что ему подавали, – на футболках, пачках сигарет и даже на тысячерублевой купюре.

Фетисов видел радость в глазах людей на Красной площади. Он понял, что не зря настаивал на том, чтобы руководство НХЛ разрешило ему отправиться в этот тур с Кубком Стэнли.

– Когда я вижу улыбки на лицах людей, то понимаю, зачем мы сюда приехали, – сказал он в тот день.

Почти двадцать лет спустя улыбки – это то, что он помнит лучше всего о днях, когда гостил с кубком в России.

– Я вам говорю – с момента, когда мы встретили кубок на летном поле международного аэропорта, все люди улыбались, – уверяет Фетисов. – Улыбались таможенники, полицейские и сотрудники аэропорта. Видишь эти улыбки и понимаешь, сколько радости мы принесли людям.

А больше всех был рад Александр Максимович Фетисов – отец Славы. Ему было шестьдесят пять, когда кубок прибыл в Москву.

– Я так горжусь Славой, потому что теперь он выиграл в хоккее всё, – говорит Фетисов-старший. – Он идет по Красной площади с Кубком Стэнли!

Отец и сын позировали для фото с другими игроками, а также с нами – немногочисленными журналистами – на фоне Мавзолея Ленина. Слава был в прекрасном настроении, когда я осторожно спросил его насчет того, чтобы отвезти кубок в «Голодную Утку».

– Мы тут один дикий и безбашенный клуб в Москве нашли. Не хочешь съездить туда с кубком, Слава? – спросил я. Затем пояснил, что владелец заведения – канадский экспат, который был ярым поклонником «Ред Уингз» и обещал, что весь клуб будет чествовать победу «Детройта», если туда приедет Кубок Стэнли.

Я сказал Фетисову, что фамилия владельца – Стил и что он готов потратить не менее десяти тысяч долларов для создания надлежащей атмосферы в стиле «Детройта». Он даже хотел чемпионские баннеры «Ред Уингз» повесить в своем баре – 1936, 1937, 1943, 1950, 1952, 1954, 1955… И первый после сорокадвухлетней засухи – 1997 год.

Помимо этого он планировал почтить величайших хоккеистов в истории клуба – тех, чьи игровые номера были выведены из обращения и висели под сводами арены: № 1 – Терри Савчук, № 7 – Тед Линдсей, № 9 – Горди Хоу и № 12 – Сид Абель. Баннеры с их номерами он также повесил бы у себя в клубе. У Стила уже имелась копия Кубка Стэнли, а на разливе было знаменитое, сваренное на огне пиво «Штро» легендарного детройтского завода. Безусловно, охрана в этот день будет усилена. Фетисова, похоже, это впечатлило.

– Да, конечно, почему бы и нет? – сказал он.

– Серьезно? – ответил я. Сам бы я мог назвать несколько причин для отказа.

– Мы приедем. Хочу посмотреть на это место… Давай только после одиннадцати вечера, хорошо?

Стил нанял бригаду плотников, которые трудились сутки напролет, чтобы привнести колорит Города моторов в московский бар. После Красной площади троица «Ред Уингз» совершила круг почета на льду Сокольников перед матчем сборной российских звезд НХЛ и московского «Спартака» в рамках Кубка Спартака – почетного летнего турнира. В самом матче троица «Детройта» не принимала участия. Там же к 4500 болельщикам обратился мэр Москвы Юрий Лужков.

– Я – не хоккейный эксперт, но уверен, что Кубок Стэнли – один из самых престижных трофеев в спорте, – сказал он. – А наши игроки продемонстрировали за рубежом величие российского хоккея и всего спорта в целом.

Козлов тоже произнес речь.

– Сегодня мы привезли вам Кубок Стэнли, – сказал он собравшимся. – Как видите, это очень красивый трофей.

Однако эту триумфальную и знаменательную поездку никак нельзя считать идеальной по двум причинам – одна была душераздирающая, а другая скорее удручающая. Не приехали двое игроков из прославленной Русской пятерки – Владимир Константинов по-прежнему находился в Детройте и восстанавливался от травм, полученных в автокатастрофе, которая едва не оборвала его жизнь, а лучший бомбардир команды в плей-офф Сергей Федоров отказался от предложения составить компанию своим товарищам.

Он и в начале лета не поехал с ними в Нью-Йорк, где их чествовала огромная русская община. Вместо этого он был замечен на Уимблдоне и в Калифорнии с известной российской теннисисткой Анной Курниковой – она сидела рядом с ним и в красном «Мустанге» с откидным верхом во время чемпионского парада «Ред Уингз». Его репутация пошатнулась среди самых близких одноклубников.

– Я считаю, это его прекрасно характеризует, – говорит Фетисов, ожидавший бо́льшего от молодой звезды. Он стыдил новое поколение российских игроков, которым не надо бороться за свою свободу. – Молодежь сейчас получает огромные деньги и никому не помогает. Им все далось слишком легко.

Фетисов никогда не боялся говорить то, что думает, а потому открыто выступил против молодых игроков – особенно одного из них.

– Я понимаю, почему столько людей хотят жить в Америке. Это особенная страна, – считает он. – Но если забываешь свои корни, то ты еще и не американец, но уже и не русский. Для нас это особый момент. Федоров должен был его с нами разделить и приехать хотя бы на день.

Ходили слухи, что своим отсутствием Федоров хотел подчеркнуть, что он недоволен, разочарован и даже зол на «Детройт» из-за неудачных переговоров по новому контракту. В любом случае он пропустил удивительное событие у себя на родине.

Ранним воскресным вечером «Голодная Утка» была больше похожа на «Джо Луис Арену», чем на злачный московский ночной клуб. Люди разве что на головах друг у друга не сидели.

– Тут огромный интерес к НХЛ, – заметил Стил. – Потому что там теперь есть российские игроки. Раньше самой популярной командой были «Нью-Йорк Рейнджерс», а сейчас – «Детройт». Все зависит от того, за кого выступают русские хоккеисты.

Стил оградил веревкой зону VIP, где ждал прибытия кубка в компании журналистов и пары своих друзей. Когда они не приехали в одиннадцать вечера, я лишь пожал плечами – ничего необычного, игроки обычно опаздывают на подобные мероприятия. На часах была уже полночь, а их все не было. Я начал волноваться, не случилось ли что. Посетители тоже переживали, но никто не расходился. Стил предположил, что в дело вмешалось руководство НХЛ и отменило их приезд, поэтому можно уже никого не ждать. Умом мне хотелось с ним согласиться, но в сердце еще теплилась надежда. Надо еще немного подождать. Слава Фетисов всегда держал слово, так что раз он сказал, что приедет с Кубком Стэнли, – значит, приедет.

Наконец, когда было уже много позже часа ночи, толпа зашепталась, а затем взревела – через задний вход зашел Слава Козлов с самым узнаваемым трофеем в мире спорта. Мы переглянулись со Стилом, и он кивнул. В его глазах сверкнуло и удивление, и облегчение, и безудержная радость. Кубок Стэнли прибыл в его бар, а принесли его три игрока команды, которую он боготворил с детства. Сразу за Козловым шли Фетисов и Ларионов, приветствуя ликующую толпу. Следом за ними держались представители НХЛ, нервно оглядываясь по сторонам в поиске возможных неприятностей.

Безусловно, они чувствовали себя немного некомфортно, поскольку хорошо подготовились заранее и знали, что у «Голодной Утки» дурная репутация. Стил открыл бар 15 марта 1996 года, а закрыл 15 марта 1999-го. За это время полиция возбудила 256 уголовных дел, где тем или иным образом фигурировало его заведение. Здесь сорок три раза снимали различные сериалы и даже три полнометражных фильма. Милиция часто устраивала облаву в «Голодной Утке». Стил рассказывает, что как-то раз у него задержали семьдесят девять посетителей по подозрению в хранении наркотиков; всех потом отпустили без обвинения.

Это был единственный бар, который открыто осудили в государственном парламенте, а согласно ряду данных, различные правоохранительные органы вроде бы пытались закрыть его тридцать раз. Помимо легендарных «счастливых часов», в баре были популярны регулярные «девичьи вечера». Они всегда заканчивались танцами девушек на барной стойке под хип-хоп – в среднем пятнадцать из них постоянно были с обнаженной грудью.

В скором времени «Утка» снискала себе серьезных противников, причем одной из самых видных стала директор здания – известная балерина Ольга Лепешинская, которой было за восемьдесят. Она хвасталась тем, что давала сольные выступления для Сталина. Услышав о непристойностях, творившихся в бывшем Доме культуры, она попыталась выселить оттуда «Утку».

– Она была что-то с чем-то, – говорил годы спустя Стил. – Не только открыто хвасталась близостью со Сталиным, но и высоко ценила потрясающую историю этого здания… Когда она пошла на нас войной, мнение остальных членов правления здания уже не имело значения – нам была крышка. В России деятели искусства наделены властью, как, наверное, больше нигде в мире. Не знаю, как ей досталось это здание после распада Советского Союза, но как-то она его получила. И никто – даже высшее руководство – не смел ей перечить. Ведущие артисты России неприкасаемы, как аятоллы.

Однако 17 августа 1997 года, когда в переполненный клуб приехал Кубок Стэнли, все прошло без инцидентов. В редакции «Детройт Фри Пресс» меня снабдили парой сотен плакатов с ныне известным изображением Русской пятерки. Их использовали в промо-целях у газетных киосков. Теперь же люди выстроились в ряд у зоны VIP, чтобы получить автограф от трех хоккеистов, изображенных на фото.

Я никогда не забуду этих мощных кагэбэшных вышибал, этих современных казаков, которых наняли для соблюдения порядка и охраны кубка, а также тех, кто его принес. Они потеряли дар речи, когда на их плакатах расписались Вячеслав Фетисов и Игорь Ларионов – Горди Хоу и Уэйн Гретцки советской эпохи. Самый большой вышибала плакал как дитя.

Через два дня Кубок Стэнли отправился дальше – во Дворец спорта «Подмосковье» в городе Воскресенск. Именно здесь родились Игорь Ларионов и Слава Козлов. Они выросли всего в паре шагов друг от друга в городке, расположившемся примерно в полутора часах езды от Красной площади. Сияющая арена с витражами, рассчитанная на 4500 болельщиков, была также музеем местного хоккейного клуба «Химик». Она располагалась прямо через дорогу от дома, где вырос Ларионов.

На арене было полно людей. К моему удивлению, меня встретили как почетного гостя – хлебом и солью. Эта традиция есть во многих странах Восточной Европы. Но публика понимала, кто на самом деле был почетным гостем. Жители Воскресенска пришли посмотреть на элиту российского хоккея и на величественный трофей – Кубок Стэнли.

Это был очень эмоциональный момент в связи с бурными событиями лета. Особенно для Ларионова.

– Мы думали: как можем праздновать, когда наши друзья страдают в больнице? – задавался он вопросом. – Но надо жить дальше, популяризировать хоккей. Русские игроки внесли большой вклад в успех «Детройта». Мы выиграли трофей и решили, что так будет правильно. Мы гордимся тем, что привезли Кубок Стэнли в Россию, поделились опытом и историей трофея с болельщиками, которые поддерживали нас последние два сезона в «Ред Уингз».

На арену пришла вся семья Ларионова, как и семья Козлова. Пришли их бывшие тренеры и наставники, а также несколько сотен молодых хоккеистов. Все они были среди тысяч людей, пришедших поприветствовать Русскую пятерку «Детройта» – особенно двух уроженцев Воскресенска. Ведь они вернулись домой победителями.

– Это было потрясающее чувство, – делится Ларионов. – Мы с радостью разделили с ними этот момент. Здорово, что НХЛ разрешила нам привезти Кубок Стэнли в Москву.

Первый визит Кубка Стэнли в российскую столицу прошел с оглушительным успехом. Он побывал на различных ледовых аренах, на 80-тысячном футбольном стадионе, где среди прочих присутствовали президент России Борис Ельцин и премьер-министр Виктор Черномырдин, и даже в ночном клубе, ставшем символом новой поп-культуры в меняющейся на глазах Москве.

– Мы открыли новую страницу в истории Кубка Стэнли, – считает Фетисов. – Переступив российскую границу, мы сделали его частью нашей культуры и нашего спорта. Теперь это в порядке вещей.

Славе Фетисову больше нечего было доказывать. Выиграв олимпийское золото, уйму чемпионатов мира и Кубок Канады, он наконец взял главный хоккейный трофей – серебряную штуку, на которой было выгравировано его имя. Ему тогда было тридцать девять лет. Только и оставалось, что отвезти Кубок Стэнли в Москву, совершить круг почета по Красной площади, и можно завершать карьеру.

К тому же Русская пятерка была уже в прошлом. Попавший в аварию лимузин навсегда оборвал эту историю. Теперь, когда мы оглядываемся назад, она кажется какой-то неземной. Она длилась меньше двух сезонов. Но это были радостные и памятные сезоны.

Фетисов чувствовал, что с чистой совестью может повесить коньки на гвоздь, чтобы перейти к более важным делам в жизни. Например, сделать мир лучше. Такой план был у него в голове примерно две недели. А потом о нем пришлось забыть, когда Слава, прихрамывая, приехал на «Джо Луис Арену» через пару дней после того, как его выписали из больницы. Он выжил в автокатастрофе, в то время как двое его одноклубников висели на волоске от гибели.

Теплый прием от благодарных и глубоко переживающих болельщиков «Ред Уингз» заставил его задуматься, точнее, пересмотреть свои планы о завершении карьеры. Увидев в раздевалке место своего тяжело травмированного товарища, он принял окончательное решение. Через несколько минут, превозмогая боль, он наклонился, чтобы провести символическое вбрасывание перед благотворительным матчем – Фетисов все еще восстанавливался после перелома ребер и проткнутого легкого. Из-за серьезной раны на правой ноге он повредил нервы, а потому прихрамывал. Однако, увидев имя Владимира Константинова над пустым шкафчиком в раздевалке, Фетисов понял, что останется в хоккее еще на год.

– Я понял, что счастлив быть частью этого клуба, – объясняет он. – Наверное, в глубине души хотел бы вернуться на лед. Я подумал, что, может быть, поиграю еще год. Возможно, сыграю за нас двоих…

Именно тогда было положено начало защите титула чемпиона Кубка Стэнли – за три месяца до старта тренировочного лагеря сезона 1997–98.

Атмосфера в автобусе была предсказуемо мрачной – от «Джо Луис Арены» предстояло ехать четыре часа до Траверс-сити. Дорога лежала на северо-запад через нижнюю часть «варежки» штата Мичиган (по форме территория штата напоминает рукавицу) в курортный городок на одноименном озере, считающийся Меккой у гольфистов и рыбаков. Именно здесь «Ред Уингз» разбили свой тренировочный лагерь. Игроки возвращались на работу после короткого, но богатого на события лета. На дворе было 11 сентября – тогда еще обычный день календаря.

Все хоккеисты прошлогоднего состава провели по паре дней с Кубком Стэнли, как и полагается после завоевания чемпионского титула. Фетисов, Игорь Ларионов и Слава Козлов совместили свои дни, чтобы отвезти трофей на родину. Капитан команды Стив Айзерман привязал его к своему катеру и катался с ним по озеру Сент-Клэр. У всех была куча историй о том, как они провели время с кубком. Но теперь пора было возвращаться к работе – и неважно, готовы они к этому или нет.

