Иллюстрации: Ю. С. Биленко

© Е. В. Коробова, 2020

© Ю. С. Биленко, 2022

© ООО «Издательство «Абрикос», 2024

* * *

Четвертый год полета

У людей было много сказок об этом: заснувшие царевны, заточенные в замках, и про́клятые короли, в вечном забытьи ожидающие своей участи. В человеческих легендах эти иномирские истории всегда были пронизаны печалью: царевен надлежало разбудить, проклятие – снять. Когда тебе отмерено не так уж много лет, тратить их на столь долгий сон – недопустимое расточительство.

Сами же иномирцы не видели в таком сне ничего плохого, кроме разве того, что наступал он всегда внезапно и совершенно не зависел от воли заснувшего.

Но, однозначно, был не самым худшим из способов скоротать вечность.

Десятый год полета

– Кры-ла-ты… – Элоиза, наслаждаясь звучанием, снова повторила слово: такое красивое, округлое, чуть рычащее.

Никола подумал, что оно почти совсем лишено здесь смысла. Или же, наоборот, только в нем и была суть – если всё вокруг, каждый их день состоял из одного полета.

Старый Ой наблюдал за Элоизой прищурившись, как будто вот-вот хотел рассмеяться.

– Конечно же, крылаты, маленькая золотистая рыбка. Едва распахнув веки, они сразу взмывали в небо, – Старый Ой поднял жилистую темно-зеленую руку над головой. Чешуя слабо переливалась. – Выше и выше, выше и выше…

Никола, Элоиза и Лавр будто по команде задрали головы к потолку, туда, где из-под густой пожелтевшей листвы проглядывал холодный металл.

Старый Ой громко расхохотался.

– Забавные, потешные мальки, – у него даже слезы в уголках глаз выступили. – Как же мне объяснить, что такое сырость, тем, кто всю жизнь прожил в воде? Как, скажите на милость, рассказать вам про полет?

Лавр скрестил руки на груди и нахмурился. Никола знал: он не любил, когда над ним шутили, пусть даже и вот так беззлобно. И уж конечно, не считал себя мальком.

– А мы не твои рассказы слушать сюда пришли, – громко сказал Лавр и задрал подбородок, чтобы точно было понятно, кто тут наследник правителя иномирцев, а кто – всего-то Хранитель Леса. – Я не всю жизнь здесь провел. И мне предельно ясно каждое слово в твоей речи.

Старый Ой когда-то пережил Большую Беду с моря и Отлет, а еще много-много встреч с юными гордецами задолго до этого. И сейчас даже болотной бровью не повел.

– Сами найдете? – Он не спрашивал, зачем они пришли. Все в эти дни оказывались в Лесу по одной причине.

– Конечно, – Элоиза уже начала чуть подпрыгивать на месте от нетерпения. Истории о крылатых змеях ее интересовали, а препирательства брата, очевидно, не слишком. – Идем уже!

Лавр и Элоиза ступили на порыжевшую опавшей хвоей осеннюю тропу. Никола задержался на миг, наблюдая, как Старый Ой опускает морщинистые кисти себе на колени и закрывает глаза. Секунда – и уже невозможно было различить, где сам Ой, а где кряжистый огромный пень, на котором он сидел. Ветви зашуршали над головой, словно от ветра, которого не знали здесь уже долгие годы.

Это Старый Ой прощался перед сном. Никола кивнул и шагнул на тропу.

* * *

Он еще помнил земной лес до прихода Большой Беды с моря – вслед за иномирцами Никола и сам начал так называть катастрофу.

Тот лес – все, что тогда от него осталось, – был приключением, и опасностью, и вызовом: Никола с родителями, бывало, с вечера начинали готовиться к походу. Собирали в рюкзаки спички, пластыри, пахучие мази от комаров и перочинные ножи. Мама делала бутерброды и наливала в термос чай, папа доставал старый компас и учил Николу определять, где север, или показывал в растрепанном пожелтевшем атласе ядовитые грибы.

Лес встречал их запахом прелой листвы и горьких трав, жалил мушками и клещами, забивался сырой глиной в подошвы резиновых сапог. Нарядные разноцветные сыроежки прохладно ложились в маленькую детскую ладонь и ломались от неосторожных прикосновений. Родители разжигали костер, и сразу казалось, что наступил какой-то праздник, хотя от дыма порой щипало в глазах и хотелось кашлять. Никола помнил эти ощущения гораздо ярче, чем вид стволов, уходящих в бесконечную синеву. Так и мамины прикосновения ему помнились лучше, чем ее лицо, склоняющееся над ним перед сном.

Этот Лес, здесь, на Корабле, отличался почти всем; с земным братом его роднило как будто одно только название. Никола быстро привык не бояться его: ни насекомых, ни хищных зверей, ни опасных растений тут не встретишь. Одни только величественные деревья, прекрасные, стройные, не знавшие бородавок-трутовиков и жуков-древоточцев. И заблудиться здесь было, конечно, невозможно: его хоть по привычке и звали Лесом, но взять с собой на Корабль иномирцы на деле смогли лишь малую часть опушки. Пах этот Лес тоже совсем иначе: ледяным воздухом, свежей хвоей и растертой в пальцах молодой травой.

До недавнего времени здесь всегда было лето.

Никола шел осторожно, стараясь не дотрагиваться до ветвей. Иномирцы не любили, когда он касался их Леса, хоть и не признавались открыто.

– Зря ты так с ним, – Никола нагнал Лавра. Элоиза уже убежала вперед. – Чего грубить-то было?

– Да ладно, старый пень уже все забыл. Да и я, признаться, тоже не сразу понял, о чем ты, – Лавр беспечно улыбнулся.

Никола вздохнул. Вот так всегда. Ему за ними не поспеть: иномирцы умели тысячелетиями помнить боль от уколотого швейной иглой пальца, но все, что не считали важным, отбрасывали в тот же миг. Пыль под ногами, пепел погасшего огня.

Смерти подобно вдруг оказаться в таком мире неважным.

– Ой, кто-то тут совсем раскис. – Лавр поцокал языком. – Ладно, пойдем обратно, разбужу Оя и рассыплюсь в учтивейших извинениях, идет?

– Пусть спит, его и без нас сейчас, наверное, часто тревожат. – Объяснять что-то было бессмысленно. Никола улыбнулся. – Так зачем мы вообще здесь? Душа истосковалась по красоте цветущих ветвей?

От неуклюжей попытки изобразить напыщенные речи иномирцев Николе мгновенно стало неловко. Лавр с сомнением посмотрел на него:

– Лучше продолжай грустить, честное слово. Отцу не нравится, когда Элоиза одна разгуливает по Кораблю «в это беспокойное и тревожное время», как он сам изволил выразиться. Ей неймется посмотреть на Цветение, а я, видимо, просто выдающаяся нянька, чего уж там.

– А я – непревзойденный собеседник и компаньон, ага, – Никола неосторожно задел склонившуюся ветвь. Показалось, будто где-то очень далеко кто-то горько плачет.

– Ты бы поосторожнее. Пришли уже.

Деревце показалось меж других: тонкое, невысокое и хрупкое, с почти прозрачными ветвями, сплошь усыпанными белыми цветами. Совершенно неуместное среди огромных вековых стволов, словно заблудившееся и попавшее в чужое время. В другой мир.

Никола вздрогнул от этой мысли.

