Электричка остановилась на маленьком полустанке, и я вышла из вагона на высокую деревянную платформу и тоскливо вздохнула. Электричка, задорно свистнув на прощание, стремительно удалялась от полустанка, только был виден ещё яркий свет прожектора на заднем локомотиве. Сколько себя помню, электричку здесь называли Передача. А почему именно так — никто уж и не помнил. Поправив лямки рюкзака, ухватив покрепче ручку "еврейской тачанки", я осторожно стала спускаться вниз по старой скрипучей лестнице. Внизу высокой железнодорожной насыпи стоял деревянный сарай, выкрашенный краснокирпичной краской, долженствующий изображать собой вокзал. Но сколько мне помнится, никто никогда внутрь не заходил, билет на электричку всегда покупали через окошечко в стене у бабы Клавы.

На укатанном пятачке возле сарая в раздолбанные "Жигули" грузилась шумная компания людей, приехавших с этой же электричкой. Напроситься к ним попутчиком вариантов не было — там и так количество пассажиров вдвое превышало вместимость несчастной "копейки". Но я плохо подумала о легенде советского автопрома — влезли они все, и даже со своими баулами.

Мда, а мне теперь топать пешком все четыре километра до нашего дачного поселка. Через лес и в темноте. Как-то не думала я, что так рано стемнеет. Хотя в городе всегда светлее — многочисленные фонари, подсветка зданий, сверкающие вывески, фары машин — все это создаёт ощущение, что ещё не так темно. А здесь, в глуши, в лесу, сумерки последних чисел апреля берут свое.

И я поплелась по дороге, потом могу свернуть на знакомую тропинку через лесок, так сокращаю пару километров пути, иначе по дороге было бы все шесть. Вот говорила же бабуле — подожди пару дней, заберу машину из сервиса и привезу все, что тебе надо! Нет, ей надо срочно и немедля! Как будто жизнь её от этого зависит. А меня, как назло, на днях одна блонди за рулём, внезапно перестраиваясь из среднего ряда в крайний правый, изрядно шаркнула по левому боку моего "Опеля". Хорошо, вмятин не осталось, но покраска требуется. Вот и стоит мой автомобиль в сервисе. И вот теперь я, вспоминая детство золотое, тащусь по лесной тропинке, спотыкаясь и чертыхаясь. В моем детстве не было столько здесь корней от деревьев поперек тропинки. И тропинка была более натоптанная даже.

Хотя этой тропинкой уже мало кто пользуется, к дачному поселку идёт отличное шоссе, по которому легко и просто можно домчаться до дачи на автомобиле. Для любителей особого изврата даже ходит рейсовый автобус, который медленно и с достоинством ветерана катит через все окрестные деревеньки, радуя пенсионеров бесплатным проездом.

Как-то у меня мысли в голове скачут, как блохи на Барбоске. Давайте я представлюсь хоть. Итак, меня зовут Катерина Салтыкова, двадцати пяти лет от рождения. По словам бабули, род наш идёт от Салтыковых-Щедриных, и я охотно в это верю, всё-таки приятнее, чем от печально известной Салтычихи. Имею родителей — археологов, которых вижу раз в несколько лет, когда они нечаянно наезжают в Россию. В основном они больше обитают в Южной Америке, раскапывая города ацтеков, майя и прочих незнакомых мне народностей. А также у меня имеется старшая сестрица Светка, проживающая ныне на земле обетованной со своим мужем Давидом и его родителями. Давид — стоматолог, его отец — ювелир, а Светка в свое время закончила наш Политех, кафедру геммологии. Так что семейство весьма удачно устроилось и в Израиле.

Я год назад закончила нашу Сельскохозяйственную академию и теперь имею диплом профессионального ветеринара. Правда, бабуля называет меня профессиональной бездельницей. Из-за того, что я так и не приступила пока к работе по специальности. Но я не бедствую. Конечно, периодически и родители вспоминают, что у них есть дочь, переводят энную сумму, потом я страдаю, переводя заокеанские «доллеры» в наши посконные рублики. Но это случается нечасто, да и не уверена я, будто они точно знают, что я школу давно закончила.

В основном мой доход складывается из того, что мне в голову приходят разные идеи, а Светка их удачно монетизирует. Вот одна из моих последних идей тоже начала приносить неплохой доход. Зимой я езжу к сестре в гости, летом ни за что не поеду, у меня с жарой натянутые отношения. И перед отъездом бродила я по нашей барахолке, где порой попадаются уникальные вещички. В этот раз ничего не было интересного, и я собиралась уходить, как увидела бабусю, перед которой на картонном ящичке была разложена всякая всячина. И среди барахла я увидела популярный некогда сувенир. Может, кто и помнит такие. Пластмассовый купол, в нем помещены разные фигурки и все это залито смесью глицерина и воды. Когда встряхнешь сувенир, то там падают как бы хлопья снега.

И я купила его. Уже в Израиле, когда все поумилялись воспоминаниям, глядя на эту игрушку, мне пришла в голову идея, и я ее озвучила для Светки.

— Свет, ты говорила, что здесь много переселенцев из нашего города? Как думаешь, если вместо этих фигурок поставить легко узнаваемые макеты зданий нашего города, то будут наши бывшие земляки покупать такие сувениры? Например, здание Оперного театра, сквер на центральной площади?

Светка призадумалась, потом хлопнула в ладоши.

— Да! И можно даже сделать в двух вариантах — эконом, из одного пластика, и бизнес-класс — поделочный камень, недорогие самоцветы в фонарики встроить… Это я сама сделаю!

И вот Светка недавно выходила на связь по скайпу, сообщила, что идея оказалась удачной и даже бизнес-вариант охотно покупают и теперь у солидных людей на рабочем столе стоят такие сувениры. Она сама видела это у своего банкира.

"Еврейская тачанка", кстати, тоже подарок Светки для бабули. Новомодная, с выдвигающейся ручкой, как у чемодана, яркая расцветка самой сумки, телескопические колесики. Загляденье просто. Бабуля забыла ее в городе в свой последний приезд, я тогда сгрузила все пакеты с покупками из супермаркетов в багажник и увезла ее на дачу. А тачанка осталась в квартире. И вот теперь она срочно понадобилась бабуле.

Сегодня днём она позвонила и велела купить все то, что она мне сейчас пришлет списком по Вайберу. Мои уговоры на нашего матриарха не подействовали, и пришлось мне объезжать все садоводческие магазины и рынки с этим списком. Потом домой, укладывать все потребное срочно и ехать на такси на вокзал, ибо последний автобус уже ушел.

Вот и плетусь уже в полной темноте по лесу, в рюкзаке за спиной торчат какие-то прутики, продавец обещала урожай с этих прутиков то ли ягод, то ли фруктов на целый КАмаЗ. Правда, не уточнила, через сколько лет. Ещё там же, в рюкзаке, лежат упаковки каких-то супер-пупер урожайных сортов овощей. А в тачанке внизу лежат пакеты с удобрениями. Ещё там имеется мое платье, в котором я ходила на Пушкинский бал, устраиваемый городским Дворянским собранием. Есть такая забавная организация в нашем городе. Бал этот устраивают раз в году, на Святки, куда приглашают отпрысков известных благородных фамилий. Я там была, когда училась ещё на первом курсе, больше не сподобилась. И специально приготовленное для бала платье пылилось в шкафу. А сегодня я достала с мстительным удовольствием этот наряд и тащу на дачу. Там надену его на пугало. Пусть хоть вороны напугаются. Там и шляпка с вуалеткой прилагаются.

В сумке ещё есть батон нарезной и кольцо копчёной колбасы. Это на случай моего грандиозного оголодания по дороге. Да знаю я, зачем моей бабуле это все так срочно понадобилось. Только мне от этого не легче. Дело в том, что в нашем поселке есть Дамский Совет, в котором сопредседательствуют моя бабуля и ее заклятая подруга Ксения Всеволодовна, тоже генеральская вдова, как и моя бабушка. Поселок наш принадлежит министерству обороны, и живут там те, кто имеет отношение к нашей славной армии. Вот эти две достойные дамы и соперничают постоянно во всем. Даже в пугалах. Ксения Всеволодовна недавно нарядила чучело в старую пятнистую форму своего покойного супруга, генерала ВДВ. А моя в отместку решила на пугало наряд благородной дамы надеть.

А тут ещё, как на грех, поселился аккурат между их домами отставной бравый генерал, и наши дамы принялись сражаться за внимание Георгия Семёновича. Хотя моей бабуле он и не нужен, как потенциальный жених, но чувство соперничества — великая сила! Вот если по зиме они поражали нашего генерала кулинарными изысками, то теперь решили брать его невиданными урожаями овощей, ягод и фруктов. А страдаю из-за этого я. К тому же, на нашей даче отродясь ничего путного не росло, даже единственная грядка с зеленью тихо загибалась к середине лета. Были ещё несколько фруктовых деревьев, посаженных дедом, но они давно требовали специального ухода.

Что ещё можно рассказать обо мне? Никакими талантами не обладаю, на машинке не шью, и крестиком не вышиваю. Питаюсь в основном полуфабрикатами, так как испытываю глубокое отвращение к кастрюлям и сковородам. Хотя готовить умею, бабуля заставила научиться, из-под палки, конечно. Вот она умеет готовить, просто класс! Нет, обычных бабушкиных оладушек и блинчиков от нее не дождешься, но ей известны всевозможные изыски, типа супа Виньоль и салата а-ля Грасиоле.

Рисовать и музицировать тоже не умею. У меня не просто медведь на ухо наступил, а ещё и джигу сплясал. Танцевать бальные танцы я научилась, под мои слёзные завывания бабуля водила меня в бальную студию все детство. Зато я бодро лопочу на французском, спецшкола таки была. А, чуть не забыла, верховая езда! Тут дело закончилось на том, что я научилась сидеть ровно в седле, не заваливаясь на бок. Кто сказал, что я ещё и ездить должна? Не, если только шагом и то не быстрым. На этом я решила, что моих умений хватит, чтобы сделать селфи и отправить Светке.

Памятуя о том, что идти мне придется через лес, где местные комары имеют свою крупную авиабазу, оделась я соответственно — кроссовки, джинсы без прорех, футболка, поверх клетчатая байковая рубаха, завязанная узлом на животе, и красная бейсболка, привезённая родителями в очередной приезд. Ну и облилась антикомарином с головы до ног.

Споткнулась в очередной раз, шлёпнулась на землю во весь свой рост. Охая и стеная, как бабка Настасья со скамейки у нашего подъезда, поднялась, отряхнула землю и какой-то мусор с себя, огляделась. И поняла, что я давно уже брожу вовсе не по нашему хилому дачному лесочку. Ну, нет у нас таких мощных и старых дубов! Они вообще у нас не растут! Как меня сюда занесло? Свернула на тропинке куда-то не туда? «Ага, — ехидно подсказало сознание — и тропинка та порталом вынесла тебя прямо в Центральную Россию с Урала. Меньше надо фэнтези читать»!

Убеждая себя, что раз есть тропинка, рано или поздно она выведет меня к людям, я бодро пошагала дальше. Вскоре тропка вывела меня на большую поляну. И вот тут, в свете взошедшей луны я увидела сидящего у ствола большого дерева волка. Обычного такого серого волка, может, чуть крупноватого. Он сидел спокойно, выжидательно глядя именно на меня. "Ужин поджидает" — мелькнула в голове идиотская мысль. Потом волк немного пошевелился, чуть наклонил голову и следом в голове появился и чужой голос (это я точно могу сказать, свои мысли я хорошо знаю).

— И где ты бродишь? Заблудилась, что ли? Я тебя уже час жду!

— Мама… — тихо прошептала я и грохнулась в обморок. Самый настоящий, без дураков.

Очнулась я от того, что моему лицу было мокро и холодно. Осторожно приоткрыла один глаз — с этой стороны ничего опасного не видно. Впрочем, сейчас темно, луна спряталась в туче. Уже смелее открыла и второй глаз и чуть не взвыла с перепугу, но от страха голос пропал начисто. Рядом со мной на тропинке сидел тот самый волк и тряс лапой какой-то куст, с которого на меня лилась холодная вода. Увидев, что я очнулась, волк прекратил свою диверсионно-реанимационную деятельность, и вновь в голове зазвучал чужой голос с нотками усталости:

— Вставай, чего лежишь? Земля ещё холодная, да и дождь недавно был. Застынешь ещё.

Признав справедливость мысли, я кое-как собрала себя в кучу и поднялась на трясущиеся ноги. И впрямь, вокруг было довольно сыро. Единственное сухое местечко было под тем большим деревом, где ранее сидел волк. Вот к нему я и побрела, не забывая тянуть тачанку за ручку. Уселась на большое корневище, выпирающее из земли, образуя нечто вроде сиденья, и оперлась спиной о ствол дерева.

В голове было пусто до звона. И только мелькала одна фраза незабвенной фрау домомучительницы из мультика.

"А я сошла с ума! Какая досада!". Волк тяжело плюхнулся на зад рядом со мной. Чтобы убедиться в своем сумасшествии, я вяло спросила:

— Жрать хочешь? Меня сожрешь?

Зверюга тоже тяжко вздохнула и ответила у меня в мыслях:

— Жрать хочу. Тебя не буду. Нельзя, хозяйка всё-таки. Да и не люблю я людей есть, дед ещё завещал, чтобы не смели.

Продолжая свой сеанс сумасшествия, я абсолютно спокойно достала из сумки колбасу и батон, разломила пополам и протянула волку. Вот дура, даже не подумала, что зверь может кусануть и мою руку. Но волк взял свою половину очень аккуратно, прямо аристократические манеры. Некоторое время мы задумчиво жевали. Волк, съев свою порцию, скосил глаза на мою долю, но я молчала, обуреваемая своими разными сумасшедшими мыслями. А что, мне теперь все можно, раз я рехнулась! Грибочков с ксилобицином я точно не ела, так что никаких галлюцинаций быть не может.

Слишком много сразу необычного навалилось. Насколько я помню анатомию, то волки, точно так же, как и все песьи, не могут говорить, строение носоглотки не позволяет. Тем не менее, я отчётливо слышу чуть глуховато-ворчащий голос. Правда, только в своей голове. Странная местность, совсем не похожая на окрестности нашего дачного поселка. Все это меня очень тревожило и вызывало нестерпимое желание оказаться сейчас в привычной и знакомой обстановке нашей дачи.

Волк ещё немного посидел и заговорил вновь, по-своему, мысленно.

— Давай, пока время есть, я расскажу все, что положено тебе знать. Ты, наверное, сама догадалась, что попала, хоть и не хочешь верить. Но придется. А все из-за твоей крови Салтыковых. Старуха помирает, никак не может помереть. Ведьма она. А они не помрут, пока силу свою не передадут потомкам своим. Поэтому тебя и притянуло. Родная-то внучка…

— Погоди! — перебила я, пытаясь найти логику во всем этом бреде. Даже приняв за исходную точку вариант с попаданием.

— Какая Салтычиха? Та самая, кровавая? Моя бабуля говорит, что мы родня Салтыковых-Щедриным, а не этим!

— Эка ты махнула! Та уж давно померла, она была женой Глеба Салтыкова. А эта, Пелагея, жена младшего брата, Матвея. А почему ты считаешь, что от других Салтыковых твой род идет? Так может, кто из девок Салтыковых вышел замуж за кого-то из Салтыковых-Щедриных. — Волк замолчал, а потом продолжил.

— И вообще, не перебивай, а то мысль уходит. Вот, значит. У Пелагеи было двое детей, сын и дочь, больше не успела родить, муж помер. Дочь замуж вышла, да померла тоже родами, и дитё тоже вместе с ней. А сын жил не в поместье, в столицах оне с женой обретались. Сергей за границей выучился, анжинером каким-то был. Полина, его жена, из небогатых была, старуха ее не шибко жаловала, но не скандалила. Дочка у них одна была, Катерина. Да только в Питербурхе болезнь ходила, помирали почём зря людишки, вот и сын с невесткой померли. Девчонка тогда у родителей Полинки была, в деревне, так живой и осталась. Потом Пелагея пристроила ее в институт какой-то для девиц благородных и платила за нее, хоть и неважно дела шли в поместье, так и не смогли оправиться после войны. Французы тогда почти полностью разорили поместье, а потом и пожгли много. Да и людишек крепостных кого побили, кого угнали куда-то. Пелагея одна билась, Матвея уж давно не было в живых. Вот Катерина и жила в столице. А тут бабка ее к себе призвать решила, она свой срок знала. Но у Катерины ухажер в столице был. Да не из благородных, купецкий сын. Но старуха бы никогда не благословила такой брак, она тут соседа для Катри приготовила в женихи. И в семье жениха тоже не радовались — бесприданница, хоть и дворянка. Вот молодые обвенчались тайно, молодой супруг собрал все свои личные деньги, да и сбежали они на край света, забыл, как называется, но там неподалеку эти самые живут, ну, кенгуры которые.

— Австралия, что ли? — уточнила я. Слушала я внимательно, но чем дальше, тем страшнее мне становилось. Мозг отказывался воспринимать все это всерьез, но и в розыгрыш или подставу я тоже не верила.

— Нет, не она! Я же говорю — рядом, но не там.

Я попытала свою память на предмет географии и предположила.

— Тогда Новая Зеландия.

Хотя мне-то, какая разница, куда там свинтила неизвестная мне внучка. Но волк закивал головой.

— Во-во, она самая! Только помереть Пелагея не может без передачи сил, вся уж измаялась, дворня по углам прячется, сил нет терпеть ее страдания. Хоть и ведьма она, да вреда людишкам не делала, наоборот, где травку какую даст, где ребятенка от лихоманки вылечит, а где и скотинке поможет. Да и со зверьём она умела обращаться. Местные помещики и то не считали иной раз зазорным втихую к Пелагее обратиться. Местный лекарь, правда, все грозился донести на нее, уж не знаю куда, да только никто его не одобрил.

Вот старуха и провела свой ведьмовской обряд, чтобы внучку призвать, да только силы ведьмовские решили все по-другому. Видно, не было в Катьке способностей к ведьмовству. А ты ближайшей родней по крови со способностями оказалась. Вот тебя и выдернуло из твоего мира.

И тут я возмутилась:

— Как это меня выдернуло? Я согласия не давала, и вообще, я домой хочу, меня бабушка ждёт на даче. Если я по этой тропке назад пойду, я опять к железной дороге выйду?

— К Пчелке ты выйдешь. Речка эта такая. Не поняла, что ли? Нет хода назад, здесь ты нужнее. А в твоём мире уже сменились знания о тебе. Не рождалась там ты никогда. Иной раз сюда попадают люди из других ли времён, миров — точно не знаю. Но бывает такое. Большинство из них признают больными головой, но некоторые выживают, да. Дед мой служил такому человеку. Вот он так говорил. А мне вот ты досталась, стало быть.

— Так ты проводник, охранник?

— Почто охранник? Фамильяр я твой!

Я вновь усомнилась:

— Ты? Фамильяр? Да ну! Фамильяр — это такой милый котик, или вот сова, может, как у Гарри Поттера, а ты же волк!

Волчара недовольно пробурчал:

— Могу облик и сделать иной, всем буду казаться другим, но сущность все равно моя останется — волчья.

Вот это ситуация! Хоть мозг упорно не верил, но, тем не менее, я понимала что, скорее всего, очевидное — невероятное. И в самом деле, я попала, и пока пути назад нет. Пока. Буду думать, и искать выход из всего этого. А сейчас надо принимать правила игры. Я покосилась в сторону волка. Вот, один сказочный персонаж уже есть. Осталось найти Ивана-царевича. Или Красную шапочку. И тут я чуть не захохотала истерически, вспомнив про свою бейсболку. Чем не Красная Шапочка? Тогда Иван — царевича не надо! Ладно, надо теперь детали уточнять, вдруг не подойду и меня вернут обратно домой?

— Серый, а как же я появлюсь у этой Пелагеи? Мы что, с ее внучкой похожи, как близнецы? Я, кстати, тоже Катерина. Катерина Салтыкова. И как я там появлюсь? И вообще, где мы находимся и год сейчас какой?

— Никакие вы не двойники, конечно. Светленькие только обе. Так Пелагея и видала внучку, когда той год был, или полтора. Как раз в столицу вояжировала. Девчонка выросла, и кто ее здесь опознает? Никто! Здесь — это мы сейчас между поместьем твоей бабки, Тёмкино оно называется, и поместьем Федоткино, там Заварзины живут. С другой стороны — деревня Карповка, там Пешковы. В Смоленской губернии мы, Вяземского уезда. Какой год не скажу, но только одиннадцатая весна пошла, как убрались супостаты с нашей земли.

Путем нехитрых вычислений узнала, что сейчас или 1823 год или 1824. Однако, занесло меня с Урала аж в Центральную Россию! Но мой скептицизм не унимался.

— И как я появлюсь? Из лесу, вестимо? Здрасьте, бабушка? На ероплане прилетела?

Волк задумался, потом сказал:

— У нас на днях лихие люди налетели, почтовую карету пограбили, ямщиков побили, но там и другие люди ехали. Их не нашли, видать, увели их лихие людишки, выкуп у родни требовать будут. Местные помещики поиски сами зачинили, да урядник ещё со своими тоже. Вот и скажем, что ты в кустики, кхм… пошла, а тут и разбой. Ты спугалась и в лес убежала, да заплутала. Вот одежонка у тебя не нашенская больно. Тут уж не знаю, чем помочь. Другой одежки-то нет?

Я пыталась уложить все это в голове, поэтому не сразу до меня дошел вопрос. Осознав его, торопливо закивала головой. Есть, пугальное платье! Только бы влезть в него, а то столько лет прошло… Сняла рубаху, с треском натянула платье. Облегчённо выдохнула, сошлось! Кроссовки и джинсы снимать не стала, обуви все равно другой нет, а в штанах мне теплее. Захолодало уже прилично, мне очень как хотелось натянуть поверх платья теплую рубаху, но, боюсь, местное население не оценит мою креативность. Сняла бейсболку и пришлепнула сверху шляпку с вуалеткой. Видимо, криво, волк только вздыхал тяжко, глядя на мои выкрутасы с переодеванием. Вдруг он насторожился.

— Надо бы поторопиться, люди идут в этом направлении. Если ты со своим закончила, то давай, представляй себе, кого бы ты хотела видеть фамильяром. Такой облик и приму.

Я уложила свои вещи в сумку-тачанку и призадумалась. Котик? Да я не особо кошек люблю, эгоисты они. Сова? У нас не Хогвартс, могут не понять. Вот собак я люблю, всегда хотела иметь, но природная лень не позволяла. Я прищурилась, глядя на серого. Пара мгновений — и передо мной сидел голубоглазый щенок хаски, умильно высунув розовый язык. Щенок осмотрел, как смог себя, вздохнул.

— Ну, спасибо, хоть тупой болонкой не вообразила!

Я торжественно объявила:

— Ты мой питомец, везу тебя из столицы, и зовут тебя Хася!

Не стала говорить ему, что имя это не производное от слова "хаски", а просто я неожиданно вспомнила какую-то блатную песенку, где фигурировала некая Хася, да и устойчивое выражение "сиротка Хася" тоже вспомнилось. Волк поторопил меня.

— Если у тебя все, то садись вот сюда, я рядышком буду, сейчас подъедут люди.

Медлить особо я не стала, совет был разумный. Уселась опять на тот же самый корень и стала ожидать "спасательную экспедицию". Действительно, примерно минут через десять послышался отдаленный лай собак, ржание лошади. Человеческие голоса пока не различались отчётливо, только иногда слабые отзвуки. Подождали мы ещё несколько минут.

Потом Хаська посоветовал.

— Ты голос-то подай, да слабый такой, из последних сил пищишь. Ох, горюшко, на голодающую ты не шибко похожа! Да и колбаской от тебя пахнет… ладно, скажешь, что было немного продуктов у тебя в сумке. Может, и поверят…

Я и в самом деле издала полузадушенный писк, нечто среднее между "Спасите наши души" и "Провалитесь все пропадом!" Внезапно только сейчас я отчётливо поняла, что никакая это не игра компьютерная с классной графикой, не розыгрыш, а самая настоящая реальность. И меня вот-вот найдут и тогда дороги назад, в мой комфортабельный, беззаботный мирок, уже не будет. И от бессилия что-либо изменить, от страха за себя, от тоски по моему миру, в котором уже и память обо мне мироздание стерло — я заплакала.

Рыдала я с чувством, подвывая, размазывая по лицу слезы, грязь, утираясь, невесть как оказавшимся в тачанке, клетчатым носовым платком. Но лишь делала только хуже, потому что защипало глаза, а значит, потекла тушь. Хотя на этикетке было написано — водостойкая. Жулики! В общем, когда на поляну с шумом, сквозь кустарник, проломились местные спасатели, я уже полностью соответствовала образу несчастной заблудившейся малютки — грязная, с опухшими глазами и красным носом, регулярно икающая от подвываний.

На поляну первыми выскочила пара собак, вначале рванули ко мне, потом, поджав хвосты, со скулежем побежали назад, к выезжавшим на поляну всадникам. Никакая иллюзия не могла обмануть собачий нюх — они сразу поняли, что здесь волк, и он поглавнее их будет. Всадников было трое, ещё человека четыре пешком, с каким-то дрекольем в руках и вида уж совсем партизанского — зипуны, шапки колпаком. Это я про пеших. Нечто подобное я видела на картинах русских художников девятнадцатого века, когда к нам приезжала выставка из Третьяковки. Всадники были поинтереснее, точнее, двое из них, третий тоже видом далеко не ушел от "партизан".

Луна опять вышла из облаков, и некоторые подробности всё-таки можно было разглядеть. Первый всадник по виду был типичный русак, то есть, из-под охотничьей шляпы выбивался волнистый блондинистый чуб, глаза толком не разглядеть, но явно светлые, прямой, ровный нос, сверкающая улыбка на лице. И сложен весьма неплохо — широкие плечи, и рост соответствовал, хотя все это сложно определить, пока он сидит в седле. Но по виду, точно сердцеед и предмет романтических грез местных барышень. И одет весьма элегантно — к зелёному охотничьему сюртуку прилагался белоснежный пышный галстук и кружевные манжеты. Начищенные до блеска сапоги до колен. Лошадью он управлял легко, будто играючи, удерживая одной рукой разгоряченное животное, заставляя его пританцовывать вокруг.

Второй всадник, фигурой и комплекцией хоть и не уступал первому, но был его противоположностью. Темноволос, смугловат, и глаза темные, вероятно, карие. Чуть выдающиеся скулы говорили о том, что где-то в его родословной потоптались татаро-монголы. И одет попроще — темный сюртук без всяких украшений, такие же бриджи. Вот сапоги тоже были начищены. Зато этот всадник был вооружен — с седла свисала кобура, из которой торчала рукоятка старинного пистоля, а на поясе у него висела шаблюка. Или как там называется тутошнее холодное оружие. Но на меч не похоже. За спиной третьего всадника, который держался за смуглым парнем, торчал ствол какой-то древней берданы. Или фузеи. Тут я не соображаю. Главное, оружие аутентично предполагаемому времени.

Всадники прицыкнули на собак, те угомонились. Подъехали ко мне поближе осторожно, вероятно, чтобы ещё больше не напугать бедную малютку. Хотя это я скорее могла напугать всю округу своим ревом. Аккуратно спешились (я даже позавидовала, так красиво они это сделали, как будто репетировали. Я бы в лучшем случае свалилась кулем), подошли ко мне. Я выть перестала, утерлась ещё раз и тоже уставилась на них. Блондин участливо начал:

— Барышня, как вы тут оказались? И как вас зовут? Вы нас не бойтесь, мы людей ищем, которые с почтовой кареты потерялись. Вы не из них будете?

Памятуя о легенде, придуманной Хасей, я истово закивала головой и сиплым от рыданий голосом произнесла:

— Да-да, я с той кареты. Мы как раз остановились по ээ… необходимости и я отошла в сторону, вещи мои, сундук то есть, в багаже остался, я только сумку с собой взяла. Тут налетели какие-то люди, шум, крик, разбой. Я испугалась и в кустах упала. А потом в лес побежала. Вот и брожу. Совсем потерялась. Уж думала, все, конец нам пришел. Я к бабушке ехала, в Тёмкино. Катерина Салтыкова я.

Мужчины переглянулись, тон блондина стал ещё участливее.

— Да, мы слышали, что Пелагея Степановна занемогла и ожидает приезда внучки из Петербурга. Выходит, это вам так не повезло с почтовой каретой. Но вы не расстраивайтесь, все будет хорошо. Главное, вы живы и здоровы. А мы вас сейчас доставим в Тёмкино, к вашей бабушке. Это все ваши вещи? Что уцелели? И щенок тоже ваш? Он сам побежит или его надо взять на руки?

В голове послышался недовольный голос Хаси.

— Сам, сам. Ещё не хватало меня на руки брать. Вес у меня не щенячий. Болтай поменьше. Лучше подвывать начинай, если расспрашивать начнут о чем. У тебя это хорошо получается. Аж я позавидовал.

Я озвучила то, что сказал Хаська, мол, сам умеет лапы переставлять и вообще, ему полезно бегать. И тут смуглый глуховатым баритоном осведомился.

— Простите, барышня Катерина, вы ничего не видели, куда повезли других пассажиров кареты, в какую сторону? Сколько там было лихих людей? Вы их запомнили?

Пришлось уверять настырного парня, что я со страху вся обмерла и пребывала в столь дивном состоянии до тех пор, пока все не закончилось, и на дороге уже никого не было. Тогда я и побежала в лес. Так себе вариант, без всякой логики. Спрашивается, за каким бесом девица рванула в лес, хотя на дороге больше возможностей получить помощь? Но спишем все на пустоголовость столичной девицы.

Меж тем, сочувствующий мне блондин спохватился и наконец, представился:

— Разрешите представиться, я Иван Аркадьевич Пешков, сосед ваш, поместье мое в Карповке. Надеюсь, мы теперь будем видеться часто, по-соседски. А это другой ваш сосед Андрей Петрович Заварзин, он из Федоткино.

Смуглый неохотно кивнул. Поскольку третьего не представили, я сделала вывод, что к благородному сословию он не принадлежит. Ну и ладно. Теперь меня больше интересовало, как меня будут транспортировать? Или мне наперегонки с Хаськой бежать? Нет, не пришлось. Хотя лучше бы так. Поскольку Иван Аркадьевич галантно подвёл меня к своему коню и как-то так ловко подсадил меня, что я и сама не заметила, как оказалась в седле.

Все всадники тоже быстро оказались в седлах, и мы двинулись. Хорошо, что не рысью. Хотя по ночному лесу верхом быстро передвигаться невозможно. Тропинка видна была неважно, луна то выныривала из туч, то вновь в них пряталась и тогда наступала кромешная темнота. Ветер усиливался, свистел в верхушках деревьев, где-то вдали погромыхивали раскаты грома, отдельные капли близкого дождя иногда срывались с потемневшего неба.

Я старалась не смотреть вниз, конь у Ивана Аркадьевича был довольно высок на ногах, и вид покачивающейся где-то далеко внизу земли вызывал у меня головокружение и тошноту. Сидеть так близко к постороннему мужчине, вероятно, было довольно неприлично, но меня это меньше всего волновало, мне уже хотелось скорее добраться до какого-то определенного жилья.

Усталость и все те невероятные события и эмоции, испытанные мною сегодня, давали о себе знать. Я периодически начинала клевать носом, задремывая, но потом испуганно вскидывалась, боясь упасть прямо под копыта коню. Вцеплялась в луку седла так, что пальцы ломило.

Спустя около часа такого продвижения лес внезапно закончился и мы выехали на открытое пространство. Примерно в полукилометре отсюда смутно прорисовывалось какое-то большое здание, темное. В неверном свете луны вроде бы ещё вокруг здания виднелись верхушки деревьев. Иван Аркадьевич любезно сообщил мне, что мы прибыли в Тёмкино, в поместье Пелагеи Степановны Салтыковой. Вероятной, моей пра-прабабушки. Сейчас я уже была рада и этому.

Ещё некоторое время неторопливой езды по ухабистой дороге, вдоль которой угадывались в темноте вспаханные черные поля без всходов, и мы стоим возле запертых ворот ограды вокруг дома. Следовавшие за нами быстрым шагом мужики принялись стучать своим дрекольем в ворота. Пока никакой реакции не было. Зато гром грохнул прямо над головой, заставив меня подпрыгнуть в седле и тоненько взвизгнуть. Ну, боюсь я грозы! Конь от неожиданности тоже затанцевал под нами, но Иван Аркадьевич твердой рукой удержал поводья.

Наконец, зажёгся факел, и стало видно, что огонь движется по направлению к воротам. Старческий брюзгливый голос бурчал:

— И чего стучать эдак, как бысть лихие люди приступом идут! И кого носит по ночам, не спится им! А вот ужо и не открою, утром приходите, барыня, занемогши, неча здеся шастать!

Голос приблизился к воротам и теперь уже слегка напряженно-испуганным тоном поинтересовался:

— И кого нелёгкая в такую погоду и темень привела к нашим воротам?

Андрей Петрович откликнулся.

— Открывай, дед Сава! Это Заварзин, Андрей Петрович! Мы тут в лесу вашу барышню Катерину встретили, заблудилась. Она в той карете и ехала к вам.

Сопровождая его слова, гром грянул особенно яростно, сопровождая яркую вспышку молнии, осветившую все вокруг слепящим светом. Ветер усиливался, и в дорожную пыль тяжело упали первые крупные капли дождя. За воротами охнули, забормотали что-то торопливо, загрохотали чем-то тяжёлым и железным, и наконец-то ворота с печальным скрипом стали отворяться. Чиниться мы в ожидании торжественного въезда не стали, а торопливо забегали и заезжали. Согбенная фигура в чем-то темном, но с факелом в поднятой руке, указала бегущим мужикам направление куда-то вглубь двора, мы проехали без указателей, ворота за нами торопливо запирались. Подъехав к высокому каменному крыльцу, мы спешились, третий молчаливый всадник взял под уздцы коней и тоже двинулся в направлении вокруг дома. Капли дождя стали падать чаще, заставляя поторапливаться. Высокие колонны поддерживали портик и балкон второго этажа. Толком в темноте было ничего не разглядеть, но одно могу сказать точно — и дом и колонны были светлые. Высокие деревянные двери входа начали медленно открываться, показалась ещё одна фигура, на сей раз женская, судя по длинной юбке, и женский же, немного дребезжащий, голос спросил:

— Сава, лиходей ты старый, пошто копаешься? Кого там лихоманка принесла средь ночи? Добры люди дома спят об эту пору и не шастють где не надь!

Вышепоименованный Сава, хромая на одну ногу, спешил к нам, подгоняемый начинающимся ливнем. Уже поднимаясь по ступеням, крикнул в ответ.

— Не ворчи, Игнатьевна! Радость у нас! Барышня Катерина Сергеевна приехали! Открывай скорее, а то вымокнем все!

И впрямь, тугие струи ливня ветром уже забрасывало на крыльцо. Двери открылись полностью, невидимая в темноте Игнатьевна отступила внутрь и мы очень даже шустро вошли следом. Хася бежал, не отставая. Вещи мои, то есть рюкзак и сумка-тачанка, оказывается, были приторочены к седлу третьего, молчаливого нашего спутника, а сейчас их нес Андрей Петрович. Вошли мы в большое помещение.

Помещение осветилось неровным, жёлтым светом масляной лампы и я огляделась. Мы стояли внутри большого холла, высокие потолки, наборный мраморный пол — говорили о богатстве этой семьи. Но, скорее всего, бывшем богатстве. Потому как на полу имелись явные выщерблины и даже в одном углу выбоины. Да и пустовато здесь, только у ближней стены стояло два хлипких на вид стула.

Не дожидаясь приглашения и разрешения, я устало присела на один из них. Стул угрожающе крякнул, но устоял. Мужчины предусмотрительно остались стоять. Женщина, открывшая нам дверь, при свете оказалась старухой в каком-то салопе (или что это такое — не могу сказать, ибо в ретро-моде не сильна), чепце с оборочками, лицо в морщинках, такие же руки, говорящие о старости и нелёгком труде. В свою очередь она внимательно рассматривала меня.

Налюбовавшись моей неземной красотой и грязным лицом, она, наконец, пришла к какому-то выводу, всплеснула руками и воскликнула:

— Радость-то какая! Катерина Сергеевна наша приехали! Бабушка ваша так ждёт вас, так переживает! А уж как услышали, что лихие людишки побили почтовую карету, так и вовсе вся испереживалася! Пойдёмте, пойдёмте, скорее к Пелагее Степановне! Тимофей, приготовь для господ гостевые, по такой погоде никто никуда не едет!

В холле появился ещё один персонаж — высокий, сухопарый пожилой мужчина с выправкой королевского мажордома. Он коротко поклонился господам и пригласил их следовать за собой. Они пошли наверх по широкой лестнице, не оглядываясь. Я осталась со старухой Игнатьевной и хромым Савой. Мои вещи стояли возле стула, куда их пристроил Заварзин. Игнатьевна вновь начала меня звать к бабушке. Я растерянно оглядела себя, проговорила:

— Можно, я хотя бы умоюсь? Переодеваться мне все равно не во что, сундук с одеждой оставался в багаже кареты и пропал вместе с другим багажом.

Игнатьевна, хоть и не обрадовалась, но была вынуждена согласиться, что умыться мне не помешает. Повела меня по той же лестнице, только направо. Хася бежал следом, тыкаясь мне в ноги мордочкой. Хромой Сава, пыхтя, тянул следом тачанку. Рюкзак он нес в руке, косясь на незнакомые вещи.

Старуха привела меня в достаточно большую квадратную комнату, здесь было чисто и пустовато до гулкости. Два окна, завешанных плотными портьерами, между ними у простенка — кровать, хотя бы без балдахина, уже хорошо. Игнатьевна от своей лампы зажгла пару свечей в подсвечнике, стоявшем на старинном туалетном столике, и можно было рассмотреть убранство. Небольшая тумбочка возле кровати, туалетный столик с овальным зеркалом в раме над ним, хлипкий стульчик рядом. Ковра на полу нет. У противоположной стены маленький диванчик со скошенной спинкой, высокой с одного края и сходящей на нет с другого. Как же называется? А, вспомнила, козетка!

Обои на стенах тканевые, чистые, но явно выгоревшие, вон и выцветшие куски имеются, наверное, туда солнце попадает. Ещё две двери в противоположных стенах, скорее всего, гардеробная и умывальная. Игнатьевна вздохнула:

— Это светелка тети вашей, Майи. Мало пожила на свете, птичка моя, мало! Да только же никого не слушала, так мужа своего любила, не разрешали ей лекари пока детей-то заводить, мол, рано, да не послушала она их. Давайте, барышня, я вам солью водички, умоетесь да пойдем к Пелагее Степановне. Ждёт она вас, ой, как ждёт.

Таз и кувшин — так себе замена современной сантехнике. Но хоть грязь более — менее размазала равномерно. Да руки отмыла. Хорошо, что ногти я после маникюра покрыла бесцветным лаком, так что никто не обратит внимания. Отряхнув платье, попыталась пятерней расчесаться, получилось не очень, но хоть мусор из волос убрала. Раскопав в сумке свою косметичку, обнаружила в ней парочку небольших заколок-крабиков, подхватила волосы с боков над ушами — все, прическа готова!

Можно идти к неведомой бабушке, хоть и страшновато было. До мелкого потряхивания. Игнатьевна, освещая путь своей лампою, повела меня назад, к лестнице. Но спускаться мы не стали. Хозяйские покои оказались напротив лестницы, расположенные вдоль. Высокие, темного дерева двери открылись легко, без скрипа. Мы вошли в комнату, но это была ещё не спальня, нечто вроде камерной гостиной, или будуара, я в этих тонкостях не разбираюсь, как-то было ни к чему.

Не дав мне рассмотреть ничего, старуха прошаркала ногами в каких-то чунях, видневшихся из-под подола темной юбки или платья, к следующей такой же двери. Постучав, открыла ее. Вот это точно была спальня. Тихо тлела лампадка в углу, но икон там я не увидела. Главное место в комнате занимала громадная кровать. В полумраке я почти ничего не разглядела, но мне все показалось темным, единственное светлое пятно — это постель.

Игнатьевна тихонько сказала:

— Пелагея Степановна! Вы не спите? Вот, Катерина Сергеевна, внучка ваша, приехала! Вы с ней поговорите?

Я ожидала такого же дребезжащего старческого голоса, немощного, со стонами. Но не того сильного, спокойного голоса, раздавшегося со стороны кровати.

— Игнатьевна, подай барышне стул, пусть присаживается возле кровати. Сама уйди. Свечи запали.

Старуха заторопилась выполнить порученное, к кровати было придвинуто кресло с мягкой обивкой, зажгла свечи на столике, на тумбочке. В спальне стало светло. Игнатьевна шустро удалилась, оставив меня с хозяйкой дома. Теперь я ее могла рассмотреть. Действительно, на кровати, под одеялом лежала очень пожилая женщина, лицо ее носило явные следы болезни и страданий. Землистого цвета кожа лица, тело под одеялом обрисовывалось очень худым, руки, держащие край одеяла, были настолько худые, что казались просто костями, обтянутые пергаментной кожей. Но глаза на лице смотрели живо, и даже были яркими, не выцветшими, как обычно у стариков.

— Садись, чего стоишь? Поговорить хочу.

Я осторожно присела на краешек кресла. Пелагея внимательно меня разглядывала с минуту, потом сказала:

— Ты не Катерина! Где моя внучка?

Я возмутилась — Как это я не Катерина? Катерина Сергеевна Салтыкова, у меня и документ имеется!

Я благоразумно не стала говорить, что этот документ — паспорт гражданина РФ. Старуха ещё раз внимательно взглянула мне в лицо, неожиданно цапнув меня за руку. Я хотела выдернуть, но бабка держала руку крепко, для умирающей-то. Подержав немного, отпустила, удовлетворённо вздохнула.

— Есть в тебе наша кровь, чую ее. Выходит, я обмишулилась, уж думала, Полинка на стороне дочку прижила. Видала-то я тебя давно, младенцем ты ещё была. Могла и израсти вот так. И силу я в тебе чую, только спит она. Наша ты, верно. Тогда вот моя воля тебе. Как помру, приедет стряпчий из Вязьмы, подпишешь бумаги, наследство твое будет. Ты у меня одна из кровных родственников осталась. Вот поместье, да две деревеньки небольших тебе отойдут. Да людишек сто душ. Раньше-то поболе было, так война все порушила. И мужики сгинули, и бабы одни остались, от кого детей рожать? Да ещё с десяток мужиков на откупе в городе Смоленске есть. Есть деньги на счете, но не слишком много, налоги, подати первый год заплатишь, да на первое время на жизнь. А там смотри сама.

Замуж выходи, вон Ванька Пешков жених подходящий. И красивый и при деньгах, их-то Карповку французы обошли стороной, это нам досталось, да Федоткино Заварзиных пострадало. А нам тяжко пришлось тогда. Супостаты тогда у нас с самого начала осени и до зимы самой стояли. И разграбили много, и просто испоганили. Отступая, подожгли флигель. Я с дворней по зиме тушила пожар, а то бы и на дом перекинулось. Дом отстояли, но несколько человек застудились и померли. А потом несколько лет неурожая подряд. Многие поместья разорились или обнищали в край. Мы кое-как выстояли, но достаток сильно пострадал. Хотела я тебя забрать к себе, когда твои родители умерли, да только здесь жизнь была тяжелее, чем в твоём институте. Вот и откладывала все твой приезд. Да теперь вот по-другому не получается. Не охай, срок мой пришел, и я ухожу спокойно. Слушай Игнатьевну и Трофима, они дурного не посоветуют. За старостами приглядывать надо, чуть отвернешься — обжулят. Я без управляющего обходилась, а вот тебе, пожалуй, тяжело придется. Но ты сама решай, ты уже девушка взрослая, образованная. Хотя чему там учат в ваших институтах ныне… Ладно, это была присказка, сказка впереди. Руку дай!

И столько повеления было в ее голосе, что я безропотно протянула руку. Старуха держала меня за руку, что-то говорила, у меня кружилась голова, монотонный речитатив усыплял и я задремала. Долго ли я проспала — не скажу. Только резкий голос бабки выдернул меня из сонного дурмана.

— А теперь иди к себе. Устала я. Отдохну теперь. И ты ложись отдыхать. Утро вечера мудренее.

Я встала, все ещё как под гипнозом, повернулась и вышла. Дорогу до своей комнаты нашла без проблем, что для меня достаточно удивительно. Есть у меня такая особенность с ориентированием. В академии я и на последнем курсе могла заблудиться в аудиториях. Свечи в моей комнате горели, постель приготовлена ко сну. В углу, на соломенном тюфячке лежал, свернувшись пушистым клубком, Хась. Мои вещи стояли посередине комнаты, их никто не трогал. Да и даже если бы захотели тронуть, то вряд ли догадались бы, как открыть замок-молнию.

Достала из своего с пакета с бельем из тачанки старенькую пижаму, состоящую из футболки и свободных бриджей до колен. Я хотела оставить ее на даче, поэтому везла с собой, так же, как и пару смен белья и носков. Хоть на пару дней бельем буду обеспечена, а там видно будет. Уже переодевшись, услышала привычный теперь мысленный голос Хаськи, который лежал в прежней позе, не открывая глаз.

— Дверь на щеколду не закрывай, я вскоре пойду, прогуляюсь, посмотрю, послушаю. А ты спи.

Видно, я и в самом деле плохо выгляжу, что меня уже второй раз спать отправляют. Не обнаружив никаких признаков ни душа, ни ванны за скромной дверцей, кроме помятой медной ванночки, в которой можно только сидеть, да скромного фаянсового "друга" — знаменитая "ночная ваза", а попросту горшок. Н-да, лет с трёх я этим прибором не пользовалась. Хотя Игнатьевна что-то там говорила, что завтра девки мыльню затопят и тогда уж меня пропарят хорошенько, тогда вся хвороба столичная из меня и уйдет. Мыльня — это хорошо, думаю, что это местное название бани. Хорошо если так.

Я полагала, что долго не усну, от такой массы событий и впечатлений. Где там! Уснула, только голова коснулась подушки! Даже одеяло натягивала уже в полузабытье.

Проснулась я, когда утро уже вовсю вступило в свои права. Солнце светило в окна, портьеры были раздвинуты. Солнечные пятна проявлялись на стенах, затянутых штофными обоями, старыми, но чистыми, катились солнечным клубком по навощенному светлому паркету, кое-где всё-таки поцарапанному. Кавалеристы Мюрата и в помещении шпоры не снимали с сапог, однако.

В комнате было тепло, вероятно, с утра немного протопили печь, выходящую топкой в коридор, а одной стороной в эту комнату, другой же — в следующую за этой. Хаси не было, зато обнаружилась Игнатьевна, суетящаяся возле туалетного столика, завешивая зеркало черной тканью.

Услышав, что я села на кровати, Игнатьевна повернулась ко мне. Хотя и видна была только футболка моя, все остальное было прикрыто одеялом, старуха нахмурилась.

— Какие странные моды нынче в столицах! А другой одежки, окромя этого платьица у вас, Катерина Сергеевна, стал быть нетути?

Я скорбно покачала головой и вновь поведала печальную историю о злых людишках, злостно исхитывших сундук с девичьими нарядами. Игнатьевна, поджав губы, о чем-то размышляла. Потом неохотно произнесла:

— Когда Майя умерла, то ее муж собрал все наряды Маечки и прислал сюда, сказал, мол, чтобы душу не бередить. Можно в тех нарядах посмотреть платье чёрное, али темное. Траур нынче у нас. Большой. Под утро померла Пелагея Степановна.

Я сидела на кровати и только хлопала глазами. Не знала, как реагировать на слова Игнатьевны. Выразить сочувствие? А в это время так принято? Тем более, для прислуги? Не знаю. Заплакать? Так я не испытываю каких-либо таких скорбных чувств, эту бабушку я совсем не знала, да и настоящая внучка тоже. И что теперь делать? Заниматься погребением усопшей старушки? Вот уж чего совсем не знаю. Единственный человек в семье, который умер, когда я уже была в относительно сознательном возрасте, был мой дед, но никакие подробности мне неизвестны, лет семь мне было тогда. Остальные члены семьи здравствуют и поныне.

Так что и тут от меня никакого толку нет. Но спросить надо.

— Игнатьевна, а что делать надо? Ну, с похоронами?

Старуха сурово взглянула на меня (ох, не нравлюсь я ей, не нравлюсь!), пожевала губами, и как-то нехотя ответила:

— Дак, почитай, от вас, барышня, ничего и не надо. Платьице траурное наденьте и сидите тихонько в уголочке. Пелагея Степановна давно уж всем распорядилась. Отцу Василию известие отправили, он приедет сюда, кладбище здесь свое, семейное, вон, в рощице, там и отпоет покойницу. И в город послали нарочного, стряпчий приедет через пару ден. Мужики могилу копают. Поминальный обед бабы готовят. Господа, что вчерась вас привезли, утресь уже уехали, им сказали про то, что старая барыня померла. Они передадут соседям. Кто захочет, тот сам приедет. Вот и все. Девку горнишную я вам сейчас пришлю, Верка ее зовут. Платье выберете, да причешет она вас. Потом вниз спускайтесь, давно уж завтракать пора.

Н-да, сурова старуха! Узнать бы, на какой она тут должности. А где Хася, кстати, носится?

— Игнатьевна, а вы не видели моего щеночка? Маленький он ещё, боюсь, заблудится.

Старуха хмыкнула, явно сомневаясь в беспомощности Хаси.

— Дак этот пройда с утра ранешенько по двору носился, везде нос свой сунул, наших дворовых собак переполошил. Покормили его на кухне, не забыли. Нешто мы изверги какие, животную голодом морить. Прибежит, я мнесь, скоро.

Интересный, какой говор здесь, я так не каждое слово понимаю. У нас на Урале тоже есть свой говор, но там он больше в произношении сказывается, а здесь неизвестные мне слова. Перед уходом Игнатьевна распахнула дверь, как я и предполагала, гардеробной. Я вытянула шею, с любопытством разглядывая ряд висевших на гвоздиках платьев, внизу, на полке, тоже что-то было. Наверное, обувь.

Дождавшись, пока старуха уйдет, я, обмотавшись по талии покрывалом на всякий случай, побежала к шкафу. Глаза не сразу нашли в ворохе тряпок нужное, но вот мои усилия по разгребанию нарядов были вознаграждены. Нашла я и подходящее платье и теплый, просторный халат, видимо, Майя носила его, когда ожидала ребенка. Но ничего, подпояшусь потуже и ладно. Нашлись и мягкие домашние туфельки, в моем понимании — балетки. Быстренько сбегав к горшку (фу, надо что-то придумывать срочно! Иначе не выдержу!), разложила платье на кровати. Мдя, эта штука предполагает корсет. А я точно помню, когда шила платье для бала, примеряла это приспособление. Через десять минут содрала с воплем: «Ни за что и никогда»!

Хотя… платье с закрытыми плечами, можно просто бюстгальтер надеть, его не будет видно. По ширине я точно войду, Майя, очевидно, была немного пополнее, совсем не много, перешивать не требуется, но и тесноты не будет ощущаться. Так, вот эти рюшечки и бантики отпороть, узкую полоску черных кружев по вороту и манжетам оставить. И маленькую овальную брошь у горла, наподобие медальона, из полированного гематита. Как уроженка Урала, я, хоть и не слишком подробно, но понимаю в камнях.

Осторожно поскребшись в дверь и получив разрешение, в комнату вошла молодая девушка, скорее даже девчонка. Вот она почти походила на иллюстрации к сказкам про русских красавиц, только полинявший вариант. Некогда ярко-синий, а сейчас слегка серо-голубой, длинный сарафан, белая рубашка под ним. Личико сердечком, вздёрнутый носик с редкими веснушками, ясные серые глаза, светлые волосы в длинной косе. Вот кокошника не было. Зато лапоточки выглядывали из-под подола. Вот и вся Верка. Я постаралась как можно доброжелательнее улыбнуться. Надо заводить лояльных ко мне людей, а то Игнатьевна явно будет пытаться переломить робкую барышню под себя.

— Доброе утро, Вера! Ты мне поможешь? Вот тут немного платье поправить, да причесать мне волосы. И рассказать, где что. А то я даже не знаю, куда идти позавтракать. Ночью не до того было, а Игнатьевна ничего не объяснила.

— Ой, барышня, конечно, я вам все расскажу! Вот туточки ножнички возьму и отпорю все, что вы скажете! Игнатьевна так-то старуха добрая, справедливая, токмо сейчас шибко переживает за Пелагеей Степановной, что померши. Она ж скоко ден за ней ухаживала, да без толку, померла барыня. Да ещё она не любит, когда светелку Майи открывают. Нянька она ейная была, души в ней не чаяла. Она с ней и после свадьбы поехала в Дрогобуж, да только родами Майя померла, а Игнатьевна сюда вернулась. Никого в эту комнату не пускала. Тока хранцузы здесь жили, а больше никто. Я мала тогда совсем была, мы с мамкой и детней разной на заимке в лесу прятались. Вот. А тут старая барыня велела вас сюда поселить, Игнатьевна и надулась. Отойдет, ниче. Вот, барышня, готово! Корсетик я принесу, погодите. Не надо??

Весь этот поток слов девчонка вывалила, пока рукодельничала. Ловко это у нее получается.

Пережив удивление по поводу моего странного белья, но получив заверения, что в Петербурге поголовно такое носят, помогла мне одеться. У меня самой бы не вышло, шнуровка была на спине. Платье подошло, не узко, не широко и дышать тоже могу. Если только пару сантиметров длины убрать, чтобы я при ходьбе не наступала себе на подол. Но это дело привычки, такая длина в эту эпоху как раз нормально. И прическу из моих волос Вера соорудила вполне приличную, высоко подняв волосы, закрепив их деревянными шпильками. В гардеробной же нашла и черную кружевную косынку, прикрыть волосы сверху. Может, слегка и старомодный наряд, но для провинции, пока ещё толком не оправившейся от разорительной войны, подойдёт. Тем более, для барышни в трауре.

Вера проводила меня в утреннюю столовую. Ну, если это малая столовая, то какова же большая? Комната квадратной формы, по двум сторонам от двери стояли высокие поставцы с посудой. Два окна, одно по фасаду, одно в торцевой стене дома. Большой овальный стол, мягкие стулья вокруг. Портьеры на окнах, кружевная тюль с воланами, чуть ниже подоконника. Цвет портьер совпадал с цветом мягкой обивки стульев. Когда-то это все было роскошно. Теперь ткань выцвела, сменив оттенок изумруда на близкий к болотному.

Как во всех, виденных мною помещениях, поцарапанный паркет. Да и посуда в поставцах, показавшаяся мне вначале отличной, была разномастной. Нет, качество явно хорошее.

Вера, стоявшая на пороге, пояснила.

— Мамка говорила, что много тогда хранцузы посуды побили, а мебеля ломали и в печках сжигали, дров-то не успели наши мужики заготовить, вот они так и топились. Что не успела дворня с барыней попрятать в лесу на заимках, так супостаты или поворовали, или сломали. Что в кладовых было — все подчистую вынесли! И скотину, что не успели в лес угнать — всю вырезали и увезли!

Да, войны во все времена больнее всего бьют по мирным людям. Вздохнув, я присела у стола. Надо полагать, завтрак мне принесут, не думаю, что придется идти на кухню за тарелками. Во всяком случае, в книгах и фильмах так описывался быт помещиков. Верка, махнув косой, крутанулась на пятке и выскочила, сказав, что сейчас все принесет.

Вернулась она и в самом деле быстро. На завтрак мне предлагалась молочная пшенная каша с кусочком тающего масла сверху, свежие булочки, в вазочках были мед и варенье, чай, молоко в молочнике. Кофе не было. Но это и понятно, мода на кофе только начиналась, в провинции почти и не было его, к тому же, старые дворяне не признавали этот напиток. Да и настоящий чай тоже пили не всегда. Называли его почему-то китайским. В сельской местности чаще в ходу были травяные, ягодные сборы, или кипрейные чаи.

Грех жаловаться, все было очень вкусно, и каша и выпечка. Мед, хоть и прошлогодний, густой, но тоже одуряюще пах липовым цветом. Вначале я никак не могла понять вкус варенья из крыжовника, оно было очень красивым, изумрудно зелёным, ягодка к ягодке. Только потом догадалась — оно же на меду сварено! Вероятно, в это время сахар был ещё слишком дорог, а выращивание сахарной свеклы и производство сахара из нее в более южных губерниях только начиналось.

Ладно, сиди не сиди, пора выходить из столовой в мир и знакомиться с домом и окружением. Наверное, надо идти к гробу почившей барыни, выражать скорбь и безутешное горе. Где, кстати, поставили домовину с телом усопшей? Люди же будут приходить прощаться. Спрошу я сейчас у Веры, она внесла посуду и обещала сопроводить меня в экскурсии по дому.

На мой вопрос девчонка тут же ответила.

— Дак в часовню унесли, ещё утресь. Кто ж в доме-то упокойника держит? Коли бы по зиме, то на третий ден бы хоронили, а ныне тепло, так седни после обеду и похоронят. Как только отец Василий приедет. Да соседи соберутся.

Вот и хорошо, а то мне как-то не по себе было, хожу по дому, а тут рядом покойница лежит. Только мы вышли в холл, как из какого-то полутёмного коридора выскочил Хася и, радостно виляя пушистым хвостом (какая натуральная иллюзия, кстати!), кинулся ко мне. Решил потереться о мои ноги и чуть не свалив меня на пол. Несмотря на вид маленького щенка, реальная масса его осталась ведь прежней. И тут же в голове послышалось.

— Где ты ходишь только? Я давно тебя жду. Ты сейчас что намерена делать?

Я вслух, типа для Верки, сказала:

— Ну что, Вера, веди, показывай и рассказывай, где у вас, что и кто есть кто. Теперь это и мой дом тоже и я должна знать все. Иначе как мы будем жить?

Девчонка тут же затараторила:

— Ой, барышня, я все, что знаю, расскажу и покажу! А ежли что, так и у мамки спросим. Она на кухне, кухаркой у вас работает.

И мы двинулись. Вначале осмотрели первый этаж. Если судить по романам Тургенева и других писателей той эпохи, то это типичный особняк сельского дворянства. На первом этаже, кроме виденной мной малой столовой, была ещё парадная столовая, большая и пустоватая, от этого гулкая. Бальная зала с целой длинной стеной окон, большая гостиная, соединяющая через анфиладу комнат с курительной и игровой. Это я поняла по куче различных столиков возле кресел и диванов. Ещё была небольшая, камерная такая, гостиная, более уютная, чем большая. Как сказала Вера, это называлось дамской гостиной.

Из холла влево шел полутёмный, длинный коридор со служебными помещениями — кастелянской, кладовые, далее следовала большая кухня, господская. Зашли мы и туда. Там, в клубах пара, валившего из кастрюль, суетились, как мне показалось, множество людей. Но Верка пояснила, что это только старшая кухарка, ее мама, помощница кухарки, две посудницы и мужик-подсобник. И то столько народу много только потому, что готовят поминальное угощение. Точно, поминки же! Вот что значит быть далёкой от всех этих ритуалов!

Далее был черный выход и узкий коридор, ведущий во флигель и чуть в сторону — в людскую. Там жили те, у кого не было своего дома в деревне, либо находился на круглосуточной службе в поместье. Вера, блестя глазами, похвасталась.

— Вот я теперь горнишной у вас, барышня Катерина, буду, так мне надо будет при вас все время быть. Мне Игнатьевна и камору отдельную посулила! А мамка домой ходит. Там ещё трое мелких есть, тятя в кузне работает. Наш-то кузнец, дядя Илья, после войны без ноги остался, на деревяшке скачет. Вот он теперь и показывает, что да как, а тятя делает.

Я хмыкнула про себя — небось, молодой девчонке не слишком хочется нянькаться с малышнёй, вот она и радуется новой должности! Ну и ладно, самодурствовать я вроде как не намерена, худого девчонке не сделаю.

Пройдя первый этаж, мы отправились дальше. Второй этаж прошли быстрее, часть помещений я уже видела. Хозяйские покои, сейчас закрытые, меня пока что особо и не привлекали. Моя светелка уже мне известна. Ещё одни покои, состоящие из двух комнат — небольшая гостиная — кабинет и спальня. Вера неуверенно сказала, что вроде бы, по словам Игнатьевны, ранее эти комнаты принадлежали молодому барину Сергею, то есть отцу здешней Катерины.

После хозяйских покоев направо сразу следовали библиотека и рабочий кабинет хозяина поместья. Далее шли детская, учебный класс, пара гостевых покоев. Несмотря на скудность обстановки и явный пенсионный возраст тканевого декора, в комнатах везде было идеально чисто. Видимо, Игнатьевна сурово блюла порядок в доме. Хася ходил следом за нами, тыкаясь носом в ноги мне сзади. Он все порывался рассказать мне свои новости, но присутствие посторонних не давало ему развернуться вовсю ширь мысли.

Я поинтересовалась у Веры, а что там, на мансарде? Девчонка пожала плечами.

— Дак, барышня, не знаю я! Дверь туда с лестницы всегда заперта, а ключ только у Игнатьевны. Только она, да старая барыня туда ходили. Мы хотели с детней однажды подсмотреть, хоть в щёлочку, так она нас поймала, ой, больно за ухи крутила! А потом и тятька всыпал горячих!

Одно из моих главных антагонистов моей же лени — любопытство. Мне немедля захотелось попасть на эту мансарду. Я осмотрела замок. Обыкновенный навесной, амбарный. Петли, на которых он висел, можно вырвать только вместе с дверьми и откосами. Хотя, я же сколько раз видела в фильмах, где герои лихо открывали замки при помощи дамской шпильки! Чем я хуже? Шпильки у меня есть. Уже выбрала шпильку из прически, как сзади послышались грузные шаги и дыхание с одышкой.

— Вот вы где, барышня! А я с ног сбилась, вас ищу. Отец Василий приехал, желает побеседовать с вами. Потом он в часовню пройдет, отпевание покойницы, стало быть. Соседи как раз все подъедут, уже одни приехали. Спускайтесь вниз, в кабинет Пелагеи Степановны. Отец Василий сейчас туда подойдёт.

Сопровождаемая Веркой, Хасей и подозрительным взглядом Игнатьевны, я поплелась вниз. Ну, надо же, на самом интересном месте! Надеюсь, мне бы «ухи» она не крутила?

Священник вошёл за мной в кабинет буквально следом, я даже не успела сориентироваться, куда бы мне присесть самой и предложить духовному лицу. Только успела шепнуть Вере, чтобы принесла чай и выпечку.

Увидела, что у окна стоит небольшой диванчик и полукресло, небольшой столик с наборной деревянной крышкой. Пригласив отца Василия присаживаться на диванчик, сама устроилась в этом гибриде кресла и стула. Я, не скрывая интереса, рассматривала своего визави. Как-то так случилось, что я никогда не интересовалась вопросами религии, все храмы в городе видела лишь снаружи. И мои представления о священниках основывались лишь на фильмах и книгах.

Вопреки расхожим штампам, отец Василий не был ни мелким, сухонький старичком, ни дородным, солидным священником с большим крестом на рясе. Передо мной сидел самый обычный мужчина средних лет, со спокойным выражением лица, имел умные, ясные глаза. Внешность вполне приятная, никакого внутреннего отторжения он у меня не вызывал. Дав мне некоторое время для осмотра себя, священник мягко улыбнулся и сочувственным тоном начал:

— Катерина Сергеевна, приношу вам глубокие соболезнования по поводу упокоения вашей бабушки, Пелагеи Степановны! Бабушка ваша последнее время тяжело болела, но все равно с достоинством несла свой долг по управлению поместьем, присмотром за своими людьми. Пелагею Степановну можно считать стоиком в таких условиях. Вам будет непросто встраиваться в нашу тихую сельскую жизнь после столичной. Пелагея Степановна была бы вам надёжной поддержкой, но она по своему мягкосердечию все жалела вас и считала, пока возможно, оградить вас от житейских сложностей.

Это он про старую барыню говорит, про ее мягкосердечие? Да из ее характера можно гвозди делать! Стальные. Священник, меж тем, продолжал восхвалять покойницу, что для меня удивительно. Не может быть, чтобы он ни разу не слышал сплетни о том, что бабуля-то ведьмой слыла среди местного люда. А церковь всегда нетерпима была ко всем оккультным делам. Внезапно в мои мысли ворвался голос отца Василия, от которого я отключилась на какое-то время.

— Надеюсь, вы продолжите богоугодное начинание вашей бабушки и тоже будете жертвовать средства на помощь сиротам и вдовам?

Вот оно! Бабка явно просто откупалась от попа пожертвованиями в церковную кассу, и священник предпочитал не слышать, о чем шептались в округе. На чем-то богопротивном старуха поймана не была, значит, все в порядке. Но теперь поп взялся за меня.

— Вы, Катерина Сергеевна, успели ли попрощаться с вашей бабушкой, пока она была жива и в сознании?

Я кивнула головой.

— Да, отец Василий! Успела, потом мы ещё даже пару часов поговорили. Точнее, Пелагея Степановна рассказывала мне о поместье, вводила в курс хозяйственных и финансовых дел. Советовала нанять управляющего. Вы не знаете подходящего человека — честного и непьющего? Ещё советовала не торопиться с замужеством, потому как беспокоилась, чтобы я не повторила судьбу ее дочери Майи, сестры моего отца. Она слишком рано вышла замуж, слишком рано собиралась стать матерью. Потом она велела мне идти спать, поздно уже было, а я и так столько пережила за последние два дня. Вы, наверное, слышали про нападение на почтовую карету? А утром Игнатьевна мне сказала, что Пелагея Степановна умерла.

Соврала я тут, конечно, но кто сейчас может опровергнуть мои слова? Но не стоит и попу знать все в точности. И про то, что старуха наоборот, рекомендовала мне выходить замуж. И про тот странный провал в сознании. Так я всегда могу отговориться от попыток сватовства соседей, мол, бабушка не велела так рано выходить.

Отпив чая с плюшками, священник поднялся и сказал, что он сейчас идёт в часовню, оттуда пришлёт дьяка и псаломщика, пусть тоже подкрепятся. И я могу тоже пойти в часовню. Народ уже собирается. Поминальный обед он благословит, но долго задерживаться они не будут. Путь до их села Богородского, где и расположен сам храм, неблизкий. А из-за появления лихих людишек все теперь опасаются.

Священник ушел, пора и мне собираться. Я прошла в свою комнату, там, среди вещей Майи, я видела темно-серую кружевную пушистую шаль. Денёк особо хорошей погодой не баловал, солнце, светившее с утра, давно и надёжно скрылось в тучах, да и ветер угадывался по качающимся макушкам деревьев, видных в окно. Дождь бы не пошел, здесь хоть и Нечерноземье, но грязь тоже качественная. Кстати, надо бы сменить обувь, а то в туфлях с такой тонкой подошвой далеко не уйдешь.

Подумав, надела свои собственные носки и кроссовки. Тепло и удобно, я бы и колготки теплые надела, если бы они у меня были. Действительно, климат в моё современное время значительно потеплел по сравнению с девятнадцатым веком.

Посчитав сборы законченными, наметилась выходить из комнаты, как дверь открылась, и в комнату, пятясь задом, вошла Верка с подносом в руках. На подносе стоял фарфоровый чайник, из носика которого шел пар, чайная пара и несколько разных тарелочек со снедью. Пристроив свою ношу на прикроватную тумбочку, Вера всплеснула руками.

— Барышня! Катерина Сергеевна! Да нешто можно благородной девице в люди да без перчатков! Как же, там же барины разные будут, ручку подавать надо для поцелуя, а вы с голыми руками! Да и шляпочку надо, вот, с тюлькой которая, с черной! В церкву обязательно с покрытой головой ходят! Нешто в столицах ныне по-другому?

Ой, блин, чуть не попалилась! Вот что значит, не знать всех этих благородных тонкостей! Произведя раскопочные работы в гардеробной, нам с Верой совместными усилиями удалось найти и "шляпочку с тюлькой", то есть, с вуалью, подходящую к платью, и длинные тёмно-серые шелковые перчатки. Черных не нашлось.

Только я все это убранство примерила, как Верка вновь затарахтела.

— Катерина Сергеевна! Покушайте немного, а то поминальный обед ещё нескоро, да и не положено скорбящей близкой родне, тем более, барышне, есть на поминках много, только так, как птичка, клюнет и все. А вы здесь новый человек, да ещё и из самой столицы, здешние барыни за вами во все глаза будут следить!

Только сейчас поняла, что я действительно проголодалась. Утренняя каша уже была благополучно забыта моим организмом. Смешно, Вера ведь совсем молоденькая, а ворчит, как умудренная опытом матрона. И, к моему счастью, ее действительно полезные подсказки уберегли меня от изрядного конфуза. А ее объяснения про еду до удивления напомнили мне сцену с воркотней Мамушки во время сборов Скарлет на барбекю в Двенадцать дубов.

В отличие от героини знаменитого романа, упираться не стала и присела на колченогий стульчик возле подноса на тумбочке. Мне было предложено — домашний сыр, отварной холодный язык в желе, свежий мягкий хлеб, ароматный чай и неизменный мед в вазочке. В общем, подкрепились я недурственно. Но все настроение испортил Хаська.

С удовольствием слопав предложенный бутерброд из хлеба, сыра и куска языка, улёгся рядом со мной и, мерно постукивая хвостом о пол, принялся "пересказывать" поместные сплетни.

— Катерина, дворня-то по углам шушукается, в непонятии оне. Вроде как старуха должна была тебе силу ведьмовскую передать, а вроде как ты себя никак не проявляешь. Ну, как ведьма, конечно. А ещё шепчутся, что барышня молодая, тихая да робкая, Игнатьевна быстро такую под себя согнет. Старая барыня уж два месяца болела тяжко, не вставала с постели, не выходила из своих покоев. Всем распоряжалась Игнатьевна. Вот, велела в этом году вдвое от прежнего сократить посевы. Мол, барышня теперь здесь будет жить, не надо деньги в Петербург отправлять, а нам столько и не надо. На свои нуждишки и столько хватит, а больше ни к чему. Народишку поля жалко забрасывать, зарастёт ведь сорными травами все. Хотели мужики к барыне пойти, так не пробиться, Игнатьевна у дверей дома поставила несколько сторожей с ружжами и не пустила. Ещё велела собрать все ковры в доме, посуду хорошую, что из мебели красивой уцелело, и все спрятать, что в подвале, что в свою мансарду утащила. Говорит, что неча всем посторонним видеть, что у нас есть, а то позавидуют. Вот такие дела. Это я ещё не всё оббегал. Так что ты разворачивайся быстрее, а то и правда, в момент тебя Игнатьевна пристроит, оглянуться не успеешь, как просватана будешь.

Я жевала и сосредоточенно думала. Это я-то робкая и тихая? Ну, может, кому и показалась овцой, после всех моих приключений оно и неудивительно. Да и спать я сильно хотела. С утра никому не возражала, потому как решила пока присмотреться ко всему сама и только потом делать выводы. А тут уже успели раньше меня сделать выводы. Хм… я робкая и тихая… забавно. Помнится, моя настоящая бабуля, вздыхая, говорила:

— Ты, Катерина, сразу, с порога, свой характер не демонстрируй! Глядишь, какой-нибудь парень сдуру и женится на тебе!

Ну, это лирика. Интереснее другое — почему это Игнатьевна своевольничать взялась? Не слишком ли много воли взяла? Надо всё-таки на отца Василия плотненько так давить, пусть рекомендует мне нормального управляющего. Сегодня ещё на публике побуду робкой овечкой и хватит. Завтра начну устраивать все по-своему.

Верка взялась меня проводить до часовни, хотя я и так не заблудилась бы — круглая зелёная крыша ее была хорошо видна от господского дома. Думаю, что девчонке просто хотелось поглазеть на приезжих гостей, чтобы потом можно было на кухне обсудить это событие. В деревне особых развлечений нет, родины — крестины, свадьба да похороны — вот и весь набор увеселений. Да я и не возражала, пусть идёт, будет хоть подсказывать, кто есть кто среди приехавших.

За часовней виднелось аккуратно огороженное кладбище. Вопреки моим ожиданиям, я не увидела никаких мрачных склепов, только ровные ряды крестов. Видимо, склепы всё-таки европейское изобретение. Или в деревнях их просто не было. Неподалеку от входа в часовню стояло штук пять открытых колясок, одна закрытая карета и две телеги. Мы подошли ближе. На крыльце стояли незнакомые мне люди, мужчины и женщины, немного в стороне от крыльца неуверенно топтались несколько мужиков в чистых рубахах и лаптях.

Двери в часовню были открыты, оттуда тянуло сладковатым дымком. "Ладан" — подсказал мой воспитанный интернетом мозг. И доносилось то ли заунывное пение, то ли тихое бубнение. Короче, предтеча нашего рэпа. Я только поднялась на крыльцо, как из дверей показался мой вчерашний знакомец, блондин Иван Аркадьевич Пешков. Под руку он бережно поддерживал женщину лет пятидесяти на вид, в темном платье и капоре.

Сразу видно, от кого унаследовал сын свою красу. Хоть уже и увядала красота помещицы Пешковой, но женщина все ещё сохраняла привлекательность. Единственно, что портило впечатление, так это надменное выражение лица и недовольно поджатые губы. За ними шла следом молодая девушка, практически девочка, тоже удивительно похожая на мать. И небольшого ростика девчонка в одежде горничной. Она зябко передёргивала плечами на холодном ветру, тогда как хозяйки, и старая и молодая, одеты были по погоде.

Увидев меня, направляющуюся к дверям часовни, Иван Аркадьевич поспешил навстречу мне, торопясь представить спутниц и выразить соболезнование. Вот, вовремя мне Вера подсказала насчёт перчаток и "шляпочки с тюлькой"! И ручку для поцелуя прилично протянуть, и совсем незаметной скорби не видно. А вздыхать тяжело я умею. За годы экзаменационных вопросов научилась.

Иван Аркадьевич галантно представил мне своих спутниц.

— Катерина Сергеевна, простите, что представляю вам свою маменьку и сестру при столь скорбных обстоятельствах, но всё-таки позвольте представить — моя матушка — Аполлинария Семёновна и моя младшая сестра — Анна Аркадьевна. От лица всей нашей семьи приношу вам наши глубочайшие соболезнования и уверен, что вы всегда будете иметь в нашей семье самую искреннюю и добрую поддержку и опору в разных жизненных ситуациях.

Ого, как галантерейно завернул! Даже не сразу смысл можно уловить! Я так поняла, что, мол, прибегай, Катька, ежли что, всегда обогреем, обласкаем, обдерем, как липку.

А если ещё и вспомнить наказ Пелагеи Степановны — выходить замуж за Ваньку Пешкова. Замуж я, конечно, пока что не собираюсь, имею надежды на возвращение в свой мир, но сам Ванька так ничего, симпатичный, галантный, сочувствующий. вот маменька его… Была у меня подружка Танька, дружили мы ещё со школы. Хорошая девчонка, не зазнайка, и отец ее тоже, несмотря на то, что почти олигарх. Вот мать Танькина… взгляд и выражение лица у нее такое же было. Хотя она могла похвастаться лишь законченной средней школой где-то в Больших Мухоморах. Вот и маменька Аполлинария Семёновна также смотрит, как нувориши из моего времени.

Да бес с ними, меня это сейчас меньше всего волнует. В часовне было достаточно людно, посередине стоял гроб с покойницей, рядом стоял отец Василий и размахивал предметом на длинной цепи, похожим на школьную чернильницу периода 50–60 годов прошлого века. Я такую видела в музее краеведческом, когда всем классом водили нас на экскурсию. Как же эта штука называется? Мой интернетный мозг подсказал — "Кадило". Из этого кадила валил голубоватый дым, приторно-сладковатый. На небольшом возвышении стояли двое мужчин в черных одеяниях, один что-то бубнил, второй подхватывал песнопением. Дуэт, короче.

Народ услужливо расступился, пропуская меня к месту скорби. Я встала с одной стороны домовины, отец Василий стоял с другой, Игнатьевна топталась в ногах у гроба. Других родственников усопшей не наблюдалось. Наконец, священник перестал дымить кадилом, взошел на возвышение и начал проповедь. В коей он перечислял заслуги Пелагеи Степановны, выражал мировую скорбь по поводу ее кончины, грозил геенной огненной всем вероотступникам и злодеям. Говорил он так красиво и витиевато, что я заслушалась, не особо вникнув в смысл речи. Как мне показалось, что я даже дреманула слегка, на сытый желудок оно всегда в сон клонит.

Очнулась я от того, что народ тихо зашелестел, потянувшись к выходу. Четверо дюжих мужиков подошли к гробу, протянули под ним два длинных куска материи, крякнули, подняли гроб и понесли к выходу. Следом шли и священник со своим причтом. Поспешила и я к выходу.

Сама церемония погребения прошла как-то быстро, все уже устали, продрогли на холодном весеннем ветру и душой стремились в дом, к поминальному столу. Если честно, то мне тоже хотелось скорее закончить с этими тягостными процедурами. Поэтому, как только все действия на кладбище были закончены, я торопливо пригласила всех присутствующих на поминальную трапезу в дом. В дом приглашалась только "чистая" публика, народец попроще приглашался в людскую, там тоже накрывались столы.

Публика, в ожидании трапезы, находилась в большой гостиной, кое-кто из них подходил ко мне, выражал соболезнования, заодно и знакомились. Так, мне представились Стишанины из Марьинки, Веремеевы из Зеленодолья, многочисленное семейство Вербицких из Сычёвки. Мне они показались достаточно приятными людьми, вежливыми и воспитанными. Но стоявшая неподалеку от меня Аполлинария Семёновна фыркнула и пробормотала себе под нос, но я все равно услышала.

— Ляхи пожаловали! Гонору-то шляхетского сколько, а сами на телеге приехали!

Стоявший возле меня глава семьи, представившийся Вацлавом, не повел и бровью, но жена его, маленькая голубоглазая шатенка Марыся, мучительно покраснела. Чтобы сгладить неловкость от неприятных слов, я поспешно начала расспрашивать Вацлава и Марысю о том, на чем специализируется их поместье. Вацлав ответил, что, как и все вокруг, в основном это хлебные злаки, садоводство, но он в последнее время пробует выращивать новый овощ — сахарную свеклу. Но не уверен, будет ли спрос на этот овощ. Я горячо уверила его.

— И не сомневайтесь даже! Будет спрос, обязательно будет! В Петербурге ныне вовсю продается сахар свекольный, который привозят из Европы! Втридорога, конечно! Но если его производить из своего сырья, да и здесь, в России, он будет доступен населению. Так что будьте уверены!

Сама же подумала, что это и в самом деле неплохой интерес может представлять для поместья. А если ещё и сахарный заводик поставить, вскладчину, например. Это же золотое дно.

Только я ничего практически не знаю о производстве сахара, кроме того, что он сладкий. Но это навскидку. Надо садиться, сосредотачиваться и искать информацию в своей голове. У меня интересно устроена память — все, что когда-нибудь случайно было прочитано, услышано, увидено — остается в ней навсегда. Просто я не сразу могу вспомнить, где эта инфа лежит, на какой полке, все вперемешку. Надо сосредоточиться и тогда все вспомню. Могу воспроизвести формулу или чертеж или схему, даже не понимая абсолютно смысла.

Меж тем суета с доставкой блюд в парадную столовую закончилась, и Игнатьевна издали делала мне знаки, что пора всех приглашать туда. Что я и сделала. Прошли в столовую. К длинному столу был приставлен ещё один, поменьше, перекладиной от буквы Т. Наверное, там полагалось сидеть членам семьи, родственникам. Но из всей семьи здесь я была одна. Где-то в Москве жили родственники Матвея Салтыкова, а про родню Пелагеи Степановны вообще ничего неизвестно.

Поэтому по левую руку от меня устроился отец Василий, благословивший по обычаю поминальный обед, дьячок с церковным хористом опять что-то спели божественное. Изголодавшийся народ приступил к трапезе, но, отдавая дань памяти усопшей, переговаривались тихими голосами, ели аккуратно. Горничные, ради такого случая переведенные в ранг официанток и приодетые в чистую одёжку, следили за переменой блюд, доставляли новые нагруженные подносы с кухни.

А вот по правую руку от меня неожиданно устроилось семейство Пешковых. Рядом со мной сидел сам Иван Аркадьевич, далее маменька, Аполлинария Семёновна, и затем сестрица Аннушка. Причем Аполлинария Семёновна оглядывала сидевших далее за длинным столом людей с таким горделивым и высокомерным видом, что мне даже стало как-то не по себе. У меня сложилось стойкое ощущение, что это она здесь хозяйка, все пришли по ее приглашению, а я тут бедная родственница, с которой практически можно не считаться.

Сделав в памяти зарубку, что необходимо разобраться с такими странностями поведения соседки, я пока продолжала исподтишка разглядывать присутствующих. Среди всех я увидела ещё одного знакомца — Заварзина Андрея Петровича. Рядом с ним была молодая девушка, лет осьмнадцати. Я вначале решила, что это молодая супруга, но приглядевшись, поняла, что это, скорее всего, младшая сестра, уж больно разительным было сходство. Правда, по сравнению со смуглым братом, девушка была бледновата. Они, однако, приехали вдвоем, так как никого, похожего на мать или отца, рядом с ними не было.

Вероятно, я как-то выдала свой интерес к Заварзиным, потому что отец Василий, наклонившись ко мне, тихо произнес:

— А это ещё одни ваши соседи, с другой стороны, Федоткино их поместье, Заварзин Андрей Петрович и его сестра, Надежда Петровна. Отец их ещё при Бородино убит был, а матушка померла от чахотки три года назад. Наденька совсем одна осталась в поместье. Андрей Петрович тогда вышел в отставку и вернулся в поместье. Говорят, блестящий офицер был и карьеру ему хорошую прочили. Он ведь совсем мальчиком ушел на войну, с тех пор и в армии был. Сейчас вот хозяйство восстанавливает. Впрочем, Пешков Иван Аркадьевич тоже служил, но только уже в мирное время и не слишком долго. Как только скончался его батюшка, Аркадий Иванович, так он, как наследник, сразу и вернулся домой.

Ну, теперь хотя бы понятна мрачность на лице мужика. Кому понравится резко поменять жизнь блестящего столичного офицера на жизнь провинциального помещика, изо всех сил старающегося вытянуть поместье из нищеты. Так что с Андреем Петровичем вопрос прояснила. А сестрица чего такая бледная? Или по жизни такая? И тут меня просветил отец Василий.

— Надежда Петровна заболела сильно по зиме ныне. Собирала по соседям продукты и вещи для сирот нашего прихода, да застудилась. И лекарь городской с Вязьмы приезжал, все без толку. Я уж боялся, что придется соборовать такую молодую девушку. Жаль ее было, душа у нее добрая, светлая. Бабушка ваша, Пелагея Степановна, спасла невинную душу, травами своими да мазями своего изготовления. Почти неделю жила в Федоткино, но выходила Наденьку. А потом вот сама слегла. Я знаю, вам много чего наговорить могут о вашей бабушке. Все это не более чем сплетни деревенские. Пелагея Степановна была хорошей травницей, она всю жизнь собирала местные травы, изучала их, готовила декокты, мази на отварах. И помогла многим людям выздороветь. Такой дар может быть только от Господа нашего Бога. Помните это и гордитесь своей бабушкой!