Игроки были готовы. Они гордились своим титулом обладателей Кубка Стэнли.

– Мы посмотрели друг на друга и поняли: «Слушайте, да мы ведь все здесь чемпионы», – вспоминает Даррен Маккарти, забросивший победную шайбу в финальной серии с «Филадельфией». – Это было круто. В автобусе все сидели расслабленно. Никто не изменился.

Но все уже никогда не будет как прежде. В составе действующих чемпионов не хватало трех важнейших людей, которые помогли им завоевать этот титул. Не было Сергея Федорова – лучшего игрока команды, до сих пор требовавшего других условий контракта, и вратаря Майка Вернона – всего пару месяцев назад он был признан самым ценным игроком плей-офф, но Кен Холланд, недавно вступивший в должность генерального менеджера клуба, первым делом отправил его в другую команду в результате довольно смелого обмена. «Детройт» отдал Вернона и драфт-пик в пятом раунде 1999 года в «Сан-Хосе» за два драфт-пика во втором раунде – в 1998 и 1999 годах.

Но тяжелее всего все в автобусе переживали потерю Владимира Константинова – самого разностороннего и физически мощного защитника команды, который теперь заново учился стоять на двух ногах и передвигаться с помощью ходунков. Помимо этого, команда не досчиталась своего любимого физиотерапевта Сергея Мнацаканова. Он привыкал к тому, что остаток жизни проведет в инвалидном кресле.

Это наложило тяжелую тень на момент, который должен был стать радостным, – встречу братьев после нескольких недель разлуки.

– Ты постоянно думаешь об этом, и это тяжело, – делится своими эмоциями центральный нападающий Крис Дрэйпер. – Это выглядит так бесчеловечно… Чувствуешь себя виноватым. Но мы же хоккеисты, в конце концов. Это наша работа. Мы должны выходить на лед и играть в хоккей.

А раз уж этого не избежать, то можно было и выиграть. Именно с таким настроением все игроки прибыли в тренировочный лагерь в сентябре. Просто никто не говорил этого вслух.

– Сказать по правде, все об этом молчали, – вспоминает старший вице-президент клуба Джим Дэвеллано. – Все в команде тихо занимались своим делом. Но чувствовалось, что с самого начала тренировочного лагеря все только об этом и думали.

Тренер Скотти Боумен тоже это понимал. Его подопечные не были врачами и не умели исцелять больных молитвами. Они никак не могли помочь своим павшим товарищам. Они были хоккеистами и уже научились побеждать. В доказательство они могли показать большой серебряный трофей, где были выгравированы их имена. И если они могли хоть как-то скрасить жизнь Владди и еще хоть раз заставить Натсу широко улыбнуться, тогда, черт возьми, они выиграют снова. К чему впустую тратить слова?

– Поразительно, как трепетно они относились к Владди, – удивляется Боумен. – Особенно русские игроки. Он был их товарищем. Это было то, во что все они верили.

Они верили.

Это стало их мантрой и воплотилось в жизнь, когда Слава Козлов тихо опустил на краги Константинова камень, который на счастье подарил ему в мае на день рождения один болельщик. На камне было написано – «Верим» («Believe»). Затем этот камень положили на полку шкафчика Владимира, где по-прежнему в идеальном порядке висела его форма, экипировка и коньки, как печальное напоминание о большой трагедии.

– Помню, когда мы играли первый матч в том сезоне, в шкафчике Владди висел его свитер, – рассказывает Дрэйпер. – Я перед каждой игрой, когда переодевался, оглядывался на него. Это заставляло выжать из себя немного больше.

Никлас Лидстрем помнит, как в начале сезона команда стала еще более сплоченной (если это вообще было возможно), чем пару месяцев назад, когда «Ред Уингз» выиграли свой первый Кубок Стэнли за сорок два года. Они все переживали общее горе, но в то же время были рады снова выходить вместе на лед, играть в любимый хоккей. К тому же они были благодарны Фетисову за то, что он решил провести еще один сезон – ведь все думали, что он завершит карьеру. Но больше всего они скучали по своему другу и партнеру по команде – на льду и за его пределами.

– Я же с Владди в раздевалке рядом сидел, – вспоминает Лидстрем. – Его форма там весь сезон висела. И этот камень с надписью «Верим» находился прямо возле меня. Не было ни одной игры и ни одной тренировки, когда я бы не вспоминал о том, что случилось. С другой стороны от меня сидел Слава Фетисов. Я видел, что он каждый день смотрит на пустой шкафчик и думает о парне, который должен был быть вместе с нами. Это видели все в раздевалке. Думаю, это мотивировало нашу команду еще раз добиться успеха. И напоминало всем нам, что не надо забывать о трудностях Владди и о том, что случилось… Это заставляло нас бороться за еще один Кубок Стэнли.

Более того, в начале регулярного чемпионата «Ред Уингз» разместили у себя на груди памятный слоган. Помощник главного тренера Дэйв Льюис выступил с предложением сделать нашивку с инициалами пострадавших в аварии одноклубников – VK и SM, а также добавить к ним слово «Верим» на русском и английском. НХЛ поддержала эту инициативу, и «Детройт» выступал с этой круглой эмблемой на правой стороне груди весь сезон.

Они по-прежнему мало об этом говорили. Но четко дали понять свои намерения всему хоккейному миру.

Владимир Константинов вернулся в раздевалку раньше, чем все надеялись, – правда, в инвалидном кресле. Физиотерапевт Джон Уортон снова каждый день навещал своих пострадавших одноклубников в больнице. Однажды он внимательно посмотрел на Владимира и сказал:

– Старик, мне кажется, ты готов. Пора тебе отсюда выбираться. Поехали-ка на тренировку.

К тому времени Константинов уже достаточно восстановился, чтобы реагировать на подобные предложения. Если ему что-то не нравилось, он резко дергал головой сначала вправо, а потом влево, как бы говоря: «Ни за что». А если ему что-то нравилось – как, например, идея Уортона навестить партнеров на «Джо», – он тоже мог это выразить. Он поднимал вверх большой палец и делал глубокий вдох с широко открытыми глазами, как бы говоря: «Поехали!»

Так они и сделали в тот теплый ноябрьский день. Служба безопасности владельца клуба Майка Илича взяла на себя все нюансы. Константинов выехал из больницы и прибыл к восточному входу арены за несколько минут до конца тренировки. Уортон, который был единственным членом команды, кто знал о его визите, пулей бросился ко входу, как только ему сообщили об этом по телефону, прикатил Владди в раздевалку и помог ему усесться на его место. Там по-прежнему висела вся его экипировка – заточенные коньки, свитер с номером 16 и камень с надписью «Верим» на полочке чуть выше таблички с его именем.

Уортон говорит, что следующую сцену «трудно описать словами». Игроки зашли в раздевалку потными и уставшими. Но когда они увидели своего травмированного партнера, одетого в кожаную куртку «Ред Уингз» (подарок владельца клуба), улыбавшегося и показывавшего им большой палец…

– У всех глаза были на мокром месте, – говорит Уортон.

Все игроки обняли Владди и пожали ему руку. Больше всего он реагировал на русских хоккеистов, которые говорили с ним на родном языке.

В каком-то смысле это был самый важный день того сезона.

– Увидеть, как он сидит у своего шкафчика с камнем, на котором было написано «Верим»… Это особый момент для игроков, – продолжает Уортон. – Это был уже не просто камень. Он вернулся к своим партнерам. Он вернулся домой. Тогда-то мы все и поверили. Можно все что угодно придумать с камнем, нашивкой на форме, рекламным щитом. Но когда ты своими глазами видишь живое доказательство, что вот он, Владди – с нами, в раздевалке, – только тогда и понимаешь: да, нам это по плечу.

С тех пор Уортон старался как можно чаще устраивать такие встречи. Это была отличная терапия – для всех.

Они верили. Но в то же время понимали, что будет нелегко. Выигрывать Кубок Стэнли несколько сезонов подряд становилось все сложнее, особенно после того, как Национальная хоккейная лига расширилась с двадцати до тридцати команд. К тому же «Детройт» хотел победить второй год подряд без трех ключевых игроков состава.

Впрочем, несмотря на то что из команды ушел вратарь, ставший самым ценным игроком плей-офф, «Ред Уингз» верили в молодого Криса Осгуда. Плюс все понимали, что Федоров тоже вернется на лед, как только договорится по условиям своего нового контракта. Правда, он заставил всех немного понервничать, подписав контракт с «Каролиной» на гигантскую сумму, которую Иличам в срочном порядке пришлось повторить, чтобы удержать его.

Тем не менее Владимира Константинова заменить было некем, что вызывало опасения с самого начала тренировочного лагеря.

– С потерей Владди у нас в составе появилась огромная дыра, – говорил капитан команды Стив Айзерман перед началом сборов. – Он – один из лучших защитников лиги. Может быть, даже лучший. Нам придется как-то заменить Владди. И сделать это должен не один человек, а вся команда.

Боумен сказал, что остальным игрокам придется выйти на новый уровень. И они вышли. В 1997 году Владимир Константинов занял второе место в голосовании, уступив «Норрис Трофи» Брайану Личу из «Нью-Йорк Рейнджерс». Лич был потрясающим атакующим защитником и заслужил эту победу. Так сказал и сам Константинов, когда узнал, что его номинировали на эту награду.

Константинова было заменить непросто, и эту обязанность взял на себя Лидстрем.

– Ник всегда был классным защитником. Но когда мы потеряли Владди, он стал играть еще лучше, – утверждает Брендан Шэнахен. – Мне кажется, он просто решил, что будет приносить больше пользы. То, что раньше делал Владди, теперь стал делать Ник. И после этого Ник стал выигрывать один «Норрис Трофи» за другим.

За следующие тринадцать сезонов Лидстрем семь раз был удостоен этой награды, при этом дважды заняв второе место в голосовании и еще один раз третье. Если бы Константинов был здоров, это трудно было бы представить.

Лидстрем и его партнеры мощно провели начало сезона осенью 1997 года – в первых пятнадцати встречах они уступили лишь дважды. Они играли как команда, одержимая одной задачей, подгоняемая своими преданными болельщиками, которые до отказа забивали «Джо Луис Арену». К тому же их то и дело стимулировали визиты одного гостя.

– Когда Владди заходил в раздевалку, он садился у своего шкафчика, а мы все подходили и обнимали его, – рассказывает Дрэйпер. – Мы сидели и переодевались, а разговаривали с ним в основном русские. Теперь между нами был настоящий языковой барьер, но все были рады уже просто увидеться с ним.

Затем во время остановки игры диктор Бадд Линч объявлял, что на матче присутствует Константинов, что он смотрит игру из ложи владельцев клуба. Видеокуб показывал улыбающегося и машущего рукой Владимира. Вся арена вставала на ноги, смотрела в его сторону и устраивала ему бурную овацию. Кто-то махал в ответ. Кто-то плакал. Игроки обеих команд стучали клюшками по льду и по бортам, стоя у скамеек, – таким образом хоккеисты испокон веков демонстрируют свое уважение.

– В следующей паре смен игра всегда шла поживее, – отмечает Уортон.

– Когда двадцать тысяч человек встают и устраивают овацию на две, а то и на пять минут, это звучит как призыв выложиться на полную катушку, – соглашается Игорь Ларионов. – Если они бьются за свою жизнь, то и мы должны отдать себя без остатка. Так мы и делали.

Однако в середине сезона эти визиты прекратились. В январе Константинов уехал во Флориду, чтобы пройти курс лечения в клинике, специализирующейся на закрытых черепно-мозговых травмах. Игрокам было обидно его отпускать. Впрочем, Уортон, Дуг Браун и Дэйв Льюис слетали проведать Константинова, когда чемпионат взял паузу на Олимпийские Игры в Нагано.

– Это было невероятно. Нас поразил его прогресс, – утверждает Уортон. Константинов на тот момент провел во Флориде всего несколько недель.

30 января Константинов вновь присоединился к своим одноклубникам в Белом доме, куда действующих обладателей Кубка Стэнли пригласил Билл Клинтон. Президент США провел с игроками некоторое время в неформальной обстановке перед началом официальной церемонии. Журналист «Нью-Йорк Таймс» Джо Лапойнт сообщил следующую историю, которую ему рассказал Скотти Боумен. Если ему верить, то президент ждал встречи с Константиновым.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал Клинтон Владди.

Стоявший неподалеку защитник Ларри Мерфи повернулся к президенту и сказал:

– Это вы еще не видели, как он играет.

– Я знаю, сколько для вас всех значит Владимир Константинов, – сказал Клинтон, после чего в Восточной комнате раздались аплодисменты.

Константинов улыбнулся и показал президенту большой палец. Клинтон ответил тем же.

Пропустив пятьдесят девять игр из-за споров по контракту, в феврале Федоров наконец подписал соглашение на 38 миллионов долларов. «Детройт» повторил предложение «Каролины». При этом ошеломительную сумму в 28 миллионов он должен был заработать примерно за четыре месяца. Сергей мог чувствовать себя королем мира. Но на самом деле он был близок к нервному срыву спустя пару дней после того, как присоединился к команде. Отсутствие Константинова очень сильно его задело.

– Я видел, что он несколько раз очень бурно реагировал по этому поводу, – рассказывает Уортон. – Я знаю, что ему было нелегко. Нам всем было нелегко. Но Сергей очень эмоционально это переживал. Причем в открытую.

В какой-то момент Уортон решил даже утешить Федорова.

– Просто я очень по нему скучаю, понимаешь? – сказал Сергей, еле сдерживая слезы. – Мне его тут не хватает. Я скучаю по нему.

Уортон не мог найти слов. Затем он взял сетку Федорова с номером 91 на спине и перевернул ее вверх ногами.

– Я показал Сергею, что если перевернуть его номер, то он превращается в 16 – в номер Владди, – объясняет Уортон. – Поэтому я сказал ему: «Вот, смотри. Владди у тебя на спине каждый день. Он всегда с тобой, когда ты надеваешь эту сетку». Думаю, ему это здорово помогло. Владди не было с нами физически, но он всегда был в наших сердцах. Мы о нем никогда не забывали.

Уортону порой тоже было нелегко. Он работал в двойную смену – сначала заботился о команде, а затем, если они были не на выезде, навещал травмированных одноклубников в больнице.

– В какой-то момент я начал делать все на автомате, потому что дико устал. Но в то же время скучал по своим друзьям, – объясняет он. – Впервые за четыре года со мной не было Сергея Мнацаканова, который раньше помогал мне с массажами. У меня появился новый русский напарник – Сергей Чекмарев. К нему надо было еще привыкнуть. У нас с самого начала были хорошие отношения. Но Сергея Мнацаканова никто не мог заменить, ни у кого не было его обаяния, никто не называл меня Шеф, как он. Я все это очень ценил.

Игроки скучали по своему трудолюбивому и жизнерадостному физиотерапевту не меньше, чем по лучшему защитнику команды.

– Нашивка «Верим» на нашем плече была не только в честь Владди. Она посвящалась и Сергею Мнацаканову, – делится Шэнахен. – Его любили все игроки, по-настоящему любили. Он был особенным человеком.