Элоиза уже опустилась перед деревом на колени и, подставив ладони, зачарованно наблюдала, как плавно опадают в них лепестки. Никола подошел ближе. Цветы совсем ничем не пахли.

– А шуму-то, – сказал Лавр, обойдя дерево вокруг.

– Так не из-за самого же дерева, дурень, – возвышенный настрой Элоизы улетучивался так же моментально, как и возникал. – Оно же предсветник.

– Ну и кто тут после этого дурень? – Лавр встал рядом и взъерошил Элоизе волосы. – Правильно говорить «предвестник», одаренное ты наше золотце.

Элоиза вывернулась и показала брату язык.

Никола стоял за их спинами и видел, как в каштановых прядях брата и сестры проявлялся медный отлив. Лавр с Элоизой, смеясь, повернулись, и Никола различил в карих глазах новые золотистые искорки и переливчатый блеск в чешуе. Лавр и Элоиза впитывали Лес, наполнялись им до краев, отражали собой его степенную осеннюю красоту. Казалось, постой вот так подольше – и не заметишь, что перед тобой уже машут хвостами две изящные остроносые ящерки, пригретые полуденным солнцем. «Мы – Лес, он – мы», – сказал как-то Лавр очень серьезно. О таких вещах иномирцы не шутили.

Часы на запястье Николы – один из последних подарков отца, сверхпрочный корпус, батарея новейшего образца, – издали противный механический писк. Он поспешил выключить их поскорее, но, конечно же, от волнения перепутал кнопку, потом нужная заела, будильник продолжал трезвонить, и вся эта возня не ускользнула от внимания Лавра.

– Так-так-так, – он протянул руку, помогая Элоизе встать с земли. – И который же это у нас час?

– Не знаю, – пряча глаза, соврал пунцовый Никола. Он совсем забыл, что вчера выставил злосчастный будильник, чтобы не пропустить объявление, зачитавшись в библиотеке. Поход в Лес случился незапланированно.

– О, а я знаю, – Лавр взял его за запястье и одним прикосновением выключил звук на часах. – Одиннадцать ноль-ноль по земному времени, час иволги по-нашему. Совсем скоро – время объявления. – Он наигранно прокашлялся. – Элоиза, не подскажешь – чего?

Элоиза захихикала.

– Время объявления, – голос Элоизы стал манерно-напыщенным, она отставила одну ногу и широко развела руки, подражая Хранителю, – о состоянии здоровья нашего доброго друга Лючии.

Никола выдернул руку и стал сосредоточенно поправлять ремешок. Просыпаясь, он каждый раз первым делом брал их в руки, с ужасом ожидая, что часы встали. Но надежный механизм пока не подводил.

– Ладно тебе, – Лавр вновь заговорил нормальным голосом. Никола по-прежнему буравил взглядом застежку на ремешке. – Пойдем вместе, хорошо? Элоиза, кажется, уже налюбовалась «предсветниками». Ой! – Острый локоть Элоизы уткнулся Лавру в бок. – Ненормальная, больно же! До вечера еще куча времени, и делать сегодня что-то совершенно невозможно. Идем?

Никола поднял взгляд. Лавр улыбался, Элоиза пританцовывала на месте. Ни малейшего шанса остаться одному, однозначно.

* * *

В Куполе Никола хотел привычно спрятаться в своем углу у вышитого гобелена, но Лавр упорно потащил его вперед, почти к самому иллюминатору. Элоиза, здороваясь с каждым встречным, шла следом.

Иномирцы, улыбавшиеся Лавру, смотрели будто сквозь Николу – уже по большей части без прежней ненависти, благодаря Вязу, отцу Лавра, но словно и не видя его вовсе. Никола привычно втянул голову в плечи. Ему самому не слишком-то хотелось быть замеченным.

Окружавшие иномирцы больше не восхищали Николу, как в первые годы, своей чуждой непонятной красотой. Такие похожие на людей – с человеческими лицами и телами, – но все же совсем не они. Больше не вызывала ужаса прочная, покрытая причудливыми узорами блестящая чешуя, делавшая их такими сильными, почти неуязвимыми. Дети Великого Змея. Сперва они казались куклами из одной партии, ожившими скульптурами, карнавальными костюмами, навеки приросшими к коже. Словно их всех разнили лишь только прически, цвет глаз и чешуи. Но шли дни, и Никола привык находить крошечные особенности, отличавшие иномирцев друг от друга. Щербинку между передними зубами Лавра, едва заметную морщинку на переносице Вяза, темное пятно – меньше ногтя на детском мизинце – на виске Элоизы. Опознавательные знаки, за которые можно было уцепиться взглядом и не сойти с ума. Теперь же память и вовсе сыграла с Николой злую шутку, и даже люди в воспоминаниях представлялись ему сплошь почти такими же, неотличимыми друг от друга. Он привык совсем не думать о своих чертах, о том, каким слабым, взъерошенным и нелепым, должно быть, кажется им всем. Зеркал Никола избегал, тщетно пытаясь забыть, что может увидеть в них. Тонкую кожу, на которой появлялись прыщи и царапины, круги под глазами, жесткие волосы, торчавшие после сна в разные стороны. Все эти трещины и сколы, ненавистные иномирцам. То, о чем больше всего хотелось и не знать вовсе.

Но что Никола помнил точно – ни один человек, в отличие от иномирцев, не умел насылать таких жутких мороков, злых ночных кошмаров наяву.

– А, вот вы где! – Вяз заметил их первым. Элоиза с радостным вскриком кинулась его обнимать, будто не видела по меньшей мере год. Отец подхватил смеющуюся дочку на руки. – Уже посмотрели на Цветение?

– Ага, умереть просто, какое увлекательное зрелище, – сказал Лавр, подавив зевок. – Но вот променяли его на не менее захватывающее объявление. Что за день!

– Все упражняешься в остроумии, – улыбаясь, Вяз покачал головой. – Здравствуй, Никола!

– Здравствуйте! – Никола протянул руку. Вот уже десять лет Вяз был единственным иномирцем на Корабле, поддерживавшим для Николы эту земную традицию приветствия.

Вяз опустил Элоизу на пол и ответил коротким крепким рукопожатием. Николе всякий раз странно и мучительно было видеть собственные пальцы – с заусенцами, короткими лунками небрежно остриженных ногтей – рядом с жилистой, будто из металла отлитой кистью Вяза. И все же Никола едва ли отказался бы от этих секунд.

– Надеюсь, мы не слишком напугаем тебя этим вечером, – Вяз склонился к Николе и заговорил тише. – Я знаю, знаю, – он заметил, что Никола собирается возразить, – ты уже попривык к нашим… особенностям. Но Игра может иногда удивить и даже, пожалуй, ужаснуть, особенно если видишь ее впервые. Невозможно наперед сказать, как все пройдет. Если хочешь, можешь вовсе остаться у себя.

– Нет, я приду. Я прочитал все, что нашел в библиотеке об Игре, и, думаю, справлюсь. И мне интересно.

– Да, сегодня определенно день неожиданностей: ты и библиотека! Не-мо-жет-быть, – Лавр присвистнул. Элоиза тихонько засмеялась в кулак.

– Не слушай их, пусть себе ерничают, – Вяз едва коснулся плеча Николы. – Ну и молодец, что придешь. Ты молодец, Никола.