Я покивала головой. Ну, раз наша церковь так считает, то кто я такая, чтобы спорить с ней? Поминальный обед катился своим чередом, люди ели, разговаривали между собой. Я в своем времени очень редко попадала на подобные мероприятия, но тем не менее, заметила, что меню обеда сильно отличается от привычного нам. Первым блюдом были дрожжевые блины с маслом, сметаной. Затем подали кислые щи. Далее следовало жаркое из свинины с каким-то овощным пюре, но не картофельным, это точно. Потому что на вкус было резковато. Было много разных пирогов, несладких и закрытых. И в самом конце подали кисель в больших кувшинах. Цвет был приятный, и аромат ягодный. Я немного отхлебнула и едва удержалась, чтобы не выплюнуть назад. Кисель был кислым! Хотя… все верно, жирную пищу помогает переваривать кислая среда, поэтому после жирных блинов шли кислые щи, а после жаркого — кисель. И ещё одно отличие — вовсе не подавались спиртные напитки. Всё-таки изначально не было у русских традиции на поминальных трапезах употреблять алкоголь.

Памятуя о словах Верки, что присутствующие будут следить за тем, что и как я ем, то я неохотно возила по тарелке кусок блина, кисель больше не рисковала пить. Постепенно разговоры стихали, блюда пустели, трапеза подходила к завершению. В дверях уже маячила Игнатьевна, многозначительно поглядывала то на меня, то на священника, а то и переглядывались с Аполлинарией Семёновной. А вот она-то здесь при чем?

Встал отец Василий, сказал завершающие слова, призвал хранить в памяти все доброе и светлое, что принесла в жизнь людей Пелагея Степановна. Соседи начали разъезжаться по своим поместьям. Я прощалась с ними, стоя на крыльце, кутаясь в шаль. К вечеру похолодало. С высокого крыльца было видно, как за углом, у кухонного входа, грузили в церковную телегу продукты. Церковная доля. Ещё и деньгами десять рублей за службу Игнатьевна отдала отцу Василию. И мне это тоже добавило повода для размышлений. Нет, оплата меня не взволновала. Меня напрягло то, что деньгами распоряжалась Игнатьевна, а я даже не знала, где они лежат. И вот этот факт меня напрягал.

Только я вернулась в холл, как подошла ко мне Игнатьевна.

— Барышня, банька ужо готова! Верка вот исподнее вам соберёт, и пожалуйте в баню! Я попарю вас сама, все косточки прогрею!

Почему-то мне вовсе не хотелось идти в баню с Игнатьевной, поэтому я ответила резче, чем надо было.

— Я не люблю париться! Дурно мне становится! Пусть Вера принесет белье, полотенца и теплый халат! Я потом отдыхать пойду, день длинный был. Да и поможет мне Вера с помывкой, а ты, Игнатьевна, тоже иди отдыхать, поди с ночи ещё на ногах.

Игнатьевна пошла звать Веру, ворча что-то нелицеприятное про столичных изнеженных барышень. Пусть ворчит, все старухи чем-то недовольны бывают. Я повернулась и медленно побрела в том направлении, которое показала мне старая нянька. Честно говоря, в голове крутилось "баня по-черному". Лично ни разу не видела, но читала что-то про это, осталось впечатление чего-то ужасного.

Когда я подошла к невысокому строению в ряду разнокалиберных сараев, навесов, небольших зданий, меня догнала Вера с пухлым узлом в руке.

— Барышня Катерина Сергеевна! Вы точно хотели, чтобы я вам помыться помогла? Ране только Игнатьевна барыню парила!

Внутри зданьица было горячо, пахло горячим мокрым деревом, распаренным веником. Было оно поделено на два помещения. В первом вдоль стен стояли деревянные лавки, в стенах вбиты деревянные вешала. На полочке у окна стоял глиняный кувшин и рядом такая же кружка. Перехватив мой взгляд, служанка пояснила:

— Квас там. Можно пить, коли жарко, можно пару поддавать, квасной дух шибко полезный.

В узле, принесённом Верой, оказались несколько мягких полотенец, мое собственное белье, которое я утром бросила в умывальной, забыв простирнуть, моя пижама, тот самый утренний салоп и теплая шаль. Ещё там был тоненький узелок с чем-то ещё. Мучительно покраснев, Верка тихо проговорила:

— Барышня, можно я опосля вас помоюсь? Я быстро, вас не задержку, ей-ей! Уж больно не хочется в людскую мыльню идти, саженно шибко там, по-черному топится. Эту, господскую баню, мамка говорила, молодой барин Сергей Матвеевич заставил построить, сам все рисунки делал. И то не сразу барыня приказала строить. Игнатьевна до сих пор ворчит, мол, баловство это. Барин молодой много задумок разных имел насчёт дома. Да успел мало.

Болтая так, Верка успела и мне помочь раздеться, и сама разделась до нижней рубахи, расплела мне прическу. Мы прошли во второе помещение. Обшитые досками стены, широкая высокая лавка (Вера сказала, что это полок), внизу обычная лавка. Каменная печь, в бок которой вмазан железный бак. Деревянные шайки на полке, в одной лежал запаренный в кипятке веник из дубовых веток. Наливая горячую и холодную воду в две шайки, Верка продолжала тарахтеть.

— Я-то не помню, малая была, маманя сказывала, что как раз после войны, летось приехал молодой барин, ваш батюшка, стал быть, и взялся за перестройку. Успел лишь воду из-под земли добыть да в кухню провести. Да ещё ретирадную от дверей убрал, построил пристройку, там, рядом с черным входом, там теперь нужду справляют, да вода все смывает. Хотел на следующее лето ещё чегой-то делать, да этой же осенью заболел в столице и помер.

Служанка помогла промыть мне волосы отваром мыльного корня, ополоснула их водой с яблочным уксусом. Эх, хорошо! Чистые волосы аж скрипели. Я готова смириться и с баней в отсутствии ванной, лишь бы была возможность помыться в тепле. Пока я нежилась в расслабляющем парном тепле на полке, заодно подсушивая волосы, Вера шустро мылась на нижней полке. И продолжала меня просвещать историей поместья.

— Игнатьевна как раз летось и уехала с барышней Майей в имение ее мужа под Дрогобуж. Шибко уж она любила молодую барышню, однако, даже больше, нежели своего сына Степку. Когда вернулась сюда после смерти Майи, так все ворчала, мол, невместно дворню так баловать, даже воды не носят и нужник зачем им теплый да чистый. Мамка даже к старой барыне ходила жаловаться, что Игнатьевна не велит самотечной водой пользоваться, мол, пусть бочками возят с реки. Барыня посмеялась, но на Игнатьевну поругалась.

Уже в полудрёме я ухватила тот факт, что у няньки есть сын. Он тоже в поместье живёт? Спросила у Веры.

— Нет, Катерина Сергеевна! Игнатьевна же кормилицей вначале у барышни Майи была, ровесники они со Степкой. А сейчас он аж в Смоленске, на откупе. Редко сюда приезжает. Игнатьевна хвалилась, что половым он в трактире там работает. Она все мечтает, что Стёпка деньгов накопит, да выкупится из крепости у барыни.

В предбаннике мы обе напились квасу и принялись одеваться. Я, посмотрев на свое белье, сказала:

— Вера, ты зря его принесла, грязное оно, я забыла его постирать утром.

Верка всполошились.

— Как это грязное, Катерина Сергеевна? Я же его тепленькой водичкой, да с господским мыльцем, ещё утром и простирала! Не понесла на прачку, сама. Нешто же можно такую красоту щелоком да рубилом портить? Не извольте сомневаться, все чистенькое!

Надо же, какая расторопная девчонка! Натянув пижаму и теплый салоп, укутав голову теплой шалью, мы побрели в темноте в дом, ориентируясь на фонарь у входа. В своей опочивальне отпустила отдыхать горничную, сама улеглась на пышную перину, покрутилась с непривычки — слишком мягко — и принялась думу думать. Благо, было о чем.

Перво-наперво, хоть и жутко не хочется, надо принять и понять, что я и в самом деле попала. То есть, я — самая настоящая попаданка, попаданистей некуда. Хоть плачь, хоть смейся. Пока возможностей вернуться в свой мир я не вижу, возможно, со временем и появится такой шанс. Но пока надо устраиваться жить здесь и так, чтобы сохранить свою жизнь и здоровье, то есть, с максимальными возможностями и удобствами. Что в это время достаточно непросто. К тому же, имея на руках убыточное хозяйство. И меня саму, не имеющую никакого опыта работы.

Но также я отчётливо понимала, что нет другого варианта у меня, как собрать себя, свои кое-какие знания в кучу, вычесть отсюда мою природную лень, и начинать работать. А для этого необходимо провести тотальную ревизию всего, что мне досталось. И завтра с утра обязательно заберу у Игнатьевны ключи от кабинета, от стола в нем, не знаю, есть ли сейф там, но узнаю обязательно. И от мансарды тоже. Хватит этих тайн мадридского двора.

Постараюсь узнать у Верки, она девчонка словоохотливая да примечающая, отчего это Игнатьевна возымела такую власть в поместье. И надо налаживать отношения с соседями. Поместья здесь не самые крупные, да ещё война катком прошлась по многим из них, в одиночку трудно будет выплывать. Надо будет как-то кооперироваться, выбирать направления специализаций и так далее. Идея помещика Вербицкого весьма интересна и перспективна, но одному ее точно не потянуть, надо искать соинвесторов. Как обычно, идей в голове у меня много возникает, проблема в том, что заниматься их воплощением в жизнь я не хочу, лень-матушка вперёд меня родилась. А теперь… нет у меня за спиной ехидной, но надёжной бабули, пусть безалаберных, но если обратиться, то обязательно помогающих родителей, ни деятельной сестрицы Светки, которая всегда зрила в практический корень.

И что-то мне стало так жалко себя, так я рассуропилась, что заплакала тихонько в подушку. Выплакавшись и устав от сего действа, я начала погружаться в сонную дремоту. Но не тут-то было! Меня напугал и разбудил холодный мокрый собачий (волчий?) нос, шумно сопящий и тыкающийся мне в лицо. Я испуганно подскочила и тут же получила в голове порцию информации.

— Спишь, а у тебя воры объявились! Добро твое, теперь уже наше, умыкнуть хотят! Сава хромой давно спит в своей каморе, а вражины доску в заборе отодвинули и в сарай наметились. Доски сзади выдирают. Сегодня на поминки двух свиней забивали, да использовали только мясо от одной. А вторую решили на солонину да закоптить. А то посевные работы начнутся, людишек надо будет добре кормить. Я слыхал, сегодня Марфа, мать Верки твоей, говорила своим помощницам. Велела на завтра тузлук (крепкий солевой рассол — прим. автора) приготовить.

Я помотала головой, прогоняя сонную одурь. То есть меня сейчас грабят? И кто? И никто ничего не видит и не слышит? А как же местные кабыздохи? Вчера ночью они весьма голосисто тявкали! Я подскочила одеваться, надо бежать, спасать добро! Мне даже в голову не пришло, чем я буду защищать то самое добро и с кем, коли все спят сном праведников. Торопливо путалась во всех этих завязках, то ли дело — наша одежда — впрыгнул с разбега в штаны и кроссовки и можно бежать. Хаська тем временем раздавал руководящие указания.

— Ты пока народ поднимай, а я задержу уж ворье! Не местные мужички-то, нет на них запаха тутошнего. Двое их. И лошадь с телегой там, в лесочке за забором. Что? Псы дворовые? Так спят они, кто-то их сон-травой угостил с вечера, пахнет из их мисок. Я-то на кухне у Марфы ел, там все чисто. Марфа баба добрая и жалостливая, хорошо кормит. Ну, я побег! Если услышишь чего — не пугайся! Это я шалю! Давно не веселился.

Хася убежал, следом понеслась и я, хотя и боялась свалиться с лестницы в темноте. Про свечу я даже и не вспомнила, азарт погони захватил и меня. Вихрем пронеслась по служебному коридору, где были расположены отдельные каморки для прислуги, тарабаня во все двери и вопя во все горло — Караул! Грабят!

Народ с перепугу (ещё бы, голосок-то у меня иной прорезается командирский, от дедушки!) выскакивал в чем был. А я уже неслась дальше по переходу в людскую. Подняла и там людей, сама выскочила через черный ход во двор. За мной трусили полуодетые мужики, сверкая нижними портками. По-моему, они так и не поняли, в чем дело, но раз барыня велит бежать, значит, надо бежать. Бабы отставали от нашего авангарда, оно и понятно — пока все эти рубахи — сарафаны натянешь…

Возле черного хода я нашла здоровую сухую ветку, видимо приготовленную для утренней растопки печи, и подхватила ее. Теперь неслась по направлению к хоздвору, волоча за собой эту ветку (сил поднять ее грозно вверх у меня не хватало), поднимая ею такие клубы пыли, что бегущие следом мужики дружно принялись чихать и кашлять. Где-то на середине пути к месту преступления мы услышали такое, что впору было бежать менять портки.

Хорошо, Хася меня предупредил, а то бы и я кхм… оконфузилась. Вой, постепенно переходящий в инфразвук, отдавался внутри, заставляя холодеть не только душу, но и кишечник. Сердце переместилось куда-то поближе к пяточным костям и отказывалось вернуться на законное место. Мужики, трусившие за мной, остановились и нервно затоптались на месте. Догнавшие их бабы тоненько завизжали. И только я, как храбрый Мальчиш-Кибальчиш, продолжала свой забег.

По-прежнему пыля веткой, я подбежала к тому сараю с ледником, где хранилось мясо вышеупомянутой свинки. Следуя информации от Хаси, обогнула сарай и увидела по настоящему инфернальную картину — темнота, смутно виднеется дыра в задней стене сарая, рядом с дырой валяется на земле неясная фигура, рядом мешок. Ещё одна фигура застряла в той самой дыре с мешком на плече. То ли из-за мешка вылезть не может, то ли ужас сковал все члены злостного расхитителя социал… ой, не то, помещичьей собственности.

А над всей картиной поверженных вражин царила огромная, с меня ростом, фигура волка. Зелёные, призрачные огоньки пробегали по его шкуре, зелёным же светилась пасть и обводы глаз. Ужас тихий! Всё-таки решившиеся последовать за хозяйкой мужики, обогнув сарай и узрев сие фантастическое зрелище, завизжали не хуже тех баб. Но наконец-то протолкался сквозь голосящую толпу хромой Сава с факелом в руке. Осветил картину побоища и все увидели валяющегося в глубокой отключке первого вора, и второго, так и стоящего в дыре с мешком недвижимо и только беззвучно открывающего рот. Что говорило о том, что хоть этот был в сознании. И маленького щенка хаски, робко прижавшегося к моим ногам.

На которого я тихо шипела.

— Хася, не прижимайся так сильно, ты же меня свалишь своим весом! Ты откуда это страшилище взял?

Хаська шумно вздохнул и ответил мысленно.

— Так у тебя в голове и подсмотрел, когда ты первый раз в обморок упала, со мною встретившись. У тебя тогда разные образы в голове мелькали — и мужик какой-то верхом на волке и волк в бабском чепце и очках на морде. Но мне вот этот понравился — ты его собакой Баскервилей называла.

Осмелевшая толпа, не обнаружив при свете ничего страшного, кроме ворюг, загомонила облегчённо. Я подняла руку вверх и громко сказала:

— Этих двоих в холодную до утра, с утра за урядником отправим. Мясо вернуть на ледник. Дыры заделать. Почему никто ничего не слышал и собаки тоже — поговорим утром.

Мои распоряжения кинулись выполнять немедля, без рассуждений. Видимо я, своей "беспримерной" храбростью сумела внушить людям хоть не уважение, но почтение точно. Мы двинулись толпой назад, остались только те, кому было поручено дело. И тут, кое-как выползшие из своих конур дворовые Жучки и Бобики, вяло и нестройно принялись брехать, периодически переходя на подвывание. Скорее всего, это они на Хаську реагируют, а не на воров. Кстати, надо бы завтра осмотреть животных, мало ли, могли и всерьез потравиться.

Думала, не усну после такого трэша. Где там, уснула на подлёте к подушке! На этот счёт у меня как раз все хорошо — с самого детства я благополучно засыпала все свои детские болезни, проблемы и неурядицы. Чуть что — я засыпала, спала, сколько нужно, а проснувшись, оказывалась здоровой и веселой, не переживала и не страдала. Даже когда моя первая любовь, Петька из параллельного класса, на вечеринку пришел с нашей примой Вероникой. Наутро после того, я и не помнила своей отчаянной влюбленности. Чем вызвала зубовный скрежет у изменщиков.

Наутро все вернулось на круги своя — поместье, воры, ключи, Игнатьевна… Вера, помогая мне умыться — одеться, охотно делилась дворовыми новостями. Мужики — воры сидели в холодной, все гадают, откуда воры узнали про излишки мяса в сарае, Игнатьевна молчит, за урядником пока никого не отправили в волость. Местный плотник Архип осмотрев тот самый лаз, сказал, что гвозди из двух досок вынуты давно, точно не вчера. И держались доски только на верхних гвоздях, легко сдвигаясь в сторону снизу. То есть, воровство было не в первый раз. И с этим тоже надо разбираться.

Спустившись вниз и не сворачивая в столовую, вышла на крыльцо. Утро выдалось тихим и солнечным. Вчерашней хмурой погоды как не бывало. Солнышко даже пригревало с одной стороны. Попросила Веру позвать кого посмышленей из мужского населения поместья. Девчонка понятливо мотнула головой, отчего коса сделала полукруг в воздухе, и умчалась в сторону конюшен. Вскоре оттуда рысью прибежал молодой парнишка лет семнадцати — восемнадцати на вид. За ним поспешала запыхавшаяся Вера.

— Вот, барышня Катерина Сергеевна, это Семка, помощник конюха, парнишка бойкий, в волости уже бывал, найдет урядника.

Парнишка уважительно поклонился, принял из моих рук письмо, которое я сочинила утром для полицейского начальства.

— Не извольте беспокоиться, барышня, мигом доставлю, передам непременно в руки господину уряднику!

Ну, утро началось, и начались дела. После завтрака я пригласила Игнатьевну.

— Аграфена Игнатьевна! Будьте любезны предоставить мне ключи от некоторых пока что помещений! А далее я посмотрю. И скажите — на какой должности вы числитесь в доме? А то мне что-то непонятно. То ли вы экономка в доме, то ли управляющая всем хозяйством? А сейчас пройдёмте в рабочий кабинет Пелагеи Степановны, и вы мне все объясните. Кстати, почему вы до сих пор за урядником не послали? Ждали моего распоряжения? А разве ночью я недостаточно ясно сказала?

Игнатьевна молчала, только зыркала на меня из-под насупленных седых бровей. Но ключ от кабинета подала мне, точнее, три ключа на связке. Пояснила, что это от стола хозяйки ещё и от железного ящика. Я так поняла, что это вроде сейфа. Мы прошли в кабинет. Ничего необычного в нем не было, чем-то даже похоже на рабочий кабинет моего деда в моём мире. Массивная темная мебель, высокие узкие шкафы, основательный стол, кресло хозяйское с высокой, полукруглой спинкой, обитое зелёной тканью. На столе чисто, только канделябр с тремя оплывшими свечами. Окно, закрытое плотными портьерами, поэтому непонятно, какое оно. С другой стороны стола стул для посетителей. Небольшой диванчик, придвинутый к окну.

Мне не нравилась сумеречная атмосфера, и я подошла к окну и решительно раздвинула портьеры. В кабинет хлынул яркий солнечный свет и клубы пыли из ткани. Хорошо, что никакая живность не посыпалась мне на голову из портьер. Зато стало видно пыльное, грязное стекло окна, махровые клубки пыли по углам кабинета. И хорошо заметная, протоптанная на пыльном полу цепочка следов, ведущая к стене, на которой криво висела небольшая картина. По всем признакам, там и находится тот самый железный ящик с капиталами.

— Аграфена Игнатьевна, а почему так грязно в кабинете? Здесь никто не убирался все месяцы, что Пелагея Степановна болела? Позовите горничных, пусть наведут здесь порядок — вымыть окно, снять и выстирать эти пыльные тряпки, протереть везде пыль, пол привести в порядок, такой паркет и весь в пыли и грязи!

Игнатьевна, бурча себе под нос нечто нелицеприятное, приоткрыла дверь кабинета, кликнула какую-то Лушку, велела той прийти сюда вместе с ее коллегами и уборочным инвентарем. Среди бурчания старухи я разобрала что-то вроде "И неча сюда кому ходить, ишшо подглядят, чего не надо. Я и сама сделаю все, что надобно".

Ну, хватит! Пора менять власть в этом доме и брать все в свои руки. Кстати, а когда приедет местный нотариус или адвокат, кто тут заведует завещаниями? И вообще, отправили ли ему весть о кончине его клиентки? О чем я и спросила старую няньку. Та, недовольно поджав губы, сказала, что пока не было часу для этого.

— Хорошо, я сама займусь этим вопросом. А теперь верните мне ключи от мансарды. И после обеда будем проводить ревизию в кладовых.

Так явно старухе не хотелось возвращать мне ключи, что мучительная борьба между обязанностью подчиниться хозяйке и уже привычным чувством собственности весьма отчётливо проявлялась у нее на лице. Но всё-таки перечить не посмела, молча выложила ключи на пыльную столешницу. Только пробурчала.

— И каки равизеи выдумала, чё там в кладовых хозяйке делать? Сроду туда не ходили!

Тоже интересный факт, не похоже на хозяйственную и дотошную старую барыню. Надо бы ещё поспрашивать Веру о последних годах жизни в поместье. И пора бы уже мне конкретно знакомиться с работниками. Отправив пока Игнатьевну прочь из кабинета, я приступила к осмотру сейфа. Подходивший ключ провернулся со скрежетом, и со скрежетом же открылась дверка. По сути, это и не сейф был, а просто железный ящик, вмонтированный в стену. В нем лежали два кошеля из потертого бархата и тетрадь в переплете.

Достав все это из ящика, разложила на столе. В одном из кошелей, потяжелее который, лежали круглые золотые монеты с женским профилем и витиеватой надписью вокруг изображения. С трудом большим поняла, что это императрица Екатерина Великая. Так вот какие они, знаменитые "катеринки"! Насчитала я этих монет тридцать пять штук. Много это или мало — представления не имею, надо как-то узнавать стоимость товаров и денег.

Второй кошель, полегче который, но звенел громче. Открыв, обнаружила, что там лежат монеты разного достоинства и вида — и медные и серебрушки. На некоторых четко виднелся их номинал, на некоторых был полустертый, в основном это касалось медных монет. Убрала все монеты вновь в кошели, открыла тетрадь. Внутри нее лежала стопка бумажных ассигнаций, непривычно для меня большого размера. Двести рублей. Тоже не знаю, много или мало. Но где-то когда-то читала, что бумажные деньги стоили меньше, чем монеты.

Записи в тетради были. Как я поняла, это была кассовая книга. Сюда записывались как приходы денег, так и расходы.

Первые записи датированы годом назад, то есть 1823 годом. Почерк был аккуратный, весь в завитушечках, но опять с непонятными мне буквами, наверное, те самые пресловутые яти. Больше догадываясь, чем понимая, я прочитала несколько записей с разных страниц. "Оплачено податей сто рублев серебром", "Оплатила институт Катерине — сто рублев серебром", "Отправлено Катеньке с оказией пять рублев".

Далее следовали оплата за помол — три рубля. Продано десять пудов ржи… и так далее, разные хозяйственные расходы. Есть записи и о покупках, например "Куплено в Вязьме три фунта китайского чая — полтора рубля. Вздорожал чай" А вот ещё запись — «Оброк. Данила — три рубля. Селиверст — четыре рубля. Андрон — три рубля. Степан — три рубля». И вот половина тетради исписана такими заметками.

Последние три листа отличались. Почерк был совершенно другой, корявый, с ошибками, на страницах были кляксы и глубокие царапины в местах сильного нажима пера. Вероятно, это писала Игнатьевна. Надо же, грамотная! Записи тоже были хозяйственные "Лекарю два рубли за приезд", "Куплено пять фунтов сахару на полтора рублев, господска забава", "отцу Василию полтинник за помин души Маечки", "барыня велела купить пять мешков картошки, садить. Купила мешок. Дурь господска". "Велено отправить Катерине двадцать рублев на дорогу. Отправила десять, доедет". "Оброк. Данила — пять рублев, Селиверст — пять рублев, Андрон — четыре рубля, Степа — полтора рубли".

Последняя запись гласила, что отцу Василию уплачено за поминальную службу пять рублей серебром. Да, интересный гроссбух. Вопросы по нему есть, но одно точно понятно — Игнатьевна своевольничала. Почему-то решила, что не надо садить картофель, велела не пахать почти половину земель. И с оброком неясно, почему это так резко уменьшился оброк у неведомого мне Степана? Или это и есть сын самой Игнатьевны? Но при всех своих своеволиях у старухи почему-то не хватило ума спрятать или уничтожить тетрадь. Не ожидала, что молодая хозяйка так быстро заберёт все ключи? Или что не разберётся в записях? Видно, не слишком были здесь, в поместье, уверены в уме наследницы — внучки. Тем хуже для них, теперь сюрприз будет.

Ладно, более-менее, с деньгами хоть что-то прояснилось. Теперь надо осмотреть ящики стола, должны же быть там какие-нибудь бумаги. Судя по пыли на ящиках и вокруг, Игнатьевна туда не заглядывала, бумаги ей были неинтересны. Так, что тут? В первом ящике сверху лежали различные финансовые документы, типа квитанций об оплате податей, то есть налогов, купчие на покупку — продажу крестьян, и тому подобное. Я сложила их в одну стопку, постепенно разберусь. Далее, во втором ящике, в бумажной папке лежали метрические свидетельства о рождении детей, выписки из церковных книг о рождении и смерти членов семьи Салтыковых.

Ещё в одном ящике лежали несколько больших и тяжёлых журналов. Через пень — колоду сумела прочитать названия "Труды императорского вольного экономического общества к развитию сельского хозяйства и домостроения", "Земледельческий журнал". Видно, что Пелагея Степановна была не чужда веяниям новинок сельского хозяйства. В журналах там и сям торчали закладки. Я наугад открыла одну закладку в журнале. Статья была о картофелеводстве.

Вот почему старая барыня велела купить клубни картофеля на посадку! Несмотря на то, что ещё в восемнадцатом веке картофель начали внедрять в посадки, нынешний "второй хлеб" продвигался плохо. Оказывали сопротивление и духовенство и старообрядцы. Называли картошку "чёртовыми яблоками". Имело место и отравление крестьян соланином, поскольку могли употребить в пищу не клубни, а зелёные картофельные ягоды.

Надо бы подумать о продвижении идеи старой барыни, тем более здесь для картошки должен быть климат подходящий — Белоруссия ведь совсем рядом. И только сейчас я вспомнила о своем грузе, что везла на дачу! Вот тетеха!! Как там мои прутики — саженцы? И надо хоть посмотреть, что там за семена я купила. А то просто протянула продавцу список, она мне накидала упаковок, посчитала сумму, упаковала и подала. Я и не смотрела, что там. Здесь же, в круговерти событий, вовсе про это забыла! Конечно, я не агроном ни разу и даже не дачница, но всё-таки была у меня подружка на агро-факультете, с которой мы ездили несколько раз вместе на практику в агропромышленные комплексы. Так что чисто теоретически кое-какие сведения в моей голове застряли. Вот практических никаких, руки из другого места растут.

Так, журналы тоже в нужную стопку отложу. Последний ящик. В нем лежала одна единственная папка с размашистой надписью "Сережины прожекты. Блажь и баловство". Интересно, что там за прожекты? Хася говорил, что отец настоящей Катерины был инженером, учился за границей. И Верка рассказывала, что некоторые улучшения молодой барин устраивал в доме. Может, там что-то интересное есть? В дверь кабинета постучали и, получив разрешение, внутрь прошмыгнула та самая Лушка, девчонка лет семнадцати на вид, с рыжеватыми растрепанными косицами. За ней тянулись ещё две ее товарки. Тряпки, веники, деревянные шайки были при них. Я коротко обрисовала им фронт работ, собрала все бумаги со стола (деньги я давно убрала в сейф), велела отнести все в мою комнату. Буду разбираться с бумагами и своими нечаянным запасами из двадцать первого века. Рояль в кустах, как он есть. Всегда сама возмущалась такими "подарками судьбы", когда читала про попаданок. А тут нате, пожалуйста!

Оставив девчонок убирать кабинет дочиста, сама прошла вниз, хочу познакомиться с теми слугами, что в доме. Потом доберусь и до дворового люда. Первым мне попался навстречу Трофим. Он старательно полировал тряпицей медные ручки и пластины декоративных накладок на входных дверях. Я остановилась рядом.

— Здравствуй, Трофим! Скажи, а в какой должности ты в доме, что входит в твои обязанности? Извини, но я жила в городе и мало знаю про сельскую жизнь.

Мне было как-то странно говорить "ты" пожилому постороннему человеку, но приходилось. Трофим спрятал за спину руку с тряпкой, коротко мне поклонился.

— Так ранее я был здесь дворецким, а сейчас много приходится чего делать. Народу совсем мало осталось, все война, проклятущая. Вот слежу за общим порядком в доме и дворе. За поля, уж простите, барышня, не отвечаю, никогда с этим не сталкивался. Я и вырос-то в доме. За покупками и расходами следит Игнатьевна, я только говорю ей, что надобно. Припасы тоже у нее. Вроде экономки она теперь.

В отличие от всей остальной прислуги речь у Трофима была правильной, без всяких местных словечек. Делаю вывод, что по вопросам прислуги буду обращаться к нему. А сейчас пройду на кухню, посмотрю, поговорю с Марфой, главной кухаркой.

Сегодня на кухне было спокойно, никакой особой суеты. Кастрюли и чугунки стояли на краю плиты, только большой пузатый чайник активно пыхтел на середине плиты, готовясь закипеть. Развешанные на крюках вдоль чистых!! окрашенных в голубой цвет стен сковороды и кастрюли блестели чистыми металлическими боками. Пол, выложенный каменными плитами, тоже был чистым. Видимо, Марфа и ее подчинённые блюли чистоту.

Сколько читала про попаданок, так там они первым делом начинали воевать за чистоту на кухнях, а местный контингент активно сопротивлялся. То ли я попаданка неправильная, то ли мне повезло, только не надо мне тут наводить чистоту, и без меня все нормально. Что при моей лени просто замечательно. Из сотрудников на кухне обнаружилась одна кухработница, чистящая какие-то овощи возле мойки. На мой вопрос, где весь персонал, испуганно глядя на меня, работница ответила:

— Дак господский обед готов, вот Марфа с Аксиньей и пошли на людскую кухню, там тоже готовят. Людишек-то много там кормится, а кухарка одна, без помощницы.

Я удивилась — Так вон, сколько по дому девок слоняется, можно одну-две и отправить! Проблема в чем?

Работница пожала плечами.

— Раньше так и было, так Игнатьевна сказала, что и так одна кухарка справится. Неча лишним людишкам возле харчей отираться, и так мало.

Опять Игнатьевна! Самое смешное, что все ее последние распоряжения достаточно нерациональны и даже глупы. Вроде как маленький ребенок — назло маме отморожу уши! Со стороны коридора послышались голоса, и в кухню вошли уже ранее мельком виденные мною женщины. Одна высокая, статная женщина, с косынкой на голове, чистом фартуке. Внешне похожа с Верой лицом, но фигуры явно разные. Вероятно, это и есть главная кухарка Марфа, мама Веры. Вторая женщина, пониже ростом, но тоже с косынкой на волосах, фартук, правда, темный на ней. Видимо, это вторая подсобница, Аксинья. Имена какие у всех тут интересные, старинные, в наше время их уже давно забыли.

Увидев меня, женщины слаженно поклонились, хоть не до земли, а то чувствую я себя неловко. Чтобы избавиться от этого чувства, я преувеличенно деловым тоном заговорила.

— Вот, знакомлюсь с людьми и хозяйством! Мне у вас на кухне понравилось, все так чисто, аккуратно! И готовите вы очень вкусно! Есть ли у вас какие вопросы ко мне по кухне? Кто отвечает за хранение и выдачу продуктов? И я хочу, чтобы подобрали девушек из тех, что по дому, и назначить их подсобницами и на людскую кухню тоже. Подберите и скажете мне, я сама их туда отправлю.

Марфа внимательно посмотрела на меня, о чем-то поразмыслила пару минут, затем ответила:

— На добром слове о моей стряпне благодарствуйте, барышня! Про чистоту нам все время старая барыня твердила, пока в силе была, все время говорила, мол, где чисто на кухне, там похворух животами не бывает! И верно, прошлым летом в округе, сколько людишек маялось и детня малая так умирали даже. А у нас все, слава Богу, все здоровы были. Раньше я смотрела за каморами с продуктами и ледником, а теперь Игнатьевна выдает. Не всегда то, что прошу, говорит, что некого сладко кормить, барыня болеет, почти не ест. Вот теперь вы, барышня, приехали, для вас буду стряпать. Девок я пригляжу, и в самом деле, слоняются по дому да хихикают, а там Секлета одна совсем, я иной раз помогаю, да мои помощницы когда.

Помолчав чуть, спросила:

— Катерина Сергеевна, вы правда мою Веру возьмёте к себе в горничные свои? Девчонка она расторопная, честная, только трещит много, иной раз голова от нее болит.

Я улыбнулась:

— Да, Марфа, беру я Веру к себе. То, что тарахтит много, так то не страшно, я пока почти ничего не знаю о доме и поместье, так она мне рассказывает. Кстати, а чем сегодня кормят в людской кухне?

— Так похлёбка с потрохами от свиней, да каша с мясом. Барыня Пелагея Степановна говорила, что ежли людишек кормить плохо, да мяса не давать, так и работу с них какую спросишь? Да и болеть будут часто.

Хм, а бабка-то неплохо разбиралась в медицине! Вот и санитарию с гигиеной внедряла и сбалансированное питание поддерживала! Верно, дистрофики и анемичные работники много ли наработают…

Вернулась в холл и вновь увидела Трофима за чисткой медяшек.

— Трофим, этих воров, в холодной, покормите хоть что ли… урядник ещё не приехал? Да, вот вспомнила! К стряпчему в Вязьму кого-нибудь отправили?

Трофим поклонился.

— Нет, урядника ещё не было, но он обязательно вначале с вами поговорит, так что не пропустите его приход никак. Лиходеев покормим с людской кухни. В Вязьму вчера ещё нарочного отправили, да только путь неблизкий, он только сегодня туда приедет. Да обратно пара дней.

Интересно, а Игнатьевна вчера говорила, что отправила нарочного, а сегодня сказала, что ей некогда было. Склероз у старухи или очередная странность? Выяснится со временем. Я направлялась в свою комнату, когда на меня вихрем налетела Вера и затараторила.

— Барышня Катерина Сергеевна! Так обед подавать, али погодить ишшо? Давайте я вам солью воды, умоетесь. Платьице менять будете?

Я оглядела себя — ну да, пыльноватое после пребывание в кабинете, из портьер ведь на меня пыли изрядно высыпались, и на волосы тоже попало. Поэтому, умывшись, нашли в шкафу более-менее подходящее к образу скорбящей внучки платье. Ещё и причесываться вновь пришлось, пыли было изрядно. Заодно и велела Вере передать истопнику, чтобы баньку к вечеру протопил.

Верка убежала сервировать мне обед, я намерилась идти вниз, когда в комнату вбежал Хася. Оглядев меня, хмыкнул.

— Уж прости, Катерина, не подходят тебе платья Майи. Но я сегодня по ближнему лесу бегал, так неподалеку от дороги нашел сундук с бабскими нарядами. Видно и вправду, ехала барышня какая в почтовой карете. Там все переворошено в сундуке, видно, искали кошели или украшения. А тряпки разбойникам ни к чему. Вот и бросили. Я принесу одну тряпку, примеришь, если подойдет — говори, что твои наряды, мол, пёсик нашел. Съездим, заберём. Да, народишко по углам шепчется, как это ты воров ночью, в темноте, увидала? Сараи вон где, а дом вон где… Никто не видел, не слышал, а ты все узрела! Не иначе, как ведьмовская сила тебе нашептала! Ты разрули этот вопрос как-нибудь.

Интересно, как заговорил Хаська! Ранее говорил старославянским языком, а сейчас "разрули!". Отвечая на невысказанный вопрос, волк сказал:

— Так я у тебя некоторые словечки подсмотрел, которые громко думаешь. Так-то я не улавливаю, только если эмоции или думаешь громко.

Хотела было после обеда внимательно изучить все бумаги из кабинета, но любопытство оказалось сильнее. Меня манила мансарда. Единственно, что меня немного смущало — идти туда одной или Веру с собой позвать? Поразмыслив, решила, что вначале пойду сама, а потом, если что, позову Веру. Решив так, направилась к лестнице, ведущей на мансарду. Показалось мне или нет, но почудилось, что кто-то смотрит мне в спину. Передернув плечами, как от озноба, тем не менее, я решительно продолжила путь.

Дверь на мансарду открылась ключом легко, без скрипа. Вероятно, петли хорошо смазаны.

Шагнув внутрь помещения, я невольно зажмурилась. Солнце заливало мансарду сквозь одно большое окно и через пару круглых окон по фронтону. Я ожидала увидеть здесь пыльный, холодный чердак, а тут чистое, солнечное, теплое помещение! За счёт проходивших через мансарду дымоходов от печей было тепло, и солнце тоже пригревало. Вдоль окон по фронтону стоял длинный рабочий стол то ли фармацевта, то ли лаборанта. Я подошла ближе. На столе стояли колбы, пробирки, старинные спиртовки, реторты для перегонки и возгонки сухим методом. Над столом висели сухие пучки трав, веток, цветов, в стеклянных банках с притертыми крышками насыпаны сухие смолотые травяные сборы. На бумажных наклейках витиеватым почерком написано — «от сухого кашля», «от мокроты», «от ломоты в костях», «для беспокойного дитяти». И ещё много разного.

Но не увидела ни высушенных крыльев летучих мышей, ни заячьих лапок, ни прочей ведьмовской атрибутики. Во всяком случае, всего того, что именно принято приписывать ведьмовским зельям в книгах. Как я и предполагала, бабуля была, скорее всего, хорошей травницей, то есть, фитотерапевтом, с началами санитарного врача. Возможно, и был какой-то дар к пониманию зоопсихологии, не спорю, я даже уверена, что таковой существует. На кафедре городской ветеринарии был у нас профессор, вот он влёт понимал всех кошек, собак, морских свинок…

Так что вопрос с ведьмовством и потусторонней темной силой считаю закрытым. Ещё на столе были лабораторные весы, лежали различные лопаточки, пинцеты и другие инструменты. Хоть это все и старинное, но легко узнаваемое по своей сути. На одном краю стола аккуратной стопочкой лежали несколько печатных журналов и один рукописный. Я открыла его. Там тем же витиеватым почерком хозяйка этой лаборатории записывала составы сборов, их действия, дозировки. Записывала она и кому давала отвары, при каких симптомах и как действовали они. Печатные журналы назывались "Вести травника".

И пахло на мансарде хорошо, травами. Пройдя далее, за печные трубы, увидела какие-то тюки и сундуки. Отогнув край одного из плотно скрученного и связанного веревкой рулона, обнаружила, что это ковер. И таких рулонов было достаточно, стоявших вдоль стены. А у меня в светлице я бегаю босиком по холодному полу по утрам! И в гостиную надо бы ковер постелить на пол. В сундуках, некоторые из них были открыты, лежали какие-то ткани, но явно не новые. Ещё была и красивая посуда. Ничего не могу понять! Зачем это все хранить на мансарде, а самим жить в обнищавшем доме? И зачем прятать обычную лабораторию травницы? Ничего дьявольского в ней нет!

Ладно, сейчас всё узнаю. Выглянув из двери, окликнула находящуюся неподалеку Веру, попросила позвать Игнатьевну. Любопытная Верка воспользовалась моментом — метнувшись мухой за Игнатьевной, мигом примчалась назад, зашла на мансарду и, запыхавшись, доложила, что Игнатьевна сейчас придет. Не забывая при этом с жадным любопытством оглядываться. Поскольку я не видела ничего особо таинственного или незаконного, то и не стала выгонять девчонку.

Игнатьевна пришла вскоре, с одышкой и натугой, сипло дыша. Старухе уже пора на покой, а она все суетится, везде пытается успеть и править на свой лад. И этот вопрос тоже надо как-то решить поделикатнее, чтобы не обижать уж совсем. Пожилые люди очень болезненно относятся к тому, что им намекают на их возраст, немощи и болезни.

— Аграфена Игнатьевна, объясните мне, почему все эти вещи хранятся здесь, а не находятся в жилых комнатах?

Я махнула рукой в сторону сундуков. Игнатьевна насупилась, только молча сопела, не зная, что ответить столичной внучке, которая не понимает реалий провинциальной жизни. Наконец, что-то решив про себя, нехотя проговорила.

— Так, ить выложи добро-то, увидит, кто ещё, позавидует. Разговоры пойдут, что богато живём. А где ж богато-то? Из последних сил бьемся, чтобы выжить, да не голодать! Да Пелагея Степановна на старости лет прельстилась этими книжками городскими — она кивнула в сторону стопки журналов на столе — так-то скотину, какую иноземную загадает выписывать, то эти "чёртовы яблоки" растить. А народишко это не хочет, у нас репа завсегда хорошо родилась, зачем нам немецкая блажь? И потом, вынеси добро в комнаты, а вдруг вороги опять придут с войной? И что, опять все в лес, на заимки тащить? Уж пущай тут все лежит!

Я грустно усмехнулась. Читала я когда-то про "картофельные" бунты, а вот теперь воочию вижу. Да и не будет ворога на Смоленской земле почитай ближайшие сто лет, и то не иноземный враг придет, а свои же люди будут грабить и жечь помещичьи усадьбы.

— Не будет ворога, Игнатьевна. Велю все добро, кроме трав и стола рабочего, нести вниз и разобрать по комнатам. Иначе просто моль съест ковры и тряпки. А лаборатория пусть тут будет, меня немного учили в институте лекарским наукам.

(Автор не погрешил против истины, в институтах благородных девиц воспитанниц учили основам медицины, типа — что делать, если кухарка обожгла руку, как лечить горячку у дитяти и тому подобное).

Но Игнатьевна при этих моих словах начала мелко креститься, бормоча, что уже и в столицах стали учить бесовским наукам. Приличные барышни ведь в светелке сидят, вышивают, маменьку с папенькой чтят и уважают, в храм божий ходют. Ну, или картинки малюют да на роялях бренчат. Ага, как раз мой вариант!

Не слушая далее старуху, отправила Верку за Трофимом, велела ему взять парочку дюжих мужиков, да снести вниз ковры да сундуки. Будем разбирать да распределять по помещениям.

Разобрали все мы, на удивление, быстро. Да и чего там! Раскатывали ковры по полу холла и подбирали, в какую комнату они подойдут. Слуги тут же разносили ковры по назначенным помещениям. Посуду разносили служанки по столовым, различные фарфоровые статуэтки, металлические безделушки пошли для интерьера гостиных, немного фигурок и красивый письменный набор из полированного малахита оставила для кабинета. Среди вещей в сундуках нашлись и кружевные гардины, от долгого пребывания в закрытых ящиках даже пожелтевшие. Но это не страшно, стирка и полоскание с раствором синьки вернёт им белизну.

К безвозвратным потерям можно было отнести несколько меховых изделий — соболья шуба, муфта, шапка-боярка да детский меховой капор. И дело даже не в моли, ее не было, а все вещи были переложены пучками полыни и лаванды. Просто ворс от старости вылез, оставляя большие проплешины. Я, было, приказала выкинуть это все, но Вера вцепилась в шубейку и воскликнула.

— Катерина Сергеевна! Не надо выбрасывать! Смотрите, вот кусок целый, вот ещё! Я вам такие рукавички на следующую зиму пошью! Может, и на муфточку хватит!

Сама напросилась, пусть сама и выполняет. У меня отношения с иголками и нитками, прямо скажем, напряжённые. Пуговицу ещё пришью и все, на этом мои умения закончились. Только успели унести все освободившиеся сундуки в кладовые, да навести порядок в холле, как у меня начались дни "открытых дверей".

Первым прибыл, уже практически вечером, местный урядник. И двое его помощников, не знаю, как они тогда назывались, но вроде бы ещё не полицейские. Сам урядник полностью соответствовал моим представлениям о таких персонажах, почерпнутых из классической литературы. То есть, он был грузен, в талии обширен, имел пышные усы, красное лицо и громкий голос.

Поскольку урядник, представившийся Дегтяревым Савелием Петровичем, прибыл поздно, было понятно, что остаётся он со своими подчинёнными с ночёвкой. Что вызвало неудовольствие Игнатьевны. Она потихоньку шипела себе под нос, не думая, что я могу услышать. Но я стояла неподалеку от нее и расслышала ее бормотание.

— Вот ведь, ирод, нарошно к ночи приехал и своих стражников привез! Штоб их ночевать оставили, да ужином и завтраком накормили! Тьфу, чужая ужна!

Какое интересное словосочетание, никогда не слышала! Жадность Игнатьевны понятна, она идёт от голодных послевоенных лет. Но и экономичность урядника тоже объяснима — не помню где именно, но я читала, что жалованье сельского урядника составляло всего пятьдесят пять копеек в день, и прокормиться на эти деньги даже в селе было трудновато, особенно с семьёй.

Урядник объявил, что сейчас, до ужина, допросит наших злодеев, а потом побеседует со мной. Я внутренне подобралась, пора озвучивать ту версию, что мы с Хаськой разработали. О ночной прогулке. Версия хороша тем, что она логична, и никто не сможет её опровергнуть. Но все равно я несколько нервничала. Через час я уже меняла шагами гостиную, ожидая прихода местного полицейского. У кресла благовоспитанно сидел Хася, обернув лапки пушистым хвостом и умильно высунув язык. Разве можно заподозрить такую милаху в чем-то необычном?

Наконец, урядник, пыхтя и утираясь большим носовым платком, зашёл в гостиную. Я немного нервно поинтересовалась.

— Савелий Петрович, вы беседовать со мной сейчас будете или после ужина?

Урядник подумал и благодушным тоном ответил.

— На голодный живот, какая беседа? А на сытый тем более! Давайте за ужином и поговорим, заодно и я вам расскажу про ваших лиходеев.

Я такому исходу только рада была, во время еды человек добреет. Глядишь, и не будет искать нестыковки в моей версии. Велела подавать ужин и пригласила урядника пройти в малую столовую, объяснив, что во время траура мы особо не приглашаем гостей и не открываем парадную столовую. На что Савелий Петрович согласно покивал головой и выразил мне свои соболезнования. За эти пару часов столовая успела преобразиться — ковер на полу, красивая посуда в поставцах, скатерть на столе и приличная посуда и столовые приборы, яркий свет от нескольких шандалов со свечами придавали уюта и домашней атмосферы.

Игнатьевна лично принесла крохотный графинчик, грамм на сто пятьдесят, с прозрачной рубиновой жидкостью, налила в хрустальную стопку, придвинув ее к уряднику.

— Вот, Савелий Петрович, сама настаивала на вишне, уж какая получилась, откушайте, не побрезгуйте! У нас не шибко широко, но уж откушайте, что Бог послал!

И метнула на меня нечитаемый взгляд. Мне стопка не была положена, предложили только ягодный морс на меду. Нам ныне было послано на ужин пара мясных нарезок, домашний сыр, рубленые котлеты с какими-то овощами на гарнир. Подозреваю, что это и была та самая урожайная репа. На десерт были поданы крохотные, на один укус, пирожки с яблочным повидлом и знаменитый "китайский" чай. Только отдавал он почему-то пареным веником, думаю, это от того, что заварку вскипятили.

Между закусками и основным блюдом урядник начал беседу со мной.

— Должен вам сказать, Катерина Сергеевна, что мужички эти из вольной деревни, есть тут неподалеку такая, там селятся в основном те, кто сумел выкупиться из крепости у своих помещиков. Или из города переезжают. Живут там не бедно, крепко. Но вот какое дело — не просто так, наобум, полезли они к вам воровать. Кто-то из местных их навёл, сказал, что за деньгу небольшую расскажет, где что лежит и как легко проникнуть внутрь. Пообещал, что и собаки не помешают. Клянутся, что не знают того мужика, он сам к ним подошёл на торжище в их деревне. И я думаю, что не врут. Им нет никакого резона скрывать подельника, им наказание грозит немалое, зачем им выгораживать третьего? Смотря, какой ход вы, Катерина Сергеевна, захотите дать делу. Можно и просто дать плетей, можно и заарестовать. Штраф им хороший присудить в вашу пользу. Вплоть до того, что в крепость их вам отдать, али в рекруты их можете продать.

Не думала, что все так серьезно может обернуться. У нас за подобное мелкую хулиганку присудят и общественное порицание. Меж тем, урядник приступил к расспросам меня, налив перед этим себе ещё стопочку, под котлетки.

— А как вы, барышня, узнали про это злочиние? Ведь и время было позднее, и спали все давно…

Поскольку Хася последовал за нами в столовую, но сидел благовоспитанно, кусочки не выпрашивал, то я смело начала.

— Видите ли, Савелий Петрович, у меня есть маленький питомец, Хася, я его с собой из Петербурга привезла. Он ещё маленький, на улице пока жить не может. Но и терпеть подолгу тоже не может. Я уже спала, когда щенок начал беспокоиться и меня будить, ему срочно надо было во двор. Пришлось идти с ним. Во дворе я заметила, что очень тихо, обычно местные собаки облаивают щенка, как чужака, а тут молчат все. И из конур своих не вылазят. Тут мой Хаська сильнее стал беспокоиться и побежал к сараям. Я за ним, но за сарай не полезла, только тень увидела да скрип доски услышала. Испугалась, подхватила собачку на руки и побежала в дом, будить людей. Вот, в общем, и вся загадка решена. Не щенок, так и я бы проспала все.

Хаська, подтверждая мои слова, застучал хвостом по полу. Урядник задумчиво рассмотрел наивно-умильную мордаху и решил, что это вполне могло быть и так. Но всё-таки за чаем поинтересовался, что же такого увидели мужики-ворюги, что до сих пор трясутся от страха? Я пожала плечами.

— Не знаю, Савелий Петрович, когда мы подбежали, то один валялся на земле без сознания, а второй застрял в дыре в стене сарая. Он и впрямь потом что-то бормотал о знамении, о геенне огненной… но мы, я и мои люди, ничего необычного не увидали. Может, что и привиделось ворам, так поделом им!

По-моему, в этом вопросе урядник остался в сомнениях. Но никакого другого объяснения я ему предоставить не могла. Ну не рассказывать же мне ему про собаку Баскервилей? О наказании для воров я обещала подумать до утра и тогда оглашу Савелию Петровичу свое решение. А он поправит меня, если я не права буду. С этим и разошлись. Урядник пошел в гостевую комнату, его подчинённых устроили в комнатке в служебном крыле. А меня ждали бумаги, которые я принесла в свою комнату из кабинета.

Но для начала необходимо всё-таки осмотреть то, что я нечаянно прихватила с собой в эту эпоху из своей. Вытащив тачанку и рюкзак, приступила к осмотру. Первым делом, конечно, прутики. Но с ними, кажется, все в порядке. Стволики обмазаны зелёным садовым варом, корни надёжно упакованы вместе с небольшим количеством грунта в плотную пленку. Надо бы немного налить внутрь водички. На каждом прутике висит металлическая бирка, на которой выбит вид растения, сорт.

Итак, я оказалась обладательницей трёх яблонек, двух груш, двух черешен и двух слив. Поскольку все эти саженцы были выведены для сурового уральского климата, можно было не сомневаться, что они приживутся и на более теплой Смоленской земле. Ещё было несколько ягодных кустиков, это я купила уже по личной инициативе, предвосхищая бабулины стенания по поводу ее старческой забывчивости и повторной засылки меня в забег по садоводческим рынкам.

Так что ещё добавились несколько кустиков сортовой смородины, несколько прутиков малины, садовой жимолости, и кустик ирги. А эта откуда? Хотя… я не слишком смотрела, что там мне продавец упаковывала. Я ей сказала, что надо то, что обычно растет на дачных участках. Вот и получила. С ягодниками дела обстояли несколько хуже — смородину точно надо немедленно высаживать, так же как и жимолость с иргой. Остальные ещё не "проснулись". Вот и работа на завтра — найти садовника и проследить за посадкой. Нет, в принципе, я и сама могу лопату в руках удержать и даже, набив мозоли на ладонях, выкопать ямки под саженцы, но, боюсь, окружающие меня не поймут.

Так, удобрения в сторону, это пока не срочно. Семена. Ну, тут полное разнообразие и экзотика. Помидоры от высоких до низеньких, от красных до жёлтых, черных и даже в зелёную полоску. Перцы от зелёных классических, до сиреневых и темно-фиолетовых. Огурцы, ну они и есть огурцы. Кабачки. Тоже разнообразие видов и расцветок. Один сорт продавец особо нахваливала, "Лена" называется. Обещала сумасшедший урожай. Далее идут какие-то зеленушки, горохи, луки семенами. Корнеплоды, морковь, свекла, редис — все гибриды, голландская селекция. Говорят, что от них не получить семян с теми же характеристиками, что и у материнских растений. Да и фиг с ними, нам не на выставку. А это что за стопочка пакетиков под резинкой? Баа… да это же цветочки! Это я уже назло бабуле купила, я же знаю, что не любит она на самом деле копаться в земле! Разных оттенков петунька, эшшольция, маттиола, махровые ноготки, космея, виола. В общем, все то, что почти само растет.

И тут такая тоска на меня нахлынула… по дому, по бабуле, сестрице, даже по давно не виденным родителям. По всей моей прошлой жизни. Слезы сами, без всякого моего на то желания, катились по лицу. Я знала, что моим родным не больно из-за моей пропажи, сам мир уже не помнил меня, не только семья, но я-то их помнила! И мне от этого было ещё больнее. Наревелась я до икоты, распухшего носа и красных глаз.

Немного успокоившись, отложила в сторону ботанические девайсы, взялась за бумаги. Так, с кассовым журналом я разобралась, по подсчётам не хватает двух монет золотом, но это вряд ли злочинство, скорее всего, их сама старая барыня забыла внести в расходную статью в последнее время, пока была в силе. Если бы Игнатьевна взяла деньги, то она могла взять больше. Ведь она вполне могла скрыть, что не купила то количество картофеля, какое ей было велено, то, что уменьшила оброк родному сыну… так что это не она. Ладно, не буду заморачиваться, возможно, когда-то и выплывет эта сумма. А может и нет.

Теперь какие-то письма, официальные на вид. Привычка копить разные бумаги за несколько прошедших лет, оказывается, вовсе не изобретение нашего времени. Извещения об оплате института для Катерины минимум как за пять лет, отчёты об ее успеваемости, письма-извещения о том, что на летние каникулы воспитанница отправляется в поместье родителей матери девушки, то есть других бабушки и дедушки. Только вот недавнее письмо от родственников, где сухо извещалось о смерти бабушки и дедушки, а также в связи с переходом поместья в собственность сына стариков, то есть, дяди Катерины, и разными делами, дядя со своей семьёй нынче принять Катерину не смогут. Понятно, почему Пелагея Степановна вызвала внучку сюда.

Это извещения об уплате подушевой подати, это налог на землю. Уплачено полностью по прошлый год. Мне предстоит платить только в конце этого года, судя по датам оплат за несколько лет. А это что за красивая бумага с обрезью золотой и шикарной надписью сверху? Вверху полукругом было написано крупными буквами с завитушками и ятями.

— Банкирский Дом Тихомиров и компаньоны. Выписка по состоянию счета барыни Салтыковой. Да, не сказать, что я теперь наследница громадного состояния. Но при должном бережении на год точно хватит. Но лучше бы счёт пополнять, а не брать оттуда. С этим я тоже все поняла.

Далее пачка писем с различными извещения и приглашениями местного дворянского общества. Извещали о родинах, крестинах, о кончинах. Приглашали на различные приемы, обеды, балы. То есть старая барыня вовсе не была изолирована от светской жизни, другое дело, что она сама не хотела никуда ездить.

Последней была папка с надписью "Сережины прожекты". Открыла ее и присвистнула — там были чертежи, схемы, расчеты, инженерные выкладки. То есть, то, в чем я не соображаю совершенно. Но надписи над чертежами меня вдохновляли — «Устройство для подачи горячей и холодной воды на второй этаж», «Система самосбега воды сверху», и все тому подобное. Была даже схема водной очистки коровника и уборки там же. Ясно, папочка дорогая, но с ней надо обращаться к сведущим людям, то есть, к инженеру. Интересно, в Вязьме есть такой?

Утром, за завтраком, обсудили с Савелием Петровичем меру наказания для воров. К моему удивлению, урядник вполне охотно уплетал сырники с медом и сливками, не претендуя на мясные блюда с утра. Я с утра предпочитаю что-нибудь полегче, молочное, например, кашу, суп. Марфа быстро поняла мое нехитрое меню и готовила соответственно. Отказался урядник и от стопочки настойки, сказав, что с утра не принимает никогда спиртного.

Итак, я решила, что конфискации лошади с телегой и штрафа будет достаточно. Мой гуманизм двадцать первого века не соглашался на каторгу и продажу в рекруты. Что я и озвучила должностному лицу. Тот призадумался на минутку, потом спросил:

— А штраф насколько рублев предполагаете, Катерина Сергеевна?

Я, зажмурившись, бахнула — Двести рублей с каждого! — Приоткрыла один глаз, сама поражаясь своим запросам и спросила — потянут такую сумму?

— Потянут, и даже больше могут, но лучше так оставить — уверенно ответил урядник.

Тогда я опасливо уточнила:

— И это не ассигнациями, а золотом или серебром!

Урядник кивнул головой, мол, это само собой. Где-то я слышала или читала, что бумажные ассигнации в это время ценились менее, чем металлические деньги. Применительно к золоту примерно один к десяти. На этом и порешили, но Савелий Петрович добавил:

— А плетей я им всё-таки всыплю! От себя! Привезу к ним в деревню и всыплю, другим впредь наука будет! Но вот как быть с пособником — не знаю! Я всю дворню вашу с утра выстроил и лиходеям показал, не признали они никого. Наверное, если и был кто в самом деле, то в деревне. Вы сами тут приглядывайте, если что-то подозрительное заметите — извещайте, завсегда приеду.

Урядник уехал, забрав арестованных мужиков и оставив мне в хозяйство движимый транспорт. По утверждению конюха Евсейки, и лошадь справная, и телега новая, пригодятся в хозяйстве. Денежный штраф Савелий Петрович обещал завезти на обратном пути из вольной деревни в волость, где у него и было место дислокации, офис, так сказать.

А я наконец, кликнула Трофима и поинтересовалась, есть ли у нас в штате садовник? Таковой имелся и даже присутствовал на рабочем месте. Велев дворецкому позвать вышеупомянутого сотрудника по имени Антип, Веру отправила в мою комнату за саженцами. Вчера я их предусмотрительно вынула из рюкзака и теперь они просто стояли на полу кучкой.

Садовником оказался мужчина лет пятидесяти на вид, со шрамом на лице и немного прихрамывающий. Увидев мой взгляд на шрам, он неловко, половиной рта улыбнулся.

— Простите, барышня, это следы от войны. Партизанил я с господином полковником Давыдовым. Саблей меня полоснули в сече, вот по лицу да по ноге попало. Но работать я могу, не сумлевайтесь!

Ой, как неловко-то получилось! Человек в бою ранения получил, а тут я со своим пустым любопытством! Хорошо, Вера принесла как раз всю охапку саженцев, можно перевести разговор. Я объясняла Антипу, как могла, про саженцы. Получался ведь небольшой временной казус — не было в это время никакой черешни! Свои опыты Мичурин начал проводить гораздо позднее. И облепиха в Центральной России не росла, это растение родом с Алтая. Да и ирга пока не получила распространения в России. Тем более, современный канадский крупноплодный сорт "Тиссен", который мне посоветовала купить продавец в магазине. Яблони, груши и сливы не вызвали большого удивления у садовника, только упаковка растений. Я посоветовала аккуратно удалить воск со стволиков, а полиэтиленовую пленку не менее аккуратно снять и принести мне. Мало ли, вдруг где и понадобиться, а в ближайшие полтора века мне её не купить. Саженцы ягодных кустарников тоже не особо удивили Антипа, только сказал, что их надо срочно в землю уже высаживать.

Заодно поинтересовалась, есть ли цветочные клумбы у нас в поместье, хотелось бы и красоту какую-нибудь иметь.

— Есть, барышня, как не быть! Только прошлым летом не сажали специально ничего, так, что самосевом выросло. Барыня занемогши была, ей не до того. А коли вы желаете, так посеем, конечно. Оранжерея у нас была ранее, так французы все порушили, а уж восстановить пока и невмочь. Стекло больно дорого. Так я пойду, Катерина Сергеевна, саженцами займусь?

Садовника я отпустила, сама же решила, что пришла пора и увидеть своими глазами вверенное мне хозяйство. То есть, надевать те самые чуни на ноги, старый салоп и идти на двор в сопровождении всезнающей Верки. Но не случилось. Только я "принарядилась", как на грех, принесло гостей! И деваться уже некуда, я стояла посреди холла, вся такая красивая, а тут распахиваются двери и Трофим торжественно объявляет:

— Пешков Иван Аркадьевич и его сестра, Анна Аркадьевна пожаловали с визитом к вам!

Вот тебе и здрасьте! Тут гости благородные на пороге и я, вся такая невероятно "элегантная" в древнем салопе и невообразимых чунях! Пришлось делать покер-фейс или хорошую мину при плохой игре. Быстро скинула салоп на руки подоспевшей Вере, присела в приличном книксене, стараясь не приподнимать край подола платья (помним о чунях!), сделав вид, что безумно счастлива видеть гостей. Хотя про себя думала:

"Да провалились бы вы пропадом! У человека траур, горе, дайте в тишине и одиночестве пережить это! Нет, надо ездить с визитами! И что этим понадобилось? Хорошо, хоть маменьки нет. Но для приличия сестрицу отправили, чтоб уж совсем бон тон не нарушать"

Сама же приглашала в это время в гостиную, щебеча какую-то глупость про погоду. Иван Аркадьевич охотно поддерживал светскую болтовню, а вот Анна Аркадьевна молчала, оглядываясь вокруг. То ли она никогда ранее не бывала в этом доме далее холла и столовой, то ли искала кого-то или что-то.

Шепнула Вере, чтобы принесли чай и какие-нибудь печеньки или конфеты в малую гостиную, прошла вместе с гостями. Устроившись на козетке, уставилась на гостей, ожидая объяснения столь неожиданного визита. От сестрицы Аннушки речей ожидать было бы странновато, девушка, почти девочка, была тихой и робкой, судя по всему. Вот её братец, откашлявшись, начал:

— Дорогая Катерина Сергеевна! Мы решили проведать вас, узнать, не нужна ли вам какая-нибудь помощь в хозяйстве? Мы понимаем, что вы сейчас в трауре, вам не до приема гостей, но жизнь сельская не стоит на месте, сейчас горячая пора, пахота, потом сев. Вы девушка столичная, вряд ли знакомы с такими работами. Может, мы вам чем поможем, хоть советом, мы-то люди от сохи, так сказать…

Я наивно хлопнула ресничками и сделала вопросительную моську.

— Вы уже наверняка закончили все работы? Раз у вас есть свободное время. Благодарю за предложение помощи! Обязательно обращусь, коли вы столь любезно предлагаете! Конечно, я ничего не понимаю в сельском хозяйстве! Я и в деревне была несколько раз всего, в детстве, у других бабушки и дедушки, уж и не помню ничего! Вот мне мои люди сказали, что ныне распахали только половину земель под хлеба. Вторая половина пока так и стоит не паханная. Что с ней делать — ума не придам!

Иван Аркадьевич оживился, очевидно, я сама невольно подвела его к цели визита. Какую-то подлянку со стороны этого семейства я подспудно ожидала, заметив переглядывания Игнатьевны с маменькой Аполлинарией Семёновной. Вот я и провоцировала гостя, изображая этакую «блонди». Уж больно странным и неуместным был этот визит.

— Катерина Сергеевна, зачем вам забивать вашу прелестную головку такими низменными проблемами? Девушкам в вашем возрасте положено думать о балах, нарядах, кавалерах! Оставьте эти заботы мужчинам!

Интересное предложение! Особенно, если учесть, что барышня сейчас в трауре и ей уж никак не положено думать о развлечениях и нарядах! Но послушаем дальше! А сосед разливался соловьём, и голос такой сочувствующий, понимающий, и сам то чуб поправит, то взглянет томно, то вздохнет. Ну, на романтичную тургеневскую барышню это и могло бы воздействовать, но я-то дитя двадцать первого века, воспитанное интернетом, прагматичное, слегка циничное и никому особо не верящее. Тут меня особо на романтИк не разведешь. Что-то ему от меня, сирой, надобно.

— Я думаю, что смогу вам, Катерина Сергеевна, помочь в этой заботе с землёй! Я вот предлагаю вам выкупить у вас эту часть земель, которые не паханные. Или возьму в долгосрочную аренду. Тем более, что этот участок как раз примыкает к моим землям. И тот бор, что по краю ваших полей идёт, тоже могу взять. У вас ещё есть один лесной участок, для отопления вам хватит, а так только лишняя докука-то, лихие порубщики набегут, а то и людишки беглые прятаться будут. Барышне и вовсе с этим никак, мужское это дело!

Во как вывернул! Много чего могла предположить, но такого… если честно, думала, ухаживать начнет, посватается, как только приличия после траура позволят… тогда ведь и так имение в приданое достанется. Видимо, моя краса не смогла покорить сердце и прочий ливер уездного сердцееда, предпочел товарно-денежные отношения. Хотя, не думаю, что заплатили бы мне нормальную цену, решили бы, что барышне-неумехе и этого хватит, откуда бы ей знать стоимость земель?

Может, так и случилось бы, будь на моем месте в самом деле какая столичная институтская барышня. Но я точно знаю, что земли — это пока что мой единственный актив и я его разбазаривать не намерена. Но попробую ещё раз включить барышню-дурочку, посмотрю на реакцию Ивана Аркадьевича.

— Ой, Иван Аркадьевич! Вы такой внимательный и галантный! Столь любезны, предлагая мне свою помощь! Я уж было совсем намерилась распахать эти земли, да и в Вязьму человека отправила с телегой, купить побольше семенного картофеля. Сажать его будем. Очень интересный овощ, уверяю вас!

Даже невооружённым глазом была видна напряжённая работа мысли у незадачливого покупателя. Вот никак не ожидал он от глупенькой девицы такой подставы! Слом шаблона! По идее, я, заливаясь слезами благодарности и умиления, должна была кинуться к нему на шею с криком "Спаситель наш! Забери эти земель просто так!".

Но что-то пошло не так, и тупая девчонка свернула с верного пути. Надо как-то ее вразумлять. Посему Иван Аркадьевич удивлённо поднял брови.

— Помилуйте, Катерина Сергеевна, вы решили связаться с сомнительным проектом! Если вы не знаете, то местный люд боится этого овоща, называет "чертовым яблоком". Не будут они его сажать! Да и отец Василий не одобрит. Так что прогорите вы со своей задумкой!

Я сделала удивлённое лицо.

— Так я крестьян картофель есть не принуждаю! Я и сама уж куда его пристроить найду! А почему отец Василий не одобрит? Ведь император Александр Павлович и его супруга Елизавета Алексеевна куда как богобоязненные люди, а вот нас, пансионерок Екатерининского института, приглашали на тезоименитство императрицы, так там подавали блюда из картофеля и император с супругой тоже откушивали их! И в Петербурге весьма популярен этот овощ! Вот и буду продавать туда! Или в Москву. Там тоже люди современные, понимающие!

Видно было, как хотелось плюнуть в мою сторону заботливому соседу или хорошенько потрясти меня за шиворот, как нашкодившего щенка, чтобы одумалась и быстренько сделала так, как он велел. Но не мог этого сделать. Возможно, поэтому, возможно, потому, что заготовленные дома маменькой Аполлинарией Семёновной тезисы закончились (что это была ее инициатива, я не сомневалась), но Иван Аркадьевич как-то быстро скомкал беседу и поспешил завершить визит, сославшись на дела в поместье, требующие мужского присмотра. Но всё-таки добавил, чтобы обращалась, в случае чего, уж он завсегда в помощи прелестной соседке не откажет! Я уверяла не менее сердечно, что мол, да, всенепременнейше, обязательно, век буду помнить и благодарить за внимание и заботу… И такой галиматьи ещё минут на пять.

В холле нас встретила Игнатьевна, увидев, что гости уже двигают к выходу, сурово зыркнула в мою сторону, очевидно, предполагая у меня отсутствие гостеприимства.

— Барышня, а как же обед? Рази ж гости ваши не останутся? Я уж и распорядилась на кухне, скоро и подавать можно будет!

Игнатьевна изо всех сил пыталась задержать дорогих гостей, но обманувшийся в своих намерениях Иван Аркадьевич ее не слушал, молча продвигаясь к дверям. И тут молчавшая все время Анна Аркадьевна меня удивила. Робко и тихо спросила:

— А господа Заварзины с визитом к вам не заезжали? Как там здоровье Надежды Петровны? Нынче она так болела и все ещё слаба бывает.

Ах, вот оно что! Думаю, что вовсе не здоровье Наденьки Заварзиной беспокоит юную Анну. Скорее всего, девицу не оставляет мрачная красота Андрея Петровича! Этакого местного Печорина и Чайльд Гарольда в одном флаконе! Правда, пока они ещё не описаны в литературе. Но хороших девочек из приличных семей всегда привлекал такой тип мужчин, и наш двадцать первый век не исключение. Что уж говорить о романтичном девятнадцатом веке.

— Заварзины? Нет, Анна Аркадьевна, я их видела последний раз тогда же, когда и вы, на похоронах моей бабушки. Более не имела чести их видеть. Но коли встречу, непременно поинтересуюсь здоровьем Надежды Петровны и передам ей ваше беспокойство!

Девочка смутилась и что-то лепетала, мол, это просто досужее любопытство, не более, и я могу не утруждаться. Провожая гостей, я вышла на крыльцо. Коляска Пешковых уже стояла внизу, кучер натягивал вожжи, удерживая волнующихся лошадей, а Иван Аркадьевич подавал руку сестре, помогая той сесть в экипаж. И тут я чуть не застонала вслух! От ворот усадьбы по подъездной дороге катила ещё одна коляска! Оспади! Да закончится когда-нибудь этот день сурка!

Коляска с Пешковыми отъехала, чтобы освободить дорогу другому транспорту. И брат, и сестра даже вытянули шеи, чтобы разглядеть пассажиров подъехавшего экипажа. Мне ничего вытягивать не надо было, с высоты крыльца мне и так было хорошо видно, что внутри, под поднятым верхом, сидит наш священник, отец Василий и ещё какой-то мужчина в темной одежде. Я вроде бы его не видела на похоронах. Но там людей было много, так что точно не скажу.

Из коляски вышел, радостно мне, улыбаясь, отец Василий и начал подниматься по ступеням. Вот я такой радости не испытывала, и, боюсь, моя улыбка более напоминала оскал голодной акулы. Причем, голодной в прямом смысле. Время обеденное, а я ещё ничего не сделала из задуманного, зато проголодалась. А уж Игнатьевна может быть довольна — обед для гостей не пропадет, законы гостеприимства обяжут пригласить этих визитёров к столу.

Войдя в холл, я вновь пригласила приехавших людей в гостиную, надеюсь, там успели убрать следы чаепития. Пригласив мужчин присаживаться, устроилась сама и принялась осторожно поглядывать на второго гостя. Вот зуб даю, это яркий представитель богоизбранного народа — миндалевидные темные глаза, крупноватый, для худощавого, вытянутого лица, нос с горбинкой, бледноватая, чистая кожа. Сам тоже худощавый, одет в темные, поношенный одежды, но чистые и целые. Сидел он спокойно, особого любопытства не проявлял. Во взоре присутствовала какая-то безнадёга, что ли…

Уловив взгляд священника на мои чуни, выглядывающие из-под подола платья, я чуть нервно объяснила:

— Простите, отец Василий, я с утра намерена была пойти во двор, знакомиться с хозяйством, оделась соответственно, но внезапно приехали Иван Аркадьевич Пешков и его сестра, Анна Аркадьевна. Переодеться я просто не успела, они меня застали прямо у дверей. А вы проездом к нам или паству навещали?

Это я так, не слишком галантно пытаюсь уяснить — какого черта им всем от меня надо? Но священник стал лучиться добром и радостью ещё более, чем пять минут назад.

— Голубушка, Катерина Сергеевна, я как раз специально к вам по делу! Я помню вашу просьбу, вы просили порекомендовать опытного и надёжного человека на должность управляющего. Так я такого человека нашел. Вот, представляю вам. Яков Семёнович Васильев.

Ну, если он Васильев, то я Чио-Чио-Сан! Ему уж скорее подойдёт Цукерман, чем Васильев! Нет, нет, не подумайте плохо, никаких антисемитских убеждений у меня нет, у меня сестра замужем за евреем и я сама там часто бываю, в Израиле, в смысле бывала. И страшно уважаю этот народ за трудолюбие. Но видеть еврея здесь, в сельской глубинке, в девятнадцатом веке — довольно необычно. Видимо, что-то промелькнуло у меня на лице, что отец Василий счёл нужным торопливо пояснить.

— Яков Семёнович является моим добрым прихожанином уже пятнадцать лет, я его хорошо знаю, и в его деловых качествах и опыте уверен. Думаю, что вы, как барышня столичных взглядов, не столь подвержены нашим сельским косностям.

Яков Семёнович мягко и грустно улыбнулся, обращаясь к отцу Василию.

— Простите, отче, давайте я расскажу барышне Катерине Сергеевне о себе, и она уж тогда решит, подхожу ли я ей в качестве наёмного работника. Я ранее работал управляющим в имении неподалеку от Вязьмы, но старые хозяева умерли, а их сыновья, живущие в столице, никак не могли решить, кто будет владеть имением. И поэтому решили просто продать имение, пока оно ещё в цене. Продали богатому купцу из Смоленска. Купец решил сельским хозяйством не заниматься, а поставить там винокуренный завод да ещё какую-то мануфактуру, кажется, кожевенную. Мой опыт ему показался ненужным, и мне отказали в месте. Год перебиваюсь мелкими заработками, спасибо отцу Василию, он помогает найти временную работу. На постоянную не берут, предубеждение у местных против моей национальности. Но у меня семья, и они каждый день, дай Бог им хороший аппетит, хотят кушать! У меня жена, Аля, русская по национальности и пятеро деток. Отец Василий сразу сообщил мне, что у вас есть нужда в управляющем. Но если я вам не подхожу, то я не в обиде, я все понимаю. Придется ехать в Москву, там есть у меня родственники. Хотя сейчас мы почти не общаемся, я ведь выкрест, то есть, я принял православие, как свою веру.

Я слегка растерялась, не ожидала такой откровенности и прямоты. Но с другой стороны — это же хорошо, человек ничего не утаил! И мне и в самом деле нужен верный помощник! А Яков Семёнович точно может стать таким, хотя бы за то, что я поддержала его в тяжёлое время. Этот народ умеет помнить добро, я точно знаю. Так, семья… им же где-то жить надо, в деревне нельзя, народишко у нас ещё темный да суеверный, мало ли что им в голову взбредёт… Но Вера вроде бы говорила, что флигель дальний у нас пустой стоит. Вот пусть заезжают, чистят, моют и живут. Приняв такое решение, я повеселела. Всё-таки быть доброй очень приятно!

— Вы не так меня поняли, Яков Семёнович! Я просто сразу не могла сообразить, куда вас поселить с семьёй! Я ещё не успела познакомиться со всем поместьем. Но у меня есть дальний флигель, ныне он пустует. Вот можете заселяться. Если необходимо, то за лето можно подремонтировать его. А пока просто убраться в нем. Но сейчас я приглашаю вас, отец Василий и вас, Яков Семёнович, отобедать со мной!

От обеда мои новые гости не отказались, и мы проследовали в малую столовую. По пути я махнула рукой пасшейся неподалеку в холле Игнатьевне, чтобы подавали обед. Старуха порысила в сторону кухни, но противоречия, раздирающие ее, были видны невооружённым взглядом. С одной стороны, отец Василий, духовное лицо, абсолютно уважаемое и достойное, с другой стороны — некий нехристь, жид, по местному понятию личность вряд ли достойная господского стола. Но опять же, отец Василий, да и барышня Катерина Сергеевна, уважительно с ним разговаривают. Но зачем он вообще сюда приехал?

За обедом, принятым всеми присутствующими весьма благосклонно, Яков Семёнович неожиданно предложил:

— Чтобы время не терять, я хотел бы, и остаться здесь сразу. Заодно и вместе с Катериной Сергеевной осмотрим, сколько успеем, хозяйство. Ну, и флигель заодно. Если вас не затруднит, отец Василий, передайте Алечке моей, чтобы завтра и ехали уже сюда. Алечка со старшими мальчиками сами соберутся и доедут. А нам и тут работы хватит, самая горячая пора.

И пояснил для меня.

— Алечка с детьми сейчас в странноприимном доме при храме находится, спасибо отцу Василию, приютил нас.

На словах управляющего о горячей поре, я вспомнила один щекотливый вопрос, который возник у меня в ходе визита Пешковых. Я, конечно, все равно сделаю по-своему, но прояснить позицию церкви не мешает.

— Отец Василий, у меня есть к вам вопрос, несколько щекотливого толка. В Петербурге я никогда об этом не слышала, даже при дворе императора Александра Павловича к этому весьма положительно относятся. А вот здесь меня уверяют, что могут быть проблемы. Я про картофель говорю. Мне сказали, что и крестьяне не хотят заниматься посадками этого корнеплода, и церковь резко отрицательно относится к этому. Но на тезоименинах императрицы Елизаветы Алексеевны я лично видела, как архиепископ Петербургский употреблял блюда из картофеля и ничего плохого не говорил. А как вы и ваши прихожане относятся к этой проблеме?

Священник задумался, чуть заметно морщась. Потом неохотно ответил:

— Частично это так. В Петербурге народ просвещенный, поэтому никаких проблем нет. А у нас сельская глубинка, темный народ, да ещё староверы воду мутят. Уж сколько с ними боремся, ан нет, то тут, то там их общины появляются! Вот они и в самом деле настраивают людишек против всякого нового, мол, надо жить по заветам дедов и прадедов, а не гнаться за иноземным. Но почему бы и использовать новое, если оно пользу приносит? Я своим прихожанам не запрещаю, но они сами боятся, пару лет назад ребятня у многих потравилась, еле Пелагея Степановна выходила их. Теперь опасаются.

— Соланином отравились — вздохнула я — небось, ягоды зелёные с картофеля ели ребятишки. Они же несъедобные, даже ядовитые, едят те клубни, что в земле. Хорошо, я поняла. Не буду заставлять своих людей сажать картофель на их наделах, только пусть на господских полях выращивают. А уж куда девать урожай — я найду! И в Москве, и в Петербурге картошка пользуется большим спросом. Да и бабушка, судя по ее записям, что я нашла, хотела заняться именно картофелеводством. Да по болезни уже не смогла. А Игнатьевна тут посвоевольничала — и клубней на посадку купила впятеро меньше от веленого и земли, которые под картофель предназначены, велела не пахать. Зато сегодня приехал господин Пешков с предложением продать ему эти земли или сдать в долгосрочную аренду. Если уж я не хочу их обрабатывать, да и примыкают они к его землям. И дубраву тоже хотел. Я отказала, конечно, объяснила про картофель, вот он мне и рассказал про местные проблемы. Отговаривал всячески.

Отец Василий усмехнулся.

— Однако, расторопный молодой человек! На него не похоже, скорее, это его матушка, Аполлинария Семёновна, поспешила, пока наследница ещё не разобралась во всем. А Игнатьевна… нет, не думаю, что она хотела во вред поместью или со зла. Она по-своему убеждена, как будет лучше для хозяйства, но знаний у нее нет, вот и получается так неудачно. Вы старую сильно не пугайте, просто понемногу отстраняйте от дел в поместье, пусть отдыхает старуха. Не смею вам подсказывать, но я бы вообще ей вольную дал и отправил бы к ее сыну в Смоленск. А вот к Степке надо присмотреться, жуликоват он был с детства, да и сейчас, как приедет, так все с дядей своим шушукается. Старостой он у вас в Зеленьках. Это ближняя ваша деревенька. Есть ещё Россошь, но она подальше на несколько верст. Митрофан, он младший брат вашей Игнатьевны. Засим хочу откланяться, пока я до своего прихода доберусь, да пока Але вашей все расскажу и помогу собраться — день и закончится! А вы осматривайтесь, узнавайте.

Барышня вы, Катерина Сергеевна, деятельная, просвещённая, но то, что не забываете интересоваться мнением нашей церкви — это очень хорошо! Вот Яков Семёнович тоже человек трудолюбивый, я думаю, вы хорошо поладите с ним!

В холле обитались Трофим, Вера и Игнатьевна. Трофим — по долгу службы, Вера — ожидая моих распоряжений, Игнатьевна — уже не ожидая ничего хорошего от дурной хозяйки, после стремительного отъезда Пешковых и появления в господской столовой представителя семитской нации. Вере я велела принести, наконец, этот злосчастный салоп, толстую тетрадь с туалетного столика и грифельный толстый карандаш. Игнатьевне велела прямо сейчас мне отдать ключи от дальнего флигеля и от всех надворных построек. Получив ключи и гневный взгляд, я, как бы, между прочим, объявила, что вот этот человек, зовут его Яков Семёнович, он наш новый управляющий.

Трофим воспринял эту новость философски — спокойно, мол, хозяйское решение, велено — будем слушаться, и оказывать всяческое уважение. Игнатьевна же превратилась в безмолвный памятник самой себе. Такого святотатства и попрания всех устоев ее личного мироздания она не ожидала даже от пустоголовой столичной внучки! Мало того, что этакую страсть выдумала — управляющего наняла! (сроду местные баре сами управляли поместьем!), так ещё кого — еврея! И пущай имя у него вроде христианское, а все равно нехристь!

Все эти невысказанные эмоции отчётливо читались на лице у старой кормилицы. Я уже надевала принесённый Верой салоп, когда старуху прорвало, но очень тихо, бурчанием, дрожащим голосом. До меня долетали только обрывки фраз, или она только и могла пока говорить обрывками. Слышалось "Да как же это так… что деется-то… бедная моя барыня, в гробу, небось переворачивается… ишь чё родная внучка-то удумала, хужее ворога, прости, Господи! Да не бывать такому! Ужо вот народишко встанет… а што соседи подумают??"

Пока Трофим сурово не прикрикнул на нее:

— Ты что несёшь, старая? На конюшню захотела?

Оставив дворню разбираться между собой, мы с управляющим и Веркой в эскорте, неторопливо спустились с крыльца и двинулись по чисто выметенным дорожкам куда-то вокруг дома.

По словам Веры: «Вот туточки завернуть, маненько пройтить и тамочки и будет дальний флигель. Прям в садочку. А ближний-то флигель молодой барин Сергей Матвеевич перестроил тогда под прачешную, да под теплый нужник, уж простите. С домом вон переходом теплым соединил, и нет больше флигеля».