В погоне за успехом хоккеисты скорее работали, засучив рукава, чем давали волю эмоциям. Они знали, что и когда им надо сделать, а потому не переусердствовали. «Детройт» проиграл последние три матча регулярного чемпионата и занял второе место в своем дивизионе, уступив в шесть очков «Далласу», который был на первой строчке в Западной конференции и по праву считался равным соперником «Ред Уингз» и «Колорадо» в борьбе за Кубок Стэнли. Затем начался плей-офф, и «Детройт» серьезно взялся за дело. Быть может, «Крылья» не доминировали на льду так, как годом ранее, когда стали чемпионами. Но что-то в команде определенно изменилось.

Шэнахен заметил это вскоре после начала кубковых матчей. В первом из четырех раундов «Ред Уингз» играли с «Финиксом». Брендан пошел на обед с Айзерманом.

– Знаешь, – сказал Шэнахен, – мне кажется, мы еще более полны решимости, чем год назад.

Айзерман кивнул в ответ.

– Мы почувствовали ярость внутри себя. Этакую смесь злости и решимости, что мы обязательно снова станем чемпионами, – продолжает Шэнахен. – Проиграем матч, и кто-нибудь в прессе про нас напишет, будто бы нам все равно и что мы уже не столь хороши. А это нас еще больше раззадоривало. Ни о каком равнодушии и речи быть не могло. Я помню, что все себя так чувствовали. Все действительно хотели снова выиграть кубок.

Дэйв Льюис тоже это заметил. Причем еще полгода назад, в самом начале тренировочного лагеря.

– Это чувство насквозь пронзило нашу команду. Как тренер я знал, что будет дальше, – сказал он, добавив, что нашивки «Верим» были скорее не для игроков, а для зрителей. – Когда ты сидишь в раздевалке на «Джо Луис Арене», готовишься к игре и видишь перед собой это свободное место у шкафчика, тебе никакая нашивка уже не нужна, понимаете? Ты и так все прекрасно помнишь… Мне всегда об этом пустой шкафчик напоминал. Каждый день.

Это вдохновило Льюиса на поэзию. Той весной перед началом плей-офф он обратился к команде в стихах, чтобы кое-что напомнить его убитым горем товарищам, а может быть, и вдохновить их.

Он встал и пошел. Пусть его и потряхивало, а по обе стороны держать равновесие ему помогали Слава Фетисов и физиотерапевт Джон Уортон, Владимир Константинов поднялся из инвалидного кресла и сделал двенадцать шагов к платформе на площади Харт, где в солнечный четверг собралось большинство из миллиона двухсот тысяч людей, которые пришли посмотреть чемпионский парад.

Толпа взревела, как только Константинов встал. А когда он пошел, люди окончательно дали волю эмоциям. Они радовались и кричали, свистели и аплодировали, смеялись и плакали, делясь с ним всей своей любовью, уважением, восхищением и благодарностью, будто именно он забросил победную шайбу, которая привела их команду ко второму Кубку Стэнли подряд.

«Влад-ди! Влад-ди! Влад-ди!» – кричали они во время всего парада, когда Константинов проезжал мимо них, сидя рядом с Сергеем Мнацакановым – массажистом команды, который вместе с ним угодил в аварию год и шесть дней назад. Скандирование и аплодисменты стали еще громче, когда их двоих выкатили на платформу в конце парада на набережной Детройта.

– Сегодня вы громче всего – и абсолютно по праву – приветствуете Владди и Сергея, – обратился к болельщикам Крис Дрэйпер, вызвав еще больший рев.

Константинов пошел своими ногами на публике впервые после аварии, поставившей крест на его карьере. Меня там не было, но бывшие коллеги по «Детройт Фри Пресс», как и всегда, все подробно осветили. Нашу газету там представлял небольшой взвод потрясающих журналистов. Среди прочих там были Митч Элбом, Дрю Шарп, Джейсон Ла Канфора, Хелен Сент-Джеймс и Николас Котсоника, а также фотографы Хулиан Гонсалес, Мэри Шредер, Кирсмон Дозье, Полин Любен и Габриэль Тэйт.

– Он так рад, он в полном восторге, – сказала в интервью «Детройт Фри Пресс» жена Константинова – Ирина. – Он понимает все, что происходит. До аварии я даже не знала, что он играл такую важную роль в хоккейной жизни Детройта. Знаете что? В течение одной недели два разных человека, абсолютно разного происхождения из разных регионов страны сказали мне: «Владди будет для Детройта как Элвис Пресли для всей страны. Его будут помнить многие годы спустя как легендарного игрока». А другой человек мне сказал: «Я гарантирую, что через десять лет он будет все так же популярен и любим в городе, как и сейчас».

Это было преуменьшением. Два десятка лет спустя Владимир Константинов по-прежнему один из самых любимых спортсменов в истории города. В тот день губернатор Мичигана Джон Энглер блестяще охарактеризовал значимость Константинова для команды:

– Я считаю, «Ред Уингз» доказали, что они не потеряли звезду, когда с Владди случилась беда. Напротив, они приобрели путеводную звезду. Сегодня мы отдаем ему честь. Мичиган верит и Мичиган благодарит тебя, Владди.

Тренер Скотти Боумен дал схожую характеристику своей команде – сколько она значит для города, чье сердце разбилось год назад:

– Для меня «Ред Уингз» олицетворяют главное в жизни – взаимопомощь, заботу и веру. Игроки и весь персонал команды помогали друг другу, чтобы вновь забраться на вершину.

Следующим вечером чемпионы в последний раз собрались на общественном мероприятии – на «Джо Луис Арене» они благодарили владельцев абонементов и частных лож. В программе было видео о победе, речи игроков и тренеров – и, конечно же, Кубок Стэнли. Владди и Сергей вновь были в качестве почетных гостей и получили эмоциональную поддержку от тринадцати тысяч болельщиков.

В какой-то момент один журналист спросил Сергея Федорова о том, как команда планирует отпраздновать победу. Все надеялись, что это лето будет более радостным.

– На этот раз обойдемся без лимузинов, – ответил он. – Либо сами сядем за руль, либо пешком пойдем. Но мы хотим праздновать больше шести дней.

Так они и сделали.

Майк Илич мастерски заключал сделки. Еще задолго до того, как они вместе с женой Мэриан открыли свой первый ресторан «Литл Сизарс Пицца» в городке Гарден-сити, штат Мичиган, он уже отточил до совершенства важнейший навык продаж, когда торговал различной кухонной утварью, переходя от двери к двери по пригородам Детройта. Он стал асом разных сделок.

Много лет спустя, когда он уже начал покупать спортивные команды и строить стадионы на деньги, которые заработал на своей империи пиццерий, Илич по-прежнему лично контролировал ход важнейших сделок. Ничто не было для него столь важно, как переговоры с игроками, которые были нужны ему для победы. А летом 2003 года вместе с двумя своими хоккейными лейтенантами – старшим вице-президентом и главным советником Джимми Дэвеллано, а также генеральным менеджером Кеном Холландом – он лично встретился с Сергеем Федоровым. Срок контракта форварда подошел к концу, но Илич не хотел расставаться со своей главной звездой.

Федоров доказал свою значимость для команды в первый же день, когда вышел на лед тренировочного лагеря в 1990 году. За следующие тринадцать лет он завоевал больше всего индивидуальных наград из игроков «Детройта» со времен Горди Хоу, который становился лучшим бомбардиром и самым ценным игроком НХЛ два поколения назад. Более того, взяв «Харт Трофи», присуждавшийся MVP лиги в 1994 году, Федоров стал первым игроком «Ред Уингз» после Хоу, кому это удалось. Горди выиграл последний из своих шести «Харт Трофи» в 1963 году. На протяжении долгого времени в период своего расцвета с 1993 по 1998 год Федоров считался лучшим игроком мира.

– Он был, пожалуй, самым талантливым игроком, с которым мне довелось выступать. Безусловно, самым одаренным, – считает Брендан Шэнахен. – При желании он действительно мог сделать абсолютно все. Скотти ему скажет как-нибудь: «Не отпускай от себя Майка Модано». И Сергей его всю игру закрывал. Что бы он ни захотел сделать на льду, ему это удавалось. Он был сильным, быстрым, с отличным броском. Чтобы зайти в зону на большинстве, что бы нам там ни нарисовали, мы всегда знали, что надо отдать шайбу Сергею и просто ему не мешать. Пусть заходит с ней в зону, а там мы уже начнем разыгрывать. К тому же он был просто потрясающим человеком.

Джо Кошур, выступавший за «Нью-Йорк Рейнджерс» в перерыве между двумя отрезками с «Ред Уингз», выходил на лед с одними из самых техничных игроков в истории НХЛ. Он считает, что по уровню звездности мало кто дотягивал до капитанов обеих команд – Стива Айзермана в «Детройте» и Марка Мессье в «Рейнджерс». «Но лучший игрок, с которым мне доводилось играть, был Сергей Федоров, – считает Кошур. – Он мог в одной смене решить исход матча. В самом расцвете он был одним из пяти лучших игроков за всю историю хоккея».

У Илича не осталось никаких сомнений в ценности Федорова, когда Айзерман в сезоне 1993–1994 получил серьезную травму и выбыл более чем на два месяца. 21 октября в матче против «Виннипега» Айзермана толкнули сзади на борт, в результате чего он получил грыжу межпозвоночного диска.

– Это был безумный год. Как и большинство болельщиков «Детройта», я очень расстроился, когда Стив получил тяжелую травму, – рассказывает Федоров. – Причем мы не знали, когда он поправится.

Тогда-то тренер Скотти Боумен и решил подхлестнуть своего лучшего игрока.

– Из плохого всегда выходит что-то хорошее, – продолжает Федоров. – Я стал получать много игрового времени. Помню, первые три или пять матчей я еле дыхание успевал переводить. Даже не понимал тогда, сколько играю. Не смотрел на время толком. Мы выигрывали, но мне было тяжело физически и психологически. Даже начал думать: «Это вообще закончится когда-нибудь?»

А примерно после пяти игр я заметил, что как бы на меня ни давили соперники, все будто замирало. Я двигался значительно быстрее и делал многое для того, чтобы помочь команде победить. В каждом матче я выходил где-то на тридцать вбрасываний. Это очень много в НХЛ. Огромный труд. Но я заметил, что стал играть лучше. Даже на видео заметно, что все будто замерли и двигаюсь я один. Это потрясающее чувство. Потом я стал смотреть на свое игровое время – я получал по двадцать восемь – двадцать девять минут, а пару раз даже за тридцать перемахнул. Я выходил в каждой второй смене.

Внезапно Федоров почувствовал, что у него получается абсолютно все. Он вошел в состояние, которое спортсмены называют «зоной» – когда игрок может предвидеть ряд событий и благодаря этому занять абсолютно верную позицию. Одним словом, он чувствует себя непобедимым. Психолог Михай Чиксентмихайи описал это в своей книге «Поток: Психология оптимального переживания». Согласно его исследованиям, «поток» – это состояние, в котором люди «полностью вовлечены в какую-то активность, особенно если она затрагивает их творческие способности». Во время этого оптимального опыта они чувствуют себя «сильными, внимательными, раскованными, не напрягаясь держат все под контролем и находятся на пике своих возможностей».

Со стороны это завораживающее зрелище, в то время как соперники буквально сходят с ума. А для «Детройта» это был настоящий подарок. Когда Федоров был на льду – а это половина матча, – соперники толком не касались шайбы. Но даже когда это вошло в норму, Федоров и подумать не мог, что это продлится более трех недель.

– А это продолжалось почти весь год, – вспоминает он. – Но потом Стиви вернулся, чем здорово помог команде, а мое игровое время уменьшилось. И на видео это тоже стало заметно. Все снова были со мной наравне.

Благодаря этому мощному отрезку Федоров ввязался в дружеское соперничество со своим приятелем Уэйном Гретцки за звание лучшего бомбардира чемпионата.

Впрочем, эта гонка оборвалась преждевременно. 5 апреля 1994 года «Детройт» обыграл «Ванкувер» на выезде со счетом 8:3. В том матче Федоров столкнулся со своим партнером по команде Шоном Бурром. Сергею пришлось провести несколько дней в больнице Ванкувера с сотрясением мозга. Он завершил сезон с 56 шайбами, 64 передачами и 120 очками. Уэйн Гретцки набрал 130 очков (38 голов, 92 передачи) и в десятый – свой последний – раз стал лучшим бомбардиром сезона.

– Главной задачей в том году было выиграть кубок. Но с Уэйном интересно соревноваться, – вспоминает Федоров. – Он в каждом матче набирал по три-четыре очка. Затем я наберу три-четыре очка. К сожалению, мне пришлось пару дней провести в больнице Ванкувера благодаря моему другу Шону. Но здорово получить такой опыт, когда у тебя получается абсолютно все. Это незабываемо.

В конце сезона Федорову нужна была уже новая полка под трофеи. Он стал самым ценным игроком НХЛ и получил «Харт Трофи», «Лестер Пирсон Эворд» (ныне – «Тэд Линдсей Эворд», который вручается лучшему игроку, по мнению хоккеистов профсоюза), а также «Селке Эворд» для лучшего нападающего оборонительного плана.

К сожалению, и абсолютно несправедливо, Федорова всегда судили по этому уровню.

– Следующие пять лет от меня ждали еще большего, – говорит он. – Но этого не произошло. Нам надо было завоевать Кубок Стэнли. Так что мне пришлось учиться играть не по двадцать восемь – двадцать девять минут, а по восемнадцать – двадцать.

Несколько лет спустя Боумен вновь продемонстрировал всем невероятный талант Федорова, поставив своего звездного нападающего в оборону. Сразу несколько защитников «Детройта» выбыли из-за травм, и тренер почувствовал, что Федоров может помочь команде на синей линии, поскольку он прекрасно катался и отлично играл в защите. Федоров мог катить спиной вперед почти с той же скоростью, что и лицом.

Однако насчет этого решения у игрока возникли смешанные чувства. Сначала он был не в восторге. Но потом ему понравилось, что игровое время выросло, поскольку ведущие защитники чаще выходят на лед. Боумен равномерно распределял время между четырьмя тройками нападения, что не очень нравилось ведущим хоккеистам, которые привыкли играть больше. Впрочем, они понимали, что тренер старается никого не загонять, чтобы все подошли к плей-офф свежими.

В обороне Федоров снова стал проводить более двадцати минут за матч – хотя он-то думал, что его туда переведут всего на пару встреч. В итоге же он отыграл в защите полтора месяца, после чего снова вернулся в нападение. Но Боумену очень понравилось, как себя проявила его звезда.

– Он был лучшим защитником лиги в течение шести недель, – делится Боумен. – Он мог бы стать звездой в этом амплуа. Нет, я серьезно. Он вполне мог выиграть «Норрис Трофи».

Сергей Федоров привел «Детройт» не к одному, а к трем Кубкам Стэнли с 1997 по 2002 год.

В 1997-м он был лидером «Ред Уингз» по очкам в плей-офф – забросил восемь шайб и отдал 12 результативных передач в 20 встречах.

В 1998-м был вторым лучшим бомбардиром команды с 20 очками и лучшим снайпером с 10 голами в 22 матчах.