Никола смутился дважды повторенной похвалы и поспешил перевести взгляд за спину Вяза. Невозможно было до конца привыкнуть к равнодушному холодному свету. Для него эти звезды никогда не станут ближе.

Хранитель, как всегда подтянутый, сосредоточенный, с идеально прямой спиной, вышел на помост, и шум вокруг стих. Иномирцы мало что ценили так же сильно, как исполнение взятого на себя долга.

Хранителем в результате жеребьевки, проведенной шесть лет назад, стал скуластый темнобровый Ясень, молчаливый и собранный, словно специально созданный для этой роли. Чешуя у него была серебристо-серой, в черноту.

– Лючия пребывает в здравии. – Ясень день за днем говорил одно и то же одним и тем же тоном. Никола давно уже перестал надеяться, но все равно продолжал приходить сюда, чтобы услышать две короткие заученные фразы. – Она спит.

Она спала вот уже шесть лет. Обычное дело для иномирцев, чьи отношения со сном, как со временем узнал Никола, мало походили на земные: они могли то не спать месяцами, то грезить наяву, спутав сон и реальность, то – как Лючия – уснуть на долгие годы. Не будь она воспитанницей Вяза, ей бы и Хранителя, наверное, никакого искать не стали, как однажды заметил Лавр.

* * *

Дверь библиотеки за спиной еле слышно захлопнулась. Едва ли хоть один звук Никола любил так же сильно, как этот привычный негромкий хлопок. Где-то вдалеке послышались мелкие частые шаги: Ива, Хранительница библиотеки, поспешила спрятаться за стеллажами. Ей не слишком-то нравилась любая компания, а уж человеческая – особенно. С тех пор как Лючия уснула, Никола почти всегда бывал здесь один.

Какое-то время он просто стоял, прислушиваясь к гудению компьютеров, находившихся в правой части библиотеки. Там хранилась информация, собранная землянами: все, что они успели накопить за многовековую историю – и хаотично загрузить в эти машины перед Отлетом. Когда Никола лет семь назад начал замечать, что все хуже помнит родную речь и даже сны теперь видит на иномирском, он, по совету Вяза, стал приходить сюда. Ива научила его пользоваться компьютером и работать с архивами. Никола отыскал книги о родном городе, но они оказались до того сухо и скучно написаны, что он на третьей же странице устал продираться через все эти незнакомые термины и обилие цифр. Тогда он попытался вспомнить название сборника сказок, которые мама читала ему на Земле перед сном. Дело пошло быстрее.

Он стал приходить сюда при первой удобной возможности: в свободные часы, поздними вечерами вместо сна, сбегал с ненавистных уроков фехтования и застолий. Читал сперва жадно, без разбора: древние мифы и популярные любовные романы (краснея и перелистывая страницы), старую научную фантастику (порой, сравнивая написанное с их космическим кораблем, очень сильно недоумевал) и детские книжки-картинки (это быстро наскучило). Вызубривал целые куски из словарей и справочников. Как будто мог отыскать во всех этих строках что-то очень нужное, бесконечно важное, неуловимое… Но всегда тщетно.

Сегодня Никола шагнул влево, к стеллажам, уставленным иномирскими книгами. Компьютерами для хранения своих знаний иномирцы надменно пренебрегли – как предпочитали это делать всякий раз, когда можно было избежать столкновения с техникой. Дети Великого Змея не боялись изделий из металла. Просто почти до ненависти презирали – оттого и было для них нынешнее странствие порой настоящей пыткой. Свои сказания в этот путь они забрали на пожелтевших страницах старых томов.

Никола сперва заставлял себя читать эти книги, чтобы не огорчать Вяза и побыстрее выучить иномирский. Затем, смирившись с невозможностью стать своим, – чтобы начать хоть немного понимать происходившее. Отыскать что-то в книге почти всегда было проще, чем разобраться в путаных объяснениях Лавра. А потом пришла неожиданная радость узнавания. Никола читал историю морского народа – в знак траура Ива сделала обложки для этих томов из черного сукна – и понимал, откуда в книгах его мира взялись мавки, русалки, водяные, сирены, морские нимфы и еще бессчетное количество невероятных водных обитателей. Истории лесных иномирцев тесно переплетались с легендами об оборотнях всех мастей, существовавших почти в каждой культуре. Страшная нечисть, которой, судя по книгам, любили пугать земных детей, поразительно ложилась на знания Николы о том, какие видения умели насылать на людей разозленные иномирцы. Феи, эльфы, пикси – чем больше он читал, тем яснее понимал, сколько же всего на самом деле просочилось к людям через О́кна. Никола даже хотел показать земные сказки про леших и других хранителей леса Старому Ою, но так и не решился. Хотя для себя все же уяснил, что не так уж редко в былые времена иномирцы захаживали в людские земли.

Он полюбил иномирский отсек библиотеки. Бережно сопоставил даты закрытия большинства Окон с тем, что происходило в это время в его родном мире. Технологии, наука и прогресс ужасали иномирцев настолько, что они решились навсегда закрыть Окна. В нынешнем положении змеиного народа Николе виделось очень много злой иронии, но он ни разу не посмел заговорить об этом с кем-то.

Он быстро нашел нужную полку и оставленную на ней вчера книгу о жеребьевке. «Главная Игра», – значилось золотым на темно-алом. Главная Игра, Большая Беда. Страсть все возвышать неизбежно приобреталась за тысячелетия долгой жизни, хотя самому Николе казалось, что все должно было быть ровно наоборот. Что можно считать величественнее самого себя, когда тебе почти неведомы ни изъяны, ни ход времени?

Никола бережно погладил обложку, провел пальцем по ровному срезу. Бумага внутри была плотной и гладкой, каждая буква – безукоризненно выведенной. Великолепная работа. Иномирцы все делали на века – долго, кропотливо, с бесконечной преданностью ремеслу. Ручной труд ценился, кажется, превыше всех прочих, и все, что создавалось, было штучным и превосходным по качеству. Горсть любовно выращенных ягод насыщала, как полноценное застолье, сшитая одежда очень долго не рвалась и не изнашивалась, глиняные чаши и кубки при всей легкости были прочнее камня.

Под стать своим хозяевам.

Вчера Никола закончил читать прямо тут, на полу между стеллажами, прислонившись спиной к резному дереву одной из полок. Испугался, захлопнул книгу, обещал себе больше не возвращаться. И пришел сегодня.

Никола бездумно перелистывал страницы раздела о змеях. Змеи, чьи величественные тела, сердца и половины душ спали в горах, лесах, оврагах и пробуждались после Цветения. Змеи, искавшие вторую часть своей души среди иномирцев – чтобы соединиться и воспрянуть окончательно. О том, куда при этом девался сам иномирец, написано было очень коротко и уклончиво. Для остальных он как будто исчезал, сливаясь телом со змеем, – это все, что Никола понял. Возвращался туда, где ему и положено быть, – в самое сердце пробудившегося чудовища.

Дальше шли главы о том, что умели иномирские змеи, и там понять написанное было легче. Больше всего иномирцы ценили их за способность открывать Окна в иной – человеческий – мир, но вот в описаниях этих Окон Никола вновь безнадежно запутался.