Ох, не запутаться бы во всех этих туточки и тамочки! Но и в самом деле, обогнув дом, в глубине сада увидели отдельно стоящее каменное здание, покрашенное в те же цвета, что и основной дом — желто-белые. Деревья ещё не зазеленели, но почки уже набухли и готовились выпустить первые клейкие листочки. Прошлогодняя листва была вся вычищена с земли, кое-где уже пробивалась зелёная трава, приствольные круги вокруг плодовых деревьев были вскопаны, сами стволы побелены известью от солнечных ожогов и вредителей. Однако садовник Антип свое дело знает и добросовестно выполняет работу. Я даже успокоилась за судьбу своих саженцев, он точно им даст хороший уход.

Подошли к домику, вблизи он оказался не таким уж маленьким, как мне показалось издали. Просто он одноэтажный и приземистый. Окна вроде бы все целые, даже само крыльцо и перила на нем обновлены, заметно по свежим доскам. Крыша, крытая черепицей, без видимых изъянов. Замок, правда, был заржавевший, но Яков Семёнович смог провернуть массивный, с фигурными бороздками ключ и замок открылся. Дверь отворилась, и мы вошли внутрь.

Флигель состоял из одной комнаты. Но очень большой. По сути, перегородками ее легко можно было разделить на две — три комнаты, ещё и кухоньку отгородить. Большая беленая печь-плита с тёплыми полатями занимала одно из центральных мест флигеля. Окон было много, поэтому света и солнца было достаточно. Пол был не паркетный, просто доски, но крашеный коричневой краской, что по местным временам великая невидаль была. Мебели не было никакой, но не так это важно, что-нибудь найдем в доме, так же, как и текстиль, и спальные принадлежности.

Я сказала об этом управляющему, он ответил, что кое-что привезет его семья, и только если что-то не будет хватать, то он обратится ко мне. Мне показалось, что это здание вполне подойдёт для семьи управляющего. А за лето вполне можно будет подвести внутрь воду от водовода, идущего в дом. По той схеме, что я видела в папке, он где-то неподалеку проходит. Велела Вере сбегать и пригласить плотника Архипа и Лушку с ее компанией товарок сразу с уборочным инвентарем. Внутри помещения грязно не было, но пыльно было.

Пока Вера бегала с поручениями, мы вышли на крыльцо, осматривались. Немного в стороне виднелись хозяйственные постройки, доносилось ржание лошади и мычание коров. Надо бы осмотреть животных и помещения. От хоздвора тянулась вдоль ограды усадьбы длинная череда сараев, сенников и прочих построек. В другую сторону от фермы уже едва виднелось довольно большое пространство вспаханной земли. Приусадебный огород, что ли? В мои мысли ворвался голос управляющего. Он что-то явно спросил и ожидал от меня ответа. А я задумалась и не слышала.

— Простите, Яков Семёнович, я задумалась, повторите вопрос!

— Да я хотел спросить, вот тут возле домика есть небольшой участок свободной земли. Можно ли будет обработать его и посадить овощи для моей семьи? Алечка с детьми сама будет этим заниматься. Кстати, картофель мы тоже едим. И вы действительно хотите нынче сажать на полях его? Тогда необходимо срочно купить семенные клубни! Надо осмотреть поля, которые вы хотите отвести под картофель, посчитать нужное количество и ехать в Вязьму покупать. У меня есть там знакомый, надеюсь, сможем выторговать дешевле. Вы, Катерина Сергеевна, не хотите ли поехать тоже? Всё-таки ближайший город к нам.

Ой, сразу сколько много информации! Да, поехать в Вязьму не помешает, наверное, так и сделаю. Только самые неотложные дела сделаем. И смотри ты, какая Алечка у управляющего хозяйственная! И огород посадит и сама доберется… А кто она, интересно? О чем я и спросила у Якова. Он тепло улыбнулся.

— Я ведь выкрест, как я уже говорил. Дело в том, что Алечка моя, она из мещан смоленских. Ее семья никак не хотела отдавать дочь замуж за меня, а без благославления родителей Алечка боялась. Но она готова была принять иудаизм, несмотря на проклятие семьи своей. Но наш раввин сказал, что много евреек не могут найти себе мужей среди соплеменников, много мужчин у нас погибает в межнациональных распрях. И он предложил мне сразу с десяток достойных женщин. Но зачем мне эти, без сомнения, прелестные дамы, когда у меня есть моя Алечка? И раввин не захотел принимать Алечку в нашу веру. Тогда я обратился к отцу Василию, которого знал ранее и принял православие. Родители Алечки тогда согласились на наш брак, хотя и не жалуют нас. Но мы счастливы уже пятнадцать лет и я ни о чем не жалею. Господь наградил нас чудесными детьми.

Вот это воистину Ромео и Джульетта, только со счастливым концом! Принести ради любви все! И как он говорит о жене, с какой теплотой! Хотела бы я, чтобы и обо мне через столько же лет какой-нибудь мужчина так говорил!

Первым пришел плотник Архип. К известию о том, что у нас появился управляющий, отнёсся индифферентно, мол, раз хозяйка так решила, так чего возражать? И даже внешность управляющего плотника ничуть не смутила. Вот на предложение перестроить внутри флигель отозвался.

— Оно, конечно, так, ежели семьёй, да по — культурному, то лучше комнаты сделать. Вот пусть хозяин скажет, сколько и где отгородить, дак я и сделаю.

Яков Семёнович показал Архипу, что и где планируется, тот покивал головой, быстро обмерил все, что нужно, верёвочкой с узелками и сказал:

— Дак я пойду, Прошку кликну, это сын мой старший, помогает мне по мелочи, мы на телеге доски привезём, да городить начнем. Раз надо, то завтрева к обеду и сгородим.

После него прибежали и горничные под предводительством Лушки. Велев им навести порядок, и вымыть окна, затем оставить одну девчонку подбирать мусор за плотниками, мы пошли дальше. Меня как магнитом тянуло к фермам. Где-то на половине пути меня догнал Хаська. Вот где независимое животное! Целыми днями где-то носится, а то и ночами. Появится, выскажет мне что-либо нравоучительное и опять исчезает. Вот и сейчас пристроился сзади нашей маленькой процессии и бурчал.

— Если бы ты знала, как я этот чертов сундук открывал!! Крышка только малость приоткрыта была! А у меня же не руки, а лапы! Пока палку нашел, пока ее в дырку пропихнул… кое-как открыл этот сундук. Потом чихал полчаса, больно уж барышня любила эти разные ваши духи! Пришлось два раза бегать к речке, нос мыть! Потом в два приема тащил по очереди в дом какую-то розовую тряпку и туфлю. Да ещё сторожился, чтобы не увидал кто. Вечером будем примерять.

И без всякого перехода добавил:

— Ты чего такого старухе сделала? Она в своей каморе воет, ничуть не хуже моего! Все старую барыню поминает, какие времена хорошие были. А теперь ей только осталось помереть, чтобы всего этого не видеть. Девки бегают, тряпки в уксусе ей на лоб кладут. Она на свой топчан легла, руки сложила. Велела отправить за отцом Василием, соборовать ее.

Ответить Хасе при всех я не могла, зато постаралась как можно ярче представить в своих мыслях визит Пешковых, их торопливый уход, появление отца Василия с новым управляющим, наш разговор о картошке, как забирали ключи от флигеля, как Игнатьевна отреагировала на новость про управляющего…

В мыслях послышалось хмыканье волка — «Интересно, как она будет высказывать свои обиды попу, если это он привёз тебе управляющего? Да, а этот твой новый работник весьма интересная личность! От него не пахнет ни страхом, ни неуверенностью. Только спокойствие. Но сама смотри, как тебе покажется».

Пока вот так мы "беседовали", то успели подойти к скотному двору. Первым стоял птичник. Широкий уличный загон, где неторопливо перемещалась стая кур. Обычные хохлатки, типичные для российских просторов, с очень средними показателями — яйценоскость не слишком высока, да и средний вес тоже… весьма средний. Но, как мне помнится, селекционные работы по птицам в это время ещё не велись. Только некоторые любители — помещики выписывали из-за границы яйца перспективных пород. Но это, в основном, крупные поместья вокруг Москвы.

Куры копались в земле, отыскивая там себе что-то, у ограды стояли две женщины, вероятно птичницы, лузгали семечки. При виде нашей процессии несколько насторожились. Поскольку ничего особенного в загоне не было, мы прошли внутрь птичника. Вера предусмотрительно осталась стоять у дверей. Нда… запах валил с ног. Несмотря на то, что здание птичника явно было недавно перестроено, убирать в нем не пробовали ни разу. В гнездах лежали яйца с такой грязной скорлупой, что мало отличались от булыжников.

Мы быстро вышли наружу. Бабы бросили семечки и угрюмо — настороженно смотрели на нас. Я не стала миндальничать, сильно уж разозлилась.

— Сегодня-завтра все вычистить! Послезавтра проверю, будет плохо — продам! Не кур, вас!

Бабы завыли, одна попыталась бухнуться на колени, но посмотрев под ноги, передумала. Просто выли, утираясь углами платков. Дальнейшее я не стала смотреть, просто пошли дальше. Когда отошли подальше, Яков Семёнович тихо спросил:

— Простите, Катерина Сергеевна, вы действительно хотите продать этих женщин? Ведь у них, вероятно, есть дети, семьи… То, что они ленивы, видно, но можно наказать и они будут работать.

Я грустно усмехнулась:

— На конюшню и выпороть? Да и не буду я их продавать, это я рассердилась просто, как можно так относиться к своим подопечным? Хотя… птицы ведь не их собственные!

Позади хмыкнула Верка:

— Барышня, вы думаете, у них в своем хлеву чище? Фиска да Грунька самые ленивухи у нас в деревне! Они и барщину в птичнике отрабатывают, думают, что тут меньше работы.

Я заинтересовалась:

— Вера, а кто направляет людей на разные работы по барщине? И сколько дней в неделю отрабатывают?

— Так Игнатьевна и направляет, но ей Гаврила, наш староста, подсказывает, кого куда. Он брательник ейный, младший. А скока днев? Ну, так всем по-разному. Кому и три дня, а кому и пять ден. Ежли на кого Гаврила осерчал, то и пять ден, а коли угодит кто так-то три дня.

О как! Да у нас кумовство и протекционизм процветает! И подтверждает мою мысль, что сама Игнатьевна ума недалёкого и нет у нее способностей ни к хозяйствованию, ни к управлению. Тем более, знаний. И ей так легко управляет какой-то левый мужик. И не думаю, что сама Игнатьевна осознает это, считает, что это она такая умная. Теперь я уверена в том, что не только надо отстранить старуху от управления, но и убрать ее подальше от поместья. Стоит подумать о предложении отца Василия.

В раздражении я шагала широко, управляющий двигался в одном темпе со мной, а Верка и Хаська торопились следом, смешно подпрыгивая. Следующая ферма, как сказала Вера, была свинарником. Здесь открытый загон был как раз с противоположной стороны. Двери в сам хлев были широко открыты, и мы зашли туда. Отличие от птичника было разительным — здесь было чисто! Отскобленные доски пола, отдельные загородки для животных. Неподалеку от нас мужик набирал воду ведром из большой бочки на деревянных колесиках и мыл кормушки.

Будучи все ещё взбудораженной после предыдущего посещения и информации, я спросила у работника немного резче, чем следовало.

— Где животные? И что, один здесь работаешь?

Мужик ответил, испуганно глядя на меня

— Пошто один? Нет, вон Митяй в загоне убирается, а Кистяй пошел корму свиньям просить… Свинки, вон, в загоне гуляють.

Ясно, пойдем знакомиться с Митяем и его подопечными. Вышли в противоположные ворота. Загон был там. Достаточно чисто, ещё один работник закапывал ямы, что успели нарыть животные. Увидев нас, сорвал шапку с головы, поклонился. Я кивнула в ответ и перевела взгляд на свиней и обомлела.

Вот это свиньи? Нет, правда? Если это свиньи, то породы ездовые или беговые! Вот эти странные животные, высокие на тонких ножках, поджарые, с необычными вытянутыми мордами, с остренькими рыльцами, с огромными ушами — свиньи? Для полноты картины не хватало только красных горящих глаз, и образ зомби-хрюшки был бы завершён.

У меня не было слов! Во всяком случае, печатных. А в это время, как мне помнится из литературы, обсценная лексика почти не использовалась даже среди самых низших слоев населения. Открыв и закрыв пару раз беззвучно рот, я наконец, обрела дар речи, и прохрипел а, обращаясь к Митяю.

— Что случилось с животными? Они что, все болеют?

Митяй, опершись о лопату, рассудительно ответил:

— Дак что с имя могло случиться, ежли почти не дают корму-то? Скотине хоть сена да соломы дают, куры малость зерна видят, а свинкам мало что перепадает. Отходы с кухни дак собакам отдают. Вот, травка пошла, рвем, рубим, да запариваем, ежлив мучицы аржанной дадут — дак и вовсе хорошо… Кинстинтин пошел к Секлете на кухню, можа даст мучицы. Она-то баба добрая, да и ей мало Игнатьевна выдает продухту. Ране-то, когда барыня привезла свинок аж с самой Москвы, ладненькие были поросятки, справненькие. И росли быстро и большие такие, с нашими не сравнить. Да тока вот как барыня занемогши стала, Игнатьевна все и перестала выдавать. Сказала, что свиньи — это от лукавого, наши деды и прадеды ели только скотское мясо и довольны были. А это господски причуды, мясо мягкое да сочное есть.

Выслушав Митяя и поняв, что Кинстинтин и есть неведомый Кистяй, я сглотнула тяжёлый ком в горле и повернулась к Якову Семёновичу.

— Завтра с самого утра берете подводу, грузите зерно и на мельницу. Свои отруби обязательно забрать и купить столько отрубей, сколько есть у мельника. Мука пойдет и крупного помола, ржаная. Пшеницу пока не трогаем. Будем откармливать животных.

— А ты, Митяй, смотри! Будем кормить свиней, но сразу много нельзя, лучше понемногу, но чаще! Сразу много — животами будут маяться свинки. Завтра отруби привезут, также запаривайте с травой, полезно. Сегодня сейчас распоряжусь, муки выдадут мешок. До завтра хватит.

Митяй опять принялся ломать шапку и кланяться чуть не до земли, несвязно благодаря. Видно, что человек переживал за животных, но ничего сделать не мог. А тут его выслушали, поняли и помогли.

Я повернулась к Вере — Верунь, беги на людскую кухню, скажи Секлете, чтобы вместе с тобой пошла в амбар с мукой и выдала Кистяю мешок ржаной муки. Вот ключ от амбара, держи. Хаську возьми, пусть пробежится с тобой.

Впечатленная увиденным Верка рванула с места очень шустро. За ней скачками несся Хася, перед этим послав мне нечитаемый взгляд.

Ну, и ещё один объект животноводства в поместье на сегодня. Пока мы шли, Яков Семёнович задумчиво поинтересовался:

— Как я понимаю, Игнатьевна — это та пожилая женщина, что так мм… осторожно восприняла мое назначение? Я полагал, что она только ко мне так негативно отнеслась. Но почему так странно к животным отнеслась? Они в чем виноваты? Неужели так плохи дела в поместье?

Я и сама не знала ответа на эти вопросы, но всё-таки попробовала ответить так, как я понимала.

— Нет, Яков Семёнович, дела не столь плохи, и голод проживающим здесь не грозит. Но управление имуществом, людьми, финансами — из рук вон плохое. Да вы и сами видите. Разве трудно было купить на мельнице отруби? Они же стоят копейки! А животные их хорошо едят. Или правильно подобрать работников для ухода за животными и птицей? Вот смотрите, свинари ведь как переживают за своих подопечных! А какие птичницы! Лентяйки! Почему такое отношение именно к свиньям? Видите ли, Яков Семёнович, свиноводство у нас в империи, собственно, не слишком развито, только начинается по-настоящему. Мы ведь не в Британии живём, где любой лорд не мыслит себе завтрака без зажаренного бекона. В России всегда употребляли говядину да дикое мясо из леса. Вокруг столичных городов, Петербурга, Москвы, крупные хозяйства вовсю занимаются выращиванием свиней на мясо, на племя. Имеют большой доход с того. В городах есть спрос на свинину. А в провинции… все ещё живут допетровскими обычаями.

Я махнула рукой. Собственно, я пересказывала управляющему лекции по истории животноводства в России, что нам читали на первом курсе. Но теперь своими глазами увидела, как оно было на самом деле. И, боюсь, мне ещё предстоит выдержать и "свиные" и "картофельные" войны. Меж тем мы подошли к коровнику. Из открытых настежь дверей слышалось жалобное, страдальческое мычание коровы, возбужденные крики людей. Я стремительно рванула внутрь. Сама не знаю, что меня так тащило к страдающему животному. Неужто и впрямь, бабкин дар?

Возле дальнего стойла возбуждённо перетаптывались и переговаривались несколько мужиков, и мычала корова. Я подбежала, локтями распихивая досужих зрителей. Животное замычала особо жалостливо, мужик, стоявший рядом, перекрестился, пробормотав:

— Кончается, сердечная!

Я рванулась к животине. И из лекций по сельхозветеринарии и каким-то шестым или седьмым чувством я понимала — корова не может отелиться, теленок развернулся в утробе матери поперек. Надо помогать. Я повернулась к зрителям и рявкнула:

— Чего вылупились? Несите воду горячую с кухни и старые тряпки! Будем теленка поворачивать правильно!

Сбросив салоп и закатав рукава платья, приступила к работе. Это только в книгах и фильмах все быстро получается, а в реальности оказалось долго и трудно. Устали мы обе — и я, и животное. И, если бы не странный бабкин дар, теперь я в этом убеждена, мне бы нипочём не справится. На практике меня никто к подобному бы и не подпустил, а по специализации я — городской ветеринар. Кошечки, собачки, хомячки… А тут я так уверенно действовала. Точно, бабка подсуропила! Как оправдываться буду?

А, ладно, главное, ввязаться в драку, потом выясним, за что и с кем. Я сидела на тюке соломы и оглядывалась. В самом помещении было довольно чисто, сухо и пусто. Вяло поинтересовалась у скотника, возившегося с теленком.

— А где все животные?

Выяснилось, что стадо на пастбище, скоро пригонят назад. Ещё осталось немного запаса сена и соломы с прошлого года, мешанкой подкармливают коров только отелившихся или в глубокой стельности. Заодно посмотрела и на корову. Хорошая порода, голштинка. Симменталок ещё не вывели, но и голштинки намного удобнее, чем мелкие местные породы. Перехватив мой взгляд, скотник сказал:

— Годов пять назад барыня выписала несколько коровок и пару бычков. Вот постепенно и вывели местную породу. Теперь тока немки вот в стаде. Но барыня никому телят не продавала, говорила, что рано ишшо. Наши бабы тайком водили своих коровенок на пастбище к иноземному быку. Да только греха больше получилось — никак не могли потом коровенки настроиться, телки-то сильно крупные для них. А которые и растелились — все одно не такие телята были.

Вот так, на ровном месте, столько информации сразу. Ладно, отдохнула и вперёд. Тяжело поднялась с тюка и тихонько побрела в сторону дома. Сил осматривать ещё и амбары у меня не было. Странные способности все забрали. Мне бы сейчас лечь и полежать… и чаю попить. С медом.

Видя мое состояние, Яков Семёнович предложил:

— Катерина Сергеевна, давайте, вы отдохнете, а я возьму с собой Трофима, он, похоже, грамотный, и мы проверим все уличные амбары.

Против я не была, только бы добраться до дома. По дороге поинтересовалась, где бы хотел устроить себе небольшой рабочий кабинет управляющий. После небольшого раздумья он ответил:

— Если можно, то я хотел бы поближе к черному входу. У меня чаще всего посетители из крестьян, нечего им в парадные двери лаптями следить.

Я тихонько хмыкнула — вот оно, классовое неравенство! Хотя для этой эпохи это как раз норма. Трофим был, как обычно, на боевом посту. Новое назначение на должность писарчука при ревизии принял, не моргнув глазом. Я поинтересовалась состоянием Игнатьевны, дворецкий ответствовал, что Игнатьевна лежит в своей комнате, шепчет молитвы, переживает. Ну, молитва для души тоже полезна, так что до завтра, я думаю, старая выживет.

Проспала я почти до самого ужина. Потом, с помощью Веры переоделась и спустилась вниз. Пригласила в малую гостиную вернувшегося Трофима и Марфу с кухни. Они послушно стояли у двери, мне сидеть было неловко, и я встала из кресла, прошлась. Потом сказала:

— Вы уже, наверное, догадываетесь, что Игнатьевну я от власти и управления поместьем отстраняю. Но я пока не знаю всех людей в поместье, поэтому хочу спросить вас — кому можно доверить кладовые и склады? Персоналом и общим присмотром по-прежнему будет заниматься Трофим, а Марфа — всеми кухнями. Спрашивать по вашим делам буду с вас. Но мне нужен кладовщик, то есть ключница.

Марфа и Трофим думали не слишком долго, потом молча переглянулись, и Марфа назвала одно имя.

— Барышня, вот хошь как тут думай, но лучше Глафиры никого не придумать. Она и была у нас ключницей, пока Игнатьевна не приехала после смерти Майи и стала власть понемногу прибирать в свои руки. Теперича Игнатьевна ее в огородницы, стал быть, определила.

Решено, завтра с утра побеседую с этой Глафирой, если будет внушать мне доверие — то быть ей кладовщиком.

Ужинали с управляющим, я поинтересовалась, заглядывал ли он вновь в свой флигель. Яков Семёнович сказал, что да, заглядывал, там все чисто и даже две перегородки уже поставлены. Печь протопили, и он сегодня будет там ночевать. Постельные принадлежности ему уже принесли и все в порядке.

Я даже стала ощущать некую прелесть в русской бане. Можно полежать и расслабиться в теплом влажном воздухе, где вкусно пахнет берёзовым листом, чуть-чуть хвоей (в кипяток для поддавания пара добавляли чуть сосновой хвои). После мытья до скрипа кожи и волос можно закутаться в толстую теплую шаль и пить такой резкий и холодный квас, что я даже закашлялась и, вытирая слезы, неожиданно брякнула:

— Хорош квасок! Клюшница делала!

На что Вера, никогда не видевшая фильмов Гайдая (думаю, и других фильмов тоже), с удивлением сказала:

— Пошто клюшница? Мамка делала, на настоящем сахаре, специально для барышни, то есть для вас.

Прокашлявшись, я махнула рукой, мол, не обращай внимания! А сама подумала, что надо бы обязательно навестить помещика Вербицкого. Насчет сахарного заводика. Как мне подсказывает моя интуиция, сахар будет иметь спрос.

После всех сегодняшних перипетий, да после баньки, я уже клевала носом по дороге домой из бани. Раздевшись с помощью Веры, я со счастливым вздохом вытянулась на чистой постели и начала засыпать. Но я совсем забыла, что у меня имеется вечный и неугомонный "будильник"! Некто вредный и лохматый нагло тянул с меня одеяло и шумно дышал мне в ухо. Я в полудрёме отмахивались от названного интервента, но оно не исчезало. Пришлось сесть в постели и открыть слипающиеся глаза.

— Ну и чего надобно тебе, в ночь глухую?

— Так ты чего разлеглась-то? Вставай, наряды мерять будем! Зря я, что ли, волок их сюда и прятал от чужих глаз?

Ой, точно ведь! Совсем за всеми делами забыла о Хаськиной "добыче"! Пятясь задом, он вытащил из укромного уголка за туалетным столиком какую-то тряпку и положил мне на постель. Эээ… вот это, нечто жутко мятое и некогда розовое и есть наряд? Если только для молодящейся Бабы Яги… Но делать нечего, надо смотреть и примерять. Встряхнув, как следует этот мятый ком кисеи, я увидела, что не все так уж и печально. Только этот поросячий цвет меня бесит, да рюшки лишние отпороть. А почему весь лиф платья, в каких- то обрывках ниток? Хася пояснил:

— Наверное, там вышивка была камнями, скорее всего, жемчугом речным. Вот разбойники и оторвали его, а платье бросили, зачем им бабские тряпки? И на торжище не пойдешь продавать, враз спознают.

— А почему ты думаешь, что жемчуг был, да ещё речной? Может, рубины с изумрудами?

Хаська хрипло засмеялся, его смех походил на сдавленный лай.

— Так жемчуг пахнет по-другому, нежели ваши самоцветы! Он ведь живой, а не холодный камень! Речной — потому что он дешёвый. Княжеская дочь точно не будет путешествовать в почтовой карете. Вот и весь сказ. Ты меряй, давай! Хошь, я отвернусь?

Ну, надо же, какой джентльмен! Сие творение местного кутюрье я натянула поверх пижамы (лень было снимать ее). Покрутилась возле небольшого зеркала на туалетном столике, то одним боком, то другим, пытаясь разглядеть себя в неверном свете одинокой свечи. Ну, с натяжкой на то, что пижама под платьем, и то, что шнуровка сзади, то платье мне подходило по размеру. Пойдет пока, не могу же я все время носить одежду неведомой мне Майи десятилетней давности, как минимум.

Туфля оказалась такого же розового цвета, только шелковая, с небольшим каблучком. Но была чуть-чуть, примерно на полразмера мне большевата. Ну, большое — не малое, на чулок или носок и нормально будет. Посоветовавшись, мы решили, что Хаська завтра с утра поведет экспедицию по поиску как бы моих тряпок к месту их нынешнего пребывания. Я намеревалась сейчас лечь спать, а Хаська сообщил, что он побежал "контролировать периметр". И где слов таких нахватался?

— У тебя же в голове! Там столько мусора разного! Жизни не хватит все понять! Однако я ещё в деревню наведаюсь, посмотрю, что там за Гаврила такой. Вдруг да раскулачивать придется!

Я замахнулась на этого "телепата", он захохотал демонически и шустро смылся в чуть приоткрытую дверь.

Утром прибежавшая Верка докладывала мне последние новости по дому и поместью. Когда она только успевает все узнать? Причесывая меня, она тарахтела.

— Глафира с самого утра все кладовые проверяет да проветривает. Мамке столько новых касруль дала! И девкам для уборки и щелоку выдала и щетков! И тряпок разных. Ой, барышня! Игнатьевна, как узнала, что Глафира теперь ключница, ажно завтракать не стала! Лушка ей в камору принесла, а она велела унесть! И лежит. А Фиска с Грунькой ревут, да гребут все из птичника. Все аж сбежались посмотреть на это чудище невиданное — чтобы Фиска да Грунька работали, так такого никто и не упомнит! А ещё новый управляющий, почитай, до свету встал, да взял Прошку и Семку с конюшни, загрузили две телеги зерном летошним да поехали на мельницу. Мамка им едва успела сунуть по краюхе хлеба да солонины. Да десяток яичков варёных. Не быть же им голодом полдня? А вы, барышня, сейчас в столовую идете кушать? Так я быстренько все вам накрою! Пока вы идёте, все уж готово будет!

И в самом деле, спускаясь по лестнице, я увидела, как в малую столовую вихрем пронеслась Верка с полным подносом. Я ещё успела подивиться, как с ее скоростью передвижения она не наступает себе на подол сарафана и не падает. Но пройти из холла в столовую я не успела. От крыльца, снаружи, послышался шум подъехавшей кареты, громкие голоса людей. Я затормозила в холле, интересно, кто там пожаловал? Неизвестно откуда появившийся Трофим распахнул двери и, глядя куда-то в пространство, торжественно объявил:

— Господин Супонев Михаил Никифорович! Нотариус, из Вязьмы! К вам, Катерина Сергеевна.

Здорово, не прошло и года! Хотя… по сути, и прошло три дня только, как раз получить известие и добраться от города до нашей глухомани. Это мне, из-за всей этой свистопляски с делами, кажется, что прошло пару месяцев. Нотариус оказался мужчиной средних лет, в строгом черном камзоле, но с белоснежным шейным галстуком, пышным бантом подпиравшим подбородок. Ещё из примечательного были не менее пышные бакенбарды и обширная лысина. Стараясь скрыть улыбку, я пригласила приезжего разделить со мной трапезу. От чего он не отказался, но сообщил, что после он хотел бы отдохнуть, так как ехали они и ночью, торопясь прибыть в имение. У меня тоже возражений не было, главное — он здесь, теперь уж спешить некуда. Но… завтрак подходил к концу, когда "отличился" Хаська.

Вначале послышались отдаленные крики, какая-то суета, постепенно приближающаяся к столовой. К женским воплям присоединились мужские, азартные, типа: "Лови его! Держи его!", и сдавленное рычание. Вот же! Услышав рычание, я поняла — Хаська опять что-то отчебучил и надо бежать, спасать поганца.

Бросив салфетку на стол, я выскочила в холл. Со стороны служебного коридора приближались крики и топот. Наконец, из узкого коридора вырвался Хася, за ним мчались горничные, кухонный мужик, ещё пара каких-то работников и даже невозмутимый Трофим участвовал в погоне.

А Хаська был хорош! Иллюзия держалась, как приколоченная! Прижатые уши, в глазах — полный восторг, толстые лапки очень шустро перебирают и цокают когтями по полу, только иногда его заносит на поворотах на начищенном паркете, и тогда он тормозит всей тушей об угол. Как ещё дом не вздрагивает от этого. Из пасти у него свисала одним краем какая-то невообразимо грязная тряпка, смутно напоминавшая некогда бывшее розовым, платье. Вот поганец! Он его утянул из комнаты, повозил где-то в грязи и явился, вроде как с добычей.

Как мне показалось, Хаська просто наслаждался всей этой кутерьмой — погоня, азарт, крики, все внимание ему одному… тоже мне, самовлюблённый Нарцисс! Подбежав ко мне, волк уронил эту тряпку к моим ногам и для пущей надёжности боднул меня башкой под ноги. Я едва не рухнула на эту злополучную тряпку. Рядом со мной застыл изваянием Михаил Никифорович, с салфеткой на шее и вилкой, с небольшим кусочком буженины в руке. Бедняга не знал, что кутерьма и переполох — явление теперь довольно частое в этом доме.

Вывалившая следом за Хаськой дворня загомонила вразнобой.

— Катерина Сергеевна, мы не пускали щена вашего в дом с этакой грязищей! Рази ж можно! Вон, и лапы у него по самое пузо в грязи, небось, по скотному двору носилси! Тока он же как вьюн, везде проскользнет! Раз! И к вам сюдой помчалси!

Я, с некоторой дрожью, потянула грязную тряпку, вроде как пытаюсь рассмотреть. Хася радостно забил хвостом по полу, мол, смотрите, какой я молодец, нашел добычу и хозяйке принес! Хотя чего мне там было рассматривать, я и так знала, что это вчерашнее платье, вывалянное в грязной луже у скотного двора. Но приходится делать изумлённое лицо и патетически восклицать.

— Боже, это же мое платье! Из багажа в почтовой карете, в которой я вояжировала!

Станиславский, увидь и услышь меня в этот трагический момент, не только бы воскликнул: «Не верю»! А ещё и плюнул бы в мою сторону. Но что поделать, обделена я талантом актрисы, обделена… но надо продолжать, а то у публики уже рты открылись и глаза горят.

— Хася, дружочек мой, ты где это нашел? Ты мне покажешь, проведешь?

Хася повернул ко мне морду и мне показалось, что он сейчас покрутит лапой у виска, типа, совсем дурочка хозяйка. Но, отрабатывая роль жизнерадостного щенка, он вскочил и принялся радостно крутиться и подпрыгивать вокруг меня. В мыслях тем временем появилось.

— Иди, одевайся как следует, там грязно и комарье уже есть. Да пусть лошадь с телегой берут. Да мужиков пару. Ты сама-то на лошади удержишься? Вряд ли? Ой, лышенько… все благородные барышни умеют верхом ездить. Ну, вели самую смирную лошадку оседлать.

Я повернулась к нотариусу и озабоченно сказала:

— Михаил Никифорович, вы можете сейчас отдыхать, у меня все равно срочные дела, а после мы и побеседуем с вами.

Поскольку нотариус не возражал против такого распорядка, то я, отдав распоряжения насчёт телеги и смирной кобылки, побежала переодеваться. Где-то в шкафу, среди платьев Майи я видела старенькую суконную амазонку цвета графита. М-да, похоже Майя носила ее ещё девочкой, даже я влезла в нее с некоторым треском. А вот сапожек я так и не нашла. Кроссовки явно будут торчать из-под подола амазонки. Придется надевать туфельки на тонкой подошве. Долго ли они протянут с такой интенсивностью носки? Надо будет заниматься и проблемой собственного гардероба. Вспомнив предупреждение Хаси насчёт комарья, щедро полилась Антикомарином, благо он без запаха резкого. Все, я готова.

У специальной тумбы сбоку от крыльца, меланхолично стояла лошадь каурой масти, которую держал под уздцы конюх. Совершенно зря, по-моему. И без конюха лошадь никуда двигаться не собиралась, и весь вид ее говорил о том, что люди чего-то непонятного придумали, когда лучше всего было бы спокойно пойти на конюшню и мирно подремать в стойле. Конюх, увидев меня, радостно доложился:

— Вот, барышня Катерина Сергеевна, самую смирную кобылку вам подобрали! Ее Ласточкой зовут!

Я с сомнением посмотрела на кобылу, кобыла — с не меньшим сомнением, на меня. Слышала, как сосед по даче, полковник в отставке, называл свою ГАЗ-21 Ласточкой. Она в принципе у него не могла ездить более восьмидесяти километров в час. Эта Ласточка из той же серии? Кое-как, с помощью конюха и приступочки, я взгромоздилась на лошадь. Дело в том, что в дамском седле (а мне было предложено именно дамское) я сидела, даже не ездила, один раз в жизни. Это мы позировали всей нашей группой обучающихся для красивого фото. А обычной выездке нас обучали в обычном седле, сейчас нет строгого деления по гендерному признаку. Впрочем, про свои кавалерийские способности я уже упоминала.

Лошадь с телегой и двумя мужиками в телеге двинулась к выезду из поместья, и я, внутренне содрогнувшись, тронула поводья. Никакого эффекта на кобылу это не произвело. Тогда, по совету конюха, я сильнее дернула поводья, пнула носком туфли лошадь куда-то в бок, и грозно крикнула:

— Пшла, волчья сыть!

Ну, это мне казалось, что грозно, на самом деле это было произнесено дрожащим голоском и полушепотом. Не знаю, то ли от удивления, то ли неизвестная мне волчья сыть (надо будет у Хаськи спросить) помогла, но кобыла сдвинулась с места и побрела следом за предыдущим транспортом.

Дорога оказалась неблизкой. Хаська бодро бежал впереди, за ним двигалась лошадь с телегой. Благодаря тому, что впереди идущий транспорт проламывался напрямую через кусты, то нам с Ласточкой доставалась почти наезженная дорога. Ласточка трусила едва-едва, чему я была только рада, ибо демонстрировать чудеса конкура я точно не в состоянии. Но когда-нибудь все заканчивается, вот и мы приехали, наконец.

Мы оказались почти у самого края болота, почва и так уже угрожающе чавкала под копытами лошадей. Хася сидел с гордым видом у какого-то чахлого кустика, возле которого валялось пара сундуков, один с открытой крышкой, другой закрыт. На всякий случай, я пока решила не признавать вот так сразу второй сундук своей собственностью. Вдруг там мужские портки и сапоги сорок пятого размера?

После радостных вздохов и охов я велела грузить сундуки в телегу, мол, дома разберемся, и двигаться в обратный путь. И тут возникла небольшая проблема. Дело в том, что Ласточка решительно отказывалась разворачиваться. Я тянула за повод, она фыркала, задирая голову, но не повернулась ни на сантиметр. Подозреваю, что у нее в опциях было прописано движение только по прямой и никаких загибов. Закончилось дело тем, что один мужиков взял мою Ласточку под уздцы очень коротко и насильно начал поворачивать ее в нужном направлении. Пришлось кобыле развернуться и вновь двинуться по прямой, только в обратном направлении. Зато теперь я точно знаю, что обозначает выражение "цирк с конями". Вот оно самое и есть.

Вернувшись в поместье, велела унести сундуки в мою комнату, выскочившей Верке сказала, что открою и разберу сама. Следом за нами раздался скрип колес, и в ворота усадьбы практически вползла тяжело нагруженная телега. Рядом с ней верхом на коне двигался Яков Семёнович. Решив, что раз уж я со своим транспортом, то проеду с ними до хоздвора, узнаю последние новости, и где, кстати, вторая телега?

Оказалось, что сейчас привезли отруби, которые закупили на мельнице. Зерно оставили для помола, к вечеру привезут муку. А завтра надо будет ещё отправить пару телег с грузчиком — забрать свои отруби от помола и остались ещё оплаченные, но просто сегодня не смогли все увезти. Да, в общем-то, правильно поступил управляющий, что ему до самого вечера на мельнице находиться? А дома и дела есть, и семья должна вот-вот подъехать.

Проезжая мимо птичника услышала ругань и крики — бабы ругались. Упоенно, со сладострастием, выясняли, чья сейчас очередь тянуть тележку с гуано в уже вынесенную из птичника, кучу будущего удобрения. Из распахнутых ворот птичника выдвигалась медленно ручная тележка, груженная с верхом, сверху торчала лопата. Сегодня птичницы не выглядели столь нарядно и расслабленно, как вчера. И одежка не такая нарядная и сами грязноваты изрядно. Даже на лицах были следы их деятельности. Увидев меня, обе дамы низко поклонились. Я кивнула, проезжая мимо. Поняв, что направляемся мы в конюшню, Ласточка стала активнее перебирать копытами. Но не удержалась от пакости напоследок. Или это прописано у нее в опциях?

Подъехав к конюшне и увидев специальную тумбу для посадки таких как я, направила кобылу к ней. Натянула поводья и громко сказала: «Тпрруу»!!! Кто же знал, что зловредная лошадь выполнит команду моментально и буквально??? Она остановилась как-то мгновенно и сразу, всеми четырьмя копытами. Мне показалось даже, что я слышу скрип тормозных колодок.

Она-то остановилась, а вот мое тело ещё продолжало двигаться вперёд по инерции. И я, разумеется, полетела. С коротким визгом, выпустив поводья. Меня спасли два фактора — чуть большеватая мне туфля, оставшаяся в стремени, и телега с сеном, которую только что поставили у этой тумбы. Совершив ошеломительный, но короткий полет через голову чертовой кобылы, я приземлилась вполне благополучно, если не считать того, что разинутым в вопле ртом я хапнула изрядно сена. Выползая из стога, отплевываясь и бормоча невнятно наилучшие пожелания долгой жизни и здоровья лошади, я кое-как свалилась с телеги, увлекая за собой и все сено. Кобыла мирно трусила в стойло с моей туфлей в стремени, конюхи стояли в неком ступоре, пораженные моим головокружительным полетом в самое сердце. Наконец, они отмерли, двое кинулись ко мне, извлекая меня из сена, отряхивая и вытаскивая особо крупные пучки сена из волос. Где моя "шляпочка с тюлькой" — представления не имею. Один кинулся следом за Ласточкой с целью вернуть мою обувку.

Ради сохранения собственного реноме строгой хозяйки не буду описывать то, как я ковыляла до дома. Зрелище для неподготовленного зрителя было душераздирающее. Надо учитывать и то, что, кроме моего полета, я провела столько времени в дамском седле, а для моих слабых способностей кавалериста это практически смертельный номер. Зато теперь знаю, что такое "кавалерийская походка". Как много открытий для моего кругозора принесла сегодняшняя поездка!

Заползая в двери дома, и по мере продвижения, выслушивая доклад Трофима о том, что гость уже проснулся, обед подадут, как только я буду готова. Хотелось бы сказать, что торопливо, птичкой, вспорхнула по лестнице на второй этаж — но не могу грешить против истины. Заползла каракатицей. Уже, каким-то неведомым мне образом, узнавшая о моих бедах Верка хлопотала вокруг старенькой и помятой медной ванны, откуда валил пар с ароматом мяты. Точно, это именно то, что мне сейчас надо! Помощь в раздевании от Веры я сегодня приняла безропотно, иначе бы упала в ванну прямо в амазонке.

Со стоном вытянулась в ванне, чувствуя, как заболели сразу все синяки и мышцы, как ноет натруженная пятая точка. Верка, подхватив мою грязную амазонку, унеслась в прачку, сказав, что сейчас вернётся и поможет мне избавиться от сена в причёске. А шляпочку она попросит поискать Сёмку.

Только она ушла, как в помывочную тихой сапой внедрился Хаська. Я слабо замахнулась на него рукой:

— Кыш! Нечего тут подсматривать! Я всё-таки дама!

И тут же в мыслях появилось ехидное.

— Ой, да чего я там не видел! Ладно, я хвостом повернусь, идёт? Ну, мать, ты сильна! Так свалиться с лошади и остаться целой — это надо уметь! Или опыт большой имеешь? Актеркой в цирке не подрабатывала? А уж, какие пожелания сыпались на бедную кобылу — это ж песня просто! Боюсь, конюхи даже повторить такое не сумеют! Уважаю! Ладно, по делу. Сундуки принесли к тебе в покои. Как ты велела, их не открывали. Верка даже подходить к ним боится, чтобы не нарушить твой запрет. Держится девчонка за свое место. Ночью я бегал в деревню. Нашел я дом Гаврилы, хороший, справный дом. Для крепостного мужика редкость. Но собак держит кучу, я, было, сунулся, но они такой хай подняли на всю деревню! Гаврила сам вылетел на крыльцо в одном исподнем, но с рогатиной в руках. Первым делом кинулся к одному амбару, проверять запоры на нем. Что там — пока не знаю. Сделаю подкоп с другой стороны — узнаю. И ещё. Пьяные есть в деревне. И праздника никакого нет, и ночь на дворе, а бражники по деревне шатаются. Плохо это. Ты отцу Василию скажи, пусть какую проповедь прочитает пьянюшкам, о геенне огненной, что ли. О, Верка идёт! Ты пошевеливайся, там нотариус голодный по своей комнате туда-сюда ходит.

И в самом деле, через минуту заглянула Вера с частым гребнем в руках. Избавив меня от лишней растительности, помогла одеться и соорудила приличествующую случаю прическу. Только я спустилась вниз, увидела стоящих в холле и о чем-то беседующих нотариуса и управляющего, как со двора послышался скрип многочисленных колес, в окне мелькнула коляска отца Василия.

Первым выскочил на крыльцо управляющий, следом за ним я, не сумев сдержать любопытство. А уж за мною — нотариус. Бедняга начинает привыкать, что у нас в доме вечный алярм происходит. Коляска уже остановилась, и из нее выбирался отец Василий. А из коляски уже выглядывала небольшого ростика женщина в шляпке, с младенцем на руках. Именно к ней бросился Яков Семёнович. Однако он не говорил, что младший ребенок совсем маленький. Я перевела взгляд на телеги. Ба-а! Да тут обоз!

Действительно, было несколько телег, нагруженных всевозможными узлами, коробами, мешками, поверх добра торчали ножки нескольких кроватей. Вот, отличие от простых крестьян — у тех отродясь не было кроватей, только полати да лавки. На каждом возу сидело по подростку, начиная лет с пятнадцати и далее по нисходящей. Девочка была только одна, лет семи, сидела рядом с братом постарше. И, как апофеоз всего, к последней телеге за рога была привязана крупная корова!

Хотя… с таким большим семейством корова будет совсем не лишним приобретением! Молочные продукты детям очень полезны. Тем временем, Яков Семёнович уже извлёк из коляски супругу и нежно прижимал к себе младенца, успевая при этом просвещать жену.

— Алечка, нам так повезло! Катерина Сергеевна работу мне предоставила и даже домик отдельный есть! Пойдем, пойдем, я все покажу! Там и огородик можно разбить!

Алечка и впрямь оказалась миниатюрной женщиной, сохранившей фигуру после пяти родов. Чистое, моложавое лицо, темноглазая и темноволосая, она идеально подходила своему мужу, а уж с какой любовью смотрел на нее Яков Семёнович. Детишки тоже радостно смотрели на родителя, но с телег не срывались, сидели послушно, ожидая разрешения. Яков Семёнович повернулся ко мне и сконфуженно произнес.

— Катерина Сергеевна, вот честное слово, не знал, что Алечка вчера успеет и корову сторговать! Давно хотела… можно, я пока временно ее на ферму поставлю? Ухаживать за ней мы сами будем, потом что-нибудь придумаем.

Я махнула рукой — коровой больше или меньше, разницы никакой! Однако Алечка расторопная и правит этим семейством железной рукой! Думаю, я могла бы у нее поучиться этим премудростям! Ладно, пусть обустраиваются, да не забыть бы, передать Марфе, чтобы отправили обед во флигель, сами они, когда ещё приготовят, а проголодались за дорогу наверняка.

Вернулись в дом, я передала Трофиму поручение на кухню насчёт обеда новым жильцам. И велела подавать обед нам. Отца Василия я тоже сразу пригласила отобедать с нами и заодно поприсутствовать при оглашении завещания Пелагеи Степановны. Будет независимым свидетелем, если что. Тем более что священник пользуется большим уважением среди местного дворянства, не говоря уж о крестьянстве.

Как я и предполагала, ничего этакого в завещании не было. Перечислялись все движимое и недвижимое имущество, количество крестьянских душ, наличие счета в банке. И все это отходило мне, то есть, Катерине Сергеевне Салтыковой. Отдельной припиской, было "Жалую за верную многолетнюю службу Тимоневой Аграфене Игнатьевне пять рублев золотом". Ну, это я выполню, не обеднею уж в край, надо выполнить бабкину волю. Других приписок, например, насчёт моего срочного замужества не было. Ни за Ваньку Пешкова, ни за кого-либо ещё.

И это меня радовало. Бабка была все-таки разумной женщиной и даже прогрессивной в чем-то. Заодно, вспомнив свою идею насчёт вольной для Игнатьевны, поинтересовалась у Михаила Никифоровича подробностями такого дела, он, как юрист, должен знать. Нотариус охотно подтвердил, что я могу написать вольную в произвольной форме, но обязательно зарегистрировать ее в канцелярии уездного градоначальника. И даже подсказал, к какому именно чиновнику мне надо обратиться. Ну и небольшую пошлину заплатить.

На этом нотариус счёл свою миссию выполненной и откланялся до вечера. Сказал, что погуляет по окрестности. А я взяла вышеупомянутые пять рублей золотом и мы с отцом Василием пошли в камору к Игнатьевне. Она по-прежнему лежала на своей лежанке, сложив руки на груди и закрыв глаза. В общем, лебедь умирающая — одна штука, натуральная. Но, приоткрыв один глаз и узрев священника, искренне обрадовалась, меня даже как бы и не заметила.

— Батюшка, как хорошо, что вы заглянули к нам! Я уж Сёмку хотела отправить за вами. Собороваться хочу!

Священник осенил широким знамением себя и Игнатьевну.

— Господь с тобою, Игнатьевна! Живи ещё! Вот, хозяйка тебе вольную даёт. Свободной теперь будешь!

— Ааа… избавиться от меня хочет, чтобы я ее богомерзким делам не мешала! А я все расскажу вам, отче, я все знаю! Надумала она таки эти "чёртовы яблоки" сажать! И жиденок-то энтот, она ж не прогнала его, как следовало бы, все ходит и ей поддакивает. Нет бы, продала спокойно лишнюю землицу, все лишняя копейка в ящике, и сидела бы себе, как приличнивная барышня, а там, глядишь, и Ваня Пешков посватался бы! Мне Аполлинария Семёновна по секрету сказала, что имеют они такое намерение.

Отец Василий страдальчески скривился, ему было неловко и за "жиденка", которого он сам привез, и за "чёртовы яблоки", против которых Святой Синод не нашел ничего богопротивного.

Игнатьевна, меж тем, истовым шепотом продолжала выдавать все "тайны" и "раскрывать " мое истинное лицо.

— Так ведь что-то сказанула эдакое, что Ваня с сестрицей своей без обеду от нас уехал! А она как взялась тут свои порядки устанавливать! Где это видано, чтобы барышня по хлевам шлялась сама! Вот Майичка у меня и не знала даже, где они и есть-то! А эта, понеслась, то баб в курятнике ругает, то зачем свиней худо кормят! Дак ежли всех кормить, как следоват, то и корму не хватит. И старая барыня, Пелагея Степановна-то, тоже удумала, свиней завела! А на лесного? Наши отцы и деды испокон веку скотско мясо ели, да дичину. А тут скусного да мягкого мясу захотели, чисто иноземцы какие, тьфу! Да ещё скажу вам, батюшка, ведьма она! Как есть, ведьма! Коровенка у нас растелиться не могла, подохнуть должна была вот-вот! А эта ведьма раз, что-то сделала, дак и корова жива и ейный теленок тож! Вы ее проверьте, батюшка, на лиходейные дела! А корову все одно надо забить, вдруг ведьма через нее порчу наведёт?

Ну, все, пора прекращать этот балаган! То ли на фоне стресса от своей отставки у старухи окончательно крышу снесло, то ли бабка намеренно пургу гонит, надеясь на разборки с церковью. Так у нас не Испания и Святая Инквизиция давно закончилась. Да и в России никогда и не было таких гонений, если только на бытовом, деревенском уровне, типа, бей ведьму! Я вышла из угла, где стояла и громко сказала:

— Хватит! Какая я тебе ведьма, старая? Совсем из ума выжила? Все животные — твари Божьи, а ты вздумала их голодом морить, только потому, что предки их не разводили! А запрещать служанкам на кухне пользоваться самотечной водой только потому, что так им труд облегчается — разве не глупость? И насчёт коровы — никакого ведьмовству, есть такая наука — ветеринария называется, учит, как лечить животных. Вот у императрицы Елизаветы Алексеевны есть такой ветеринар, он ее собачку лечит, да за собаками, с которыми император Александр Павлович охотится, тоже наблюдает, чтобы они были здоровы и щенки их тоже. А мне всегда кошечек-собачек жалко было, вот я в институте дополнительно и училась этой науке. Девочки в институте, кто тоже потом в родительские поместья возвращался, все учились сельскому труду — и как овощи сажать. и как дворню лечить, лекарь один на уезд, пока он приедет, сто раз помереть можно. И как скот лечить тоже. А вольную я тебе сегодня напишу, вот отец Василий мои слова подтвердит. Отдыхать тебе пора, Игнатьевна.

Только сейчас поняв, что это не шутки, а серьезно, старуха испугалась и запылала.

— Дак куда же я пойду! Я ж с измальства здесь, при доме! А в батюшкином доме Гаврила с семьёй живёт.

— Так если это родительский дом, так и живи там! Всё-таки, брат родной, не выгонит! — пытался воззвать к ней священник.

Старая замотала головой:

— Нее, не уживусь я с его Феклетиньей, шибко баба она вредная!

«Ага, ты-то у нас как раз образец согласия и добросердечия, просто идеал, леди Мэри, блин»! — подумала я, а вслух сказала:

— Игнатьевна, у тебя же сын в Смоленске живёт! Вот и езжай к нему! Я как раз послезавтра еду в Вязьму, довезу и тебя, а там в почтовую карету до Смоленска посадим!

Утирая глаза и нос краем платка старая прогундосила:

— Степке-то мать хороша, если когда рубель какой сунешь… тады да, любит.

Я хлопнула себя по лбу. Вот, зараза, чуть не забыла! Пока разоблачали тут мою ведьмовскую сущность, совсем запамятовала! И я торжественно объявила.

— А ты и не с пустыми руками поедешь! Тебе бабушка завещала пять рублей золотом, да я от себя два добавлю! Вот и доволен будет Степан. Только ты сразу ему все деньги не отдавай, понемногу давай, тогда на дольше хватит. В общем, послезавтра едем, собирайся. И вольную там же, в Вязьме и зарегистрируем, поедешь в Смоленск свободной.

Положила деньги на лавку (старуха шустро их цапнула и сунула под подушку, видно, умирать уже передумала) и вышла из каморы. Пусть отец Василий ведёт с ней душеспасительные беседы. А у меня ещё много дел впереди.

Дело уже шло постепенно к вечеру, когда в дом пришел Яков Семёнович. Смущаясь, попросил моего разрешения получить немного продуктов для своей семьи в счёт будущего жалованья. Часть продуктов у них есть, но скоропортящихся нет. Оно и понятно, в нашей глухомани супермаркетов не водится, даже захудалой лавчонки нет, куда могла бы сходить Алечка. Разумеется, я пошла навстречу управляющему. Сама прошла с ним на кухню и пригласила Глафиру. Обсудив все что необходимо, Яков Семёнович уверил меня, что все они сейчас запишут, я вернулась в гостиную.

Заглянувший следом отец Василий сообщил мне, что задержится с ночёвкой, ибо, пользуясь оказией, он отслужит вечерню и заутреню, окрестит новорожденных младенцев, запишет их в святцы, заодно отпоет и умерших за месяц двоих стариков, трёх младенцев и молодую роженицу с не рожденным ребенком. Вот это уже проблема, смертность младенцев, тем более роженицы, очень плохо. Надо что-то делать с этим. Ведь сейчас еще и не лето, когда начинается сезон кишечных инфекций, тогда младенцы гибнут первыми и в большом числе. Надо продумать мероприятия по профилактике инфекций. Заверив священника, что всегда рады принять его духовную особу в нашем доме, я намеревалась пройти к себе, там меня ожидали новообретенные сундуки. Но не тут-то было!

Подошёл управляющий, сказал, что продукты получат и доставят его сыновья, а сейчас он хотел бы пригласить меня в тот самый кабинет, что успели обустроить ему в служебном коридоре, как он и хотел. Надо бы обсудить дела и планы на завтра. Вот это деловой подход, уважаю! Первым делом самолёты, то есть работа! И мы прошли в кабинетик. Помещение было небольшим, но чистым, даже успели поставить шкаф для бумаг, письменный стол, два кресла и пару стульев. На большом окне тюлевая гардина. На столе уже лежит пара толстых книг, тетрадь и папка. Шандал с несколькими свечами.

При взгляде на свечи я внутренне поежилась. Ну, боюсь я до истерики пожаров! Однажды, в моем детстве, летом, горела дача на соседней улице. И это так напугало меня, что я боюсь пожара до сих пор. Неужели до сих пор нет никаких ламп, светильников? Надо покопаться в журналах, я там видела некоторые рекламы. Ладно, займёмся делами.

На завтра планировали мы поездку на те поля, где намерены сажать картофель. Управляющий сообщил, что на завтра он уже назначил крестьян для пахоты тех земель. Надо измерить земли и подсчитать необходимое количество посадочного материала. И ещё. Сказала управляющему, чтобы он заказал плотнику необходимое количество ящичков для рассады. Поскольку ни теплицы, ни оранжереи у меня пока нет, будем выращивать рассаду теплолюбивых растений в доме. Я наметила для этого подоконники бальной залы. Окон много, а балы я устраивать все равно не могу, да и не хочу, ближайшие полгода точно, а там, как покажет местный этикет.

Ну, и надо собраться в поездку в Вязьму. Надо решить, кого оставить на хозяйстве на эти три-четыре дня. И мне надо ехать, и Якову Семёновичу. У него есть связи, знакомые среди купечества. И он может помочь мне купить кое-что дешевле, что в моем положении совсем не лишнее. Только мы начали обсуждение, как за дверью, в коридоре, раздались громкие голоса, точнее, один громкий, другой спокойный — Трофима, и визгливый женский. Осторожный стук в дверь, затем появился Трофим и объявил:

— Госпожа Катерина Сергеевна! Тут к вам на прием просится староста деревни Дубравка, Гаврила. Примете?

Ну что же, посмотрим на Гаврилу, очень уж неоднозначная личность прорисовывается.

В кабинет вошёл мужик обычной внешности. Только окладистая и, очевидно, холеная, борода отличалась от тех жиденьких, козлообразных бороденок моих крепостных. И одежда на нем была добротная, не в пример дворне. На голове картуз, на плечах имелся лапсердак, из-под которого виднелась сатиновая, не холщовая! рубаха. Штаны, заправленные в сапоги. Последние нещадно воняли дёгтем.

Глядя на все это "великолепие", я поневоле задалась вопросом — а должность старосты у нас в деревне выборная, на общественных началах, или на окладе, как нынешние мэры? Стараясь дышать пореже и неглубоко, я сказала:

— Слушаю тебя, Гаврила. Ты хотел ко мне на прием, так говори, с чем пришел?

Мужик всё-таки малость оробел, сорвал с головы картуз, поклонился. Присесть я ему не предлагала, а самовольно не решился, хотя и поискал глазами стул. Но начал говорить довольно самоуверенно.

— Дак ить, я пришел, что бы обсказать все, как есть, куда лучшее людишек на работы поставить. А то ить, по неведованию-то неладно может получиться. Вот вы вчерась наругались на двоих бабешечек, а здря! Оне старательные, это вы просто подошли в час отдохновения. Почто их продавать? Детки у их малые, мужики справные…

Ясно, пришел ходатаем за своих протеже, видно, что и сейчас что-то перепало старосте. Хм… час отдохновения! Судя по количеству шелухи от семечек вокруг двух лентяев, этот час длился минимум полдня. Но я решила немного напрячь вопрос, поэтому ответила сухо и равнодушно.

— Это хорошо, что мужики справные, баб или девок им быстро найдем. Вон сколько их, незамужних, после войны-то. А дети малые, привыкнут и к новым мамкам. И насчёт того, кого, куда на работы распределить, так мы уже с Яковом Семеновичем, нашим управляющим, все и распределили. Только вот одного осталось назначить на работы — тебя, Гаврила. Яков Семёнович, куда у нас ещё срочно справные мужики нужны?

Управляющий все отлично понял и, скрывая усмешку, преувеличенно озабоченно ответил:

— Так, Катерина Сергеевна, надо ещё дюжих мужиков прошлогодний перегной на поля возить да боронить. Вот как раз такой сильный мужик и подойдёт. Вот и хорошо, Гаврила, что ты сам заглянул, как раз одного работника и не хватало. Завтра с утречка и ждём тебя на барщину.

Куда девался весь апломб и самодовольство у мужика! Выглядел он довольно комично — растерян, руки дрожат и мнут новый картуз, выглядит непонимающим. Конечно, пошел шерсть стричь, вернулся сам бритым! Наконец, он выложил последний козырь.

— А сестрица моя, Агриппина Игнатьевна, как она, не занедужила ли часом? Шибко много нового в усадьбе, а ее не видать уж несколько ден, и в гости не заглядывала. Моя Феклетинья уж запереживала. Барыня Пелагея Степановна-то шибко уважала сестрицу, завсегда к ней прислушивалась.

Вместо меня ответил управляющий, сообразил быстрее.

— Да, Гаврила, Агриппина Игнатьевна немного приболела, возраст берет свое. Но сейчас, мы думаем, ей будет лучше, и отдыхать она будет больше. Катерина Сергеевна, по душевной доброте своей, дала твоей сестре вольную. Теперь вот она съезжает из усадьбы.

Это был мастерский апперкот! Силен Семеныч, уважаю! Гаврила и вовсе растерялся, залепетал несвязно.

— Вольную… Груньке… а я тут как же? А куда она съезжает-то? Ко мне никак нельзя, сын вот жениться надумал… нет, так-то полдома Грунькиных, верно, но никак ко мне нельзя, нельзя! Пущай к Степке своему ехаит! Должон сын мамку приютить! Вот, такой мой сказ! Дак я пойду?

— Пойди, Гаврила, пойди! Да загляни к сестре, она там с отцом Василием беседовала, как раз и обсуждали они, куда ей лучше переехать. Вот ты и расскажешь ей все. И утром не забудь, ждём на работы!

Выскочил мужик из кабинета шустро, не так вальяжно, как заходил. Сейчас ему будет не до покровительства лентяев, самому бы выкрутиться! Управляющий посмотрел ему вслед задумчиво.

— Похоже, последнее время именно Гаврила тут правил через недалекую Игнатьевну. Глупости творила она уж сама. А правил он. Надо бы получше во всем этом разобраться, вы не против, Катерина Сергеевна?

Конечно, я не против! У меня даже мелькнула мысль, а не Гаврила ли тот самый таинственный наводчик воров? Чужого ему не жалко, а денежку малую заработает. Или не малую. Ещё немного поговорив на тему завтрашнего дня, мы разошлись. Яков Семёнович поспешил к семье, а я двинулась в столовую, ужинать. Там меня ожидали отец Василий и нотариус, Михаил Никифорович. За столом вели лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор. Пока я не вспомнила почему-то про журналы. В нашей глубинке это был источник всего нового — от дамской моды, театральных постановок и светских столичных сплетен до научных статей по сельскому хозяйству, рекламных статей по сельскохозяйственным и перерабатывающим машинам. И я посетовала, что не могу выписать хорошую породу кур — яйца наверняка по пути из-за срока доставки либо испортятся, либо разобьются. С цыплятами не меньшая беда — им требуется особые условия. Вот и получается — ни так, ни сяк. И тут Михаил Никифорович воскликнул:

— Так у меня есть один клиент, у него поместье с другой стороны от Вязьмы, но совсем рядом с городом. Вот он такой любитель разной птицы! Никакой скотины больше не содержит в поместье. Сам ездит за границу, сам привозит птенцов или яйца! Все в поместье устроил по науке для птицы — инкубаторы разные, кормят специально как-то и все такое. Но желающим он продает птенцов, только требует, чтобы ухаживали правильно. Я завтра возвращаюсь в Вязьму, вы намерены ехать чуть позже. Я приеду раньше, если хотите, могу заранее договориться с Ситницким о продаже нужных вам птиц.

Конечно же, я хотела! И ещё как хотела! Уговорились с Супоневым о том, что по приезду в город, я сразу же свяжусь с ним, а уж он сведёт меня с птицезаводчиком. Попрощавшись до утра и пожелав всем спокойной ночи, я наконец-то смогла добраться до находок.

Единственное, что мучил выбор — какой сундук разбирать первым? Решила начать все-таки с более ожидаемого. Открыла сундук с женской одеждой. Уфф… к моему облегчению, розовых тряпок больше не было. Нашлась пара строгих платьев, весьма подходящих для выпускницы института, несколько светлых, домашних платьев, подходящих на роль утренних, ещё пару-тройку можно предназначить на роль прогулочных — с длинным рукавом, воротником под горло с отделкой из кружев, с вертикальными защипами и полосками кружев по лифу. Юбки у этих платьев были свободными, но не объемными. Амазонка, не новая. И ещё одно платье, которое можно позиционировать, как бальное. Но тоже со следами обрывков нитей. Все вещи были неплохого качества, но не слишком дорогими. И их все носили, хотя и были чистыми, после стирки. Мятое все, конечно, потому что грабители копались в дамских вещах без большой аккуратности. Было ещё немного нижнего белья, сорочки и панталончики до колен, да пары три чулок с подвязками. В самом низу сундука нашлась пара той туфли, что ранее принес Хася. Ещё одна пара туфель, тоже с явно оборванными украшениями. И ботинки. В общем, очень удачный набор для попаданки.

Из содержимого этого сундука можно было сделать вывод, что хозяйка его, хоть и принадлежала к дворянскому сословию, но вряд ли к высшему, скорее, к мелкопоместному и не самому богатому. Как раз соответствовало моему нынешнему положению в этом мире. Пожелав мысленно бывшей хозяйке всех этих вещей сохранить жизнь и выбраться из такого происшествия, я приступила к осмотру второго сундука.

На первый взгляд сундук был заполнен мужскими вещами — камзолы, рубашки с пеной кружев, кавалерийские лосины, бриджи ниже колен, белые чулки-гольфы, длинные брюки со штрипками, перчатки, шляпы. Даже пара париков лежали — белый, завитый и черный, с прямыми волосами. Наличествовала и обувь — бальные туфли с пряжками, башмаки и высокие кавалерийские сапоги. Но все это было такого размера, что могло подойти или подростку или стройной девушке. Примерно моего размера. В общем, эти вещи скорее походили на то, что могла бы носить девушка, вздумай бы ей играть мужские роли. Выходит, в карете путешествовала ещё и комедиантка? Или это одна и та же девушка, только сундуки с разными нарядами?

Все может быть. Но второй сундук явно тяжелее первого, я помню, как мужики кряхтели при погрузке. А вещей примерно одинаково. Второе дно, тайник? Я начала искать тайный рычажок для открывания. Перенажимала все завитушки на металлических полосах, окружавших сундук по бокам. Искала щели в крышке и боковых стенках. Ничего не срабатывало. Вероятно, я ошиблась. Решив плюнуть на это дело, двинула этот сундук к первому, скажу Вере, что сундук не мой, ошиблись мы. Но вещи пусть лежат, вдруг хозяин объявится?

Поворачивался сундук тяжело, да ещё и одна его ножка зацепилась за край ковра. Я в раздражении пнула этот шедевр мебелестроения и, о чудо! раздался какой-то треск, скрежет. Я тут же заглянула внутрь сундука. В днище сундука поднялись вверх на небольшую высоту пара досок, причем как-то перекошено, под ними было ещё пространство. Вот он, и тайник! Но только я точно сломала систему открывания.

Моя рука с трудом, но пролезла в образовавшуюся щель. Нашарила там вначале мешочки какие-то, потом тяжёлые, большие предметы. Сопя от усердия, начала вынимать это все из тайника. Несколько мешочков. В одном, тяжёлом самом, были металлические мелкие шарики. Интуиция мне подсказала мне, что это может быть дробь, тогда вот в том мешочке серый порошок — это порох.

В третьем, самом маленьком, потертом бархатном мешочке были деньги. Немного, рублей двадцать серебром. Так что я не разбогатела. Зато большие предметы, которые я с большим трудом вытащила из отверстия, оказались парой старинных пистолетов, с непривычными для меня длинными стволами, изогнутыми рукоятками. Вот это да! Были ещё и инструменты для ухода за оружием. Как обращаться с современными пистолетами и даже автоматом мне известно, а вот что делать с такими? Я даже представления не имею, как их заряжают. Повертев их так и сяк, решила, что пусть пока лежат, найду знающего человека, попрошу научить меня обращаться и с этим оружием. Лишним не будет. А всем скажу, что остались от папеньки. Мог ведь инженер иметь дома пистолеты, почему бы и нет?

Убрав все оружейное в "свой" сундук, кликнула Веру. Показав на женский сундук, велела горничной разобрать всю одежду, что-то в стирку, что-то в глажку. На утро велела приготовить одно из строгих платьев. Я намерена сразу после завтрака отправиться с Яковом Семеновичем на будущие картофельные поля, а там мне особо-то красота, рюшечки и бантики не нужны. И поеду я туда, на сей раз в коляске, дорога, по словам местных, вполне накатана.

Я понимала, что мне лучше бы совершенствовать свои навыки в верховой езде, но малодушно отодвигала сие мероприятие на потом. Уже почти ночью, когда после бани я мирно дремала, готовясь вот-вот полноценно уснуть, появился Хаська. Его так и распирало от желания поделиться информацией, это было видно по его морде. Вздохнув, подложила под спину подушку, приняв полусидячее положение, велела волку:

— Жги, давай! От тебя ведь не отделаешься!

Волчара надулся, но выглядело это довольно забавно, что я не выдержала, рассмеялась. Хася, видимо, хотел было ещё чуток пообижаться, но не смог. Желание рассказать было сильнее, он даже закрутился вокруг себя на месте от нетерпения.

— Я сегодня опять в деревню бегал. Гаврила заходил к Игнатьевне, но выскочил от нее быстро и чуть не бегом припустил в деревню. Я тоже за ним побежал. Там щелка в заборе, так я малость увидел. Он сразу, не заворачивая в дом, в тот сарай рванул. Вышел из него немного погодя, вроде успокоенный. Я там все бегал, искал место, где подкоп удобнее делать. Сложно. Сарай тот из бревен толстых сложен. Темно уже было, когда к Гавриле пришел мужик какой-то. Но он его во двор не пустил, за ворота вышел. Ругался с ним сильно, тот просил у него что-то, Гаврила сердился. Расслышать я не мог, ближе не подойти. Да ещё псы его растявкались. Хорошо, что Гаврила решил, будто собаки лают на его гостя. Потом мужик ушел. Нашел я там одно местечко, где можно подкопать стенку, но быстро это не будет, не знаю, на сколько венцов сарай в землю углублен. И бревна там на века, дубовые. Игнатьевна, кстати, успокоилась после разговора со священником. Поела, потом все копалась в своих вещах, узлы паковала. Вот. Ладно, ты спи, я ещё по двору побегаю, погляжу, может, где ещё какие лазейки есть.

Ну, раз Хася на страже и охране, то можно спать спокойно.

Утром, сразу после завтрака, попрощавшись со своими гостями, которые возвращались к себе домой, я вышла на крыльцо. Коляска уже стояла у подъезда, рядом суетился мой волк. Вот когда он успевает спать? Везде носится, везде все вынюхивает, нос свой сует, ночью ещё двор охраняет. А утром со мной опять собирается в путь.

Пока я грузилась в коляску (далеко не изящно), пока следом за мной в коляску запрыгнул Хаська, отчего транспорт ощутимо качнулся, а лошадь испуганно дернулась, почуяв волка, к нам подъехал верхом управляющий. Было видно, что он чем-то раздосадован.

Ехали мы примерно минут сорок до тех полей. Дорога и в самом деле была вполне проезжей, земля почти просохла. Время бы не упустить. По краю поля уже топтались мужики, стояли лошади, готовились к пахоте. На одной из телег лежала какая-то деревянная конструкция, отдаленно похожая на циркуль-переросток. Яков Семёнович спешился, взял эту конструкцию и зашагал с нею вдоль края поля. Теперь я догадалась, что это инструмент для измерения расстояний. Такое видела первый раз, мне гораздо привычнее было бы увидеть геодезический лазерный дальномер. Периодически он подходил ко мне и называл результаты измерений.

Я записывала это все в пухлую тетрадь карандашом с толстым грифелем, а когда управляющий отходил, то тайком вносила данные в калькулятор телефона. Я его заряжала перед самой поездкой на дачу, а здесь не пользовалась, мировую сеть ещё не придумали. Но калькулятором можно было пользоваться. Тем более, для расчета нужного количества картофеля. На свои собственные математические способности я бы возлагать большие надежды не стала.

Мужики приступили к пахоте, управляющий продолжал шагать по полям, я исправно записывала данные, Хаська беззастенчиво дрых на полу коляски, иногда во сне дёргая то ухом, то лапой. Я начала скучать было, когда увидела, что к нам приближается всадник. Когда он приблизился, я узнала своего соседа, Ивана Аркадьевича. Интересно, он даже для поездки по своим землям с самого утра выглядит при полном параде? Идеальный сюртук бежевого цвета, белоснежная рубашка, не менее идеальные бриджи горчичного цвета, без единой морщинки. Сапоги начищены до зеркального блеска, можно смотреться в них.

Подъехав к коляске, он снял цилиндр, коротко поклонился. Протянула ручку, получила символический поцелуй.

— Катерина Сергеевна! Какая приятная неожиданность! Увидеть вас с самого утра! Гуляете, дышите свежим воздухом? У нас он и впрямь целебный! Особенно после Петербурга!

Делать нечего, надо любезничать.

— Ах, Иван Аркадьевич, рада бы гулять, да дела житейские, приземлённые, не дают! Вот, смотрю, как земельку пашут, никогда ранее не наблюдала. То в институте была, то в поместье других бабушки и дедушки, а там без меня все проходило. Теперь вот пришлось нанимать управляющего, сама-то я в этих ничего не смыслю. А вот и управляющий! Позвольте представить вам моего управляющего — Васильев Яков Семёнович! Яков Семёнович, это наш добрый сосед, Иван Аркадьевич Пешков, наши земли граничат вон по тому ручью.

Чуть заметное брезгливой выражение мелькнуло на лице соседа и пропало, уступив место любезной вежливости. Мда… Но Иван Аркадьевич лучше воспитан, нежели его маменька, умеет скрывать свои эмоции. Перебросились ещё несколькими ничего незначащими фразами, про здоровье, погоду. Но любопытство соседа таки прорвалось.

— Вижу, вы, Катерина Сергеевна, так и не отступились от своей идеи сажать на этих землях картофель? Не хочу вас пугать, но мало ли? Рисковое это дело в наших краях! И неурожаи бывают, и людишки у нас дурные… сам иной раз управляюсь с ними едва-едва.

Глубоко вздохнув и сделав максимально честное и печальное лицо, ответила:

— Да, Иван Аркадьевич, понимаю, но что поделать, надо как-то жить поместью. На малых землях далеко не уедешь! Буду пробовать! Даст Бог, все обойдется!

Может, соседу и не понравился мой ответ, но виду он не подал. Наоборот, стал ещё любезное, расточал комплименты, интересовался столичными новостями, вздыхал, что в нашей глубинке новости узнать можно и через год. А что я могла сказать ему про петербургские новости? Откуда бы мне их знать? Сосредоточившись, я постаралась припомнить все, что читала когда-то и видела в сериалах на исторические темы. Ну, или почти исторические.

— Ах, Иван Аркадьевич, много разного нынче в столице! Государь наш, Александр Павлович, стал весьма набожен, часто путешествовать стал по святым местам вместе с супругой своей, Елизаветой Алексеевной. И даже аманте, Софи Вельо дал отставку. Мне это точно неизвестно, да и не положено девице это знать, но так шептались во дворце. Да ещё говорили, будто император хочет наследником своим огласить не Константина, как положено по престолонаследию, а младшего брата Николая. Но пока это все слухи, и ничем не подтвержденные. А вообще, брожения в умах столичных много, вольностей получили, сколько не след.

Уфф… чуть язык не сломала, выражаясь столь высокопарным штилем. Вроде соответствует этим годам. Через год умрет Александр, правление государством примет Николай, а спустя две недели и декабристы выступят.

— Еще говорят, что с юга возвращается очень модный ныне пиит Пушкин. Повздорил с графом Воронцовым в Одессе, возвращается в столицу. Ах, какие стихи он посвящает дамам! Он, конечно, немножечко повеса и дамский угодник, но вы же понимаете, entre nuos, (между нами-фр.) это придает такую привлекательность ему среди дворянского общества!

Надеюсь, образ блонди я отработала. За время этой болтовни пару раз подходил с результатами измерений Яков Семёнович, я исправно заносила их в тетрадь. Иван Аркадьевич заинтересовался:

— А что это вы измеряет и считаете?

— Так это мы измеряем поля, потом подсчитаем, сколько клубней картофеля нам необходимо на посадку. Понимаете, Иван Аркадьевич, мы все по науке делаем, а там надо, чтобы все точно было. Мало клубней сажать — земля пустовать будет, только сорняки и будут расти. Много сажать — так тогда клубням питания мало, мелкая картошка уродится. Так в бабушкиных журналах написано.

— Так вы по журналам Пелагеи Степановны решили действовать? Что же сама она не стала?

— Как это не стала? Именно по ее желанию и наказу я и занимаюсь этим прожектом! Бабушка просто не успела, болезнь отняла у нее все силы. Но планировала такие посадки именно она!

Не очень я и погрешила против истины, уверена — старая барыня занялась бы картофелеводством, если бы не смертельная болезнь. На красивом лице Ивана Аркадьевича промелькнуло какое-то быстрое удовлетворение. Улыбнувшись мне медово-ласково, он произнес:

— Это хорошо, а то матушка моя, Аполлинария Семёновна, очень уж не любит все это вольнолюбие, вольтерьянство!

К чему была эта фраза про маменьку, да и идеи Вольтера к этому времени сошли на нет — я так и не поняла. Вероятно, вид у меня был достаточно глупый, так что любезный соседа удвоенной силой принялся расхваливать мою несравненную красоту, которой и в помине не бывало, ум, столичное образование (ага, ага! пой, ласточка, пой!) — в общем, как говаривал Николай наш Васильевич Гоголь в ненаписанных ещё "Вечерах на хуторе близ Диканьки" — вовсю строил куры. То есть, ухаживал. Я благосклонно все это выслушивала, даже жеманно пропищала:

— Мерси за комплиман!

Получила настойчивые приглашения посетить их имение, где мне будут просто счастливы и видеть меня и оказать всяческую соседскую помощь в управлении столь сложным для юного девичьего ума, как поместье. Разумеется, все понимают, что у меня траур, и я не принимаю, но я могу заехать к ним просто так, неофициально, по-соседски, и это не будет нарушением светских правил. Получив горячие уверения, что всенепременнейше, как только, так сразу! И только к ним, к ним приеду, душка-сосед отбыл.

Я и подъехавший управляющий смотрели ему вслед. Потом Яков Семёнович задумчиво сказал:

— Почему-то мне кажется, что господин Пешков проявляет такой интерес к вашим делам в поместье неспроста. Конечно, Катерина Сергеевна, это ваше дело, я не смею вам тут советовать, но вы хорошенько подумайте.

Больше на эту тему мы не разговаривали, я внесла последние данные в тетрадь. Потом вычитаю площадь полей, и дома, по формуле из журнала, узнаю количество надобного мне картофеля на посадку. По дороге домой я все посчитала на калькуляторе, внесла итоговый результат в тетрадь. Подъехавший близко управляющий немного смущённо сказал:

— Простите, Катерина Сергеевна, я понимаю, что это не совсем по светским нормам, но моя Алечка приглашает вас к нам на обед. Ничего такого, просто ей хочется выразить вам свою благодарность и признательность за то, что вы приняли меня на работу, что мы получили такое хорошее жилье. Прошу вас, не откажите! Алечка с утра готовится.

Почему бы и нет? Мне тоже интересно поближе познакомиться с семьёй управляющего, особенно, с его Алечкой. Яков Семёнович так говорит о ней, с такой теплотой и любовью, что прямо и завидно немного. На послеобеденное время у нас запланирована подготовка к поездке в Вязьму. Будем отсутствовать минимум три дня, и то при условии отсутствия дождя и проезжих дорог. Значит, нужно кого-то оставить за главного в поместье. За дом я не переживала, Трофим и Глафира не дадут случиться чему-нибудь невероятному. Больше беспокоило хозяйство и полевые работы. Но Яков Семёнович успокоил меня, сказав, что назначил "смотрящим" по хоздвору одного из свинарей, Кистяй который, то есть, Константин.

Я немного напряглась, вспоминая, который там Кистяй. А, вспомнила, он как раз ходил просить корма для своих подопечных. Очевидно, человек он настойчивый и жалостливый. Значит, подойдёт. Для просмотра за работами на полях Яков Семёнович тоже уже выбрал человека. Вот надо же, как много успел сделать управляющий! Сегодня утром он и подобрал себе помощника. Рассказал, каким образом, я даже поразилась.

Утром, чуть свет позавтракав, Яков Семёнович поспешил на утреннее распределение работ. Подходя к месту сбора рабочих, управляющий услышал громкие голоса, немного не дойдя, остановился и послушал. Оказывается, пришедший Гаврила назначает своей властью людей, кого куда. И, по всем признакам, по каким-то своим меркантильным соображениям. И народу, за исключением нескольких верных Гавриле людей, это очень не нравилось. Гаврила, довольный собой, продолжал выдавать руководящие указания. Пока из толпы не вышел один мужик, высокий и плечистый.

— Ты, Гаврила, глотку-то не дери зазря. Глупости говоришь. И вообще, чего это ты тут распоряжаешься? Ты в деревне староста, а здесь такой же, как и мы! Без тебя есть кому командовать. Да и назначил ты все неверно. Вот для чего ты на пахоту отправляешь парнишек-подлетков? Они ни борозды ровно не проведут, да и силенок не хватит глубину вспашки выдержать. А на вывоз назьма ты здря здоровых мужиков ставишь. Да дружки оне твои!

— Ты, Степан, не вылазь поперед, а то мало ли… вот шепну словечко сестрице, а она молодой хозяйке — и пойдешь на вечную барщину!

Пресекая дальнейшие споры, управляющий вышел из-за амбара, где стоял. Доводы Степана и ему показались разумными, и он точно так же провел переназначение. Причем именно его поставил старшим на пахоту и отправил под его начало самого Гаврилу, пристрожив того. Вот этого Степана Яков Семёнович и планирует оставить пока на полевых работах присматривать за всем. Я с уважением покосилась на управляющего — здорово он все устроил! Я немного бы дольше этим вопросом занималась, да и то сомневалась бы все время. Но кое-что мне показалось настораживающим.

А именно — вопрос с органическими удобрениями, а попросту — навозом. Дело в том, что широкое употребление этого удобрения в Российской империи началось в конце девятнадцатого — начале двадцатого века! А исследования и научные статьи о пользе органики для плодородия почв появились лишь в середине девятнадцатого века. Но Яков Семёнович говорил и распоряжался на эту тему вполне уверенно и со знанием дела, так, как будто это для него совершенно обычная практика! И я не выдержала, спросила:

— Яков Семёнович, вот вы велели весь прошлогодний гм…гм… навоз вывозить на поля. А разве так делают? И откуда вам такое известно? Я вот ни разу не слышала! Но я и не показатель, выросла я в городе, в дела поместья родителей моей мамы я никогда не вникала.

Яков Семёнович растерялся. Было заметно, что он напрягся от моего вопроса. Не ожидал от барышни такой заинтересованности в таком дурно пахнувшем вопросе? Но оправился он быстро.

— Барин, у которого я раньше работал, несмотря на возраст, очень живо интересовался всяческими новинками и читал много разных книг и журналов. В молодости он учился в Гейдельбергском университете и свободно говорил и читал на немецком. Вот в одном из журналов он и прочитал о пользе такого удобрения для земли и растений. Жаль, что применяли мы такой метод всего несколько лет, умер он, а наследникам неинтересно было поместье. Вот я решил здесь применить то же самое, результаты были хорошие, но если вы против…

— Ну что вы, Яков Семёнович! Конечно, я не против! Если вы еще какие новинки знаете — приходите, обговорим, нам в институте тоже много чего преподавали. И от бабушки осталось множество разных журналов. Пока все времени не хватало, но теперь, с таким управляющим, думаю, что и это наверстаю.

Так, переговариваясь, доехали до дома, я пошла переодеваться к обеду, пообещав, что вскоре приду. Торопливо умылась, смыв с лица и рук дорожную пыль, сменила теплое платье на лёгкое, домашнее. Накинула шаль поверх платья, и побежала по мощеной дорожке в дальний флигель. По пути мне попался плотник Архип. Поклонился мне и проговорил.

— Так, сталбыть, барышня, наделал я вам энтих ящичков! Куды их нести прикажете?

А какие ящички? Вспомнила, тетеря беспамятная! Под рассаду же!

— Так, Архип, эти ящички принесите в дом, пусть их Трофим поставит на подоконники в бальной зале! И передай Антипу-садовнику, чтобы он их землёй заполнил. Будем сегодня семена сеять!

Вот ведь какая я растеряха! Недаром бабуля называла меня полоротой. Не знаю, что обозначает в самом деле это слово, но в бабулиной интерпретации это обозначало несобранную, легко забывчивую личность. То есть, меня.

Дорожка до флигеля была сухой, чисто выметенной, поэтому я легко и быстро туда добежала, не испачкав туфель. Неподалеку от домика я увидела, кто мел дорожку. Старший мальчик управляющего показывал среднему, лет восьми, братишке, как правильно держать метлу. Ещё одного старшего мальчика, не было заметно рядом. На новой скамье сидела девочка, играя со своей куклой.

Неподалеку стояла небольшая деревянная тележка на колесиках, с металлической дугой сверху, на которую была накинута тюлевая ткань. В тележке, на мягком матрасике, спал младенец. Интересно как! Прообраз современной детской коляски? Кто-то здорово придумал! Дети не шумели, не галдели, просто каждый занимался своим делом. Но я заметила, что старший мальчик, тем не менее, постоянно держит в поле внимания младших. Нда… генетическую память не сотрешь. Еврейские погромы известны с незапамятных времён, начиная от Испании и до наших российских градов и весей. Поэтому они всегда настороже, всегда стараются уберечь самое ценное — детей.