В 2002-м был вторым бомбардиром команды с 19 очками в 23 встречах. За тринадцать лет в «Детройте» Федоров сыграл 162 матча в плей-офф и набрал в них 163 очка.

Именно поэтому Майк Илич так хотел подписать контракт со своей яркой звездой.

Уже за год до того, как Федоров должен был получить статус свободного агента, который позволил бы ему перейти в любую команду НХЛ, Дэвеллано сделал представителям Федорова ряд предложений по новому контракту.

– Но что бы я ни предлагал его агенту Майклу Барнетту, мы никак не могли прийти к согласию, – написал Дэвеллано в своей книге «Дорога в Хоккейный город», где он рассказал о своей карьере в НХЛ, которая на тот момент длилась уже сорок лет. – У нас никак не получалось договориться. Нельзя сказать, что мы из-за чего поссорились или наговорили друг другу неприятностей во время переговоров… Они никогда не говорили этого открыто. Но у меня сложилось четкое впечатление во время переговоров с Федоровым, что он просто хотел тогда перейти в другую команду, уж не знаю по каким причинам.

Любопытно, что за пару месяцев до этого в интервью журналу «Хоккей Ньюс» Федоров сказал, что даже не рассматривает варианты продолжения карьеры в других командах.

– Я уверен, что мы с моим агентом сможем договориться с «Детройтом» о новом контракте, – сказал Федоров.

Илич тоже был в этом уверен, когда лично решил положить конец затянувшимся переговорам. Он всегда верил в то, что деньги решают все. А потому после короткого обмена любезностями владелец «Ред Уингз» сделал свое последнее предложение без права торга: 50 миллионов долларов на пять лет, по 10 миллионов за сезон. Это были ошеломительные деньги, учитывая, что Федорову тогда было тридцать три года и играл он уже не столь хорошо – если судить по статистике. К концу контракта он стал бы невероятно дорогостоящим тридцативосьмилетним ветераном.

Однако это предложение также щедро вознаграждало Федорова за все, что он сделал для «Детройта», когда после побега пришел в команду тринадцать лет назад. Сергей забросил 400 шайб и набрал 954 очка в 908 матчах за «Ред Уингз». В каждом полноценном сезоне он забивал не менее 26 голов. Иными словами, у него была бесподобная репутация.

«Крылья» завершили сезон 2002–2003 на ужасной ноте. Несмотря на состав, полный будущих членов Зала славы, команда безропотно уступила всухую «Анахайму» в первом же раунде плей-офф. Тем не менее Илич планировал завоевать еще несколько кубков, а с Федоровым эта задача была намного проще.

Сергей поблагодарил Илича за предложение, но все равно не дал своего согласия.

– У меня сейчас проблемы личного характера с Анной, – сказал Федоров своему начальству, как утверждает Дэвеллано. – Мне нужно время это обдумать.

Анна, конечно же, – это молодая звездная российская теннисистка Анна Курникова, которая была почти на двенадцать лет моложе Сергея. Они дружили еще с тех пор, когда Курникова была подростком. Их матери были лучшими друзьями. В итоге отношения переросли в романтические, хоть они и не признавались в этом в открытую. Федоров лишь после развода подтвердил, что они были женаты. О браке и разводе он рассказал в интервью «Хоккей Ньюс» в марте 2003 года.

Двум спортсменам мирового уровня было непросто поддерживать отношения, учитывая их загруженный график. Никлас Лидстрем, который жил с Федоровым в одном номере на выезде, говорит, что часто просыпался среди ночи от того, что Сергей шептал по-русски у себя под одеялом.

Однажды тренер «Детройта» Скотти Боумен, что было для него нехарактерно, разрешил Федорову покинуть команду, чтобы приехать на пару дней пораньше в Лос-Анджелес и провести время с Курниковой, отношения с которой к тому времени уже дали трещину. Несколько лет спустя Федоров признался, что всегда будет благодарен Боумену за этот очень человечный поступок. Он также сказал, что после этого выкладывался для тренера еще больше.

Боумен завершил тренерскую карьеру в 2002 году, выиграв Кубок Стэнли. На смену ему пришел Дэйв Льюис.

И вот когда Федорову предложили контракт на 50 миллионов долларов, он покинул переговоры, сказав Иличу, что ему нужно подумать. Но Илич уже все прекрасно понял. Он повернулся к Дэвеллано и произнес:

– Знаешь, что я тебе скажу? Он уйдет.

– Почему ты так в этом уверен? – спросил Дэвеллано.

– Потому что над такими предложениями не думают.

Илич оказался прав. 19 июля 2003 года Федоров завершил карьеру в «Детройте». Он подписал контракт на меньший срок и меньшую сумму с «Анахаймом». Сергей принял предложение на пять лет на 40 миллионов, что взбесило «Ред Уингз» еще больше.

– Нас очень расстроило, что он решил уйти, – говорит Дэвеллано. – Что бы мы ни говорили и ни делали, он все равно хотел уйти – и ушел.

Сергей Федоров уехал в Голливуд. Болельщики «Детройта» почувствовали себя обманутыми. Но те, кто следил за развитием событий, практически не удивились. Федоров был одной из ярчайших звезд НХЛ, он жил роскошной жизнью. Дорогие машины, звезды кино, модели и теннисистки мирового уровня падали к его ногам. Ему было суждено жить на юге Калифорнии.

По крайней мере, так казалось со стороны. Однако Брендан Шэнахен считает, что все, кто знал Федорова, понимали: он не так прост. Совсем не прост.

– Сергей был этаким клевым голливудским парнем, которому нравились машины – особенно спортивные, – дорогие костюмы, длинные роскошные волосы и все такое, – рассказывал Шэнахен в 2015 году, всего за пару часов до введения Федорова в Зал хоккейной славы. – Но на самом деле он был очень чувственным и добрым человеком, порой совсем ребенком. И относился к хоккею как ребенок. Ему просто нравилось выходить на лед и кататься. Некоторые из нас относились к этому как к работе и ответственности. Но мне кажется, Сергею просто нравилось играть в хоккей.

Федоров утверждал, что после ухода не таил никакой обиды на «Детройт». Он сказал, что будет скучать по болельщикам, которые к нему «здорово относились». Сергей добавил, что это были незабываемые годы. Но «в жизни каждого наступает такой момент, когда надо сменить курс, местоположение или время, так что абсолютно нормально, что я двигаюсь дальше».

Иными словами, Федоров был готов пожертвовать десятью миллионами долларов, чтобы сменить обстановку.

Может, дело не только в этом? Возможно.

У Федорова были давние доверительные отношения с Брайаном Мюрреем – его первым тренером и генеральным менеджером в «Детройте». Мюррей стал генеральным менеджером «Анахайма» в 2003 году. Его команда, с треском выбившая «Ред Уингз» из плей-офф, дошла до финала Кубка Стэнли. В лиге бытовало мнение, что эти команды идут в разном направлении и Федоров решил продолжить карьеру в коллективе, который, очевидно, был на подъеме.

Ходили также разговоры о том, что как бы Федоров ни восхищался и ни уважал своего партнера и капитана «Ред Уингз» Стива Айзермана, ему хотелось играть в команде, которую он действительно мог бы назвать своей. Ему хотелось стать символом команды – каким был Айзерман в «Детройте», когда его задрафтовали в 1983 году.

– Мне кажется, роль в команде имела для него значение. Ему хотелось быть столь же значимым игроком в «Анахайме», – сказал потом Мюррей. – Поэтому мне толком и уговаривать его не пришлось. Контракт, конечно, был важен. Но огромное значение имело и то, что я знал его, а он знал меня. Думаю, мы оба считали, что можем друг другу доверять. А с проблемой доверия всегда сталкиваешься, когда подписываешь контракт с игроком.

Он по молодости часто заходил ко мне в кабинет. Мы с ним разговаривали о хоккее и не только. Я считаю, что когда речь идет о молодом игроке, у которого проблемы с языком, стилем и адаптацией к НХЛ, руководство клуба и тренеры просто обязаны находить к нему индивидуальный подход.

Сергей был хорошим парнем. Он очень хотел играть хорошо. И знал, что может играть хорошо. Он умел слушать и учиться. А потому, безусловно, стал потрясающим хоккеистом.

Мюррей уклонился от ответа на вопрос, как ему удалось переманить Федорова из «Детройта».

– На это не могу ответить с уверенностью, – сказал он. – Может быть, Сергей просто решил, что настало время пойти на перемены и попробовать себя где-то еще.

Но зачем ему уезжать, когда в Детройте у него все было хорошо, да еще и терять при этом 10 миллионов долларов? Его об этом спрашивали несметное количество раз по разным поводам, особенно когда он приезжал домой в Детройт, где до сих пор живет его мама.

– Да у меня была куча причин. В конце концов, я отыграл за «Ред Уингз» тринадцать сезонов, – сказал Федоров на приеме, который клуб устроил в его честь после того, как его ввели в Зал славы. – Я неоднократно говорил, что хотел бы всю карьеру провести в «Детройте». Но в такие времена у тебя хватает советчиков. Так что виню в этом своих агентов и их советы.

Этой фразой он хотел рассмешить собравшихся. Однако последние годы карьеры Федорова вызывают скорее депрессию, чем смех. Все выглядело как-то неподобающе его статусу в хоккейном мире. В первый год на Западном побережье он забросил 31 шайбу, но «Анахайм» провалил сезон и не попал в плей-офф. Из-за локаута выпал весь следующий сезон. После того как Мюррея уволили из «Дакс», Федорова после пяти первых матчей следующего сезона обменяли в «Коламбус» – команду, переживавшую тогда непростые времена. Затем он был тенью самого себя в «Вашингтоне», после чего завершил карьеру в НХЛ и отыграл еще три года в Континентальной хоккейной лиге, окончательно повесив коньки на гвоздь в возрасте сорока двух лет.

Несмотря на все, что Федоров сделал для «Детройта», его встречали вовсе не как героя, когда он возвращался на «Джо» в составе других команд. Особенно в первые годы. Многие фанаты свистели каждый раз, стоило ему коснуться шайбы. Впервые это произошло 3 декабря 2003 года. Он забил гол, но «Ред Уингз» все равно победили 7:2.

Учитывая то, как Федоров поддерживал спортивную форму, он спокойно мог бы отработать пятилетний контракт с «Детройтом», поиграть потом еще пару лет и завершить карьеру в НХЛ после двадцати сезонов. Причем вполне вероятно, что его сетку с 91-м номером повесили бы под своды «Джо Луис Арены» еще до того, как ввести его в Зал хоккейной славы.

Но история не терпит сослагательного наклонения. Исчерпав набор клише в двух языках, выражение лица Сергея Федорова приобретает задумчивый характер, когда ему приходится отвечать на неизбежные вопросы о том, почему он ушел из команды. И это говорит о многом. К тому же эта тема бурно обсуждается в обществе, что не очень радует пресс-службу «Ред Уингз». На спортивных радиостанциях города постоянно говорят о том, действительно ли стоит повесить свитер Федорова рядом с другими иконами «Детройта»: Горди Хоу, Терри Савчуком, Алексом Дельвеккио, Сидом Абелем, Стивом Айзерманом и Никласом Лидстремом.

На этот вопрос Федоров деликатно отвечает, что для него это была бы огромная честь, но для этого нужно навести мосты с владельцами клуба, поскольку последнее слово в этом вопросе остается за ними.

– Не знаю. Может быть. Возможно, – говорит он. – Мне надо осторожно подбирать слова. Если это произойдет – отлично. Когда это случится? Я не знаю. Но если это произойдет, то такой момент будешь ценить до конца жизни. Я не хочу никого ни к чему подталкивать. А если этого не будет, то у меня все равно останутся тринадцать проведенных там лет, три Кубка Стэнли, празднование побед и чемпионские парады. Чего еще можно желать?

Возможно, Сергею Федорову только этим и стоит довольствоваться. Вывести его номер из обращения при живых Майке и Мэриан Иличах было практически невозможно. Для них верность ценилась не меньше, чем победы. Несмотря на потрясающую игру и почти невиданное доселе в городе невероятное хоккейное мастерство, которым Федоров поднимал зрителей на трибунах на ноги, в итоге он остался верен лишь самому себе. По крайней мере, так считали владельцы и руководство клуба. Быть может, что-то и изменится после того, как клуб стал собственностью сына Майка Илича – Криса, в связи с тем, что его отец умер в феврале 2017-го.

После розыгрыша Кубка Стэнли 1997 года Федоров более половины сезона отказывался подписывать контракт с «Детройтом», после чего принял сумасшедшее предложение от «Каролины» на 38 миллионов долларов, большую часть которых он заработал бы в кратчайшие сроки. Вне всяких сомнений, той весной он помог «Ред Уингз» выиграть второй Кубок Стэнли подряд. Скотти Боумен сказал, что сомневается в том, могла бы его команда защитить чемпионский титул без Федорова. Так что да, можно сказать, что Иличи не зря потратили деньги.

Через пять лет Федоров все равно перешел в «Анахайм», хоть Майк Илич предложил ему 50 миллионов долларов. У Иличей долгая память, и люди, хорошо знакомые с ситуацией в Детройте, говорят, что должно произойти небольшое чудо, прежде чем Мэриан Илич изменит свое отношение к этому вопросу.

Какие бы интересные доводы ни приводили болельщики насчет того, что номер 91 стоит вывести из оборота, и каким бы сильным ни был отпор со стороны семьи Иличей, тут можно пойти на резонный компромисс – повесить баннер в честь одной из самых знаменательных эпох в истории «Детройта» и сразу пяти потрясающих игроков. Можно сделать баннер с именами и номерами всех членов Русской пятерки, сыгравших ключевую роль в том, что «Ред Уингз» завершили свою кубковую засуху, а также разместить на нем логотип со словом «Верим», которое вдохновило команду на второе чемпионство подряд в 1998 году.

Можно было бы пригласить их всех вместе со Скотти Боуменом – тренером, решившим поставить их в одну пятерку, а затем вошедшим в Зал хоккейной славы. Там к нему примкнули трое: Слава Фетисов (№ 2), Игорь Ларионов (№ 8) и Сергей Федоров (№ 91). Остальными были Владимир Константинов (№ 16) и Слава Козлов (№ 13).

Учитывая их достижения в карьере, номер каждого из этих игроков вполне можно вывести из обращения. Но у Федорова, безусловно, на это больше всего оснований.

– Я приехал сюда двадцатилетним парнем в 1990 году. Это было лучшее лето в моей жизни, – сказал он на вечере, который «Ред Уингз» организовали в его честь на «Джо Луис Арене» по поводу введения в Зал славы. – И вот я снова здесь, но уже при других обстоятельствах. Я всем обязан «Детройту». Вы верили в меня. Вы задрафтовали меня. Вы приняли меня. Вы дали мне шанс. Я провел здесь лучшие годы своей жизни.

Из тех номеров сейчас используется только № 8, под которым выступает Джастин Абделкадер. С тех пор как Павел Дацюк вернулся в Россию после сезона 2015–2016, никто не играет под № 13. После того как Брендана Смита обменяли в «Нью-Йорк Рейнджерс», никто не играет под № 2. Никто не надевал свитер с 16-м номером после того, как 7 июня 1997 года его снял Владимир Константинов – в тот день «Ред Уингз» выиграли Кубок Стэнли.