Сложнее (и страшнее) всего было читать про выбор души. Игра начиналась вместе с вытягиванием карты, значение которой нужно было хранить в секрете вплоть до самого пробуждения змея на третий день. Иначе Игра обрывалась – и жди беды, а уж в бедах иномирцы знали толк. О том, почему душой становился именно тот, на кого выпал жребий, зачем нужно было молчание, при чем тут Белое Цветение и почему для жеребьевки всегда брали старую колоду карт, было написано очень много, местами даже в стихах, но Никола не знал и половины этих слов. Он путался, перечитывал, выписывал на клочок бумаги короткие фразы (Ива пришла бы в ужас, узнай, что он так расходует запасы писчих принадлежностей), но так до конца и не разобрался.

– И это все? – спросил накануне вечером Никола Лавра. – Вытащить жребий и ждать? Змей… – он осторожно подбирал слова, избегая произносить «магия» и «волшебство»: иномирцы ненавидели эти названия, насквозь пропитанные людскими мыслями и человеческим страхом, – сам как-то все поймет? И это вся Игра? Просто вытянуть карту и трое суток молчать о ней, пока где-то что-то происходит?

Лавр на миг задумался.

– А этого разве мало? С такими-то последствиями?

* * *

– Я не заметил, как ты улизнул, – Лавр хлопнул Николу по плечу. От неожиданности тот вздрогнул и чуть не выронил книгу. Где-то вдали послышалось недовольное ворчание Ивы. – Опять про Игру? Я думал, ты сказал, что все уже прочитал.

Никола закрыл книгу.

– Так и есть. Просто хотел еще раз… Посмотреть.

– Чего ты так волнуешься? Не тебе же карты тянуть.

Никола осторожно поставил книгу на полку и взглянул на беспечно улыбающегося Лавра.

– Но вы-то будете тянуть. Ты. Вяз. Элоиза с Льдинией. Вдруг один из вас исчезнет?

– Ой да ладно. Нормально все будет. Во-первых, ну каковы шансы? И потом – ну это вроде как даже честь.

– Тебе бы хотелось стать змеем? – не отставал Никола.

– Не очень, честно говоря, – Лавр почесал в затылке. – То есть это вроде весьма почетно и излечивает душевную тоску по полету… Но я на нее особенно и не жалуюсь. Почет почетом, но мне и собой быть неплохо. Думаю, со мной многие бы согласились, несмотря на весь этот шум и напыщенные лица. С другой стороны, это все же лучше смерти.

– А разве душа… – Никола вспомнил эту карту: темный силуэт на золотом фоне, – разве она не… Не исчезнет для остальных? Не станет крылатым змеем?

– Ну, во-первых, она вроде как и не исчезает, а, наоборот, обретает свою истинную сущность. А во-вторых, ты видишь тут змея? – Лавр развел руками. – Вот и я нет. Ну зацвело дерево, предсветник, как изволила выразиться Элоиза, пробуждения. Так мы летим уже сколько! Бедное растеньице, наверное, совсем с ума сошло и решило, что всё вокруг и есть тот самый змей. Дома почти все они уже много веков как заснули, обратившись в горы и холмы, и не думали даже просыпаться. И душ себе никаких уже вон сколько не требовали. А что с ними после больших бед стало – одному только небу известно.

Никола вздохнул. Ему и правда никогда было не понять до конца. Иномирцы обожали игры. Чтобы не сойти с ума от скуки в этом бесконечном путешествии, они прихватили с собой и земные шахматы, нарды и го[2] (их, впрочем, не слишком полюбили), и свои собственные – тяжелые коробки со множеством незнакомых фигурок и карт. Они проводили за ними немыслимые часы, целиком погруженные в эти партии; сам Великий Змей завещал им коротать века за играми. Но ни одно из этих развлечений и жеребьевок не предполагало таких потерь, какие были в этой Игре.

– Ну и зачем тогда все это?

– Потому что, мой друг Горацио[3], – к Шекспиру у иномирцев было совершенно особенное отношение: из всей человеческой истории он стал одним из тех немногих, кого они считали почти за своего, – за тысячу лет неизбежно становится очень-очень, ну просто невыносимо… – Лавр сделал театральную паузу, склонился к Николе и доверительно громко шепнул: – Скучно. И любой повод делается хорош.

В обоих мирах большие беды пришли с моря. Самая первая – здесь, в родном мире Николы, – случилась еще до его рождения: явилась степенно, неотвратимо, не таясь, и не было ей никакого дела до горстки тех, кто пытался противиться.

Николин отец звал ее иначе – экологической катастрофой.

Морская вода сделалась зеленой и желтой от разросшихся водорослей, а после – мертвой; яд незаметно растекся по тонким венам планеты, отравил в первую очередь самых маленьких, незаметных рыбешек, затем тех, кто питался ими, а потом следующих и следующих в этой вечной цепочке. Дожди тоже сдались и стали нести гибель. Кожа – под чешуей ли, мехом или тканью защитной куртки – покрывалась незаживающими язвами. Океан долго безропотно брал все это – химикаты, отходы, всевозможную отраву, – но и вернул щедро. Сполна.

Слово «чистота» приобрело совсем иной смысл. Оно больше не означало вытертую поверхность кухонной плиты или белизну отглаженного воротничка рубашки. Чистота стала смыслом, спасением, надеждой. Они все грезили тогда ею, бредили, делали все, чтобы опять стало чисто – достаточно чисто для того, чтобы вновь можно было жить. Сооружения, станции, фильтры. Но куда деть грязь, накопленную за десятилетия, расползшуюся по планете, затаившуюся в самых укромных уголках? Ее закапывали – и земля гибла; жгли – и воздух делался ядовитым; топили – и вода становилась отравленной. Все казалось безвыходным.

Пока не пришли «Спасители».

Они явились в самый нужный момент. Настоящие герои из сказок, пусть и не с мечами и не в латах, а в дорогих костюмах и с последними моделями сотовых телефонов. Лощеные, корректные, вежливые. С простыми, понятными на первый взгляд решениями. Какая разница, что именно «Спасители» собирались делать – если они обещали избавить мир от Большой Беды, пришедшей с моря? И в чистоте они действительно знали толк. На перерабатывающий завод стали свозить отходы со всего света. Быстро, эффективно, надежно – ровно так, как и обещалось в глянцевых рекламных буклетах. Ничего лишнего, полная безопасность для окружающей среды. «Спасители» вкладывали немыслимые деньги в строительство очистных сооружений и создание безопасного транспорта. Щедро спонсировали медицинские исследования и программы восстановления редких видов животных, спасали пострадавших от экологических катастроф.

Все сомнения и опасения, будто первым снегом, припорошила радость происходящего.

«Кажется, среди прочего, им правда очень хотелось помочь, – раз за разом сокрушался Петр, отец Николы. – Они брали смешные суммы за свой труд. И все равно прославились и разбогатели – таких масштабов была беда».

Земля не сразу, но вздохнула с облегчением. Воды снова сделались прозрачными и пригодными для жизни, дожди опять были утешением и наградой в дни засухи. Оковы ограничений спали, удушливый стыд наконец-то перестал терзать людей: все производство, которое они годами пытались сократить, снова работало в полную мощность – можно! больше! еще!

Никола хорошо помнил, что в его мире крылатых змеев звали драконами и почему-то очень любили и уже совсем, кажется, не боялись. Сочиняли истории, рисовали картины, снимали фильмы. Еще одна сказка, перебравшаяся к людям от иномирцев и многократно преобразившаяся.