Домик было не узнать. Если в самый первый раз, когда мы зашли сюда, это было большое, пустое, гулкое пространство, то сейчас это была, хоть и маленькая, но уютная, чистая квартира. Небольшая прихожая с вешалками, где висела разнокалиберная детская верхняя одежда, дверной проем в кухню, виден край длинного рабочего стола у окна, различная посуда на нем. Далее дверь закрыта, я так понимаю, родительская спальня, ещё одна комната — детская. И нарядная зала. Кружевные гардины на окнах, даже какие-то горшки с комнатными цветами на подоконниках — вовсе невидаль по местным меркам.

Пара шкафов, стол с поцарапанным ножками, но прикрытый нарядной скатертью. Два диванчика в простенках между окнами, два кресла. Небольшая этажерка с книгами, маленький круглый столик рядом, накрытый белоснежной вязаной кружевной салфеткой. А вот на нем… стоял артефакт, которого никак не могло быть в это время! Керосиновая лампа! Точнее, нижняя ее часть точно была от нее, а вот вместо лампового стекла была часть стеклянной бутылки с отрезанным дном, с сужающимся кверху горлышком. Неужто у них и керосин есть?

Но пришлось сделать вид, что ничего не поняла. Иначе и сама запалюсь. Стол в гостиной был уже накрыт, хозяева вносили подносы с блюдами. При виде фарфоровой супницы, от которой шел горячий пар, и пахло гороховым супом с копченостями, я совсем неинтеллигентно сглотнула слюну. Надо же, проголодалась, оказывается. За обедом шел лёгкий разговор ни о чем, Алечка благодарила меня за возможность завести свой личный огородик. Оказывается, ее родители, мещане городские, но имели свое подсобное хозяйство в виде земельного участка, где выращивали различные овощи и продавали их на городском рынке. С этого и жило семейство, и Алечка была приучена к огородничеству. И всем женским домашним умениям обучена заботливой маменькой.

Чем дальше, тем больше мне нравилась эта большая и дружная семья, где все держится на любви и уважении друг друга. Я пообещала Алечке, что обязательно поделюсь с ней рассадой овощей и цветов. Особенно она обрадовалась цветам. Сказала, что за время их скитаний ей особенно не хватало цветов. Вообще, было заметно, что семья ранее не бедствовала, вещи были хорошие, добротные. Мебель кое-где ободрана, но это скорее от переездов, чем от чего другого.

Лишь к концу обеда я позволила себе небрежно кивнуть в сторону лампы и спросить, вроде как бы, между прочим.

— И чем вы заправляет ваш светильник? Неужто маслом? Но оно так коптит!

Ответил мне вначале сам хозяин.

— Да, Катерина Сергеевна, масло сильно коптит, поэтому мы заправляем ее спирто-скипидарной смесью.

Я согласно кивнула:

— Да, нам говорили на уроках химии, четыре части спирта и одна часть скипидара. С такой смесью фонари в Петербурге горят. Но после пожара в Москве в 1812 году, все деревянные столбы в столице заменили на металлические, кованые. Очень красивые.

Но Алечка грустно сказала:

— Только света все равно яркого мало. Особенно зимой.

Я чуть не захлопала в ладоши, я знала, знала секрет яркого света этих ламп. Саму лампу, светильную смесь я видела в краеведческом музее на школьной экскурсии. Гид рассказывал тогда и про пожар в Москве, и про фонари в Петербурге. Рассказал он и про то, как получить яркий свет. Секрет был в так называемом колпачке Ауэра. Это небольшой такой кулёк из ткани, пропитанный солями оксида алюминия, калия и каких-то редкоземельных элементов. Ткань, надеваемая на штырек в горелке, быстро выгорает, оставляя после себя тончайший металлический "скелетик", который и ярко светится при накаливании.

Похвасталась я тогда полученными знаниями родителям, приехавшим как раз на побывку к семье между экспедициями. Родители переглянулись и сообщили мне, что есть ещё более примитивный способ, которому никак не менее двух тысяч лет. Древние цивилизации Южной Америки применяли для этой цели тонкостенные речные ракушки. Костяно-хитиновый покров также выгорал быстро, оставляя лишь металлическую сетку. Моллюски вместе с водой ведь получают и металлы, которые потом входят в состав ракушки.

Ура! Я нашла способ решить вопрос освещения у себя в доме. Поэтому деловито предложила Якову Семёновичу.

— Яков Семёнович, если вы с помощью наших кузнецов изготовите и мне такой сосуд светильный, то, как мне кажется, я смогу сделать свет ярче. Наш профессор по естествознанию, Панфилов, рассказывал иногда на лекциях забавные, а порой полезные, вещи. Вот, если я все правильно запомнила, мне нужно всего-то несколько самых тонких речных ракушек. Их даже ваши старшие мальчики могут найти на берегу нашей речки-переплюйки. Не бойтесь, Алечка, там не утонешь, я сама видела, там воды мне по колено если только.

Яков Семёнович очень внимательно посмотрел на меня, но, не обнаружив никакого подвоха в любознательной и активной барышне, согласился изготовить один образец и для моих испытаний, совместно с нашими кузнецами. Отобедав и искренне поблагодарив хозяйку за вкусные блюда (и я нисколько не покривила душой, мне все понравилось), я пошла к себе. Меня ждали посадочные работы, а Яков Семёнович в очередной раз с контролем и инструктажем к своим назначенным заместителям.

Наше путешествие замедлялось наличием двух телег с лошадьми. Поскольку лошадки были простые крестьянские, то и на жизнь смотрели так же, как и их возчики — неторопливо и философически. Как ни едешь — все равно приедешь. Заодно я узнала, что вторая извечная российская беда — дороги — существовала и в те времена. Мы ругаем наши дороги, которые хоть так-сяк асфальтированы, подняты над грунтом, сделаны водоотливные канавы, а вот попробовали бы они ехать просто по колее среди чистого поля, где яма догоняет очередной ухаб — вот это да!

Не спасало даже то, что в фамильной древней карете были надёжные рессоры. От тряски моя голова моталась, как у той китайской собачонки на торпеде моего авто в прошлой жизни. Я боялась произнести и лишнее слово, чтобы не откусить язык. Но все эти неудобства ничуть не беспокоили Верку. Для приличий пришлось взять с собой и горничную. Ни тряска, ни бездорожье ее ничуть не беспокоили. Она, с горящими от любопытства глазами, чуть не до плеч выглядывала в небольшое окошечко кареты, осматривая окрестности. Вера бесхитростно созналась, что дальше соседской Карповки и не была нигде ни разу. И то это было давно, с тятей она туда ездила. Ну, хоть кто-то рад путешествию.

На обед мы не стали заезжать ни в какой придорожный трактир. Марфа нам упаковала с собой достаточно еды. Мужики развели костерок возле небольшого ручейка, подвешали над огнем котел, куда налили из жбана суп, Вера нарезала свежий хлеб, холодное отварное мясо, выложила вареные яйца, лук, соль. Голодными не останемся. Но самое интересное было то, как я шла от кареты к месту нашего отдыха. Меня штормило так и шатало, как матроса с глубокого перепоя после годового плавания. Впору было морской болезни начаться.

После обеда наше путешествие продолжилось. Я попробовала лечь и уснуть, но на полный желудок это было ещё хуже, чем до обеда. Поэтому я просто лежала с закрытыми глазами и думала обо всем, что в голову придет.

Хаська с нами не поехал, сказал, что кому-то же надо остаться на хозяйстве, присмотреть за добром, чтобы не покрали. Хозяйственный мой.

Игнатьевна со своими узлами восседала на одной из телег, среди мешков с овсом для наших лошадей. Зерно мы решили из экономии взять из дома, потому что по пути следования его продавали изрядно дороже. Так говорил Яков Семёнович, и я ему верила. Чувствовалось, что он неоднократно вояжировал по губернии. К моему удивлению, Игнатьевна была спокойна, даже слегка улыбалась, не рвалась никого разоблачать или высказывать свое недовольство выдворением из поместья. Братец Гаврила, кстати, проводить сестру не пришел.

Яков Семёнович ехал верхом на коне, поэтому передвигался быстрее. Он то уезжал вперёд, разведывая дорогу, то возвращался к нам и рассказывал, что видел. Заодно делился планами и заботами на посещение Вязьмы. Количество картофеля мы вчера посчитали. Получалось, что нам необходимо не менее десяти мешков клубней. По рыночным ценам это стоило около пяти рублей серебром. Но Яков Семёнович сказал, что сможет договориться дешевле. Ещё надо было купить скипидара для моей задумки с лампами. Скипидар к нам привозили из более северных губерний, где росли сосны, на Смоленщине росли в основном лиственные леса. Да и много чего по мелочи, нужного в хозяйстве.

Ехать нам до Вязьмы было сутки с ночёвкой. Можно было бы и не останавливаться на ночлег, но по такой дороге есть риск покалечить лошадей и самим тоже пострадать. Так что ехать будем до темноты, остановимся на постоялом дворе в большом проезжем селе, неподалеку от самой Вязьмы. Утром, чуть свет, двинемся, и к полному утру прибудем в город. Я планировала пробыть весь полный день, переночевать в гостинице, а утром так же двинуться в обратный путь. Но это мои планы, а там жизнь покажет.

Хорошо бы ещё найти некоторые мастерские, аптеку. Стекольную вот, например. Вчера я занималась посевами своих семян, в чем, по мере возможностей, помогал мне и садовник Антип. Его больше всего заинтересовали картинки на пакетах с семенами цветов. Да, они очень яркие и броские. Не обошел он вниманием и пакеты с невиданными здесь овощами — томаты, перцы, баклажаны. Картинки на них тоже были яркими, привлекательными. Он поинтересовался у меня.

— И где ж это таку страсть выращивают? Поди ж ишшо и едят! У нас, однако, тако не растет. Говорите, в столицах тако есть? Ну, там-то разных диковинок хватат. Жалко, конешно, что проклятые хранцузы зимнюю саду барыни побили. Лошадей туда своих заводили, чтобы они, значить, лошади-то ихние, все барынины кусты да цветочки объели. А потом лошади и стекла побили. А так-то ране было хорошо, с этой садой. Я там для клумб цветы выращивал.

Видела я эту "саду". Большая такая оранжерея была когда-то. Печь для обогрева. Засохшие, сломанные кусты. Пробивающиеся сорняки на грядах. В центре был, очевидно, когда-то уголок отдыха. Вымощенный камнем пятачок, пара рассохшихся и сломанных плетеных стульев, в дальнем углу валяется такой же круглый столик. И повсюду валяются осколки от битого стекла. Теперь, прежде чем что-то там посадить, надо будет тщательно просеивать землю.

Хотя и прошло достаточно времени после ухода интервентов из России, у старой барыни так и не дошли руки заняться очисткой и восстановлением зимнего сада. Скорее всего, все силы были брошены на восстановление хозяйства самого поместья, а на это не хватило ни времени, ни сил, ни средств. Наверняка стекло после войны стоило очень дорого.

Вероятно, я всё-таки задремала, усталость взяла свое. Потому что, когда открыла глаза, мы уже заворачивали на постоялый двор. Оставив мужиков устраивать лошадей, мы с Верой, Игнатьевной и Яковом Семеновичем прошли внутрь, в обеденный зал. Народу было достаточно, но место для нас нашлось. Было относительно чисто в зале, сновали половые, разнося заказы посетителям. К нам подошёл хозяин заведения, поинтересовался, будем ли мы брать комнаты на ночь. Мы кивнули, соглашаясь, но я вдруг спохватилась.

— А скажите, любезнейший, как у вас в комнатах с насекомыми? Ну, там блохи, клопы?

Хозяин принялся уверять, что такой напасти у него сроду не бывало! Но сидевший за соседним столом мужчина, по виду купец, презрительно хмыкнул.

— Хватит брехать барышне! Не бывало! Три дня назад я у тебя останавливался, когда в Вязьму ехал. Так кровососы ночь спать не дали!

Я растерялась. Перспектива быть покусанными клопами или блохами мало радовала, так ещё и вероятность привезти их потом домой в своих вещах. У нас ничего такого не было, Вера хвалилась, что старая барыня делала из трав порошок и рассыпала по углам комнат. И даже в крестьянские избы ходила и там сыпала. Так что такой напасти ни у кого в имении не было, в отличие от других усадеб. Управляющий сориентировался быстрее моего, повернулся к говорившему.

— Приятного аппетита, уважаемый! И что же вы предполагаете сделать в этот раз?

Купчино пожал плечами:

— Сейчас вот повечеряем, возьмём снеди на утро, и поедем, тут неподалеку есть большая поляна, там многие останавливаются на ночёвку по теплу. Народу много, безопасно. Свежий воздух, никаких кровососов.

Мы переглянулись и тоже решили действовать по этому же сценарию. Поужинали сами, подождали, пока поедят наши кучера, взяли еды на утро и двинулись в указанное словоохотливым купчиной место.

И действительно, большая поляна, неподалеку от дороги, по дальнему краю протекает небольшая, шумная речушка. Горят костры, ходят люди, стреноженные лошади щиплют молодую травку. Устроились и мы. Я и Вера улеглись в карете, мужики под своими телегами, бросив туда какие-то зипуны. Игнатьевна в телеге, на своих узлах, достав что-то теплое из своих вещей. На второй телеге, на мешках с овсом, пристроился Яков Семёнович, ему мужики тоже дали зипун укрыться.

Постепенно ночь укрывала своим пологом землю, затихал лагерь. Изредка из леса доносились одиночные, резкие вскрики птиц, слышался стрекот сверчков, да отдаленный шум быстро бегущей по камням воды. Под эти природные звуки я и заснула. И безмятежно проспала до самого утра.

В Вязьму, как и планировали, прибыли около девяти часов утра. Первым делом, как советовал Яков Семёнович, поехали устраиваться на постой, потому что к вечеру может и не быть свободных номеров для ночлега в приличных заведениях. Он рекомендовал нам поехать в номера мадам Грицуевой, вдовы ротмистра. Мол, там очень прилично и чисто, без вредных насекомых.

Мы подъехали к достаточно большому особняку, как пояснил Яков Семёнович, он достался вдове от погибшего в войну супруга, ротмистра Грицуева. Мадам, потерявшая в московском пожаре 1812 года и свое жилье, и родственников, не растерялась, переехала в Вязьму, осмотрелась и сделала из своего дома гостиницу.

Несмотря на утро, мадам была уже на "боевом посту", то есть занималась приемкой освободившихся номеров, расчетами с постояльцами, приемом новых клиентов. Глядя на нее, так и хотелось воскликнуть "Так вот ты какая, мадам Грицацуева, знойная женщина, мечта поэта!" Так внешне напоминала она образ, созданный талантливой Натальей Крачковской в фильме "12 стульев" Гайдая. Пышная красотка около сорока лет, распоряжалась в своем хозяйстве, словно тот самый ротмистр.

Я взяла две комнаты — одну, побольше, для нас с Верой, и одну поменьше, для управляющего. Кучера и мужиков с телег поселили в комнатах для прислуги. На ночь и для нашего транспорта найдется место в конюшне позади особняка. Пока оформляли нас, я осматривалась. В холле было чисто, в одном из окон была небольшая форточка, сейчас приоткрыта, помещение проветривалось. Но запахов пиши, шума голосов из обеденного зала не доносилось, да и самого этого зала не было видно.

Я поинтересовалась у хозяйки, как это так? На что она, пожав пышными плечами, сообщила мне, что у нее нет едальни, в номерах имеются самовары и все для чая, а если кому надо поесть — то заказывают еду в ближайшем трактире или сами идут туда. Ещё она с гордостью добавила.

— У меня чиновники из самого Смоленска останавливаются, потому как в моих номерах никаких кровососов нет! Я порошок специальный беру у самой барыни Салтыковой!

О как! Оказывается, старая барыня была известна в своем травничестве! Но это все лирика, а у нас впереди много дел. Управляющий с мужиками и телегами едет по своим знакомым, закупать картофель для посадки и ещё кое-что, типа чай, кофе, сахар. А мне сейчас предстоит визит к чиновничеству, зарегистрировать вольную для Игнатьевны, потом на почтовую станцию, узнать, когда идёт карета до Смоленска и заказать место в ней. Потом надо в аптеку, ну и по мастерским. Но вначале надо поесть в ближайшем трактире. Оставив вещи в номерах, мы двинулись в указанный трактир. Игнатьевна наотрез отказалась оставлять в моем номере свои узлы, и осталась в комнате. Но я сказала, что закажу и отправлю еду для нее, пусть только дверь откроет. А то, по своей деревенской привычке не верить никому из городских, затаится как мышь в номере, и не откроет.

Заглянула в контору к нотариусу, который обещал мне помочь в вопросе с вольной. Супонев не подвёл, назвал имя чиновника, к которому следует обратиться, где его найти. И сказал, что тот чиновник знает обо мне и ждёт. Заодно, чтобы исключить неловкую ситуацию потом, сразу озвучил сумму мзды. Действительно, лучше заранее приготовить нужную сумму, хоть она и не слишком большая.

Вольную оформили быстро, чиновник ничуть не смутился, принимая мзду. Даже поговорили ещё с ним на тему вольных. Сказал, что вроде бы ходят слухи, что император рассматривает законопроект о том, что некоторые крепостные могут выкупаться у своих хозяев. А пока вот так, почти нелегально, помещики дают вольные за деньги. Подозрение у соответствующих служб вызывают те помещики, которые часто дают вольные совсем нестарым ещё крепостным. В моем случае нет никаких претензий — крестьянка престарелая уже.

Оттуда я сразу проехала на почтовую станцию, и там мне тоже повезло — оказывается, есть сегодня карета до Смоленска, следующая — только через четыре дня. Рейс сегодня вечером, я сразу выкупила место. Далее у меня в планах была аптека. Такой интерьер я видела в Петербурге в своем времени, экскурсия по городу была. Много разных деревянных шкафов темного цвета, застеклённые витрины, деревянные же панели. Аптекарь, пожилой мужчина, с моноклем в одном глазу, сидел за стойкой и растирал ступкой в фарфоровой чашке нечто зелёного цвета. Конечно, наивно было бы рассчитывать, что я смогу купить здесь аспирин или парацетамол, но хотя бы спросить жаропонижающее и узнать, что именно мне могут предложить.

Но вот йод был уже открыт к этому времени, и неплохо было бы обзавестись этим нехитрым антисептиком. Марлевых бинтов тоже ещё не было, у меня с этим единственная ассоциация — фраза из фильма "Гусарская баллада" — "Мы будем корпию щипать!" Кто такая эта корпия — не знаю до сих пор. Самое главное, что я хотела купить в аптеке — это вазелин, ланолин и глицерин. Ланолин и глицерин я, поднапрягшись, могла бы получить сама, но больно уж это дело трудоёмкое и пахнущее не розами.

Все это было основой для мазей и болтушек. А уж разных трав и прочих компонентов у меня в запасниках от бабули было достаточно. Только в отличие от Пелагеи Степановны, я такой альтруисткой не буду. Ментальность современницы двадцать первого века мне не позволит бесплатно раздавать результаты своего труда за "спасибо". И состав того волшебного порошка от насекомых — вредителей я тоже найду в записях бабули. Думаю, что воспроизвести его я смогу. И тогда все придорожные постоялые дворы мои будут!

Аптекарь предложил мне порошки от "горячки". Поразившись цене, купила несколько штук, попробую провести анализ составляющих. Йод тоже нашелся, но продавался в таких крошечных флакончикам и по такой цене, что, почти в прямом смысле, глаза на лоб полезли! Провизор изо всех сил пытался мне предложить "для расстроенных нервов барышни" лауданум. Мол, страшно популярное и модное средство в обеих столицах.

Нет уж, слыхали мы про этот лауданум. Это спиртовая настойка опия, то есть, попросту наркотик. Нет, нет! Не надо нам такое! Надувшийся аптекарь всё-таки продал мне ланолин и глицерин в нужных объемах. Удивился только спросу на вазелин. Пока это было новинкой, вазелин выделяли в ходе примитивной переработки каспийской нефти, которую доставляли баржами по Волге. Но пока большого спроса на вазелин не было, так как не могли придумать, для чего он подходит. Зато керосин продавали в аптеках в маленьких флакончикам. От каких уж болезней его пользовали — не знаю, но флакончики видела.

Так что я приобрела за весьма умеренную цену весь запас вазелина. Заодно и большую бутыль спирта и такую же скипидара. Дешевле всего стоил спирт, как ни странно, а дороже — скипидар. Служка аптечный донес и погрузил все мои покупки в багажный отсек моей кареты. Ого, а время уже обеденное! Надо ехать в свой номер, пообедать, чуть отдохнуть и далее. Только по пути заглянуть в трактир, заказать обед для нас троих. Наверняка Игнатьевна и нос из номера не высовывала!

Подъехав к трактиру, увидела своего крестьянина с телегой, груженной мешками, укрытыми сверху рогожей. На мой вопрос о том, что он здесь делает, ответил, что его отправил господин управляющий заказать обед на всех, а он оробел, не знает, как это сделать. Велев ему ехать в гостиницу, сама прошла в трактир и заказала еду на всех с доставкой и оплатила сразу.

Достучались мы до Игнатьевны не сразу. Вначале она вообще делала вид, что никого в номере нет, потом дребезжащим голосом недоверчиво осведомилась, мы ли это. Попав внутрь, я отправила Веру за гостиничным служкой, чтобы нам вздули самовар. Сама я этого делать не умела, а Вера не могла, потому что не было в номере ни воды, ни углей.

Отобедав и отдохнув немного, я вычеркнула из списка намеченных дел уже исполненные. Заглянул к нам и Яков Семёнович. Доложил, что требуемый объем картофеля он купил по очень хорошей скидке. Негоциант, у которого он покупал, жаловался, что нынче даже те помещики, что сажали ранее картофель, отказываются от него, мол, народишко волнуется супротив. Поскольку экономия оказалась приличной, то он позволил себе приобрести ещё два мешка столового картофеля — один для своей семьи, один — для моего личного стола. Ибо, как он заметил, что меня с "души воротит" от репы на гарнир.

Я нисколько не возражала, ибо и сама люблю картошечку жареную, да и в супе она тоже не лишняя. У этого же купца управляющий приобрел чай, кофе и сахар. Только скидка была не столь большая, вздорожал товар. И большую десятилитровую бутыль подсолнечного масла.

— Тоже недешево — посетовал Яков Семёнович. Повышение цены связано с тем, что запасы прошлогоднего урожая подсолнечника заканчиваются, теперь надо ждать, когда осенью купцы из Курска повезут масло свежего отжима.

Оставив на управляющего посещение металлических мастерских с целью закупа необходимого для хозяйства, обрадовав Игнатьевну получением вольной и скорой поездкой, мы с Верой отбыли далее по делам. В галантерейном магазине приобрела необходимые швейные мелочи и фурнитуру — пуговицы, крючочки, тесьма, немного кружева и шнура. Всё-таки решила сшить себе подходящую амазонку. Я, конечно, не умею шить, но Алечка обещала мне помочь в этом деле.

Стекло по цене кусалось. Прям вот бультерьером. Я недоумевала, почему так. В записях Пелагеи Степановны за прошлый год числилась покупка стекла и указывалась цена. Так она процентов на сорок была меньше, чем та, что озвучил мне хозяин стекольной мастерской. Неурожай песка, что ли, случился? Прикинув так и сяк, я поняла, что такие траты я пока позволить себе не могу. Хотелось, конечно, и оранжерею восстановить, и теплицы построить, но с такими ценами на стекло — увы! Мне и моим людям голодать придется. Ладно, придумаю что-нибудь.

Обиженно похлопав ресничками, вышла из конторки хозяина и направилась к карете. Очень неудобно на этом громоздком сооружении по узким улочкам города разъезжать, но в дальнюю дорогу на коляске пока не поедешь. Меня ждала ещё одна, последняя на сегодня, но самая важная, пожалуй, встреча. Михаил Никифорович Супонев, нотариус, сдержал свое слово, устроил мне встречу с тем самым помещиком, куроводом — любителем. И даже предварительно отправил ему мой список того, что я хотела бы приобрести у него.

И вот сегодня, когда я с утра заезжала к нотариусу, Супонев мне сказал, что Винников Петр Яковлевич будет меня ожидать во столько-то времени в здании городской управы. Вот я и спешила сейчас туда. В вестибюле городского присутствия сидел, кроме швейцара, ещё один солидный господин, лет пятидесяти на вид. Вот он как раз выглядел типичным русским помещиком-барином, как я себе их представляла. Высокий, дородный, румяный, в лёгком весеннем пальто, на голове нечто вроде кепи, высокие сапоги, начищенные до блеска. Увидев меня, встал, коротко поклонился, представился:

— Винников, Петр Яковлевич! Видимо, я вас ожидаю. Если вы барышня Салтыкова Катерина Сергеевна. Наш общий знакомец, Михаил Никифорович, поведал мне о вашей проблеме. Но давайте пройдем в кабинет, там поговорим.

Я даже слегка растерялась от такого быстрого делового подхода. Как же разговоры светские ни о чем, о погоде, например. Хотя как раз лично мне больше импонировал деловой разговор. Мы прошли в кабинет, в котором сидел один стряпчий. Увидев моего спутника, он встал и быстро вышел из маленького кабинетика. Петр Яковлевич довольно ухмыльнулся.

— Помнит, собака, как я его за чуприну тут трепал! Ишь, шельмец, бумагу мне на продажи цыплят не хотел давать, мзду выпрашивал. Мол, курья иноземные, мало ли что! Вот я ему и показал, мало или много! Но давайте к делу, Катерина Сергеевна.

Вот это да! Мне бы такую решительность в обращении с чиновниками, я почему-то всегда при виде их робела, и в своем времени тоже. Тем временем мой визави, устроившись на стуле чиновника и предложив присаживаться мне, продолжил.

— Как я понял, вы, Катерина Сергеевна, хотите поднять доходность своего поместья за счёт более продуктивных пород скота и птицы. Похвально, похвально! Особо для просвещенной девицы, приятно видеть, что не только балы и женихи на уме, не то, что у некоторых — он горестно махнул рукой, я так поняла, что он имеет в виду кого-то из своей семьи.

— Вы хотели бы иметь быстрорастущих и мясных пород кур и других, яйценоских. Наши местные птицы уже давно выродились, как породы, от них ни мяса, ни яиц толком не получить. Я сам занимаюсь селекцией, отбором и выводом разных пород, ездил за материалом в Англию, Францию, в немецкие княжества. У меня получились, скажу без ложной скромности, весьма неплохие результаты от скрещивания белого плимутрока и белого корниша. Цыплята через пару месяцев набирают вес в два килограмма. Яйценоскость у них, так скажем, очень средняя, на яйца вовсе не хотят садиться. Для этих целей можно разводить другую породу — австралорп и полосатый плимутрок. Неприхотливые породы. А вот для бройлерных кур нужны особые условия. Я вот тут вам все написал, проще и понятней, чем в журналах. Для начала я вам привез пять десятков двадцатидневных цыплят — бройлеров, по десять курочек взрослых несушек и яичек на развод по пять десятков яичных пород. На яйца можно посадить и ваших местных кур, отлично выведут цыплят. Только постарайтесь сделать это быстрее. У всего есть сроки. Кормом в дорогу птицу я снабдил, довезете.

Цену на свой кудахтающий товар он озвучил, я мысленно крякнула, но поскольку покупка стекла накрылась медным тазом, то могу себе позволить. Отсчитав положенную сумму, я заодно и пожаловалась на такой афронт со стеклом. Винников невесело хохотнул.

— Есть такое дело! Мы все недоумевали, в чем дело, цена и так была немалая. Но потом узнали, в чем проблема. У нас тут вокруг Вязьмы некоторое количество поместий так и не смогло оправиться после войны, разорились вконец. Я вот сам купил у наследников соседа небольшое имение, мне для моих опытов не хватало места в своем. Но в большинстве эти поместья скупили разбогатевшие на поставках для армии в войну купчики. Вот они и решили, что у них должно быть, как у настоящих дворян — оранжереи, окна французские, и прочее. А стекольщик сразу цену и вздул до небес! Теперь у него только и покупают эти новые хозяева! А вам, барышня, я бы советовал заказать стекло из соседней Московской губернии. К вам она ближе всего. Даже с доставкой будет дешевле, чем у нас купить.

Ой, сколько информации! Адрес стекольщиков из соседней губернии Винников посоветовал поискать в журналах, они часто объявления дают. Мы вышли на улицу. Кроме моей кареты, там стояла ещё щегольская коляска самого Петра Яковлевича и рядом крестьянская повозка, крытая пологом. Приподняв полог с одного края, помещик продемонстрировал мне решетчатые ящики с курами и цыплятами. Отдельно стояли, завёрнутые в солому, лукошки с яйцами, каждое с деревянной биркой на ручке.

Как же мне быть? Мои телеги уже загружены, в карету точно не влезет это. Увидев мою растерянность, Петр Яковлевич рассмеялся.

— Так я и думал, что все равно барышни все предусмотреть не смогут! Можете воспользоваться моей телегой с мужиком, потом отправите его назад. Подорожную ему я выписал, не заарестуют, как беглого. Но его прокорм на вашей совести, Катерина Сергеевна!

Это было наилучшим выходом из сложной ситуации, а уж ещё одного человека я прокормлю несколько дней! Стоя возле нашего транспорта, мы ещё немного поговорили, договорились, что он будет отправлять мне бройлерных цыплят каждый месяц, тогда это дело для меня будет выгодным. Потом коснулись темы, на чём именно специализируется то или иное поместье. Оказывается, есть зернового направления, есть садового. Вот он развивает птицеводство и попутно зерновое, корма для птицы сам составляет. Я сказала, что намерена картофелеводством заняться, кроме животноводства.

Мое решение вызвало одобрение у помещика. Под эту тему я сказала, что один из моих соседей занялся посадками сахарной свеклы. И что я подумываю уговорить его и ещё парочку соседей вскладчину поставить сахарный заводик. Тогда это будет выгодно. Потому что перекупщики никогда не дадут хорошую цену и зависимость от них тоже не нужна. А уж продать готовый сахар всегда сами сможем. Винников задумался, потом сказал:

— Если надумаете такую концессию, то напишите мне, я тоже приму участие — и, подмигнул мне, произнес — Не стоит все яйца складывать в одну корзину!

Распрощались мы тепло, мне очень понравился этот умный и увлеченный своим делом человек. Думаю, что и я оставила у него положительное мнение. Мне пора было спешить в гостиницу, ужинать и везти Игнатьевну с ее узлами на почтовую станцию. Когда мы приехали с нашим новым членом, теперь уже обоза, в гостиницу, оказалось, что Яков Семёнович ужин заказал, вот-вот принесут.

После ужина мы погрузили Игнатьевну и ее узлы в карету, и поехали на почтовую станцию. Яков Семёнович настоял на том, чтобы сопровождать нас верхами, мол, не может отпустить дам об вечернюю пору одних. Видно, кучер не в счёт. Благополучно отправив старую няньку, вздохнули с облегчением. Всё-таки подспудно я ожидала от нее какой-нибудь пакости.

На обратном пути ещё заглянули в трактир, заказали ранний завтрак и еду в дорогу. Все, пора домой! Я уже даже соскучилась по имению и начинала считать его своим домом.

Выехали мы рано, едва-едва рассвело. И двинулись в обратный путь, ощущая душевный подъем. Места прошлой ночёвки на поляне мы достигли, когда народ оттуда потянулся на выезд к Вязьме. Мы спешили домой. Но ближе к обеду мы всё-таки решили сделать остановку, накормить лошадей, кур, их ещё и напоить надо всех. Да и нам всем надо отдохнуть и поесть. Первым делом, конечно, обходили весь наш зверинец, птиц выпускать побоялись, где потом мы их ловить будем? Так что они просто продолжали возиться в своих ящиках. Развели костерок, вскипятили чай, подогрели еду.

И в этот момент увидели, что к нам заворачивают ещё пара телег и всадник. Когда они приблизились, я узнала нашего соседа из Федоткино, Андрея Петровича Заварзина. Он тоже узнал меня, спешился, приблизился, поздоровался. Попросил разрешения присоединиться к нашему костру. Разумеется, я разрешила. Представила Якова Семёновича, своего управляющего. Андрей Петрович даже виду не подал, что мой управляющий ему чем-то неприятен. Радушно кивнул, поздоровался и с ним. Его крестьяне принялись так же хлопотать возле животных, доставать продуктовые запасы. Мы пригласили соседа к нашему столу.

Разговор за обедом шел достаточно непринуждённый, о погоде, о посевных работах, о целях поездки в город. Я поинтересовалась здоровьем его сестры, Надежды Петровны, чем она занимается в поместье. Заварзин ответил, как можно любезнее, что здоровье его сестры продолжает улучшаться, но в дальнюю поездку она не рискнула поехать. В их поместье Надежда Петровна занята извечным женским делом, кроме ведения домашнего хозяйства, она занимается здоровьем крестьян, призрением стариков и сирот, начальным образованием детей. В общем, девушка занимается социальным попечением. Трудное это занятие в это время.

Между делом я сказала о своих планах на картофель. Андрей Петрович покачал головой, сказал, что в нашей волости мутят воду староверы, хотя лично он не видит никакого греха в обычной картошке. Поэтому он советует внимательно следить за настроением крестьян. Но в случае успеха прибыль у меня неплохая. Сам же Андрей Петрович решил последовать примеру помещика Вербицкого и половину своих земель отвести под посевы сахарной свеклы. Ну, уж тут я, по известной поговорке — кто про что, а вшивый про баню, опять озвучила свою идею о сахарном заводике и добавила, что помещик Винников тоже согласен поучаствовать в концессии. Заварзин раздумчиво произнес:

— Идея, конечно, неплохая, можно сказать, даже отличная. Разумеется, надо посоветоваться и с Вацлавом Вербицким. Всё обговорить, на чьих землях ставить этот заводик, посчитать стоимость оборудования, отправить работников на обучение, потом все затраты разделить на определенное количество паев и предложить их концессионерам.

Молчавший до сих пор Яков Семёнович неожиданно сказал:

— У нас есть пустошь небольшая возле реки, все равно там ничего не растет, сколько не пытались, так мне люди рассказали. Для сахарного производства нужно много воды, вот речка там как раз есть. Насчёт обучения. Есть у меня родственник дальний, в Курской губернии, как раз таким небольшим заводиком и владеет. Думаю, не откажет принять людей на обучение. Про оборудование надо в журналах посмотреть, списаться. Но само здание надо строить всей концессий, мы не потянем сами, маловато мужиков.

О как! Пока мы тут отвлечённо рассуждали, Яков Семёнович уже все конкретно продумал и предложил. Но кое-что меня беспокоило, и я озабоченно сказала:

— Но вот я слыхала, что для таких заводчиков топлива много надо. Этак мы все мои дубовые леса переведем!

Яков Семёнович невозмутимо ответил.

— А зачем дубовыми дровами топить? У нас же по соседству Могилевская и Гомельская воласти! Там торфа полно и недорого! Закажем, и привезут, сколько потребно.

Крыть мне было нечем, правота управляющего была видна сразу. Сосед с уважением посмотрел на нас и протянул:

— Однако, какая вы продуманная команда! Не знал, что ныне в институтах девиц не только вышивать и бальным танцам учат!

Я тихонько хмыкнула про себя:

— Эх, Андрюша, не знаешь ты, чему нынче девиц в институтах учат!

После обеда решили ехать общим обозом. Скорость движения у нас примерно одинакова, телеги разогнаться не дают все равно, а большее количество людей в обозе обеспечит большую безопасность от лихих людей, буде таковые случаться. Андрей Петрович и Яков Семёнович ехали рядом, обсуждая свои хозяйственные дела. Мне импонировало то, что сосед не проявлял никакой ксенофобии или сословного превосходства, в это время такое встречалось нечасто. И управляющий тоже был рад пообщаться с приятным человеком.

Как я поняла, в основном Яков Семёнович всё-таки вращался в кругу своих соплеменников, несмотря на то, что он сменил веру. Я как-то спросила его на эту тему, на что он пожал плечами и ответил.

— Ну, как отнеслись? Кроме убежденных ортодоксов, остальные отнеслись философически. Мы все понимаем, что иногда бывают безвыходные ситуации. Господь — он ведь един, просто каждая нация называет его по-своему. И он в сердце у каждого, а не в голове.

Я потом долго обдумывала его слова и должна была согласиться. Однако, мой управляющий философ! И с ним очень интересно разговаривать. Так что сейчас он вел оживленный разговор с Заварзиным. Я слышала только отдельные слова, что долетали до меня через открытое окошко кареты — "Доходность", "расчетная стоимость", "представительские расходы" и прочие заумные слова. Ладно, пусть мужчины всласть наговорятся о своем, мальчуковом.

У меня, глядя на Андрея Заварзина, на его военную выправку, не исчезнувшую и после отставки, появилась интересная мысль. Пистолеты-то у меня так и лежат. И научить меня обращаться с ними некому. Даже воевавшие крестьяне умели обращаться лишь с берданой, офицерские пистолеты им никто не доверял. Яков Семёнович, как я поняла, убежденный пацифист. Обращаться к Пешкову почему-то не хочется, да и что скажет маменька, Аполлинария Семёновна? Не будет ли скандализована таким странным поведением милой соседки? А вот, как мне кажется, Андрей Петрович поймет меня и поможет в овладении старинным оружием.

Да и вообще, если честно, мне нравился Заварзин, особенно сейчас, когда он разговаривал с нами, и ушло вот это мрачное выражение лица, он был для меня более симпатичен, чем картинный красавчик Иван Пешков. Но это все лирика, пока мне надо думать о другом. И это другое неотвратимо приближалось с каждой верстой. Как там мое поместье, без меня, без хозяйского пригляду? Не натворил ли чего Гаврила? Справляются ли мужики с пахотными и посевными работами? Как там Хася, поддерживает ли порядок?

Так мы и продвигались по направлению к моему Тёмкино. Андрею Петровичу все равно надо было проезжать мимо нас, его Федоткино было немного дальше. Дело близилось к вечеру, мы вновь решили ночевать на свежем воздухе, только подберём подходящую полянку. Сильно в лес углубляться не будем, иначе мы на свой кудахтающий груз соберём всех окрестных лис. Кстати, Андрей Петрович сказал, что по осени, после отжинок, окрестные помещики устраивают охоту на лис и многие дамы охотно принимают в ней участие верхом на лошади. Спросил, не хочу ли и я принять в этом участие? Ага, вот, вот! Я, моя Ласточка и лиса! Зрелище будет душераздирающее и запомнится местному бомонду на ближайшие лет пятьдесят. Будут ставить вехой в отсчёте дат, типа "Помнишь, ещё в ту осень барышня Салтыкова на лису охотилась? Вот как раз в ту осень и сгорел овин в Петровке!".

Представив себе такое, я сама тихонько хихикнула. Заехав в ближайший, к предполагаемому месту ночевки, постоялый двор, мы плотно все поужинали, купили продуктов для завтрака и поехали к месту ночевки. Свое нежелание останавливаться на постоялом дворе я честно объяснила Заварзину, он хмыкнул и согласился со мной, добавив, что ранее Пелагея Степановна многих снабжала волшебным порошком от кровососов.

— Да, Андрей Петрович, я знаю. Состав этого порошка мне известен, могу легко его воспроизвести. Только я не столь альтруистична, нежели моя бабушка. Я ценю свой труд, и даром мне ничего не достается. Вы видели, в каком состоянии поместье. Конечно, можно сказать, что все поместья в округе пострадали. Но я хочу вернуть роду Салтыковых благополучие, а не унылое прозябание в нищете. Так что порошок я буду продавать. Не за великие деньги, но все же не бесплатно.

— И вы будете правы, Катерина Сергеевна! Пелагея Степановна очень много делала доброго для людей, только они это не ценили, раз бесплатно. И вместо благодарности только нелепые и подлые слухи распускали по округе. Даже отец Василий грозился сплетникам, что будут они лизать раскалённую сковороду в аду за такой грех словоблудия, да им все неймётся.

Пока устраивались на ночлег, обихаживали коней, вздували костерок для чая, я осмотрела свой птичник на колесах. Куры, накормленные и напоенные еще, когда останавливались на ужин, мирно спали. Цыплята ещё что-то возились в своих ящиках, периодически возмущённо попискивая друг на друга. Собрав воедино все свои знания по сельхоз ветеринарии (а в ней я не сильна, уже говорила, не мой профиль), проверила состояние цыплят. Вроде бы не задавили никого, на лапы не сели. Значит, пока все нормально, а завтра уже будем дома.

Попивая ароматный, с привкусом дымка, чаек, я начала разговор на волнующую меня тему.

— Андрей Петрович, я знаю, что вы ранее служили. У меня к вам немного необычная просьба — не могли бы вы научить меня обращаться с пистолетом? Дело в том, что от папеньки моего, Сергея Матвеевича, осталась пара пистолетов. Они в хорошем состоянии, и, когда я уезжала из Петербурга, забрала их с собой. Лихие людишки просто не нашли их в моем сундуке среди моих платьев.

— Странное желание для барышни! Или вы начитались романов про кавалер — девицу Дурову?

— Боже! Нет, конечно же! Не собираюсь я идти на войну! Понимаете, время нынче какое-то неспокойное, меня все вокруг стращают то картофельными бунтами, то ещё чем. Вот и хочу научиться защищать хотя бы себя!

— А вы готовы выстрелить в человека? Поверьте, это очень трудно, особенно для женщины!

— Да хотя бы в воздух, для устрашения! Может, и этого будет достаточно!

— Ну, в таком, если плане… выбирайте время, сообщите мне и приезжайте, посмотрим, возможно, что-то и получиться!

Получится, обязательно получится! Я была в этом уверена. Так же, как и в том, что смогу выстрелить в человека, если он будет угрожать мне или моим близким. Все-таки ментальность современницы двадцать первого века сильно отличается от нервической тургеневской барышни.

После раннего завтрака мы ехали ещё несколько часов, но до имения добрались ещё до обеда. Я предлагала Андрею Петровичу заехать к нам, пообедать, отдохнуть и двигаться дальше. Но он отказался, сказав, что тоже очень спешит попасть домой. Я хорошо его понимала и не обиделась.

Первым, кого мы увидели, свернув с большака на местную дорогу к имению и деревне, был Хаська. Он мчался по дороге, в образе смешного, толстолапого щенка-хаски. Уши развевались, язык вываливался из пасти, лапы отчаянно путались. Вид был забавный. Я заранее открыла дверцу кареты, и он с разбегу запрыгнул в нее, заставив покачнуться транспорт — масса у него все равно оставалась крупного волка. Он плюхнулся на пол, я почесал его за ухом и вслух сказала:

— Ну, как вы там жили без нас? Все хорошо? Рассказывай!

Вера заулыбалась, приняв мои слова за шутку, но на самом деле Хася принялся рассказывать, по-своему, мысленно.

— Да все нормально, не переживай, Катерина! Все здоровы и целы! Пахоту под картоху твою закончили, посевы зерновых тоже. Осталось только просо да пшенички для себя. Сейчас мужики на своих наделах работают, управляющий им перед отъездом разрешил. В доме тоже хорошо, Трофим и Глафира держат все домашнее бабье в кулаке, скандалить и лениться им не дают. Марфа меня кормит, жалеет, говорит, что вот без хозяйки осталась животинка, скучает… будто есть мне, когда скучать! Дел выше хвоста! Везде надо успеть.

Я чуть не засмеялась в голос. Деловой мой! Рассуждает о пахоте, как заправский агроном! На самом деле, он просто озвучивает то, что слышит от окружающих. Но меня заинтересовала некая заминка перед словом "целы". К чему бы это? Я строго взглянула на зверика и мысленно повторила это слово.

— Ну, понимаешь, Гаврила тут попробовал бузить, да ещё пару мужиков подбил, уговаривал больше, но согласились только эти двое. Вот решили они побузить, да только Степан с другими мужиками намяли им бока да по паре фингалов навешали. Теперь вот дома отлеживаются. Гаврила-то для работы на своем наделе пару мужиков из соседней деревни нанял, а те двое дурней дома лежат, охают. Бабы их ругаются — страсть! Как бы и они ещё мужиков не побили своих!

Мужиков как бы и не жаль, мне интересно другое — с каких таких прибылей шикует Гаврила? Успел разворовать, пока правила своей властью Игнатьевна? Не думаю, что она давала ему деньги или разрешала пользоваться хозяйским добром. Старуха, хоть и не крепка была умом, но по-своему берегла хозяйское добро. Скорее всего, он украдом тянул, пользуясь бесконтрольностью за всем и собственным авторитетом. Или сестрицыным. А что Хаська, про таинственный сарай ничего не узнал? И такой вопрос я тоже задала. Волк вздохнул горестно, даже мысленно.

— Делал я подкопы, аж три раза! Так проклятый Гаврила как нюхом чует, находил их! Уже и капкан туда поставил! Хорошо хоть, сука у него течная во дворе на цепи. Так он подумал, что псы деревенские к ней рвались, подкопы делали. Но я там нашел одно местечко, там бурьян, почитай до крыши, ещё прошлогодний стоит. Только репья будешь с меня вычёсывать, сам не смогу. Малость он успокоится, перестанет каждый вечер обходить свою ограду, так и начну.

Понятно, диверсионная деятельность Хаськи не осталась незамеченной, но раскрыть ее Гавриле не удалось. Но вот заскрипели металлические створки ворот, послышались громкие, радостные голоса. Все, мы дома!!

Выслушав первые радостные восклицания, а некоторые, не будем показывать пальцем! и обнимашки, мы принялись разбираться со срочными делами. Как бы ни хотелось отдохнуть, поесть, сходить в баньку — есть более неотложное и важное. У меня мое кудахтающее хозяйство, у Якова Семёновича — семенной картофель сгрузить в склад, металл увезти в кузницу, мои все галантерейные и аптечные покупки доставить в дом. За последним присмотрит Вера, девчонка, чем дальше, тем больше проявляла себя ответственной и исполнительной.

Велев срочно отправить плотника с его подмастерьем к птичникам, я отправилась сама туда же на телеге Винникова. Подъезжая к птичникам, я уже себя накрутили почти до бешенства. Думала, если опять обнаружив Фиску с Грунькой и семечками — все, точно отправлю лентяек на конюшню! Хоть я и против телесных наказаний! Но меня ожидал сюрприз!

В широко открытые двери птичника было видно просто идеальное помещение! А сами птичницы волокли к кормушкам деревянные ведра с кормом. Сами жители курятника лениво копались в земле в открытом загоне. Следом за мной торопливо пришел и плотник Архип.

— Барышня, звали? Чтой-то надобно сделать?

— Да, Архип, надо срочно отгородить загон для цыплят, и отдельно для новых курочек. Ящики посмотри, надо несколько наседок посадить на яйца. Давай, давай, бери срочно сколько надо мужиков, и вперёд!

Все засуетились, разгружая телегу. Временно пока новых жительниц отправили в сам птичник. Куры, ошалевшие от столь резких перемен в своей курьей судьбе, бродили по помещению, петух, оглядывая свой гарем, истошно кукарекал, отрываясь за все время молчания в дороге. Цыплята пока что сбились плотной стайкой.

Подошедшие птичницы с удивлением рассматривали необычного окраса птиц. Я спросила:

— У нас есть наседки? Надо срочно посадить на яйца новых пород курочек!

Фиска откликнулась.

— Так с утра седни ишшо пять штук заквохтали! Прям беда с имя! Спихивают с гнезд тех наседок, что сидят. Можно посадить и тех. Щас гнезда устроим!

Ну, вот, могут ведь, когда хотят! Дождавшись, пока устроят будущих наседок, я вышла во двор. Плотник вовсю трудился, подсобники тянули доски со склада. Ладно, буду надеяться, что все пойдет нормально. Запал и внутренний завод у меня закончился, и я медленно побрела к дому, желая попасть скорее в баню, помыться и лечь в свою постель. Даже есть уже не хотелось. Завтра, все будет завтра!

Уснула я, как мне кажется, ещё в бане. Во всяком случае, не помню, как я попала домой. Помню только, что меня вечером будила Вера, принесшая поднос с ужином. Жевала я с закрытыми глазами, пару раз промахнувшись ложкой. Зато утром я проснулась рано утром, свежа и бодра, аки майская роза, готовая к новым свершениям. А их было в товарном количестве. Оделась сама, не дожидаясь Веру, заплела косу и заколола ее шпильками на затылке. Все, я готова к свершениям!

Пока до завтрака есть время, я пересматривала те журналы, где были закладки с пометкой "картофель". Мне было необходимо знать, как сажать картофель. Нет, совсем дурой я не была и видела, как соседи на своей даче споро сажали картошку при помощи лопаты. На практике в агрохолдинге видала картофелесажалку, правда, устройство ее мне неизвестно. Знала только, что вот в бункер засыпают клубни, потом они падают ровно по линеечке сразу в несколько гребней и потом их борона засыпает землёй. То есть, видела издали.

Чтобы посадить такое количество картофеля под лопату, мне надо выгнать на поля, как минимум, половину населения обеих деревень. Есть вариант сажать под плуг, а засыпать клубни идущей следом поперек борозды бороной. Но клубни все равно придется раскладывать вручную. Теперь вопрос — а есть ли у меня в хозяйстве нормальный металлический плуг? Или только деревянные неуклюжие сохи? Как-то до сих пор мне не удалось озаботиться этим вопросом, но и моих познаний в сельском хозяйстве с гулькин нос.

Попробую выяснить у знающих людей. А пока загляну-ка я в бальную залу, как там мои посадки? К моему удивлению, некоторые сорта томатов уже выскочили. От любопытства я не удержалась и чуточку раскопала землю в ящичках с перцами и баклажанами. Все в порядке, петельки проростков уже появились и у них. Знаю, что так нельзя, но нетерпение подзуживало — посмотри да посмотри!

К моменту завтрака подошёл и Яков Семёнович. Я пригласила его разделить со мной трапезу, он ответил, что уже позавтракал дома, но вот кофе со мной охотно выпьет. Заодно и обсудим сегодняшние планы. Я озвучила свой вопрос насчёт плуга, который очень меня беспокоил. Яков Семёнович усмехнулся на мой вопрос.

— Есть такое у вас, стоит в сарае, заботливо укрытый рядном. Ни разу не пользованный. Этот плуг более года назад приобрела старая барыня. Но почему-то так и не применили его ни разу. Возможно, болезнь Пелагеи Степановны не давала ей сил заниматься чем-то новым, возможно, и подспудное сопротивление крестьян новому. Но надо пользоваться новинкой, качество вспашки улучшается. Тогда сегодня готовим плуг, достаем клубни, осматриваем, отбираем, и назначаем людей на посадку картофеля. Контролировать этот процесс буду сам, чтобы мужички чего вредного из суеверий не намутили.

Резануло слух слово "намутили" — типичное для моей родной эпохи слово. Но пока отставим это в сторону, к другим непоняткам. Но управляющий прав, присмотр нужен, раз тут в штыки принимают все новое. Ох, уж эта патриархальность! Начинаю понимать Петра Первого! После завтрака Яков Семёнович быстро ушел на хоздвор, выполнять намеченное. У меня тоже появилось новое заделье — кроме планируемого осмотра скота и птицы, хочу посмотреть на здешний огород.

Хоть и познаний у меня тут маловато, честно говоря, приближаются они к нулю, но элементарное я все равно знаю. То, что у капусты кочаны поверх земли растут, а морковка наоборот — мне известно. Конечно, такие изыски, как агротехника сахарной свеклы мне неизвестна совсем, так же как и раритетная репа с брюквой. Да и раз уж моя задумка насчёт теплиц накрылась всем известным медным предметом, придется строить длинные короба из досок, набивать их навозом, потом землёй и высаживать туда теплолюбивые растения. Где-то я читала про такое или по ТВ видала, живьём, правда, ни разу. Но, главное, уверенности побольше, побольше! Тогда и коллектив не будет сомневаться в компетентности начальника!

Принарядившись соответственно путешествию — старое теплое платье, платок на голову, чуни на ноги, я двинулась по тропинке на хоздвор. Поморщилась при виде грязищи во дворе. Чисто на подъездной аллее, чисто в саду, а тут… Надо за лето заставить засыпать все ямы и замостить двор камнем, отгородив все хозпостройки.

Первым у меня числился визит на птичник, как там мои новосёлы? Архип дело свое знал хорошо. Аккуратно сделанные отдельные загоны для цыплят-бройлеров, для плимутрока, отдельный небольшой загон и навес с ящиками, набитыми соломой, для наседок. Фиска и Грунька встретили меня с какой-то долей страха и заголосили, чуть не плача, от самых ворот.

— Барышня Катерина Сергеевна! Не виноватые мы! Оно так само! Или куры какие-то чудные, иноземные али ведьмовские!

Ничего не поняла, но уточнила на всякий случай.

— Тихо, бабы! Не голосите обе сразу! В чем неправильность кур?

— Дак матушка, Катерина Сергеевна, вот, поглядите, яйца-то какие! Нешто такие бывают? Канешна, яиц эти куры нанесли за вечер и утро много, больше, чем наши, но шибко они не такие!

И Аграфена протянула мне обычное куриное яйцо, светло-коричневой окраски. И что в нем ведьмовского? Или их смутил окрас скорлупы? Видно, местные хохлатки несут яйца только с белой скорлупой. Кое-как успокоила тружениц куриного фронта, объяснив, что это просто такая порода птиц, даже разбила одно яйцо, показывая, что внутри то же самое, что и в яйце с белой скорлупой. Вроде успокоились. Зато пожаловались, что цыплята маленькие, а прожорливые, как большие куры.

И тоже объяснила породой, зато, мол, растут быстрее и крупнее, чем наши пеструшки. С наседками было интереснее. Отводя глаза в сторону, птичницы, горестно вздыхая, признались, что четыре яйца таки разбились при посадке на них наседок. Или сама наседка растоптала. Нашедший меня на хоздворе Хаська отчётливо хмыкнул.

— Разбились, как же! Домой они их унесли, под своих наседок подложили!

Скорее всего, Хася прав, но я махнула рукой, много выгоды они от этого не получат. В любом случае, получатся в последующем поколении метисы, а они не всегда лучше родительских особей.

Свиньи, конечно, за эти дни не успели превратиться в достойных представителей своего рода, были по-прежнему тощеваты, и страшноваты. Но хотя бы стали намного спокойнее, не бегали истерически по загону в поисках пищи. После сытного завтрака большая часть мирно отдыхала в выкопанных ранее ими же ямах, правильно усваивая полученные калории. Часть лениво копала вышеуказанные земляные сооружения. Ко мне подошёл уже известный Кистяй, долго благодарил за то, что обратила внимание на свинок. Мы побеседовали, оба выразили надежду, что к холодам, когда традиционно проходит забой скота, свинки придут в норму.

Шагая по направлению к коровнику, я раздумывала. Надо как-то поощрять добросовестных работников. Они и так крепостные, мне одной пока такую ситуацию не переломить и вольную всем своим крестьянам тоже никто мне дать не позволит. Надо как-то улучшать их жизнь. Почему бы не сделать их жизнь хотя бы сытнее? Если поощрять работников выдачей элитных поросят, цыплят, хороших несушек, то их хозяйства намного улучшатся. Особо мое хозяйство это не нагрузит, не так уж и много таких работников, да и не всем сразу, по очереди.

В коровнике было чисто и пусто, только в дальнем отсеке лежала пара коров. Скотник пояснил, что все стадо на пастбище, телята в загоне, а там лежат коровы, недавно отелившиеся, и сейчас их часто доят. Молоком пока отпаивают телят. Я с умным видом покивала головой.

Оказывается, время уже подходило к обеду, значит, на огороды попаду во второй половине дня. По пути к дому решила заглянуть и в дальний флигель, к Алечке. Она со старшими детьми копалась в небольшом огородике при флигеле. Маленькая девочка по-прежнему играла с куклой на лавочке, коляска с младенцем стояла неподалеку. Я подошла к небольшой ограде, поздоровались. Алечка, отставив в сторону небольшие, как будто игрушечные грабельки, подошла ко мне, устало улыбнулась.

— Добрый день, Катерина Сергеевна! Вот, пытаемся с мальчиками землю вскопать. Но это целиковая земля, никогда не паханная. Тяжело, но мы стараемся.

Я удивилась:

— А почему ваш муж не отправит сюда плуг и не вспашут? Потом проще будет сделать гряды!

— Что вы, Катерина Сергеевна! Разве можно? Ведь это ваше имущество, ваши лошади и люди! Яша, конечно, многое умеет и может, но землю пахать не умеет. И так благодарствую, что позволили нашу Пеструху в ваше стадо пустить и в коровнике угол дали. Пока у нас нет своего хлева. Да и мальчики мне смогут больше помочь, не отвлекаясь на выпас Пеструхи. А с коровкой нашей семье куда как легче стало! И молоко для детей, и каши, и творог со сметаной. Ой, совсем забыла! Мальчики ходили на рыбалку, на речку, немного рыбёшек поймали, уху варили. Вот и ракушек для вас набрали! Вы уж простите, разных они понабрали, не знали, какие именно вам нужны. Выберете сами. Давидик, детка, принеси то лукошко с ракушками, что вы собрали! Поторопись, милый!

Детка Давидик, выше мамы на пару голов, тут же метнулся внутрь дома. И вскоре вышел с небольшим, аккуратным лукошком с крышкой. Перехватив мой взгляд на это изделие, Алечка пояснила:

— Это мои мальчики, в том имении, где мы раньше жили, научились плести из лозняка у местного умельца. Вот теперь Давид и Алекс и снабжают меня такими вот корзинками.

Я с удовольствием взяла лукошко, сказала:

— Алечка, вы оставьте эту копку! Я сейчас загляну к складам и велю сюда отправить пахаря. Заодно и плуг опробуем. А то купили чуть не два года назад, и стоит в сарае! А пашут деревянной сохой! Лишь бы ничего нового! Вот люди темные!

Алечка и мальчики не без облегчённого вздоха отставили в сторону копательные инструменты, мать семейства направилась к дому, кормить своих многочисленных отпрысков. А я пошла к сараям, надо распорядиться. Там кипела работа. Ворота нескольких амбаров были распахнуты, и в одном были видны женщины, перебиравшие клубни, из другого дюжая пара мужиков тянула полосы металла в сторону кухни, откуда слышался стук молотов. Возле ещё одного суетились сразу несколько мужиков и Яков Семёнович среди них. Стояла лошадь, вынесенный из сарая плуг сверкал металлическими боками. Мужики пытались, приспособить сей шедевр инженерной мысли к постромкам лошади. Ну, думаю, что вскоре они с этим справятся. Я подошла к ним и велела управляющему произвести опытную вспашку его собственного огорода. Яков Семёнович молча кивнул, слегка порозовев скулами. А я, наконец, пошла домой обедать.

Пока обедала, поразмыслила и решила, что нечего резину тянуть, сейчас же напишу записку Заварзину о том, что завтра после обеда я приеду к ним в поместье для первого урока. Что-то мне подсказывает, что такие умения могут мне вскорости и понадобиться. Да и хотелось мне увидеть вновь Андрея Петровича, честно говоря. Это по легенде мне около восемнадцати лет, а на самом деле мне побольше будет. Так что мой интерес к привлекательному мужчине вполне понятен. Но эпоха не позволяет мне вести себя свободно, надо оглядываться на местные правила и условности.

Сказано — сделано! Написала записку, запечатала, отправила Веру с запиской к Семену, ее приятелю с конюшни. Пусть отвезёт послание, да потом скажет, сколько по времени ехать до Федоткино. А меня ждал огород. Точнее, это я туда стремилась попасть.

За невысокой оградой раздавались женские голоса и солидный бас плотника Архипа, я велела ему прийти сюда. Собственно, гряды были уже готовы, можно было и сажать. Только пришлось постоять над душой у огородниц, чтобы они все сделали верно. Вначале Архип с помощниками устроил из досок ограждение для гряд, чтобы не отсыпалась земля и расплывалась во все стороны при поливе. Затем Архип выдал им два колышка и кусок веревки и учил огородниц, как ровно отбить посадочные рядки. Бабы искренне недоумевали, зачем это надо? Сажали раньше, как получится, и хорошо же было? Но противиться не смели. Потом удивлялись новому способу посадки, раскладывая по ряду ленты с наклеенными семенами моркови. Когда закончились ленточные семена, в ход пошли дражированные. Бабы ахали.

— Конешно, чё ж так не садить! Чисто баловство, а не работа! И чё тока не придумают там, в столицах-то!

Посеяли и местные семена, земли хватало на все. Тут бабы сразу почувствовали разницу между моими семенами и здешними. Охали — нельзя ли и эти семена такими сделать? Тут я им вряд ли помогу, сама не знаю, как это получается. Хотя… то ли в крахмале обваливают, то ли в ручном клейстере, но не уверена. Оставался ещё приличный кусок земли, вот там я и велела Архипу сооружать будущие парники. Бабы недоумевали — а куда же репу сажать? Нет уж, нужна репа — пусть на поле за оградой сажают!

Притащилась домой, плюхнулась в кресло, вытянув ноги. Думала, все на сегодня, можно отдыхать. Но не тут-то было! Опять отличился Хася.

Вначале послышались громкие голоса, приближающиеся со стороны служебного хода, потом возмущенный голос Трофима, затем уже более четкие женские крики, переходящие временами в вой. Сквозь приятную дремоту, в которой я пребывала в гостиной, расслышала:

— Матушка, Катерина Сергеевна! Барышня, помоги! Напасть-то какая!

Господи, что ещё могло случиться? Я резвой корочкой подскочила с кресла, хотя до этого с кряхтеньем, как столетняя бабка в нем устраивалась, сунула ноги в те же самые чуни и выскочила в холл. Там стояли три деревенские бабы и рассерженный Трофим, кышкающий на них, как на шкодливых кур.

— Пошли отсюда! Вот завтра с утра к господину управляющему приходите, пусть он ваши дела решает! Кыш, сказал! Отдыхает Катерина Сергеевна! Не беспокойте ее!

Бабы взвыли ещё пуще:

— Трофимушка, так ить чем Семеныч нам помогет-то? Бабка барышни, Пелагея Степановна, могла же лечить людей! Можа, и барышня Катерина Сергеевна чё могет? Так ить напасть какая стряслась!

Я подошла ближе:

— Ну, что там у вас случилось? Говорите, только по очереди, не все сразу.

Бабы испуганно примолкли. Одну я точно знала, это птичница Груня, а двух других вроде не видала. Потом Груня, видно в силу личного знакомства со мной, первой начала:

— Так ить дело-то тут какое, и говорить-то стыдобушно, да деваться некуда. Мужики наши, мой Федул, вот Наталкин Пров, да Силантий Любавин, они ж самые первые по деревне бражники! И где они берут-то ее, проклятущую!? Ежлив дома и ставлю медовую брагу, так на великие праздники, Рождество али Пасху. А оне повремень хмельные ходют! Ране Гаврила как-то через Игнатьевну списывал имя барщину, а ныне как быть? Господин управляющий не потрафит им! Ой, продадут мужиков, али в рекруты сдадут! А у нас ведь детушки малые!

Я непонимающе смотрела на них, что они от меня хотят? Чтобы я им барщину списала, что ли? Но Груня продолжила, подвывая и сморкаясь в угол платка:

— Так вот по прошлой ночи, как раз намедни перед вашим приездом, мужики ещё с вечера бражничать почали, потом убрели куда-то. Затем, уж за полночь, такие крики, такой вой, что жуть взяла! Ну, чисто черти с кого-то шкуру живьём снимают! Я дверь на запор, сама трясусь вся до последней жилочки! А в дверь ктой-то ломиться, да воет, прям, нечиста сила перед Рождеством! Потом кое-как спознала голос своего Федула, открыла. А он и словечка сказать не может, трясется только, да головой трясет, мелко-мелко так… страсть какая! А ещё, прости Господи, обдристанный весь, словно дитё малое! Пришлось в лохани его мыть, как сосунка мелкого, да портки на улицу выбрасывать, в хате дышать нечем было. Дома сиднем почитай сутки молча сидел, тока головой все тряс, а седни и сказал:

— Всяко видал, а такой страсти никогда! Все, как отец Василий говорил про дьявола — ликом черен и прекрасен! Только весь светится зелёным светом да глаза красными угольями горят! А ишшо зубов много и здоровые такие и тоже зелёным горят! И сам ростом с нашу хату! И вроде не говорит, а в голове слышу: "Ещё раз почнешь бражничать, Федул, так и заберу тебя с собой, и свету белого больше не увидишь, будешь сковороды каленые у меня в аду лизать»! А дальше сомлел я, как домой полз — и то не помню. Не могу из хаты выйтить, тока к двери, как будто что не пускат меня на воздух, так и мнится, что стоит дьявол за углом, меня ждёт. Вот, барышня.

Я стояла, раскрыв рот от такого красочного описания алкогольного делирия! Привидется же такое! Или это отец Василий обладает даром художественного слова? Меж тем в повествование добавила и свою лепту вторая крестьянка, судя по всему, Наташка, поскольку своего мужа она называла Провом.

— Все так и есть, барышня Катерина Сергеевна! Мой-то Пров прибег домой белешенький весь, наче мукой присыпанный! И тоже, грешно сказать-то, обосранный аж до рубахи. Тока сказать ничего не может, ичет все время. Вот ичет и ичет! Мне уж самой больно глядеть, как он ичет! А спрошу, что стряслось-то, так он ещё сильнее ичет и головой трясет! И тоже из хаты ни ногой! А ведь сеять пора, поле-то давно вспаханное, а он, ирод проклятущий, то бражничать, а теперь из хаты не вылазит! Делать-то что, Катерина Сергеевна?

Третья, Любава, заплакала ещё горше, нежели первые две ее товарки.

— Да и леший бы с ним, икал бы он! Так Силантий и того хужее! Говорить могет, то же самое сказал, что и Федул. Да только вот срет все время, как только звук, какой услышит резкий. То детня побежала на улицу, дверью хлопнула, то я седни ухватом об чугунок брякнула. А то кочет клятый залетел на заплот, да как почал глотку драть, кукарекать значца, так Силантий весь и обделался. Вонь по хате, сил уж нет. Хотела уж его в сарай к овечкам вывести, нехай там живёт, воняет, дак мы его со старшаком нашим тащим в дверь, а он уцепился за окосячку и орет благим матом! И серет…

Я не знала, смеяться мне или плакать, слушая столь трагическую повесть про икоту, понос и дьявола. Интересное сочетание, кстати. Сдерживая смешок, спросила:

— А от меня вы что хотите? Дьявола изгонять я не умею, это к отцу Василию.

Бабы заголосили в этот раз слаженно, в унисон.

— Дак, Катерина Сергеевна, можа снадобье како дадите? У бабушки вашей, Пелагеи Степановны, завсегда разные снадобья бывали, и помогали народишку-то. А то ведь лекарь далеко, да и деньгу берет! Кто ж к нашим-то мужикам поедет? Помогите, барышня, ради Христа!

Я призадумалась. Вроде и грешно и смешно, но вмешаться придется. Ну, самое простое, диарея, понос то есть. Где-то в бабкиных запасах видела сушеные перемолотые ягоды черники и черемухи, хорошее вяжущее средство. Икота и страх. Здесь может помочь сборный отвар мяты, пустырника и валерианы. Но не мгновенно. В течение суток, не раньше.

Велев Трофиму увести баб на кухню, пусть их там хоть чаем напоят, да каких-нибудь лепёшек дадут. Пусть ждут, пока я им "снадобья" готовлю. Сама пошла на мансарду, благо теперь никто не прятал от меня ключи, и не проверял, не занимаюсь ли я там богопротивным делом. Седативный отвар я готовила почти час, затем сделала смесь из ягод, расфасовка по бумажным кулькам, уж заварить бабы и сами смогут. Выдав им снадобья и строго проинструктировав по их применению, добавив, что подействует не сразу, но подействует, отправила их по домам, к страждущим супругам. И передав им, что, если ещё раз напьются, то я, не дожидаясь дьявола, своей волей продам их по рекрутским билетам.

Проводив крестьянок, непрерывно поясно мне кланявшихся, я сказала Трофиму.

— Щенка моего видели? Найди его и скажи, вот прямо словами, что хозяйка его ждёт. Он пёсик умный, все понимает!

Сдается мне, что этого "дьявола" и организатора антиалкогольной компании я знаю.

Искали Хаську долго, этот засранец умел прятаться, когда чувствовал за собой «косяк». Наконец, паршивец был обнаружен на заднем дворе, где изволил отдыхать в кустах. Мое повеление ему было передано, а поскольку фамильяр прямому приказу противиться не мог, то явился ко мне в кабинет, где я разбирала бумаги. Пришел, открыл дверь, толкнув ее лапой, так же и закрыв ее изнутри. Сел, благовоспитанно сложив лапки вместе и постукивая пушистым хвостиком по паркету.

Но меня его умильно-невинная морда ничуть не впечатлила. Поэтому я сурово приказала:

— Рассказывай! И лучше с самого начала и подробно!

В ответ мне последовала не менее удивлённая морда.

— О чем рассказывать-то, Катерина?

Я заинтересовалась:

— Так у тебя есть и выбор, о чем рассказывать? Тогда пока начинай с последнего, как ты в деревне тетурамом работал и дьявола изображал, пополам с собакой Баскервилей! Потом я приму пустырника, и ты расскажешь остальное. (Тетурам-препарат, применяемый для лечения алкоголизма, вызывающий отвращение к спиртному. — Прим. автора)

— Понимаешь, Кать, пьяного человека легко толкнуть на самые неожиданные поступки — велеть ему поджечь сарай или дом, совершить другое какое преступление. Алкоголики ведь легко управляемы. А эта троица постоянно, как вечер, так бражничают. И, главное, где берут, не пойму, и уследить не могу! Вроде из домов вышли и пошли на берег озерка без ничего, а по дороге смотрю — один уже бутыль тащит! И к ним никто не подходил и они никуда не ходили!

Я перебила волка:

— А кусты по дороге к озеру есть?

Хаська удивился:

— Конечно, есть, это же озеро! Ивняка там полно растет!

Да, понятие "закладка" явно появилось раньше моего времени… Растолковала фамильяру механизм этого "волшебства". Тот воодушевился.

— Вот засяду в этих кустах, обязательно поймаю того, кто им брагу оставляет!

Пришлось разочаровать Хасю, объяснив, что, скорее всего, места закладок постоянно меняют. Волк огорчился, но явно что-то задумал. Ну и ладно, лишь бы без членовредительства. Необратимого.

— Ну, ты рассказывай дальше, не стесняйся!

— Да ничего особенного и не было. Показался бражникам в новом облике, тут недавно отец Василий проповедь прихожанам читал, так живописал про дьявола, про сковороды адские… я прям вот так ясно представил… ну от собаки той, Баскервилей добавил, тоже образ хороший. В головы их пропитые едва пробился, только и смог малость постращать. А они и перепугались. Ну, повыл маленько. Собаки деревенские тоже бэк-вокалом поддержали.

— Так ты ещё и на проповеди отца Василия ходишь?

Волк надулся, я даже мысленно ощутила это.

— А что тут такого? Мне интересно, а отец Василий так рассказывает душевно! Я у двери в часовню сажусь и слушаю. Он меня не прогоняет, только улыбается, когда видит. А народишко умиляется — вот ведь тварь бессловесная и то к слову Божьему тянется!

— Хорошо, но ты от дела-то не уходи, рассказывай дальше!

— А что там дальше-то было? — волк призадумался, вспоминая — ну, в деревню соседнюю бегал, там парней тамошних пуганул. Хотели, поганцы, несколько дубов в роще свалить, с того края, что к Федоткину ближе, да продать перекупам. Тут один все суетится, глаз у него нехороший, злой, все высматривает, где что плохо лежит. Вот и подбил парней на дурное, да ещё надоумил, чтобы со стороны Федоткино зашли, вроде как тамошние людишки поозоровали. Только Андрей Петрович своих людей в строгости держит, они такого не сделают! А, вот ещё что! Красавчик этот, что приезжал с сестрицей своей к тебе, часто отирается у твоей дубовой рощи, вглубь не заезжает, по краю только. А вот как вы уехали, к вечеру он пожаловал с мужиками своими. Сам не поехал в рощу, у поля стоял, мужиков отправил, сухие дубы примечать, да старые. Вот я там ещё немного повыл, да в кустах мелькнул, сушняком потрещал, попрыгал на нем. Мужики перепугались и убежали, бросили топоры. До сих пор там валяются. Пошли кого, пущай заберут. Красавчик с тех пор только к полю подъезжает, а дальше ни-ни! Нужна ему зачем-то твоя роща.

Наутро, после завтрака, облачилась я опять в старое плотное платье, надела старенькие же сапоги от амазонки, принадлежавшей ещё Майе, шляпку с "тюлькой", под причитания Верки: «Барышня Катерина Сергеевна, негоже вам потом ходить с загорелым лицом, как девка-чернавка! Что потом господа в округе скажут!".

Ага, мне только зонтика ещё не хватает! Кружевного! И буду дама с собачкой! Впрочем, собачку успешно заменяет собой Хаська. Сегодня он само благонравие и умиление. Лежит на полу коляски, прикидываясь глубоко спящим щеночком. Надо, кстати, сказать ему, чтобы изобразил немного подросшего щенка. Не может ведь он не расти!

Когда мы подъехали к картофельному полю, там уже суетились мужики во главе с управляющим, стояла телега с мешками картофеля, лошади, запряженные в плуг и борону.

Вылезла из коляски, подошла к народу. Мужики как раз вешали на плечо одному из них два мешка с картошкой, связанных между собой веревкой за горловины. Посередине каждого мешка было по небольшой дырке. Ещё один мужик взялся за ручки плуга и пошел по пашне следом за лошадью, тянущей плуг. Получалась двойная вспашка, но это неплохо даже, земля явно была запущенная.

Мужик с мешками двинулся следом, вынимая из дырки в мешке по клубню и бросая их в земляной гребень. Яков Семёнович бежал рядом, проверял расстояние между клубнями, чтобы "сеятель" не частил и не редко клубни легли. После того, как прошли несколько борозд по всей длине поля, следом пошла лошадь с бороной. Когда было посажено почти половина поля, мирно дремавший в коляске Хася глухо заворчал. Я посмотрела на дорогу. По ней, красуясь, гарцевал на большом жеребце мой сосед, Иван Аркадьевич Пешков. Принесла-таки нелёгкая!

"И вот что ему надо, ездит и ездит! И обязательно, стоит мне появиться, он тут как тут! Дозорный у него, что ли, на дереве сидит и потом семафорит барину" — в раздражении думала я, растягивая губы в вежливом оскале голодной акулы, долженствующий изображать счастливую улыбку. Ох, и лицемерной же я стала! Меж тем, Пешков приблизился к нашей шумной и суетливой компании, бросил мимолётный взгляд на работающих, чуть презрительно скривив губы, но тотчас же заулыбался, поворачиваясь ко мне и быстро спешиваясь.

— Надо же, какой счастливый случай привел меня с объездом моих земель именно сюда! Редкое счастье увидеть вас, дорогая Катерина Сергеевна! Целую ваши ручки! Я вот земельку свою осматриваю, все ли ладно, а тут вы! Картошечку сажаете… Да как-то интересно, по-столичному! А мы-то все с лопатой сажаем…

Я не обратила внимания на последнюю фразу, только потом, по пути домой вспомнила. А Иван Аркадьевич продолжал разливаться чистым сахарином. Почему сахарином? Потому что его слова были для меня фальшивыми, как и сахарин — фальшивый сахар.

— Катерина Сергеевна, мы вас ждём, ждём в гости, маменька моя каждый день надеется увидеть вас. А вы, оказывается, в Вязьму ездили. По делам, наверное? Или отдохнуть от нашей глуши? Да ещё в компании Андрея Петровича Заварзина!

Это что сейчас было? Попытка выяснить, что за отношения у меня с Заварзиным, и не опередил ли он его самого в охмурении глупенькой девицы? Или ему интересно, что именно я делала в Вязьме? Не искала ли я там покупателей на землю и дубовую рощу? Надо что-то отвечать. И я немного жеманно ответила:

— Ах, Иван Аркадьевич, какие развлечения! Все дела да хлопоты! Вы же понимаете, именьице запущено, давно ничего не покупалось. Да вольную вот Игнатьевне дала, оформляла. Сердце мое не выдерживало душевных страданий старой няни, очень уж она горевала после смерти бабушки, и разлука с сыном тоже ее угнетала. А так воссоединение с сыном сгладит горечь от потери моей бабушки. Вот этим и занималась в Вязьме. С Андреем Петровичем встретились совсем нечаянно на обратном пути, уже неподалеку от моего имения. Он догнал нас в дороге, мы тащились едва-едва. Пригласила его к нам заехать, отдохнуть и чаю выпить, но он отказался, проехал напрямую к себе, а мы свернули в Тёмкино.

Вот тебе! Не получится у вас, дражайший сосед, смутить меня нарушением приличий. Незамужняя молодая девица в обществе холостого мужчины разъезжает по городам и дорогам! На лице Пешкова промелькнула быстрая досада, затем он вновь расслабился и заулыбался.

— Я очень рад, что вам удалось с выгодой съездить в город. Не успели отдохнуть, как опять вы вся в хлопотах и делах. Для чего это вам? У вас есть управляющий, вот пусть и хлопочет! А такая прелестная девушка должна озарять своей красотой гостиные!

Я суховато ответила:

— Вы забыли, Иван Аркадьевич, у меня ещё траур! Какое уж тут озарение! Управляющий, конечно, это очень хорошо, но как говорила моя бабушка: "Свой глазок — смотрок!". Вот и присматриваю. Да и учиться мне надо ещё многому. Если не всему.

Иван Аркадьевич не стал заострять внимания на своем ляпе насчёт траура, и задал вопрос, ради которого, вероятно, и затевался этот разговор:

— На этих землях вы картофель будете выращивать, если я правильно понял. А что намерены делать с дубовой рощей?

Я удивилась:

— А что я должна с ней делать? Пусть себе растет! Вот только за лето почистим лес от валежника и сухостоя. Да ещё лесника приглашу, пусть посмотрит, нет ли больных деревьев.

— И вы, или ваши люди, беспрепятственно ходите в лес? Ничего странного не замечали?

Я пожала плечами:

— Я лично ещё в лесу не была, но мои люди ходят часто. Ничего такого не сообщали. Все в порядке. А лес я сохраню для будущих Салтыковых. И люди пользуются им и сейчас — ягоды, грибы… нет, продавать рощу я не буду!

Пешков остался невозмутим на мое заявление, видимо, его успокоило то, что я не стала продавать ничего в Вязьме от своего имения. Между тем время приближалось к обеду, работы на поле оставалось немного меньше половины. Я поспешила попрощаться с Иваном Аркадьевичем, мотивировав это тем, что меня ждут неотложные дела в усадьбе.

Подойдя к Якову Семёновичу, попросила его объявить обеденный перерыв и достать из багажного отделения коляски обед для работников, который отправили с людской кухни. Пожелав всем приятного аппетита, я поехала домой, меня сегодня ожидает встреча с ещё одним соседом — Андреем Петровичем. Отъезжая от поля, обернулась. За всадником, скачущим по дороге в Ивантеевку, поднимались клубы пыли. Пешков спешил домой, вероятно, поделиться новостями с маменькой.

После обеда передо мной встал вопрос — каким транспортом добираться до Федоткино? Коляской? Но вроде бы я не в гости собираюсь, а обучаться стрельбе из пистолетов. А это дело как бы спортивное, то и одежда нужна подходящая, хотя бы амазонка. Но мои кавалерийские способности уже известны, да и с темпами Ласточки доберусь я до Федоткино к вечеру. И так и сяк решала и пришла к компромиссу — поеду в коляске, но надену амазонку. И плевать на дресс — код! Как мне показалось, брат и сестра Заварзины люди вполне вменяемые и лояльные. И вряд ли, в случае чего, они начнут сплетничать обо мне, как об особе с отсутствием вкуса и воспитания.

Выехала я сразу после обеда, на коляске, повысив дружка моей Веры, Семку, до высокого звания кучера. Веру я взяла тоже, чтобы избежать лишних разговоров. Я с любопытством оглядывалась по дороге в поместье Заварзиных. Местность здесь отличалась от нашей, видимо, в силу близости реки Пчёлки, была более влажной, а возле самой реки и заболоченной.

И лес здесь был темный, еловый. Чем дальше мы ехали, тем более возвышенной становилась местность, лес сменился на лиственный, поля были тщательно ухоженные, не чета моим. Наконец, на небольшом взгорке, показалась сама усадьба. Двухэтажный дом, в отличие от моего, выдержанный в бело-голубой гамме, кованая, металлическая ограда, широкая подъездная аллея, идущая плавной дугой посреди сада. Деревья вдоль аллеи ещё не выпустили листья, но стояли, окутанные зеленоватой дымкой раскрывающихся почек и пробивающихся первых молодых клейких листочков.

На широком крыльце, с колоннами, подпиравшими полукруглый балкон второго этажа, уже меня встречали и сам Андрей Петрович, и его сестра, Надежда Петровна. На худеньком, бледноватом личике девушки была написана искренняя радость и ожидаемое удовольствие. Андрей Петрович тоже был любезен, но это была галантная любезность вежливого человека, не более.

Меня пригласили в дом. Нельзя сказать, что внутри дом поражал роскошью, совсем нет. Не более, чем мой. Но все равно было заметно, что женская рука пытается придать особняку уют и удобство. Получилось неплохо. Комнатные цветы, цветущие в глиняных горшках на подоконниках тоже придавали домашнего уюта. Кстати, вот у меня в доме вообще нет комнатных цветов. Почему? Пелагее Степановна было не до них, а Игнатьевна считала их господской придурью и баловством?

После отпитого чая с пирогом, я велела Вере принести из коляски деревянный ящичек с пистолетами и корзинку со всеми причиндалами для заряжания оных. Коробка была весьма увесистой, каждый пистолет весил не менее полутора килограммов. Для женской руки он был достаточно тяжел, но я надеялась натренироваться и привыкнуть. Что поделать, привычного мне ПМ, то есть, пистолета Макарова, не будет ещё, как минимум полторы сотни лет. А я не хочу чувствовать себя безоружной.

Открыв ящик с оружием, Заварзин внимательнейшим образом осмотрел пистолеты, потом сказал:

— Кавалерийские пистолеты, немецкие. Откуда они у вас, Катерина Сергеевна?

Я наивно хлопнула ресничками и ответила:

— Разве я не говорила? Пистолеты остались от покойного папеньки, Сергея Матвеевича Салтыкова. Он учился в юности в Дюссельдорфском университете на инженера, видимо, оттуда и привез их. Я точно не знаю, но в моей семье они всегда были. Уезжая из Петербурга, я забрала и пистолеты. И хочу научиться обращаться с ними. Просто лёжа в ящике, они вряд ли мне помогут.

Андрей Петрович хмыкнул недоверчиво, но, поскольку уже обещал мне уроки стрельбы, то отказаться от своих слов уже не мог. Неожиданно в разговор вступила и Надежда Петровна.

— Андрей, но Катерина Сергеевна права! Вы, мужчины, часто отсутствуете дома! А мы остаёмся одни! Конечно, женщины беззащитны перед плохими людьми. И Катерина Сергеевна правильно делает, что хочет научиться пользоваться батюшкиными пистолетами. Я тоже хочу! И буду учиться вместе с Катериной Сергеевной. У нас ведь есть в доме оружие, ты привез с собой из армии, вот и научи меня. И тебе, и мне будет спокойнее, если я дома останусь одна.

Девушка все верно говорила. Раз в округе появились лихие людишки, что им стоит напасть на усадьбу, в которой только в основном одни женщины? А так хоть какая-то возможность защитить себя появится. Может, и не хотелось Заварзину признавать это, но согласился. Сказал, что сегодня никакой стрельбы не будет, будем учиться заряжать пистолеты.