Время пришло. Проведите церемонию. Отдайте им всем должное. Один из лучших клубов в плане маркетинга может заработать миллионы на сувенирной продукции в рамках этой кампании.

От этого выиграют все. Именно такие сделки любил Майк Илич.

В личном плане они воплотили в жизнь все то, что было завещано им доктринами Центрального спортивного клуба армии. Когда Русскую пятерку объединили в Северной Америке в «Детройт Ред Уингз», она оставила свое светлое наследие для будущих поколений. Это наследие было врезано в сердца и умы тех, кто не просто любит и уважает хоккей с шайбой, но стремится к более мирному и единому мировому сообществу.

Лучше всего об этом высказался Скотти Боумен. Они меняли игру – Сергей Викторович Федоров, Вячеслав Александрович (Слава) Фетисов, Владимир Николаевич Константинов, Вячеслав Анатольевич (Слава) Козлов и Игорь Николаевич Ларионов. Их след в хоккее – особенно в Национальной хоккейной лиге – огромен, и с этим невозможно спорить. Но они оказали влияние и на мировую политику.

События конца восьмидесятых, когда на пике перестройки «Ред Уингз» начали драфтовать советских хоккеистов, а затем хитростью вывозить их из-за ржавеющего железного занавеса, отразились на всей НХЛ.

– Все копируют. У нас такой же бизнес, как и везде, – утверждает Джим Лайтс, президент «Даллас Старз». Лайтс ранее был в руководстве «Ред Уингз», и именно благодаря ему в клуб перешли Федоров, Константинов и Козлов. – Хвататься будут за любую успешную схему. Зачем идти против системы? У «Детройта» по-прежнему лучшие скауты в Европе. А мы в «Далласе» пожинаем плоды благодаря нашему генеральному менеджеру Джиму Нилу. Он как раз пришел из системы «Ред Уингз». Он в этом хорошо разбирается. Мы не боимся драфтовать русских игроков. В Детройте они этим занимаются с 1989 года… Русская пятерка была огромной частью первой по-настоящему многонациональной команды в Детройте. Там были потрясающие североамериканцы, отменный канадский лидер Стив Айзерман, один из величайших защитников в истории хоккея швед Никлас Лидстрем. Но вишенкой на торте было то, что и как делали русские. А также уровень и глубина, которую приобрела с ними команда.

Лайтс отмечает, что первая волна русских и европейских игроков помогла «Детройту» выиграть три Кубка Стэнли за шесть лет в период с 1997 по 2002 год. На эту базу пришло второе поколение легионеров, с которыми «Ред Уингз» выиграли еще одно чемпионство в 2008 году.

– Великолепная игра Русской пятерки повлияла на нас всех в Национальной хоккейной лиге, – считает Лайтс. – После этого все быстро разобрались в том, что они делают и как они это делают. Они были уникальными хоккеистами. Заставляли всех гоняться за шайбой. Строили игру на владении шайбой. Вы посмотрите на нынешние овертаймы в формате «три на три». Кто там побеждает? Команда, которая владеет шайбой. «Ред Уингз» в такой хоккей играли в формате «пять на пять». У них постоянно была шайба. Все вбрасывали ее в зону и ехали бороться за ворота. Русские это изменили. Они поменяли наш хоккей.

Русская пятерка повлияла на хоккей не только на льду. Они изменили то, как этот спорт стали преподавать в Северной Америке. Именно так утверждает Брайан Мюррей – бывший главный тренер и генеральный менеджер «Ред Уингз», работавший в клубе, когда в Детройт стали приезжать русские.

– Я помню, что общался на эту тему со знакомыми в лиге, – рассказывает он. – Нам нравилось то, что мы видели. Они открыли нам всем глаза. Мы увидели, что эти ребята будут играть огромную роль в чемпионских командах. Помимо этого они заставили руководящие хоккейные организации в Северной Америке серьезно задуматься над тем, как они учили игре молодежь, – добавляет Мюррей. – Все видели, что когда Русская пятерка выходит на лед вместе, – продолжает он, – они не боятся откатиться назад и заново начать раскат. Потому что они прекрасно владели шайбой. Они понимали, что процент брака у них очень маленький. И это в буквальном смысле изменило наш хоккей.

Они также изменили ошибочное и шаблонное мнение, что за Кубок Стэнли якобы могут бороться исключительно североамериканские игроки. Русская пятерка разрушила этот глупый миф.

– Их наследие можно назвать… Да, историческим, что уж говорить, – считает помощник главного тренера Дэйв Льюис. – Они играли на высочайшем уровне, и не только в матчах регулярного чемпионата, но и в плей-офф. При этом завоевали Кубок Стэнли, да еще и не один. Они доказали всему миру, что побеждать можно с русскими в составе – да не с одним, а сразу с пятью. Революционным подходом считалось уже, если у тебя в команде один или двое русских. У нас было пять. Мы с тех пор такого больше нигде не видели. Они оказали огромное влияние на игру. Ими восхищались такие великие игроки, как Стив Айзерман и Ник Лидстрем. Я искренне считаю, что мы должны говорить о русских в контексте истории НХЛ. О том, как они изменили нашу игру.

Джим Дэвеллано был благодарен переменам, которые привнесла в его команду Русская пятерка. И, как и другие менеджеры НХЛ, он понимал, что европейские легионеры были жизненно необходимы для развития лиги.

– Тогдашний президент НХЛ Джон Циглер решил увеличить представительство лиги в Соединенных Штатах Америки, и число команд выросло с 21 до 30… Ну, это огромное расширение, скажем так, – объясняет Дэвеллано. – И без европейских игроков этого в жизни не произошло бы. Русские сыграли в этом огромную роль. Без них ни о каком расширении лиги и речи быть не могло. Я же уже здесь работал. Я видел, что за хоккеисты играют у нас в лиге. Нам были нужны европейцы, которые приедут и смогут здесь играть. И русским это удалось на славу.

Тем не менее нельзя сказать, что североамериканские игроки с радостью встретили Русскую революцию. Многие из них потеряли свои рабочие места точно так же, как американцы и канадцы на автозаводах были вытеснены наводнившими рынок азиатскими и европейскими машинами, которые были более дешевыми и зачастую лучшего качества. Однако партнеры Русской пятерки по «Детройту» быстро поняли, насколько талантливы были эти игроки и что они могли принести пользу команде. Они и думать забыли, что у них отбирают работу, как только поняли, что увидеть свои имена выгравированными на Кубке Стэнли для русских было столь же важно, как и для любого канадца, который влюбился в хоккей, играя в него в детстве на замерзшем болотце.

– Из общения с русскими хоккеистами я понял, что это очень гордый народ, – отмечает Стив Айзерман. – Мы делили с ними один номер, жили бок о бок. И они четко дали нам понять, насколько для них это было важно. Для них это было очень важно. Особенно для ребят постарше – Игоря и Славы. Они приехали сюда, выбравшись из другой системы, и многого добились. Они многое выиграли. И гордились не только своими достижениями в хоккее, но и тем, откуда они родом. И неважно, пришлось ли им бежать или вести переговоры с правительством, чтобы оказаться здесь, – они все равно гордились тем, что они русские. Да и посмотрите на них сейчас – они же все уехали домой. И все с гордостью говорят о России.

Но мне кажется, что все трудности, через которые они прошли, как они вели себя, как они играли за нашу команду – этим они изменили отношение ко всем европейским игрокам в целом. После русских приехало много шведов. У нас тут выступал Никлас Лидстрем. Он выиграл «Конн Смайт Трофи», став лучшим игроком плей-офф, а также первым европейским капитаном, приведшим свою команду к Кубку Стэнли. Отношение к игрокам из Европы изменилось. И, наверное, именно Русская пятерка была первой группой хоккеистов, внесшей в это серьезный вклад.

Для Дэвеллано же, которому исполнилось семьдесят четыре в январе 2017-го, эта русская авантюра в Детройте имела большие последствия. Он вырос во времена Холодной войны – в то время у канадцев, как и у большинства американцев, было искаженное представление о русских.

– Для меня, скажу откровенно, в этом был и политический момент, – признается он. – Ну то есть, ни фига себе, я вырос на всей этой пропаганде, что русские – наши враги. И тут мы, получается, тащим к нам через границу врага. А они тогда были так хороши – нам их как раз и не хватало для победы. И они стали нашими друзьями. Думаю, это был хороший урок для меня в том плане, что такое пропаганда и как она настраивает нас против других людей.

Русская пятерка многое сделала для развития хоккея и качества зрелища на льду. Но для них самих геополитический вопрос был еще важнее.

– Я считаю, что в любом спорте международные соревнования могут стать мостиком для взаимопонимания между разными культурами, – заметил Федоров.

Старшие игроки Русской пятерки – Фетисов и Ларионов – помогли навести этот мост между двумя культурами, которые отчаянно нуждались в нем после почти полувековой Холодной войны.

– В старые времена, когда мы играли против Канады, США, Германии или шведов, мы должны были показать мощь Советского Союза. Показать, что мы большие и могучие, – делится Ларионов. – Мы должны были победить любой ценой.

Поражение грозило лишением даже тех немногих свобод и привилегий, которыми пользовались ведущие советские спортсмены. Когда же они прибыли в Северную Америку примерно в то же время, что пала Берлинская стена, кому как не им было судить о разнице двух культур?

– Когда мы приезжали в Северную Америку, то были частью группы людей. Так это работает во всем мире. Именно этим и прекрасна Северная Америка вообще и США в частности, – продолжает Ларионов. – Тут ты волен самовыражаться, но это еще надо заслужить. Чтобы стать частью какой-то группы, надо быть талантливым и трудолюбивым. Так мы и сделали. Мы показали всему миру, на что способны. Но мы делали это не для того, чтобы рекламировать образ жизни могучей России или могучего Советского Союза. Мы скорее пытались показать: вот, смотрите! У людей в России тоже есть сердце и душа. Мы показывали, что мы – такие же люди. Просто говорим на другом языке и выросли в другой системе.

Ларионов добавил, что их успех позволил русским перекинуть этот мостик. «Детройт» и Русскую пятерку ждали с огромным интересом и любопытством в каждом городе НХЛ. Игроки – особенно ветераны – с щедростью тратили время на общение с прессой. Они понимали, насколько это важно. Они прекрасно отдавали себе отчет в том, какую роль они играют в истории не только хоккея, но и политических отношений двух могущественных стран, отношения между которыми стали более теплыми.

– Выходя на лед, а затем общаясь с прессой, мы могли поделиться богатой культурой России. Мы могли рассказать о поэтах, архитектуре и многом другом, – продолжает Ларионов. – Показать, что мы – такие же люди и что хотим сделать жизнь лучше. А вместе с ней, может быть, и хоккей. Нашей целью было достучаться до людских сердец. Никакой политики, никакой пропаганды. Мы просто старались общаться и быть открытыми.

Пожалуй, ни у кого нет такой возможности продолжить нормализацию отношений между двумя супердержавами, как у Фетисова, который вернулся в Россию, несколько лет был министром спорта, после чего стал сенатором в Совете Федерации – он уже давно является политическим союзником президента Владимира Путина. Каким бы ни было влияние Фетисова, оно может сыграть решающую роль в эпоху, когда Путина обвиняют в том, что он тянет свою страну назад в прошлое, когда мир опасался ядерного холокоста между американцами и русскими. Фетисов всегда был гордым и упрямым русским, даже когда восхищался Америкой, где он играл и тренировал почти пятнадцать лет. Он видел и пережил на себе лучшее и худшее обеих наций. Сейчас он утверждает, что готов поддерживать длительные, мирные и дружеские отношения между ними. Все начинается с силы спорта.

– Это больше, чем игра. Спорт теперь играет еще бо́льшую роль. Особенно сейчас, слышите? – спрашивает он, повышая голос, чтобы убедиться, что интервьюер внимательно следит за его словами. – Спорт – это один из инструментов, который может объединять людей, сближать их. Я точно знаю, потому что это уже произошло годы назад во время перестройки. Теперь мы снова начинаем наводить мосты. Как сенатор я обращаюсь к своему коллеге в американском конгрессе. Мы должны построить программу обмена спортом. Я никогда не забуду свой международный опыт, как я добился успеха в Национальной хоккейной лиге, стал членом многонациональной семьи. Безусловно, «Детройт» в этом плане – лучший пример. Я точно знаю, что если наши дети подружатся, тогда нам останется лишь последовать их примеру. Мы должны сделать это для детей. Вот что сейчас спорт может дать миру.

Сейчас это особенно актуально. Фетисов почувствовал это еще за год до неожиданной победы Дональда Трампа на американских выборах 2016 года, что вызвало беспрецедентную панику во всем мире. Отношения между Россией и Америкой почти никогда не были столь напряженными – просто уже потому, что администрация Трампа поставила много вопросов, на которые пока нет ответа.

– Мне даже странно об этом сейчас говорить, – продолжает Фетисов, осторожно подбирая слова. – Наше прошлое должно по-другому влиять на отношения между двумя нашими странами. Чем дружелюбней мы будем друг к другу относиться, тем безопаснее будет в мире.

Фетисов предлагает следующую историческую аналогию, чтобы объяснить позицию России на мировой арене:

– Русские – не агрессивные. Посмотрите на нашу историю. Мы никогда не были агрессорами. Вот Наполеон пытался нас завоевать. Гитлер что только не перепробовал… Но мы знаем, как себя защитить. И хоккей, самый жесткий спорт в мире, – отличный тому пример. В Северной Америке надо играть агрессивно. Но ведь в хоккей можно играть и красиво. Мы попробовали привнести сюда что-то другое и получили хороший результат. И люди в мире нам за это благодарны.

Русская пятерка построила мостик к более красивому и увлекательному хоккейному стилю. Однако Фетисов считает, что это было лишь началом. Из этого опыта важно извлечь уроки.

– Надо строить больше мостов, чем оружия, – утверждает он. – Я глубоко убежден в том, что наши страны должны пойти по этому пути. Как мы сделали это в Детройте.

Как Стив Айзерман и Никлас Лидстрем, Брендан Шэнахен был одним из самых умных североамериканских партнеров Русской пятерки. С ним можно поговорить как о хорошем вине, шахматных стратегиях и советской истории, так и об оборонительной схеме «левый замок», которую среди многих других применяли в НХЛ. Но когда он говорит о пятерых своих русских партнерах, в его словах звучит очень глубокое уважение к ним как к игрокам и к людям и к тому, что они привнесли с собой в лигу. Они все были воспитанниками одной хоккейной школы в Советском Союзе. Но нельзя сказать, что они были выпущены с конвейера, ни в игровом, ни в человеческом плане.

– Они все были абсолютно разными, – считает Шэнахен, который часто играл на фланге тройки Ларионова, когда разбивали Русскую пятерку. – Они показали, что успеха можно добиться, играя в другом стиле. Но они также доказали многим в НХЛ, что были бойцами, что столь же страстно хотели выиграть Кубок Стэнли и уважали тех, кто его завоевал, что для них это тоже многое значило. Они сломали стереотипы. Но я уважаю их и как людей. У каждого из них была интересная история о том, как они попали в НХЛ. Это были какие-то невероятные истории… Однако они все приехали сюда и сплотились. Я хочу подчеркнуть – были такие игры и смены, когда Русская пятерка выходила на лед, а мы все сидели на скамейке и только и могли, что хихикать, глядя на то, как они играют. Когда Русскую пятерку собирали вместе, от них было глаз не оторвать. Но нельзя сказать, что у нас была команда из пятнадцати человек, а эти пятеро были сами по себе. Мы все – единое целое. Они были нашими партнерами по команде. Нашими блестящими партнерами.