– Поразительно дурацкое слово, – сказал Лавр, когда Никола поделился с ним этой своей догадкой. – А все остальное – еще бо́льшая чушь. Ну и зачем бы иномирскому змею понадобился этот ваш драгоценный человеческий металл? Что ему с ним делать-то? Женщины ваши им, поверь, тоже не сдались. И вообще, разве у вас этим же словом какого-то злодея-деспота не звали?

Никола только пожал плечами. Проще было перечислить те человеческие вещи, которые иномирцам не казались дурацкими. Их возмущало или веселило почти все, начиная с технического прогресса (которым они все же снизошли воспользоваться) и заканчивая возмутительной идеей варки в кипящей воде засохших кусков теста («Как-как? Ма-ка-ро-ны?»).

Объяснять, что Дракон-афинянин[4] – совсем иная история, он и вовсе не стал.

Никола все равно продолжал читать и вспоминать о тех, человеческих, крылатых змеях. У него вроде даже была в детстве футболка со смешным пузатым дракончиком: нелепые короткие крылья, доверчивый глупый взгляд. Иномирцев бы хватил удар от такой карикатуры на прекрасных, крылатых, всемогущих.

Но футболка – Никола зажмуривался и представлял гладкое прикосновение отутюженной ткани к коже и химозный запах цветочного кондиционера для белья – навсегда осталась на Земле, вместе с комодом в маленькой детской, вместе с домом, где жили мама и папа. Это все Никола помнил очень хорошо.

Но потом – провал. Черный, матовый, гудящий беззвучием. Никола десятки раз обещал себе, что спросит Вяза, вот наберется храбрости и непременно спросит: как все произошло? Чье это было решение? Что сказали ему родители, когда обнимали, скорее всего, последний раз в жизни? Как он очутился на Корабле – почему-то узнать это было особенно важно: зашел сам? Его внесли? Вяз был рядом? Должен был быть. Вопросы множились, становились округлыми, гладкими, тяжелыми, Никола таскал их повсюду с собой годами, будто камни, но так и не решался заговорить.

Словно боялся того, что услышит.

Следующее, что Никола помнил уже очень хорошо – здесь, на Корабле, – кулак Лавра, летящий прямо в скулу. Как будто сам Никола заснул в своей земной кровати, а через секунду проснулся в рубашке, сшитой иномирцами, окруженный сплошным металлом, в ожидании неминуемой боли. Существовала еще, кажется, между этими двумя точками крошечная прореха, до краев заполненная му́кой расставания, но и она теперь едва ощущалась. Проносились в памяти и другие дни – горькие, одинокие, потерянные, слившиеся в сплошное серое марево.

Вяз тогда сумел растащить их только через полчаса. К тому времени на рубашках почти не осталось пуговиц, а на Николе и Лавре – мест без ссадин и ушибов. Никола был хоть и старше, но худее Лавра и ниже ростом, и дрался впервые в жизни – отчаянно и зло.

Вяз поставил их перед собой и покачал головой.

– Кто это начал? Что вы не поделили? – он обращался к ним на родном языке Николы, освоенном иномирцами за годы подготовки к полету.

– Не помню, – Никола осторожно дотронулся до распухшей губы.

– И я, – ответил Лавр, ощупывая разбитый нос.

Вяз вздохнул и склонился ближе к ним. Никола еще множество раз увидит этот его взгляд: сосредоточенный, печальный, обращенный куда-то к прошлому.

– Так дело не пойдет. Лавр, – Вяз повернулся к сыну, – это ведь ты начал?

Лавр воинственно сжал кулаки. Опустил взгляд. И пробурчал:

– Говорю же: не помню.

– Поразительный приступ забывчивости для создания, способного моментально выучить, в каком именно из тысячи сундуков в кладовой спрятали сладости. – Вяз сокрушенно вздохнул и перевел взгляд на Николу: – А ты? Тоже пал от эпидемии короткой памяти?

Никола молчал под пристальным выжидающим взглядом. Стало вдруг очень тихо, как будто на всем Корабле из звуков остались только хлюпанья разбитого носа Лавра. В следующие годы всякий раз, когда Лавр заступался за Николу – словами или кулаками; когда пробирался тайком ночью в его комнату, чтобы побыть рядом в секунды Николиной невыносимой тоски по дому; когда – пусть насмешливо, но терпеливо – объяснял, как что-то устроено в жизни иномирцев; когда неуклюже пытался его развеселить и подбодрить, – всякий раз Никола на миг слышал эту самую тишину.

– Ну и что мне прикажете делать? – Вяз распрямил спину. – Придется, похоже, вам обоим привести себя в порядок и показать Льдинии свои боевые ранения. А потом – отправиться к Кедру, помогать с посадками. Я слышал, это отличное средство от излишней драчливости и внезапных провалов в памяти.

Слабая улыбка, появившаяся было на лице Лавра, мгновенно исчезла.

– Только не к Кедру! – заканючил он. – Он по сто раз заставляет все переделывать. И у меня все руки будут в земле, и там такая скука-а-а… – последнее слово Лавр простонал.

– И слышать ничего не хочу, – отрезал Вяз. – К маме, быстро!

* * *

– Почему ты вообще меня тогда ударил? – спросил Никола уже по-иномирски пару лет спустя, незадолго до того, как Лючия уснула. Они сидели вчетвером на полу в Куполе. Лючия вышивала, Элоиза – тогда еще совсем маленькая, кругленькая, едва научившаяся стоять на пухлых ножках – слюнявила огромную, с ее кулак величиной, алую ягоду, выданную Кедром.

– Ну ты решил вспомнить, – Лавр почесал затылок. – К отцу все-таки пойдешь, да? Мне готовиться рыхлить грядки?

– Ну тебя. Правда, я так и не понял. И вспомнить не могу.

Лавр, что случалось с ним очень редко, замялся. Лючия подняла взгляд от работы:

– Он не собирался сперва. Его Липа подбила.

Никола вздохнул. Липа. Ну конечно.

– Все-то ты знаешь. Я и сам, может, тоже хотел. Ты такой был хлюпик. Мы тебя не замечали, не брали в игры, не садились за один стол. А тебе будто и не надо было все это, копошился себе в углу, носом шмыгал. Как будто не давал себя… – Лавр вновь замялся. Сквозь чешую проступил румянец – эту особенность иномирцы демонстрировали миру совсем не часто.

– Наказать? – тихо подсказал Никола. – Наказать за то, что я человек, да? За то, что из-за людей все это случилось и мы оказались тут?

– Это Липа всем так говорила, Никола, – сказала Лючия, возвращаясь к вышивке. Она продела нитку в игольное ушко.

– Охотно верю.

– Справедливости ради, хлюпиком ты и остался, – Лавр улыбнулся.

Никола вспомнил все мучительные часы под надзором Ветивера в гимнастическом зале. Ненавистные уроки фехтования. Мяч, в который Лавр просто перестал с ним играть. И решил промолчать.

– Не всем хочется одними только кулаками махать, Лавр, – сказала Лючия, не отрывая взгляда от вышивки. Она положила новый стежок, и на золотом листе клена появилась красная прожилка.

Лавр насупился. Лючия сделала вид, что не замечает.