Оказалось, что это сложное и трудоёмкое занятие, а ещё и не быстрое. Мы ушли из дома в беседку, на столе разложили весь огневой припас, так назвал это Андрей, сами пистолеты и разные металлические проволочки, наш наставник назвал их шомполами. Нда… с современным оружием куда проще-нажал на защёлку, обойма вылетела, вставил новую обойму, закрыл защёлку. Все.

А тут вначале надо "скусить патрон", то есть, из бумажной гильзы вытряхнуть порох, часть него насыпать на "полку", это такая металлическая деталька сбоку от казенника, потом закрыть эту полку, оставшийся порох ссыпать в ствол, предварительно забив шомполом в ствол свинцовую пулю. Затем, убедившись, что в гильзе не осталось пороха, размять эту бумажку и забить следом за порохом, она будет служить пыжом. И только потом щёлкнуть курком, чтобы кремень воспламенил порох на пороховой полке.

К моменту последней операции у нас с Наденькой тряслись руки, по лицу катились крупные капли пота, но мы упрямо, раз за разом, выполняли команды, как дрессированные пудели: "Заряжай!", " Пулю забивай!», "Скуси патрон!", "Порох на полку!" и так далее. Рука в лучезапястном суставе уже ныла, но я не сдавалась. Наденька закусила губу чуть не до крови, но тоже старалась.

Наконец, наш строгий преподаватель смилостивился над нами и сказал, что на сегодня достаточно. И вручил нам по маленькой баночке мази, пахнущей ментолом. Велел хорошенько втереть в суставы, иначе завтра будет ломить руки. Морщась, мы тщательно втирали мазь, а Андрей Петрович выдавал нам "домашнее задание" — надо было дома тренироваться и привыкать к весу пистолета, держа книгу в руке на весу, на уровне плеча.

Мдя… меня пробрал нервный смех, так живо себе представила, как на меня нападают вороги, а я им кричу:

«Погодите, вот я ужо заряжу пистоль»! И полчаса пыхчу, забивая пулю, пыж, насыпая порох и прочая, прочая. И постоянно держать оружие заряженным нельзя — отсыреет порох. Но немного заранее, вероятно, можно зарядить.

Пока длилось обучение, день начал клониться к вечеру, мне пора было возвращаться домой. Андрей Петрович решительно заявил, что в свете последних событий с лихими людишками, он никак не может отпустить меня одну, без своего сопровождения. А чтобы не смущать умы окрестных сплетников, то поедут они вместе с Надеждой Петровной в своей коляске. Точнее, Надя в коляске, а он верхом. Так и решили.

Но, пока Наденька села в мою коляску, чтобы поболтать, а ее брат ехал рядом с нами. Их коляска ехала пустой следом за нами. Мы и в самом деле просто болтали о том, о сем, делились впечатлениями о видах местности вокруг, о проблемах местного населения. Надя хорошо разбиралась в социальных аспектах местных реалий, а я ещё многого не знала, поэтому слушала очень внимательно. И вообще, Наденька оказалась девушкой образованной, неплохо музицирующей (мне, с моей "коронкой" в виде собачьего вальса, остаётся только завидовать!), знающей французский язык. Хотя и получила домашнее образование, ее обучала их с братом маменька.

Ее общество мне весьма понравилось. И я сама не заметила как (болтун-находка для шпиона!), рассказала о странном интересе, который проявляет мой сосед Иван Аркадьевич Пешков к моей дубовой роще. Я недоумевала — что там может быть? Золото, бриллианты зарыли французы при отступлении, а ему координаты шепнули?

Не знала этого и Наденька, хотя при упоминании имени моего соседа как-то болезненно поморщилась. Андрей Петрович с равнодушным лицом пожал плечами, мол, тоже представления не имеет. И тут неожиданно Вера, до того сидевшая тихой мышкой, произнесла неуверенно:

— Так ещё на зимней ярмарке в Вестинках ивантеевские говорили, что их хозяин надумал стекольный заводик ставить. Большую яму с хорошим песком ещё по осени по берегу Пчёлки нашли.

Мы переглянулись — а причем здесь моя роща? Земли у Пешковых поболе моего будет, и земли хорошие, ровные, чистые. Не то, что у меня — то поле, то лес, то река. А у Ивана Аркадьевича и леса почти и нет, все ровно. Так и не придумав, к чему бы отнести сообщение Веры, мы доехали до границы моей усадьбы. Здесь мы распрощались, уговорились продолжить наши уроки в самые ближайшие дни. Заварзины торопились домой, чтобы успеть до темноты, а у меня были свои планы на вечер.

Но их пришлось отложить, ибо дома меня ожидал неожиданный гость. Ко мне пожаловал отец Василий. Как я поняла, вечернюю службу в часовне при имении он уже провел, следующая будет утром. А пока он наслаждался свежим вечерним воздухом и любовался ясным закатом, сидя в кресле на широком крыльце. Подошла к нему, получила благословение и пригласила священника на ужин.

Ещё во время ужина заметила, что святого отца что-то беспокоит, но он не знает, как начать разговор. Но я помогать ему не стала, не желая портить себе аппетит. Вот после ужина переберется в гостиную — тогда, пожалуйста! Так и вышло. Только мы устроились в креслах с чашечками чая, как отец Василий, неловко улыбнувшись, начал:

— Земля слухами полниться, Катерина Сергеевна, о том, что у вас на селе нечистая сила завелась, чуть ли не сам дьявол пожаловал. А вам об этом что-нибудь известно, барышня?

Вот агентурная работа у мужика поставлена! Едва только пьянчуги успели продристраться, пардон, как ему уже это известно! Прямо снимаю шляпу! Но я заметила, что про явление дьявола отец Василий говорит как-то неуверенно, без фанатизма. Видимо, и сам не верит в это. Ну, что же, у меня уже была заготовлена подходящая версия, где была смешана правда и ложь, но выглядело все при этом вполне логично и искренне. Начинаю вдохновенно лицедействовать:

— Отец Василий, помилуйте, ну какой дьявол, какая нечистая сила? Это наши бражники самые отъявленные напились до зелёных чёртиков и им привиделось. Но кое-что и в самом деле было.

Священник при этих словах подобрался, замер в нетерпеливом ожидании моих откровений.

— Вот нашего дьявола поместного я вам сейчас покажу! Хаська, вылазь из-за кресла, я видела, что ты в гостиную прошмыгнул! Вот, извольте видеть! Этот шкодник любит ночами бегать, где ему не разрешают. Вот и тогда он удрал в деревню и где-то ухитрился опрокинуть горшок с известью, которой бабы хаты свои к празднику Пасхи решили побелить. Ещё ругались потом на всю деревню. Вымазался весь, а когда шкуру стало жечь, помчался к озеру, в воду решил залезть. А там наши пьянчуги сидели, уже набражничались. Где и берут только это пойло! Вот найду, сама лично уряднику сдам всех! А в ту ночь как раз полнолуние было. Вероятно, у них и так уже мозги отключались, а тут бежит нечто белое и скулит. Больно же ему! И луна светит полная и вода в озере отражает и увеличивает размер! Сам щенок по берегу мечется и скулит, а им кажется, что над водой что-то огромное и светится. Испугались, конечно, до отключения сознания. Пока они валялись на берегу, Хаська залез в воду, немного смыл с себя известь и домой помчался. Все утро потом, паршивца, отмывала! Кое-где и шерсть клоками выгорела, вон, сами посмотрите!

Хаська, слушая мои слова, быстро организовал в своем облике несколько проплешин. Священник внимательно посмотрел на него, но кроме умильно-виноватой морды и радостно влияющего хвоста, ничего особого не узрел. Проплешины видел, конечно.

— А что там с потравщиками, парнями из дальней деревни, которые в лес теперь боятся ходить? Говорят, выло что-то в роще?

— Так, небось, волки и выли! Что там у нас может быть? Надо, кстати сказать, управляющему, пусть мужики хоть несколько капканов поставят, что ли. А у этих парней совесть была нечиста, дурное дело задумали, вот и постращались сами. Виданое ли дело, украсть решили дубов вековых в роще да продать перекупам! Добро ведь не их, барское! Им ещё повезло, что я поздно узнала, а то бы велела и на конюшне их выпороть по горячке.

Отец Василий согласно покивал головой, мол, все верно говорите, барышня! Потом неожиданно сказал совсем другое:

— Интересная у вас собачка, Катерина Сергеевна! Я вот заметил последнее время, он часто прибегает в часовню во время службы. Двери же во время службы по теплу в часовню не закрывают. Вот он пробежит, сядет в уголке у двери тихонько и сидит. Как будто что-то понимает. Чудно сие.

Я улыбнулась:

— Это как раз легко объяснить. Нет, он не понимает слов, разумеется. Но он, как и все песьи, очень восприимчив к эмоциям окружающих. А во время службы в часовне вокруг такое умиротворение и благодать разливается, что людям хорошо. И пёсик это чувствует, ему нравятся такие эмоции. Поэтому он и прибегает туда, где ему приятно и спокойно. Его не прогоняют, и он доволен этим.

Священник задумчиво покачал головой:

— Слово Божье и любой твари его приятно!

Расстались мы перед отдыхом взаимно довольные друг другом. Конечно, я предложила священнику свое гостеприимство на эту ночь. Отец Василий был доволен, что я смогла развеять все его сомнения без всякой мистики и фанатического бреда. Здравомыслящая я его устраивала больше, чем нервическая, набожная кликуша. Я же была довольна тем, что священника устроили мои объяснения, и он не стал копать дальше.

Уже лежа в постели, я перебирала в уме все события, ощущения и эмоции этого насыщенного дня. Особняком стояла поездка в Федоткино. Да, мне у Заварзиных понравилось. Несмотря на отсутствие роскоши, хотя ранее явно это было зажиточное поместье, там было тепло и уютно, члены этой маленькой семьи относились друг к другу с любовью и уважением. И Надя не стеснялась, наоборот, активно участвовала в беседе, отстаивала свое мнение, даже если оно не совпадало с мнением брата. Андрей Петрович, несмотря на некую свою мрачность, но теперь я была готова считать это не за мрачность, а, скорее, за озабоченность проблемами, очень внимательно и ласково относился к сестре.

И по отношению ко мне, можно сказать, полузнакомой барышне, напросившейся настойчиво на необычные для женщины уроки, тоже отнёсся внимательно, не отпустил одну, без сопровождения. Это я, пустоголовая, не подумала об этом дома. Всё-таки привычки и понятия современного мне мира сразу так быстро не изживаются. Да и что душой кривить — мне нравился Заварзин. Было в нем нечто такое, что привлекало меня, даже не могу точно сформулировать.

Вроде бы Иван Пешков мужчина хоть куда — красавец, прямо из русских сказок, богат, обходителен, умеет говорить цветистые комплименты, ухаживать. А все равно — не то! Лично у меня все его галантерейные ухаживания и комплименты вызывают лишь настороженность и заставляют искать причину такого поведения. Вот и во время сегодняшней встречи что-то царапнуло мое сознание, но быстро отошло в сторону под ворохом других мыслей.

Я принялась вспоминать, что именно мелькнуло тогда в словах Ивана Аркадьевича. Говорили мы о посадках картофеля… Он ещё удивился, что мы как-то необычно сажаем клубни… они, мол, по-простому, под лопату… Вот! Есть! Получается, у него в поместье тоже сажают картофель и ничего, не боятся ни "чертовых яблок", ни крестьянских бунтов! А меня запугивал и убеждал не заниматься картофелеводством. Боится, что стану конкурентом? Да ну! Нет, тут что-то другое, а что — не пойму пока.

Снился мне какой-то кошмар. Видимо, под влиянием сегодняшних разговоров, мне и привиделось такое во сне. А снились мне черти в рабочих синих комбинезонах. Они помешивали какое-то варево в больших чанах, под которыми горел сильный огонь. Варящихся в котлах грешников, правда, не видала. Но жарко было невыносимо. Я, обливаясь потом и задыхаясь от жары, спросила, почему такую жару устроили. Ответил мне солидный черт, стоявший в сторонке, с блокнотом и калькулятором в руках, бригадир, видно, чертячий.

— Так, барышня, стекло варим, а там температура большая нужна. Вишь, какой огонь развели! Много дров уйдет, много!

Проснулась я от этого кошмара резко и внезапно поняла, что мне и в самом деле очень жарко. Судорожно огляделась, но ни котлов, ни чертей вокруг не наблюдалось. Но один поганец всё-таки был. Который забрался на мою кровать и улёгся вдоль моих ног поверх одеяла. Небось, ещё и лапы не мыл! Вот от него мне и было так жарко! Согнав Хаську на коврик, я опять уснула, но сон не забыла. И утром, во время совещания с управляющим, нервно посмеиваясь, рассказала Якову Семёновичу свой кошмар.

А вот он неожиданно воспринял его всерьез и задумался.

— Стекольный заводик, говорите, задумал ваш сосед? Дело хорошее, прибыльное, ежели с умом подойти. Не жадничать, не рвать цену, как тот заводчик из Вязьмы, то и прибыток будет постоянный и неплохой. Стекло многим нужно. Я не специалист в этом деле, но тоже слыхал, что там сильный огонь необходим, для нужной температуры. Верно вам во сне говорили, что много дров надо для такого производства. А где Пешков их брать будет? Ведь у него самого леса почти и нет! А у вас, Катерина Сергеевна, стоит просто шикарный дубовый лес, который вы рубить просто так не разрешаете! Но известно, что жарче других горят дубовые поленья, больше жару дают. Конечно, я могу и ошибаться и Иван Аркадьевич намерен выписывать торф, как и мы. Но вам стоит об этом подумать.

И я, в самом деле, думала. Обидно, если честно, знать, что парню интересна была, оказывается, вовсе не я, а дубовый лес. Но надо смотреть правде в глаза — вероятней всего именно так и обстояло дело. Вначале он пытался купить за бесценок у наивной барышни землю и лес, потом запугивал возможными неприятностями, сейчас принялся активно ухаживать. Увы! Брак по расчету вовсе не современное изобретение и известен с незапамятных времён. Но я этого не хочу, и никто меня не заставит. Родни здесь нет, никто неволить меня не станет. Я ошибалась по некоторым пунктам, но тогда этого не знала.

Как-то время незаметно летит. Вот уже и Пасха прошла. Ну, как прошла? Как обычно в России — активно и весело. Перепившие мужики по очереди лазили на звонницу часовни, ударяли в колокол, наслаждались праздничным звоном. Хотя, на мой взгляд, от повседневного звона он отличался только в худшую сторону. Некоторые из "звонарей", в силу своей неустойчивости и неотступного закона земного притяжения, скатывались по лестнице из звонницы на своей пятой точке. И благодушно затихали у подножия лестницы, укладываясь почивать. Их попытки не ценили жены и, ругаясь, тащили своих благоверных по домам.

К вечеру из озерка, которое мне по колено, извлекли пару упившихся до изумления, мужиков. Но они оказались живы. Просто очень устали, а водичка теплая… Вот и прилегли. Наутро некоторые мои работники имели вид помятый и смущённый, а некоторые ещё и обзавелись дополнительным украшением и таинственно мерцали одним глазом из глубин сине-фиолетового отека вокруг глаза. Но, к слову сказать, наши "закодированные" Хаськой пьянчуги участия в гульбищах не принимали, только вздыхали глубоко, поглядывая с лёгким презрением в сторону упившихся до состояния риз односельчан. Их жены были счастливы и гордо задирали нос перед менее везучими товарками.

Я собрала баб и сурово им выговаривала, зачем они опять медовой браги наварили. Бабы божились и клялись детьми, что ставили браги не более литра-другого. Больше просто не с чего, прошлогодний мед почти закончился, осталось только ребятишкам, если захворают. А свежего меда ещё нет. И пшеницы тоже нет, чтобы поставить брагу на ней. Тут бабы правы, даже у меня в амбарах зерна не так уж много осталось.

В общем, я бабам поверила. Да и, как мне показалось, от мужиков попахивает чем-то более крепким, нежели брага. У меня только один вариант был — самогонка! Но откуда она в деревне? На этот счёт меня уже жёстко просветили. Винокурением могли заниматься только помещики и только для внутреннего, собственного потребления. Продавать нельзя, можно, если есть излишки, продать государству. А вот государство имеет монополию на винокурение, впрочем, как и в дальнейшие времена.

То есть, получается, кто-то нарушает закон, занимается самогоноварением и продает его мужикам в деревне. А может, и кабатчику в Вестинках. Из этого всего следует вывод — мне необходимо найти бутлегера, и прекратить это дело, пока не произошла худшая беда. Этими мыслями я и поделилась с управляющим.

Он тоже согласился с моими выводами и спросил:

— Катерина Сергеевна, а вам ничего неизвестно о самогонном аппарате у вас в доме? Ведь ранее у каждого помещика имелся таковой.

Я растерянно пожала плечами. В этом я точно не разбиралась. Все мои познания на тему самогоноварения ограничивались просмотром в детстве комедии Гайдая "Пёс Барбос и необычайный кросс". Там ещё собачка бегала с такой спиралевидной фиговиной, держа ее в пасти. И все на этом. Тогда Яков Семёнович предложил спросить Глафиру, как завскладами, она должна знать, что именно у нас имеется на балансе.

Глафира пришла быстро, выслушав мой вопрос, ответила:

— Да, помню, еще, когда я первый раз ключницей была, в подвале, в отдельной каморе, стоял такой. Большой, медный, с разными бляхами металлическими на боках. Ваша бабушка, Пелагея Степановна, говорила, что его давным-давно привез аж из самой Тулы покойный супруг ее, Матвей Иванович. Он и выделывал разные настойки да наливки. После его смерти этим никто не занимался, а аппарат стоял. А в этот раз, когда я все проверяла, аппарата уже не было. Я думала, может, Пелагея Степановна продала его?

Я отрицательно покачала головой. Все сделки по продаже-покупке старая барыня тщательно отмечала в гроссбухе. Такой продажи не отмечено. Скорей всего, аппарат исчез во время "правления" Игнатьевны. И, как мне подсказывает интуиция, это вполне мог сделать Гаврила. Ого! Это уже два преступления — против барской собственности и против государственной монополии! И оба преступления тянут на изрядный срок каторги.

Но не пойман — не вор! Надо ловить его на "горячем", вряд ли он держит аппарат открыто, наверняка, прячет. И просто так с обыском не заявиться, надо знать, что, а главное, где, искать. Скорей бы уж Хася свой подкоп закончил! Он копает понемногу, сидя в бурьяне, да ещё и землю прячет под старый бурьян, так как или Гаврила, или его сыновья, ежедневно обходят свою усадьбу снаружи, проверяя, не появился ли тайный проход внутрь.

Так что пока ждём развития событий и потихоньку выясняем, откуда у всех этих безобразий растут ноги. Ещё немного поговорили о текущих наших делах. Все наши посевы благополучно взошли, картофельные поля радовали глаз ровными рядами кудрявых кустиков. Посевы зерновых тоже были очень даже ничего, оставалось только уповать на милость природы — на своевременные осадки, отсутствие возвратных холодов…

На огородах тоже все было неплохо. Но всходы тех овощей, семена которых попали вместе со мной, резко отличались от местных. Мои были явно больше и сильнее, морковь и свекла, которые были на лентах или дражированные, взошли на небольшом расстоянии друг от друга и не требовали прореживания. Местные семена росли по принципу — где пусто, а где густо. Огородницы недоумевали, когда я потребовала провести прореживание таких всходов.

— Так барышня, зачем такая страсть-то? И так вырастет! Выдергаем, потом и совсем мало морквы будет! Жалко же!

Вырастет, конечно, только вместо нормальных корнеплодов крысиные хвосты будут. Но раз уж им жалко, я предложила им прореживать аккуратно и лишние растеньица сажать на пустых местах. Получится из этого что-нибудь или нет — узнаем осенью. Зеленные культуры и редис тоже через неделю можно будет начинать снимать с гряд. Но по нескольку растений все равно оставляем, чтобы получить семена. И если укроп и салаты охотно зацветали, то голландский редис сортов "Ребел", "Сора" — хоть плачь! Никак не хотели цвести! Только корнеплод больше становился!

Парники мои, вызывавшие поначалу много удивления, и даже бухтения по углам, честно выполняли свою функцию обогрева растений, и все теплолюбивые растения чувствовали себя неплохо. Говорю неплохо, чтобы не сглазить, с этими бабами и я скоро стану суеверной. Первые цветочки на огурцах уже появились. Выращивать огурцы размерами с лапоть я не позволю, будем снимать корнишонами.

Проведывала я и сад. Из моих саженцев не принялся только один кустик смородины белой, но он и был чахлый, а путешествие ему на пользу не пошло. Остальное вполне бодро зеленело, надеюсь, через несколько лет будут и урожаи. Цветники тоже нынче были все заняты цветами и садовник Антип рьяно следил, чтобы никакая пернатая пакость не копалась на парадном дворе.

Кстати, о пернатых. Недавно пришла ещё одна телега с цыплятами-бройлерами и яйцами кур яйценосных пород. Опять отлавливали наседок и усаживали их в гнезда. Первые наседки уже важно разгуливали по куриному "детскому саду", заботливо квохча и показывая малышам, как искать вкусных червячков. Винников не подвел — практически из всех яиц появились цыплята, три штуки непродуктивных яиц не в счёт. Не было и падежа ни среди бройлерных цыплят, ни среди взрослых кур-несушек.

Но и рацион я им составляла, исходя из записей в той тетрадке, что вручил мне Винников. Вначале Груня и Фиса кривили губы, мол, дурит, хозяйка! Но потом привыкли и все пошло нормально, уже даже мне указывали, когда я что-то забывала. Да и работали они, не в пример прежнему, хорошо. Хотя, возможно, тут сыграл свою роль и материальный стимул — я пообещала за хороший труд по несколько цыплят новых пород каждой. А глядя на продуктивность этих кур, они понимали всю свою выгоду. Давно были забыты "дьявольские" коричневые яйца, зато количество яиц от этих несушек впечатляло. Но более всего они были поражены ростом бройлеров. Вскоре первую партию этих цыплят можно пускать в забой, и вовремя привезли новую партию.

Теперь мы с Яковом Семеновичем были в рассуждениях — как тушки цыплят отправить на ярмарку в Вестинки? Перед Троицей там всегда проходит большая ярмарка, люди продают то, что осталось с прошлого сезона — овощи, зерно, муку… закупают, что привезли приезжие купцы. У нас прошлогодних запасов нет, будем продавать свежие овощи, яйца и тушки бройлеров. Вот и встал вопрос сохранности. Решили мы их закоптить. Был в усадьбе хлипкий сарайчик — толкни плечом — развалится. Вот он и служил здешней коптилкой. Мы решили его перестроить и сделать хорошей, почти промышленной коптильней. А как это сделать — не знали ни я, ни управляющий. Я не знала в силу своей удаленности от этих вопросов, да и лени, если честно. Потому что нам преподавали факультативом способы обработки мяса и птицы. То есть рассказывали и показывали, как устроен и работает мясокомбинат и птицефабрики. Но я этот факультатив благополучно проигнорировала. Хотя трое моих сокурсников пошли работать в ветлаборатории на мясокомбинат.

Управляющий не знал, потому что у его прежнего хозяина и вовсе коптильни не было. Когда мы в очередной раз с удрученным видом обходили эту сараюшку, к нам подошёл плотник Архип. Узнав, в чем господская печаль, фыркнул.

— Эка беда! За несколько дней поставим новую, побольше, а для самой коптилки кузнецы пущай сделают нужные штуки! Как раз и строить закончим. Невелика проблема! Почитай, у кажного мужика во дворе коптилка имеется, рыбешку-то все ловят в нашей Песчанке. Путней рыбы там, конешно, не бывает, но плотва да пескари с карасями имеются. Вы только скажите, каких размеров надо и матерьял выдайте!

Так что и эту проблему решили. Потихоньку выправлялось и свиное поголовье. Хавроньи посолиднели, некоторые даже обзавелись потомством и теперь чаще вольготно лежали в собственных "окопах". Свинарям тоже было обещано по поросёнку и мужики заботились о них, как о собственных. К периоду сенокоса все равно придется пускать в забой как минимум двух свиней, людей на тяжёлых работах надо кормить соответственно.

Да, наши эксперименты с освещением, в конце концов, принесли положительные результаты. Заготовок, то есть резервуаров под горючую смесь, кузнецы мне сделали ещё с десяток. Их не особо интересовало, зачем это, ну блажь господская, да и ладно. Стекло для таких ламп показал, как сделать, Яков Семёнович. Оказывается, просто ниткой, смоченной в горючей смеси, можно отпилить донышко у бутылки. Мне такой способ был неизвестен, но управляющий знал.

Долго перебирала раковины в лукошке, отбирала самые тонкостенные. Но даже и они не все подходили для моих целей. То ли состав самих раковин не такой, то ли порода моллюсков была не та. Но все равно, опытным путем установили, какой вид раковин даёт наиболее яркое свечение. И теперь у меня в доме было почти нормальное освещение. Лампы, чтобы не носить их с собой, расставили в наиболее стратегических местах. Пришлось сделать повторный заказ кузнецам, мест этих оказалось много. Радовались хорошему освещению кухарки, сейчас ещё стоят длинные световые дни. А вот с наступлением осени и зимы им приходилось работать при масляных коптилках, почти ничего не освещавших.

Теперь вот решаем, как сделать уличные фонари. Собственно, нас останавливает только стекло. Обычное оконное не подойдёт, оно тонкое и быстро лопнет при нагревании, ещё поранит кого. В свой последний приезд с ночевкой узрел необычную лампу и отец Василий. И тут же весьма прозрачно намекнул, что в его рабочем кабинете при храме в Вестинках оченно даже так не хватает этакой диковинки. Пришлось доставать из запасников лампу, заправлять ее и вручать, с нижайшей просьбой принять сей скромный дар на благо храма Господа нашего. Дар был благосклонно принят.

Но намек на то, что храм также нуждается в хорошем освещении при праздничных службах, я предпочла пропустить мимо ушей. Мне эта горючая смесь тоже не даром досталась, да и лишних бутылок не находится. Эти я взяла из тех, что лежали в подвале, вероятно, с тех времён ещё, когда барин Матвей Иванович занимался винокурением. Кстати, я тоже была не против возродить сие искусство, только не знаю ни технологию, ни рецептур.

Впрочем, с этим мне обещала помочь Марыся Вербицкая. Наша затея с сахарным заводиком постепенно обретает реальные черты. Сам пан Вербицкий, подумав, признал идею хорошей, к нам присоединился ещё один помещик, чье имение было аж за Вестинками, он был то ли родственником, то ли знакомым Вербицкого. Составили договор, рассчитали паи и взносы, я написала Винникову, он тоже вступил в нашу концессию.

Площадку под строительство уже выровняли, очистили и теперь заготавливаем стройматериалы и заказываем заранее оборудование. С этим, как и обещал, помог Яков Семёнович. К концу лета отправим своих рабочих на обучение к знакомому моего управляющего. Стройматериалы, в смысле бревна для лесопилки, выделила я из своего леса и Андрей Петрович Заварзин. У него в лесах имелись ели и сосны.

Так, о чем это я? А, про настойки и наливки! Марыся Вербицкая, при более близком знакомстве, оказалась чудесной и умелой хозяйкой. Мне до таких хозяйственных высот в этой жизни точно не дожить. Мы все, будущие концессионеры, подписали свой меморандум, Вацек Вербицкий и Андрей Заварзин съездили в Вязьму, там зарегистрировали наше ЗАО, заодно и пригласили Винникова. Тот тоже внёс свою долю. А мне пришлось брать деньги со счета в банке. Других денег у меня пока что не было. Так что на урожаи нынешнего года и бройлерных цыплят у меня были все главные надежды. Иначе я точно потерплю крах. Налоги никто мне не отменит, входя в мое положение.

Понемногу двигались и другие дела. Наконец, я освоила зарядку древнего артефакта под названием пистолет, и мы с Надей Заварзиной увлеченно палили из него в ствол старой сосны. Пока особого урона дереву мы не принесли. С меткостью у нас было не очень, попасть в цель мы сможем, если только случайно. Но напугать окружающих сумеем наверняка. Пока нам и этого хватает. Но Андрей сказал, что сейчас мы опасны, скорее, для себя, чем для лихих людей.

Пару раз я приглашала Заварзиных к себе. Очень милые люди они. Правда, Андрей Петрович больше времени провел в обществе моего управляющего, у них возникли срочные вопросы по сахарному заводу. А мы с Наденькой осматривали мое хозяйство и огороды. Надя сказала, что читала в журналах Андрюши про диковинные растения помидоры, но ни разу не видела в живую. Хотя смотреть там пока и не было на что, растения только готовились к цветению. Зато салат из свежего редиса и зелени со сметаной очень понравился моим гостям. Хотя Андрей Петрович сказал, что видал подобный овощ в одном из немецких княжеств, во время походов наполеоновских войн.

Это хорошо, что кто-то видел или слышал о тех растениях, которые я здесь выращиваю. Хоть в ведьмовстве не обвинят.

И так пару раз уже пришлось применять свои нестандартные способности. Один раз молодая, упитанная телка ухитрилась распороть об острый сук бок, и кровь лилась очень обильно, не собираясь останавливаться. Телку было жалко до слез, она лежала на боку, силясь поднять голову, и жалобно мыча. Пока скотники суетились, таща воду, тряпки и прочее, я упала на колени возле телки, прямо в лужу крови и положила руки на рану. Что меня заставляло так делать — не знаю. Но я держала руки на ране до тех пор, пока не почувствовала, что ладони мои нагрелись до очень горячих.

Когда прибежали скотники с водой и тряпками, я сидела рядом с животиной, блаженно улыбаясь. Вокруг было все в крови, в том числе и я. Телка лежала, тяжело поводя боками. Когда обмыли рану, то увидели, что кровотечение прекратилось. Но заживлять рану я своей силой не стала, боясь слухов. Поэтому лечили, как обычно — повязками с отварами трав, потом мазями.

Второй случай был куда более зрелищный. Я была в деревне, надо было посмотреть, как живут одинокие старики, чем им можно помочь. Выйдя из одной хаты, я услышала громкие крики и нечто, похожее на вой. Выйдя на улицу, к своей коляске, увидела бегущую по улице толпу ребятишек и женщин. И они все кричали и ревели. Добежав до меня, первая женщина, в подоткнутой высоко юбке, с небольшим ребенком на руках, рухнула в дорожную пыль с криком:

— Барыня, матушка, спаси!

Ребенок лежал рядом, без признаков жизни, с белой кожей. Я подскочила к ним, подняла веко. Черт! Зрачок неумолимо расширялся! Рядом загалдели свидетели, сообщая мне, что мальчонка упал в воду, когда мамка полоскала белье в озерке. Ага, раз в воду упал и кожа бледная, то это уже легче, это рефлекторная остановка дыхания от неожиданности, и воды в лёгких нет. Если бы успел нахлебаться воды, то был бы синий, так называемое "синее утопление".

Пока эти мысли мелькали в голове, руки уже сами по себе легли на маленькую грудку и начали делать закрытый массаж сердца. Одновременно я пыталась и искусственное дыхание проводить. Толку от этого было мало, если честно. Вероятно, что-то делала не так, или время уже ушло. Но мои движения и наклоны к малышу помогли мне скрыть то, что опять от моих рук потек горячий поток, как мне самой показалось, даже слегка светившийся.

Вначале я ощутила слабый толчок под пальцами, робкий, неуверенный, потом сильнее и ровнее. Пацан открыл глаза, посмотрел непонимающим, плавающим взглядом на меня, потом громко заревел, испугавшись чужой тетки. Рядом было с нами, раздался стон, и нерадивая мамаша рухнула в обморок, прямо в пыль. Ну, уж на эту я силы тратить не буду, и так руки трясутся, и ноги не держат. Ей хватило и того, что одна из баб, стоявших вокруг, выжала ей на лицо воду из мокрой рубахи, шайку с недостиранным бельем своим она прихватила с собой, чтобы не спёрли.

Так что мои крестьяне почти уверовали в моем волшебном происхождении. Но не ведьмовском, что уже хорошо. Но и травы и отвары я тоже делала, мало ли… А ещё у меня, наконец-то, нашлось время для изготовления того волшебного порошка от насекомых-паразитов. Точный состав этого порошка я обнаружила в рабочей тетради старой барыни. Там же был и рецепт глистогонного отвара. Вот, надо сделать! Пропоить свиней, чтобы вес быстрей набирали, и мясо было чистым, без паразитов. А заодно соберу всех баб с ребятишками и напою сим чудным отваром ребятню. Что-то мне их вздутые животы не нравятся. Буду проводить лечебные процедуры в одном, отдельно взятом, имении.

Я ничуть не обольщалась на свой счёт, менять мир мне не дано, да я и не буду. Я не того полета птица. Так что буду менять уклад в своем поместье. А вообще на местную у меня ребятню большие планы. Вы не поверите, но я решила опередить время и создать нечто вроде пионерской организации. Идея пришла мне в голову после посещения стариков и вида носящихся по деревне ребятишек в рубахах. Портки пока ещё не всё заслужили.

Я тогда вспомнила фильм, который видела в детстве, "Тимур и его команда". Как мне помнится, я даже была немного влюблена в актера, сыгравшего Тимура. Антон Табаков, если мне не изменяет память. Ну, так о чем я? А, про пионеров! Вот, неплохая идея. Но я эту идею ещё поставлю на коммерческие рельсы.

Глядя на беспортошную шпану, решила, что буду за хорошую работу выдавать ткань для штанов и сарафанов для девчонок. А чтобы мамки не зажали материю на портки для супругов, буду проверять. Кроме присмотра за стариками, у меня есть ещё планы на сбор трав и прочих дикоросов для моих снадобий. Хорошо бы с отцом Василием договориться об организации церковно-приходской школы у нас в поместье. Такая школа есть в волости, в Вестинках, при храме.

Понятно, что отцу Василию все школьные занятия не потянуть, но он может этот вопрос поднять в церковной епархии. Возможно, из ближайшего мужского монастыря монахи согласятся на такое послушание? Разумеется, грамотный монах, который знает что-то ещё, кроме жития святых. До земских школ ещё почти полвека ждать, так что государство пока в этом вопросе мне не помощник.

Организацию пионеротрядов я решила поручить Вере и ее дружку Семке. Они и сами пока недалеко ушли от ребятни и хорошо знают их, кто на что способен, кто бойкий, кто робкий. Вот пусть соберут мне ребятишек, я толкану организационную речь…

Для проверки действия чудесного порошка я вначале решила испробовать его на наших дворовых кабыздозах. Для начала их обработали настоем из порошка, затем тщательно облили водой. В конурах все подстилки обсыпали порошком. Дворовые людишки только головами качали — и для чего такая напасть? Сроду никто собак не мыл! Дурит хозяйка!

Но когда я поехала в деревни… Вначале я планировала просто раздать порошок хозяйкам, пусть обрабатывают. Но Верка, бессменно сопровождающая меня в моих вояжах, тихо прошипела мне на ухо:

— Катерина Сергеевна! Ведь выбросят, вот ей-Богу, выбросят! Постращаются али лень будет!

Пришлось ходить по хатам самой, вместе с Верой и рассыпать порошок по углам. Убила на это занятие неделю. Но если вначале хозяйки встречали настороженно и даже пытались защищать свои клоповники, то к концу акции встречали даже с нетерпением. Поскольку первые "осчастливленные" хозяйки похвастались удобством жизни без насекомых.

Гораздо более сложно прошел процесс лечения гельминтоза у детей. Собрать всех баб с ребятишками мне удалось во дворе имения, правда, только с ближней деревни, в дальнюю потом ездила сама. Отвар был горький, ребятишки пили его неохотно, кривились, маленькие плакали и норовили выплюнуть. Скрашивала это дело лишь ложка засахаренного третьегодичного варенья, горшок с которым обнаружила Глафира в дальнем погребе при ревизии. Малыши, получив свою порцию, открывали ротишки повторно, надеясь получить ещё сладкого.

Бабы пили сами, под моим строгим взглядом, но тоже были не прочь закусить вареньем. Но что началось к вечеру! Бабы примчались в усадьбу, с криками и потрясая каким-то дрекольем. Орали, что хозяйка ведьма и решила уморить и детишек и их самих, что навела порчу, потому как из них всех лезут червяки и все боятся отойти далеко от отхожего места.

Пришлось рявкнуть командирским, дедушкиным голосом, и поинтересоваться у дур, а зачем бы мне это надо? И как они не побоялись прибежать, ведь нет отхожих мест по дороге? Бабы смутились и заткнулись на время. Пришлось прочитать им короткую лекцию по паразитологии и объяснить, что никто не умрет. А ребятишки будут только лучше есть и не будут такими бледными.

А ещё мне подумалось, что всех баб, приходящих отрабатывать барщину, буду по очереди отправлять работать на кухни. У нас там дело с гигиеной поставлено жёстко, ещё Пелагея Степановна всех приучила, а я и вовсе гайки закрутила на эту тему. Ну, боюсь я кишечных инфекций до дрожи! Тем более, впереди лето, самый сезон для них. А так, может, и деревенские хозяйки попривыкнут к гигиене. Мне потом меньше хлопот.

С суровыми мушшинами было проще — они уже знали, к чему готовиться и, хоть и не радовались процедуре, но молча глотали снадобье. Да и больных среди них оказалось только половина.

Узнав о моей лечебно-профилактической деятельности, Наденька Заварзина пришла в восторг, и, как социально обеспокоенная хозяйка, решила, что ей тоже необходимо провести такие же работы в своем поместье. Я хотела было, из добрых чувств и побуждений, дать ей необходимое просто так, даром, но Заварзины воспротивились и приобрели у меня все за наличные деньги. Правда, я и цену не заламывала.

Потом проехалась вместе с Надей и Андреем по их деревенькам, показала, как применять препараты. Понемногу и Андрей Петрович привыкал ко мне, уже не смотрел так мрачно-недоверчиво, мог даже не только разговаривать о делах, но и поддержать светский разговор, однажды решился на лёгкий комплимент мне. Будем считать это хорошим знаком.

Наденька, по секрету, рассказала мне о причине такой мрачности и недоверия к женщинам своего брата. Оказывается, во время службы, Андрей был страстно влюблен в одну девицу, дочь генерала, под началом которого он служил. Генерал Андрею благоволил, перспективы у молодого человека на военном поприще были прекрасные, его даже сам император отметил своим вниманием. Ухаживание за девицей шло успешно, она тоже, казалось, симпатизировала нашему офицеру. Дело шло к предложению руки и сердца. Но тут случилась беда — умер их отец, а следом и мать. Самой Наденьке тогда было всего десять лет.

Пришлось Заварзину выходить в отставку и ехать в родное поместье. Будущая невеста, узнав об этом, ехать в сельскую глушь, от блестящего петербургского общества, не захотела и помолвка не состоялась. С тех пор Андрей Петрович так и смотрит на женщин, предполагая, что они могут предать в любой сложный момент. История, конечна, не нова, но для каждого пострадавшего в ней, весьма болезненна и поучительна.

Вскоре с визитом, как бы пастве, прибыл отец Василий. Я уже говорила, что у нашего священника агентурная работа поставлена на ять, и он знал обо всех событиях в поместьях нашей волости. Выслушав рассказ о моей "ведьмовской" деятельности, покачал головой.

— Дремуч наш народишко, дочь моя! Любое новшество, даже и с пользой для них же, воспринимают в штыки и как дьявольский промысел. Не понимая того, что этими своими глупыми выходками сами взращивают в своей душе дьявольские семена! Вы, Катерина Сергеевна, делаете всё верно, что заботитесь о здоровье своих людей! Жаль, что таких хозяев в нашей округе немного. Надежда Петровна, светлая душа, тоже рвется всем помочь. Вербицкие ещё к своим людям хорошо относятся, Стишанины, пожалуй. Вот и все. Остальные не то, чтобы свой народ пролечить, не захотят и из своего дома паразитов вывести, потому как за деньги! А вы не стесняйтесь брать деньги, Катерина Сергеевна! Труд должен быть оплачен! Ваша бабушка, не в обиду будь сказано, была бессребреницей, но вот вы теперь должны работать, чтобы удержать поместье от нищеты. Я бы вам советовал на скорой ярмарке продавать ваш порошок, там будут не только помещики, но и купцы, и владельцы постоялых дворов и трактиров. Да и идея ваша насчёт школы тоже мне нравится. Я подниму этот вопрос на уездном совете епархии после праздника Троицы. Но помещение для школы, наставника, прокорм его — это все ляжет на вас. Подумайте, потянете ли?

После беседы с отцом Василием мне даже как-то светлее на душе стало, что ли? Да, психолог он хороший, и мне повезло, что наш священник не относится к религиозным фанатикам и открыт к разумному и новому. Что, впрочем, не помешало ему блюсти свою выгоду. Под предлогом богоугодного дела, он вполне технично «отжал» у меня бесплатно изрядную дозу порошка от насекомых-паразитов для странноприимного дома при своем храме.

Подготовка к ярмарке шла полным ходом. Совещались мы с Яковом Семеновичем часто. Вот и сегодня, я, коротко стукнув в дверь, влетела в его кабинетик. Управляющий сидел за столом, с кипой растрёпанных бумаг и мурлыкал себе под нос песню. Подойдя ближе и четко расслышав ее, я замерла, как суслик, во все глаза, уставившись на управляющего. Тот смутился.

— Это очень старинный еврейский гимн, Катерина Сергеевна! Он рассказывает о блуждании Моисея и евреев по пустыне.

Я уже немного опомнилась и, плотно усевшись на второе кресло, заметила:

— Вы правы, Яков Семёнович, это очень старый гимн. Но только не в аранжировке Луи Армстронга, в которой вы пели — " Let's my people, go!"

Вероятно, тоже от неожиданности, Яков Семёнович брякнул:

— А вы, Катерина Сергеевна, знакомы с Луи Армстронгом?

Я хмыкнула:

— Нет, с самим Луи я не знакома, он умер задолго до моего рождения, но с его музыкой знакома. Как говаривали ранее у нас — колитесь, Яков Семёнович! Или это не ваше имя?

Яков Семёнович долго молчал, с потрясением разглядывал меня. Потом, сглотнув, сказал:

— Не сомневайтесь, это мое настоящее имя. Я так понимаю, что мы с вами земляки? Не полностью, правда. Я родился и вырос в Москве, там же получил образование — Плехановка, факультет менеджмента и маркетинга. Родители к тому времени уже давно жили в Израиле. Мама не хотела, чтобы я сразу после учебы приехал к ним, надеялась, что поживу в России, пока не закончится у меня призывной возраст. Но она начала часто болеть и я за нее беспокоился, переехал в Израиль. Конечно, вскоре призвали в армию. Я погиб при ракетном обстреле города, куда мы вместе с сослуживцами приехали в увольнительную. Очнулся я здесь, в теле подростка — сироты Яши Бронштейна, живущего у своего дяди-лавочника. Вот, вкратце и все. Да, я погиб в ноябре тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Вы мне о себе расскажете?

Ну, особой тайны у меня теперь от управляющего нет, почему бы и не рассказать?

— Я и в самом деле Катерина Сергеевна Салтыкова, только родом я из Екатеринбурга, и год попадания две тысячи двадцать второй. И я не погибла, просто шла на дачу, приехав электричкой. Где-то свернула не туда, пошла не по той тропинке — и тоже вот здесь оказалась. Мне было сказано, что я должна продолжить род Салтыковых, иначе он прервется, и многие люди из нашего рода так и не появятся на свет. Отдаленное родство со старой барыней у меня всё-таки есть, и она признала во мне свою, виденную один раз в жизни, внучку. Вот, теперь я пытаюсь выжить здесь.

Мы молчали, обдумывая, сказанное друг другом, и что это нам даёт. Получалось, что попаданцы мы не слишком удачные, какая от нас польза? Он — менеджер, я — ветеринар без всяких дополнительных способностей. Но почему-то мироздание решило, что мы нужны здесь, значит, будем пытаться прожить свою жизнь достойно. Хотя Якову Семёновичу в общем-то повезло, и здесь он встретил свою Алечку, у него уже пятеро детей. А я? Что делать мне? Видимо, я нечаянно сказала это вслух, потому что управляющий откликнулся.

— Я думаю, что сейчас надо готовиться к ярмарке, денег мы израсходовали много, надо понемногу восстанавливать баланс. Хотим мы с вами, Катерина Сергеевна, или нет, но жить нам здесь, и, желательно, как можно лучше. Это хорошо, что мы теперь знаем друг о друге, можно потихоньку и вводить что-то новое. Что-то знаете вы, что-то я. Если я правильно понял, вы по профессии или врач или ветеринар? Больно уверенно действуете, и знакомы и с лекарствами и многими медицинскими терминами. Ветеринар? Тоже отлично! Жаль, что никто из нас не инженер, не химик и даже не великий воин. Да, я тоже читал книги про попаданцев, только мужской вариант. Завидовал, примерял на себя. Смешно было. Ладно, все это пока отставим в сторону, займёмся тем, чем можем. Давайте ещё раз пройдемся по списку того, что мы можем предложить покупателям и что необходимо закупить нам для своего хозяйства.

Вот, сразу виден бизнесмен, не то, что я! Все у него расписано и распланировано. Я бы сейчас металась из одного угла усадьбы в другой, лихорадочно собирая нужное. А сейчас от меня требовалось лишь приготовить как можно больше порошка от насекомых и собрать себя. Да, ещё фасовка порошка в бумажные кульки. Но это мы с Верой справимся, поработаем, но справимся. Конечно, хотелось подольше поговорить с управляющим, расспросить его обо всем, но он прав — время ещё будет, а пока надо заниматься делом.

Расфасовали мы порошок достаточно быстро, я в лаборатории нашла много разных мензурок, взвесила их на аптекарских весах пустыми и с порошком, отметила, где сто, где двести, где триста граммов. Последнее — самая большая доза, для больших трактиров и постоялых дворов. Отправив Веру укладывать вещи и готовить одежду на завтра, сама пошла вниз, ещё раз проверить все с управляющим. Он по-прежнему был в кабинете, вел какие-то подсчёты. Увидев меня, поднял голову.

— Вот, поверите ли, Катерина Сергеевна, как я сейчас страдаю по обычному калькулятору! Считаю на бумажке столбиком, будь он неладен! А к этим счетам в ящичке никак не могу приучиться, неудобные они! Ещё в лавке у дяди ими пытался научиться работать — все одно не то!

— А вы сделайте счёты в рамке, может, и видели где — рамка, проволочки, костяшки деревянные… Они в этом виде появятся в России лет через сорок-пятьдесят и проживут до моих времён. Я их в музее, правда, видела, в школьные времена такие экскурсии у нас были обязательны. Я их хорошо запомнила, могу нарисовать, только учтите, художник я от слова "худо". Совсем.

Управляющий улыбнулся:

— Вы правы, я тоже что-то припоминаю. Надо дать поручение Архипу, он быстро сделает. Проволоку на кузне взять только. Ладно, к делу. Ярмарка идёт два дня, я точно знаю, раньше от поместья старого хозяина ездил. Значит, надо с ночевкой. Но постоялые дворы будут переполнены, пьяного люда будет много. Лучше будет, если переночуем на свежем воздухе. Вы в карете, а мы, мужчины, и под телегами можем. И товар охраним. Продуктов возьмём из дому, лучше, что-то простое приготовить, чем животами маяться потом.

Теперь по товару. Порошок вы приготовили, верно? Отлично! Овощи. У нас пока только зелень разная и редис. Других пока нет. Хотя огородницы собрали ведра два огурцов-корнишонов, говорят, вы не велели выращивать до больших. Если хотите, можно и их увезти на ярмарку. Свежих овощей пока все равно ни у кого нет, это у нас как-то рано нынче. Вот по редису у меня вопрос. Нет, овощ полезный и вкусный, но пока в провинции он практически не знаком. Будут ли покупать?

Я подумала, вспомнила все рынки и фермерские ярмарки родного города, и воскликнула:

— Ну, Яков Семёнович! Вы же маркетолог! Пробовать надо давать! Заранее взять вымытые овощи, миску, нож, доску, соль, сметану. Прямо на прилавке соорудить салат в миске и давать пробовать понемножку. Архипу только сказать, чтобы настрогал подходящих палочек-щепочек без заноз. Нет тут одноразовых ложек-вилок! Сметану мы же все равно везём на продажу. Да и масло. Кухарки два дня сбивали масло, да промывать заставляла несколько раз в ледяной воде, чтобы кислотность снизить. Промывают плохо, вот оно и кислит, здешнее. Жаль, не знаю рецептуру вологодского масла. Не интересовалась никогда. Теперь жалею.

— Тут вы правы, реклама — наше все! Сделаем по-вашему. Ну, масло, сметану уже упомянули, яйца. У нас имеется излишек яиц, благодаря новым курам, что вы закупили у Винникова. Он точно к нам в Вестинки не поедет, так что конкуренции не будет. Наши яйца и крупнее, к тому же. Бройлеры. Закоптили, сколько вы велели, оставили для себя ещё немного на леднике. С десяток цыплят оставили догуливать, Винников говорил, что в конце августа — сентябре они начнут нести яйца. Посмотрим. Заодно и старое сало закоптили, все равно скоро забивать парочку свиней придется на покосы. Вот чтобы не пропало, закоптили, тем более, это беконное сало, ни у кого в округе пока нет такого. Ну и по мелочи. Я у деревенских мужиков купил несколько вёдер рыбёшек, что у нас тут водятся, вот их тоже закоптили. Может, и купят. Мед ещё с десяток туесов, можем продать. Скоро новый первый качать будем, этот засахарится. Да, вот ещё. Тут деревенские мужики просились с нами ехать на ярмарку. У кого репа осталась лишняя, с осени, у кого-то даже и капуста квашеная ещё есть. Вот с нашим обозом и хотят, надёжнее так. И личная просьба у меня будет. Мои старшие, Давид и Алекс, разных корзинок из лозы наплели, таких здесь нет, они образцы из журналов брали, что я от старого хозяина забрал, наследник все равно хотел их сжечь. Тоже попросились на ярмарку, хотят продать свои изделия. Да и рыбешек тоже пару вёдер поймали, я их закоптил, простите, что дозволения не спросил. Хотел вчера вечером, да вы уже спали, вот я и не стал вас беспокоить.

Я кивнула головой — никакого криминала тут не вижу, пусть едут, на ярмарке рядом с нами встанут, отец приглядит, чтобы не обидели. Да и деревенским с нами спокойнее. Потом спросила:

— Ваши мальчики решили плетельщиками стать?

Яков Семёнович улыбнулся.

— Ну что вы, Катерина Сергеевна! Нет, конечно! Осенью хотят ехать в Смоленск, там экстерном сдать экзамены за несколько классов лицея, последние два года учиться очно и ехать потом в Петербург, поступать. Давид все техническими штуками интересуется, а Алекс намерен в Академию художеств, рисует он очень хорошо. Занимаемся мы с ними дома, я им математику, историю, немного химию, что помню, читаю, Алечка — русский язык и литературу, у меня с ятями до сих пор плохие отношения. Немецкий язык ещё я им преподаю, идиш ведь очень походит на немецкий. Может, вы, чем моим мальчикам поможете, если это не слишком большая наглость с моей стороны.

Я задумалась. Похвально, что мальчишки не намерены остаться крестьянами, имеют цели. Чем же я могу помочь?

Неуверенно сказала:

— Из того, что здесь может пригодиться, могу помочь с французским, биологией. Ещё, пожалуй, бальные танцы. Ни петь, ни рисовать я не умею от слова совсем. Про мои кавалерийские таланты и говорить нечего — сами видели.

Совещание на этом закрыли, и каждый поспешил ещё раз все проверить. Я пошла к Марфе на кухню, распорядиться насчёт продуктов нам для пропитания себя. К сожалению, Яков Семёнович прав — при большом скоплении посетителей, да ещё в теплое время года, вполне в трактирах могли подсунуть и несвежую еду. Вот только пищевой токсикоинфекции мне не хватало, для полноты счастья!

Несмотря на то, что вечером легла поздно, много хлопот было, но в пять утра я уже на ногах. В доме все суетились, собирались. Быстро одевшись, спустилась вниз. Как и уговаривались с вечера, Яков Семёнович пришел на ранний завтрак вместе с сыновьями, пусть Алечка поспит, у малыша резались зубки и он капризничал. Накануне я ещё делала мазь для облегчения страданий маленького. Рецепт этого снадобья нашла в заветной книжице Пелагеи Степановны.

Мальчики стеснялись и ели мало, я же ковырялась в тарелке, потому что было слишком рано для меня. Лишь управляющий молча ел, обдумывая свои хозяйственные дела. Как и в прошлый раз, он выбрал тех же помощников, оставив их за себя и расписав все работы на эти два дня. А меня в доме заменят Трофим и Глафира. Около шести утра мы уже выезжали из ворот поместья. Хоть и не хотелось брать карету, но ночёвка под открытым небом предполагала именно ее.

Кстати, и в этот раз Хася отказался ехать со мной, был озабочен, сказал, что надо приглядеть. Что-то назревает, он чувствует некое напряжение вокруг. Поэтому он и будет разнюхивать и разведывать.

За весь путь до Вестинок мы остановились только раз — у одной из крестьянских телег лопнула веревка, удерживающая груз. Пока все перекладывали груз и увязывали заново, мы успели развести костерок, вскипятить чай и выпить по кружке этого напитка с бутербродами, потом продолжили свой путь. В Вестинки мы прибыли часов в десять утра, народ только начинал подтягиваться на базарную площадь. Не стали отставать и мы от других, спеша занять места и выкладывать свой товар.

Когда мы подъехали к торговым рядам, я немного растерялась. Столько людей! И мест, кажется, для торговли нет свободных. Неужели придется располагаться на телегах, рядом с крестьянской репой? Но тут я увидела Наденьку Заварзину, которая улыбалась и призывно махала нам рукой. Я подошла к ней. Надя таинственным шепотом сообщила:

— Мы сейчас сдвинемся, а вы вставайте рядом! Я специально договаривалась, чтобы нам заняли места больше, чем обычно.

— О, можно заранее место заказать? Здорово!

— Не совсем так. У нас есть знакомый здесь, в Вестинках. Мы заранее с ним договариваемся, и он утром, часов в пять утра, идёт и занимает нам место на торговых рядах, оплачивает подать за него. И ждёт нас часов до девяти. Мы приезжаем, возвращаем ему деньги за подать и доплачиваем ещё сверху. Зато спокойны, места наши никто не займет. В этот раз я так и подумала, что вы не знаете, и можете остаться без торгового места, вот и заказала два места сразу. Располагайтесь!

Нам не надо повторять дважды, мы шустро принялись выкладывать свой товар. Туеса с медом, яйца в корзинах выложили привлекательной горкой, пучки редиса и зелени, обрызганные холодной водой, влажно блестели. Мы немного отошли от местных традиций, когда овощи и зелень лежали просто кучей в корзине, и покупатели копались в ней, выбирая нужное себе, приминая и портя оставшийся товар. Мы же заранее все разложили пучками и связали ниткой — выбирай любой и не порти другое!

Блестели жирными коричневыми бочками цыплята, копчёные куски сала на срезе аппетитно сверкали розовыми прослойками. Связки копчушек одуряюще пахли, так и хотелось тут же содрать с рыбешки шкурку с чешуей и впиться в ароматный, истекающий жирком, бочок рыбки. Стояли крынки со сметаной, в миске с ледяной водой плавали клубки жёлтого масла.

Далее расположились Алекс и Давид со своими изделиями и рыбешками. А у мальчишек талант! Корзинки были из разноцветных прутьев, круглые лукошки, четырехугольные, с крышками, с крышками, открывающимися по половинке, просто без крышек, небольшие шкатулочки, инкрустированные ракушками… Красота! Хотя, один ведь намеревается в Академию Художеств поступать, так что ясно, кто там дизайнер.

Выложила я и немного пакетиков с порошком от насекомых, но их положила ближе к мальчишкам, чтобы не смешивать с продуктами. Сама же принялась споро строгать салат в миску, Вера нарезала ломтики хлеба к салату, доставала те плоские щепки, что успел-таки настрогать Архип. Поскольку здесь принято есть с хлебом все — и суп и кашу, мы и прихватили пару караваев хлеба, испечённых рано утром Марфой. Хлеб был серый, ноздреватый, мягкий и такой запах от него стоял!

Надя с любопытством наблюдала за нашими действиями, удивлялась новым методам выкладки товара. А я просто взяла за основу современные мне фермерские ярмарки. Да и Яков Семёнович подтверждал — глаз покупателя должно что-то цеплять, тогда это вызовет желание купить. Поэтому наше торговое место выглядело необычно и даже слегка экзотично!

Наши крестьяне со своими телегами и товарами расположились неподалеку, вероятно, на всякий случай, чтобы не обидели. Кажется, все готово к торговле. Я перевела дух и осторожно огляделась. Первые покупатели пока только начали подтягиваться к рядам, и сейчас проходили в самом начале. Мы были примерно посередине. До нас ещё не дошли. Рядом с нами стояли Заварзины, чуть подальше пестрая и шумная стайка девчонок Вербицких. По другую руку от Заварзиных добродушно улыбался усатый толстячок Петр Стишанин, махала рукой нам его маленькая и кругленькая супруга Аглая Васильевна. Очень милая пара, недавно выдали замуж вторую дочь и теперь очень скучали по своим девочкам.

Почти в самом начале рядов расположились Пешковы. Да за прилавком стояли не они сами, а их приказчик и работники. Сами Пешковы стояли с внешней стороны рядов, оглядывались вокруг. Иван Аркадьевич — с лёгкой ленцой и равнодушием, сестрица Анна Аркадьевна- с любопытством, и явно порывалась пройти по рядам, поздороваться со знакомыми. Сама же почтенная маменька, Аполлинария Семёновна, осматривала ближайшие к ним прилавки с определенной долей ревности и зависти, и пренебрежительно кривила губы. Хотя, я начинаю подозревать, что это ее рабочее выражение лица.

Честно говоря, я немного недоумевала, почему помещики сами стоят за прилавками, вроде как господам неуместно. Но Наденька меня просветила насчёт местных реалий. Оказывается, так бывает лишь в первый день ярмарки, чтобы показать уважение покупателям, во второй день помещики собираются в одном из залов местного трактира, обсуждают свои новости, дела, мужчины выпивают, иногда изрядно, молодежь танцует, проходят ухаживания за возможными будущими невестами. Мне повезло — в связи с трауром я могла не принимать в этих развлечениях участия.

Я найду себе более интересные занятия, чем перебирание местных сплетней, в которых ничего не понимаю. А пока мы все находимся в нетерпении, ожидая покупателей. Надя от нервного напряжения даже, шепотом, попросила меня отрезать ей небольшой пластик копчёного бекона и кусочек хлеба. Призналась, смущаясь, что всегда что-то жует, когда нервничает.

С базарной площади начала доносится нехитрая музыка балалаек, скрип установленных качелей-каруселей, крики зазывал. Ярмарка началась.

Покупатели начали продвигаться ближе к нашим местам. Остановились возле прилавка Заварзиных, Надя принялась показывать товар, объяснять что-то, в общем, проявляла уважение. Ещё пара покупателей подошли и к нам. С недоумением уставились на горку коричневых яиц. Потом хозяйка спросила:

— Вы что же, красили яйца?

Пришлось объяснять, что это такие куры, несутся вот такими яйцами. Даже разбила одно, чтобы продемонстрировать, что скорлупа и изнутри коричневая. Купили пару десятков, соблазнившись крупным размером. Выбрали ещё небольшой кусок бекона, колобок масла. С удивлением посмотрели на расфасованные зелень и редис. Последний заинтересовал больше всего.

— Это что за овощ такой? И не репа и не морква?

— Это, уважаемые, редис, новый овощ из самой столицы семенами привезенный! Вот, попробуйте, салатик с ним!

Вера понятливо тут же протянула на дощечке пару кусочков хлеба, маленькую плошечку, размером с маленькую розеточку для варенья, куда положила ложку салата и пару щепочек для пробы. Дегустировали наш салат покупатели вдумчиво, осторожно. Потом мужчина сказал, что немного напоминает редьку, только не такую острую. Да и зелень со сметаной смягчают острый вкус. Купили по пучку зелени, редиса и маленький глечик сметаны. Потом женщина остановилась возле корзинок. Долго выбирала, выбрала себе круглое лукошко с крышкой.

Пошли и другие покупатели. Внимание привлекали и новый овощ, необычные яйца, копчёный бекон, цыплята. Брали все, но понемногу. Но вот пошли хозяева постоялых дворов и трактиров. Подошёл один такой и к нам. Вначале долго торговался с Наденькой за муку-крупчатку и солонину. Наконец, они пришли к некоему консенсусу, и трактирщик двинулся к моему прилавку. Потыкав пальцем в тушки цыплят, небрежно произнес:

— Заберу все, если дашь хорошую цену! В придачу могу взять твой мед и одну корзину яиц!

И с выжиданием уставился на меня. Поскольку мы заранее с управляющим высчитали и установили цены, вполне справедливые, то я легко озвучила их, причем на все. Никаких бесплатных бонусов! Трактирщик лениво назвал цену на цыплят вполовину меньше, причем получалось бы, что я этих птичек два месяца назад купила у Винникова себе в убыток. Я с улыбкой покачала головой, но спорить и портить себе настроение не стала. Не устраивает — пусть проходит дальше! Трактирщик не унимался.

— Что вы думаете, у вас будут покупать по такой цене? Да никто не купит! Ещё прибежите и будете уговаривать, чтобы я купил хоть как! Иначе пропадет товар.

Я вновь улыбнулась:

— Не пропадет, дома сами съедим!

Трактирщик, фыркнула пренебрежительно, двинулся далее. Увидел пакеты с порошком, остановился.

— Это что, тот самый порошок от старухи Салтыковой? Заверните пяток, сейчас мой работник заберёт!

Я сместилась к порошкам, мило поинтересовалась, какая фасовка по весу нужна и назвала цену. Трактирщик, казалось, потерял дар речи, выпучил глаза, открывал и закрывал рот. Наконец, смог проговорить:

— Эт чё, за деньгу, што ль? Так Салтычиха завсегда запросто так раздавала! Ишшо чего, не хватало, за деньги брать! Да пущщай хоть всех блохи закусают! Ежлив я за все деньги отдавать буду, дак и разорюсь вкрай!

Я невозмутимо ответила:

— Ранее этот порошок готовила моя бабушка, теперь делаю я. Она просто бесплатно раздавала, я буду продавать! И никак иначе! А если у вас в комнатах будут клопы и блохи, а в соседнем постоялом дворе, хозяин которого купит порошок и избавится от паразитов, их не будет, как думаете, куда пойдут постояльцы? Впрочем, дело ваше!

Трактирщик в сердцах плюнул на землю и пошел в раздражении дальше. Знаю я такой тип людей, считают себя хитрей других, а когда не получается по их желанию — начинают охаивать товар и убеждать в этом себя и окружающих. Пусть идёт себе дальше!

Понемногу подтягивались покупатели, покупали то, что понравилось. В том числе и порошок от паразитов. Как владельцы постоялых дворов, так и простые жители. Уменьшалось количество товаров на прилавках и у наших соседей.

Сыновья Якова Семёновича тоже неплохо торговали, особо хорошо у них продавались шкатулочки. Кроме инкрустации и общего красивого и изящного вида, изнутри на крышке было прикреплено небольшое зеркальце. Я знаю, откуда эта редкость по нынешним временам. Сама разрешила мальчикам покопаться в развалинах оранжереи, только осторожно, чтобы не травмироваться. Дело в том, что туда, кроме разбитого стекла, выбросили и зеркала из дома, в которые стреляли пьяные кавалеристы Мюрата, проявляя свою удаль и меткость. Вот осколки и пригодились.

Занимаясь торговлей (ох, и сложное это дело, я вам скажу!), я и не заметила, как к нашим прилавкам приблизилось семейство Пешковых. Только услышала какой-то напряжённый голос Наденьки, здоровающейся с кем-то, тогда и повернулась в ее сторону. Рядом стояло все семейство Пешковых — равнодушный красавчик Иван, мучительно краснеющая и робко поглядывавшая в сторону Андрея Заварзина, сестрица Аннушка, брезгливо — надменно поджавшая губы их матушка, Аполлинария Семёновна.

Наденька стояла за прилавком, напряжённо выпрямив спину и смотря куда-то за спины Пешковых. Была бледна, хотя явно пыталась сохранить спокойствие. Аполлинария Семёновна, оглядев товар Заварзиных, скорбно поджала губы.

— Смотрю, крупчатку продаете, а зря! Самим бы ещё пригодилось! Вы же нынче сократили посевы зерна, я слыхала, половину земель заняли какой-то ерундой, не то свеклой, не то ещё чем!

Надя ответила, как можно спокойнее, хотя противная барыня явно нарывалась на скандал:

— Не беспокойтесь, Аполлинария Семёновна, не последнее продаем! А посевами сахарной свеклы мы заняли те земли, где пшеница все равно худо родит, к болотам близко. Свекла же, хорошо там растет. Спрос на этот овощ будет только увеличиваться, российский сахар будет, не все от иноземцев возить. И дешевле для людей будет.

— Ну-ну, все бы вам, молодым, в новинки играться! Жили бы как ваши отцы и деды, так и лучше было бы!

До сих пор молчавший Андрей Заварзин резковато заметил:

— А в своем поместье, Аполлинария Семёновна, мы сами принимаем решения, что нам делать и как жить! Что это вы так о нас беспокоитесь?

Аполлинария Семёновна, стрельнув глазами в сторону смущающейся дочери, сладким голосом протянула:

— Ну как же не переживать-то, Андрюша? Ведь вы на глазах выросли, да и по-соседски мы с вашими родителями всегда в добрых отношениях были! Вот и хочется, чтобы ваше поместье восстановилось, и крепким было. Тебе и жениться пора приходит, да и Надюшу, даст Бог, возьмёт кто!

Вот это уже оскорбление! Надя залилась свекольным румянцем, глаза подозрительно заблестели. Мне из-за прилавка было видно, что Андрей сжал под прилавком кулаки, аж костяшки побелели. Чувствуя напряжение, Иван вышел из своего меланхолического самолюбования, и потянул дражайшую маменьку к моему прилавку.

— Матушка, посмотрите, какие необычные яйца!

Матушка оценивающе пригляделась к моему товару, а я внутренне подобралась. Если она и мне начнет говорить нечто подобное, как Наде, то я наплюю на светские манеры и вспомню, как дралась в детстве во дворе с мальчишками. Но соседку заинтересовал редис. Ткнув пальцем в овощ, она пренебрежительно спросила:

— Это опять иноземная чудинка?

Иван Аркадьевич ответствовал:

— Маменька, это овощ редис зовётся, я в Петербурге едал такой! Хорош со сметаной! Лучше посмотрите, яйца какие крупные, да и цвет такой, как крашенки!

Я тоже поторопилась сгладить возникающую неловкость.

— Нет, Иван Аркадьевич, их никто не красил, такими их куры несут. Я по весне купила новую породу курочек, вот они такие яйца и несут, крупнее, чем наши хохлатки.

Но Аполлинарию Семёновну не так просто было отвлечь от ее настроя. Теперь ее внимание привлекла горка копчёных тушек бройлеров и бекон. Потыкав пальцем и в них (а руки, она, зараза, мыла?), скривившись, произнесла:

— Старых кур, поди, всех под нож пустила? Коль новых завела? И сало какое-то чудное, полосками, полоса сала, полоса мяса… все у иноземцев перенимаете, что ж вам со своим-то, веками изученном, не живётся?

Видит Бог, я сдерживалась из последних сил. Поэтому объясняла подчёркнуто спокойно.

— Нет, Аполлинария Семёновна, это не старые куры, это молодые цыплята. Я же говорила, что по весне закупила новую породу несушек, а эта порода мясная. Растут быстро, вот и решили продавать. А сало это бекон называется. Это тоже такая порода свиней есть, их ещё Пелагея Степановна заводила.

Барыня не унималась:

— Бабка твоя на старости лет тоже чудить начала, то свиней заводит, то коровы ей не те! А, вот и тот порошок! Надо бы взять и нам, в доме рассыпать. А я слыхала, ты и в хатах у своих людишек рассыпала. Ещё не хватало, чтобы барыня по холопским хатам сама ходила, дорогой порошок переводила. Продавать — это понятно, денежка к денежке, а у холопов блох травить…

— Зато мне теперь в дом никто кровососов не принесет! И у меня чисто, и людям хорошо — не сдавалась я.

Видимо, лимит гадостей чисто для меня был исчерпан, или не хотела сорвать "гениальный" план по охмурению наивной меня. Но, так или иначе, она двинулась дальше, критикуя и хуля других.

Музыка с базарной площади стала доноситься громче, к ней добавился хохот, взвизги девушек, крики ребятни. Там явно шло веселье, представление, пляски. Я посмотрела на Веру. Она стояла за прилавком, но ноги ее сами притопывали в такт нехитрой музыке. Мне стало жаль девчонку, когда она ещё такое веселье увидит? Я выдала ей пару медяков и несколько копеек на развлечение, сделала приличных размеров бутерброд с беконом и отпустила на веселье.

Яков Семёнович тоже отправил своих мальчиков на площадь, дав им мелких денег, а я снабдила их такими же бутербродами. Управляющий сам встал за прилавок. Я уже тоже проголодалась, поэтому, купив у мальчишки — лоточника кваса, недолго думая, разломала одну тушку цыпленка и пригласила к себе, по-соседски, Заварзиных. Хлеб у нас был, так что мы вполне сытно потрапезничали. Яков Семёнович ел вместе с нами и Заварзиных это ничуть не волновало. Толерантные они и это меня радовало.

Часам к трем-четырем покупателей совсем не стало, и мы решили свернуть торговлю и поехать устраивать себе походный лагерь за околицей Вестинок, где уже заранее приглядели поляну. Надя, увидев нашу суету и сборы, полюбопытствовала, на каком постоялом дворе мы остановились. Узнав, что нигде мы не останавливались, а ночевать будем за селом, умоляюще посмотрела на брата.

Тот, за свою жизнь, немало провел ночей под открытым небом, только поднял взгляд вверх и мученически вздохнул. Вот, верно понимает парень, самое лучшее, что можешь сделать в такой ситуации — это дать женщине то, что она хочет! Иначе тебе же будет хуже! И они тоже принялись укладывать непроданный товар на телеги. Собственно, и у них, и у нас такового осталось немного. Если все будет удачно, то мы расторгуемся ещё до обеда. Оставаться на местное "афтопати" я не намерена, у меня есть официальная отмаза.

Покупок тоже особых не планирую, все, что есть у окрестных помещиков — есть и у меня. Управляющий только сказал, что надо металла для кузни купить, да с владельцем лесопилки, которая стоит на Пчелке, договориться о распиле бревен на доски. Река Пчёлка текла прихотливо, Федоткино и Ивантеевка расположены очень близко к реке, практически на берегах, а мое поместье она огибала по широкой дуге, оставив нам только маленькую речку-переплюйку Серебрянку.

Поэтому мы и не можем ни мельницу свою поставить, ни лесопилку, не хватит у Серебрянки крутящего момента. А жаль, могли бы развернуться. Собрав свой табор, мы по пути купили хлеба в первом же трактире, Заварзины ещё какой-то снеди, нашли нашу молодежь на площади, и поехали обустраиваться на отдых и ночлег.

Пока все сделали, начало уже и смеркаться. Крестьяне свой костерок запалили, готовили себе немудрящий ужин. У нас был свой костер, мы готовили ужин из того, что нам собрала в дорогу Марфа. Поев, долго сидели у костерка, Андрей и Яков Семёнович обсуждали дела, связанные со строительством сахарного завода. Яков Семёнович сообщил, что оборудование он уже заказал, в течение месяца оно придёт, потом надо будет приглашать мастера-наладчика, отправлять рабочих на обучение. Как раз к сбору урожая и управиться бы со всем. Ещё управляющий сказал, что первые поставки торфа уже в пути. Я усомнилась — не рано ли? Яков Семёнович растолковал мне, непонятливой.

— Нет, Катерина Сергеевна, в самый раз! Надо сделать запас, чтобы распутица не помешала работе завода! Пусть лучше лежит на складах, просохнет дополнительно, чем будут задержки. А так нам хватит топлива до зимника. Кстати, Катерина Сергеевна, вы бы своему соседу, Ивану Аркадьевичу, рассказали бы о торфе, глядишь, у него бы и виды на ваш дубовый лес уменьшились!

Управляющий глянул на меня со значением, я правильно его поняла. Яков Семёнович имел в виду не только мой лес, но и меня саму, я не скрывала от него свое желания избавиться от назойливого внимания соседа. Тем более, упаси Боже, от его матушки! Мне сегодня общения с ней хватило выше крыши.

Мужчины продолжили свои мужские разговоры, а я была рада этому. Радовалась я тому, что моего управляющего серьезные и деловые люди легко приняли в свой круг, он вполне достойно держался среди них, не вызывал никаких сословных предубеждений. Ну, а такие как Аполлинария Семёновна и ее семейка были всегда, будут и в будущем.

Кстати, о Пешковых. Пока мужчины заняты своими разговорами, мы с Надей сидели чуть поодаль, чтобы дым от костра не раздражал глаза. И я не громко спросила:

— Простите, если я лезу не в свое дело, но мне показалось, что Анна Аркадьевна симпатизирует вашему брату? И есть какие-то определенные планы? Вроде бы Андрей Петрович просто вежливо относится к ней, как впрочем, и ко всем окружающим дамам.

Наденька вздохнула, как мне показалось, достаточно горько:

— Да, Катя, вы очень внимательны. Аннушке и в самом деле нравится Андрюша, почему бы и нет? В нашей глухомани не так и много подходящих партий для молодой девушки. Да и ее маменька, Аполлинария Семёновна, не против, всё-таки поместье у нас не самое нищее, да и Андрюша старается, все, что он скопил за годы службы, вкладывает в имение. Но и в другом вы, Катя, правы. Андрей лишь вежливый интерес проявляет, не более. Не знаю, сколько ещё будет помниться ему та несчастливая любовь. Когда-нибудь он наверняка женится, но, как мне кажется, это скорее будет союз разума и расчета, чем сердца.

Мы немного помолчали, потом Надя, криво усмехнулась.

— Я ценю вашу деликатность, Катенька, вы ни разу не спросили и не намекнули даже, что вам известно обо мне и моем неудачном романе. Лучше я вам сама расскажу, чем до вас дойдут местные сплетни. Да, я была влюблена в Ивана Пешкова. Он как раз недавно вернулся со службы, но ещё щеголял на здешних балах и приемах в гусарском ментике. В него невозможно было не влюбиться! Высокий, широкоплечий красавец-блондин с голубыми глазами, ослепительной улыбкой! Ах, какие он говорил комплименты и как целовал ручки барышням и дамам! По нему вздыхали не только мы, юные дурочки, но и окрестные вдовушки. Но он, казалось, выбрал меня. Я была на седьмом небе от счастья и не замечала ничего — ни иногда помятого вида Ивана на местных балах, когда он исчезал на короткое время из зала, ни счастливого вида очередной вдовушки, ни поджатых губ Аполлинарии Семёновны при взгляде на меня. Я летала! И ожидала официального сватовства. Андрей, хоть и неохотно, но обещал дать согласие. Но все закончилось внезапно.

Перед Рождеством я ездила в Вестинки, передать собранные немудрящие подарки для детей в странноприимном доме при храме. На обратном пути завернула на постоялый двор, выпить чаю и согреться перед дальней дорогой. Я сидела спиной к перегородке, а за ней ссорилась парочка. Вначале я не прислушивалась, но потом голос мужчины мне показался знаком. Я прислушалась и о, ужас! Это был Иван! Визгливый женский голос выговаривал ему, что он волочится за молоденькой глупышкой и совсем забыл о своих обещаниях! Иван оправдывался, мол, это мать заставляет его искать выгодную партию, а сам он только и помнит ее, свою любовь! Как только мать согласится с его личным выбором, он сразу же и бросит молодую глупышку. Зачем я тогда встала и зашла за перегородку — до сих пор не знаю! Встала бы и ушла — могла бы, потом делать вид, что это я его бросила, сама! А не на до мной посмеялись! А так стояла и смотрела в растерянное лицо Ивана и торжествующее какой-то незнакомой мне женщины. Не слушая ничего, что кричал мне вслед Иван, я повернулась и ушла. Почти всю дорогу до дома я проплакала. Потом сил плакать не стало, но мне стало дурно, нечем дышать. Я крикнула кучеру остановить карету. Вышла, мы, оказывается, ехали по мосту через Пчёлку. Подошла к перилам, оперлась, пытаясь отдышаться. Голова кружилась все сильнее, и я упала вниз. Мост был низко над рекой, я бы не разбилась, ну, отделалась бы парой ушибов и все. Но я не знала, что там была полынья, как раз под мостом. Вытащил меня кучер и погнал лошадей домой. Но я всё равно сильно застудилась и тяжело заболела. Если бы не ваша бабушка, я бы, наверное, умерла. А когда выздоровела, узнала, что ходят слухи, что меня, обесчещенную, бросил Иван Пешков и я пыталась утопиться от позора. И слухи эти поползли как раз от их семьи. Вот и вся история. Теперь вы знаете и можете судить сами.

Девушка крепилась изо всех сил, но голос то звенел, то звучал глухо, надломлено. Нет, ну вот гады же, какие гады! Девчонка при смерти, а они такое про нее болтают, тем более враньё! Я придвинулась ближе к Наде и, в душевном порыве, обняла ее за плечи, прижав к себе.

Какое-то время мы так сидели, потом Андрей, бросив взгляд в нашу сторону, встал и подошёл. Поднял сестру, обнял ее бережно и с благодарностью кивнул мне. Видимо, за то, что поддержала, когда девушке было плохо, не оттолкнула, не осудила. И повел Надю к их карете. Ну и правильно, пусть отдыхает.

Я ещё немного посидела у костра в одиночестве, вороша длинным прутом прогорающие угли. Думала. Вот не зря мне сразу показалось подозрительным назойливое внимание Ивана Пешкова, слащавые комплименты, насквозь фальшивое ухаживание! На наивную, романтичную Наденьку это подействовало безошибочно, но в моем случае — облом-с вам, Иван — царевич!

Это по легенде я — наивная, молоденькая девица-институтка. На самом деле я и старше, и вообще-прожженная, циничная и никому не верящая стерва из своего времени. И плевать, что сексуального опыта у меня не больше, чем у Наденьки, зато я все знаю об отношениях полов от подруг. Я хмыкнула, вспоминая свои неловкие попытки вступить в эти самые отношения.

Вероятно, у меня была какая-то гормональная задержка развития, так как когда мои одноклассницы таинственно шептались по углам на переменах или бурно выясняли отношения со своими бой-френдами по тем же углам, я со своей подружкой Нинкой шаталась по киношкам, лопала мороженое на террасе кафе-мороженого, и даже сидела на представлении в цирке, раскрыв рот. На выпускном, хватив для храбрости водки, мой одноклассник, Вовка Дементьев, пытался затащить меня в спортзал. Не поняв, в чем дело, я было, пошла с ним, но опомнилась, когда он попытался одновременно завалить меня на стопку матов и задрать подол платья. Ну, в общем, стонал и ругался он ещё долго, пока я убегала из длинного пустого коридора. Болело у него причинное место, куда я с размаху залепила ногой в остроносой туфле.

Потом в Академии, влюбилась, как дурочка в старшекурсника. Романтичная была, наивная. Как Наденька. Свидания, цветы, кафе… через полгода мне дали отставку. Сказал, что зря время и деньги потратил, раз я к сексу не приступаю. Есть более сговорчивые девчонки.

На третьем курсе решила — все, надо пробовать! Девчонки уже замуж выходят, а я как дура со ступой, со своей невинностью ношусь. Выбрала парня, повстречались мы пару недель, и я пригласила его к себе домой. Сестра к тому времени уже жила в Израиле, а бабуля на даче. Родители исторически отсутствовали. И вот, снедаемые страстью, мы приступили к прелюдии — к раздеванию! Стою я, значит, в комплектике фисташкового цвета и самого развратного вида, который нашла, купленного за бешеные деньги… и тут слышно, как открывается входная дверь!

Дорогая бабушка, оказывается, приехала ещё утром, ей зачем-то срочно понадобилось в Пенсионный фонд. Мой соблазнитель позорно бежал, сказав, что в таких условиях, при бабке, он не может, неловко пробормотав на прощание непонятную фразу "Ну, ты, давай, в общем!" И исчез из моего поля зрения навсегда. Плюнула я на это дело, решив, что видно, это не моя стезя.

Я настолько углубилась в воспоминания о своем прошлом-будущем, что не сразу заметила Якова Семёновича, присевшего рядом. А заметив, по инерции спросила:

— А вы, когда очнулись здесь, жалели о своей прошлой жизни? Искали пути возврата в свой мир?

Управляющий как-то грустно и светло улыбнулся.

— Вы знаете, Катерина Сергеевна, нет. Я ведь все помню о том мгновении. Я помню, как умирало мое тело, разорванное осколками ракеты, помню, как успел подумать, что прожил бессмысленную жизнь — не женился, не оставил потомства, не принес пользу своими полученными в учебе знаниями, и даже погиб не в бою, защищая свою страну… И когда очнулся здесь, в теле подростка Яши, я понял — вот он, шанс, прожить жизнь с пользой и смыслом! И не стал заниматься глупостями, поисками путей туда-сюда, а вживался в нынешнее бытие. Не думайте, что мне, сироте, было плохо у дяди, или меня обижали. Нет, я был в семье дяди Исаака таким же ребенком, как и его собственные шестеро детей. Правда, двое из них умерли от дифтерита тогда же, когда и несчастный Яша. Дядя меня любил, и когда понял, что у меня есть способности к торговле, поручил мне свою лавку. Тетя Софа, его жена, не раз приводила дочерей знакомых и подруг домой, знакомиться со мной, но меня они не интересовали. Но вот когда я встретил мою Алечку… я сразу понял — или она, или никто! И когда я принял православие, единственные, кто не отвернулись от меня — так это дядя и тетя. Жалели они меня сильно, это да. И к Але хорошо отнеслись. Так что я ни о чем не жалею. У меня есть живое тело, любимая жена, любимые дети. Даст Бог, увижу и внуков. Давайте спать, Катерина Сергеевна, поздно уже, завтра с утра ещё работа, потом дорога домой, заботы дома… — неожиданно закончил он разговор, вставая.

Да, он прав, пора идти спать. Завтра будет новый день, новые дела и события.

Следующее торговое утро запомнилось только двумя событиями: едва мы начали выкладывать товар на прилавок, как вчерашний трактирщик, который всем был недоволен и желал при этом получить все бесплатно, торопливо подскочил к нашему торговому месту, одышливо пыхтя.

— Барышня, у вас ещё тот овощ красный остался? И куры копчёные? Да и сала бы я взял!

Мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица, а вот Верка откровенно ехидно хихикнула. Трактирщик, вытирая пот со лба рукавом расшитой рубахи, постарался оправдаться перед нами.

— Вечор, все как с ума посходили, спрашивали это месиво с вашим овощем и травой всякой со сметаной. Да и сало энто, полосками, и курей копчёных. И чем им шти не угодили? И с капустой кислой, и с мясом, все, как положено! Нет, подавай модное хлёбово! Вот, сударыня, давай, чё там осталось, клади в корзину! И сметаны вашей сразу уж возьму, жирная она у вас! За курями и салом счас работник подойдёт, а я расчет сделаю!