Лучшего наследия для хоккеиста и быть не может.

На пятом этаже над уровнем льда, откуда из своей роскошной ложи на «Джо Луис Арене» Майк и Мэриан Иличи годами наблюдали второсортный хоккей, висел тяжелый воздух с липкой дымкой. Я стоял в дверном проеме и наблюдал за тем, как рекой льется шампанское. Правда, качество этой шипучки было на несколько октав выше той, что спортсмены хлестали во все стороны в переполненной раздевалке, когда «Ред Уингз» положили конец своей сорокадвухлетней кубковой засухе.

Здесь пили винтаж 1982 года – именно тогда Иличи купили «Детройт» у Брюса Норриса за восемь миллионов долларов. Основатели сети пиццерий «Литл Сизарс» специально приберегли несколько ящиков для этого момента – своей первой победы в Кубке Стэнли 7 июня 1997 года. Теперь же они делились им со своими друзьями, семьей и деловыми партнерами. Облака дыма от дорогих сигар смешивались в дымке со взрывами смеха, когда Иличи пробирались сквозь толпу, словно радостные родители невесты на свадебном приеме. На моих глазах в этой роскошной ложе развивалась история, которой вместе с рядом других я поделюсь со своими читателями на страницах следующего номера «Детройт Фри Пресс». К моему удивлению, я был там единственным репортером.

Иличи осторожно вели себя с прессой, редко соглашаясь на интервью. Да и то обычно о нем приходилось договариваться заранее, через кучу их представителей. Однако когда они все же соглашались на встречу, Майк и Мэриан были обворожительны, живо принимали участие в разговоре и показывали себя как чрезвычайно интересные люди – они излагали свои мысли хорошим языком, честно, не лезли за словом в карман, поражая своей откровенностью. Их семью было легко полюбить. Их всегда уважали.

В дверях меня встретила старшая из семи детей Иличей – Дэниз. Она была адвокатом, а затем стала президентом обширной бизнес-империи своей семьи, прежде чем передать бразды правления брату Крису. Позже ее выбрали в собрание правления университета штата Мичиган. Она зачастую могла предвидеть удачные возможности в тех случаях, где этого не могли сделать остальные члены ее семьи. Она обещала, что уговорит отца выделить мне пару минут. Спустя немного времени к нам присоединился ее муж Джим Лайтс – бывший исполнительный вице-президент «Ред Уингз», который ушел из клуба годом ранее и стал президентом соперника «Детройта» по Западной конференции «Миннесоты Норд Старз», ставших затем «Даллас Старз».

Повспоминав несколько минут переживания последних пятнадцати лет, которые оказались ненапрасными, Дэниз отправилась за своими родителями, а Джим нежно и с уважением рассказывал о том, как он был счастлив за своих тестя и тещу и сколько для них значила победа в Кубке Стэнли.

– Они столько сил убили на то, чтобы подарить этому городу чемпионскую команду, – говорил Лайтс. – Мистер Илич потратил немало денег. Он тратил столько, что остальные владельцы клубов в лиге издевались над ним… Он заслужил эту победу. Равно как и город, который этого достоин.

Внезапно навстречу мне с распростертыми объятиями вышел Майк Илич. Я никогда не видел, чтобы он так улыбался. Раньше он выступал в младшей бейсбольной лиге за команду своего родного города «Детройт Тайгерс», которую купил в 1992 году. Он был весьма энергичным человеком среднего роста. Не было никаких сомнений в том, что даже спустя сорок пять лет, как он уволился со службы, на нем до сих пор будет здорово сидеть форма морпеха. Его голову увенчивала копна кудрявых волос, всегда подстриженных и зачесанных так, что его жене Мэриан он казался римским императором. А потому, когда они открыли свою первую пиццерию и задумались о названии, ей показалось вполне логичным сделать выбор в пользу «Литл Сизарс» – «Маленькие Цезари».

Я подал Иличу руку, но он притянул меня к себе и обнял. Я удивился его медвежьим объятиям. Хотел рассмеяться, но тут выяснилось, что мне нечем дышать.

– Вот с него, – сказал Илич, глядя на Лайтса и показывая на меня пальцем. – Вот с него все и началось.

– Поздравляю, Майк, но… – сказал я.

– Никаких «но». Ты поехал и достал мне этих русских. Без них ничего бы этого не было.

– Да ладно тебе, Майк, я…

– Послушай меня, – сказал он тоном, исполненным отеческой теплоты и непререкаемого авторитета. – Я сейчас серьезно. Все это произошло с твоей помощью. Ты сыграл в этом большую роль. Я хочу, чтобы ты знал – я этого никогда не забуду. Никогда.

Это было первое празднование чемпионства из четырех. Иличи снова выиграли Кубок Стэнли в 1998, 2002 и 2008 годах. В 2003-м Майка ввели в Зал хоккейной славы. Он сказал тогда, что поверить не может в то, что избирательная комиссия оказала такую честь доставщику пиццы.

Когда он умер 10 февраля 2007 года в возрасте восьмидесяти семи лет, «Ред Уингз» в двадцать пятый раз подряд вышли в плей-офф, а стоимость клуба по оценке журнала «Форбс» составляла 625 миллионов долларов. К тому же команда в скором времени должна была переехать в свой новый дом – «Литл Сизарс Арена» стоимостью в 635 миллионов долларов в центре города, в большом жилом районе, который называют округ Детройт. Все это было результатом нескольких десятилетий работы парнишки из младшей бейсбольной лиги, доставщика пиццы и любимого благодетеля города, который он обожал.

Джим Дэвеллано – тот самый человек, который задрафтовал трех молодых советских игроков и нанял Скотти Боумена, затем выменявшего двух других хоккеистов, чтобы образовать Русскую пятерку и положить конец кубковой засухе, длившейся более четырех десятилетий, в 2017 году отпраздновал пятидесятилетний юбилей в НХЛ. Он по-прежнему занимает пост старшего вице-президента «Ред Уингз» и является альтернативным главой клуба – эту позицию он получил в 1990-м. Он также вице-президент «Детройт Тайгерс» – бейсбольной команды, которой тоже владеет семья Иличей.

Неплохо для парня, бросившего школу в девятом классе, потому что он ненавидел математику. Парня, работавшего в швейном квартале Торонто за восемьдесят центов в час. Парня, чья хоккейная карьера началась с того, что он подобно охотничьей собаке искал игроков для команд НХЛ за просто так – лишь потому, что он любил хоккей. Парня, который недавно подарил свои семь чемпионских перстней за победы в Кубке Стэнли Залу хоккейной славы. Его ввели в Зал славы в 2010 году за то, что он построил команды-династии с «Нью-Йорк Айлендерс» и «Ред Уингз», вдобавок к этому еще выдав и одну из самых продолжительных серий выхода в плей-офф в истории НХЛ.

Никто в хоккее не ставит под сомнение его достижения. Вот только Дэвеллано и близко не получает достаточного количества благодарных слов за то, что за тридцать пять лет в «Детройте» он воспитал множество других людей, которые также добились успеха, набравшись опыта под его руководством. Среди них – Кен Холланд, Джим Лайтс (президент «Далласа», выигравший кубок в 1999-м), Нил Смит (выиграл Кубок Стэнли с «Рейнджерс» в 1994-м), Брайан Мюррей (выходил в финал с «Анахаймом» и «Оттавой»), Джим Нил в «Далласе», Дон Уодделл в «Атланте», Дуг Маклейн в «Коламбусе», Жак Лемер, а затем и Стив Айзерман в «Тампа-Бей» (в 2015-м они также дошли до финала). Большинство из них Дэвеллано нанимал на работу лично.

Дэвеллано был также известен тем, что брал под свое крыло молодых или неопытных журналистов. Он был необычайно добрым, терпеливым и щедрым человеком – в свои первые годы в «Детройт Фри Пресс» я проверил все эти качества, когда меня постоянно обскакивал Вартан Купелян из «Детройт Ньюс». Дэвеллано понимал значимость хорошего и позитивного общественного имиджа в трудные времена для клуба, а от «Детройт Ньюс» они не получали ни того, ни другого.

Когда мне поставили задачу освещать матчи «Крыльев» в 1985-м, Джимми Ди провел со мной огромное количество времени, помогая разобраться в ситуации не только в команде, но и вообще во всей лиге. А иногда буквально с ложечки кормил меня инсайдерской информацией. За это я был и остаюсь ему безмерно благодарен.

Со Скотти Боуменом иногда бывает тяжело – и он делает это специально.

Как говорил один из его бывших игроков в «Монреале» Стив Шатт: «364 дня ты его ненавидишь, а на 365-й он раздает чемпионские перстни».

Журналистам, освещавшим матчи команд Боумена, перстни не выдавали. Так что мы ненавидели его на день больше.

И это было взаимно. Один из моих собратьев по хоккейной журналистике как-то передал дружеское послание от Боумена: «Ред Фишер, Джим Келли и Кит Гейв – три главных козла в прессе» (не поручусь за точность цитаты; зная Скотти, «козлы» звучит слишком мягко). Как бы то ни было, я принял это за наивысшую похвалу. Фишер, работавший на «Монреаль Газетт», и покойный Келли, писавший в «Баффало Ньюс», – одни из самых уважаемых авторов в истории НХЛ. Оба введены в Зал славы.

Бесспорно, у нас со Скотти были разногласия. Иногда они становились чуть более публичными, чем нам бы того хотелось. Пару раз я был уверен, что он меня ударит. И я рад, что этого не случилось. Ему тогда было за шестьдесят, и он был на семнадцать лет старше меня. Но я уверен, это был бы неравный бой. В его кулаках была невероятная сила. Он мог бы меня убить.

Но у меня и с другими тренерами возникали схожие ситуации. Не одна беседа между мной и Жаком Демером заканчивалась хлопаньем дверью. То же самое было и с Брайаном Мюрреем, который мог все высказать тебе в лицо, если считал, что ты что-то не то про него напечатал в газете или сказал в эфире.

Отношения между тренерами и репортерами – по крайней мере, теми, что путешествуют с командой и проводят с ней каждый день, – похожи на многие браки. Там хватает крика, ругани и хлопанья дверями. Но супруги практически всегда мирятся и становятся от этого только сильнее. Так было и со Скотти, которому не чуждо и случайное проявление доброты. Как-то раз после того, как мы не разговаривали где-то неделю из-за какой-то мелкой ссоры, он увидел, что я прохожу мимо его кабинета по дороге в раздевалку.

– Эй, Кит! – сказал он. – У меня тут кое-что для тебя есть.

После этого он выдал мне свою коллекционную хоккейную карточку 1974 года с подписью «Киту» вверху и его автографом внизу. Эта штука сорок долларов стоит. Если без автографа. Точно такая же карточка с подписью Боумена стоит на некоторых специализированных сайтах $123,99. Но я никому ее не продам.

Но главное, что Скотти Боумен подарил нам в Детройте, – это возможность освещать чемпионские команды, как он ранее сделал это в Монреале и Питтсбурге. Он отработал с «Ред Уингз» девять сезонов, выиграв 410 матчей, проиграв в основное время 193, еще 10 в овертайме и по буллитам, а 88 встреч сведя к ничьей. С ним команда шесть раз занимала первое место в своем дивизионе и дважды – второе, а в среднем за сезон «Крылья» набирали немыслимые 109 очков. Кроме того, «Детройт» завоевал три Кубка Стэнли. В 2002 году он завершил тренерскую карьеру и еще пять лет работал консультантом в клубе, после чего перешел на ту же должность в «Чикаго», где его сын Стэн был генеральным менеджером. С «Ястребами» Боумен выиграл еще три чемпионских перстня. Таким образом, теперь их у него четырнадцать.

Суть работы со Скотти Боуменом, как подтвердит каждый его хоккеист, состоит в том, что с ним никогда не бывает легко. Некоторые тренеры, как, например, Дэмер, наговорят тебе полный блокнот и будут продолжать что-то рассказывать. Другие, как Мюррей, будут щедро уделять тебе время и откровенничать себе же во вред. У Боумена на нас никогда не было времени – по крайней мере, для тех, кто освещал его команду. Но он обожал приезжих журналистов. Приглашал их в офис, менял ход интервью в другую сторону и бомбардировал вопросами о командах, которые они освещали. Скотти Боумен собирал разведданные. А своими он делиться не спешил.

И это тоже нормально. Когда я вспоминаю свои годы работы со Скотти, то не могу не отметить, что он заставлял меня работать гораздо усердней. С ним я стал лучше в своем деле. Я знаю многих хоккеистов, которые могут сказать про него то же самое (думаю, Ред Фишер и Джим Келли тоже с этим согласились бы).

Сергей Федоров всегда знал, как произвести впечатление и на площадке, и за ее пределами. Я до сих пор отчетливо помню момент, когда впервые увидел его на льду тем теплым летним вечером в Хельсинки вскоре после того, как «Детройт» выбрал его на драфте в 1989 году. Иногда казалось, что кроме него на площадке никого больше не было. Все остальные игроки были лишь зрителями, как и мы на трибуне.

Сергей поражал нас всех своим неимоверным талантом – болельщиков, журналистов, партнеров по команде, тренеров и руководство клуба. А мы оценивали его по невероятно высоким стандартам. Что бы он ни делал, а он сделал гораздо больше любого игрока «Детройта» со времен, когда Горди Хоу доминировал в Национальной хоккейной лиге аж сорок лет тому назад, – этого было мало. Тем не менее Федоров уехал из Детройта в 2003 году и в качестве свободного агента подписал контракт с «Анахаймом». Так вот болельщики, не говоря уже о владельце клуба, который так много сделал для того, чтобы его заполучить, и был готов дорого заплатить, чтобы удержать его, сочли этот поступок ударом в спину. Для Сергея же это было все равно, что сбежать из тюрьмы. Наконец-то на него больше не давили заоблачные ожидания. Он вышел из тени своего друга Стива Айзермана – самой яркой звезды «Детройта» тех лет. Он был волен жить в той части Америки, которая всегда манила его к себе и где он мог быть звездой своей собственной команды.

После тринадцати невероятно успешных лет в Детройте Сергей Федоров покинул город. Но вместе с ним ушла и его магия. За этим последовали шесть ничем не примечательных сезонов в НХЛ в трех командах, две из которых его обменяли, после чего он провел еще три года в КХЛ, выступая за магнитогорский «Металлург». К его статистике в НХЛ невозможно придраться – он сыграл 1248 матчей, забросил 483 шайбы, отдал 696 передач и набрал 1179 очков – в среднем по 0,94 за игру.

В плей-офф Кубка Стэнли он смотрелся еще лучше: Федоров забросил 52 шайбы и набрал 176 очков в 183 встречах – в среднем по 0,96 за игру. Сергей добился того, о чем другим игрокам остается лишь мечтать. Он выходил на новый уровень в решающие моменты. Своей игрой он заслужил место в Зале хоккейной славы, куда его ввели в ноябре 2015 года.