Она уже тогда отличалась от остальных иномирцев, будто готовилась к своему долгому забытью. Лючия была спокойнее и миролюбивее всех, кого знал Никола. Она принадлежала к морским иномирцам и, если бы Вяз не взял ее в свои воспитанницы, погибла бы, как и остальные. Лючия словно везде носила с собой широкую полноводную реку, с ее спокойствием и размеренностью водной глади. Всегда говорила честно и прямо, совсем ничего не боялась, и беды будто сами обходили ее стороной, пасуя перед этим бесстрашием. Там, где Лавр вспыхивал и лез в драку, она только равнодушно пожимала плечами. Лючии будто не было дела до чужих разговоров о дружбе с презренным человеком.

Никола и сам не знал, чем заслужил это.

* * *

Глядя на улыбающегося Лавра, Никола вновь вспомнил ту драку. Сегодня он позволил бы избить себя и в десять раз сильнее, знай наперед, чем обернется в его жизни эта потасовка.

– Скучно, значит, – Никола последний раз провел рукой по гладкому корешку. – И как я сам не догадался? А настоящие змеи у иномирцев есть? – Очень уж то, как иномирцы произносили «змей», напоминало земное обозначение этих рептилий.

– Говорю же: спят все давно, – Лавр ленивым взглядом обвел библиотеку. – Ты их ни за что не отличишь от горы или равнины. Ну, их тела. Души же, возможно, все еще бродят среди нас… Слушай, это тоска под слоем пыли, честное слово.

– Да нет же. Видимо, все-таки нет. Идем, покажу, – Никола жестом позвал Лавра за собой и прошел на половину, где стояли компьютеры.

Нужная энциклопедия нашлась быстро. Лавр со смесью сомнения и отвращения покосился на экран.

– То есть хочешь сказать, что вот это вот – тоже змеи?

– Ага, – Никола листал изображения. Чешуя, ядовитые клыки, погремушки на хвостах. И никаких тебе крыльев, игр и вековой мудрости.

– Элоизе не рассказывай. Мир, который населяет вот такое, – Лавр разглядывал капюшон кобры, приготовившейся к прыжку, – беречь, конечно, труднее.

– Прям уж весь мир!.. Они в основном по расщелинам всяким вроде прятались… Но все равно нам стоило постараться сберечь его получше, – Никола выключил экран. Лавр с облегчением вздохнул. – Даже если змеи наши были не крылатые, а весьма себе ползучие.

Когда первая Беда уже случилась в мире людей, иномирцы еще пребывали в счастливом неведении. Их реальность к тому моменту уже будто застыла на много веков: Окна закрыты, все змеи спят, леса полны ягод и плодов. Вода щедра к морским иномирцам, и всех дел у их народов – жить в мире, складывать легенды о былом и играть в игры, как завещал Величайший из Змеев.

Тем страшнее оказалось пришедшее горе – вторая Большая Беда.

Иномирцы не сразу поняли, что же не так. Слишком привыкли быть неуязвимыми: во́йны давно в прошлом, чешуя такая прочная и блестящая, ничего ей не страшно – ни солнце, ни холод, ни хвори. Но они начали болеть – один за другим: глаза стали беспрестанно чесаться, по всему телу появились язвы, в легких поселился страшный кашель.

Бесповоротным и совсем страшным все стало в тот миг, когда море вдруг погубило своих обитателей, до последнего отказывавшихся покинуть родной дом.

…День был солнечный, самый разгар лета, на берегу тогда собралась целая толпа. Говорят, все будто окаменели от ужаса, даже раскормленные чайки приросли к месту, когда иномирцы вынесли на руках мертвых морских княжон. Головы тех безвольно запрокинулись, длинные волосы цвета тины доставали до белого песка, и с них стекала морская вода.

Стало вдруг очень тихо.

– Кто, – один из иномирцев вышел вперед; в том месте, где он прижимал к себе плечо княжны, на белой рубашке расплывалось мокрое пятно, – понесет ответ за это?

Морские иномирцы чувствовали себя одинаково свободно и под водой, и на суше, но все же предпочитали держаться особняком от лесных. Они заключали порой союзы, но случалось это не очень часто.

Оттого и о беде, приключившейся с ними, стало известно слишком поздно. Яд, отравлявший человеческие океаны, сгубил и иномирских княжон, пробывших среди смертоносных вод непозволительно долго. Они годами не покидали своих подводных дворцов и отказались уйти, когда в их владения пришла Беда. Ни одна из шести не оставила морского дна. Лесных князей, явившихся на зов, встретили только умирание и запустение.

Самая стойкая из княжон – Сага, прабабка Лючии, – перед смертью успела указать, откуда в иномирские воды попала отрава. Надо было всего-то дойти до устья реки и подняться по течению, чтобы закрыть проклятое Окно.

Вяз сразу же отправился туда, ведомый не только этими словами, но и напутствием самих земель, которые клялся защищать. Расскажи хоть кто-то из морских иномирцев об этой страшной беде раньше…

Река, вытекавшая из Чащи, конечно же, была полна яда.

Это была его земля – и тело Вяза болело ее болью. Он не позволил себе оплакать умерших – эти слезы можно будет пролить и потом, а вот найти источник беды надо было срочно.

Он слушал себя – и слушал эту землю. И ее реки были его венами, и поля – обнаженной кожей, и в дремучих лесах дикими зверями блуждали его мысли. Вяз шел за ними, не помня пути, позабыв себя. Тут все было отравлено, его дома больше не существовало, и он не знал, где укрыть тех, за кого нес ответ.

…Он выбрел туда, в самое сердце Чащи, на серой слепой заре. Остановился у ледяного родника и замер, не веря. Окон не отворяли уже сотни лет, все змеи его мира – это он знал точно – спали столько же.

Но вот оно – висит, подернутое утренним маревом, потустороннее, открытое. А через него из мира людей текла вся та гниль, что отравила эти земли.

Гнев его был страшен, а весь мир его – послушен, как никогда прежде.

И реки повернулись вспять.

…Иномирцы давно дали обещание не приходить больше в человеческий мир, но клятву пришлось нарушить. Они держали совет, прежде чем отправиться в путь.

– Я хочу мести, – вперед вышел один из иномирцев, статный и чернобородый. Его руки были покрыты язвами.

– А я хочу знать причины, – возразила княжна с пронзительным ястребиным взглядом.

– Мы пойдем войной и уничтожим их, пока не поздно. Как надлежало сделать уже давно, – с неожиданной горячностью добавил седой старик. Даже сюда он принес с собой свой лес – далекий шелест листвы, звучащий в каждом движении, запахи сырости и мха, мелкий травяной сор, тянущийся за ним цепочкой следов.

Вяз с затаенной болью оглядел собравшихся. Он сам нашел то злосчастное Окно, сам обернул всю эту гниль вспять, убеждая себя, что теперь все должно наладиться. Что ошибку еще можно исправить, надо только отгородиться, забыть, запечатать навеки свой мир, чтобы спасти.

Не вышло.

– Нет, – возразил он и потер глаза. Они теперь все время слезились и болели. – Нас и так почти не осталось. Нет. Они задолжали нам нечто иное. Помощь. Спасение.

Искупление.

Всякий раз, вглядываясь в нахмуренное лицо Еля, Вяз думал, что предательство во спасение все-таки существует.

Корабль почти у всех вызвал не просто ужас – мерзкое чувство тошноты, кислую горечь под языком, желание поскорее отмыться. Еще бы, столько металла вокруг! Но другого способа спастись люди им предложить не могли. Никто не мог.