И тут я выкинула ещё один козырь. Вчера мы их не выставляли на продажу, так и стояли в карете, прикрытые мокрой тряпицей. Вчера и так было достаточно товара, а сегодня тоже надо было чем-то привлекать покупателей. И я кивнула Вере, а она поставила на доски прилавка небольшое ведёрко, полное маленького размера корнишончиков. У трактирщика загорелись глаза.

— Барышня, а вы точно ещё никому эту мелочь не продавали?

— Нет, у нас всего-то два ведёрка и есть. Мы ещё и не торговали ими.

Трактирщик торжествовал — есть чем отомстить конкурентам за вчерашнее фиаско с "месивом"! После его "шопинга" у нас осталось только с пяток кур, пара клубочков масла да немножко копчушек. И пяток пакетиков с порошком. Его тоже трактирщик взял, кстати, убоявшись подлой подставы со стороны конкурентов типа чистых, без насекомых, комнат. У сыновей управляющего тоже осталось несколько лукошек, шкатулки ещё вчера закончились, да пара связок копчушек. Оставив нас продавать остатки, чтобы не терять времени зря, Яков Семёнович, прихватив освободившийся транспорт, умчался закупить металл, да и раз уж мы здесь, то на местной мельнице купить ещё отрубей, благо здесь отдавали дёшево.

Сегодня на рядах не было видно хозяев поместий, только управляющие, приказчики. Но веселье на площади продолжалось, народ праздновал. И Заварзиных тоже не было, Надя ещё вчера говорила, что у брата с утра деловые встречи, а она будет с ним. Не хочет предаваться любимейшему занятию местных дам и барышень — перемывать кости окружающим.

Мы продавали уже последнее, когда к нам подошли два степенных господина, одного я смутно помнила, он вчера у меня купил много бекона сразу, яиц корзинку и куриц с пяток. Купец средней руки заехал в Вестинки из Вязьмы случайно. Второго господина я точно не видала ни разу. Пока купец болтал о чем-то с Верой, скупая оставшееся, незнакомец молчал, присматриваясь ко мне. Потом спросил:

— Простите, барышня, вы ведь Салтыкова? Катерина Сергеевна? Да? А вы знаете Чегодаева Арсения Даниловича?

Я насторожилась: из письма, найденного в бумагах Пелагеи Степановны, знала, что так зовут дядю Катерины, старшего брата ее матери. Но ответила спокойно, что знаю и поинтересовалась, в чем, собственно, дело?

— Да ничего особенного, это мой сосед, наши поместья неподалеку. Когда я сказал, что буду в этих краях, он и довел до моего сведения, что тут проживает его племянница, просил узнать, как у нее дела. Судя по тому, что я вижу, дела у вас неплохи и ваш родственник может не волноваться за вас.

Я согласно покивала головой, да, да, может не беспокоиться! Мужчины пошли дальше, а я немного встревожилась — все-таки была возможность, что тот неведомый мне дядя, который отказался принять племянницу на лето, может помнить внешность настоящей Катерины. Или даже ему что-нибудь известно о побеге с родины девицы?

Это может быть опасно. А я уже сроднилась и с этой своей миссией, с поместьем, людьми, землёй. Не хотелось бы бросать все и пускаться в бега. Это если успею. Но возможно, я зря накручиваю себя. В столицу пока что не собираюсь, а дядюшка тоже вряд ли сюда поедет. Где Петербург, а где Вязьма. Тем более, как я поняла из писем и рассказов, поместье у деда с бабкой Катерины было маленькое, захудалое. Так что у дядюшки должно было бы быть своих проблем выше крыши, чтобы ещё моими интересоваться.

Часам к одиннадцати мы расторговались полностью, крестьяне наши со своей репой тоже. Мы торопливо уложили свои телеги, купили немудрящей снеди для перекуса в дороге, и двинулись в обратный путь. Мы могли бы ехать и быстрее, но нас задерживали телеги. И груз был на них, и крестьянские лошадки были как их хозяева — неторопливы и основательны. На жизнь они смотрели философски и без большого оптимизма, на понукания практически не реагировали или смотрели с искренним недоумением: «Куда спешим-то? Все равно ж приедем»!

После краткой остановки для отдыха и перекуса, меня начали мучить тревожные мысли и нехорошие предчувствия. О чем-то ведь волновался Хася перед отъездом? А у него интуиция и нюх получше моих будут! Вот ей-Богу, хоть совсем едва держусь в седле, но будь здесь и сейчас моя Ласточка, я бы взгромоздилась на нее и помчалась бы домой, обгоняя свой обоз!

Но коняшки не было, и мне оставалось только подпрыгивать от нетерпения на подушке дивана в карете, да высовывать голову в окно, проверяя, где мы сейчас едем, далеко ли ещё до дома? Мы переезжали мост через Пчёлку, разделяющий мое поместье и имение Пешковых, когда я увидела впереди на дороге быстро двигающийся комок пыли. Когда проехали ещё немного, стало понятно, что это несётся со всех лап Хаська. Он мчался изо всех сил и на бегу пытался мне что-то сообщить. Вероятно, из-за этого получалось уловить лишь некоторые обрывки его мыслей. Он мысленно кричал мне:

"Тревога!! Алярм!! Данджер!! Опасность!"

Верный волк пытался меня предупредить о чем-то.

Я закричала кучеру:

— Стой! Стой, останови!

Пока он осознавал мои дикие вопли, пока натягивал вожжи, останавливая разогнавшихся лошадей, я уже открыла дверцу кареты и, как только карета замедлила ход, я кубарем вылетела из нее, прямо в дорожную пыль. Но даже не поняла, ушиблась я или нет. Так и стояла на коленях на дороге, а ко мне несся Хася. Подлетев, он уткнулся мордой мне в подставленные руки.

Весь наш обоз тоже начал тормозить, не понимая, что случилось. Но все увидели мои странные выходки. Спешившись, к нам бежал и Яков Семёнович. Волк тем временем сообщал мне.

— Беда, Кать! Гаврила, гад, напоил мужиков самогонкой и уговорил эту пьянь пойти громить поместье, мол, ведьмино отродье ты, и зачтется это, как богоугодное дело! Но он звал в поместье, поживиться, видно, чем хотел. А мужики по-пьяни уперлись — надо вначале поле с чертовыми яблоками перепахать, все ростки выдрать! Вот нахватали всякого дреколья, на поле бредут, быстро не могут, пьяные шибко. А кто и по дороге падает, да спать ложиться. В деревне бабы воют со страху, как бы всех ихних дураков на каторгу не заслали за такое! Гаврила ругается, а сделать ничего не может, не шибко его пьяные слушаются. Вот далась им эта картошка! Ежли тут повернете, как раз на поле успеете ровно с ними! Трофим ещё с утра послал за урядником, он за Федоткиным в бору порубщиков заарестовал. Скоро к нам должны прибыть. Все ворота в имение заперли, даже коров на пастбище не выгнали. Я убегом, под забором ушел. И подкопался я под сарай Гаврилы! Там бутыли с самогоном стоят, в сарае! А сам аппарат он прячет в подвале, под сараем. Здоровый такой, медный, с бляхами. Верно, украдом он уволок его из поместья! Гавриле теперь каторга верная! И за воровство, и за винокурение! Он, видно, и хотел, пока вас нет, пограбить в имении да уйти в побег, можа и документ какой купит. А мужики вот не хотят пока в имение идти! Кстати, крестнички мои, Пров, Федул да Силантий по домам сидят и бражничать-ни-ни!

Долго я не раздумывала, подскочила на ноги, коротко пересказала управляющему все, что сообщил мне волк, велела телеги с грузом спрятать тут в кустах, а самим мужикам сидеть тихонько и не питюкать. Туда же, в прибрежные кусты, запихнули и карету с Веркой, только Семку забрали с собой. Яков Семёнович не задавал лишних вопросов, он верхом, всех остальных, в том числе и себя, погрузила в две пустые телеги.

Перед этим из кареты я достала оба пистолета, деловито зарядила их. Протянула один управляющему, но тот виновато покачал головой. Ясно, не умеет! Но неожиданно один из мужиков, что ездил с нами продавать репу, протянул руку и сказал:

— Давайте мне, барышня! Хоть с войны ружжо не держал, но помню ишшо маненько, не сробею. Давно я говорил, что Гаврила гад, ишь чё удумал, бузить да греховодничать! Дак и людей сомущает! Живём ведь хорошо, не голодуем, никого на конюшне вожжами не дерут, чё надо-то?

Подумав, я отдала пистоль крестьянину. Опытный человек, да и разумный, трезвый всегда нужен.

Мы влезли в обе телеги, управляющий нетерпеливо гарцевал вокруг, Хаська тоже суетился вокруг. Кто-то из мужчин предложил взять его в телегу, мол, маленький, лапки устали, бежал, спешил… я отмахнулась, ещё не хватало, лошади и так беспокоятся, чуя волка, совсем с ума сойдут. Но этого я говорить не стала, сказав лишь, что и так добежит. Вроде, все, готовы выдвигаться к месту предполагаемого столкновения.

Крестьянин, управлявший лошадью, запряженной в нашу телегу, так вытянул вожжами животное по крупу, что та от изумления взяла с места в галоп. Телега вместе с нами моталась из стороны в сторону, подпрыгивала на каких-то ухабах… поскольку рессоры в конструкции русской телеги отродясь не были предусмотрены и до моих современных времён тоже, то зад… ээ… пятую точку отбила я себе знатно. А на одном, особо отъявленном, ухабе, так клацнула зубами, что всерьёз обеспокоилась их целостностью.

Но, так или иначе, чучелом или тушкой, но ехать было надо, и ехать быстро. Не могла я допустить, чтобы деревенская пьянь погубила результаты моих трудов и забот. Потом, когда протрезвятся, хоть запори их насмерть на конюшне — будущий урожай не вернёшь. Поэтому я молчала и терпела такую езду. Но пыталась осмыслить мотивы поведения Гаврилы. Не мог такой хитро выделанный мужик не продумать последствия своего поступка, не мог всерьез думать, что его роль в этом бунте останется неизвестной.

Значит, у него были продуманы пути отхода. Скорее всего, Хаська прав, он намерен податься в бега. Вероятно, и деньги для покупки фальшивой вольной у него есть. Как мне рассказал Трофим, его жена была изначально вольной, она из свободной деревни, там до сих пор живёт ее отец и прочая родня. Но, по нынешним законам крепостного права, если крепостной женился на вольной, она автоматически становится крепостной, так же как и их дети. То ли и семью Гаврила собирался забрать с собой, то ли бросить их тут был намерен. Его сыновей, трёх здоровых парней, от двадцати до двадцати пяти лет возраста, я видела мельком, на барщине.

Короче, вся семейка ещё та. Думаю, звал Гаврила мужиков в имение неспроста, явно рассчитывал чем-то там поживиться во время погрома. Я даже догадываюсь, чем именно. Наши с управляющим лампы вызвали нешуточный интерес в нашей округе, далее просто ещё их не видали. Яркий, не коптящий свет, относительная безопасность, удобство в эксплуатации — все это вызвало ажиотаж и желание приобрести такие лампы.

Кроме своего дома и подаренных на благо храма в Вестинках ламп, я парочку таких же предназначила и для своей часовни. Так что во время служб их могли видеть многие прихожане. Ещё одну лампу я подарила Заварзиным, но честно предупредила, что спирт и скипидар они будут покупать сами. В наших краях, богатых в основном лиственными лесами, скипидар был привозной и по цене кусался.

Поэтому всем желающим приобрести такую новинку я пока что отказывала, разводя руками и говоря, что пока нет такой возможности. И это была чистая правда. Нужно было сделать само основание и резервуар лампы, найти на стекло чистую, прозрачную бутылку, запас которых у меня был невелик и приготовить светильную смесь. И по цене это выходило, в общем недешево.

Вероятно, Гаврила и решил под шумок уворовать и лампы из дома. Места они занимают немного, а стоят дорого. Живые деньги в запасе. Ладно, пока это мои умозаключения, а что будет в реальности — посмотрим.

Наконец, мы "доскакали" на телеге до картофельных полей. Прикинув, откуда ждать непрошеных гостей, мы встали цепочкой вдоль начала поля, далее дорогу перегородили поставленными поперек телегами. Мы проверили оружие, остальные вооружились, кто, чем мог — длинными кнутами, здоровыми суковатыми палками, подобранными в лесу по дороге. Хася старался не мешаться под ногами и залез за наши спины, в картофельные рядки.

С момента нашего прибытия сюда прошло не более десяти минут, как вдали послышался многоголосый шум, выкрики, топот и клубы пыли от бегущих людей. Мы рассчитали верно — бунтовщики приближались именно оттуда, откуда мы их ждали.

Толпа бурно галдящих и подбадривающих себя выкриками мужиков не докатилась до нас метров пять. Только тогда они остановились и смотрели на нашу жидкую цепочку людей с полным недоумением. Всё-таки были сильно пьяны и не сразу увидели и поняли. Я внимательно осмотрела толпу. Многих я знала, если не лично, то в лицо точно. И ранее не замечала в них склонности к бражничеству.

Гаврилу увидела не сразу, в первых рядах его не было, он как-то шустро переместился за спины бунтующих пьяниц. И, на мой взгляд, был он трезвым. Толпа постояла, видимо, обдумывая наше внезапное появление, потом вперёд выступил здоровяк Ермолай, второй помощник кузнеца. Он от рождения не обладал быстрым умом, а уж пьяным-то…

— Эта чё та? Эта вы откеля здеся? Мы тута пришли, а вы здеся…

У мужика явно слом шаблона и он не понимал, как теперь действовать. Хорошо бузить и хулиганить, когда никто посторонний не видит, а тут вроде сама барыня стоит. Как при ней бунтовать? Но тут один из подпевал Гаврилы, видимо, науськанный им, крикнул:

— Барышня, отойдите, мы вас не тронем, вот только эти чёртовы яблоки вырвем да и все.

Ну да, я прям вся такая наивная, что сразу поверила! Почуяв слабину, эта управляемая подстрекателем толпа кинется ещё что-нибудь "чертовое" изводить. Например, кур, несущих яйца с коричневой скорлупой. Мало ли что взбредёт в затуманенную алкоголем голову. Вероятно, понял это и Яков Семёнович, который подчёркнуто спокойным голосом сказал:

— Мужики, хватит бузить, идите лучше по домам! Проспитесь, а завтра поговорим! Чем недовольны, что хотите… Будете пакостничать — вы же понимаете, что добром тогда дело не кончится. Пока Катерина Сергеевна особо не сердится на вас — расходитесь!

Часть мужиков угрюмо молчала, вероятно, до них начало доходить, что дело становится не молодецкой забавой, а вполне может плохо кончиться, но часть ещё, раздухаренная алкоголем, жаждала подвигов и зрелищ. Тот же самый подпевала (вспомнила, как его зовут — Лукьян, часто видела его на вывозе перегноя на поля весной), храбро выкрикнул из-за спин подельников:

— Не боись, мужики, токмо стращают нас! Их мало, чё они нам сделают? В сторону их отпихнем и все!

Так, по-доброму не понимают. Я держала пистолет в опущенной вниз руке, скрывавшейся в складках платья, теперь пришла пора показать и свой аргумент. Подняв руку с пистолетом, как учил Андрей, я сказала:

— Назад! Отошли назад! Хотела с вами по-доброму — вы не слышите! Уряднику известно о вашем бунте и он с полицейскими уже едет сюда. Не разойдетесь сейчас по домам — вы же понимаете, что каторга вам будет. Этого хотите? Ещё шаг к полю — и я выстрелю! Хотите умереть в праздник?

Толпа, глухо заворчав, качнулась назад. Желающих грудью на амбразуру было маловато. Мужик, которому я доверила второй пистоль, тоже выразительно щёлкнул курком. Лукьян пьяно выкрикнул:

— Кондрат, ты пошто за них встал? Неужто в соседа стрельнешь?

И, пьяно смеясь, выбрался из толпы и пошел на нас. Следом качнулись ещё несколько человек. Среди них — Ермолай. Кондрат, стоявший рядом со мной, пробормотал:

— Мой — Ермолай!

Я кивнула, и мы выстрелили одновременно. И тут же раздался дикий крик. Если честно, то я здорово испугалась, ведь целилась я в землю у ног Лукьяна. А он сейчас орал и катался по земле. Толпа ахнула и откатилась назад. Только Ермолай застыл на месте и тупо смотрел на большое мокрое пятно, расплывающиеся по праздничным порткам.

Кондрат тихо сказал:

— Я в землю, промеж ног, стрелял. Это он со страху.

Толпа продолжала отступать, Лукьян продолжать голосить. А я замерла на месте, не в силах двинуться, хотя понимала, что надо оказать помощь. И тут увидела, что в лесопосадке, огораживающей поле, мелькает цветистая рубаха Гаврилы. Похоже, пока суд да дело, он, однако, решил "сделать ноги". Я с усилием повернулась назад. Хаська сидел среди картофельных кустов в своем обычном щенячьем виде. Тихо, одними губами, прошептала:

— Хася, Гаврилу остановить и взять!

И громче, уже для свидетелей, крикнула:

— Хася, фас! Взять!

Волк сорвался с места и большими скачками рванул за убегавшим Гаврилой. Если кто и удивился необычной скорости, с которой несся щенок, то все равно ничего не понял. Толпа, лишившись вдохновителя, то растерянно смотрела ему вслед, то поворачивалась к катающемуся в пыли Лукьяну. Кажется, я и правда его ранила. Штанина понемногу намокала от крови. Такого никто не ожидал, и я в том числе.

И тут я увидела мчащуюся на всех парах, в клубах пыли черную арестантскую кибитку, верховых, скачущих позади, и облегчённо выдохнула — урядник со своими служивыми подоспел вовремя!

Появление урядника с сотоварищами подействовало на мужиков как самый лучший "Антипохмелин". Которые были чуть менее пьяны, чем небольшое количество застрельщиков, протрезвели мгновенно. Толпа в испуге качнулась в одну сторону, в другую — с одной стороны урядник со служивыми, с другой стороны — мы, бежать некуда! И тогда мужики приняли самое неординарное решение.

Толпа кинулась ко мне, падая на землю на колени и вразнобой голося.

— Матушка, барышня Катерина Сергеевна! Спаси! Мы ж не со зла! А то пьяные были! Подговорили нас! Пощади! А мы уж отслужим!

И только самые пьяные и идейно вдохновлённые растерянно топтались на месте, не понимая, что им сейчас делать? С двух сторон стоят вооруженные люди, предводитель исчез, а они? Лукьян по-прежнему выл, Ермолай также тупо разглядывал свои портки, затем оглядывался — не видит ли кто то же самое, что и он? И опять пытался осознать происходящее.

Арестантская кибитка приблизилась, на облучке, рядом с кучером, сидела зареванная Верка. Подъехали и верховые. Савелий Петрович, наш урядник, несмотря на свою тучность, верхом смотрелся очень по героически. Наклонившись в мою сторону, он громко спросил:

— Что тут у вас, Катерина Сергеевна? Бунт никак? Однако солдат на подмогу вызывать надо!

Я качнула головой отрицательно.

— Сами справимся, Савелий Петрович! Вот зачинщиков арестуйте, а с дурнями я сама разберусь! Потравы-то они никакой не устроили. Да и напоили их и подговорили специально.

— И кто же у вас такой храбрый? Чтой-то не вижу? Это вы, кстати, стреляли? Хороший выстрел!

Лукьян с перепугу даже выть перестал, только тихонько поскуливал. Я подошла к нему, наклонилась. Праздничные портки, чуть повыше таких же праздничных лаптей, были, как будто распороты ножом на небольшом расстоянии, и были окровавлены. В разрезе штанины хорошо была видна небольшая линейная ранка, в которой углом торчал небольшой осколок камешка! Я подавила истерический смешок. Вот уж воистину Зоркий Сокол, Косой Глаз! Это я о себе, если что. Я выстрелила в землю, попала в небольшой камень, от него откололся кусочек и попал Лукьяну в мышцу голени. А кровит так сильно потому, что он пьян и давление высокое в сосудах.

Ничего страшного нет, я пальцем подковырнула краешек камня, и он легко выскользнул из ранки. Кровотечение не возобновилось, видимо, сосуд уже затромбировался. Остальную помощь могу оказать только в поместье. И тут послышался вой. Недалеко. Вначале я испугалась, что это воет Хася, срывая маскировку, но нет. Вслед за воем послышалось и веселое тявканье щенка. Что-то там происходит?

Забыв об опасности, о том, что пистолет у меня разряжен, я, подхватив юбки с боков, рванула с места в лесопосадки на приличной скорости. За мной нестройной толпою бежали наши, продирался сквозь кустарник верхом на лошади урядник. Далеко уйти у Гаврилы не получилось. На небольшом свободном пятачке пространства между кустов, на зелёной травке, лежал Гаврила, в позе то ли бабочки, то ли морской звёзды, то есть, растопырив руки и ноги. Цветастая праздничная рубаха на фоне зелёной травки смотрелась особо живописно. Периодически Гаврила издавал тот самый жуткий вой, который так напугал меня.

Может, выл он потому, что по нему, как по асфальту, весело пробегался Хаська, добегая до поясницы, нежно покусывая задержанного за ээ… ягодицы, сквозь портки. Добавьте к этому то обстоятельство, что Хаська только выглядит щеночком, на самом деле Гаврила в полной мере ощущал, как по нему носятся все шестьдесят кило откормленной волчьей тушки. Поэтому он и выл.

Я укоризненно, для свидетелей, вслух сказала:

— Хася, фу! Выплюнь каку! Место!

И мысленно добавила: «Он, может, обдристался со страху, а ты в пасть все тащишь»!

Хаська соскочил со своей жертвы, весело виляя хвостом, подбежал ко мне и дисциплинированно сел у моих ног. При этом мысленно добавил, хихикая:

— Не, не обдристался, только обоссался, но по-королевски! Я ему свою любимую собаку показал!

Вот хулиган! Присутствующие восхищённо смотрели на пёсика, умиляясь его понятливости и дисциплинированности. Так, надо переключать внимание. И я произнесла специально для урядника.

— Вот, Савелий Петрович, это и есть главный зачинщик и подстрекатель, Гаврила! И это он напоил моих мужиков и подговорил их на бунт. Вот его в руки правосудия отдаю с чистой совестью и даже рада. Мне смутьяны в поместье не нужны. Но я подозреваю его ещё в двух преступлениях! Я считаю, что он, когда моя бабушка болела, а всем заправляла его сестра Игнатьевна, украл в моем доме винокуренный аппарат моего деда, производил низкокачественный алкоголь и торговал им.

Дегтярев аж крякнул. Тут одно обвинение в бунте — верная каторга, а ещё два тяжёлых обвинения — пожизненная. Не давая уряднику усомниться, я сразу же добавила:

— Надо сейчас же провести обыск у него на подворье! Пока никто ничего не знает, и его сыновья не перепрятали все! Я уверена, что они тоже все знают и помогают отцу!

Мы потихоньку двинулись в обратный путь. Гаврилу, Ермолая и Лукьяна погрузили в арестантскую кибитку, остальную толпу стражники с ружьями погнали вперёд своим ходом. Теперь, протрезвевшие, без дреколья, и осознавшие весь ужас своего положения, мужики выглядели жалко. Мы вновь все утрамбовались в телеги и тоже двинулись. Правда, ралли больше не устраивали. И так, когда схлынул адреналин боя, заболело разом все — отбитые бока, попа, руки от напряжения, голова от нервняка… поэтому я сидела молча — угрюмо.

Лишь один Хаська нарезал круги вокруг всего нашего табора, абсолютно довольный собой. Подъехавший ближе ко мне Савелий Петрович заметил, задумчиво глядя на него.

— До чего же у вас умный пёсик! И команды все понимает! Я ещё прошлый раз заметил это! А как вы, говорите, узнали о готовящемся бесчинстве?

Легенду я уже наспех придумала, не забыть бы, потом подтвердить. Поэтому ответила равнодушно, пожав плечами.

— Ну не почтовым голубем же! Трофим написал записку, подсунул под ошейник Хасе и отправил его искать меня на дороге. Трофим ведь знал, что мы должны вскоре приехать. А пёсик понимает слова "искать", " хозяйка". Когда Хаська подбежал, стал ластиться ко мне, я его погладила и увидела краешек бумажки под ошейником. Вот так и узнала.

Для окружающих крестьян версия сойдёт, Дегтярев ничего не видел, а управляющему я потом расскажу. Он поверит в правду, а остальные — нет, даже если я все честно расскажу.

Доехав до того места, где мы оставили часть людей своих, опять произвели перераспределение сил и транспортных средств. Я пересела в свою карету, Верка, уже успокоенная, села на облучок к Семке, урядник составил мне компанию в карете. Арестантскую кибитку отправили под охраной двоих стражников в поместье, туда же и телеги с грузом. А остальные двинулись в деревню, в том числе и я.

Уже в карете Савелий Петрович поинтересовался, что я намерена делать с мужиками, бунтовщиками, и семьёй Гаврилы. Да, сложный вопрос.

— Вот, думаю, Савелий Петрович, просто дурней своих я дома оставлю, ну, всыпят им на конюшне по десятку плетей, но не каторга же! А совсем без наказания оставить — они же первые меня потом не уважать не будут, не бояться. Зачинщиков, особенно Гаврилу, забирайте, как суд решит, так и будет. Вот с семьёй Гаврилы — не знаю пока, посмотрим. А что вы посоветуете, Савелий Петрович? У вас опыта поболе моего, вам больше известно.

— Хм… ну, насчёт мужиков вы правы, Катерина Сергеевна! Всех на каторгу — кто работать будет? Но выпороть надо, надо! Это верно, мужик бояться должон! Сыновья у Гаврилы — я полагаю, в деле воровства и противозаконного винокурения ему помощники были. Ежли и не докажем это — все равно злобу затаят, мстить могут. Продайте вы их по рекрутским билетам, лбы здоровые, видал я их как-то, рекрутчики только рады будут. А там, двадцать пять лет, глядишь, ещё и не вернутся…

Резон в словах урядника был, конечно. Хоть душа моя и противилась такому решению, и телесные наказания для мужиков тоже мне не хотелось применять, но из двух зол надо выбирать меньшее. Может, кто скажет, что я поступаю жестоко, но русский бунт ещё более жесток и бессмысленен. Зато так я им сохраню жизнь и свободу. Драная задница — совсем небольшая плата за это. Это я о просто пьяных мужиках.

А зачинщики знали, на что шли, и тут уж плата совсем другая будет. И почему-то мне кажется, что Гаврила не сам надумал бунтовать. Нет, поживиться в поместье — это он точно сам решил, а вот подговорить мужиков уничтожить посадки картофеля… а потом, вполне возможно, они бы толпой ломанулись бы к строящемуся сахарному заводу… тут уж кто-то похитрей и умней Гаврилы был. Знать бы ещё, кто?

За этим размышлениями моими я даже и не заметила, как мы подъехали к деревне. Обогнали толпу, с нами поехали ещё несколько стражников, Яков Семёнович, несколько крестьян на телегах из числа тех, что ездили со мной на ярмарку. Среди них и Кондрат. Кстати, надо бы присмотреться к нему, мне думается, из него получится неплохой староста для деревни. И мы без промедления, пока слухи и крики не достигли усадьбы Гаврилы, быстро двинулись к его подворью.

Подворье у Гаврилы было богатое. В отличие от других деревенских домов, оно скрывалось за высоким забором из плотно пригнанных дубовых, потемневших от времени, досок. Видны были только крыши построек внутри огороженного периметра. Это же сколько надо было наворовать, чтобы построить такое? Стройматериал, тем более дубовые доски, нынче дорог даже для помещиков, не то, что для крепостных.

Кондрат, заметив мое удивление, негромко пояснил:

— Отец Гаврилы, дядька Игнат, долго был старостой у нас в деревне. Мужик, хоть и скупердяйный был, но по-своему честный, народ не забижал. Усадьба Гавриле от отца досталась. Старая барыня Гаврилу старостой поставила, видно, думала, что он как отец, а оно, вишь, как оказалось.

Тем временем стражники уже вовсю колотили прикладами берданок в массивную калитку, внутри заходились хриплым лаем цепные псы. Наконец, раздались шаги и недовольный мужской голос произнес:

— И чё колотисси? Я вот счас кобеля-то спушшу с цепи, тоды поколотисси!

Кондрат откликнулся:

— Михей, открой! Дело срочное есть!

Михей явно удивился, пробормотал что-то неразборчивое. Видно, Кондрат не входил в число их постоянных клиентов. Но загремел железными запорами и засовами. Ну, прямо Форт-Нокс какой-то! Однако калитку Михей приоткрыл немного, всего лишь голову просунуть наружу хватило. Стражникам и этого достаточно — вдвоем они так рванули калитку на себя, что Михея выдернуло из двора, как репку с грядки. И быстро вошли внутрь. Мы последовали за ними. Михея уже скрутили и волокли следом. Как пояснил Кондрат, это был старший сын, были ещё младшие — Фатьян и Андрон.

Вот они, кстати, и бежали к нам по двору, не понимая в чем дело, но один из них тащил бердану. Отстреливаться что ли, собрался? Почуяв волка, цепные псы уже не гавкали, они забились в свои конуры и выли от ужаса. Какофония звуков была дикая. Посреди двора застыли двое младших сыновей, не зная, что им делать, на высоком крыльце стояла высокая, статная женщина, хмуро глядящая на нас из-под туго повязанного платка.

Получив подсказку от Хаси, где именно находится подпольный винокуренный аппарат, я уверенно направилась к большому бревенчатому зданию. Вся компания дружно подалась за мной. Михей что-то протестующие замычал, один из двух других сыновей попытался кинуться нам наперерез, преградить дорогу к заветному зданию. Что лучше всех слов говорило о том, что сыновья все знали и участвовали в преступной деятельности.

Третий сын, не увидев среди нас отца, закричал:

— Тятенька! Ты где? Грабят нас, беззаконие творят!

Он что, совсем не увидел среди нас урядника или меня? Или счёл нас незначительными личностями? Скрутили и этих отпрысков Гаврилы. Всех троих усадили со связанными руками и ногами на землю возле стоящей во дворе телеги. Только мать семейства по-прежнему молча и недвижимо стояла на крыльце, не вмешиваясь никак в происходящее.

Тяжёлый засов из дубовой плахи едва вытащили трое мужиков, и вот, наконец, распахнулись тяжёлые ворота сарая. Солнечный свет озарил темное нутро помещения. На полках стояли и большие бутыли, кажется, их называли четверти, и обычные литровые и полулитровую бутылки, даже квадратные хрустальные штофы. Все это явно украдено из запасов имения. В углу стояло несколько дубовых бочек, издающих резкий, хмельной запах. Вероятно, это полуфабрикат для производства самогона — брага.

Но самого главного — аппарата для перегонки — не было видно. Но верный волк опять дал наводку — отодвинуть пустую бочку, там есть подвал. Что я и озвучила. Услышав возню в сарае и скрип отодвигаемой бочки, дружно завыли сыновья Гаврилы. Спустившиеся в подвал стражники вытащили оттуда знаменитый винокуренный аппарат, про который столько говорили — медный, с бляхами производителей. Но местами уже появилась прозелень, всё-таки в подвале сыровато, а медь надо часто надраивать.

Я сразу предъявила права на все найденное, так как ясно, что аппарат украден из поместья. Не то, чтобы мне нужна была эта мутная самогонка, но применение ей я найду. Несколько раз перегнать и пропустить через угольный фильтр — и я получу спирт для своих ламп. Надо будет только скипидар покупать. А он идёт в меньшем количестве, один к четырем. Хрустальные штофы и фигурные бутылки тоже не входят в перечень обычного крестьянского обихода.

Далее обыск переместился в дом. Тут Хася, суетясь под ногами всех присутствующих, неожиданно мысленно мне подсказал:

— Не знаю, то это или нет, но за этими досками с картинками есть какой-то металл, я не различаю его, но это точно металл.

Вначале я не поняла, о чем речь, но потом сообразила, что Хаська имел в виду небольшой иконостас в углу, возле которого теплилась маленькая лампадка. Не стала никого просить, сама решительно подошла к иконам, сдвинула одну, просунула руку поглубже. Пальцы ухватили что-то матерчатое, я потянула к себе. Из-за икон выпал матерчатый мешочек, глухо звякнувший. Все уставились на то, что я нашла.

Распустив завязки, я высыпала на стол содержимое мешочка. По столу раскатились монеты разного достоинства — от медяшек до пары золотых. Ещё была пара небольших девичьих золотых серёжек и таких же пара колечек. Подозреваю, что некогда они принадлежали Майе, вероятно, она сама подарила их Игнатьевне или достались ей, когда муж Майи вернул все вещи умершей жены. Мда… опять дилемма. Вроде забрать эти не такие уж великие деньги — не слишком порядочно, но с другой стороны — оставлять этой семейке нечестно нажитое — тоже не резон.

Подумав ещё с минуту, решила так — деньги заберу, но в свой оборот пускать не буду, или отцу Василию передам на благотворительность. Хотя… точно, я ведь планировала школу, тогда будут нужны и учебники и писчие принадлежности. Сухо сообщила жене Гаврилы (так и не знаю, как ее зовут!), что ее мужа арестовали, и будут судить и очень строго. Сыновья пойдут как соучастники пока, их судьбу я решу вскоре. Поскольку она всё-таки изначально была вольной, и ее участия во всем этом никак не видно, то она может уехать к своему отцу в вольную деревню. Свои вещи тоже может забрать, телегу и сопровождающего дам. Буду в Вязьме — подпишу вольную и переправлю к ней. И это все.

Удивительная женщина! Не сказала ни слова, не проронила ни слезинки. Только молча кивнула в конце моих слов. И что интересно — даже не сделала попытки сказать, что мол, серьги и кольца ее, или что деньги дал ее отец, абсолютно равнодушно отнеслась к обыску. В сторону связанных сыновей даже не посмотрела второй раз. Только когда стояла на крыльце.

Во дворе была суета. На телеги грузили и самогонный аппарат, и бутыли с самогонкой, пустую тару. Бочки с брагой велела вылить в бурьян за оградой. И сама стояла рядом, проверяла, чтобы никто себе "на бедность" не отлил ведёрко этой бурды. Мне не жаль, но повторения сегодняшнего я не хочу. На эти же телеги усадили и связанных сыновей Гаврилы. Пора уезжать. Но что-то меня тревожило, больно уж каменное выражение лица было у жены старосты. Я обратилась к Кондрату.

— Может, надо присмотреть за женщиной? Мало ли… ещё подожжет усадьбу, полдеревни может выгореть!

Кондрат понятливо кивнул.

— Да я уже сказал, двоим мужикам, чтобы остались, приглядели. Домой вернусь — свою бабу отправлю, пусть по-своему, по-бабьи, поговорит, может, и повоют вместе.

Однако, сообразительный мужик какой! Точно, завтра же старостой назначу! Поскольку за всеми этими приключениями времени прошло изрядно, и день явно клонился к вечеру, я предложила Дегтяреву с его стражниками переночевать у меня в имении. А завтра и арестованных увезут, я и телегу дам для своих "злодеев", поскольку в арестантской кибитке и так уже есть "пассажиры", задержанные ранее урядником.

Пока мы беседовали на тему ночлега с Савелием Петровичем, в деревню как раз пришли мои несостоявшиеся бунтовщики под охраной верховых стражников. Притихшие, враз протрезвевшие, они боялись даже взглянуть в нашу сторону. Поскольку формально я вполне могла обвинить их в бунте и тогда точно каторга. Но я молча их разглядывала. Раскаяние, виноватые лица — вот то, что я видела. Бабы, испуганно жавшиеся к жердевым заплотам, боявшиеся даже пикнуть, или броситься умолять меня о пощаде. Ребятишки возле матерей, тоже смотревшие круглыми от страха глазами. Вот как тут будешь лютовать. Я вздохнула и в полной тишине сказала:

— Разбирайте своих "героев" по домам, а завтра поговорим, все приходите. Наказание будет, даже не думайте, что просто испугом отделались. Но арестовывать не буду!

Бабы со слезами кинулись ко мне, пытались упасть на колени, целовать руки, в общем, полный бедлам. Мужики, понукаемые нежными супругами, тихо поплелись по своим хатам. "Разбор полетов" ещё предстоит им и дома. А мы наконец-то поехали домой. Хотелось отдохнуть от всего, помыться в бане, поесть нормально. Яков Семёнович тоже торопился — дома переживала его семья.

Когда мы подъехали к усадьбе, то увидели, что все ворота наглухо заперты, на территории не видно людей. Пришлось опять, как в былые времена, стучать и орать, подзывая нашего неторопливого и глуховатого привратника деда Саву. Дед, в лучших традициях диверсантов, долго выглядывал из-за куста сирени, потом, опознав хозяйку и урядника, обрадованно заковылял к воротам, причитая на ходу:

— Ох, радость-то какая, барыня — матушка, Катерина Сергеевна, вернулись домой целехонька — живехонька! А мы-то тута спужалися все до смерточки! Как нам сказалися, что мужики перепилися да бунтовать учинили! Трофим и велел все воротья запереть на замки и никого не выпускать! Во, Хаська с вами! Опять, негодник, удрал!

Я вступилась за животное:

— Не ругай его, дед Сава! Трофим его ко мне отправил с запиской, как бы мы иначе узнали, да бесчинство прекратили? Хася умный и смелый!

Яков Семёнович руководил разгрузкой телег, мальчишки его уже убежали домой, успокоить мать, урядник устраивал своих служивых и арестантов на ночь. А я бездумно сидела в кресле в гостиной. Силы у меня кончились, и чувствовала я себя куклой, у которой закончился завод. И так сидела, пока не примчалась, быстро пришедшая в свое привычное состояние беспечности, Вера, доложилась, что баня готова. Баня — это хорошо.

Только мы вошли в холл после бани, разомлевшая, с тюрбаном из полотенца на голове я, и Вера с узлом нашей одежды, как за окном быстро мелькнула тень всадника. Чьи-то голоса, открывающиеся двери и в холл ворвался Андрей Петрович Заварзин. Увидев меня, всю такую красивую (ага, морда красная, как у Евдокимова, после бани, халат до пола, чуники на ногах, тюрбан на голове), шагнул стремительно ко мне, схватил за плечи, встряхнул.

— Слава Богу, Катерина Сергеевна, вы живы! У вас все в порядке? Помощь по поместью нужна?

От потряхивания голова моя моталась туда-сюда, зубы клацали, но я собралась с силами и пропищала:

— Цела, конечно, я! Что со мною станется? Все у нас в порядке, ничего мои дурни не успели испоганить. Зачинщиков и подстрекателей Савелий Петрович арестовал. Мужиков по домам разогнали, проспятся, завтра поговорю. А вам, откуда известно стало?

Андрей Петрович немного смутился от своего порыва, отошёл недалеко от меня.

— Так мы по дороге встретили верхового, его Дегтярев в Вестинки отправил с известием о бунте. Видимо, чтобы подкрепление вызвать. Вот он и сказал. Я гнал без остановок, торопился. Надя где-то там едет, с моими людьми. Она говорила, что вы с самого утра тревожились, нервничали, что-то там вам предчувствовалось. Вот почему вы ничего мне не сказали? Предчувствия зря не бывают!

— Так у вас встречи деловые были — смущенно пискнула я.

— И что? Я бы все отменил, и поехали бы мы с вами! Всё-таки опыта у меня побольше в воинских делах. Стрелять не пришлось?

Пришлось рассказать о своём "снайперском" выстреле. Андрей хмыкнул — повезло! Тут я с ним была согласна, повезло! Осознав, в каком я виде, смутилась окончательно, извинилась, предложила остаться на ужин. Но Андрей Петрович отказался, сказал, что там где-то в дороге едет Надя и тоже очень волнуется. Он только квасу выпьет, так в горле пересохло от дороги и волнения. Сообщил, что завтра после обеда они приедут ко мне, и я все им расскажу. На этом и простились.

Наутро проводила Дегтярева с арестантами. Он забрал и сыновей Гаврилы, пообещав подержать их у себя, пока он отправит ко мне рекрутчика. Но, поскольку это все неофициально, лишь по личному знакомству и входя в мое положение слабой женщины, то прокорм этих арестантов на мне. Я согласилась, ресторанов с мишленовскими звёздами в Вестинках нет, надеюсь, не разорюсь. И рекрутчик приедет быстро.

Теперь предстоял "разбор полетов местного масштаба", то есть, летаем, но низенько и недалеко. Я прошла на задний двор, где собрались все участники вчерашней эпопеи на картофельном поле. И они пришли дисциплинированно, вместе с группой поддержки в виде жён. Все они молчали, мужики ещё и угрюмо смотрели в землю. Я ещё раз всех осмотрела и начала с нейтрального.

— Хочу сказать, что с сегодняшнего дня у вас новый староста и это вам всем знакомый Кондрат! Кондрат, подойди к Якову Семёновичу, он все тебе объяснит и покажет. А теперь, о вас, пьяницы и дебоширы. Мне очень не хотелось бы применять такие меры, но доброго отношения вы не оценили и променяли спокойную жизнь на пьянку. Теперь вы за это ответите. Вас накажут. Будет точно больно, но вы запомните, и будете знать, к чему приводит пьянство. По пять плетей на конюшне! И завтра на работу! Всем!

Я повернулась и ушла, не дожидаясь никакой реакции. Тяжело мне далось такое решение. Ох, тяжело. Но это была необходимость. А теперь надо все выбросить из головы и пойти поработать с бумагами.

Результаты торговли в Вестинках были весьма неплохи, можно продолжать в том же направлении. Но в Вестинки пока нет смысла ехать, ярмарки довольно редки, следующая после сенокосов. И то, не слишком большая. Значит, надо как-то пробиваться на рынок хотя бы Вязьмы. Напишу я, пожалуй, моему знакомцу Винникову, может, он мне опишет местную торговлю, ассортимент и периодичность работы. А потом уж буду принимать решение.

Потом пришел Яков Семёнович, мы ещё раз обсудили и все происшедшее, и результаты ярмарки. И он согласился, что надо выходить уже хотя бы на уездный уровень, а не волость, как в этот раз. Я задумчиво смотрела в окно, макушка старой яблони хорошо была видна. Кажется, это был летний сорт яблок, потому что плоды, висевшие на ветках, были уже крупные, кое-где даже розовые мазки на бочках яблок появляются. Что-то меня подталкивает к каким-то идеям, пока не могу понять, каким именно.

Управляющий начал мне рассказывать, как с утра уезжала жена Гаврилы. Он тоже удивился спокойствию женщины, но потом наши известные сплетницы Фиска с Грунькой его просветили. Бил Гаврила жену, смертным боем бил. Последние годы начал привлекать к рукоприкладству и сыновей, обучая их обращению с будущими женами. Жена ничего в доме не решала, даже продукты для общего стола ей выдавал на день скупой Гаврила.

Вот поэтому она и отреагировала так равнодушно на арест своего мучителя. Вещи она собрала, конечно, по максимуму. И я ее понимала — ей придется начинать жизнь заново, а в этом возрасте женщина на брачном рынке уже не котировались. Да и вроде не вдова она, с разводами в это время были проблемы. Так что узлами и мешками нагрузили аж две телеги — ту, что отправили ей из поместья, и ту, что стояла у них во дворе. Сама запрягла лошадь, к задку телеги за рога привязала справную корову, как показалось управляющему — явно из нашего стада. В коробе визжала пара поросят, лежали мешки с кормом.

Но и на подворье скот оставался, хозяйка не стала забирать супоросную свинью, стельную телку, кур. Объяснила тем, что дорога дальняя, животные могут пострадать. Яков Семёнович предложил забрать скот к нам на фермы, так как все животные явно родом из имения. Поинтересовался, что я намерена делать с домом? Я пожала плечами, что делать я и в самом деле не знала. Тогда управляющий предложил этот дом отвести под будущую школу. А ведь, правда!

Обсудили и такую возможность, и пришли к выводу, что это очень подходящий вариант. Дом большой, хватит места и для класса и для жилья учителя. Теперь все дело за отцом Василием, пусть поторопится с поиском учителя для нашего имения.

Яков Семёнович начал мне рассказывать, как идёт строительство сахарного завода и тут меня осенило! Я поняла, что меня будоражило!

— Яков Семёнович, а если при этом заводе открыть небольшой цех по производству сладостей? Вот те же петушки! Можно сахарный сироп подкрашивать соком ягод или фруктов. И разноцветные, и вкус разный! А ещё, помните, у нас одно время, под ретро-стиль, выпускали конфетки в жестяных коробочках, монпансье назывались. А ведь они примерно из этих времён родом. И для производства этих сладостей и нужен только сахар да ягодный или фруктовый сок. Или вот, яблоки мне идею подали — зефиры яблочные! Яблок у нас всегда много урождается. Не уверена, есть ли здесь агар-агар или желатин, но пектина в яблоках и так хватает. В общем надо сесть и повспоминать, что нам известно из простой кондитерки? Вот я и предлагаю сразу пристроить такой цех к зданию завода. Но делать его только нашим, нашего поместья. Сахар будем брать из своей доли.

Яков Семёнович обрадованно закивал головой, соглашаясь со мной. Сразу же припомнил известное лакомство, как клюква в сахаре. Посетовал, что до сих пор не знает, как повидло попадает в конфеты подушечки. Или карамельки. Вот так неожиданно мы придумали новый проект. Добавить новое небольшое зданьице к заводу оказалось несложно, чуть немного продлив фундамент. Забегая вперёд, могу сказать, что этот цех мы построили быстро, оборудование было несложным, потом ещё установили печи для выпечки формового печенья.

Но это все будет потом, а пока все ещё было в мечтах. А вот сейчас, в реалиях, я ожидала визита брата и сестры Заварзиных.

Заварзины приехали, как и обещали, в послеобеденное время. Я ожидала их, прогуливаясь вокруг цветников у парадного крыльца. По мере возможностей, в этом году начали понемногу восстанавливать парковые сооружения — клумбы, скамьи, беседки, дорожки. Садовник омолодил декоративные деревья, теперь они выглядели вполне достойно — не было ни голых, старых ветвей, ни корявых прикорневых побегов. А уж буйство красок и ароматов от цветников! Тем более что большинство цветов пока что не существовало в это время.

Надя Заварзина тоже восхитилась моими цветниками, попросила поделиться с ней семенами, по мере возможностей. В гостиной, куда нам подали чай и сопутствующие сладости, я повторила свой рассказ подробно и со всеми деталями. Сейчас, рассказывая обо всем друзьям, я сама как бы взглянула на происшедшее со стороны и ужаснулась в душе — все мои действия носили явно авантюрный характер! Вот чем я думала, и сама полезла и людей риску подвергла! Нам просто повезло, что мужики, хоть и перепились, не приняли идей бунта, как такового. Они восприняли это лишь как возможность продемонстрировать молодецкую удаль.

Увидев нас там, где не ожидали, ведь мы должны были приехать к вечеру! они уже растерялись. А пара выстрелов, да ещё и случайное ранение, полученное Лукьяном, и вовсе отрезвило их. Так что нам просто повезло, а вовсе не мой "гениальный" военный план и идеальный расчет сыграли свою роль. И надо признать мою пустоголовость. Но только мне самой, другим не позволю.

Напротив, несмотря на недовольство брата, Наденька Заварзина была весьма воодушевлена.

— Вот видишь, Андрюша, таки пригодилось умение обращаться с оружием и стрелять из него. И это очень хорошо, что Катя смогла выстрелить и напугать бунтовщиков! Нет, Андрюша, нам надо и дальше учиться, чтобы быть более меткими! Мы с Катенькой обязательно продолжим заниматься стрельбой!

Нехотя, но Андрей признал правоту сестры и, обращаясь ко мне, добавил:

— Я приношу свои извинения за мое вчерашнее поведение! Я не должен был вести себя так! Меня извиняет лишь то, что я очень переживал за вас, Катерина Сергеевна! Обещаю вперёд не вести себя столь гхм… бесцеремонно. Думаю, что вам и Надюше стоит продолжить занятия стрелковой подготовкой. Ваша вчерашняя хм… меткость была случайной, скорее всего.

Хоть я в душе и была согласна с ним, все равно надулась. Но долго обижаться не пришлось, я вспомнила про свои новости. Я имела в виду школу. Услышав про мою задумку, Надя очень обрадовалась.

— Катя, какая хорошая мысль! Я давно хотела организовать нечто подобное, но не догадалась обратиться к отцу Василию за помощью в поиске учителя. Андрей, как ты думаешь, может, и нам такое сделать у себя в Федоткино?

И девушка умоляюще посмотрела на брата. Ну, какой мужчина устоит перед таким взглядом? И Андрей Петрович не был исключением. Он на недолго задумался, потом сказал:

— Надюша, у нас не так много ребятишек подходящего возраста. Может, будет лучше, если мы будем привозить своих ребятишек на учебу? Когда тепло — на телеге, по снегу — на санях. В самые морозы можно и на постой временный их пристроить здесь. А мы возьмём часть расходов на школу на себя.

Я была полностью согласна с соседями, можно организовать своеобразный интернат для соседских ребятишек.

Далее наши разговоры перешли в сугубо хозяйственно — деловую плоскость. Пошли на хоздвор, Надя ещё на ярмарке обратила внимание на наших курочек, яйца. Я с гордостью продемонстрировала свой птичий двор, сейчас им и впрямь можно было гордиться. Чисто, аккуратно. Разные загоны. Откормленные бройлеры лениво копались в земле, заботливые наседки важно водили свои выводки, встревоженно кудахча, если отпрыски отбегали подальше.

Необычная расцветка полосатых плимутроков — несушек восхитила Наденьку, а их тактико-технические характеристики — Андрея. Заварзины тут же поинтересовались, где я брала племенной материал. Я честно сказала, что цыплят — бройлеров сама покупаю у Винникова, не смогу сама заниматься выводом цыплят, с бройлерами это сложно. А вот яйцами несушек могу поделиться, пусть разводят у себя. Но Андрей воспротивился, сказал, что яйца они купят в моем хозяйстве, не надо бесплатно. А бройлеров, при следующем заказе, я закажу больше, с расчетом и на их хозяйство. Пора нашим поместьям выбираться из нужды. Но придется переходить на новые методы ведения хозяйствования, по старинке уже не получится.

Потом перешли к огородам. Заварзины удивились, зачем мы снимаем такие маленькие зеленцы огурцов. Я объяснила, что эти сорта редко вырастают до больших размеров, да и мариновать огурцы, чтобы они оставались твёрдыми и хрустящими, лучше небольших размеров. Надя с любопытством принялась меня расспрашивать о новых рецептах, ее брат качал головой — вот девчонки сороки!

Заодно Надя просветила и о местных рецептах. Оказывается, здесь, как впрочем, и по всей Российской империи, был принят бочковой засол овощей. Причем только натуральное квашение, никакого маринования. Я пообещала обязательно показать соседке и рассказать технологию маринования. О том, что у меня лишь чисто теоретические познания, я скромно умолчала. На самом деле я никогда не рвалась применить свои знания на практике. Лень. Вот теперь попробую.

На кустах помидор и перцев пока что висели небольшие завязи, так что и демонстрировать нечего было. Зато ровные, с промежутками, ряды моркови и свеклы опять удивили соседей. Пояснила, что это лишь потому, что семена были заранее наклеены на бумажные ленты. Показывая гряды с зеленью, редисом, смеясь, рассказывала, как боролась с попытками огородниц выдрать растения с семенниками и унести к себе на огороды. Пришлось втолковывать, что так растения погибнут, а семена ещё незрелые, не взойдут. Но все равно, пока парочке особо упорных дам не всыпали плетей и не убрали с этих работ, попытки не прекращались. Крестьянская жадность — она такая, иной раз и здравый смысл на нее не действует. Но лучшим работницам я пообещала, что буду выдавать им понемногу семян, в качестве поощрения. И бабы старались, ревниво поглядывая, чтобы ни одна не испортила семенники.

Потом Яков Семёнович вместе с Заварзиным ездил на строительство, это чисто мужские забавы, я в них и не лезла, и особо не понимала в них. Мы с Наденькой в это время, хихикая, обсуждали новые модные веяния из столицы. Если честно, почти половину этих веяний я придумывала сама, заранее оправдывая, несколько необычные для этой эпохи, наряды. Кроме нарядов, у женщин ведь что ещё входит в перечень удовольствий? Только местные сплетни! Но Наденька не жаловала сплетни и сплетниц, а я и вовсе их не знала. Так что нам только и оставались наряды для обсуждений, да график осенних развлечений местного дворянства после отжинок.

Так, в заботах и хлопотах, катилось лето. Наступила пора сенокосов, и бедный Яков Семёнович разрывался между делами в усадьбе и сенокосными угодьями. От природы достаточно смуглый, он загорел почти до состояния эфиопского негра, похудел. Но при этом был счастлив. Как он мне объяснил, за время безработицы соскучился по делам, а у меня в поместье так интересно и много разных выдумок.

Стадо коров у нас нынче хорошо прибавилось за счёт телят, и сена теперь требовалось больше. Поэтому и торопились с работами, пока стояла погода. Практически все другие работы свернули, все силы бросили на покосы. К тому же крестьяне должны были заготовить сено и для своей скотинки. Кстати, я свое слово сдержала — скотники получили по телочке от элитных коров. И инструкцию по содержанию породистого скота. Так как это отличалось от содержания местных мелковатых коровенок.

Мужики были довольны. Я, если честно, боялась, что после порки, они затаят злобу. Но нет, все были спокойны. И прекратились пьяные загулы в деревнях. И ещё один факт меня удивил. В наше время, если будет стоять любое, бесхозное нежилое здание, никем не охраняемое — его быстро начнут разбирать на составляющие. А тут, посреди деревни стоит большая, добротная усадьба — и не пропало ни щепочки!

Прошел и суд над зачинщиками бунта. Как и предполагалось, Гаврила и Лукьян получили каторгу пожизненно. Ермолая я отстояла, убедив выездных заседателей в том, что Ермолай, несмотря на здоровую фигуру, умом недалеко ушел от дитяти. И его легко было напоить и внушить дурную мысль. Посомневавшись, заседатели все же согласились с моими доводами, тем более и сам Ермолай своим поведением и ответами на вопросы подтвердил свое скудоумие. Мать Ермолая валялась у меня в ногах, рыдая от счастья, что сына отстояли. Мне было ужасно неловко.

А вот за Гаврилу и Лукьяна никто не вступился. Да и некому к тому времени было. Жена Гаврилы уехала, и больше я никогда не слыхала о ней. Сыновей его в течении недели отдали в рекруты, а это двадцать пять лет. Родители Лукьяна, старики, по словам Трофима, умерли ещё год назад, а жены и семьи у него отродясь не было, никто не польстился на плюгавенького и противного мужичишку. Его небольшой домишко на краю деревни заколотили досками, до лучших времён. У меня мелькнула мысль, что при необходимости, устроим там интернат для федоткинских ребятишек.

Но меня всё-таки терзали смутные сомнения в истинном лидерстве Гаврилы в этом бунте. Не тянул Гаврила на великого революционера, ну не Робеспьер он, не Робеспьер. Кто-то стоял за ним. Но этого кого-то Гаврила не сдал на допросах. Надеялся на какую-либо помощь от неведомого хозяина? Не знаю. И это меня беспокоило. Своими сомнениями я поделилась с Дегтяревым. Тот долго думал, хмыкал, но всё-таки признал, что это вполне может быть. И добавил:

— Но, Катерина Сергеевна, я представления не имею, кто у вас такой ворог имеется. Это уж вы сами хорошенько подумайте. Вот узнаете точно — приходите, разберемся, арестуем. Гаврила ведь никого из пособников не назвал, хотя спрашивали у нас умеючи.

В общем, свалил урядник в сторону от этого дела технично. И я его понимала — вероятней всего, неведомый руководитель всего этого безобразия вряд ли простой крестьянин. Это кто-то из дворян, а если уж и местных, так уряднику и вовсе не хочется связываться. Ладно, буду потихоньку копать сама, авось, чего и узнаю. Проблемы на свою голову.

Но пока, временно, отодвинула эти поиски в сторону, уж слишком много дел в деревне летней порой. Неожиданно "выстрелила" моя идея с "Тимуром и его командой". Яков Семёнович долго смеялся, когда я ему рассказала, но потом признал, что в этом что-то есть. Верка со своим другом Семкой подобрали подходящих ребятишек для несложных поручений, и теперь наши одинокие старики были обеспечены посильной помощью.

А ещё организовали ребятню на сбор лекарственных трав и лесных ягод. Под присмотром старших подростков ребятишки ходили в наш ближний лес с лукошками и сдавали мне добычу за небольшие монетки. Но предварительно Хаська пробежался несколько раз по лесу, уверился, что страшнее зайца в этом лесу зверя нет. Иначе я бы и думать запретила о таких походах.

Травы мне были нужны для всевозможных лечебных нужд, для изготовления порошка от насекомых. Скоро должна быть готовой к сбору чемерица, это растение достаточно ядовито, но чемеричная вода — прекрасное средство для уничтожения, уж простите, вшей. А этого добра в волосах крестьянских ребятишек хватало. И уж простите за малоприятные подробности, но из песни слов не выкинешь, вши они и есть вши, что было, то было.

А ещё я решила заранее заготовить как можно больше ягодного сока, идеи насчёт изготовления леденцов не оставляли меня. Но насчёт того, как повидло попадает внутрь карамельки подушечки — для меня и до сих пор осталось загадкой. Как впрочем, и для большинства населения современной России. Зато я вспомнила, как мы с подружкой — одноклассницей в девятом классе варили домашние ириски. Опыт был признан неудачным, но там целиком и полностью была наша вина. Ирисовая масса у нас пригорела, поскольку мы отвлеклись на просмотр телешоу и забыли помешивать массу, затем забыли смазать формочки маслом, и наши ириски потом выковыривались из них ножом. Кастрюльку и формочки, от греха подальше, пришлось выкинуть в мусоропровод. И сделать непонимающе лицо, когда бабушка их хватилась. Не знаю, не видела.

Но рецепт я помнила.

И когда поедем в Вязьму, куплю мешок сахара и пущу его на опыты с кондитеркой. Кстати, Винников мне отписался. В Вязьму можно приезжать с торговлей, оказывается, в любой выходной день. Так что начнем понемногу собираться на новый для нас рынок. Примерно через пару недель всерьез приступим к сборам.

А пока, кроме сенокоса, у нас новая забота — поступило оборудование для сахарного завода, и мастер-наладчик для него прибыл. На помощь к нему отправили несколько молодых и смышлёных парней. Старшие сыновья Якова Семёновича вообще готовы были ночевать возле техники, настолько увлечёны были мальчики. После отладки оборудования необходимо отправлять работников на обучение. Но одна я не потяну, сразу столько работников потерять, поэтому на небольшом совещании с акционерами решили, что каждое поместье выделит по нескольку человек на обучение.

И, наконец-то, приехал инженер с несколькими своими работниками для переустройства дома по чертежам Сергея Салтыкова. С ним ещё весной договаривался управляющий, но тот пока что все время был занят другими проектами. Но дошла очередь и до моей заявки. Инженер был высоким, худощавым мужчиной лет сорока пяти, с глубокими залысинами и длинным носом. Но он сам посмеивался над своей внешностью и был с хорошим чувством юмора.

Чертежи проекта перестройки дома за авторством моего предполагаемого отца его весьма заинтересовали. Узнав, что автора уже нет в живых, искренне огорчился, сказав, что он был явным талантом, о чем говорят его проекты. День Михаил Петрович (так звали нашего инженера) изучал чертежи, ходил по дому, ещё раз все промерял, ходил по двору, смотрел наш источник. А потом понеслось… Начался такой бедлам в доме, что я всерьез подумывала напроситься на постой или в гости к Заварзиным.

Поэтому я сразу после завтрака старалась свинтить из дома по различным делам. Их у меня хватало. То приходили крестьянки с больными ребятишками, приходилось лечить детские болезни, ориентируясь на слабые познания в медицине и собственную интуицию. Я предпочитала называть это так, боясь даже самой себе признаться в ведьмовстве. То животные ухитрялись травмироваться, или заболеть. В общем, особо скучать было некогда.

А тут ещё отец Василий, в очередной приезд свой, сообщил, что нашел он нам учителя, через уездный Духовный совет Смоленской епархии. И к отжинкам он приедет, раньше все равно родители детишек в школу не отправят. Но готовить помещение, оборудование для школы надо уже сейчас. Узнав, что Заварзины тоже решили присоединиться к моему проекту, похвалил, что богоугодное дело делаем.

Деревенские бабы отмыли всю избу, я велела Глафире найти в запасниках старенькие занавески и какое-нибудь имущество для учителя — спальные принадлежности, посуду и остальное для жизни. Надо ещё позаботиться о лампах для школы. Школьную доску изготовил наш плотник. Осталось только покрасить ее черной краской и приобрести мел. В нашей местности это не проблема, меловые карьеры имелись за Вестинками.

Школьные парты, мы, посовещавшись с Яковом Семеновичем, решили сделать по старым советским образцам, которые мы видели или на картинках, или в музеях. А вот с тетрадями было сложнее, дорогое это удовольствие для деревенской школы. В голове вертелось выражение "грифельные доски" но что это такое — я не знала. Хорошо, что Яков Семёнович был знаком с ней. Оказывается, это пластина из черного сланца-аспида, обрамленная деревянной рамкой. Их можно просто купить, стоят они недорого, и практически их хватит школьнику на все время обучения. На доски решили сложиться деньгами с Заварзиным.

Неожиданно моим вздохам и мечтам о кондитерке помог сбыться управляющий. На очередные мои стенания, о том, что вот вишня скоро отойдет, а мы ее только сушить можем, поинтересовался, много ли мне надобно сахара для опытов?

— Так много ли, мало, все равно его нет! Точнее, есть, но этот хотя бы оставим для чая и кофе! Если бы это был сахар-песок, то я бы сказала, что мешок надобен, а если в виде сахарных голов — то даже и не скажу, по весу надобно считать.

Сахар-песок был ещё редкостью, в основном это был импортный, тростниковый. А российский, свекловичный, выпускался почему-то только в виде рафинада, этаких здоровенных сахарных голов, от которых откалывали нужное количество, а потом сахарными щипчиками дробили на порции в чайные чашки. Что мешало сахарозаводчикам сразу устанавливать дробилки на заводах — не знаю.

Кстати, почти рецепт карамели я нашла, правда, про повидло внутри карамельки там не было ни слова. Я постепенно переносила на бумагу все, что было у меня в телефоне, ибо зарядка уже была практически на нуле. И вот, случайно обнаружила, что при скачивании какого-то развлекательного шоу, я нечаянно зацепила и рекламу. Из-за постоянного мигания экрана я так и не поняла, была ли это реклама кондитерской фабрики или оборудования. Но главное, там было показано, как изготавливается карамель. Правда, промышленным способом. Но ничего, мы придумаем и кустарный. Самое нужное я уловила, как варится сироп, как вымешивается, скручивается в жгуты, вытягивается. Так что можно пробовать. Не получатся подушечки — чупа-чупс точно сделаю!

— Так тут дело такое, когда уезжала жена Гаврилы, она хотела на телегу погрузить все четыре мешка сахара, что были в запасе у Гаврилы, видимо, для производства самогона где-то добыл. Но я не разрешил, отдал один мешок ей, остальное забрал. Так что можно один мешок пустить и на опыты.

Я воодушевилась, раз есть сахар, то можно и вишневое варенье, сварить, до которого я большая охотница, и вишневый компот. В него сахара идёт немного.

Постановила, что завтра же начну экспериментировать с производством ириса и леденцов. Вот, идея, кстати! Если взять ягоду вишни, вытащить косточку из нее и аккуратно, на деревянной шпажке, окунуть ее в леденцовый расплав — получится совершенно новая сласть!

Где-то читала, что в сироп для леденцов добавляют немного спирта, буквально чайную ложку на кастрюлю. С этим у нас теперь нет проблем. Помните, мы привезли мутную жидкость от Гаврилы? Я смутно представляла, что это надо вновь перегнать и пропустить через угольный фильтр. Но как это делается на практике — не имела ни малейшего представления! Как и Яков Семёнович. Мы оба таращились на этот аппарат и не представляли, что с этим делать и с какой стороны к нему подходить.

Помощь пришла, откуда не ждали. Наш дворецкий Трофим, глядя на наши печальные лица и вытаращенные глаза, сказал:

— Так-то, Катерина Сергеевна, премудрость тут не велика. Нужно только берёзового угля нажечь. А как с аппаратом обращаться, так я могу. Я ещё молодым был, когда у старого барина на подхвате был. Он тогда много разного вина курил, его настойки на весь уезд славились.

И в самом деле, Трофим перегнал эту бурду, получив вполне приличный спирт. Количество бутылей, разумеется, уменьшилось. Часть продукта оставили для осветительной смеси, часть, по настоянию управляющего, оставили для изготовления наливок и настоек. Покупать спиртное довольно накладно, даже с учётом того, что в доме не употребляются крепкие напитки повседневно, но для гостей надобно иметь. Да я и не спорила, пусть будет. Изготовлением всех этих напитков будут заниматься Трофим и Глафира, люди непьющие и честные.

И вот час икс настал. Я со своей неизменной спутницей Верой пришла на кухню к Марфе, которая освободила нам один уголок и стол. Мешок с сахаром уже доставили, на столе стояла миска с почищенной от косточек вишней, кувшин со сливками и кувшин с молоком. Брусок масла для смазывания форм, сами формы. Кипячёная вода, пара чугунных кастрюль с толстым дном. Кружка с вишнёвым соком. Бутылка с яблочным уксусом, поскольку лимонной кислоты у меня нет. Кажется, все готово! Формы нам сделал отец Веры, я ему объясняла, размахивая руками, но, видимо, нет у меня таланта к убеждению. Пока управляющий не привел своего сына Алекса. Тот, выслушав мои спутанные объяснения, быстро нарисовал то, что мне требовалось. Формы для леденцов были разборные, для ириса — обычная форма в виде плитки с бортиками и отдельный маленький пресс для нанесения полосочек и разделения массы на кубики.

В общем, все у нас получилось! Немного корявенько, но для первого раза сойдёт. Главное, что всем понравилось! Результаты нашего эксперимента я раздала присутствующим кухаркам, Якову Семёновичу для его детей. Сама с удовольствием полакомилась с чаем. Верка, как недалеко ушедшая от детей, тоже ходила с петушком в руках, периодически его облизывая.

Если леденцы, простые, без окрашивания соками и вкусовых добавок, ещё бывали на ярмарках, то вот такие, окрашенные или с вишней внутри — таких не было. Ириса не было тем более. И мы решили поразить народ на ярмарке в Вязьме. Пустить ещё мешок сахара на производство сладостей. Теперь проблема стояла в упаковке.

Жестяные коробочки и банки появятся в Российской империи только через шестьдесят лет, картонных коробочек у нас в провинции тоже нет. Возможно, есть в Москве или Петербурге, но это не рядом. Хотя надо полистать журналы, может, есть, какая реклама, так заказать. Пока временно решили заворачивать наши леденцы и ириски в вощеную бумагу, которая нашлась в запасниках у Глафиры. Оказывается, в такую бумагу заворачивали сахарные головы, Глафира же рачительно прибирала ее и сохранила. Установив опытным путем, сколько надо такой бумаги на один леденец или плитку ириса, нарезали нужное количество.

Следующую партию сладостей готовили уже наши кухарки, оставив мне лишь общий надзор. Но зато перестали смотреть на то занятие с лёгким пренебрежением, типа, дурит, барышня! Да делать ей нечего, вот и взялась молоко варить! Но попробовав конфеты, так уже они не думали, приняли всерьез. Теперь надо бы подобрать работниц для сладкого производства. Посоветоваться надо с Марфой и управляющим.

Настала пора сбора огурцов и их консервирования. Как ни удивлялись мои работники, но я приказала собирать зеленцы в размере корнишонов. Мариновали их в глиняные жбаны с плотными крышками. И это тоже было непривычно, ибо всегда огурцы солились в большие дубовые бочки. И капусту так квасили, и яблоки мочили. На огороде начинали поспевать и другие овощи — зелёный горошек, молоденькие кабачки, зелень и редис, посеянные во второй и третий срок. Можно было попробовать и пучковую молодую морковь и свеклу собрать для продажи. Томаты, перцы и баклажаны продолжали наливаться, но до спелости ещё было совсем не рядом.

С сенокосом в имении было закончено, управляющий был доволен — наше стадо в зиму не останется голодным. Теперь крестьяне торопились и со своими покосами завершить работы. Мы не препятствовали им, барщину сократили до минимума, чтобы и у наших крестьян были полные закрома.

Но самое мной ожидаемое — мы, наконец, решили накопать немного молодой картошки! Кто бы мог подумать, что обычная отварная картошка, посыпанная свежим укропом, сдобренная сливочным маслом — будет для меня вкуснее и желаннее любого блюда из ресторана высокой кухни! Я ела ее, потряхивая головой и чуть ли не урча, как голодная подъездная кошка. Я даже не обратила внимания на кусок жареного мяса, лежащий рядом на тарелке.

На кухне, испросив предварительно моего разрешения, тоже испробовали молодой картофель. Пробовали осторожно, но распробовав, ели весьма охотно. Потом поинтересовались, почему же раньше люди травились этим корнеплодом. В стотыщ пятисотый раз сказала, что народ сдуру или от неграмотности ели зелёные ягоды — семенники, которые и в самом деле ядовиты. Чаще всего это делают ребятишки, от любопытства и дурной привычки тянуть все в рот.

Пригласила и Заварзиных на обед, пробовать новинки. Кроме картофеля, подавали и молодые кабачки, фаршированные мясом, запечённые в сливках. Первые замаринованные огурчики размером с микроба, но твердые и хрустящие. На десерт подали наши новинки в виде ириса и леденцов. Андрей уже был знаком с картофелем, в Петербурге этот корнеплод давно уж был известен. Наденька была в восторге. И блюдо из кабачков тоже понравилось моим соседям. Семенами я обещала с ними поделиться, благо кабачки богаты ими. Но более всего, конечно, моим гостям понравились сладости. Надя задорно хрустела леденцами, а суровый мушшина, которому не положено любить дамские штучки, незаметно, за разговором, умял целую плитку ириса.

И Заварзины решили тоже ехать с нами в Вязьму, проверить тамошний рынок. Если честно, то я обрадовалась их решению, не так боязно одним ехать. У них ещё оставались небольшие излишки прошлогоднего урожая — мука, мед. Глядя на наших рыбешек, у них в имении закоптили солидных по размеру лещей и жирных карасей. Всё-таки Пчёлка более продуктивная река, чем наша Серебрянка. Так что найдем, чем поторговать.

Почти сразу же после отъезда моих добрых друзей-соседей, мне доставили приглашение на домашний обед в имении Пешковых в Карповке. Такие приглашения уже были не первый раз, я отговаривалась невероятной занятостью. Но игнорировать и это приглашение было уже просто неприличным, так что я его приняла и отписалась с посыльным, что приеду непременно.

С самого утра начались сборы в гости, я понимала, что надо было выглядеть безупречно, ибо вострый глаз Аполлинарии Семёновны заметит малейший огрех и будет этот огрех предметом обсуждения на ближайшей ассамблее местного дворянства. Поэтому на сахарную воду нещадно крутились папильотки на мои волосы, я битый час сидела с маской из "давленого" огурца на морде лица, чтобы отбелить загар, как у девки-чернавки. Я далеко не всегда утруждала себя зонтиком, бегая под солнцем по двору, разъезжая то по полям, то по деревням. Потом, достав маникюрный походный наборчик, который попал сюда со мной, приводила в порядок ногти, втирая еще и самодельный гель в руки на основе спирта и глицерина с розовой водой. Иначе стыдоба показывать в приличном обществе мои лапки. Тут тебе и порез на ладони (чинила перо для письма), и ожог на большом пальце (схватилась за горячую форму с ирисовой массой). В общем, до образа утонченной, благородной барышни, лишь капризным тоном отдающей распоряжения и лениво тыкающей пальчиком, указывая на что-то прислуге — я явно не тянула.

Наконец, с красотой было покончено. Нещадно начесанные и уложенные в высокую прическу мои кудри блестели от сахарной воды, лёгкий тон и румяна от Виши придавали некое благородство таки моему лицу, прозрачный блеск на губах и капелька цветочных духов на стратегические места — все, красивее я уже не стану.

Из нарядов мною выбрано лёгкое муслиновое платье в мелкий цветочек, с уймой мелких пуговичек на спине. Такое сооружение в одно лицо ни надеть, ни снять. Поэтому одевала меня Вера. Одно радовало — платье я могла надеть без корсета, и не было кринолина, просто пышные нижние юбки. Рукав фонариком, декольте рамочкой. Оно немного меня смущало, но я нашла выход — задрапировала лёгкой кружевной косынкой, уложив ее волнами и заколов небольшой брошью с несколькими маленькими сапфирами. Длинные перчатки до локтей, матерчатые туфли. Сумочка с самым необходимым для девушки, веер на запястье, по жаркой погоде он вполне уместен. Кружевной зонтик. Я готова к выходу в свет.

К Заварзиным я никогда не утруждала себя такими сборами — скрутила волосы в узел, заколола шпильками, протёрла лицо лосьоном, платье чистое, шляпку нахлобучила — и вперёд! А тут полдня убила, как будто делать мне больше нечего!

Дорога в Карповку ничем особым не запомнилась, пыльно, жарко. Проехали поворот на Ивантеевку (вторая деревня Пешковых), сразу за Пчелкой, ещё с километров с пяток — и вот поворачиваем с большой дороги на Карповку. Я, кстати, так и не могу до сих пор привыкнуть к мерам длины до сих пор — аршины, версты… к мерам веса вроде приспособилась, а вот к длине — нет.

Село было большое, но богатством не поражало. Низкие мазаные хаты, соломенные крыши, плетни из хвороста. Куры, копающиеся в уличной пыли. Бегающие ребятишки в длинных рубашонках с хворостина и в руках, осторожно тявкающие кабысдохи из-за плетней. Велела Семке ехать осторожней, не приведи Господь, какое дитё попадет под колесо! Или курица. Семье убыток. Но мы проехали аккуратно, никого не зацепив.

Сама барская усадьба была расположена чуть дальше деревни, за небольшой, жиденькой полоской посаженного леса, ибо в естественном лесу деревья не растут по линеечке. Очевидно, лес был посажен, чтобы вид деревни не оскорблял господский взор. Меня уже ждали, ворота усадьбы были распахнуты, привратник низко склонился в поклоне. Подъездная аллея радовала глаз тенистыми деревьями, цветники — строго по ранжиру и окрасу цветами. Не то, что у меня — сумасшедшее буйство красок и смесь разных цветов, вплоть до плебейской космеи и календулы.

Меня ожидало на высоком крыльце все семейство Пешковых. Вот не люблю я эту высоту, они стоят наверху, а я карабкаюсь по лестнице, как будто на прием к монархам! Но Иван Аркадьевич проявил любезность — легко сбежал по лестнице вниз, галантно подал руку, помогая выйти из коляски, чмокнул перчатку мою на запястье и повел наверх, к маменьке и сестрице.

Иван Аркадьевич блистал мужской нордической красотой, сверкал голубыми очами, кудрявый чуб тщательно уложен блестящей волной, сюртук распинали широкие плечи, белоснежный крахмальный галстук аж подпирал щеки, кружевные манжеты выглядывали из обшлагов, в блестящие сапоги можно было смотреться, как в зеркало. В общем, блистал парень. Что несколько странно для помещика в разгар сельхозстрады. Анна Аркадьевна была хороша в своей очаровательной юности, искренняя улыбка показывала миленькие ямочки на розовых щечках, голубые глаза весело блестели. Хорошенькая куколка, что и говорить.

Аполлинария Семёновна тоже выглядела весьма достойно для своего возраста, дети внешностью явно пошли в нее. Только платье на ней было без декольте, с глухим воротом, но с множеством рюшечек и оборочек. На пальцах, в ушах блестели кольца, серьги, на запястье блестел самоцветами массивный золотой браслет. Несколько пафосно для дневного времени. Мне даже стало неловко, ибо у меня и были только маленькие сережки — гвоздики да брошь на косынке. Ну и ладно.

Снаружи дом блестел свежей покраской, никаких следов обветшалости или нужды. Внутри… ну что сказать, бохато! Натёртый до ледяного блеска паркет без единой царапины, массивная хрустальная люстра со свечами без следа оплывшего воска сверкала в солнечных лучах нестерпимым, режущим глаза, блеском. Мебель в холле под бархатными чехлами. Меня провели в гостиную, где было не менее роскошно. Везде маленькие этажерочки с кучей фарфоровых и хрустальных безделушек, мягкие диваны, кресла, толстые ковры (слава Богу, не на стенах!). Усадили на диван и принялись расспрашивать, как мне живётся в провинции, не скучаю ли я по столичной блестящей жизни, балам. Нет ли у меня желания продать поместье и вернуться в Петербург. Я искренне удивилась:

— Простите, откуда такие сведения о балах и светской жизни у скромной институтки? Нас там держат в ежовых рукавицах! Если и вывозят иногда на бал в императорский дворец, то эти балы довольно скучные и небольшие. Император редко уделяет время таким мероприятиям, он последнее время увлекся духовными практиками. Императрица Елизавета Алексеевна слаба здоровьем и больше интересуется книгами и прогулками по парку, чем балами. Так что скучать мне особо не о чем. Здесь мне даже интереснее. Да и поместье мое пострадало от войны, бабушка была уже преклонных годов и не могла за всем уследить. Сейчас приходиться восстанавливать многое.

Пешковы переглянулись, мать и сын, очевидно, не такого ответа они от меня ожидали. Лишь Анна восторженно внимала моим словам. За обедом разговор о моих планах возобновился. В переменах блюд, между грибной похлебкой и запеченным мясом с овощами со сложным соусом, причем настолько сложным, что вкус его был неопределим, меня расспрашивали о моих планах на ближайшее время и на перспективу.

Пришлось рассказать о предстоящей поездке в Вязьму, объяснив это тем, что хочу узнать перспективы нового рынка и возможности осенней поездки в Москву.

— Ах, душенька, зачем же такая страсть, ехать в Москву? У нас по осени всегда приезжает много прасолов, скупают все излишки. Вот и сосед наш, Вербицкий, зачем с каким-то заводом связался, да ещё и остальных втянул? Продал бы свою свеклу в Курскую губернию, там бы ей нашли применение. А то столько забот-хлопот! Мыслимое ли дело для молодой барышни, словно мужчине, заниматься такими серьезными делами! Наше дело — дом вести, мужа почитать, детей растить, а делами пусть мужчины занимаются!

Это опять Аполлинария Семёновна выдвигает свои домостроевские идеи. Только кажется мне, что именно она правит поместьем железной рукой, а вовсе не наш Адонис, Иван Аркадьевич. Вон как глазки блестят любопытством у барыни! Как-то сам по себе разговор перескочил на последнюю мою поездку и последующий бунт. Дамы сзади, расспрашивая, как я так смело смогла противостоять бунтовщикам, правда ли, что зачинщика отправили на пожизненную каторгу? Не рассказал ли он о подельниках своих на дознании?

Я насторожились, отвечала, как могла, уклончиво, но Аполлинария Семёновна была весьма настойчива в расспросах, что было странно. У меня даже появились подозрения, что каким-то образом дорогая соседка замешана в этом бунте. Только непонятны тогда ее цели. За десертом маменька вновь принялась переживать за меня.

— Трудно нынче девице все одной и одной с делами! Замуж надобно выходить, Катерина Сергеевна, и все дела отдать супругу! А кстати, у вас родственники ещё имеются? Слыхали мы, что по линии Салтыковых у вас только родственники в Москве, да очень дальние родичи в Твери.

Ну надо же, интересовалась родней! Зачем ей это? В Москве, наверное, потомки знаменитой Салтычихи, а вот в Твери — даже не знаю. По-моему, род Салтыковых-Щедриных как раз из Твери. Пожав плечами, ответствовала:

— Есть родственники по линии моей матушки, брат матери. Но они живут неподалеку от Петербурга. Я давно не виделись с дядей и его семьёй. Только когда гостила у дедушки и бабушки, но была ещё совсем девочкой. Я и помню его плохо, он тогда жил с семьёй в Петербурге, в родительском имении бывал очень редко.

Фальшиво вздохнув, Аполлинария Семёновна сочувствующим тоном произнесла:

— Ах, молодость, молодость! Не обращаем внимания до поры, до времени на окружающих, а потом влюбляемся, да так, что не слушаем старших! Вот, тоже боимся, как бы наша Аннушка так же очертя голову, не влюбилась в какого симпатичного соседа! Впрочем, и вы, Катерина Сергеевна, по возрасту под самые сильные чувства подпадаете!

Вышеупомянутая Аннушка густо покраснела, что вызвало у меня подозрения о том, что такая любовная любовь к девочке, возможно, уже нагрянула.

Но все когда-нибудь заканчивается, закончился и этот бесконечный обед и визит. Уверив всех в своем расположении и удовольствии от встречи и непременно! непременно приеду к ним после поездки в Вязьму, расскажу все уездные новости (вот делать мне нечего, метаться по городу и конспектировать, кто женился, помер, кто посватался, родился! Я и не знаю там никого!). Я наконец-то отбыла домой, провожаемая семьёй Пешковых. Перед этим мою ручку облобызал Иван Аркадьевич, многозначительно глядя мне в глаза. Если честно, было неловко.

Опыт сборов на ярмарку у нас уже был, но в этот раз были некоторые нюансы, которые следовало учитывать. В частности, это была жара. Поэтому взяли два крытых плотной тканью фургона. Чем-то они мне напомнили фургоны американских переселенцев.

Внутрь одного фургона поместили большие короба, на дно которых положили нарубленный лёд из ледника, прикрыли его соломой и рядном. В один из таких коробов сложили копчёных цыплят. В следующий, по такой же технологии, поместили бекон и варено-копченые окорока. Короб поменьше был с рыбешками. Посередине фургона стояли несколько деревянных ушат с бортиками, наполовину заполненные колотым льдом, на него поставили глечики со сметаной и клубки масла, завёрнутые в капустные листья. Благо, капусты сортов Леннокс и Мегатон отличались крупными листьями. Впрочем, сорт Слава от них не отставал.

Во втором фургоне стояли такие же деревянные ушата, только со свежими овощами, накрытые мокрым рядном, которое мы периодически смачивали ледяной водой, которая образовывалась из тающего льда в большом ушате, стоящем посреди фургона. Его поставили для общего снижения температуры в фургоне. В этот раз, кроме уже продававшейся зелени и редиса мы везли пучковую морковь и свеклу, результат прореживания посадок из местных семян. Мои огородницы чуть не плакали, когда я заставила их прореживать посадки

— Барыня, дак пошто дергать-то? Так хорошо растет, густенько! Выдергаем, что же тогда останется? Совсем малехо будет!

— Зато нормальная морковь будет, а не мышиные хвосты! — не сдавалась я — вот, смотрите!

И я выдернула одну морковку из своих семян. Ярко-оранжевый крепенький, ровный корнеплод был минимум в два раза крупнее местных. Да и по виду отличался. Местный сорт был коротким, треугольным, с острым кончиком, тогда как сортотип Нандрин был цилиндрическим, с тупым, закругленным кончиком. Бабы, притихнув, разглядывали новинку. Поэтому посадки всё-таки проредили.

Кроме этого было ещё несколько ведер молодого картофеля, надеюсь, в Вязьме лучше с ним знакомы, чем в нашем захолустье. Молодые корнишоны огурцов, жбаны с маринованными пикулями. Яйца от плимутроков, несколько лукошек, светло-коричневые. Коробка с ирисками и леденцами. В этот же фургон поставили ту снедь, что приготовила нам в дорогу наша кухарка Марфа.