Через месяц после этого мы делали с Сергеем интервью в Москве для документального фильма «Русская пятерка». Это происходило в главном офисе ЦСКА, где он тогда занимал пост генерального менеджера. К слову о том, что он умеет произвести впечатление: перед нами сидел человек, явно гордившийся своим местом в истории хоккея. Об этом говорила каждая деталь его одежды. На нем был темно-синий костюм в тонкую красную полоску и красный галстук, через который шли белые и синие линии. На его левом нагрудном кармане кириллицей красовались буквы ЦСКА, расположенные под пришитой красной звездой. А в основании этого ослепительного наряда были черные остроконечные ботинки с красными шнурками. Такая форма была к лицу гордому и элегантному менеджеру армейского клуба.

Съемки длились более двух часов, и Сергей Федоров вновь напомнил нам, что он гораздо больше, чем просто великолепный хоккеист. Он был таким же, как и когда только приехал в Детройт, сбежав на корпоративном самолете Майка Илича, – добрым, заботливым и чувственным человеком, а также одним из самых умных игроков. После интервью мы вспомнили старые добрые времена в Детройте, а также несколько редких неприятных эпизодов.

– Кит, ничего же личного, правда? – сказал Сергей и положил мне руку на плечо. Это был небольшой укол с его стороны. Напоминание о тех нечастых случаях, когда я не столь лестно отзывался о его игре в утренней газете. Критикуя команду, хоккеиста, тренера или генерального менеджера, я всегда сначала серьезно углублялся в тему. У меня было правило: никогда не пиши того, чего не можешь сказать человеку в лицо.

Возможно, это и было представлено как мое мнение. Но оно основывалось на бесчисленных интервью с хоккейными людьми, скаутами, игроками, тренерами и менеджерами клубов – то есть с настоящими экспертами. Я часто говорил Сергею и многим другим, что никогда ни к кому не относился предвзято. Я просто считал нужным поделиться этим с читателями и болельщиками. Они были эмоционально привязаны к команде, которую я освещал.

Оглядываясь назад, я понимаю, что доля критики про Сергея, услышанная мной от других игроков и тренеров, была абсолютно несправедлива. Возможно, она была основана на какой-то профессиональной зависти, которая часто встречается в мире спорта. Быть может, она была ошибочна или даже высказана со злым умыслом. Однако к критике со стороны его партнеров по команде нельзя относиться без иронии.

При каждом удобном случае хоккеисты любят напоминать, что они тоже люди, а вовсе не машины. Ни от кого нельзя требовать, что он сыграет на пятерку с плюсом в каждом из восьмидесяти двух матчей регулярного чемпионата. Тренеры тоже это понимают, хоть и не любят в этом признаваться. В то же время на скамейке вместе с Федоровым сидели и те, кто охотно судил его столь же несправедливо, как и болельщики с прессой. Они ожидали, что он в каждом матче будет из штанов выпрыгивать. А потому за спиной Сергея шептались бо́льшую часть его карьеры в «Детройте». Игроки и тренеры говорили, что неизвестно, какой Сергей сегодня выйдет на лед – претендент на звание MVP или же он просто будет отбывать номер. Некоторые даже отмечали, что было бы здорово соединить в одном игроке талант Федорова и характер Стива Айзермана.

Все это очевидно, неоспоримо и несправедливо до абсурда. Сергей Федоров был одним из самых техничных игроков в истории хоккея, одним из величайших хоккеистов в форме «Детройта». Он абсолютно заслуживает того, чтобы и его свитер с номером 91 висел под сводами арены «Крыльев».

Я никогда не относился к нему предвзято. Более того, зная то, что знаю сейчас, я сожалею о некоторой хрени, которую о нем написал. Мы толком не понимали своего счастья до тех пор, пока Сергей Федоров не ушел из команды. И теперь мне кажется, может быть, именно это он и хотел сказать.

Слава Козлов был и по сей день остается настоящей «rink rat». Перевести на русский это можно как «крыса на катке», а по смыслу – человек, который там буквально окопался, проводит там кучу времени. Его папа был известным хоккейным тренером в Воскресенске, и Слава дал слово своему отцу Анатолию, что после карьеры игрока он пойдет по его стопам. Таким образом он хотел воздать честь человеку, который обучил его навыкам хоккея, сделал одним из лучших форвардов в мире. А также отблагодарить игру, так много давшую его семье. Однако начинать все опять пришлось с самых низов.

– Я – снова новичок. Мне многому надо научиться, – сказал Козлов, когда мы пришли к нему в главный офис «Спартака» – одной из московских команд Континентальной хоккейной лиги.

Козлов провел в «Детройте» девять сезонов. Вне всяких сомнений, он был самым гордым и благодарным членом Русской пятерки. Помимо этого, он был самым скромным. Ему каждый раз удавалось оставаться в тени, даже когда он забрасывал решающие шайбы. Для него было серьезным ударом, когда летом 2001 года «Ред Уингз» обменяли его в «Баффало» на вратаря Доминика Гашека, который помог «Крыльям» выиграть еще один Кубок Стэнли в 2002 году.

Из-за травм Козлов сыграл всего 38 матчей за «Баффало», и следующим летом его отправили в «Атланту», где он провел еще семь результативных сезонов, прежде чем уехать из НХЛ и отыграть еще пять лет в КХЛ, после чего завершил карьеру. В НХЛ Козлов провел 1182 матча, забросил 356 шайб, отдал 496 передач и набрал 853 очка. Вдобавок к этому он забросил 44 шайбы и набрал 88 очков в 139 матчах плей-офф.

В раздевалке «Детройта» его прозвали Ворчуном – он подыгрывал этому образу, но, как мне кажется, никогда на самом деле таким не был. Слава Козлов – один из добрейших, теплейших, учтивейших и почтительнейших людей, которых я вообще когда-либо встречал в мире спорта. У меня в голове бесчисленное количество воспоминаний о том, как мы проводили с ним время вместе. Но одно стоит особняком.

Как-то раз он приехал после игры ко мне домой в Диаборн. Я организовал вечеринку-сюрприз для своего хорошего друга Лена Хойеса в честь его выхода на пенсию. Он освещал матчи «Ред Уингз» для ряда изданий компании «Бут Ньюспейперз» по всему Мичигану. Я пригласил всю команду – игроков, тренеров и генерального менеджера Джима Дэвеллано. Пришли практически все, хотя всего за пару часов до этого «Крылья» проиграли «Нью-Йорк Рейнджерс».

Козлов тогда только приехал в Северную Америку. Когда я открыл ему дверь, он оглядывался вокруг с широко раскрытыми глазами. Мы жили в хорошем доме на рабочей окраине недалеко от автозавода «Форд». Дом был большим и удобным, но вычурным его никак нельзя было назвать. В гостиной Козлов спросил меня шепотом по-русски:

– А это частный дом?

– Да, конечно.

– А кто здесь живет?

– Мы с женой, еще пара собак.

Вне всяких сомнений, это был первый и последний раз, когда мне удалось произвести такое впечатление на игрока Национальной хоккейной лиги. Вскоре Козлов и сам поселился в роскошном районе Блумфилд Хиллс, где мой дом выделялся бы не в лучшую сторону.

Я очень благодарен Славе за то, что он не раз, а даже дважды пригласил меня к себе домой в Россию. Он привез меня в Воскресенск осенью 1994 года во время локаута НХЛ и познакомил со своей семьей. А когда в декабре 2015 года я снова прилетел в Москву на съемки документального фильма о «Русской пятерке», Слава вновь открыл для нас двери своего дома. Несмотря на то что во время хоккейного сезона Козлов жил в Москве, а его жена и дети – в Испании, он по-прежнему навещал дом своего детства, хоть его родители и дедушка уже ушли из жизни. Теперь отчий дом – это мемориал игровой карьеры Славы и тренерской карьеры его отца.

Козлов сидел перед камерой и более двух часов отвечал на вопросы о времени, проведенном в «Детройте» и Русской пятерке. После съемок он тихо подошел к одному из продюсеров и сказал, что поймет, если в фильм в итоге не попадет ни один кадр из этого интервью. Он даже и подумать не мог, что поделился чем-то интересным.

Это все, что вам надо знать про Славу Козлова. С одной лишь поправкой – он глубоко заблуждался.

Игорь Ларионов стоял на импровизированной сцене на «Джо Луис Арене» со склоненной головой, в то время как тысячи владельцев абонементов стоя аплодировали ему, скандировали и умоляли: «Останься еще на год! Останься еще на год! Останься еще на год!»

Двумя днями ранее он и его товарищи по Русской пятерке помогли «Детройту» выиграть первый Кубок Стэнли за сорок два года. Ларионову тогда было тридцать шесть, у него истек срок контракта с «Ред Уингз». Он мог перейти в любую команду по своему желанию. После круга почета с кубком, который они совершили со Славой Фетисовым, Ларионов переживал одну эмоциональную волну за другой.

Чемпионский парад на проспекте Удуорд, собравший более миллиона людей, произвел на него неизгладимое впечатление. На Красной Площади не было ничего подобного в честь ни одной золотой медали, которую он выиграл в составе сборной СССР. А теперь ему скандировали: «Останься еще на год! Останься еще на год!»

Было такое ощущение, что в своей любви его купал весь Детройт – город работяг, который так напоминал ему о его родном Воскресенске, где жителей хоть и меньше, но они не менее трудолюбивы и так же обожают свою хоккейную команду. Они хотели, чтобы он остался, пусть даже ненадолго. Они просили его еще об одном танце.

Игорь Ларионов стоял в одиночестве в центре сцены, склонив голову. Внезапно он почувствовал себя незащищенным и неподготовленным к такой ситуации.

– Выходишь на сцену без клюшки, без шлема, без коньков и стоишь перед тысячами болельщиков, а тебе надо им что-то сказать, – вспоминает Ларионов. – Понимаешь, что они любят команду и хотят, чтобы мы играли так еще несколько лет, а потому они начинают скандировать: «Останься еще на год!» И вот я стою там, а сзади меня руководство клуба. И что мне делать? Мне хотелось сказать фанатам: мол, вот с кем надо разговаривать.

Вспоминая эту ситуацию, он показывает пальцем себе через плечо и смеется. Но он был прав. Остаться в команде он мог лишь в том случае, если этого хотело руководство. Возможно, в ту минуту Игорь Ларионов и влюбился в Детройт безумно, по-настоящему. И уже не мог представить себе, что уйдет куда-то еще. В тот момент это было просто немыслимо. Да и потом, наверное, тоже. Он не имел ничего против этого чувства, как и болельщики не имели ничего против побед, тем более таких красивых, изящных и ярких, какими они были, когда в составе команды играли Ларионов и его товарищи.

– Я тогда был в команде где-то полтора года, и болельщики хотели, чтобы я остался. Радостно, что тебя ценят, что ты часть их жизни, – продолжает он. – Раз уж я затронул сердца этих людей своей игрой и вкладом в победу… Это было очень приятно. Это особенный и удивительный момент – вот так принять любовь болельщиков.

Ларионов уже оценил значимость того, что он играет в Детройте – городе с богатой хоккейной историей, где местную команду широко освещают в прессе. О нем практически сразу заговорили в каждом доме, и не только в Детройте. Когда «Ред Уингз» приезжали в Финикс, Лос-Анджелес и Флориду, на аренах было полно людей в атрибутике «Крыльев». И они тоже знали его имя.

Он был благодарен болельщикам за то, что они разделяют политику и спорт, что они понимают разницу между СССР и русскими людьми и ценят, что пять легионеров из ЦСКА выкладываются на полную катушку, играя за их команду.

– Когда пашешь каждый день, в каждой смене и в каждом матче, люди придут на тебя посмотреть, они это ценят, – считает Ларионов. – Ты стремишься сделать для них все, потому что хочется, чтобы они снова пришли на трибуны. Это мое мнение. Ты должен их развлекать. Должен играть в свой хоккей. А все остальное придет само. Мне было очень приятно, что меня так приняли. Хотелось не остаться перед городом в долгу. Мы показали, что считаем это честью и гордимся тем, что играем за «Детройт Ред Уингз». И добились определенного успеха. На параде мы видели разные плакаты. На одном, например, было написано: «Хочу назвать своего сына Игорем!» Это было приятно.

В руководстве клуба всё прекрасно поняли на параде. А то, что Ларионов немного понервничал при той овации, скорее всего, накинуло ему пару баксов на трехлетний контракт, который он затем подписал с «Детройтом». Впрочем, летом 2000 года Игорь в качестве свободного агента перешел во «Флориду», где воссоединился с Павлом Буре. В начале карьеры Ларионова в НХЛ они уже играли вместе за «Ванкувер» – Буре тогда был новичком. Обстоятельства не сложились, и «Пантеры» обменяли Ларионова обратно в «Детройт», где он провел еще два с половиной сезона и в 2002 году помог «Крыльям» завоевать еще один Кубок Стэнли. Последний год карьеры он сыграл в «Нью-Джерси», где не так давно его друг и бывший партнер по «Ред Уингз» Слава Фетисов работал помощником главного тренера.

За 14 сезонов в НХЛ Ларионов провел 921 матч, забросил 169 шайб, отдал 475 передач и набрал 644 очка. Помимо этого, он набрал 97 очков в 150 матчах плей-офф и выиграл три Кубка Стэнли в составе «Детройта». В его резюме также 12 лет в советской лиге, где он провел 457 матчей. В 2008 году его включили в Зал хоккейной славы.

После завершения карьеры Ларионов не сидел без дела. В КХЛ он некоторое время проработал директором хоккейных операций в СКА из Санкт-Петербурга. Также профессионально занимался виноделием, разработав серию марок с названиями «Хет-трик», «Щелчок» и «Тройной Овертайм» (Hattrick, Slapshot, Triple Overtime) – в честь своей победной шайбы в третьем овертайме третьего матча финала Кубка Стэнли-2002.

Сегодня он – уважаемый хоккейный агент. Постоянно живет в Детройте. Он стал одним из нас.

Слава Фетисов стоит у своего шкафчика в раздевалке «Детройта» и тихо переодевается после тренировки. Он невольно прислушивается к разговору у соседнего шкафчика, и его лицо постепенно краснеет, как лого на груди его сетки. Он не говорит ни слова, но с каждой секундой становится все злее и злее.

Сейчас, когда я об этом вспоминаю, сцена кажется даже жестокой. Но я был американским спортивным журналистом, а соседний шкафчик принадлежал Майку Рэмзи – он играл в защите той самой олимпийской сборной американских студентов, которые сенсационно обыграли могучую сборную Советского Союза на Олимпиаде 1980 года в Лейк-Плэсиде. Рэмзи находился на льду в последние секунды матча, отбивая навал советской сборной, в то время как комментатор Эл Майклс кричал в микрофон: «Вы верите в чудеса? Да!»

Для Фетисова это не самая приятная тема для разговора. Он был в составе проигравшей команды в одном из самых сенсационных матчей в истории мирового спорта.

– Да им повезло, черт возьми, – бурчал Фетисов, не в силах совладать с гневом.