Со временем даже получилось немного привыкнуть к тому, из чего был создан Корабль, призванный долгие годы служить им домом.

И кому-то ведь надо было этим Кораблем управлять. Они держали свой иномирский совет и мрачно переглядывались: никто не хотел брать на себя это бремя.

Один только Ель вышел вперед. Тоненький, совсем юный, длинные белые волосы убраны в тугую косу за спиной, чешуя тоже белоснежная – тем пронзительнее ярко-синие глаза.

– Я научусь, – тихо сказал он. – Кто-то ведь должен.

«Я предам себя», – звучало в этом признании, но так и не было сказано вслух.

Он и правда учился – иномирцы были куда способнее людей. Преодолевал, наступал себе на горло, но делал это для них всех. Чтобы сохранить ту часть их мира, которую еще можно спасти.

И вот сегодня Ель сидел в своем кабинете, у огромного пульта управления – у Вяза голова начинала кружиться от одного взгляда на это скопление проводов, кнопок и рычагов, долго смотреть было невыносимо, – и тихо и обреченно объяснял:

– Дальше – никак. Наш Корабль застыл на месте.

– По-прежнему? – Вяз через силу посмотрел в иллюминатор. Если позволить себе на миг забыться и ни за что на свете не опускать взгляд, то получалось представить, что это просто ночное небо – родное и понятное. Даром что ни одного знакомого созвездия.

– Тут словно барьер. Стена. Преграда, – Ель скривился, как от головной боли. Возможно, она его и правда мучила. – Я не могу ее преодолеть. Мы застыли тут. До ближайшей планеты, возможно подходящей для жизни, – еще многие годы пути. А мы топчемся на месте.

– Нас еще надолго хватит. Топлива, еды, дней до нашей смерти…

– И ты хочешь провести эти дни – вот так? Зависнув навеки на одном месте? – Ель потер виски.

– Не говори пока никому, – только и смог попросить Вяз. Он не первый раз произносил эту просьбу. Сегодня у него было новое объяснение: – Пусть хотя бы пройдет Игра.

Вяз умолк. Может, дело в самой Игре? Или в том, что принесли с собой на этот корабль сами иномирцы? Лес, шелестящий листвой, разбрасывающий хвою по всему судну: она каким-то чудом проскальзывала даже в простыни Вяза, скучая, ластясь, стремясь к себе подобному, и недовольная Льдиния вытряхивала каждое утро из постели новые иголки. Может, дело в их нарядах, играх, песнях, в чуждых этому миру телах? Может, они слишком далекие этому космосу, этим звездам, всему этому металлу и он отторгает их, не пускает дальше, пытается вернуть туда, откуда они пришли?

Вот только возвращаться теперь некуда. Там всё – труха и ядовитая гниль.

А может, – Вяз задержал взгляд на белоснежной макушке Еля, – может, его вина в происходящем еще глубже? Может, пора собраться с силами и признаться остальным, что лично он, Вяз, взял с собой на Корабль?

Он вздохнул. Все потом. Сегодня – Игра. Может, все пройдет так, что и рассказывать будет нечего.

– А дальше? – прервал его размышления Ель.

– А дальше попытаемся разобраться. Должен же быть какой-то выход?

Ель только пожал плечами. И вновь склонился над пультом.

К моменту Большой Беды люди уже давно не боялись космоса. К Земле их пригвоздили не изъяны техники, не страх неизвестного и, уж конечно, не какая-то особая привязанность к планете, жизнь на которой уже тогда походила на пребывание в захлопывающемся капкане.

Нет, людской род подводили слабости, так презираемые иномирцами: скоротечность жизни, слабость тел, несовершенства творений.

Человечество знало, где хотело бы оказаться, какая планета смогла бы стать для них новым домом – тем, с которым они могли бы обойтись бережнее на этот раз. Но людского века не хватило бы, чтобы добраться туда.

Перед иномирцами такого препятствия не стояло: отпущенный им срок мог измеряться и тысячелетиями. И они готовы были прийти забрать долги.

Петр, отец Николы, стоял у истоков разработки космического корабля, на котором иномирцы покинули Землю.

Они все тогда уже были обречены искать выход, пусть кто-то признавал это, а кто-то – совсем не хотел. Но иномирцам, чтобы спастись от болезней, мертвой земли и отравленных вод, хватило бы и того решения, что имелось у людей.

В итоге они бы все равно послушали Вяза. Иномирцы могли столетиями выбирать себе правителя и, когда наконец останавливались на ком-то, предпочитали ему доверять. Вяз понимал, что война никогда не будет верным решением и с ней исчезнет все то немногое, что удалось сохранить в больших бедах.

В нем оказалось достаточно силы, чтобы прощать и уметь просить о помощи. И смириться с тем решением, которое мог предложить Петр.

Людские языки иномирцы помнили еще со стародавних времен и вынуждены были освежить эту память. Петр переживал, что не успеет обучить остальному, но его опасения не оправдались. Новые знания давались иномирцам куда быстрее и легче, чем людям.

Они освоили премудрости навигации и обращения с кораблем.

– Мы можем презирать все это, – Ель тогда кивнул на разложенные перед Петром чертежи, – за бездушность, за холодную логику, за предсказуемость. Но все это точно окажется нам по силам.

Лавр был прав: занять себя чем-то сегодня оказалось решительно невозможно. Из-за начала Игры все привычные дела на Корабле приостановили. После ухода Лавра Никола еще почти час пытался что-то читать в библиотеке, но взгляд бесполезно скользил по строчкам, а мысли оставались тревожными и пустыми. Сдавшись, он сам в итоге отправился на поиски Лавра и Элоизы.

Никола, как никто иной, знал, насколько опасно безделье. Сколько в нем кроется мучительных осознаний, страха и тоски. Первые месяцы на Корабле, стоило оказаться без занятия, к глазам тут же подступали слезы, а к горлу – крик. Он здесь один. Он никогда не вернется.

Лючия нашла Николу в один из таких вечеров: он сидел, забившись в угол, и, зажмурившись, раскачивался из стороны в сторону. Щеки были мокрые от слез.

– Поможешь мне? – без приветствия спросила она на родном языке Николы.

Он открыл глаза и часто-часто заморгал. Лючия терпеливо ждала. Ее чешуя была нежно-фиолетовой, с розоватыми переливами, при определенном освещении отдаленно напоминавшей цвет очень бледной человеческой кожи. Русые волосы собраны в низкий узел у самой шеи. Ни осуждения, ни ненависти, ни унизительной жалости во взгляде. Только протянутая ладонь.

Никола не посмел отказать.

Лючия учила его вышивать так же, как делала все остальное: спокойно, размеренно, считая возможные преграды недостойными своего внимания. Никола исколол все пальцы, рвал нитки, перетягивал кривыми стежками тонкую ткань – Лючия все распарывала и предлагала начать сначала. Никола сбегал с назначенных встреч – Лючия его находила. Никола стеснялся насмешек над девчачьим занятием – Лючия просто была выше этого.

Да он и сам не заметил, как втянулся. Каким чистым и легким вдруг становился разум, пока на полотне появлялась картина: стежок за стежком, кропотливо, бесконечно долго. Можно было несколько часов не думать ни о чем, кроме цвета нити и места для следующего прокола иглы, пока глаза не начинали слезиться, пальцы не становились непослушными, а плечи не наполнялись тяжестью. Лючия мурлыкала под нос иномирские песни – и Никола вскоре запомнил каждый мотив, хоть и почти не понимал слов.