В этот раз мальчики Якова Семёновича не поехали с нами. Разумеется, им очень хотелось, но их разрывало между поездкой и желанием остаться с инженером на перестройке дома и установкой и отладкой оборудования на заводе. Бедные мальчишки! Но и товар для торговли они приготовили, в этот раз их корзинки и лукошки порадовали не только видом, но и цветом, и узорчатым плетением. И шкатулочки с зеркальцем тоже. Метания мальчишек я прекратила волевым, командирским решением — велела оставаться, а товар нести нам, продадим, даст Бог, под запал со своим. Мальчики обрадованно припустили за своим рукоделам.

Чтобы поутру не поджидать Заварзиных, они решили приехать в мое поместье с вечера, а рано утром двинуться всем вместе. Так и сделали. Единственное, что управляющий все время потихоньку, себе под нос, бурчал, перечисляя, все ли он наказал своим помощникам по хозяйству. Ещё переживал, что должна прийти очередная партия торфа, а он уехал. Я велела успокоиться и ему, выдать нужную сумму денег для расчета Трофиму, он расплатится за поставки.

Запас торфа у нас уже был солидный, но много его никогда не бывает. В конце концов, им можно и усадьбу отапливать. Хворост, валежник, больные деревья, которые отметил лесник — мы уже тоже начали заготавливать и для усадьбы и для крестьянских изб. Лучше сейчас, по теплу и без снега, чем зимой добывать хворост из-под снега. Заодно и леса подчистим.

Сама дорога отличалась только жарой и пылью. Мы с Наденькой и две наших девчонок-горничных, ехали в моей коляске. Поутру, пока было не жарко, так было даже и приятно, ласковое, теплое солнышко, лёгкий ветерок, мы под кружевными зонтиками, приятный, неторопливый разговор ни о чем. Но ближе к обеду, когда солнце поднялось почти в зенит, и воздух стал напоминать раскалённую печь, от дороги начала подниматься мельчайшая пыль, забивая рот и нос, появившиеся невесть откуда мухи и их родственники — слепни, досаждали изрядно, я велела поднять верх коляски, хотя бы от палящего солнца прикроемся.

На обед остановились у небольшого ручейка, освежились сами, напоили лошадей, пообедали. Отдохнув с полчаса, двинулись далее. Ночевать решили, не сговариваясь, на той же полянке, что и прошлый раз. Заехали в трактир, в котором уже были в предыдущую поездку. Несмотря на неплохую еду, насекомых на постоялом дворе не уменьшилось, а один откормленный экземпляр нагло промчался по стене перед нашим взором. На что я указала хмурому хозяину, тот недовольно пробурчал:

— Дак и что? Всем подавай без насекомых комнаты! А как от их избавиться? Спокон веку были и ниче! А сейчас все шибко привередливы стали!

— Так, уважаемый, возьмите порошок Салтыковой от насекомых, насыпьте везде по углам и все!

Видно, об этом хозяину уже говорили не раз, потому что он озлился:

— Ишь, какие, возьмите! Мне так большой ведь пакет нужон, а он цельный рупь стоит! Туда целковый, сюда целковый — так и по миру пойти недолго!

Мы переглянулись и пожали плечами — скупой платит дважды! Жалко денег на порошок — потеряет на постояльцах. Но каждый своим умом богат, что мы будем его убеждать, если у него все — «спокон веку»! Вечером, когда лишние люди разошлись и у костерка остались только свои, я рассказала о визите к Пешковым. Надя просто поморщилась, Яков Семёнович задумался, а Андрей Петрович хмыкнул:

— Значит, не бросили они свою идею со стекольным заводом! Я ведь вначале думал, что интерес Ивана к вашим лесам вызван лишь как топливом. Но ведь можно, как и мы — закупить торф. Я тут прочитал в журнале про стекло и вот что получается — Пешковы могут производить лишь гутное, или украинское стекло, которое сродни южно-германскому "лесному стеклу". То есть, темно-зеленое или темно-синее. Чтобы получить бесцветное, прозрачное стекло, которое сейчас очень нужно, один из компонентов плавильной смеси добавить, а именно соду. Но она дороговата и везти далеко. Но можно ее заменить поташем, содержащим калий. А его добывают из золы деревьев дуба или бука. Бук в наших местах не растет, а самый большой дубовый лес как раз в вашем имении, Катерина Сергеевна!

Будь я чуточку романтичнее, я бы сейчас очень сильно огорчилась. Знать, что тобой интересуются не как девушкой, а просто владелицей каких-то деревьев — для впечатлительной девицы это был бы сильный моральный удар! А я только поморщилась. Да, мне неприятно! Неприятно, что принимают за дуру! Но теперь я точно знаю, чем вызван интерес, все эти ужимки, ухаживания, многозначительные взгляды. Буду стараться держаться подальше от Пешковых, чтобы не попасть в компрометирующую ситуацию. Приняв такое решение, я успокоилась и далее приняла участие в вечерней беседе.

Потрескивал угольками костер, изредка выстреливая снопом искр, высоко в небе блистали звезды, и виднелся бледный серпик луны, пахло свежескошенной травой (вечером немного накосили лошадям), засыпая, всхрапывали кони, потихоньку переговаривались наши люди, устраиваясь на ночлег. Я сама не заметила, как задремала. Сквозь сон только почувствовала, что меня поднимают и несут на руках, чуть покачивая, как на лодке, осторожно кладут на разложенный мягкий диван в коляске и бережно подтыкают одеяло под бока. И было так приятно и сладко, что я и глаз не открыла, а то ещё поймет, что не сплю и поставит на землю. А тут в кои-то веки симпатичный мне мужчина носит меня на руках! Такой шанс упускать нельзя!

Выехали мы в сторону города, только чуть забрезжил рассвет, хотели миновать жару, да и торговлю начать пораньше. В Вязьму приехали, только солнце встало. Сразу же проехали в нумера мадам Грицуевой, прошлый раз осталось хорошее впечатление от них. Мадам захлопотала, устраивая нас. Взяли четыре господских нумера и места в людских комнатах для наших людей.

Я сразу спросила у хозяйки, не топится ли у нее сейчас на кухне печь и можно ли сварить там чугунок картошки? Получив разрешение, отправила чистить и варить картошку Веру. Хоть Вязьма и не наша глухомань, но на всякий случай готовый продукт покажем.

Мадам предложила к вечеру истопить баньку в саду за домом.

— По-черному? — сурово спросила я

Мадам возмущённо заклохтала:

— Как можно, барышня? Господская у меня баня, господская! Чай, понятие имеем, у меня люди благородные останавливаются! А пока освежиться у себя в нумерах не желаете?

Мы желали, да ещё как! Умывшись и переодевшись в чистые платья, спустились вниз. Как раз и Вера подошла с чугунком горячей картошки. Укутав чугунок в тряпье, чтобы быстро не остыл, двинулись на местный рынок, его расположение мы видели прошлый раз. По пути в трактире, только что открывшемся, купили несколько караваев ещё горячего хлеба.

Места нам достались далеко не самые лучшие, но и не самые последние. Мужчины помогали выкладывать товар, не гнушаясь не барской и не мужской работой. Мы с Верой торопливо строгали салат из зелени и редиса, заправляли сметаной, резали на ломти караваи, кусок бекона тоже строгали на мелкие пластики. В глиняную миску накладывали маринованные огурчики. И, наконец, апофеоз! Выкладываем на блюдо горячий картофель, добавляем приличный кусок масла, посылаем мелко порезанной зеленью.

Запах пошел такой, что мы все невольно шумно сглотнули голодную слюну. А соседи по прилавкам вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что там у нас такое. Не выдержав, своим людям и нам тоже отмахнула по куску хлеба, по куску окорока, огурчик и парочку небольших картошек. Иначе голодный обморок обеспечен. Потом можно и в трактир сходить, но пока надо быть здесь.

И торговля началась. Как раз успели отведать свои бутерброды. Покупатель шел на запах. Пробовали охотно, не менее охотно и покупали. Маленькие деревянные щепочки-ложечки и дощечки только успевали доставать из мешочка. Окорок ушел влёт, даже и не успели им поторговать, хорошо шел и бекон, копчёные куры. Овощи разбирались хозяйками, пришедшими на рынок. С покупками продуктов шли и корзинки сыновей управляющего.

Но особо надо выделить нашу новинку — леденцы и ириски. Петушки на палочке и ранее продавались, но они были, так сказать, а-ля натюрель, просто растопленный сахарный сироп. Я же немного подкислила его и подкрасила соком ягод вишни, черники, голубики. А шпинат дал яркий зелёный цвет. Да и леденцов с вишней внутри почему-то никто не делал. Не говоря уж про ирис. Он должен появиться в России лет этак через сорок. Так временной анахронизм у нас.

Вначале матери семейств покупали наши леденцы своим канючившим отпрыскам, потом, видимо, испробовав сами, возвращались к прилавку и покупали и с вишней внутри, и мелкие монпансье на развес. Давала я пробовать и по маленькому кусочку ириса. Жалко, но я делила кубик ириски на несколько пластиков. Жаба душила, если честно. Испробовав, покупали плитками, но я меньше плитки и не продавала.

Неожиданно к прилавку протолкался мужик благообразной, купеческой внешности. Оказалось, владелец чайной. Он желал скупить все мои сладости разом. Покупатели недовольно забухтели, но "чайханщик" настроен был решительно и забрал весь товар, не торгуясь, по той цене, что я продавала. Отозвав меня в сторонку, он поинтересовался, а могу ли я ещё поставлять такой товар, минуя рынок, прямо в чайную к нему? В цене не обидит. Большой разницы мне не было, зато выгода была — не стоять за прилавком, сдать все оптом. Тем более, я планировала и яблочный зефир, и пастилу, и просто обычное печенье квадратиками печь.

Ещё у меня мелькала идея насчёт компотной смеси. Нет, особо гениальной в этом я не была, и ягоды и фрукты тут сушили издавна. Но применяли их зимой, распарив в кипятке и добавляя в каши или пироги. Компоты не варили, в лучшем случае — кисленький взвар. Скорее всего, дело в дефиците сахара, а в компот он нужен. Надеемся, в этом году мы выправим эту ситуацию. Рассчитываю поставлять такие смеси в чайную.

Так что я легко согласилась на предложение хозяина. Неожиданно меня окликнули, я обернулась, но мужчину, который меня позвал, узнала не сразу. Потом вспомнила, это же тот чиновник, что оформлял вольную для Игнатьевны! И сразу вспомнила, что мне надобно оформить вольную и жене Гаврилы! Чиновник сказал, что у него выходной, но раз надо, то он сделает. И весьма выразительно взглянул на меня. Совсем дурой я не была, поэтому шустро положила в корзинку копчёного цыпленка, кусок бекона, с десяток яиц, глечик сметаны, по пучку овощей. Судя по выражению лица чиновника, вопрос будет улажен в три минуты. Отправила с ним Якова Семёновича, ибо я, если честно, даже имени женщины не знала. Печать чиновник поставит, а распишусь уж я сама и здесь. Потом переправим вольную к ней в деревню, где сейчас проживает.

Расторговались мы практически к обеду. Осталась корзинка яиц, немного рыбёшек и одно лукошко. У Заварзиных тоже осталось лишь пара мешков муки-крупчатки, да мешок гороха и мешок пшена. Оставив торговать Верку под присмотром Нади и Андрея, я умчалась по своим делам.

Первым делом, я поехала в ту самую чайную, где мы с хозяином составили договор о сотрудничестве. Потом я попила у него чайку, и в самом деле вкусного, необычного купажа, с пышными баранками и медом. Хозяин похвалился, что смеси и купажи делает сам. Явно увлеченный человек. Я потихоньку начала его расспрашивать о прасолах здешних, о дороге на Москву, стоит ли самим возить товар в первопрестольную.

Хозяин поведал, что да, прасолы у них есть, вот после отжинок двинутся по всему уезду, скупая излишки урожая в поместьях. Да цену дают не настоящую. А в Вязьме их ждут уже московские прасолы. И всем надо заработать. Так что помещики большой маржи не имеют. Конечно, можно ехать и самим на Москву, но лучше ехать большим обозом. И выгоднее и безопаснее. Ну, и знать, к кому там обратиться.

Ладно, эти вопросы мы обдумаем и обсудим на собрании нашего "акционерного общества". Но общая инфа у меня уже есть. Далее у меня следовал визит в аптеку. Кроме пополнения запаса некоторых ингредиентов мне ещё надо было купить скипидар и узнать про стеклянные банки с притертыми крышками. Металлических крышек пока не существовало, так как не было ещё жести. А вот стеклянные крышки можно было асептически запечатывать воском.

Узнала цену, волосы встали дыбом. Аптекарь развел руками.

— А что вы хотите, барышня? Доставка столь деликатного предмета дорога! В Москве можно и дешевле купить! Так это в Москве!

Вот все упирается в Москву! Но раньше сентября я туда не поеду.

Обратная дорога ничем не запомнилась. Все то же самое — солнце, пыль, жара. Ночёвка под открытым небом. Утром наш караван подъехал к повороту на Темкино, Заварзиным надо было ехать прямо. Тепло попрощались, они поехали к себе, мы к себе. Ворота нам открыл хмурый дед Сава. Только мы въехали в усадьбу, как я услышала какой-то странный полузадушенный визг и лай, который приближался к нам.

По аллее, смешно загребая лапами, несся мой Хаська, визжа на бегу. Дед Сава покачал головой.

— Вырвался, таки, антихрист! Видать, подкоп сделал! Мы ж его закрыли, от греха подальше, в сарае! Даже и не знаем, что случилось с животной! Такой ласковый пёсик, никогда ж не брехнул ни на кого из наших, с ребятишками вон как возиться, радуется имя! А тут кидается, ажно пена изо рта, так бы и скусил, тока Трофим его и отволок!

Я растерялась, прижимая голову Хаськи к себе и гладя его за ушами.

— Дед, ты говори яснее, кого скусил-то? На кого кидался?

Дед Сава всплеснул руками.

— Ой, я дурак старый! Не сказал сразу! Радость у вас большая! Дяденька ваш, Катерина Сергеевна, приехамши! И гость с ем ишшо! Вот пёсик ваш на них и кидалси, незнакомы, стало быть!

Я внутренне похолодела. Вот только дядюшки мне и не хватало для полноты счастья! Самое страшное то, что он вполне может не признать во мне свою племянницу, если она росла в Петербурге и бывала в имении бабушки и дедушки, то он наверняка знает настоящую Катерину. Может, мне лучше сейчас развернуться и бежать? До канадской границы! А гость, который с ним, это, небось, полицейский чин, чтобы арестовать самозванку?

Что же мне делать-то? Паника захлестывала с головой, мешая думать, рассуждать, дышать… мысли путались, руки тряслись, по спине тек холодный пот, несмотря на жару. Время, казалось, замедлилось и стало тягучим, как леденцовый сироп. Мне чудилось, что я уже целую вечность сижу на корточках возле коляски и судорожно глажу Хаську. Наконец, в задурманенный паникой мозг пробились чужие мысли.

— Да перестань ты трястись! Не узнает тебя дядька! Видел он Катерину несколько раз, ещё ребенком. Пока родители были живы, он со своей семьёй жил в Петербурге. Когда приезжал в имение, ты, то есть, Катерина, училась. А так небольшое сходство у вас все равно есть — цвет волос, глаз, общий тип лица… я чего бежал-то? Не могу уловить в его мыслях, но с чем-то недобрым он приехал! Вчера они припёрлись, а успели все облазить! Вот я и не выдержал, обозлился! И гость какой-то с ним странный, вроде и добрый с одной стороны, улыбается всем, а с другой стороны — ледяной просто! Не паникуй, разберемся!

Чуть-чуть расслабившись, я поднялась с колен, отряхнула платье, пошла по направлению к дому, махнув Якову Семёновичу, чтобы шел рядом.

— Слыхал, Яков Семёнович, беда у нас пришла! Дядюшка пожаловали!

— Боишься, что не признает племянницу? — догадался управляющий.

Я поморщилась:

— Да признает, он ее и не помнит почти! Дело не в этом, сам визит странный и очень не вовремя! Сейчас самый разгар работ в имениях, ни один нормальный помещик не бросит все и не потащится в такую даль, чтобы что? На племянницу посмотреть? Не крайняя необходимость, так мы бы и в Вязьму не поехали! А тут из-под Питера поехал! Да с гостем каким-то! И люди они, видать, не слишком добрые, раз мой пёс кинулся на них. Он всегда чует плохих людей.

— Да, непростой у тебя пёсик, это верно, иной раз смотрит, как будто все слова понимает, и сказать что-то хочет — согласился Яков Семёнович.

— И как только разузнал обо мне, ведь семьи не поддерживали отношений, Пелагея Степановна не особо жаловала невестку. Да и извещения о смерти старой барыни им никто не посылал!

— Думаю, это все с той ярмарке в Вестинках пошло, помнишь, сама же говорила, что подходили к тебе двое, один ещё спрашивал, не знаешь ли ты такого господина? Расспросить потихоньку окружающих не составило бы труда, там соседи охотно рассказали бы и про старую барыню, и про то, что ты сейчас имением правишь. Дядюшка наверняка на поместье польстился.

— Мне тоже так кажется. Но прямых прав у него точно нет. Но надо быть готовыми ко всему. Если что, даже без моих слов, отправляй весовых к отцу Василию и к Заварзиным, будем держать военный совет, как отбиваться мне от такой родни.

— Я тебя понял, Катерина, будем по обстоятельствам смотреть. Я сейчас только быстренько домой заскочу, все ли ладно у моих, и буду с тобой в доме. Алечка поймет.

Когда мы беседовали тет-а-тет, то постепенно переходили на "ты", но при посторонних неизменно соблюдали субординацию. Вздохнув, я поднялась по ступеням к дверям дома, управляющий торопливо пошел к себе.

В доме царила тишина, что было удивительно. Хотя и было рано, но у нас все равно в доме всегда была суета — кухня готовила завтрак, горничные старательно убирали пока пустые помещения, Трофим всех контролировал, кто-то бегал за Глафирой, выклянчивая у прижимистый ключницы что-то нужное… в общем, тишины не бывало. А уж теперь, с незаконченным ремонтом и вовсе не должно быть.

Я решительно повернула в сторону кухни. За плотно закрытой дверью едва слышно постукивали кастрюли. У плиты суетилась помощница Марфы, а она сама сидела у стола с несчастным видом, периодически прикладывая передник к глазам. Удивительно, но даже кастрюли звякали почти бесшумно.

— Что происходит? Марфа? Почему ты плачешь? И завтрака ещё до сих пор нет! А я проголодалась и только приехала! Дайте хоть что-нибудь поесть!

— Ой, Господи! Барышня! А я как знала, кашки вашей любимой сварила! С вареньицем вишнёвым! И кафу эту вашу тоже! Проходите в столовую, сейчас все подадим!

— Да я и здесь поем! Я буду есть, а ты рассказывай! Что у нас дома случилось!

— Дак, Катерина Сергеевна, все ладно было, а вот вчера поутру приехали гостюшки ваши… дак и не знаю, как и быть теперь! Потребовали на ужин какую-то телячью Лангедоку, прости Господи, с соусом валёте. А седни велели каку-то потофю! И хрикасе! Сказали, коль не умеешь, так иди на людскую кухню!

Ох, ты ж, и запросы у дядюшки! Ещё и командует тут моими людьми! Уплетая вкуснейшую пшенную кашу, пролитую сиропом от вишнёвого варенья и ягодками поверх, я постаралась успокоить мою кухарку.

— Марфа, не переживай! Ты это умеешь готовить, просто названия французские. Выпендриваются гостюшки так! Фрикасе — это курица мелкими кусочками в подливке, ты же делала. А лангедок — это телятина кусочками мелкими в соусе. И суп потофю ты знаешь, это же просто овощи да кусок говядины в бульоне, хорошо проваренный. Вот и все.

Марфа изумилась:

— Так это похлёбка так называется — потофя? Вот баре с ума сходят! Это хорошо, что вы так все разобъяснили, барышня! Вот умеете вы так по-хорошему говорить и не обидно! Ладно, будет имя потофя!

Потягивая кофе с мягкой булочкой, я вспомнила.

— А что у нас так тихо-то в доме, Марфа?

— Дак господа велели не тревожить их с утра, мол, тишину любят! Вот все по углам и сидят тихонько. Анжинер тока давно встал, откушал, как и вы, каши, да пошел в кузню, дело у него какое-то там.

Я поднялась со стула:

— Ладно, Марфа, спасибо за завтрак, я пошла к себе и через полчаса можешь начинать греметь. И остальным передай, пусть все занимаются своими делами, нечего лодыря гонять!

Выйдя из кухни, пошла к себе наверх, переодеваться и хоть в тазике ополоснуться. На лестничной площадке второго этажа, возле крыла, где размещались гостевые покои, в кресле дремал мужичок, по виду — типичный камердинер. И в это самое время, следом за мной идущая полусонная Верка (явно с Нюткой, горничной Нади, протрещали полночи о своем, о девичьем!), споткнулась и выронила саквояж с моими вещами! Он полетел вниз, за ним, весело бренча — зонтик. Из гостевого крыла донёсся мучительный выкрик:

— Jean! Jean!Ou ea-tu? Encore une fois,ces sauvages font du bruit!

(Жан! Жан! Где тебя черти носят? Опять эти дикари шумят! фр.)

Я с сомнением посмотрела на этого Жана. Как по мне, так типичный русский Ванька. Вышепоименованный Жан, воздев палец кверху, уважительно произнес:

— Барин гневаться изволят! Вишь ты, по — хранузски ругаютси!

Я хмыкнула и весело крикнула:

— Ce ne sont pas des sauvages qui font du bruit, oncle, c'est moi, Katy!Et ne faites pas de bêtises, vous n'avez pas encore oublié la langue russe, j'espère? (Это не дикари шумят, дядюшка, это я, Кати! И не занимайтесь глупостями, русский язык не забыли, надеюсь?)

И добавила уже по-русски:

— Поднимайтесь, дядюшка, время к обеду, я жду вас через полчаса в гостиной!

Я успела привести себя в порядок и спуститься вниз, а дядюшки с гостем ещё не было. Меж тем жизнь в доме, было замершая, понеслась своим чередом. Не через полчаса, но минут через сорок гости появились в гостиной.

В гостиную вошли двое. Первым я увидела мужчину лет сорока пяти, в отличном темном сюртуке, белоснежный галстук выпирал из-под выреза. И что удивительное, я даже отвыкла видеть здесь такое — на нем были брюки и туфли! Здешние мужчины носили в основном бриджи и сапоги. Спокойное, благообразное лицо лучилось великой радостью и любовью к окружающим.

Я сразу вспомнила слова Хаси: "Вроде и добрый с одной стороны, а с другой стороны — ледяной просто"! Ладно, потом разберусь, что это за тип такой, но холодом от него потянуло явственно. Для меня. И я чисто автоматически закрылась. Научилась этому я на каком-то семинаре по духовным практикам, куда меня потащила одна из моих подружек. Времени свободного было у меня тогда полно, делать особо нечего, вот я и ходила со Светой. Она восторженно ехала и закатывала глаза "Ах, какой гуру!" Я же не видела ничего особенного в мужике в белом балахоне. Единственное, чему научилась — это закрываться от попыток "взлома" моей ауры. Кстати, после этого мне намного легче стало посещать общественные места и государевы учреждения.

Вот и сейчас я мгновенно закрылась и ласково улыбнулась. Образ ласковой дурочки всегда мне удавался идеально. Но этот мужик — точно не мой дядюшка. Я перевела взгляд и поняла — вот оно, горе в семье! Дядя пил и явно не сегодня начал. Об этом говорило и отекшее лицо, и нос в красных прожилках, и вообще, общее состояние. Бывает, что алкоголиков видно сразу. Без особых церемоний плюхнулись в кресло, дядя начал.

— Здравствуй, дорогая племянница! А ты изменилась, почти взрослая стала совсем! Невеста, да и красивая девушка стала!

Я не осталась в долгу:

— Здравствуйте, дядюшка! Могу сказать, что вы тоже изменились изрядно с тех пор, как я видела вас! Как тетушка, поздорову ли? Чада ваши? Как вам столь дальнее путешествие? Да ещё в разгар страды?

И опять ласково улыбнулась. Заметила, что не представленный мне гость, разглядывая меня, чуть заметно поморщился. Ага, ничего не видит за защитой! И правильно, нечего там всем видеть, чать, не телевизор! Дядюшка сипловато откашлялся и ворчливо произнес:

— А что там тётушке сделается? Как перед Рождеством поехала к своим родителям в имение, с детьми, так и гостит там! На страду в именье управляющий есть, я сейчас в Петербурге живу. А путешествие просто отвратительное! Ах, эти российские дороги! А уж трактиры и постоялые дворы — еще хуже! Ездят ведь не только простой люд, но благородные люди, могли бы готовить отдельные блюда для них! Нет, всюду щи да каша! Да пироги! Из напитков — одна бурда! Приличного вина и днём с огнём не сыскать! Хорошо, в Смоленске остановились, отдохнули, в приличном заведении поели. До столичных ресторанов ему далеко, конечно, но самое лучшее, что было в городе. С приличными людьми пообщались, все не с быдлом по дороге!

Безымянный гость внезапно остро глянул на "дяденьку", пошевелил бровями. Тот спохватился.

— Да, кстати, дорогая племянница, представляю тебе Красильникова Аристарха Львовича, моего доброго соседа и приятеля! — и без перехода добавил — Завтрак вели подать, Кати!

Я тотчас встала:

— Завтрак давно на столе, дядя! Хотя время почти обеденное! Прошу вас, пройдёмте в столовую!

На столе, кроме уже упомянутой каши, стоял творог со сливками и свежими ягодами черники, тарелки с сырной нарезкой, окороком, яйца пашот с зеленью. Масло в масленке, мед в розетках, булочки-бриоши. Из напитков стояли и кувшины с холодным, прямо с ледника, вишнёвым компотом. Мне Лушка принесла по моей просьбе чашку кофе. Мы только усаживались, как в столовую торопливо зашёл Яков Семёнович, извинившись за опоздание одним словом: "Дела!".

Дядюшка оглядел стол и остался разочарован. Я старательно делала вид, что не понимаю. Наконец, скривившись, дорогой родственник недовольно протянул:

— Кати, я же велел лангедок приготовить! И вели подать ну… — он многозначительно поиграл бровями, но видя мою непроходимую тупость, прямо сказал — приличного вина или уж настоек или наливок ваших! Салтыковские настойки, ещё с каких пор славятся! Раз уж я здесь, так грех не испробовать!

Улыбалась я, как само очарование.

— Дядюшка, мы с утра такую тяжёлую пищу не едим, вот каши, молочное — пожалуйста! А лангедок с соусом валёте будет на обед! Да и нет у нас никакого спиртного! Как умер дедушка, так этим никто и не занимался! Бабушка, Пелагея Степановна, резко против алкоголя была и изживала его из поместья! У нас даже мужики по праздникам не пьют, отец Василий очень их строжит за это! А покупать на стороне вино заморское — так денег у меня лишних нет вовсе! Вот, управляющий мой не даст солгать!

Упомянутый управляющий, методично подчищавший тарелку с кашей, закашлялся от неожиданности.

— Так матушка, Катерина Сергеевна, откуда деньги-то? Хозяйство в упадке уж сколько лет! Как после войны пошло, так и вылезти не можем! Одни дыры в бюджете!

Дядюшка недовольно скривился.

— Работать лучше надо! Небось, половину хозяйских денег в карман кладешь к себе! И вообще, Кати, распустила ты слуг! Вчера мажордом твой не пустил нас на другую половину дома, говорит — ремонт там! Ключница не дала ключа от кабинета, сказала, что он у барышни!

Я подтвердила все, что сказали мои слуги. Молодцы! Надо им премию выписать, не растерялись, нашли, что сказать!

— А что вы, дядюшка, хотели делать в моем кабинете? Простите, но это мое личное помещение и посторонним там делать нечего, тем более без меня!

Дядюшка, и так страдающий с похмелья после вчерашних возлияний (видимо, запас был из Смоленска), раздражённо вскинулся, гневно тыкая в меня вилкой с куском окорока на ней.

— Это кто это посторонний? Я дядя твой, а значит, имею право! И вообще, смотрю, Кати, ты слишком много на себя берешь по молодости лет! Скромнее надо быть, скромнее! Девице твоего положения надобно в светлице сидеть с сенными девками да приданое себе вышивать, или что вы там делаете! А дела да хозяйство оставьте мужчинам! Испокон веку так заведено — дом на бабах, двор и хозяйство — мужчинам!

Оспади! Домостроевец выискался, на мою голову! Отпив глоток кофе, я с ласковой улыбкой крокодила поинтересовалась:

— Отчего же ваша баба, то есть, дорогая тетя, домом не занимается? А у родителей гостит? Да и вы ни во дворе, ни в хозяйстве, а у меня в доме? Кстати, забыла спросить — а по какой надобности вы, Арсений Данилович, в нашу глушь пожаловали? У нас тут совсем нет столичной жизни! Неужто по мне соскучились? Кажется, мы с вами виделись лет пять назад? Видимо, за эти годы тоска по мне окрепла и вот оформилась в поездку!

Дядя, видимо, в запале, выкрикнул:

— Так пока старуха жива была, мне ж сюда и ходу не было! Она и была твоим опекуном и содержателем!

Я холодно поинтересовалась:

— А теперь, я так понимаю, вы решили меня содержать? Очень достойное намерение! Но можно было просто деньги прислать, зачем ехать такую даль, терпеть такие неудобства? В конце концов, я обходилась как-то это время без чего-либо содержания и ещё немного поживу.

Я решительно встала из-за стола:

— Господа, приятного аппетита! Закончите трапезу — загляните ко мне в кабинет, там и поговорим о делах. Яков Семёнович, я тоже вас ожидаю с документами!

И была такова. В кабинете у себя стала напряжённо размышлять, пока никто не мешал и не отвлекал. Чегодаев пожаловал неспроста, это понятно. Явно с его поместьем не все ладно. Помнится, мне говорила старая барыня, что то поместье небольшое да захудалое. Старики умерли, а сын заниматься им не желает, ему нужна столичная жизнь. Да и пьет ещё. Не зря жена с детьми сбежала.

Возможно, он родительское имение заложил уже и теперь решил поживиться моим. То есть, племянницы Катерины. А друга этого, зачем привез? И друг какой-то странный, прав Хаська. Обладает какими-то экстрасенсорными способностями, что ли? За столом я чувствовала неоднократные попытки как-то прощупать мою ауру, найти брешь в защите. Раньше я не чувствовала ничего подобного, но после бабкиного "подарочка", нечто этакое стало мне ощущаться. Не могу сформулировать конкретно, но что-то было.

Итак, что может предъявить дядюшка? Опеку над несовершеннолетней племянницей? Эх, не знаю я здешнего законодательства! В мое время можно было через суд объявить себя эмансипированной на эти несколько месяцев раньше. И у нас, кажется, не давали опеку, если материальное состояние опекаемого превышало состояние опекуна. То есть, поживиться за счёт сироты не получилось бы. А здесь, судя по псевдоисторическим фильмам, это обычное дело.

То есть, строго говоря, он может получить опеку, но только через опекунский совет. Может, получив опеку, выдать меня замуж. Но это если только меня привезут в церковь связанную и в бессознательном состоянии. Вряд ли священник согласится венчать, если невеста говорит твердо нет. Шантажировать меня некем — ни родни, ни детей, а на репутацию мне плевать с колокольни.

Но опять же, зачем этот друг — сосед — приятель? Он точно не алкоголик, как дорогой родственник, это не скроешь. И не похоже, чтобы нищенствовал, как ни хорохорься, признаки бедности тоже проглядывали бы. Самое невероятное — мужик экстрасенс, и приглашен с целью воздействовать, подчинить себе глупую девицу, чтобы она на все была согласна. Или он сам намерен на мне жениться? А зачем? Из финансовых соображений? Тогда придется с дядюшкой делиться, не иначе! Или внезапно, не видя меня, был сражен моей красотой и искренне влюбился? Да ну, даже в качестве бреда, не подходит.

Мои тяжкие размышления прервал своим появлением управляющий с пачкой документов в руках. Сев в кресло, напротив, у стола, он с участием сказал:

— Катюш, вот не повезло с родней тебе! Дядя ведь пьющий сильно, похоже! Ты ушла, а он сразу же слугу своего, Жана, принялся отправлять за бутылкой вина в свою комнату. Но вот его гость запретил ему. Странно, какую-то власть он над ним имеет. Вообще, непонятный тип. Я, пока там был, в столовой, точно ощущал, как будто кто-то ощупывает мою голову ледяными, липкими руками.

Я заинтересовалась:

— И у тебя такие же ощущения возникли? Меня в свое время научили закрываться от таких воздействий, а ты что делал?

Яков рассмеялся:

— А я в эти моменты думал о том, сколько наша корова Милка даёт молока и не мало ли сена мы ей с мальчиками заготовили на зиму? И о том, что надо мне для себя у Винникова купить немного плимутроков для яиц и бройлеров на мясо!

Потом после посерьезнел и добавил:

— Знаешь, Катя, у меня сложилось впечатление, что дядя твой очень желает получить опеку над тобой, даже не столь над тобой, ты ему и вовсе не нужна, а над твоим имуществом. Если он начнет разговор об этом, требуй, чтобы показал документ о праве на опеку над тобой. Если такого документа нет, значит, ему надо будет получать ее в Опекунском Совете. Ближайший такой у нас в Смоленске. В него обязательно входят и духовные лица от епархии. И это может тебя спасти, если отец Василий примет участие в этом вопросе. В общем, давай так. Я тут посижу в уголочке, пока меня не выгонят, или сам не решу, что пора действовать. Если что, выйду и отправлю весточки отцу Василию и Андрею Петровичу.

В душе я была согласна с управляющим, но попыталась вяло возразить:

— Отец Василий — это понятно, а к Заварзину-то зачем? Чужой человек, почему он должен заниматься моими делами? Неудобно как-то.

— Неудобно на потолке спать — одеяло падает — сурово отрезал Яков Семёнович — а Андрей Петрович мужчина в настоящем смысле слова! Защитить слабых, или тех, кто не может сам пока — для него это в крови! И законы он знает и дядюшку твоего не испугается. Ты бы лучше, Катерина, обратила свое внимание женское на Андрея, а не на этого красавчика Пешкова.

Я растерянно (вот не ожидала такого наезда от всегда уравновешенного Якова Семёновича!) пробормотала:

— Да ну вас! Не нужен мне этот Иван-царевич! Я и так от него шарахаюсь, как черт от ладана, а он сам постоянно выскакивает откуда-то и липнет, как банный лист! Я же не совсем дура, знаю, что он это из-за выгоды, из-за леса, ухаживает за мной. (Одному лес, другому похоже деньги — кошмар — мысленно проговорила.)

— Как, как ты сказала — Иван-царевич?! Вот уж точно! Нет, нам Иван-царевича не надо, нам бы чего понадежнее и более настоящее надо! Ладно, Катя, скоро твой родственник явится, давай поработаем немного.

И мы, в самом деле, ударно трудились, сверяя записи, проводя подсчёты и анализ рынка в Вязьме. Мой договор с владельцем чайной Яков Семёнович одобрил, так же как и идею выпечки классического печенья из нашей действительности.

— А ты знаешь, как оно делается? Или опять, методом научного тыка?

Я вздохнула:

— Им, родимым! Научным. Нет, состав для выпечки, мне, конечно известен, смутно представляю, как можно сделать его с рисунком и одинаково размера. Форма с прессом нужна, типа печати, вырезаешь из пласта теста, пресс опустила — и рисунок остался. Надо пробовать.

Тут нас прервали, в кабинет бесцеремонно, без стука вошёл дядюшка с Красильниковым вместе. Яков встал с кресла и пересел на небольшой диванчик у окна, закрыв свою папку с документами. Я тоже свои бумаги сложила в стопку и убрала в верхний ящик стола. Вошедшие тоже устроились — Красильников скромно сел на диван, только на другой край от управляющего, а Чегодаев — в кресло возле моего стола. Дяденька чувствовал себя явно неважно — похмелиться не удалось и пока неизвестно когда удастся. Ему хотелось быстрее закончить со всей этой возней с малолетней девицей и вернуться к приятной и удобной жизни в Петербурге. Но на приятную и удобную жизнь надо заработать. Он внутреннее поёжился, ощущая холод от своего спутника. Вот угораздило его связаться с ним! Наболтал по пьянке ему о своей покойной сестре Полине, о том, что свекровь у нее настоящая ведьма. Видно, и про девчонку Полины тоже наболтал. Через день и появился у него дома этот самый Красильников.

Предложил ему очень выгодное дело. Он, Арсений Данилович, берет опеку над племянницей, отдает ему девицу замуж, за это получает не менее трети стоимости поместья девчонки. Арсению даже не надо возиться с хозяйством, он сразу получит стоимость деньгами. Предложение было столь щедрым, что он легко согласился. Но дорога в это захолустье ему решительно не понравилась. Ни тебе приятной компании, ни нормального питания. И ехали быстро, даже в Смоленске только сутки отдохнули.

И только Арсений Данилович отдыхал, Красильников же пропадал по разным присутственным местам, устанавливал связи и знакомства. Объяснил это тем, что без знакомств Опекунский Совет вполне может отказать дяде в опеке, так как он никогда не занимался воспитанием племянницы, почти незнаком с ней и его состояние меньше, чем у девицы. И они опять быстро поехали в этот медвежий угол. Хорошо, что Арсений успел запасти с десяток бутылок приличного вина и несколько бутылок коньяка. Коньяк пришлось тщательно прятать и пить вечером перед сном, в своей комнате. А теперь предстоит самое главное — объявить девице об опеке. Ну, и выполнить обещанное — отдать племянницу в жены Красильникову. Зачем девчонка нужна ему — "любящий" дядюшка даже не задавался вопросом.

Я с любопытством оглядывала мужчин и молчала. Они приехали с каким-то делом, вот пусть и озвучивают его. Дядюшка сидел в кресле рядом со столом, пыхтел, краснел и вытирал пот белоснежным платком. Наконец, он решился и произнес:

— Дорогая племянница, должен тебе объявить то, что ты теперь находишься под моей опекой! Чтобы ты привыкла ко мне, я побуду тут с тобой, заодно и с твоим хозяйством познакомлюсь, посоветую что-нибудь. Вот сразу скажу — вчера я немного прогуляться по твоему имению, и считаю, что зря ты задумала этот сахарный завод. Не нужен он девице, продавай его срочно!

Так, игра началась. Образ ласковой дурочки оставляем до поры, до времени, начинаем играть деловую стерву.

— Увы! Дядюшка, должна вас огорчить, продажа завода зависит не от меня и не от вашего желания. Он построен на паях, и тут нужно учитывать мнение каждого пайщика. А в их числе самые уважаемые люди нашего уезда. Насчёт ваших советов, по-моему имению — как-то я жила все это время самостоятельно, без ваших советов, не пропала. И последнее. Насчёт опеки. Покажите мне документы от Опекунского Совета. Мне не было никакого извещения, меня не приглашали на слушания. Я ведь не настолько мала, чтобы не понимать ничего. Будьте любезны, покажите!

Дядя вспылил:

— Ты, что это себе позволяешь? Документы ей подавай! Ей дядя говорит, а она ещё документы требует! Ладно, если ты так хочешь, то будут тебе документы! Только тогда на мое такое положительное отношение к себе можешь не рассчитывать!

С дивана поднялся Яков Семёнович, неловко, боком, протиснулся мимо гостей к двери кабинета и оттуда пробормотал:

— У вас тут семейные дела, не хочу вам мешать, не мое дело, поэтому разрешите удалиться!

Со стороны это выглядело, как будто трусоватый управляющий сбегает, не желая видеть и участвовать в семейных проблемах хозяйки. Но я знала, что Яков Семёнович услышал уже достаточно и поспешил за помощью. То есть, он действует так, как договорились. Мне же этот разговор с "родственником" начал надоедать. По-доброму, сейчас я бы ушла отдохнуть после поездки, но теперь не получится, и дел много наверняка накопилось, да и присмотреть, как бы гости дорогие чего не напакостили или нос не сунули туда, где их не звали. Поэтому я быстро закрыла прения.

— В общем, так. Вы показываете мне документ Опекунского Совета, а потом будем решать, как и что нам делать дальше.

Я встала, давая понять, что разговор окончен, гости могут покинуть меня, я тоже займусь своими делами. Но дядюшка расслабленно махнул рукой.

— Мы ещё посидим здесь, а ты иди, коль тебе надо по делам! Вели только подать сыр, лимон и тех конфет, что вчера к чаю подавали!

Ага, нашли дуру! Сейчас, все бросила, оставлю их тут копаться в моих бумагах! Я заметила, каким взглядом проводил дядюшка ту стопку бумаг, что я убрала в ящик стола. Сохраняя любезную маску, я ответила на столь вопиющее нарушение приличий.

— Закуски вам непременно подадут… в гостиную. В кабинете никто не остаётся, я его никогда не оставляю открытым. Простите, но здесь у меня документы, деньги. Если вам необходимо написать что-то, то в гостиной есть небольшое бюро, там имеются все писчие принадлежности.

Дядюшка был разгневан, я — непреклонна. Красильников, за все это время не проронивший ни слова, легко поднялся с дивана, самым любезным тоном произнес:

— Простите, Катерина Сергеевна, мы, разумеется, воспользуемся вашим любезным предложением и посидим в гостиной. Прогуляемся по парку, у вас такой свежий воздух и прелестные виды местности! Извините вашего дядю, у него немного расстроены нервы!

Ага, алкаш теперь называется человеком с расстроенными нервами! Эвон как куртуазно! Подождав, пока гости выйдут, я демонстративно, со скрежетом, два раза провернула ключ в замке двери и пошла переодеваться в рабочий наряд. Раз уж сказала, что много дел, то пойду по своему хозяйству. В своей комнате я присела, пытаясь перевести дух после всех этих словесных баталий и проанализировать ситуацию.

Утренней тишины в доме более не наблюдалось — стучали молотки, зудела пила, где-то грохал тяжёлый молот, выбивая старинную кладку. Я лениво подумала, что после ремонта мне, вероятно, стоит переехать в хозяйские покои, а не ютиться в небольшой девичьей светелке. Но это потом, когда закончится благоустройство. С точки зрения жителя двадцать первого века это благоустройство примитивно и минимально, но для девятнадцатого века, тем более для российской глубинки — это просто ноу-хау.

Всё-таки Сергей Матвеевич, мой предполагаемый отец, был очень хорошим инженером. Поскольку подвод холодной воды уже был, теперь оставалось получить горячую. Для этого он рекомендовал использовать старую печь в кухне, давно заложенную кирпичом после появления большой плиты с духовкой сбоку. Если в старую, большую печь, вмонтировать котел с водой, то его можно нагревать и горячую воду подавать по трубам наверх при помощи ручного насоса. Из ванн и унитазов слив будет прямой, без всяких сифонов и колен в трубах. Как я понимаю, поддувать холодом из унитаза будет изрядно, но это все-таки лучше, чем горшок, или общее отхожее место. Весь сток пойдет по трубам в направлении большого оврага, уходящего от ограды имения длинной полосой в лес. Придется для работы на насосе по утрам и вечерам привлекать кого-нибудь из крепких парней-подростков. Вряд ли кто возжелает принимать ванну днём. Разве что такие типы как мой дражайший дядюшка.

Переоделась, нахлобучила широкополую шляпу, подвязала ее потуже под подбородком широкими лентами, сама себе напоминая кузину Бекки из невесть, когда и какой прочитанной книги. Вот книгу не помню, а кузину Бекки — помню. Через холл прошмыгнула чуть ли не на цыпочках, чтобы меня не заметили и не задержали. Из гостиной доносились голоса — размеренный, монотонный, какой-то усыпляющий голос Красильникова, и периодически громко что-то восклицавший неразборчивое — голос Арсения Даниловича.

Я вышла на крыльцо, вдохнула теплый, пахнущий медом запах алиссумов, во множестве растущих на клумбах вокруг крыльца, закрыла глаза, прислушиваясь к ветерку, лениво шевелящих кроны деревьев в парке. Наконец, я дома! Теперь я уже приняла это место своим домом и очень скучала, когда бывала вдалеке от него.

А потом день помчался вскачь. Огороды, фермы, люди, проблемы. Обедать меня пригласила Алечка. В домике у нее было чисто, уютно, с малышом на расстеленном на полу одеяле играла старшая девочка. Пообедав, я ещё успела позаниматься со старшими мальчиками французским языком. Надо сказать, что ребята оказались очень умненькими и знания усваивали очень легко. Следующее наше занятие будет посвящено биологии.

Алечка ещё похвалилась своим огородиком. Действительно, у нее там все цвело и колосилось. Можно не переживать, эту зиму они без запаса овощей не останутся. Затем я в одном из своих забегов по двору встретила управляющего, который сообщил, что принесли от кузнеца готовые пресс-формы для печенья. И везти ли сразу в новый кондитерский цех сахар, который мы купили в Вязьме.

Разумеется, везти! Там у нас уже работали несколько обученных женщин, которые изготавливали леденцы и ирис. Ну, и, конечно, у меня сразу же загорелось проверить полученные формы на практике. Было уже примерно часа четыре пополудни, но когда меня это останавливало? Велев запрягать коляску и подать ее к черному входу кухни, я помчалась на кухню. Там вытребовала у Марфы муку-крупчатку, яйца, масло, соду и молотые орехи. Немного корицы, чуточку ванильной палочки.

Кухонный мужик все это отнес в коляску, туда же погрузилась Вера, моя неизменная помощница во всех авантюрах. Увидев это, следом в коляску, сняв передник, полезла и Марфа. Сказала, что ужин готов, подадут и без нее, а кондитерскую новинку она ни за что не пропустит. Велев вышедшему нас проводить Трофиму, чтобы дед Сава к вечеру истопил нам баню, мы отбыли на сахарный завод.

И начались наши эксперименты. Первый противень печенья мы благополучно подожгли. Пока не поняли, что для выпечки нам не нужна такая температура, как для варки леденцов. Долго шуровали кочергой в печи, раздвигая и отгребая от духовки брикеты торфа. Но и немного подгоревшее печенье мы сочли вкусным и, не чванясь, слопали с чаем, угостив и женщин, которые сегодня работали с конфетами после обеда. Сахар ведь вчера ещё закончился с утра. Так что, когда здесь шныряли дядюшка с гостем, цех был закрыт, а то ещё бы получила претензии.

И мы не ушли, пока не добились нормальных результатов выпечки. Я тщательно записывала каждый этап операции, чтобы потом можно было легко воспроизвести. Забрав готовое печенье, мы устало погрузились в коляску. Начинало смеркаться. Мы все трое устали, испачкались в муке и прочих ингредиентах — у меня на подоле следы от разбитого яйца, у Верки на груди цвело масляное пятно, а кое-где и следы золы и сажи проглядывали.

Хотелось помыться и лечь спать. Даже есть не хотелось, хотя время ужина давно прошло. Но Марфа сурово сказала, что отправит ужин в мою комнату. Не заходя в дом, я сразу прошла в баню, пока раздевалась, Вера принесла чистое белье. Когда после промывки мы брели по двору, уже стало совсем темно. В дом пробирались партизанскими тропами, через черный ход. Голоса из гостиной придали моей вялой тушке сил и ускорения, поэтому по лестнице на второй этаж я взлетела и проскочила в свою комнату. Торопливо съев то, что принесла на подносе Вера, я уснула ещё на подлёте к подушке. День был насыщен и эмоционально и физически. А завтра, как мне кажется, будет не менее трудным.

После завтрака я поднялась к себе в кабинет и работала с бумагами часа два. Яков Семёнович сразу с утра уехал с проверкой по полям, потом ему необходимо было заглянуть на сахарный завод, проверить, как там идёт отладка оборудования и как обучаются работе с техникой наши будущие сахаровары. Вскоре, через неделю-другую, их будем отправлять в Курск на практическое обучение.

Я же пока подсчитывала результаты нашей поездки в Вязьму. По всему выходило, что получилось неплохо. Можно ездить, торговать. Но только сама не поеду. Слишком много времени теряю. И поместье без присмотра. Достаточно ехать управляющему и парочке расторопных дамочек. Надо сказать Глафире, пусть заведет себе помощницу, а ее саму буду отправлять с торговлей, убеждена, у нее хорошо получится.

Ещё мне не давала покоя мысль о том, что рассказали мне в Вязьме насчёт торговых обозов в Москву. Присоединяться к неизвестным людям страшновато всё-таки. А может, устроить внеплановое собрание наших "сахарных акционеров" и собрать по осени свой обоз? Излишки нынче будут у каждого, виды на урожай хорошие. Прасолы никогда не дадут хорошей цены, им это невыгодно. Мы можем сами продать намного дороже. Надо только посмотреть в прошлых журналах, какие мельницы закупают зерно на муку, крупу. Кто из оптовиков берет урожай картофеля и овощей. Помнится, мелькали такие объявления в журналах. Реклама изобретена далеко не двадцатом веке.

Но тут мои мысли перескочили на возможное препятствие. Да, мой дорогой родственник. Они ещё изволят почивать после вчерашнего, впрочем, это обычный образ жизни петербургского барина. Во всяком случае, так описывалось в исторических романах. Яков Семёнович сказал, что посланец к Заварзину вернулся ещё вчера вечером, Андрей Петрович черкнул пару строк, что срочно выезжает за отцом Василием, в Вестинках его сейчас нет, накануне он был как раз в Федоткино и намеревался ехать в Тасеево. Заварзин в ночь едет за ним, и постараются приехать к нам как можно раньше.

Только это меня немного и успокаивало. На самом деле, я давно уже могла сорваться в панику и наделать глупостей. Да, мне страшно! И в партизанки я точно не гожусь, кишка тонка. Я только-только душой смирилась с этим дурацким попадаловом и перестала ночами выть в подушку от тоски по всей своей прежней уютной, комфортной, беззаботной жизни, по своим родным людям, как на тебе Катя, новый квест!

Повздыхав и пару раз, хлюпнув носом, я вновь погрузилась в дела. Оторвалась только, когда услышала шаги по коридору в сторону моего кабинета. Дверь без стука отворилась, и в кабинет бесцеремонно вошёл Чегодаев, за ним, вежливо улыбаясь, Красильников. И опять потянулся ко мне липкий холод. Но я теперь защиту поставила, как только услышала их приближение. Странный он какой-то. То ли масон, которых в России развелось после наполеоновских войн немерено, то ли очередной соратник графа Калиостро. Впрочем, пока о нем в России ещё не слыхали, появится он позднее.

Дядюшка, как и вчера, уселся в кресло у моего стола, Красильников же сегодня подвинул стул и тоже сел рядом. Я выжидательно смотрела на них, они пришли, им и начинать разговор. Дядюшка откашлялся и начал издалека.

— Ты ранняя пташка, Кати! Но, наверное, у вас в деревне все встают рано?

Я ответила опять в стиле ласковой дурочки.

— Дядюшка, так лето в деревне целый год кормит! Вот и встаём с солнышком! А вы сами разве в своем поместье не так живёте? Вы ведь тоже выросли в поместье, так жили и ваши родители, я помню, хоть и маленькая была, как только чуть солнышко, так дедушка и бабушка уже на ногах и все в делах.

Родственничек скривился, видно, не очень он жаловал такие воспоминания, и неожиданно бухнул:

— Ты вчера говорила о документе на опеку? Так вот, смотри! Вечером хотел тебе показать, да не дождался тебя. Разве прилично девице шастать невесть где до темноты?

Я взяла в руки документ и, разворачивая его машинально пробормотала:

— Не волнуйтесь, дядя, я была не одна, меня сопровождали, и особы женского пола тоже.

Документ был… документом, с солидными гербовыми печатями, кучей каких-то вензелей, подписей с завитушками, и трудночитаемым для меня из-за обилия ятей. Кое-как пробралась сквозь дебри всего. Дочитав, посмотрела на дядю. Он сиял тульским самоваром. Электрическим.

— Ну, ты убедилась, что все права у меня имеются? Надеюсь, ты сможешь быстро собраться, я не намерен торчать в этой дыре и лишнего часа!

Мысленно сосчитав до десяти, чтобы не вылить чернильницу на голову дядюшке и вообще, не проломить ему голову мраморным пресс-папье, я глубоко вздохнула и спокойно сказала:

— Так вы можете отбыть хоть сейчас! Я вас не задерживаю! Я решила остаться здесь, в имении. Отчёты о моем самочувствии и моих делах вы можете получать от моего управляющего и моего духовника, отца Василия. Он очень ответственный человек.

Дядюшка слегка подвис от моей наглости, оглянулся на своего приятеля и удивлённо протянул.

— Эээ… это ещё что за своеволие? Будешь делать, как я велю! Скажу, и поедешь, велю — и замуж пойдешь!

— Арсений Данилович, но в документе не прописано место проживания опекаемой особы. То есть, я могу выбрать, где мне жить. Я уже не являюсь малолетним ребенком, не способным прожить без присмотра взрослых. Да и жила я все эти месяцы без вашей помощи и опеки, как видите, все в порядке.

Дядя, оскорбленный в лучших чувствах, взревел.

— Ах, ты, мерзавка! Спорить она взялась! Учить она меня будет! Нет уж! Замуж выйдешь, как только до города доберёмся! Вот тебе мое повеление! Будь благодарна, что вот Аристарх Львович согласен тебя в жены взять, с твоей-то родословной! Мало того, что Салтычиху теперь вся Россия знает, так и твоя-то родная бабка ведьмой была! И это тоже все знают!

Я встала из-за стола, медленно прошла к окну, стараясь не сорваться, не заплакать, не закричать, топая ногами. Смотрела в окно и почти ничего не видела. Не оборачиваясь, тихо сказала:

— Вы собираете сплетни, Арсений Данилович, это недостойно мужчины! И замуж я тоже выйти не могу сейчас. Траур, хотя бы полгода, ещё не закончился.

Дядя хмыкнул:

— Да кого волнует твой траур! А в городе никто про него и не знает!

Он ещё что-то вещал, не менее довольное, я же отодвинув гардину, смотрела вниз. Там, от ворот, поднимая клубы пыли, летел всадник, за ним так же летела хорошо знакомая мне церковная коляска. Все, кажется, помощь подоспела!

Я, смаргивая слезы облегчения, смотрела, как спрыгивает с коня Андрей, как выбирается из коляски отец Василий. По ступенькам крыльца к ним бежит Трофим со щеткой в руке и тут же начинает чистить одежду приезжих от пыли, что-то озабоченно им рассказывая. Из-за закрытого окна ничего не слышно, только видно, как торопливо взбегают по ступеням и скрываются в доме мужчины.

Дождавшись быстрых шагов по лестнице, я поворачиваюсь к присутствующим.

— Итак, господа, я ещё раз повторяю — вы можете заставить меня принять опеку, а вот выйти замуж вы меня принудить не можете. Даже если не принимать во внимание траур по умершей бабушке, то я ведь просто могу сказать у алтаря "нет".

Дядюшка опять запальчиво произнес:

— Да уж куда ты денешься, как миленькая, согласишься! А священника всегда можно найти согласного!

Интересно, дядя разговорился, все планы выбалтывает, думает, что победа у него уже в кармане? Или успел с утра "принять на грудь" и алкоголь придал ему смелости и уверенности? А вот Аристарх Львович что-то неважно выглядит — на побледневшем лице выступили капельки пота от напряжения. Чего это он?

В дверь коротко постучали, я дозволила войти. Если бы я сама несколько минут назад не видела, как торопится отец Василий, то сейчас бы ни за что не поверила! В кабинет неторопливо и даже вальяжно, чуть ли не колобком (это при довольно сухощавой фигуре!) вкатился отец Василий, поглаживая аккуратно подстриженную бороду. За ним в дверях, загораживая проход широкими плечами, мрачно воздвигся Андрей Петрович.

Увидев их, я шустро двинулась в сторону священника.

— Благословите, отче!

Отец Василий благодушно махнул рукой, осеняя крёстным знамением меня, Чегодаева, Красильникова. Последнему это не слишком понравилось, но, тем не менее, дым от него не повалил, рога с копытами не появились и сам он не забился в падучей. А жаль. Священник поинтересовался:

— Катерина Сергеевна, у вас гости? Простите, мы столь неожиданно, но вот ехали мимо, решили заглянуть, расспросить, как в Вязьму съездили?

Я подхватила.

— Вот, отче, это мой дядя со стороны матушки, Чегодаев Арсений Данилович! А это его приятель, Красильников Аристарх Львович. Дяденька, Арсений Данилович, решил, что я срочно нуждаюсь в его опеке и даже вот решение Опекунского Совета привез, извольте видеть!

Дядя сделал попытку взять этот документ, лежащий на столе, но я оказалась проворнее, успела цапнуть бумагу мгновением раньше и протянула отцу Василию. Пока он читал, устроившись в моем кресле, я присела на краешек дивана и продолжила ябедничать:

— А ещё дяденька Арсений Данилович велел мне замуж выходить вот за его друга! А я никак не могу! Траур по бабушке ещё не закончился, что люди скажут обо мне?

Дядя возмущённо цыкнул на меня.

— Помолчи, когда тебя не спрашивают! Ишь, воли много там, в ваших институтах, дают девкам! Девица должна быть покорной воле старших и убояться мужа своего!

Ага, это ты, дядюшка, жене своей скажи, которая технично свинтила от тебя, и возвращаться не намерена, похоже. Отец Василий тем временем дочитал докУмент, положил его на стол, возле себя и раздумчиво произнес:

— Хороший докУмент, хороший. И даже почти настоящий. Только в одном вы ошиблись, господа! Тут стоит подпись одного из членов Опекунского Совета от Смоленской епархии, епископа Варлаама. Да только не мог он подписать это решение, так как скончался за два месяца до кончины Пелагеи Степановны ещё. Обман это, господа! Фальшивка! Думаю, вас надо задержать до приезда урядника, пусть он разбирается с вами.

Молчавший до сих пор Заварзин сказал:

— И ваше решение выдать Катерину Сергеевну замуж за вашего друга не может быть осуществлено, так как имеются более ранние обязательства. Дело в том, что Катерина Сергеевна с детства помолвлена со мной! Вот и документ об этом имеется, его составили мой отец, отец Катерины Сергеевны, Сергей Матвеевич, и ее бабушка, Пелагея Степановна.

Из внутреннего кармана сюртука он достал сложенный лист бумаги, на котором было что-то написано мелкими витиеватыми буквами. Но подпись и печать стряпчего там была и мне этого достаточно. Потом разберусь со всем остальным. Тем временем Заварзин, открыв дверь кабинета, кликнул Трофима и велел позвать пару дюжих мужиков. До приезда урядника пусть эти мошенники посидят в своих комнатах под охраной.

Дядюшку и его приятеля увели, и в кабинете сразу стало легче дышать. Всё-таки давил Аристарх, давил. А я далеко не ас в этих духовных практиках, нахваталась каких-то верхушек и то разрозненных. Мы остались втроём в кабинете. Я была ошеломлена новостями, поэтому только открывала и закрывала беззвучно рот, не в силах озвучить ту прорву мыслей, что металась у меня в голове.

Первым тишину нарушил отец Василий.

— Вот, значит, оно как… что же вы, Андрей Петрович, долго намеревались молчать! А если бы Катерина Сергеевна решила выйти замуж за кого-то другого?

Андрей чуть дрогнул лицом, но быстро взял себя в руки и спокойно ответил:

— Я бы убедился, что это ее выбор добровольный, и она будет счастлива со своим избранником, и не стал бы никогда препятствовать ей, и не показал бы этот документ. Но сейчас речь шла о спасении судьбы и возможно, жизни Катерины Сергеевны, у меня не было выбора.

Священник глубоко задумался. Мы же смотрели на него с затаенной надеждой. Вот он сейчас подумает и скажет, как нам выкрутиться из этих проблем. Отец Василий вздохнул.

— Кроме близкого родственника, на опеку может претендовать и жених, если он самостоятелен и достиг определенного возраста. Но разница между женихом и невестой не должна быть более двадцати пяти лет. И если невеста достигла семнадцати лет. Чтобы объявить вас женихом и невестой, мало этого документа. Собственно, это лишь документ о намерениях. Чтобы обезопасить Катерину Сергеевну, нужно ещё и церковное оглашение. Я могу провести в храме оглашение два раза, через неделю каждую, а потом, не дожидаясь третьего оглашения, Андрей должен срочно ехать в Смоленск и подавать прошение об опеке. Я закрою глаза на небольшое нарушение. Ходатайство от имени своего прихода в епархию я напишу и передам с вами. Но хорошо бы ещё ходатайство от мирской общины. Думаю, стоит обратиться к Вербицкому, Стишанину, Маренину. Они охотно подпишут такое ходатайство. Катерина Сергеевна, хоть и недавно в наших краях, но у многих сложилось о ней хорошее впечатление. Нам бы хотелось, чтобы она и дальше осталась хозяйствовать в наших краях. А венчание будет не ранее окончания траура. Все светские приличия должны быть соблюдены.

Мы сидели, пришибленные новостями, но понимали, что другого достойного выхода из этой ситуации нет. Конечно, мне, как и любой девушке, хотелось бы, что замуж меня позвали по большой любви, чтобы я была единственной и неповторимой для любимого. Но я знала, что иногда случается и так — по жестокой необходимости. Хотя и этот договор имел в виду совсем другую девушку, но она далеко, счастлива замужем, и ей ничто не угрожает. А вот мне очень даже как. Кто его знает, сколько ещё жадных родственников сыщется за эти полгода?

На Андрея же я могу точно положиться. Как я поняла, он очень щепетилен с понятием чести. Возможно, у нас сложится хорошая семья и добрые, ровные и сильные, по своему, чувства. Пусть и без фейерверков и звездных брызг до небес. Моя настоящая бабушка говорила: "Тот костер, что горит до небес, так же быстро и прогорает, оставляя после себя лишь холодный серый пепел. Тот же костер, который горит не столь ярко, горит дольше и обогреет больше людей. И ещё долго можно будет греться у тлеющих ровным жаром углей".

Вероятно, она была права. Так что, Катерина, давай, бери себя в руки, хватит нюнить и начинай жить, сообразуясь с новой реальностью. Не будешь дурой — и тебя полюбят. Все в твоих руках, не забывай этого!

В общем, мыслей тех у меня было, как у Барбоски блох — много и в ассортименте. Ещё бы и упорядочить их как-нибудь. Я осторожно покосилась в сторону будущего жениха, как он отнёсся к перспективе жениться? Я помнила рассказ Нади о бывшей несчастливой любви брата и его нынешнем отношении к браку. Но внешне Андрей не выказывал никакого недовольства, лицо спокойное, только небольшая задумчивость присутствовала.

Ну да, отец Василий загрузил нас планом деятельности. Кстати, а Пешковых он не назвал в числе возможных подписантов ходатайства. И вновь молчание нарушил священник.

— Я понимаю, чада мои, что все это столь неожиданно и не только для вас, но и для окружающих. Для того чтобы хоть немного уменьшить пересуды, я могу провести оглашения во время службы в будний день, когда в храме гораздо меньше народа, чем в праздник или воскресенье. Но вам там присутствовать необходимо, хотя бы в первый раз.

Отец Василий был деликатен, старясь смягчить для нас все последствия этой истории. Понятно, что по первости местные сплетники будут с подозрением оглядывать мою фигуру при каждой встрече, но узнав, что свадьба не ранее, чем через полгода, успокоятся. Ладно, вот он момент принятия решения. Я встала с дивана, немного прошлась по кабинету, обернулась к мужчинам.

— Я согласна со всеми этими условиями. И, если Андрей Петрович не возражает, то так тому и быть. У нас есть все шансы создать хорошую, добрую семью.

Заварзин тоже встал и, обращаясь ко мне, сказал:

— Я согласен со всеми условиями и прошу вас, Катерина Сергеевна, оказать мне честь и стать моей супругой. Намерения мои искренни и чисты, и я буду счастлив с вами в браке.

Отец Василий довольно улыбнулся и произнес:

— Благословляю вас, чада мои! А теперь не стоит терять времени, надо подготовить ходатайство в Опекунский Совет, но обращаться к соседям вам придется самим. Я напишу в епархию и сделаю все, что от меня зависит.

Продолжая ходить по кабинету, я подошла к окну. Внизу, у самого крыльца, стояла незнакомая мне щегольская коляска с опущенным верхом, в которую была запряжена пара отличных рысаков. Кони горячились, и кучер постоянно натягивал вожжи, усмиряя их. Странно, я не знаю, чей это транспорт. К нам кто-то ещё приехал? Возле коляски возникла небольшая суета.

Приглядевшись, я в слуге, который торопливо запихивал в багаж саквояж и сундуки, опознала того самого Жана, слугу дядюшки. Он что, решил уехать в одиночку? Но тут я увидела, как с крыльца, торопясь, сбегают и сами мои дорогие "гости". Это как? Они же должны быть заперты в своих комнатах! Чуть сбоку, на ступенях крыльца, я увидела тех самых охранников и дворецкого Трофима, которые чуть ли не платочками махали им вслед.

От удивления я могла только нечленораздельно хрюкнуть что-то, но присутствующие услышали и это. Пока они оторвались от своей бумаги, пока тоже подошли к окну… Тем временем, у коляски возникла небольшая заминка, гости так торопились покинуть мой негостеприимный дом, что столкнулись при посадке в коляску. Аристарх Львович оказался проворнее, оттолкнув дядю, он полез в коляску, оттопырив довольно упитанный зад. Чегодаев был вынужден отступить чуть в сторону.

И в этом была стратегическая ошибка Красильникова, ибо со стороны двора уже летел со всех лап Хаська и настрой у него был самый боевой, судя по его морде. Красильников его не видел, а дядя увидал в последний момент, видимо взвизгнул или вскрикнул, потому что Аристарх оглянулся на него. Хаське хватило этого мгновения, чтобы в мощном прыжке вцепиться ему как раз в этот вышеупомянутый зад.

Вероятно, Аристарх заорал диким голосом, мне было не слышно, сумел рвануться внутрь коляски и упасть в нее. Лошади дергались с перепугу, коляска раскачивались, и туда же, в эту кучу малу, со страху полез и Чегодаев. Жан, бросив последний сундук, вскочил на запятки, что-то крикнул кучеру.

Тот заложил такой крутой вираж, что и на Формуле-1 не стыдно показать, и коляска помчалась к воротам. Из коляски, на полном ходу, вылетел Хаська, видимо, его выпнули, но он все равно был с трофеями. Из пасти у него торчали два изрядных клока окровавленных тряпок. Мы, все трое, только и стояли у окна, открыв рты. События развивались столь стремительно, что мы просто не успели никак отреагировать на них. Когда мы выбежали во двор, коляска с беглецами, набрав полный ход, уже стремительно неслась к большаку.

Андрей Петрович, было, хотел кинуться в погоню, но отец Василий его остановил.

— Не успеешь все равно, не надо. Мне вот интересно, как они выбрались?

Мужики, приставленные в охрану, повалились в ноги.

— Прости, отче, как заволокло что-то в голове! И не помним толком ничего! Только делали, что велел тот, высокий. Не иначе, нечистый попутал! Простите, барышня, не в себе были!

То же самое сказал и Трофим. Отец Василий покачал головой.

— Все-таки животный магнетизм… — и пояснил для тех, кто в танке — слыхал я, что италийцы сим богомерзким делом балуются, опыты разные ставят на людях. И масоны, что просочились в Россию с нашим императором из его поездок по Европе, тоже не отстают. Расползлись по России-матушке, как тараканы.

(Забегая вперёд, автор должен сказать, что масонское движение существует и до сих пор. И частенько в СМИ мелькают сообщения, что того или иного политика, финансиста, олигарха подозревают в связях с масонскими ложами).

Я до этого жаловалась, что жизнь идёт очень быстро? Признаюсь, была неправа, беру свои слова назад! Вот сейчас она помчалась вскачь. Сразу появилось откуда-то столько дел и забот, что с самого утра и до вечера в голове даже мыслей лишних не появлялось — не успевали просто. В основном, сейчас все наши действия, за исключением обычных хозяйственных, были подчинены одному результату — успеть, опередить всех возможных претендентов на мое имение и мою руку.

Я уже давно искренне стала считать это имение своим, Пелагею Степановну — своей бабкой и вполне смирилась с тем, что мне суждено прожить свою жизнь именно тут. Может, именно поэтому, что мне не было дано судьбой жить в том, будущем, времени, мне там и не хотелось ничего делать? Возможно. Я жалею лишь о том, что столько времени лодыря гоняла, а ведь могла хотя бы узнать много полезного. Но задним умом все крепки.

Романтичная Наденька, узнав о нашей помолвке и о свадьбе, которая когда-нибудь случится, ахала, прижимала руки к груди и закатывала глаза от восторга. Щебетала, как она будет счастлива назвать меня своей сестрой, как она рада за нас с Андреем, попеняла мне, что я не открывала ей своих чувств ранее. Девочка верила в высокую любовь, внезапно вспыхнувшую между нами, я не стала разочаровывать ее.

Мы вместе с ней выбирали платье для первого оглашения в церкви. Каким образом это платье затесалось среди моих вещей — не помню. Хотя, нет, вспомнила! Это же то самое платье, что я везла на дачу для пугала! Бледно-голубое, с более темными по тону лентами под грудью, из струящейся органзы на чехле из лёгкого шелка. Квадратный вырез, скромно украшенный стразами Сваровски. Рукав фонарик. К платью прилагались длинные перчатки и шляпка, но ее я где-то "удачно" потеряла.

Порывшись в шкафу, нашла среди вещей Майи голубую косынку из тонкого кружева, подойдёт прикрыть волосы. Наряд Наде очень понравился, сказала, что в нем я вообще выгляжу как минимум, заморской принцессой, и что он только подчеркивает мою юность и тонкую красоту. Я хотела про себя сказать — где она, моя юность та? Но, приглядевшись к себе в зеркале, была вынуждена согласиться — да, я помолодела. Нормальная экология, никакого фастфуда в питании и синтетических добавок в пище, здоровый режим и образ жизни. Встаю утром рано, не сижу до рассвета в интернете…

Так что кожа на лице посвежела, здоровый румянец, глаза блестят, волосы тоже выглядят здоровыми. Так что лет пяток я точно сбросила возраста.

Действительно, в будний день в храме в Вестинках народу было немного. Публика начала перешептываться, только стоило нашей троице появиться в зале храма. Мое платье уравновешивала скромная косынка. Из моих волос Вере удалось соорудить высокую прическу, в которую воткнули черепаховый гребень из бабушкиной шкатулки, к нему прикрепили и ту косынку. Получилось несколько по-испански, зато красиво и необычно. По окончании обеденной службы отец Василий объявил оглашение о нашей помолвке, народ зашушукался, но никто не высказал протеста против.

После службы мы заехали и в волостную управу, где волостной староста подготовил нужную нам бумагу — ходатайство. Там же встретили и нашего волостного урядника. Он до сих пор расстраивался, что мы упустили дядюшку и его дружка. По-моему, он огорчался не столь из-за того, что не удалось задержать преступников, сколь из-за того, что не удалось увидеть самому человека, обладающего "животным магнетизмом". Но ходатайство тоже подписал, наряду с волостным старостой.

По пути домой мы заехали сразу и к Стишаниным. Добросердечные старики тут же усадили пить чай. От наших хороших знакомцев мы не стали скрывать почти ничего. Ну, что касается наших собственных чувств. Рассказали о дядюшке, его попытке получить надо мной власть, так же как и над моим имуществом. И о том, что он хотел насильно выдать меня замуж. Старики ахали, охали, качали головой и ходатайство подписали. В общем, начало есть.

Если бы не Яков Семёнович, не знаю, как бы я все успевала. Вроде до этого момента как-то все двигалось более-менее размеренно, а сейчас все навалилось сразу. Массово снимались огурцы, мариновались в небольшие глиняные корчаги и жбанчики, крышки заливались воском. Это на продажу. Для себя корчаги были больше. Переросшие огурцы либо солились в бочки, либо готовили из них салат на зиму. Я, поднапрягши свою ленивую память, выдала самый простой рецепт — огурцы, лук, зелень, соль, сахар, уксус, растительное масло. Простерилизованный, такой салат хранится всю зиму и по вкусу, как из свежих огурцов. Это оставим для зимней торговли и собственного удовольствия.

Кабачки на грядах лежали толстыми поросятами, огородницы, глядя на них, качали головами — это ж для чего такая страсть выросла? На кухне же, испробовав кабачковые оладьи, овощное рагу с кабачками, кабачковую икру, тщательно потрошили плоды, приберегая семена себе на посадку. Теперь у меня возникла одна, но очень крупная проблема — тара, или упаковка.

И начали поспевать помидоры, перцы и баклажаны. Ух, я отвела душу на салатике из помидор со сметаной! По понятным причинам, в моем кулинарном экстазе меня поддержал и Яков Семёнович. Остальные пробовали овощи с осторожностью. Помидоры понравились всем, а вот перцы народ не понял. Ну и ладно, вот дойдут руки, приготовлю фаршированные мясом перцы в томатно-сметанной подливке, тогда узнаете!

Загрузила работой по самые уши своего гончара и мастера из Федоткино. Гончары недоумевали — зачем делать такие маленькие жбанчики? Когда можно сделать сразу большой? И так я велела делать эти посудинки объемом не более литра.

Наша главная кухарка Марфа от обилия работы даже слегка схуднула в талии. Но, тем не менее, каждый день по утрам теребила меня: "А что мы сегодня нового будем готовить?". И тут грянуло. Пошли летние сорта яблок. И я напряглась. Несмотря на все мое бахвальство, сама я никогда в жизни не готовила ни зефир, ни пастилу. Читать где-то читала, и даже ролик в Ютубе видала, но… не было у меня такой надобности ранее.

Помнится, тогда там, под роликом, в комментариях, говорили о том, что самый лучший зефир получается из антоновки, да жаль, этот сорт практически вывелся. Если это так, то мне крупно повезло — в моем распоряжении была именно антоновка, и никаких других сортов не было. И пока не будет — селекционные работы с фруктовыми деревьями начнутся лишь во второй половине девятнадцатого века.

Поэтому здесь, в Смоленской губернии, пока что хороши были вишня и яблоки. Груши были, но они мало чем отличались от лесных — мелковаты, твердоваты, кисловаты. Вот ароматны были, это точно. Слива тоже была не слишком крупна, чернослива не было вовсе. Ягодные кустарники окультуренные попадались редко, лишь у некоторых помещиков в садах, в основном это были лесные ягоды. Садовой клубники пока не было вовсе, только лесная.

Сеянцы из тех двух пакетиков, что попали со мной сюда, только в следующем году примут нужный вид, пока это чахлые растеньица. Варенья варили лишь в господских домах, а все остальные сушили и ягоды и фрукты. Дефицит сахара имелся, что и говорить. Вот на фоне всего этого я и начала переработку ягод и фруктов.

Ягоды и фрукты нещадно сушились, нарезанные пластиками, варенье варилось на сахаре и меду. Джемы и повидла протирались через сита и уваривались до густоты. Заставила собирать даже падалицу, обрезать побитые бока, остальное резать и сушить. Будут у нас компоты зимой. А все обрезки шли на свиноферму. Поскольку апельсинов у меня не росло, пришлось моим Хавроньям разбираться в яблоках (Автор имеет в виду известную поговорку — Разбирается, как свинья в апельсинах). Хрюшки не возражали против такой витаминной добавки.

Всем этим я могла заниматься только потому, что всю остальную работу взвалил на себя Яков Семёнович. Нечаянно я даже его сыновей привлекла к работе. Алекс, который хорошо рисовал, выполнил мне несколько штампов для печенья с разными рисунками. С кувшинчиком льющегося молока — это молочное, с орешками и белочкой — ореховое, просто с чашкой чая — сливочное. Выпеченное печенье аккуратно складывалось в плетеные короба, перекладывалось вощеной бумагой. В такие же короба укладывался и плиточный ирис.

Для монпансье, в конце концов, остановились на маленьких керамических круглых коробочках, в качестве тары. Ну, нет жести, нет! А из чугуния точно не получится производить тару — не поднимут. А ещё я занялась любимым делом всех попаданок — изобретением миксера. Нет, самый обычный венчик был в хозяйстве, чего уж напраслину возводить, не каменный век. Но для моих задумок с зефиром венчик мало подходил — руки отвалятся.

И я села думать, вспоминая, как он вообще устроен, и что там есть, исключая электродвигатель. Это сразу отпадает. Но в голову ничего не приходило. Пока я случайно не увидела, как кухонный мужик взбивает масло в маслобойке. Этакое узкое, высокое, около метра высотой или чуть поменьше, сооружение из деревянных плашек, скреплённых обручами из металла. Внутрь наливалась сметана, в нее погружалась деревянная палка с крестовиной на конце и начинали этой палкой движение вверх-вниз. Так и получалось масло.

Я стояла, раскрыв рот, а в голове мелькнула картинка — вот сидит этот мужик на лавке, а пред ним стоит похожее сооружение, только пониже и пошире, а с боков торчат велосипедные педали. А внутри вращаются два венчика, связанные с этими педалями. И мужик эти педали вращает ногами. И я помчалась искать Давида, вряд ли мальчик меня засмеет.

Давид ожидаемо нашелся возле инженера. Они оба внимательно выслушали мои сумбурные объяснения, я ведь для улучшения процесса объяснения ещё и помогала себе руками, то есть размахивала ими в разные стороны. Переглянувшись и сочувственно вздохнув, мне придвинули листок бумаги и грифель. Про свои художественные таланты, точнее, про их полное отсутствие, я уже как-то говорила, поэтому мой рисунок оказался непонятен не только для технарей, но и для меня самой. Но появившийся Алекс, к моему удивлению, все понял и вполне приемлемо изобразил то, что я хочу.

Выдав им техническое задание, я посчитала свою миссию выполненной, и гордо удалилась. Каково же было мое удивление, когда я получила через несколько дней опытный образец. Бондарь выполнил сей сосуд, кузнец выковал детали. Соединили все это в кучу инженер и Давид. И вот настал торжественный момент начала эксперимента. Выгнав с кухни всех лишних, остались только своим проверенным коллективом — я, Марфа, Вера. Сегодня ещё и кухонного мужика оставили.

Надо оговориться сразу, что желатина у меня не было, а агар-агар я случайно купила в Вязьме в аптеке. От каких уж болезней его там пользовали, неизвестно, но цена у него была… головокружительной. Поэтому купила я его немного. Но в том же ролике упоминалось, что раньше зефиры готовили и без желирующих добавок, используя либо густые сливки, либо просто так, но долго взбивая яблочное пюре и белки.

Посему было решено испробовать все три варианта — с агаром, со сливками и ни с чем. Заранее испечено много яблок, выскоблена мякоть. Отделенные куриные белки охлаждены на леднике. Бабушка меня учила такой простой премудрости — белки лучше взбиваются, если они холодные и в них вначале добавлена щепотка соли, ещё до сахара. Просеяно нужное количество сахара, бутылочка с яблочным уксусом тоже стоит. Нещадно заинструктированный до полусмерти кухонный мужик вымыл ноги до колен в двух водах. И… понеслась!

Сушился наш зефир почти сутки. Пробовали всем кухонным составом. Признано было, что на агаре самый удачный. Со сливками тоже вполне достойный. Без ничего малость жидковат, но тоже вкусный. Удачно, что на обед к нам пожаловали и Заварзины, и отец Василий завернул. Поданный десерт оценили весьма высоко.

Но было и немного грустно. Все необходимые подписи собраны, ходатайство в епархию Смоленска отец Василий подготовил, оглашение в церкви два раза проведено. Завтра Андрей уезжает в Смоленск. Пока у нас есть время — две-три недели до начала массовой уборочной страды, надо успеть закончить это дело. И мне уже заранее стало тоскливо, привыкла, что практически каждый день Андрей заезжал в Темкино. Хоть на полчаса, хоть чашку чая выпить торопливо, узнать, как у меня дела, чем занимаюсь, нет ли мне какой угрозы.

И я охотно делилась своими планами, задумками, удачами и неудачами. Видела, что жениху это и в самом деле интересно, а не просто из вежливости мою трескотню слушает. И Надюша частенько бывала у меня в гостях. И я решила, пока Андрей будет ездить (а обещал управиться за неделю!), что я поеду в Вязьму. Надо же моему партнеру — владельцу чайной новый товар продать, самой посмотреть, что сейчас на рынке торгуется, познакомить население с новыми овощами.

Глава 45

Андрей уехал и как будто опустел мой дом. Хоть и народу полный дом, и шумно, а мне тоскливо, я вроде как потеряла что, и бродила по дому, не зная, куда себя девать. Пока Яков, на очередном внутреннем (или, как он говорил, Малом Совнаркоме) совещании, не прикрикнул на меня, на правах старшего.

— Все, Катерина, хватит! Вернётся твой Андрей, куда он от тебя денется! И уверен, что получит все необходимые решения! А ты встряхнись! Решила в Вязьму — значит езжай! Вначале подготовь все, и вперёд! В этот раз я не еду — сама понимаешь, страда начинается! Кондрат с тобой поедет. Наденьку вон возьми с собой, ей тоже полезно встряхнуться. Она у нас нежная фиалка, привыкла за защитой брата, а ныне надо и самой с зубами быть! Ты не думай, я Наденьку уважаю за ее социальную работу, но чуть решительнее ей тоже не помешает быть. А мы уж как-нибудь с их управляющим тут будем работать. Хотел тебе сюрприз сделать, но ладно, скажу. Инженер наш, Михаил Петрович, как-то обмолвился, что мол, то ли шведы, то ли голландцы, показывали уже конные жатки. Что сделали их на основе галльской жатки чуть ли не прошлого тысячелетия. Конечно, модернизировали. Вот мне и загорелось такую иметь у нас. Скоро же уборочная, опять бабы с серпами… тяжёлое это дело. Попросил инженера нарисовать хотя бы в общем, как она, жатка эта выглядит. Нарисовал, а потом мы все вместе и стали мараковать, как ее сделать. И Давид мой помогал и хорошие идеи подавал. Михаил Петрович говорит, что обязательно мальчику учиться надо. Вот ещё с неделю будем собирать все детали да настраивать, а потом и опробуем.

Я сидела с открытым ртом. Надо же, поймала сплин и пропустила столько событий в поместье! Прав управляющий, дурью маюсь! Даже не заметила, что ремонт в хозяйских покоях закончен, и можно перебираться туда, освободить светелку для ремонта. И пара гостевых тоже переделана.

И все полетело вновь вперёд. Теперь с утра я суетилась в доме, то указания по меблировке и наведению порядка, то консервирование, то надо метнуться в деревню к гончару, очередной вид тары разработать. Коробочки под монпасейки, лимитированный выпуск, взялся расписать Алекс, это бизнес-вариант, так сказать. Одну такую, с леденцами внутри, мальчик передал отцу Василию, для его супруги, матушки Ирины, она была крестной для Алексея. Отец Василий был растроган. Пришлось и мне отдариться — коробочка зефира ушла лично ему, я знала, что наш священник сладкоежка, в сем грехе он, смеясь, признавался. Для матушки Ирины я передала семена тех новых растений, блюда из которых очень понравились отцу Василию.