Жизнь – забавная штука. Спустя пятнадцать лет, в сезоне 1995–1996, Майк Рэмзи и Слава Фетисов периодически выходили в одной паре в составе команды, которой многие пророчили Кубок Стэнли. Они сошлись во мнении по нескольким пунктам: скажем, если бы та американская сборная сыграла еще 100 матчей против той советской команды, то русские наверняка выиграли бы их все. Так что да, все согласны. Эл Майклс был прав. Это чудо.

В Советском Союзе, понятное дело, то поражение восприняли как немыслимый позор. Фетисов часто рассказывал о том, как перед Олимпиадой советских спортсменов принимали в Кремле.

– Хоккеистам говорили, что можно проиграть кому угодно, кроме американцев, – вспоминает Фетисов. – Это была шутка. Все смеялись.

И тут вдруг поражение в Лейк-Плэсиде, которое следует за Фетисовым тенью, куда бы он ни пошел. Он тогда был молодым человеком, занимался спортом и доминировал на площадке так, что это олицетворяло силу и мощь Советского Союза. Матчи национальной сборной были фактически отражением советского могущества в мировом сообществе. Игроков, большинство из которых служили офицерами Красной армии, зачастую встречали как героев войны, а их подвиги были главным предметом советской пропаганды в то время, когда страна подвергалась критике во всем мире за вторжение в Афганистан.

Поэтому, как утверждает Фетисов, тот матч против сборной США с политической точки зрения, возможно, был самым важным в истории олимпийского спорта. Да и та советская команда должна была легко разделаться с американскими студентами. Фетисов считает, что это вообще была лучшая сборная СССР за всю историю.

Американцы победили со счетом 4:3 на фоне спорного решения советского тренера Виктора Тихонова. После первого периода он посадил на скамейку легендарного вратаря Владислава Третьяка. Тихонов потом не объяснял и не защищал свое решение.

– Все игроки задавались этим вопросом: «Зачем он это сделал?» – рассказывает Фетисов. Но еще более непонятно было – по крайней мере, игрокам, – как Тихонову удалось сохранить свой пост после катастрофы в Лейк-Плэсиде. Тем более при возросших ожиданиях со стороны высших эшелонов советской власти.

– Это самая большая и темная тайна, – утверждает Фетисов. – Возможно, во всей истории мирового спорта.

На своей первой Олимпиаде он был рад уже тому, что просто прошел в состав. Но серебряная медаль, с которой Фетисов вернулся домой, и сорок лет спустя напоминает ему о его самом жутком ночном кошмаре. Однако он оправится от этого удара. И даже преуспеет. Слава дважды завоюет золото Олимпиады и добавит это к своей сокровищнице, где также есть семь золотых наград чемпионатов мира и одно серебро; девять попаданий в список первой символической сборной чемпионата Советского Союза; два приглашения на Матч всех звезд НХЛ; два звания лучшего игрока СССР; три золотые медали молодежных чемпионатов мира; победа в Кубке Канады; пять наград лучшему защитнику по версии ИИХФ; Орден Почета; Орден Ленина; три выхода в финал Кубка Стэнли; три чемпионских перстня за победу в Кубке Стэнли (один – в качестве тренера); введение в Зал хоккейной славы СССР; введение в Зал хоккейной славы ИИХФ; введение в Зал хоккейной славы в Торонто и многое другое. Даже один астероид в его честь назвали.

За девять сезонов в НХЛ Слава Фетисов провел 546 матчей в составе «Нью-Джерси» и «Детройта». Он забросил 36 шайб и набрал 192 очка. За 478 матчей в советской лиге он забросил 153 шайбы и набрал 374 очка. Но его ценность измерялась не только цифрами. Он был из тех игроков, которые контролировали ход матча, когда даже просто сидели на скамейке – просто за счет своих лидерских качеств. Именно поэтому его и ввели в Зал славы.

Я впервые встретился с Фетисовым во время локаута 1994 года, когда он собрал команду российских энхаэловцев для серии игр на родине, где по ним скучали болельщики. Та серия помогла собрать деньги на развитие спортивных программ для российской молодежи.

Мы в одно время подошли к ступенькам спорткомплекса ЦСКА. Я остановил его и представился как журналист из Детройта. Он удивился встрече с западным репортером. Но я объяснил ему, что приехал освещать игры, поскольку в них принимал участие Сергей Федоров, который тогда блистал за «Ред Уингз». Фетисов тепло меня поприветствовал и с тех пор всячески помогал мне с работой, чтобы болельщики по другую сторону океана получали хоть какие-то новости, осколочные данные и слухи, когда матчи не проводились из-за зашедших в тупик трудовых переговоров.

После завершения карьеры Фетисов работал помощником главного тренера в «Нью-Джерси», генеральным менеджером и главным тренером сборной России на Олимпиаде 2002 года в Солт-Лейк-Сити, президентом ЦСКА, а также министром спорта по назначению президента России Владимира Путина.

Спустя два десятка лет, когда мы приехали в Москву на интервью с сенатором Вячеславом Фетисовым для документального фильма, он абсолютно не изменился, хотя был уже одним из самых высокопоставленных чиновников в стране. Слава остался таким же добрым, открытым, любезным и гостеприимным, как и при первой нашей встрече. А когда он назвал меня своим другом, я знал, что это искренне.

Он даже научился с позитивом относиться к тому «чуду», которое попортило ему столько крови в 1980-м. За те годы, что он прожил в Детройте и Нью-Джерси, он прекрасно понял значимость этого события для американцев.

– Мне нравится считать, что я послужил развитию хоккея в Соединенных Штатах, – говорит он. И по его улыбке совершенно ясно, что ему этого вполне достаточно.

Владимир Константинов провел всего 446 матчей за шесть лет в составе «Детройт Ред Уингз». Он забросил 47 шайб, набрал 174 очка и 838 минут штрафа, своей игрой снискав себе врагов во всех городах НХЛ. Мир обречен теряться в догадках, какой могла бы быть его карьера, которая по самым скромным прикидкам продлилась бы еще десять результативных сезонов, если бы этому не помешали проблемы со здоровьем.

Владди только начал становиться одним из лучших игроков НХЛ, когда его карьеру оборвала автомобильная авария, разрушившая все спустя неделю после того, как он поднял над головой Кубок Стэнли.

Разумеется, это чистая гипотеза. Но мне нравится думать, что с ним в составе «Крылья» выиграли бы еще больше кубков, прежде чем его карьера подошла бы к логичному концу. Кроме того, можно с уверенностью сказать, что Никлас Лидстрем не взял бы столько «Норрис Трофи», хотя это и было абсолютно заслуженно. Да, семь трофеев за десять лет – в период с 2001 по 2011 год. Константинов вполне мог бы оттянуть на себя достаточное количество голосов, чтобы подпортить шансы своему партнеру. Да и в другом нет никаких сомнений – сейчас бы Константинов уже достаточно давно завершил карьеру, и его могли бы ввести в Зал хоккейной славы. Как и его кумир и бывший партнер по «Детройту» Слава Фетисов, Владди не мог похвастаться выдающейся статистикой в атаке. Но был таким же доминирующим игроком, который держал игру под контролем. Таких в Зале славы любят.

Вокруг Константинова была своеобразная аура – он притягивал людей своей нацеленностью на борьбу. Тренеры соперников спрашивали у Льюиса про Константинова чаще, чем про каких-либо других игроков.

– Это происходило постоянно. Они хотели понять, как к нему подобраться. Чего он боится? Можно ли его вообще напугать? – вспоминает Льюис. – А я всегда им отвечал: «Он ничего не боится, его никак не напугать. Я и сам не знаю почему. Просто он особенный».

Его переоблачение из последней коллекции Armani (никто в команде не одевался лучше Владди) в хоккейную форму и вовсе было феноменальным явлением.

– Когда Владимир Константинов выходил из автобуса и шел на арену, можно было подумать, что это кто-то из запасных. Седьмой защитник или что-то в этом духе, – рассказывает Льюис. – Но стоило Владди надеть коньки, натянуть через голову свитер и выйти на лед, сразу было понятно – это воин. Он ничего не боялся. В обычной одежде по нему так сказать было трудно. Понять хоккеиста можно только на льду, в игре. Потому что там негде спрятаться. Там нельзя скрыть свой характер. Там не скроешь мастерство. Не спрятать свой настрой и свою решимость, потому что ты выходишь на лед против игроков своего же уровня. Человек может вести обычную жизнь за пределами площадки, но как только он выходит на лед, сразу виден характер – что это за спортсмен, что за игрок… Когда Владди надевал свой свитер, он становился в каком-то смысле Бэтменом.

После игры, приняв душ и переодевшись обратно в элегантный костюм, Владимир Константинов снова становился тихим, скромным и непритязательным человеком, в компании которого было уютно. Ему не нужны были похвала, поклонение болельщиков, интервью. Я вообще не помню, чтобы он упоминал о себе в разговоре.

Большинство спортсменов такого уровня в каждое предложение три-четыре раза вставят слово «я». Да и не виноваты они в этом. На протяжении всей их жизни они были центром Вселенной на пути к звездной славе и многомиллионным контрактам. Но Владди всегда говорил «мы». Всегда – о ком-то другом, кого он считал более достойным. И если вы, как и я, считаете, что тишина между слов говорит больше самих слов, то Владимиру Константинову всегда было что сказать.

Я судил других людей по такому фактору: хотел бы я оказаться рядом с ними в окопе, когда над головой будут свистеть пули. В середине 90-х, когда Русская пятерка меняла НХЛ, я бы чувствовал себя гораздо спокойнее в окопе, окажись там с любым из игроков «Ред Уингз». Но если бы мне под дулом пистолета пришлось выбрать одного, я бы предпочел Владимира Константинова. Такой выбор сделали бы и все его партнеры.

После 13 июня 1997 года, когда лимузин со спящим водителем вылетел с дороги и врезался в дерево на проспекте Удуорд к северу от Детройта, Владимир Константинов живет по-другому. С тех пор он каждый день бьется за уровень жизни, который большинство из нас воспринимают как должное.

Он живет в пригороде Детройта и каждую неделю уйму времени продолжает работать со своим давнишним терапевтом Памелой Дэмэнуал, которая составляет ему компанию в частых визитах на «Джо Луис Арену», где в раздевалке Константинова всегда ждет его шкафчик.

У меня много прекрасных воспоминаний о времени, проведенном с Владди. И львиная доля этого времени не связана с хоккеем. Никогда не забуду неподдельную радость на его лице, когда в 1989 году в Хельсинки я показал ему его имя в списке игроков, которых «Детройт» выбрал на драфте. Как он гордился своей семьей, своей женой Ириной и дочерью Анастасией, когда пригласил меня в свой первый дом в Америке – квартиру в высотке рядом с «Джо Луис Ареной». Рукопожатия, которые излучали не только силу, но честь и достоинство. И как он всегда смотрел тебе в глаза до тех пор, пока эта ни с чем не сравнимая связь не была установлена.

Владимир Константинов являл собой лучшее, что есть в каждом из нас.

И он остается таким до сих пор.

Я всегда считал, что верстка газеты была одним из величайших командных видов спорта, которые когда-либо изобретало человечество, – пока не попробовал написать книгу. Как оказалось, и там, и тут требуется целый легион невероятно талантливых людей, которые должны обладать рядом исключительных навыков.

Иными словами, как мне нужна была поддержка многих людей, чтобы выжить в качестве новостного и спортивного репортера во время различных заданий, с которыми я сталкивался в своей карьере, так и тут мне было не обойтись без множества рук, чтобы превратить эту кипу страниц в какое-то подобие книги, пригодной к прочтению.

Список благодарностей за помощь в этом проекте обязан стартовать с моих коллег по «Детройт Фри Пресс», начиная с редактора спортивного отдела Дэйва Робинсона – человека, который нанял меня освещать жизнь ужасной хоккейной команды города в 1985 году. Затем ему на смену пришел Джин Майерс – он работал на пенсии и ознакомился с моей книгой, как делал это много лет в нашей газете, не раз спасая меня от меня же самого.

Мне никакими словами не выразить благодарность за то, как в меня верили Дэйв и Джин, а также за их советы и поддержку. За годы работы в «Детройт Фри Пресс» помощники редактора спортивного отдела – в особенности Оуэн Дэйвис и Стив Шрэйдер, а также целый взвод безупречных корректоров и собратьев по перу всячески помогали мне выглядеть в утреннем тираже лучше, чем я был того достоин.

Своей сумасшедшей поддержкой Джиневьев и доктор Джон Финли не меньше остальных мотивировали меня двигаться с этим проектом вперед. Редактируя его книгу «Док Хоккейного города» (Hockeytown Doc), я подумал, что наконец-то смогу довести до ума то, что начал более двух десятков лет тому назад. Мне не подобрать слов, чтобы описать, какое огромное место в моей жизни в последние годы заняла эта прекрасная пара и их семья.

Мои наставники на кафедре искусствоведения университета Южного Нью-Хемпшира – Крэг Чайлдс, Марк Сандин, Ричард Эдамс Кэри – безумно успешные авторы, чьи кропотливые и конструктивные вчитывания, правки и советы несоизмеримо улучшили эту работу. Корректор с орлиным глазом Нэнси Мартиндэйл, которой самой стоило бы начать писать, помогла найти и исправить многие опечатки и стилистические несогласованности в тексте.

Было бы невнимательно с моей стороны не поблагодарить владельцев «Ред Уингз», покойного Майка Илича и его жену Мэриан, а также всех, кто приложил руку к созданию этого замечательного хоккейного клуба. Руководство, пресс-служба, тренеры, игроки, сотрудники арены, продавцы пива и пиццы – все они помогли сделать «Детройт» великолепной организацией. Мне повезло, что долгие годы я мог говорить, что работаю на «Джо Луис Арене».

Возможно, эту книгу можно было издать и каким-то иным способом, но я этого уже никогда не узнаю. Как только Дэн Мильштейн выразил интерес со стороны издательской компании «Голд Стар» взять на себя трудоемкий процесс печати и маркетинга, я сразу согласился. Дэн – и сам успешный автор, а также он является исполнительным продюсером документального фильма «Русская пятерка», который выпустила его новая кинематографическая компания.

При моей поддержке молодой режиссер Джошуа Риль и его команда смогли перенести на пленку эту потрясающую историю. Интервью, которые мы сделали для этого фильма, были необходимы, чтобы отполировать тот огромный пласт работы, проделанной с 1989 года. Я благодарен Джошуа и в долгу перед ним за то, что он связался со мной и попросил помочь ему со сценарием.

Наконец, самое важное. Я благодарю свою жену Джо Энн, которой пришлось столько раз и в разных вариантах перечитывать эти страницы, что она чуть не ослепла. Однако она никогда не жаловалась и ни разу слова мне не сказала. Разве что советовала еще раз подумать над тем или иным отрывком, а также подбадривала и поддерживала меня в нужные минуты, коих было немало.

Спасибо вам всем.

В оригинале английская игра слов – одновременно «воссоединение СССР» и «встреча советских выпускников» (прим. перев.).

«Хоккейный город» («Hockeytown») – официально зарегистрированный логотип Детройта.

Bleu blanc et rouge (фр.) – красно-бело-синий (цвета «Канадиенс»).

Broad Street Bullies (англ.) – «Разбойники с большой дороги». Такое прозвище команда получила в середине семидесятых за то, что их ледовый дворец располагался на Броуд-стрит (прим. перев.).