С семенниками на огороде были проблемы поначалу. Хоть сторожей приставляй. Бабы готовы были выдрать все, даже незрелыми. Пришлось пригрозить конюшней и плетьми и объяснить, что по осени дам понемногу семян им всем, пусть разводят потихоньку у себя на огородах. Пока воровство прекратилось вроде бы, но ключница Глафира взяла себе за правило по утрам бегать на огород и проверять количество растений с семенниками — морковь, редис, свекла, укроп, петрушка, салаты. С остальными проблем не было — при чистке кабачков для икры семенами можно было обеспечить обе моих деревеньки.

После обеда я все время проводила в кондитерском цехе. Работниц там не хватало, пришлось привлекать и вне отработки барщины, платила я женщинам, не могу сказать, что много, у самой много не было пока, но платила. Для крепостных крестьян и это было невидалью. Так что шли работать туда с охотой. Глядя на тесноту, понимала, что надо делать ещё одно помещение. Думали вначале ведь о леденцах и ирисках.

А тут у нас и печенье, и зефир. И мало ли что ещё придет в мою дурную голову. Я вот ещё подумывала о Белевской пастиле. Вспомню рецепт — обязательно попробуем. Мы ещё и ухитрялись компотную смесь сушить в остывающих после печенья печах. Так что никакого простоя не было. Как бы не пришлось скупать лишние фрукты у помещиков-соседей.

Глядя на меня, немного оживилась и Надя. Поняв, что ничего сложного в сухофруктах нет, развернула и у себя такую же деятельность. Да и ирис тоже несложен. Так что теперь и она готовила к поездке свои конфеты. Только у нее был ирис медовый, не менее вкусный, чем на сахаре. Их поместье славилось на весь уезд своими пасеками и разнотравными и лесными медами. У меня была небольшая пасека, только для своих нужд, а Заварзины хорошо торговали медом.

Мы и решили ехать через пару дней, чтобы попасть к воскресному базару. Опять нагружались телеги, вновь все укладывалось-перекладывалось, переписывалось-записывалось. Надя приехала со своими телегами накануне отъезда перед обедом. После него мы хотели проехать в кондитерский цех, чтобы забрать последнюю готовую продукцию. Только вышли в холл, как мелькнул всадник у крыльца, частично видный из окна у дверей и Трофим торжественно объявил:

— Барин Пешков Иван Аркадьевич пожаловали с визитом к барышне Катерине Сергеевне!

Я замерла и внутренне поежилась — как-то вот не готова я была встретиться с Иваном Аркадьевичем без надёжного мужчины за спиной. Яков Семёнович и тот с командой изобретателей свалили на полевые испытания своей антилопы-гну. Тем более, ещё не до конца развеялись мои сомнения, не приложили ли свою руку Пешковы к появлению здесь, в Темкино, моего дорогого дядюшки? Правда, отец Василий и Андрей в голос уверяли меня, что это маловероятно, ибо им это невыгодно — Иван сам имел матримониальные интересы ко мне, а дядюшка прибыл со своим кандидатом в женихи. Рядом со мной испуганным сусликом замерла Надя.

Как бы не храбрилась наша девочка, но вся эта неприглядная история оставила у нее негативные эмоции. Иван Аркадьевич был явно взволнован и, как бы мне не хотелось смыться отсюда без объяснений, но долг гостеприимства обязывал. И я, подавив внутренний вздох, пригласила его в гостиную. Думала, Надя уйдет в свою комнату, которую я ей выделила пока для пребывания, но она, дрожа от напряжения и цепляясь за мой локоть, храбро последовала за мной в гостиную. Велев Трофиму организовать доставку чая и печенья с зефиром в гостиную, предложила гостю присесть.

Он вначале сел, потом вскочил и начал возбуждённо ходить по гостиной. Затем остановился напротив меня и патетически полушепотом воскликнул:

— Так это правда? Скажите мне, Катерина Сергеевна, это правда или нет? Я потерял покой и сон, как только услышал! Не мучайте меня, скажите, что неправда, только слухи!

Сбитая с толку такой экспрессией, я только испуганно пролепетала.

— Какие слухи, какая неправда, Иван Аркадьевич? Вы меня пугаете, я вас не понимаю!

— Как какие? О вашей помолвке с Андреем Заварзиным! Все соседи только об этом и говорят! Как будто больше не о чем!

Ах, вот в чем дело! Планы нашему красавчику обломали! Я собралась с духом и с напускным спокойствием произнесла:

— Да, это правда. Не поняла, почему вас, Иван Аркадьевич, это так взволновало? В вашем уезде разве люди не женятся никогда?

— Женятся, конечно! Но я не о том. Как вы так могли поступить! Я же надежды определенные имел, виды… вы мои ухаживания принимали, подавали знаки внимания, в гости к нам ездили.

Иван Аркадьевич был безутешен. А я поражалась — это он сейчас на публику играет или и в самом деле в своей голове все так вообразил? Один — единственный визит приличия превратился в многочисленные, ничего незначащая светская болтовня о погоде — в знаки внимания, назойливость — в ухаживания. Он ещё немного побегал по гостиной, картинно дёргая себя за тщательно уложенные волосы. Но тут Лушка принесла чай и сладости, и Иван Аркадьевич плюхнулся в кресло. Пока я, разливая чай и раздумывая, что ответить несостоявшемуся жениху, неожиданно проявила себя Надя, до того сидевшая мышкой в своем кресле.

— Иван Аркадьевич, вы, наверное, что-то путаете! Катерина Сергеевна никак не могла подавать вам знаки внимания и питать ваши чаяния! Она знала, что с детства помолвлена с моим братом Андреем и ни за что не нарушила бы уговор. Да и сейчас с оглашением помолвки они не торопились бы, выждали положенный срок траура. Но случились такие обстоятельства, что пришлось поспешить. Вы, наверное, слышали. Так что вы зря напраслину возводите на Катерину Сергеевну, она не ветреная кокетка, и никогда бы так не поступила.

Я была удивлена. И это Наденька, робкая и впечатлительная, которая сжималась в комочек при виде кого-нибудь из семейства Пешковых. Иван Аркадьевич же и вовсе замер, не донеся чашку с чаем до рта. Смотрел он на Надюшу так, как будто заговорил фикус, росший в кадке в углу гостиной.

Потом отвел взгляд от нее и принялся рассматривать убранство гостиной. За последнее время комната преобразилась в лучшую сторону — отмытая до блеска, с моим личным дизайном и декором из того, что мы повытаскивали из всевозможных схронов и кладовых, она вполне могла соперничать по элегантности с некоторыми петербургскими гостиными.

В это время наверху, там, где шел ремонт, что-то грохнуло. Иван Аркадьевич от неожиданности вздрогнул, мы же, как уже закалённые ремонтом, не моргнули и глазом. Следом послышался металлический звон, перемежающийся лёгкими непарламентскими выражениями. Ага, это медную ванну по лестнице волокут, с утра ещё Михаил Петрович говорил об этом.

— Что у вас в доме происходит, Катерина Сергеевна?

— Так ремонт, Иван Аркадьевич! Задумала я, чтобы при моих покоях наверху, да и при гостевых тоже, была ванна с горячей водой, которую не надо носить ведрами, а чтобы поднималась она и стекала сама, при помощи механики. И прочие удобства тоже. Чтобы и в деревне жить не хуже, чем в столице! Для этого и пригласила инженера. Вот, теперь и ремонт.

Сосед пробормотал нечто себе под нос, типа, как только не бесятся люди, когда им деньги девать некуда. Я предпочла этого не услышать. Он отпил чай, откусил кусочек зефирки, посмаковал во рту, осмотрел и вазочки с ирисом, печеньем и разноцветными кругляшами зефира (я тут экспериментировала с натуральными соками ягод). Наконец, высказался:

— А вы неплохо подняли хозяйство, Катерина Сергеевна! Раз можете себе позволить выписывать лакомства из Петербурга! Или всё-таки нашли кубышку, что ваша бабка, Пелагея Степановна, закопала перед нашествием французов? Тогда много ходило слухов на эту тему, куда богатство Салтыковых кануло.

От неожиданности я вытаращила глаза и совсем некуртуазно икнула. Хорошо хоть чашку с чаем успела поставить на стол.

— Что вы говорите, Иван Аркадьевич! Я даже слыхом никогда не слыхивала о таком! Всем в округе хорошо известно, что наше поместье тогда изрядно французы разорили, целыми обозами вывозили. Людишек сколько угнали невесть куда, до сих пор ни слуху, ни духу! И Федоткино тоже разграбили. Это ваша Карповка уцелела, что на пути у врагов не стояла.

По-моему, Пешков не слишком поверил моим словам, но я и не стала его убеждать далее. Он ещё немного посидел, потом откланялся. При этом он бросал задумчивые взгляды на Наденьку, но тогда я не придала этому значения.

Поездка в Вязьму прошла без особенностей. Если не считать того, что Кондрат к делу обеспечения моей безопасности подошёл крайне серьезно и шагу не давал ступить, предварительно не проверив этот шаг. Но пистолеты и огневой припас для них я все равно взяла с собой, тем более и Кондрат умеет с ними обращаться. Из-за всех предосторожностей мы немного задержались с въездом в город и заселением в нумера мадам Грицуевой. Тем не менее, мадам встретила нас, как добрых знакомых, самолично проводила в отведенные покои и сказала, чтобы за своих людей мы не беспокоились, всем найдется койка в людской.

В качестве знака нашей признательности мы презентовали ей коробочку зефира, пару плиток ириса и маленький жбанчик меда. Дама, всплеснув руками от восторга, прижала дары к пышной груди и поспешила к себе. Кстати, Надя послушала моего совета и тоже стала разливать мед в маленькие, на пол-литра всего объемом, жбанчики. Так будут покупать охотнее свежий мед. Это осенью, когда будут делать запас в зиму, тогда и будут брать кувшинами.

В результате всего мы приехали на торжище к самому открытию и принялись торопливо выкладываться. А выложить у нас было чего. У Нади, кроме меда, был и медовый ирис, масло, сметана, творог, яйца, крупные копчёные караси. На телегах — урожай молодой репы и моркови. У меня, кроме меда, было все то же самое, но ещё были и овощи, консервирование, копченые тушки бройлеров, мелкая рыбешка. Та же репа на телеге, благо, нынче нам она без особой надобности и я ее не жалела на продажу. Кочаны самой ранней капусты. Ну и самое главное — наши сладкие изделия. Леденцы на палочке, леденцы в коробочках, ирис плитками, печенье весом и в пергаментной бумаге, зефиры. Его, как новинку, пришлось нарезать на мелкие кусочки и в каждый втыкать тоненькую палочку, как зубочистки. Для дегустации. Времени, чтобы самим заехать в чайную, у нас уже не было, поэтому, выложив товар, я отправила Верку вместе с соседской Нюткой к хозяину чайной. Если ему нужен товар, то пусть приезжает с телегой и забирает то, что ему положено по контракту. Девчонки заблудиться не должны, дорогу знают, да и недалеко это.

Торговля с самого начала пошла бойко, только успевай, поворачивайся. Я торговала с прилавка, Кондрат — с телег. Потом мне помогала присоединившаяся Вера. Сказала, что хозяин чайной рысью побежал на конюшню за лошадью, скоро будет. Брали все. Распробовали и наших курочек и поэтому покупали не чинясь. По первости удивление вызывали овощи, особенно, когда для пробы из одного жбанчика доставали и нарезали маленькие огурчики в маринаде. Как удивлённо сказал один из чиновников уездной администрации.

— Это ж как такую микробу есть только?

Но, похрустев твердым, плотным огурчиком, признал несомненные достоинства продукта и купил себе несколько жбанчиков. Так же и с другими товарами. Вначале удивлялись, попробовав, покупали.

Примчавшийся на своем аргамаке хозяин чайной тоже вначале опробовал новинку в виде зефира и печенья, затем готов был с возмущением забрать и тот товар кондитерки, что лежал у нас на прилавке для розничной торговли. Ирис от Нади ему тоже понравился и ещё он дополнительно приобрел у нее десяток жбанчиков свежего меда. Предложил и Надюше подписать с ним договор на поставку меда, ириса, вареньев на меду к нему в чайную. Мы обещали заехать после торговли.

Что, в общем, и сделали. Ещё я выкупила у аптекаря оставшийся агар, удивив его до глубины души. Хотя я и поручила Андрею, купить сей продукт и в Смоленске, авось он там дешевле и заглянуть на скотобойню — вдруг там уже вываривают желатин? Хотя надежд на это мало было.

Дальнейшее наше пребывание в Вязьме прошло спокойно, так же спокойно мы и добрались домой. Что даже удивительно. Расторговались мы с хорошей прибылью, что не могло не радовать нас. Все шло хорошо, ждали только возвращения Андрея.

Андрей приехал не через неделю, а через десять дней, когда мы с Надей уже все жданки прождали. Я уже просто заставляла себя заниматься повседневными делами, разговаривать и улыбаться людям. Если бы не навалившаяся уборочная страда со всеми ее сюрпризами, я бы, наверное, визжала бы со страху и нетерпения. Последние дни и Надя стала бояться ночевать у себя в доме, поэтому ввечеру ежедневно приезжала с кучером, виновато улыбаясь, говорила:

— Ах, Катенька, я такая трусиха! Все мне чудится, что кто-то ходит вокруг дома, пробует ставни на окнах на прочность. Пока Андрюша был дома, я и не слышала ничего такого, а тут от каждого шороха сердце заходится! Тут намедни наша кошка мышь в коридоре гоняла, так я чуть не обмерла вся! Можно, я у тебя ещё сегодня переночую? Ты такая храбрая, ничего не боишься! И у тебя полный дом людей, и мужчины тоже есть.

Ну как я могла отказать, глядя в круглые от страха глаза перепуганного ребенка? Никак. И Наденька оставалась с ночёвкой и вечером приезжала опять. Ввиду будущего родства мы с ней давно уже перешли на "ты", что прибавило душевности в общении.

В этот вечер мы с ней засиделась допоздна в гостиной, рукодельничали. Точнее, рукодельничала только Наденька, а у меня только путались нитки, и я пару раз пребольно ткнула иглой себе в палец. Наконец, плюнув на все рукоделие в мире и отложив в сторону злосчастный, испачканный кровью, лоскут ткани на пяльцах, я закрыла глаза и, напрягши свою память, я начала пересказывать, как запомнила из книги и фильма, "Три мушкетёра" Дюма. Надя внимательно слушала, ахала, в особо щепетильных местах шмыгала носом.

За окнами давно стемнело и начал усиливаться ветер. Я переживала, лишь бы не началась затяжная непогода. Мы свои поля, которые были готовы к уборке, уже убрали с помощью новомодной жатки и даже некоторые крестьянские наделы. Нынче, благодаря жатке, народу на уборке столько много не требовалось, и я с чистой совестью лишних всех отправила на их собственные наделы. А наделы тех, кто был занят на моих полях, мы им убрали за пару дней. В конце концов, у меня не колхоз-миллионер с необъятными пашнями. И завтра намеревались перебраться на федоткинские поля.

Поэтому я и переживала за погоду, лишь бы не пошли дожди. Но внезапно, сквозь шум ветра мы уловили скрип ворот ограды, стук копыт по булыжнику подъездной аллее, голоса людей у крыльца. Побросав свое рукоделие в сторону, мы с Надей, толкаясь в дверях гостиной, выскочили в холл. Там уже у распахнутых дверей стоял Трофим и входил Андрей.

Мы обе, радостно взвизгнули, кинулись к нему. Я так просто подпрыгнула и повисла на нем, зацепившись, как обезьянка, за одежду. Слезы облегчения и радости сами катились по щекам, я их не замечала, лихорадочно целуя туда, куда дотягивалась. В основном это было пропыленное летнее пальто-крылатка и выпирающий из ворота галстук. Так что все прилично было. С другой стороны на нем висела Надя, так же подвывая, как и я.

Растерянный от столь бурной встречи, да и от наличия своей сестры в моем доме, Андрей поддерживал нас на весу обеими руками и уговаривал отцепиться и дать ему снять верхнюю одежду. Но мы мотали головами и продолжали слезоразлив. Наконец, поняв, что от уговоров толку не будет, он рявкнул вполне по уставу, и мы его освободили. Пока Андрей отдавал пальто и цилиндр стоящему у дверей Трофиму, я вспомнила о своих обязанностях хозяйки и, шмыгая носом, понеслась на кухню отдавать распоряжения насчёт позднего ужина и чая для нас с Надей.

И мы повлекли долгожданного гостя в столовую, куда и был подан вскоре ужин. Мы пили чай, а Андрей ужинал, ухитряясь попутно рассказывать все свои дорожные приключения и хождения по инстанциям в Смоленске. Нас, конечно, больше всего интересовал результат — удалось ли получить опеку или нет. И почему так долго его не было.

Урраа!! У нас все получилось! И теперь Андрей Петрович Заварзин — мой официальный опекун до декабря месяца. Но, как сказал Андрей, дело это оказалось непростым и очень помогло и ходатайство отца Василия перед епархией, и обращение наших светских властей и друзей. А то, что опекун не может жениться на опекаемой — так мы все равно раньше Святок свадьбу и не планировали. К тому времени любая опека надо мной закончится.

Задержало Андрея и то обстоятельство, что пришлось проводить расследование по тому решению об опеке, что осталось у меня в руках после побега дядюшки и его компаньона. Решение это было признано фальшивым, оно нигде не было зарегистрированным. Нашли и "автора" сей цидули. Им оказался мелкий чиновник из письмоводительского отдела губернатора. За небольшую мзду он и сочинил сей докУмент. Забыв напрочь о скончавшемся не так давно епископе, который и принимал участие в заседаниях Опекунского Совета. Зато, к моему счастью, об этом не забыл отец Василий.

Время пребывания в губернии пришлось продлить и для того, чтобы зарегистрировать документ во всех нужных инстанциях. Но теперь уже ни к чему не придраться. Попутно жених выполнил и мои просьбы. Купил агар-агар в аптеках, цена и в самом деле там была ниже, чем в Вязьме. Посетил и скотобойню. Там про желатин знали, но не занимались им — не было спроса. Поскольку Андрей оставил заявку и часть оплаты в виде аванса, то пообещали в течение месяца прислать заказанный товар. Вот и хорошо! В отличие от заморского агара, местный желатин будет все равно дешевле.

Конечно, в ночь я не отпустила своих гостей, оставила их у себя. Только утром, после завтрака, они двинулись к себе в Федоткино. Погода, слава Богу, не ухудшилась, ветер немного уменьшился, гнал по небу небольшие облака, особого тепла не было, но и дождя тоже. Поэтому за коляской Заварзиных пара лошадей тянула нашу жатку, двое обученных обращаться с нею крестьян сидели в телеге, так же как и Яков Семёнович. Надо помочь соседям, тем более что почти теперь все эти земли наши общие.

И понеслась уборочная во все лопатки. Порой мне казалось, что время в сутках то уменьшалось, то увеличивалось на пару — тройку часов. Но все зерновые мы успели убрать до непогоды, и теперь под крышей можно спокойно домолотить зерно, просушить его и провеять. Успели убрать свое зерно и мои крестьяне, что не могло не радовать, меньше потерь зерна — больше будет муки для хлеба в течение года.

С помощью нашей новинки успели с уборочной и в поместье Заварзиных. Выпавшие впоследствии погожие деньки мы потратили на выкопку картофеля. Несмотря на пробную посадку и все перипетии, выпавшие на это поле, урожай был отличный. Подсушив клубни, сразу провели калибровку — отложили семенной материал, часть продуктового картофеля — для собственного потребления, оставшиеся я поделила сразу на две части. Одну часть повезём в Москву осенью, а вот вторую часть будем продавать весной, когда повысится цена и спрос. Точно так же поделим и зерно.

Крупяные культуры — тут нам и продавать нечего, самим бы свои нужды перекрыть. Сеяли их в каждом хозяйстве, но понемногу. В основном это были просо и овес. Я надеялась в первопрестольной найти семян гречи. Ещё проблема была в том, что крупорушка на всю волость была одна, за Вестинками. Поэтому на очередном собрании нашего ООО мы задумались о постройке на следующий год собственной крупорушка на речке Пчелке.

Ещё одно важное решение мы приняли на этом собрании. Мы решили в этом году отказаться от продажи своих запасов прасолам. Не хотелось, затратив столько трудов, продавать все это по низким ценам. Мы решили, что массовый товар — зерно и то, что мы можем ещё добавить, повезём сами большим обозом. Конечно, некоторые сомневались, было страшно отойти от привычных действий. Но в этом не было ничего удивительного — людям всегда трудно решиться на что-то новое. Но вот мой опыт и опыт Заварзиных с летней торговлей и довольно успешной, всё-таки немного склонил чашу весов в пользы самостоятельной торговли.

Убирались и овощи из огородов. Теперь и мои работницы убедились в пользе разреженных посадок корнеплодов. Морковь удалась — вся как подбор, крупная и ровная. Радовала и свекла. На грядах сейчас оставалась только капуста, ждала первого морозца. И польза внесения в землю перегноя тоже была очевидна. Мои крестьяне тоже начали возить перегной на свои наделы и огороды. Но много ли от одной коровенки получишь? И я разрешила вывозить крестьянам тот перегной, что скопился за эти годы в овраге. Заодно и местность почистят. И не ошиблась. Крестьянская рачительность и, чего уж там, даже жадноватость, не оставила ничего лишнего за оградой усадьбы.

Ещё сейчас только начиналась уборка сахарной свеклы. Надеемся провести первую варку сахара на днях. Что ещё из нового? Да, Яков Семёнович увез своих старших мальчиков в Смоленск. Там они легко выдержали экзамен на последний курс местной гимназии. Жить их он пристроил у своих родственников. На обратном пути он привез и необходимый мне желатин. И еще нового учителя из епархии для нашей деревенской школы.

Это был человек лет тридцати с небольшим, он был послушником в мужском монастыре неподалеку от Смоленска. Был он с хорошим, университетским образованием. Что заставило его искать утешения в душе на ниве веры — не знаю. Но рада, что настоятель монастыря пошел нам навстречу и назначил ему новый вид послушания. Надеюсь, через пару недель у нас начнутся занятия.

Пока отсутствовал мой управляющий, Андрей взвалил на себя ещё и его обязанности, и метался между двумя поместьями ежедневно. Но это давало мне возможность видеться с ним постоянно. Управившись с утра со своими делами в Федоткино, он мчался к обеду ко мне в Темкино. Пока он торопливо обедал, я рассказывала ему о делах у меня. И чувствовала себя женой, кормящей усталого мужа после работы.

Но Андрей, закончив трапезу, встряхивался и мчался по делам теперь уже моего поместья. Надя тоже частенько навещала меня, советовалась со мной, что ещё готовить к обозу в Москву. Когда Наденька чем-то увлекалась, куда только девалась ее робость! Она смело отстаивала свое мнение, убеждала окружающих в своей правоте. И была при этом такой хорошенькой, что я просто любовалась ее одухотворённый личиком.

А ещё, наконец-то закончили ремонт в доме и навели порядок. Тепло распрощались с Михаилом Петровичем. Теперь в доме было тихо и можно было наслаждаться комфортом.

Заложили на зимнее хранение поздние сорта яблок, собрали все падалицы, насушили на зиму фруктовых смесей из яблок, вишни, сливы и немного добавили к ним лесных сушеных ягод. Этим же занялась и Надя у себя в поместье и ещё пара знакомых мне хозяек. Вот, новинка пошла в массы, скоро это будет нормальное явление в хозяйствах.

Провела я и калибровку, и выбраковку скота и птицы у себя в поместье. Что оставили в продуктовом стаде, что на племя, а что пойдет на мясо в зиму. Получила от Винникова последнюю, увеличенную партию цыплят-бройлеров. В зиму держать малышей очень сложно, поэтому решила не рисковать.

Как я и обещала, лучшим работникам по результатам сезона я выделила тёлочек из элитного стада. Но сразу предупредила, что содержание их отличается от содержания местных буренок. Так же и свинари получили по парочке поросят. Очень хочется надеяться, что и в хозяйствах моих крестьян появятся новые, продуктивные породы скота.

Садовник со своими помощниками тоже был занят целыми днями — готовили сады и парк к зимнему периоду. Чистили землю от опада, удаляли больные и повреждённые растения, укрывали на зиму молодые посадки. Саженцы, попавшие со мной сюда, прижились и дали хороший прирост. Будем рассчитывать, что через несколько лет получим и первый урожай. Даже семена цветов с клумб были тщательно собраны и разложены по пакетикам.

Так что мы тщательно готовились к зиме, и все шло ровно, своим чередом. Но, как по известной поговорке, рвется там, где тонко и где не ожидаешь. Так случилось и у нас. В один из не самых прекрасных вечеров, когда день уже переходил потихоньку в предвечерние сумерки, ко мне в усадьбу пожаловал Андрей Заварзин.

— Катерина Сергеевна, вы одна? А где Надя? Я никак не мог с ней разминуться по дороге. Она после обеда сорвалась верхом к вам, ей приспичило что-то насчёт школы узнать и с вами посоветоваться. И, как выяснилось, не взяла с собой даже грума. Так, где эта бедовая головушка?

Я, чувствуя, как холодеет все внутри, тихо ответила:

— Надежды Петровны сегодня не было в Темкино. Совсем. Я весь день в доме и никак не могла пропустить ее визит.

Никогда раньше не видела, как краски сползают с лица у человека. Андрей, при своей смуглости, не мог побледнеть, он как-то посерел, причем это шло волной, ото лба к подбородку. Он не спросил, каркнул враз охрипшим голосом.

— Ты уверена? И вы меня не разыгрываете, решив пошутить?

Я смотрела на Андрея, чувствуя, как глаза наливаются слезами, а внутри рождается какая-то противная дрожь, и качала отрицательно головой (какие уж тут шутки). Он развернулся прямо на месте и выскочил из дверей. Конюх, пришедший из конюшни, даже не успел увести его коня, так и держал его за поводья. Андрей взлетел в седло одним прыжком, повернул коня и помчался галопом. Я без сил опустилась в кресло в холле, чувствуя, как ледяной страх сжимает сердце.

Я понимала, что это не шутка, не розыгрыш. Но и не чувствовала, чтобы огонек жизни Нади погас. Сейчас я согласна была на ведьминские способности, и напрягала их изо всех сил. Пыталась сосредоточиться, но, к сожалению, к моим способностям джи-пи-эс навигатор не прилагался. Никакого ощущения направления. Я просто чувствовала, что Надя жива, у нее болит голова (ударили по голове или сама ударилась?) и ещё она жутко зла. Эмоции били через край. Я бы, наверное, материлась в такой ситуации, круче портового грузчика, а она просто злится.

Не могу сказать, сколько я так просидела, но возвращения Заварзина я дождалась. Он приехал, когда уже начало темнеть всерьез за окнами. Вошёл в холл, устало прислонился к косяку двери.

— Я нашел то место, где на нее напали. Там поворот за мостом, кусты разрослись, близко к дороге подступают, не видно, если кто и засел там. Скорее всего, неожиданно напугали лошадь, пока Надя пыталась ее успокоить, ее саму стащили на землю. Там, чуть подальше, за кустами, нашел ленту от шляпки ее.

Он разжал кулак, и на пол упала широкая, небесно-голубая лента, которой его сестра подвязывала шляпку. К сожалению, сейчас мы ничего не могли сделать. Надо ждать, когда похитители выйдут на связь. Сама я никогда не сталкивалась с такими ситуациями, но сериалов на эту тему насмотрелась всласть. Не думаю, что за два столетия в системе киднеппинга что-то новое появилось. Ну, кроме связи по сотовому или через инет.

— Андрей, успокойся, сядь! Я чувствую, что Надя жива и здорова, кроме шишки на затылке. Ты же знаешь, или догадываешься, что есть у меня способности некоторые, но не ведьма я, скорее, травница. Но чувствовать близких мне людей могу. Надя — близкая мне. Не могу сказать, где она, но знаю, что с ней все в порядке. Вероятно, за ней следили и выбирали подходящий момент. Ведь она сегодня первый раз поехала одна?

Андрей угрюмо кивнул. Я, чуть приободрились от своих дедуктивных талантов, продолжила.

— Значит, похитителей не могло быть много. Раз не решились нападать, когда Надю кто-то сопровождал. И я уверена, что сейчас следят за тобой и знают, что ты у меня в Темкино. И оставайся здесь. Наверняка, письмо или что там ещё, доставят именно сюда, раз ты тут. Пока они не вышли на связь, мы ничего сделать не можем. А вот после — посмотрим ещё. Да и одна я тут с ума сойду от неизвестности и страха. Так что давай ужинать, потом ты идешь и приводишь себя в порядок в гостевой. Думаю, к этому времени что-нибудь да прояснится.

Не знаю, может, я показалась Андрею жестокой или равнодушной, но кому-то надо было сохранять трезвую голову. Почему бы и не мне. Подумав, он кивнул головой, в душе соглашаясь с моей позицией. Мы успели и поужинать, правда, совсем без аппетита, и Андрей привел себя в порядок в гостевой комнате. Он как раз спускался на первый этаж, я ожидала его в гостиной, куда двери были распахнуты полностью. И тут в холл, хромая сильнее обычного, вошёл дед Сава. Растерянно огляделся, не сразу заметил меня, потом обрадованно заковылял ко мне.

— Тута вот, дело тако барышня! Я ворота ужо закрыл, собрался к себе в камору идти, слышу, кто-то зовёт меня от ворот. Подошел я к воротам, а там мужик стоит, весь в темном, одни глаза блестят на морде. Шапка на голове, а снизу воротом пальты прикрывается. Чистый варнак! У меня душа аж вся зашлась! А варнак-то и говорит, значится, мол, передай сию грамоту сейчас же хозяйке! И сует мне бумажонку. Я брать-то не хотел, спужалси, так он так зыркнул, что руки сами взяли. Огляделся я, а варнака и след простыл! Как-будто и не было никого, только цидулька в руке. Вот, значится, я и поковылял сюды. А вы уж, барышня, Катерина Сергеевна, сами теперя разбирайтесь!

И дед Сава протянул мне даже не письмо, а просто лист бумаги, сложенный вчетверо. Отдавая записку привратнику, похититель (а что это был один из них, я не сомневалась), ничем не рисковал — дед Сава был неграмотен абсолютно, и прочесть бы ее не смог.

Андрей тут же подлетел ко мне, пока я разворачивала листок, и впился глазами в ровные строчки. По меньшей мере, один из преступников был грамотен, и весьма. Записка была написана ровным, красивым почерком и даже украшена завитушками. Из этого можно было сделать вывод, что человек привык так писать, и, вероятно, часто писал любовные записочки. Записка была достаточно лаконичной и гласила:

"Ваша сестра, г-н Заварзин, и ваша подруга, г-жа Салтыкова, у меня. Упаси Бог, я не намерен причинить ей ни малейшего вреда! Но вы должны мне передать сумму в шестьдесят тысяч золотом, и тогда с головы прелестной Наденьки и волос не упадет. Но в случае отказа сумею сделать так, что о похищении узнает большая часть общества уезда и тогда от репутации вашей сестры не останется и клочка. Вы же понимаете, о чём идёт речь? Деньги вы должны завтра в полдень положить в дупло старого дуба, что растет неподалеку от реки, там, где у Катерины Сергеевны было поле с картофелем. Подумайте, Андрей Петрович, стоит ли будущее вашей сестры каких-то денег?"

Мы застыли, глядя друг на друга. Такого в нашем уезде ещё не бывало, чтобы девиц воровали ради выкупа. И ведь прав, мерзавец! И делать ничего с Надей не надо, просто продержать ее у себя определенное время, да слухи распустить — и все, готово! Девочке в жизни потом не избавиться от дурной славы, даже если она и уедет куда, все равно слухи достанут, обрастая по дороге совсем уж фантастическими подробностями.

Даже если Надя будет тыкать в нос всем сплетника справкой от врача о непорочности, все равно. Как говорится: "Ложечки-то нашлись, а осадочек остался". Поэтому я лихорадочно прикидывала, сколько у меня в сейфе наличности. Выходило, что не очень-то и много. Я же с инженером расплатилась за ремонт, Винникову за последнюю партию цыплят заплатила. Рассчитывала пополнить бюджет после поездки в Москву. Тем не менее, я решительно поднялась и сказала Андрею.

— Идем в кабинет, сейчас посчитаю наличность, прикинем твою. Будем думать. Надя важнее.

Послушался меня Андрей беспрекословно, видимо, тоже понимал правильно приоритеты. В кабинете я открыла свой сейф, вытащила гроссбух и шкатулку плетёную, выполнявшую роль кубышки. Достала все из нее, даже заглянула внутрь, проверяя, не завалялась ли монетка какая. Всё-таки сумма в шестьдесят тысяч золотом большая и вряд ли кто из окрестных помещиков мог похвастаться наличием такой суммы дома.

После всех подсчётов и перевода стоимости ассигнаций в золото и монет разного достоинства к единому знаменателю, оказалось, что у меня на данный момент скопилось лишь шестнадцать тысяч золотом. Конечно, по сравнению с тем, как я приняла поместье, и эта сумма впечатляла меня, но не похитителей. Андрей мрачно подсчитывал в уме свою наличность, вздохнув, признал.

— И у меня сейчас в доме тысяч двадцать, может, на сотню-другую больше. Все равно не хватает. Занять сейчас не у кого, все ждут или поездку или прасолов. Я тоже надеялся на поездку. А если я предложу Винникову выкупить мою долю сахарной свеклы для завода? Ясно, что за полдня я это не сделаю, но попробую все объяснить этим людям, напишу им вексель на предъявителя на недостающую сумму. Я ее все равно найду, но самое главное — время.

Подумав, я признала эту идею стоящей. Все равно мы сейчас не сможем найти такую сумму денег. А вот у Винникова вполне может быть нужное. И выкупить у Андрея урожай свеклы — тоже очень неплохое вложение денег, тем более он уже вложился в пай сахарного завода. Решили мы так — сейчас ложимся отдыхать, от нас, усталых и не спавших, толку будет мало, как рассвет, Андрей едет домой за своими деньгами, возвращается сюда, мы вместе сочиняем послание похитителям и ждём ответа.

Приняв это за рабочую версию, мы разошлись по своим комнатам, где и проспали, хоть и беспокойным, но сном, до рассвета. Я тоже поднялась на рассвете, хотя ещё вечером убеждал меня Андрей, что не стоит вставать и провожать его, он найдет дорогу и сам. Но я все равно встала, позевывая и дрожа от ранней утренней прохлады, накинула теплый халат, сунула босые ноги в тапки, на плечи ещё пристроила теплый полушалок, с которым я всегда хожу в баню. Скрутила волосы в небрежный пучок, заколов его двумя шпильками и сочла, что я могу показаться людям на глаза.

В холле Андрей торопливо допивал кофе, держа чашку на весу. Сказал, что дома только возьмёт деньги, да сменит одежду. Завтракать он будет со мной. Велел идти мне досыпать утренние сны. Вдруг в окне, выходящем на крыльцо, мелькнула какая-то тень. Я даже не успела ни испугаться, ни удивиться, как распахнулась входная дверь и внутрь практически ввалилась Анна Аркадьевна Пешкова.

Но, Боже, в каком виде была эта всегда элегантная девушка! Шляпка съехала с головы назад и болталась на плечах только благодаря лентам, волосы выбивались из наспех заплетенной косы и стояли светлым, пушистым ореолом вокруг раскрасневшегося и местами чумазого лица. Небесно-голубая бархатная амазонка почему-то тоже была надета странным образом. Приглядевшись, я поняла, что юбка надета задом наперед, а сюртучок и вовсе наизнанку. Как будто девушка собиралась в темноте и впопыхах.

Никогда не видела Анечку такой! От изнеможения девочка едва держалась на ногах, дышала тяжело, со свистом. Подскочивший к ней Андрей усадил ее в кресло, Лушка бежала со стаканом воды. В распахнутую дверь было видно, как Трофим, не дожидаясь конюхов с конюшни, обихаживает под уздцы разгоряченную лошадь Анны Аркадьевны. Допив предложенную воду, девушка выпалила:

— Андрей Петрович, мой брат подлец и мерзавец!

И заплакала, закрыв лицо руками. Таак… начало многообещающее. Махнув Андрею рукой в направлении гостиной, чтобы он вел девушку туда, распорядилась о скором горячем завтраке на троих, прогнала всех любопытствующих по своим местам. Лошадь Ани уже забрали на конюшню, и Трофим занял свой пост в холле. В гостиной, усаженная на диван девушка, уже не плакала, только изредка икала, судорожно всхлипывала, комкая в руках платок, врученный ей Заварзиным. Увидев, что я вошла и плотно прикрыла дверь за собой, Анна, все также всхлипывая и икая потихоньку начала говорить:

— Андрей Петрович, не беспокойтесь, с Надей все нормально! Я пока не знаю, где именно ее держат, но примерно могу сказать направление. Ик… я вчера ввечеру каталась допоздна на своей Белле, так мою лошадь зовут, когда ставила ее в конюшню, конюхи все ужинать ушли, и я сама расседлала ее. А потом услышала голоса, поняла, что это брат и его камердинер, встречаться с ним не хотела, опять будет ругать, что езжу допоздна. Ик… я присела в деннике на охапку сена, и прислушалась. Говорили о какой-то девице, которую надо посторожить ещё день. Потом камердинер что-то спросил, а Иван с раздражением ответил, мол, есть у них деньги, есть! Куда денутся, заплатят за свою Надьку! И что деньги ему сейчас нужны позарез, сам знаешь, зачем. Вот. Тогда я и поняла, что речь идёт о вашей сестре Наде. А она мне нравится! Хорошая, добрая девушка, никогда сплетни не обсуждает. А мой брат со своим слугой Ларионом ее похитили и спрятали. И денег за нее Иван… они хотят! Ик… это ведь ужасно, правда, же?

И девушка опять расплакалась. Икота стала сильнее. Как же ее хоть немного успокоить? Подала стакан с водой и приобняла девушку, пытаясь передать ей одобрение и поддержку.

Девушка начала успокаиваться, подняла на нас заплаканные голубые глаза. Всхлипнув ещё пару раз, она продолжила:

— Думаю, могли они спрятать ее только в нашем бывшем лесу. Его, леса, как такового у нас теперь нет, его ещё при моем деде начали вырубать, а при папеньке уж и вырубили весь. Там сейчас только пеньки да кустарник непролазный. Я там и не была ни разу, но слышала, что вроде бы там есть полуразвалившаяся сторожка лесника, что ли. Но где она там — точно не скажу. Просто не знаю. Я дождалась, пока начнет хоть чуть светать, оделась и вылезла из своей комнаты в окно, и на конюшню побежала. Вывела свою Беллу через задние ворота и уехала к вам. Они говорили, что письмо доставили в поместье Катерины Сергеевны, поэтому я и отправилась сюда. Меня все одно до обеда не хватятся, моя горничная Симка подумает, что я уехала кататься, а маменька из своих покоев раньше десяти и не выйдет. А братец и вовсе спит до обеда.

В дверь тихонько постучали, и в приоткрывшуюся щель просунулась голова Веры и возвестила, что сейчас завтрак будут подавать. Пришлось вернуться к обязанностям хозяйки и самым любезным тоном предложить нашей гостье пройти с Верой в гостевую комнату, где моя горничная поможет ей привести себя в порядок. Мы ее подождем в столовой.

Андрей нетерпеливо ерзал на стуле, готовый сейчас прямо мчаться на поиски сестры. Но я его урезонила.

— Андрей, ничего не изменится за полчаса, что ты потратишь на еду! Зато ты себя будешь чувствовать себя лучше. И мы с Анной тоже. Бедная девочка столько пережила, пусть немного придет в себя хотя бы за едой! И мне тоже надо немного времени, чтобы собраться. Не думаешь же, ты, что я не поеду искать Надю тоже? Кстати, как искать будем? Если, как говорит Анна, та сторожка невесть где?

— Я примерно знаю, где был тот лес, но про сторожку ничего не могу сказать, лес там вырубили чуть ли не раньше, чем я родился.

Анна спустилась вскоре, Вера помогла ей умыться, переплести косу, правильно переодеться. И в целом, девочка выглядела лучше. Подали завтрак, и он оказался вполне уместен, все ели с аппетитом, быстро. Каждый думал о своем. Молчание к концу завтрака прервал Андрей.

— А если твой пёсик нам поможет в поисках? Я не раз замечал, он очень умная скотинка.

— Можно, конечно, попробовать. Если есть какая-нибудь вещь с запахом Нади. Сейчас позову его, наверняка он на кухне, клянчит у Марфы сахарную косточку.

Сама гаркнула мысленно и вслух негромко: «Хаська, ко мне»!

Спустя пару мгновений дверь в столовую открылась и явила нашим взглядам изрядно подросшего щена. Подбежал ко мне, уселся на пол и вилял хвостом, выражая восторг и внимание. Мысленно же я получила возмущенную тираду:

— Знаю я, что вы задумали! Я тебе что, служебно-розыскная овчарка, что ли? Тоже мне, собака с милицией приходила… ой, ну ладно-ладно, давай, попробую. Но ничего не обещаю, учти! Просто жалко эту малахольную, не от мира сего.

Андрей достал из кармана камзола ту ленту, что нашел на месте похищения. Хася ее внимательно обнюхал, чихнул пару раз и мотнул головой, мол, пойдёмте!

За те несколько минут, что я одевалась, к крыльцу успели подать наш транспорт. Андрей ехал верхом, я и Анечка поедем в коляске, ее Белль была привязана поводьями к задку коляски. Девушка устала, не стоит ей и обратно ехать верхом.

И мы двинулись. Хаська бодро мчался впереди, за ним спешил Андрей, а потом уж неторопливо катили мы.

Ехали мы не так уж и долго, доехали до моста через Пчёлку, ещё немного по большой дороге, потом, не доезжая немного до Ивантеевки, второй деревеньки Пешковых, свернули вправо. Видно было, что этой дорогой давно не пользовались — колея была слабой, почти не заметной и сильно заросшей мелким, стелющимся кустарником. О том, что это дорога, можно было лишь угадать по размеру окружающего кустарника — вдоль дороги он был значительно выше.

Хоть и ехали не быстро, и по мягкой лесной дороге, но трясло нещадно, корни бывших тут когда-то деревьев по-прежнему торчали тут и сям поперек дороги. И тут в голове послышались мысли волка.

— Все, вам дальше хода нет. Тут тропинка узкая, верховой ещё проберется, а вот коляска не проедет.

Все это повторил и Андрей, добавив только, чтобы кучер развернул коляску в обратную сторону и поднял верх. И барышням теплее будет, и пусть отдохнут. В гордую позу становиться и требовать моего личного присутствия в спасательной операции я не стала, потому, как свои шансы наездницы я оценивала честно. Поэтому, отпустив Андрея и Хаську, я последовала его совету — достала из багажного ящика дежурные подушки и плед, опустила спинку дивана и прилегла сама и предложила то же самое и Анне.

Раннее сентябрьское солнышко грело слабовато, а под пледом было так хорошо, тепло и уютно, что мы и сами не заметили, как задремали. Видимо, сказались все волнения и переживания вчерашнего вечера и почти бессонная ночь. Спали мы около часа, столько понадобилось Андрею и волку, чтобы обнаружить ту сараюшку в кустах. Ее никто не охранял, просто дверь была закрыта снаружи на металлическую скобу, а единственное окошко заколочено досками. Не с дамскими способностями, что бы можно было бы выбить дверь или доски с окна.

Тем не менее, наша пленница, несмотря на свой весьма помятый и непрезентабельный вид, настроена была весьма воинственно и была ужасно зла. Брат усадил ее на своего коня впереди себя, а ее небольшую кобылку вел за собой, зацепив поводья за луку своего седла. Прическа у Нади была… да не было никакой прически, растрёпанные волосы, на затылке немного крови на спутанных волосах, юбка амазонки в грязи и слегка порван подол. Да и сама она не розами пахла.

Как пояснил Андрей, он нашел сестру сидящей на куче гнилой то ли соломы, то ли травы какой. Правда, ей дали седло с ее собственной лошади. Вот его она и хотела применить в качестве оружия, ударив входящего брата по голове. Но у него оказалась хорошая реакция, успел уклониться. Увидев в нашей коляске мирно спящую Анну Пешкову, Надя замерла, потом с возмущением открыла рот, но Андрей ее оборвал:

— Не кричи, пусть спит девочка! Если бы не она, так мы бы с Катей сейчас деньги бы собирали для твоих похитителей и не знали бы, отдадут тебя или нет! Анна под утро примчалась в Темкино, полуживая от страха и усталости, и рассказала все, что узнала случайно. Так что давай, тоже садись в коляску и домой поедете!

Но тут уже возмутилась я — как это, самое интересное и без меня? Да ни за что! Что там, у них в Карповке, рота спецназа квартирует, что ли? И мы не справимся? Зря я, что ли, пистоль заряжала? Хоть попугаю кого! Надя тоже горела жаждой мести, так что Андрею пришлось уступить, взяв с нас слово, что мы не станем вмешиваться в мужские дела. Мы твердо пообещали, но я при этом за спиной пальцы в фигушку скрутила. На всякий случай.

Привалившись, друг к другу, мы мирно продремали почти до самого дома Пешковых в Карповке. Не доезжая с полкилометра, Андрей остановился, разбудил нас, и предложил Анне пересесть на свою лошадь, чтобы создать ей алиби, типа она каталась рано утром, а нас встретила у ворот усадьбы. Не хотелось подставлять девочку, она и так рисковала многим ради спасения Нади.

Привратник открыл ворота своей барышне, а следом за ней въехали и мы. В холл просторного дома Пешковых мы ввалились всей гурьбой и шумно. Дворецкий застыл у дверей, не зная как доложить хозяйке о столь колоритных гостях. Аполлинария Семёновна, по утреннему времени была одета в лёгкое светлое платье, белокурые волосы убраны в затейливую прическу. От удивления у нее не было никаких слов, она молча остолбенела, разглядывала нашу делегацию. Затем, слегка заикаясь, произнесла:

— Аннет, вы опять сбежали из дома кататься на этой ужасной лошади! И опять без перчаток! Руки скоро будут, как у чернавки! Простите, чему обязана вашим визитам в столь раннее время?

Андрей сухо произнес:

— Нам безотлагательно нужно видеть вашего сына, Ивана Аркадьевича!

И, как бы в ответ ему, послышался недовольный, сонный голос Ивана Аркадьевича.

— Маман, что за шум в такую рань? Вы же знаете, что я могу уснуть лишь на рассвете! Ужасная бессонница! А вы тут шумите, дверьми хлопаете!

И сам он показался из бокового коридора, видимо, посещал место задумчивости. При всем их богатстве и показной роскоши, не было у них доме тех удобств, что есть теперь у меня. Вид Иван Аркадьевич имел сонный и раздраженный, шел, шаркая меховыми шлепанцами, облачён был в длинный бархатный халат с атласным отворотами. Однако, франт наш Иван-царевич! От такого халатика и я бы не отказалась! Завидев нашу компанию, он застыл и принялся лихорадочно оглядываться. Но долго раздумывать Андрей ему не дал, шагнул ближе и громко сказал:

— Вы, Иван Аркадьевич, подлец и мерзавец! Я вызываю вас на дуэль и немедля! Коль откажетесь, капитан-исправник с удовольствием заведет на вас дело о похищении моей сестры!

И мать, и сын, оба застыли соляными изваяниями, но потом отмерли и, перебивая друг друга, закричали:

— Вы с ума сошли, Андрей Петрович! Какое похищение, какая дуэль! Кому нужна ваша сестра, похищать ее, да и вот же она стоит!

— Не трогал я вашу сестру, зачем она мне нужна! И вообще, я вчера весь день дома был! Вот маменька подтвердить может!

Но тут вмешалась разгневанная Надя.

— Не лгите, Иван Аркадьевич! Это вы со своим слугой были! Я вас разглядела хорошо, хоть вы и пытались лица прикрыть! А вас я поцарапала, когда вы тащили меня в ту сторожку, посмотрите, должна быть на руке царапина! А вашему слуге я по лицу хлыстом ударила, когда он меня с лошади моей стаскивал, а вы ее под уздцы держали, чтобы лошадь не убежала! И прятали вы меня на ваших землях, посторонний то место и не найдет!

Андрей, как стоявший рядом с Пешковым, резко дёрнул того за рукав, задирая его. И в самом деле, по предплечью шла длинная, красная царапина. И, как апофеоз всему, появился и камердинер барина с его свежими рубашками в руках. Поперек его лица был хорошо виден вздувшийся синий рубец. Как ещё глаз ему не выбила хлыстом Надя! Видимо, девушка сражалась со своими обидчиками яростно, пока они не ударили ее по голове.

Не знаю, как долго бы продолжались дебаты на тему дуэли и невиновности, но следующее появление гостей изменило все. Мы в пылу дискуссии не заметили, что у крыльца остановилась дорожная карета, оттуда выходят какие-то люди. И лишь раздраженный женский голос от дверей заставил нас обернуться.

— Ффуу… насилу добрались! Ну и дороги у них тут, в этой провинции! Стешка, вели кучеру заносить сундуки! Да пусть сразу несут в покои барина! Да успокой ты барчука, в конце концов! Что он у тебя визжит?

В холл заходили люди. Первой шла этакая Проня Прокоповна, как я помнила ее из фильма "За двумя зайцами", девица хоть и одета была с претензией на роскошь, но стиль лавочницы все равно был заметен. За ней шла худенькая девчонка, служанка, вероятно, тетешкая орущего младенца на руках. Следом кучер, пятясь, заносил тяжёлые сундуки.

Я раньше думала, что немая сцена бывает только в гоголевском "Ревизоре". Я ошибалась. Вот сейчас была как раз она, немая сцена. Мы в полном изумлении, молча, разглядывали новых гостей и не могли сказать ни слова.

Относительно пришел в себя первым Иван Аркадьевич. Все ещё выглядевший бледным и испуганным, но, тем не менее, он нашел в себе силы почти грозно рявкнуть.

— Евдокия, что ты здесь делаешь? Я же велел вам оставаться дома! И деньги я бы вот-вот вам перевел! Ты почему меня ослушалась?

Аполлинария Семёновна растерянно спросила:

— Сынок, кто эта женщина, что она здесь делает? И вообще, что все это значит?

Она обвела помещение рукой. Все стояли по-прежнему, молча таращась на происходящее. Но по виду Ивана Аркадьевича было понятно, что он желает, чтобы мы провалились отсюда ко всем чертям. Ну, уж нет! Я демонстративно прошла к дивану и плотно уселась на нем, давая всем понять, что отсюда меня только выкорчевывать. Мне было страшно любопытно, а страшно уже не было. Евдокия, бывшая Проня Прокоповна, подбоченилась и визгливым, скандальным голосом начала:

— Так ты, Ванюша, до сих пор ничего маменьке не рассказал? Она до сих пор слаба здоровьем? Но ничего, мамаша, не переживайте, вам теперь полегче будет, здоровье улучшится! Я основную работу возьму на себя! Ваня, вели нести сундуки в покои! Устали мы, нам бы переодеться, да и Николеньку кормить пора! Кормилицу найдите, срочно! Не буду же я, как простая девка, сама кормить ребенка!

Вот уж новости так новости!

Дева явно хотела сорваться в свару, но сдерживалась изо всех сил. Маменька Ванюши же слабым голосом произнесла:

— Иван, что это все значит? Кто эта женщина? И почему она тут распоряжается? И какая я ей мамаша? Что она себя позволяет?

Только Иван Аркадьевич открыл рот, пытаясь что-то ответить, как вновь вмешалась Евдокия.

— Ну, если Ваня не сказал, так я сама скажу, мне стесняться нечего, я ничего плохого не делала. Я жена вашего Вани, венчаная, законная, между прочим! А это наш сынок, наследник, стало быть, Николенька! Иван Аркадьевич служил у нас в Петербурге, там мы и познакомились. И повенчались потом. Потом он уехал в поместье, а я пока жила дома. Ваня приезжал несколько раз, деньги отправлял, так долг у него перед папашей моим! А теперь вот Николенька родился, и папаша мой сказал, что барчук должен расти с отцом, и отправил нас сюда! Так что теперь я буду жить здесь, это ныне наш дом!

Ох! У меня и слов не было! Что уж говорить про остальных, особенно Пешковых. Иван Аркадьевич стоял и просто хлопал глазами, не зная, что тут можно сказать. Маменька, Аполлинария Семёновна только бессильно открывала и закрывала рот. И только Анечка бочком-бочком подвигалась ближе к нам.

В конце концов, дворецкий, которому, вероятно, надоел истошный визг младенца, махнул рукой кучеру и подбежавшим лакеям на сундуки и что-то сказал, неслышное в общем гвалте. Сундуки понесли куда-то наверх, за ними подалась и девчонка с орущим ребенком на руках. И сразу тихо стало. Тут и Аполлинария Семёновна решила, что и ей пора сказать свое слово. Она слабо простонала:

— Жанно, кто эта женщина, ещё раз спрашиваю? Отправь ее, пожалуйста, туда, откуда она здесь появилась! Умоляю, это не может быть правдой! Она все лжет! Это же видно, она даже не нашего круга! Жанно, что ты молчишь??!!

А что мог ответить Иван? Ничего! Судя по всему, Евдокия сказала правду, и он успел знатно вляпаться в Петербурге. На графскую дочку она точно не тянула, на институтку тоже. Явно, происходила она из купцов, причем далеко не самых крупных и известных. Теперь понятно, зачем ему все время требовались деньги, на содержание жены с ребенком, да и долг тестю надо было отдавать. Тот не был столь благороден, чтобы простить непутевому зятю свои кровные денежки.

Видя суровое молчание своего дорогого "Жанно" и боевой настрой прибывшей невестки, Аполлинария Семёновна не нашла ничего лучшего, как лишиться чувств, если и не жизни. Картинно приложив руку ко лбу и коротко простонала, она начала оседать на пол. Медленно, с достоинством и в стратегической досягаемости мягкого дивана. Иван Аркадьевич бросился ловить падающую матушку, Анна помчалась за водой и нюхательными солями. Одна только Евдокия стояла, уперев одну руку в бок и настороженно оглядываясь. Наконец, ее осмотр дошел и до нас и она недобро прищурилась.

— А позвольте вас спросить, кто вы такие и что тут делаете в такую рань? Вон, барин ещё и не одет даже, а вы уже тут, да и в таком виде? Или вы тут, в провинции, вообще не знаете воспитания? Нам, столичным, не понять вас, провинциалов!

Сдерживая смех, я попыталась развеять сомнения ревнивой молодой супруги.

— Ну что вы, Евдокия! Мы просто ехали и заглянули по одному неотложному делу. Впрочем, оно уже решилось. Разрешите вам представить — мы соседи вашего супруга! Это Андрей Петрович Заварзин, местный помещик, а это его сестра, Надежда Петровна Заварзина. Я тоже всего лишь ваша соседка, Катерина Сергеевна Салтыкова. Девушка в амазонке, которая убежала, сестрица младшая Ивана Аркадьевича, Анна Аркадьевна. Маменьку вашу вы уже видели, ее зовут Аполлинария Семёновна. Но мы уже уезжаем, не будем решать счастливому воссоединению семьи.

Молчавший до сих пор Андрей тоже спохватился, подошёл к Ивану, стоявшему возле дивана, где возлежала маменька.

— Иван Аркадьевич, снимаю все свои требования насчёт дуэли. Это было бы слишком лёгким наказанием для вас. Но судьба справедлива, и вы теперь будете наказаны всю свою жизнь. И пусть она будет долгой. Жизнь, в смысле. Позвольте откланяться!

Вернувшейся Анечки я любезно сказала:

— Анна Аркадьевна, всегда рада буду видеть вас у себя в Темкино. Прошу вас, заезжайте по-простому, без церемоний!

Высунувшаяся из-спины брата Надя тоже активно поддержала меня.

— И нас, Анна Аркадьевна, не забывайте! Мы тоже всегда рады видеть вас у себя в Федоткино!

С этим мы и отбыли. Только мы успели усесться в коляску, а кобылу Нади привязали сзади, к нам верхом подъехал Андрей и мы, не сговариваясь, начали хохотать. От души, до слез. Милый друг Ванечка теперь и в самом деле наказан, до конца жизни. Теперь уже супругу никуда не спрячешь, и кавалерствовать по балам и гостиным местных дворян не получится. Без супруги не приглашают, а везти с собой эту жертву столичного купеческого воспитания он не решится. Вот и будет сидеть дома, слушая нудные проповеди жены. Зато это убережёт чью-нибудь молодую романтичную головку от первой влюбленности. Интересно, как он был намерен жениться на мне, когда уже был женат? Падишахом себя вообразил, что ли?

Собирали мы обоз в Москву недели две. Постоянно то одно, то другое выползало. Всевозможные проблемы возникали, как грибы после дождя. Мы торопились успеть в Москву до праздника Покрова. И не потому, что были религиозны, а потому, что потом мог установиться снежный покров, и можно было легко подморозить овощи. Поэтому подводы с картофелем и другими корнеплодами утеплялись. А поскольку ещё все равно не было морозов, то тушки кур, предназначенных к продаже, нещадно коптились, так же как и окорока и бекон. Доставались жбанчики с экспериментальным консервированием, я расколупала воск на крышке одного — все хранилось отлично. Готовили и сладости в кондитерском цехе. Конечно, сахарные петушки в первопрестольной вовсе не диковинка, но мы будем брать разным цветом и леденцами с вишенкой внутри. Это не считая ириса и зефиров.

Наш сахарный завод только начал свою работу, провели пока две пробные варки, получили на выходе здоровые, прозрачные сахарные головы. Надо будет пробовать запускать мельницу, не всем удобно покупать этакие глыбы. Поэтому решили пока сахар не везти, ещё успеем. А первый сахар себе заберём или продадим по нашей окрестности.

Кроме нас с Заварзиными решились ехать и Вербицкий из Сычевки, Стишанины из Марьинки, Веремеевы из Зеленодолья. В общем, все наше ООО. Даже Винников обещал к нам присоединиться по дороге, в Вязьму мы заезжать не будем, от нас до Москвы ближе.

Прасолы тоже кочевали по сёлам и имениям. Но я своим крестьянам запретила сдавать зерно и прочие продукты за бесценок, да они и сами за лето поняли выгоду собственной торговли на рынке даже Вязьмы. Поэтому к моему личному товару присоединились и подводы крестьян, кто хотел продать лишнее. И хоть ассортимент продукции наших поместий прасолов привлекал, особенно мой, но поехали они от нас со своим интересом, суля нам… да много чего, в общем суля.

Наконец, все решили и упаковали, утянули возы веревками, выгнали из каретных сараев дорожные кареты, отмыли, отчислили, подкрасили, вновь установили печки. Хоть ещё и конец сентября, но ночи уже могут быть холодные. А мы не всегда на постоялые дворы будем попадать с ночёвкой. Но я всё-таки набрала порошка от насекомых на всю компанию, чтобы обезопасить себя и своих спутников на случай ночёвки на постоялых дворах.

Собирался провиант в дорогу, пока будет возможность, будем питаться своим продуктом. Гарантий качества еды в трактирах не было никакой, и я прихватила с собой "малую походную аптечку" — средства от отравления, несварения, от простуды, мази от травм и гематом… много чего, в общем. В этот раз Яков Семёнович оставался дома, ещё много работ после уборочной оставалось, а поездка наверняка быстрой не будет. Со мной едет Кондрат. Это ещё не считая Андрея. Он теперь мечется, охраняя то сестру, то меня. Как выяснилось, за нами обеими нужен строгий присмотр. Ну, это он так думает. Мы с Наденькой не разубеждали в его счастливом неведении, насчёт того, за кем действительно нужно присматривать.

В последний момент решил ехать и Хася. Как, ворча, он сообщил, мало ли что, а я такая ротозейка, что меня любой воробей на мякине проведет. «Приятно», черт возьми, когда о тебе так думают самые близкие! После этого я целый день дулась на Хаську, не разговаривала с ним до вечера.

За это время, пока готовились к поездке, два раза заезжала ко мне и Анечка Пешкова. Радовалась, что теперь она практически предоставлена самой себе, никого контроля за ней нет. Мать с невесткой делят власть и Ивана, им не до нее. Пока перевес на стороне невестки. Но та берет пока что хабалистостью. Но вот маменька рано или поздно вспомнит, что она тоже из купеческой семьи — и Евдокии покажется тошно. Всё-таки у маменьки многолетний опыт. Иван от бабьих дрязг самоустранился, теперь зато все время посвящает себя стекольному заводику. Евдокия злится, что ее никуда не вывозят "в люди", но Иван сам сидит дома и супругу не везёт. Анечку маман вывозит, пока что нашей девочке не приглянулся ни один из местных кавалеров.

И вот, наконец, этот знаменательный день настал. Заскрипели возы, засновали верховые, засвистели кучера, загрохотали кареты. Мы поехали. Сама поездка прошла без чего-то особенного, в условленном месте нас уже поджидал Винников со своим обозом. Он, кстати, сделал для нас всех доброе дело — взял у мадам Грицуевой адрес и рекомендательное письмо к своему родственнику в Москве, который занимался аналогичным гостиничным бизнесом. Он мог нам и рассказать про разные рынки Москвы. А их было достаточно много, и почти каждый специализировался на каком-то определенном виде товара.

По дороге пару раз попадали в места, где недавно прошли дожди, и дорогу развезло, тогда перепрягали лошадей и вытаскивали подводы из грязи. А один раз искали брод через небольшую речушку, осенним половодьем там снесло мост. Пришлось и неоднократно блеснуть моими врачебным талантом — были и синяки, и ушибы, и, пардон, несварения от дурной пищи на постоялых дворах. Но рано или поздно все заканчивается, закончилась и наша поездка в первопрестольную. Приехали мы вечером, нашли нужный "отель", устроились на ночлег и мужчины принялись расспрашивать хозяина. Я тоже пристроилась с краешеку возле Андрея, слушала и мотала инфу на ус.

Оказывается, рынков было много. Например, на Конном торговали исключительно лошадьми. И на Дровяном рынке — только дровами. Но нам подходили два рынка — Сухаревский, на котором торговали всем подряд, кроме дров и скота. В основном, на Сухаревку ходили небогатые москвичи, старались купить подешевле, но публики там было много. Был ещё Немецкий рынок, расположенный в Немецкой слободе. Там публика была богаче и чище. Говорят, там закупались все известные рестораторы Москвы. Был ещё Охотный ряд, но там власть держали оптовые перекупщики. Они скупали оптом у мелких производителей весь товар и торговали им в своих магазинах и лавках на Охотном ряду. Народ на Охотном был суровый, и посторонним туда ходу не было. А мясников с Охотного побаивалась даже полиция.

Так что, поразмыслив, я предложила нашим всё-таки ехать на Немецкий рынок. Можно на Сухаревку поторговать зерном, крупой, картошкой. Но, для пробы, оставить по одной подводе. Ещё наш хозяин номеров сказал, что на рынках полно воровства, поэтому глядеть надо в оба. Воруют все — деньги, вещи, товар с подвод. Ухитряются даже на закрытые стоянки пробираться ночами и воровать мешки и короба с телег.

Услышав это, Хаська забеспокоился и принялся скулить, просясь на улицу. Мне он сообщил, что будет сторожить наш обоз вместе с нашими же сторожами, авось убережемся. Кстати, он оказался прав. За ночь сторожа с помощью моего волка отпугнули двоих воришек, они только и успели распороть один из мешков с зерном.

Обсыпав нещадно номер порошком, и выдав такой же всем нашим компаньонам, мы с Верой улеглись пораньше спать. Сухаревка начинала свою работу ещё потемну, а Немецкий рынок — когда рассвет, и господа изволят приехать со своими слугами для закупок. Так что мы решили вначале заехать на Сухаревку, посмотреть, прицениться, установить цены на свой товар, и потом уж двигать в центр, в Немецкую слободу.

Зевая и трясясь от утреннего холода, мы решили, что все кареты нам тащить нет смысла, и по возможности, всех дам уплотним в одну-две, а мужчины и так будут верхами. Поэтому в нашу девчонок набилось, как селедок в бочке. Матроны ехали в другой. На Сухаревке мы были ещё затемно. После наших провинциальных, полудеревенских рынков этот был огромен и поражал воображение. Ржание лошадей, крики возчиков, скрип подвод, и все перекрывающий гул зазывал. И это при неровном свете фонарей, тускло просвечивающих сквозь утренний туман.

Андрей заглянул к нам в карету, где мы с девчонками шушукались и жались поближе к растапливаемой печурке. Сурово нас оглядел (интересно, по головам посчитал?) и велел:

— Барышни, сидите пока здесь! Целее будете! Сейчас вон Хася воришку за руку сцапал, хотел у Винникова кошель срезать! Сейчас приценимся и поедем на Немецкий, никого здесь оставлять не будем, а то обчистят нас, и глазом не успеем моргнуть!

Зиночка Винникова, дочка нашего компаньона, ахнула и заволновалась.

— А папенька, папенька как же? Цел?

Андрей ухмыльнулся:

— А что ему сделается? Это теперь воришке ходить с прокушенной рукой! Ещё неизвестно, будет ли потом она работать!

Ну, может и к лучшему, что решили не оставлять никого на Сухаревке. Мужчины походили, поприценялись к схожему товару, запомнили цены, и мы двинулись отсюда.

Уже начинало светать, и я во все глаза рассматривала Москву. Конечно, в современной столице я бывала и не раз, но вот эту я не видела. Ощущение было, что я смотрю костюмированный фильм. Нет, конфетки-бараночки, и гимназистки румяные — это не про эту эпоху, это позднее. А пока это была большая стройка. Москва продолжала активно строиться после пожара 1812 года и сноса многих старых домишек в центре. Возводились каменные хоромы, особняки высшей знати, храмы. Везде сновали люди, и эту прорву народа надо было кормить. Так что рынки и торговля процветали.

Мы приехали, когда начало хорошо светать. Подводы с зерном, мукой, крупой, картошкой поставили в ряд к таким же, различную бакалею начали выставлять на прилавки. Я даже успела пробежаться по рядам до первых покупателей, прицениться и посмотреть товар. Товара, совпадающего с нашим, было мало. Ну, мед, масло. Яйца. Но наши были крупнее и цветными. Не было бекона, окорока были. Была битая птица, но мы пока такую не повезли, ещё нет морозов. Но, вот копченые бройлеры у нас были, так же как и крупные копченые караси и лещи. Практически не было в торговле свежих помидор, перцев, баклажанов. Не было и такого консервирования, как у нас. В основном, стояли огромные бочки с солёными огурцами и квашеной капустой. Да даже морковь и свекла отличались от моей. В основном торговался сорт Картель, толстенький, короткий, с острым кончиком. А у меня был сортотип Нандрин — длинная, гладкая, цилиндрическая морковь с закругленным кончиком. Да и свеклы Цилиндра и Рокет здесь не видали.

По кондитерке вообще все хорошо, были только петушки на палочке коричневые. Яблок, груш было много, но мы фрукты и не привозили. В общем, побегала я, молча поглазела да и встала к своему прилавку. Хорошо, хоть хлебом запаслись с вечера. Здесь было принято все пробовать. И понеслось.

Первый поток — это рестораторы и приказчики. Вторым потоком шли проснувшиеся хозяйки особняков со служанками или их экономы. Первый поток мы пережили более чем с половинным проданным товаром. Но нам это было даже на руку. Рестораторы брали сразу много — целыми окороками мясо, бекон — пластами, яйца — корзинами. Я тихо радовалась, что экзотичные овощи у меня почти все разобрали рестораторы, они были с ними знакомы, а вот в особняки их брали только, если повар там был француз. Большое удивление у рестораторов вызвало мое консервирование, особенно микробные маринованные огурчики. Попробовав их, один из покупателей купил сразу все жбанчики с ними. Признали достойным продуктом и кабачковую икру. Но это больше покупали хозяйки.

Кстати, мой совет по маринованию маленьких огурчиков в небольшие же жбанчики хорошо оправдался и у Веремеевых и Вербицких. Стишанины же в малые жбанчики нафасовали мед и тоже не прогадали. Кондитерка моя вообще ушла влет, когда появились "чайники", владельцы чайных. Даже монпасейки в коробочках. Не говоря уж о зефире, печенье, ирисе.

Наши мужчины только и успевали бегать от возов к прилавкам, беспокоясь за нас. Но мы с девчонками бойко торговали, никак не выдавая свою принадлежность к дворянскому сословию. Мы воспринимали это как веселое приключение. Даже цветными платками подвязались, чтобы более походить на торговок. С возов тоже удачно торговались, Хаська был при деле, сновал, охраняя то нас, девчонок, то возы.

В общем, к нашему удивлению, расторговались мы за один торговый день. После обеда мы имели только пустую тару и пустые же подводы. Когда сидели в обеденном зале нашего "отеля", поняли, что наступил адреналиновый откат. Поэтому коллективно решили — сегодня моемся и отсыпаемся, завтра же посвящаем день покупкам нужного товара и подарков близким, оставшимся дома. Послезавтра рано утром выдвигаемся в обратный путь.

Наутро, выйдя из здания нумеров, я чуть не завыла. Столько времени решала проблему упаковки кондитерки и до такого даже не додумалась! Прямо напротив гостиницы стояла типография, в витрине которой красовалась вывеска.

"Любая печать по вашему выбору! Визитные карточки! "

И внизу мелкими буквами "Обрезки картона. Золотая обрезь". Елки-палки! Это же просто коробочки складные! Вспомните, сколько у нас продается мелких сувениров, или конфет и печений в цветных, складывающихся коробочках! А пиццы? И я решительно двинулась туда. Где и провела пару часов, изображая разные модели коробок с разрезами, которые мы можем складывать сами у себя в имении. Выбрала и простой картон, и часть с золотой обрезью и печатью. Это уже вип-вариант. Обещали за сутки сделать, сколько смогут. Остальное только потом отправить почтовым грузом, благо он не тяжел.

Посетила я и стекольную фабрику. И в самом деле, цены здесь на порядок отличались от наших. Так что вполне можно заказывать, даже с учётом доставки будет дешевле. Но это уж зимой, по зимнику. Даже увидела стеклянные банки. Крышек жестяных к ним не было, конечно, жести не было ещё. Но можно попробовать стеклянные, герметизируя их воском.

Ехала я домой, тихонько дремля в теплой карете и думая о себе, о своей судьбе, о том, сколько всего произошло со мной за это время. Как мне пришлось, в силу обстоятельств, из ленивой бездельницы, избалованной девчонки двадцать первого века превратиться в деятельную и зубастую девицу, хозяйку поместья, берущую на себя ответственность за жизнь и благополучие многих других людей. А сколько ещё будет впереди! Будет свадьба и крепкая, любящая семья, будут дети, и, дай Бог, внуки. Когда-нибудь моя дочь или внучка выйдет замуж за одного из Салтыковых-Щедриных и мой род не угаснет в будущем. А пока все хорошо, я еду домой. Там меня ждут.

Лето было в разгаре. В ночь прошел дождь, и теперь сад блестел свежеумытой листвой, глянцево рдели в темно-зеленых листьях алыми боками поздние черешни и ранние вишни. На многих других деревьях потихоньку наливались завязи. А со стороны клубничных гряд доносились упоительные ароматы спелых ягод. Кто бы мог подумать, что из тех семян, из маленьких ниточек — всходов клубники, мы когда-нибудь получим настоящую плантацию крупной садовой клубники! Да и все те прутики за десять лет превратятся либо в мощные деревья, либо раскидистые кусты ягодные.

Зато теперь у меня свой фруктово-ягодный плодопитомник "Салтыковка"! Который ежегодно, весной и осенью, приносит мне неплохой доход. За саженцами ко мне теперь едут не только из нашего уезда. Мой садовник Архип стал солидным, уважаемым человеком с пятью помощниками. Надо было видеть, как он солидно объясняет приехавшим за саженцами господам о калии, фосфоре, азоте и прочей агротехнической премудрости.

Я присела на скамью под деревом, обмахиваясь платочком. Играла с ребятней в салки, вот теперь убежала от них, прячусь. Пусть достают свою бонну и гувернера. Конечно, за хозяйством нужен глаз да глазоньки, но теперь, при куче разных помощников, у меня появилось время, и посвятить его детям, мужу, да и себе, любимой.

Муж сейчас при деле, мечется по покосам на пару с Яковом Семеновичем. Элитные буренки требуют качественных кормов. Но с этим вопросом нам теперь значительно легче стало. А все благодаря старшему сыну нашего управляющего — Давиду. Из него таки получится хороший изобретатель. Тем более, что мы с его отцом не забывали подкидывать ему общие идеи для того или иного, а он уже разрабатывал нужный агрегат. Так, у нас появились конные грабли и конная косилка. Молотилка на конной тяге. Частично механизировали труд на фермах, установив транспортные ленты для подачи кормов и уборки помещений.

А сейчас он на лето приехал к родителям с женой и пятилетним сынишкой, и теперь малыш с визгом носится с нашими детьми. Тогда как папа весь в расчетах. А у Алекса вскоре случится первая персональная выставка работ. Алечка удивила нас снова, два года назад родив ещё одного малыша.

Издалека послышался восторженный писк малышни и строгий голос Наденьки, велевший сидеть детворе тихо, иначе она не будет читать им сказки. Да, Надюша тоже у нас в гостях со своими тремя отпрысками. Третий, правда, совсем мал ещё и спит в колыбели на веранде под присмотром няни.

Я тихо улыбнулась, вспомнив историю замужества сестры Андрея. Мы поженились с ним сразу после Рождества. Само торжество было тихим, семейным, пригласили только нескольких наших друзей-соседей. А через неделю, в разгар Святок раздалось — "Раздаются тары-бары, к нам приехали гусары!!" То есть, в Вязьме на постой встал гусарский полк. Что вызвало всеобщий переполох, среди дамского населения — восторженный, и угрюмо-настороженный — среди мужского.

Срочно перетряхивались все наряды, чистились до режущего глаза блеска драгоценности, выбирались ленты для причёсок, бесконечно ездили друг к другу дамы советоваться. Ажитация была страшная. Но меня она не касалась, я переживала медовый месяц. Но у нас была Наденька, и о ней стоило подумать. Так что и мне пришлось принять участие в этой вакханалии.

И на первом же балу уездного предводителя Надя познакомилась с ротмистром Седлецким. Это был молодой человек лет тридцати с небольшим, серьезный, спокойный, среднего роста, с приятным лицом. И он принялся ухаживать за нашей Наденькой. И Надюша охотно принимала знаки внимания, она просто расцвела. Исчезла некоторая угловатость и худоба после болезни, она округлились во всех стратегических местах, в глазах плескалось счастье и радость.

Но, к сожалению, прошла зима, и гусарский полк отбывал с зимних квартир. Среди уездных дев наступила грусть. А к нам, как раз накануне праздника Пасхи, прибыл ротмистр Алексей Седлецкий. Надюша вспыхнула, как маков цвет, увидев своего поклонника и смутилась, опустив очи долу. Андрей долго разговаривал в кабинете с приезжим офицером, потом они вышли к нам и мой супруг объявил, что господин Седлецкий попросил руки нашей Нади, и он спрашивает сестру, желает ли она составить счастье господину ротмистру. Надя желала, а я взволновалась. Как она со своим слабым здоровьем, будет мотаться с мужем по гарнизонам? Но Алексей меня успокоил. Летом он выходит в отставку и возвращается в свое имение, на границе Московской и Смоленской губернии. Его отец, старый граф Седлецкий, скончался ещё осенью, сейчас временно за имением присматривает его дядя, брат отца. Но у него свое имение и он не может уделять много внимания. Поэтому ротмистр выходит в отставку, женится и едет домой с молодой женой.

Вот так наша Наденька и стала графиней Седлецкой. Навещала она нас так часто, как могла. С этим же полком решилась и судьба Анны Пешковой. Девушка со всем пылом первой девичьей любви влюбилась в лихого красавца — поручика. Мать, поглощённая борьбой за власть в доме с невесткой Евдокией, равнодушно дала дозволение на брак дочери, а Иван Аркадьевич и вовсе носа из кабинета не высунул. И укатила Анечка с полком аж в Санкт-Петербург. Отставка пока что нашему поручику, теперь уже целому майору, не светит, и Анечка продолжает покорять своей красотой, добрым нравом и обаянием петербургские гостиные.

Само же семейство Пешковых от постоянных внутренних дрязг тоже не получило ничего хорошего. Аполлинария Семёновна растеряла остатки красоты, от постоянного брюзжания характер у нее испортился окончательно, и ее перестали приглашать на балы и приемы из-за желчности. Евдокия Пешкова, "Проня Прокоповна", тоже не отличалась покладистым нравом, постоянно пилила мужа, что они безвылазно сидят дома. А куда они могли выезжать, если их не приглашали? Местное общество так и не приняло сей мезальянс.

Иван Аркадьевич тоже несколько обрюзг, в некогда шикарной шевелюре появились проплешины, красноватый нос и отеки под глазами. Были у нас подозрения, что пьет он втихую. Единственное положительное из всего, что Евдокия взяла управление хозяйством в свои руки, и получилось у нее это весьма неплохо. Стекольный заводик она сумела запустить. А мы ей подсказали, что будет пользоваться спросом, и что не стоит задирать цены, тогда прибыль будет постоянной.

И в самом деле, все окрестные помещики охотно покупали у нее листовое стекло для теплиц, насмотревшись на мои начинания. А уж стеклянные банки в сезон — самый покупаемый товар у нее. И нам хорошо, не везти хрупкий товар из Москвы.

Ещё с лёгкой руки нашего ООО, поместья нашей волости разделились по специализациям. Примерно две трети сеяли сахарную свеклу, остальные сажали картофель. Давно уж забыли про "чёртовы яблоки". Зерновые и крупяные культуры сеяли для внутреннего потребления. Прасолы нашу волость обходили стороной, знали, что на халяву поживиться им больше тут нечем. Как закончатся уборочные, так и потянутся в Москву обозы наши с овощами, а по морозу и с мясом. Да и сахар наш расходится по всей губернии.

Пока я сидела и отдыхала, наслаждаясь погожим деньком, сказки у Нади закончились, и опять послышался галдеж ребятни. Среди всех выделялся звонкий, командирский голосок нашей девятилетней Леночки. Иногда мы называем ее "декабристкой". И это не совсем шутка, скорее, грустный факт.

1825 год… тяжело нам дался он, особенно вторая половина. Нет, с экономикой у нас все было в порядке, наши поместья быстро набирали финансовую стабильность. Но, со второй половины года стала я замечать некоторую задумчивость в своем супруге, печаль и озабоченность. Поскольку в хозяйстве и семье было все хорошо, я связала все это с теми письмами, что стали часто приходить Андрею от бывших сослуживцев по Московскому лейб-гвардейскому полку. И я встревожилась.

Особенно, когда Андрей заговорил о возможной поездке в северную столицу. Вначале я растерялась, думала, что речь идёт о возвращении на военную службу, но не могла понять, зачем ему это? Но потом… ну надо же быть такой тупой и не помнить историю своей страны! Конечно, декабристы же! И ведь Андрей прежде служил как раз в том полку, что выйдет на Сенатскую площадь!!! И, наверняка, друзья и писали ему обо всех этих тайных обществах и планах восстания!

И я решила — не бывать этому! Костьми лягу — не пущу! Нет, я искренне и глубоко уважаю, мужество этих женщин — жен декабристов, но сама не хочу ею становиться! Может, я малодушная трусиха, но не хочу и не могу потерять любимого человека! Теперь я уже не сомневалась, что искренне люблю мужа, и что мои чувства имеют отклик и у Андрея.

Я принялась лихорадочно придумывать причины, по которым Андрей не смог бы уехать из дома в конце ноября — начале декабря. И не нашла ничего лучше, как изобразить беременность. И цветок-розу из себя. Я лежала в постели, стонала, охала, меня тошнило во всех местах дома и на улице. В доме все ходили на цыпочках, отчаянно несло с кухни мятным чаем.

Приезжал отец Василий с матушкой Ириной, беседовали со мной душеспасительно о нелегкой женской доле, которую послало небо женщинам… все это выводило меня ещё больше из равновесия. Раскусил меня только Яков Семёнович, он тоже хорошо помнил историю и важные даты. Он убедил Андрея, что сейчас немного стоит подождать с поездкой, может, потом, на Святках, и можно будет поехать.

А потом грянуло восстание, и страна затихла в ожидании последствий. Андрей был очень расстроен, ведь под репрессии попали и его друзья. Всё-таки решил поехать в столицу, чтобы лично все узнать, но тут выяснилось, что я и в самом деле беременна. И все понеслось по новой — утренняя тошнота, головная боль, слезы, обмороки. В общем, у кого-то токсикоз три месяца, у меня получился полгода. Зато теперь у нас чудная дочка Леночка. А через два года родился и сынок Мишенька.

И только лет через пять, после тех событий, Андрей спросил меня.

— Ты поэтому и не пускала меня в Петербург, что что-то знала?

Я вздохнула и ответила:

— Не то чтобы я знала, но было мне видение — ты лежишь на снегу, окровавленный, на площади в Петербурге. А ты ведь знаешь, как я боюсь всех этих видений и прочих странных способностей. Сразу вспоминаю, как бабку, Пелагею Степановну, за глаза называли. Вот и решила, что лучше ты не поедешь в столицу зимой. Зато у нас все живы — здоровы, и ты всегда будешь со мной!

Андрей засмеялся:

— Всегда, всегда! Горе ты мое! Ну, куда же я от тебя! Это я тогда ещё понял, когда ты так артистично выла на поляне, сидя с Хаськой. Оттого и злился, что ничего уже поделать не мог!

Мои воспоминания прервали чьи-то быстрые шаги. Оглянулась и увидела, что ко мне спешит моя верная служанка Вера. С возрастом она немного поправилась, но привычку бегать и ворчать на меня не утратила. Она вышла замуж за своего дружка Семку и теперь тоже могла похвастаться двойняшками-сыновьями и крохотной лапочкой-дочкой. Сейчас Вера несла в руках забытую мной на веранде летнюю шляпу из соломки и ворчала на ходу

— Ить опять забыли шляпочку-то! И тюльку с нее оборвали! Опять загорите, как чернавка! А рази ж, благородны дамы, бывают загорелыми, неча крестьянки?

Подойдя ближе, деловито сказала:

— Так приехали там за щенками Хаськиными. Вы сами пойдете выбирать?

Из-под скамьи раздалось глухое ворчание, а у меня в голове голос моего волка пробурчал.

— Нечего там выбирать, скажи, пусть отдадут парочку серых с подпалинами, других пока не отдавай. Сам ещё посмотрю, будет ли толк с них.

Передав Вере наказ, я со смешком сказала:

— Вылазь уж, отец-героин! В этот раз у тебя знатная свора получилась! Да и очередь на твоих собачат не уменьшается все равно!

Это правда, слухи о необыкновенном уме и сообразительности нашего Хаси ходили по всему нашему уезду, и многие хотели иметь щенков именно из нашего поместья. И Хаська со своей подружкой (одной и той же, между прочим!) старались выполнить задачу. Хаська вылез из-под скамьи, где дремал в тенечке, сел рядом. Я гладила его по крупной лобастой голове, с грустью отмечая, что мех становится подернутым сединой. Как я буду без него?

— Ишь, чего удумала! Маскировка это, поняла? Я же твой хранитель! А хранители живут столько же, сколько и охраняемый! Не могу же я совсем не меняться, люди не поймут. Когда придет срок, я уйду в лес, а через день-два ты вновь найдешь щенка хаски там, где я скажу.

Я прижалась к тёплому боку волка, который теперь взгромоздился на скамью рядом со мной. И мы оба смотрели вдаль.

— Ну, вот и не распускай нюни! Хорошо ведь живём!

— Хорошо — согласилась я — и не жалею ни о чем!

P.S. А Хася прожил до 80 лет!