Первую свою вышитую картину – ярко-алого петуха на синем фоне, которого потом нашили на детское платьице Элоизы, – Никола почти ненавидел, и все же втайне гордился тем, сколько усилий было в нее вложено.

С тех пор как Лючия уснула, Никола не брал в руки иглы́. Не потому даже, что страшился осуждения иномирцев за растрату драгоценных полотен и нитей, – с его скоростью работы никто бы, может, и не заметил пропажи; просто не мог себя заставить. Он теперь почти полностью перебрался в библиотеку – к компьютерам, книгам, молчанию.

Они втроем – Никола, Элоиза и Лавр – сидели прямо на полу одного из коридоров, ведущих в спальные отсеки. Элоиза разложила иномирскую игру – на огромном свитке были изображены реки, горы и моря, по которым перемещалось множество разукрашенных фигурок. Никола когда-то пытался вникнуть в правила, но огромное количество тонкостей, с пеленок знакомых каждому иномирцу, так и не сложилось в четкую картину в голове.

Элоиза раз за разом проигрывала Лавру. Никола, опустив подбородок на колени, привычно наблюдал за ними.

– Лавр, – тихо окликнул он.

– Мм? – Лавр не отрывал взгляда от игрового поля, на котором Элоиза только что расставила крошечные золотые ворота.

– Давно хотел спросить…

Лавр повернулся. Никола заметил запутавшийся в прядях у его виска крохотный желтый лист.

– Я рад, что ты первый решился заговорить об этом. Да, иномирские рубашки смотрятся на тебе просто чудовищно, – лицо Лавра оставалось абсолютно серьезным.

Элоиза рассмеялась.

– Нет, конечно же, не об этом, но спасибо за честность, – Никола машинально провел рукой по плотной ткани, украшенной вышитыми звездами. Раньше на одежде иномирцев в основном красовались ветви, листья и птицы, но и сюда добрались перемены. Рубашки Николы специально перекраивали – укорачивали и подгоняли под узкие плечи, но, по правде, он и сам до сих пор чувствовал себя в них глупо. Хотя на такие замечания Лавра давно уже и не думал обижаться – точно знал, что злобы там нет. – Я о магии.

– Вот как! – Лавр нахмурился и передвинул темно-алую фигурку в расставленные Элоизой ворота. Та разочарованно охнула. – Ну спрашивай. Хотя лучше б о рубашках.

– Что не так с этим словом?

– Понимаешь… – Лавр передвинул фигурку еще на шаг. – Это ведь очень человеческое – такое деление. Магия и немагия. Вы вообще, кажется, большие любители все разделять, давать имена, чертить рамки. И дело даже не в том, что мы к этому стремимся гораздо меньше. Просто с тем, что вы зовете магией, так не работает. Как только эта черта проведена – все, ничего не получится. Либо все вокруг и есть эта самая, как ты выражаешься, магия, и этому тогда не надо давать имен – ты же не крутишь в голове все время «воздух, воздух, воздух, вдыхаю воздух, нахожусь среди воздуха», – нет, он есть вокруг, и все. Либо начинаются эти ваши человеческие заморочки. Понял?

– Не уверен, – признался Никола. – И с Игрой так же? Что будет, если ты, к примеру, решишь всем признаться, что вытащил ту самую карту?

– Точно никто не скажет, – Лавр повалил одну из фигурок на бок, и Элоиза возмущенно стукнула кулаком по полу. Лавр улыбнулся. – Это же зависит и от самих игроков, и от раскрытой карты, и от того, что кому выпало. Ничего хорошего, однозначно. Говорят, и в камень превращались, и сгорали прям на месте. Игра не любит, когда ее правила нарушают, и мстит как может. А мир не любит, когда его обитатели противятся своей судьбе. Раз уж ты родился душой Великого Змея – будь добр, живи и радуйся в его теле.

От того, как Лавр просто говорил об этом, Николе стало не по себе. Может, не так уж и плохо было проводить эту черту.

Никола взглянул на наручные часы.

– Скоро уже начнут.

– Ну и мы закончили, – Лавр подхватил с поля и сжал в кулаке одну из фигурок. – Я выиграл.

– Нечестно! – простонала Элоиза. – Ты… Ты…

– Умнее? Быстрее реагирую? Лучше разбираюсь в играх? Все так, сестренка, все так. Но что поделать.

– Ты старше! – возмущенно выпалила Элоиза.

– С этим тоже не поспоришь.

– Никогда больше не буду с тобой играть!

– Это вряд ли.

Элоиза насупилась, чем вызвала еще большее веселье Лавра.

Никола откинулся назад, чувствуя спиной сквозь ткань холод металла. Он бы предпочел просидеть вот так весь вечер, глядя на их бесконечные перепалки и перемирия, чем идти сейчас на общее собрание. В таких вечерах была вся его жизнь, лучшие и светлейшие ее моменты.

Элоиза повернулась к Николе в поиске поддержки:

– Скажи ему что-нибудь!

Она была самой младшей из всех обитателей Корабля и единственной, кто родился уже после Отлета. В любой битве Элоиза предпочитала в первую очередь искать себе союзников.

– Лавр, пожалуйста, перестань задирать Элоизу, – покорно пробубнил Никола, наперед зная, что проще подчиниться.

Элоиза довольно кивнула.

– Да ну вас, – Лавр осторожно сложил фигурки в тканевый мешочек. – Играйте тогда сами, никакого удовольствия от победы.

– Прям уж, – сказал Никола, поднимаясь с пола. Едва ли хоть что-то в обоих мирах радовало Лавра так же сильно, как любая из одержанных побед.

В помещении Купола Никола сразу же юркнул в излюбленный угол под недошитым гобеленом. Со временем Никола научился видеть в своем положении не только отверженность, но и своеобразную безопасность. Быть недостойным внимания не равно быть ненавидимым.

Лавр и Элоиза на этот раз последовали за ним.

– Вы не пойдете поближе, к Вязу? – Никола настолько привык оставаться здесь один, что к его недоумению примешивалось даже разочарование. – Почему?

– Ну, – Лавр не выглядел смущенным, но Никола знал его достаточно хорошо, чтобы заметить неловкость, – отец не одну только Элоизу не хочет отпускать разгуливать по Кораблю без компании.

Никола даже отшатнулся слегка.

– Ну а мне-то что сделается?

– Да и мне, собственно, тоже, – встряла Элоиза.

Лавр вдруг заинтересовался вышитым оленем.

– Им не нравится, что ты так близко к Великой Игре, – сказал он, обращаясь куда-то к копыту.

– Ага, вот бы выкинуть куда-нибудь меня с Корабля! – ответил Никола своим ботинкам.

– Отец с ними не согласен. И он, к слову, раз сто повторил, что все это – не более чем перестраховка.

– Я знаю, – Никола поднял голову и посмотрел на Элоизу, беспечно улыбавшуюся кому-то в толпе. Из-за того, что Никола тут, кто-то, видимо, снова обозлился и на всю семью Вяза. – Мог бы не добавлять.

– Начинают, – Лавр кивнул в сторону помоста, на который удивительно резво взбирался Старый Ой. В руках у него была та самая колода.

Разговоры в зале затихли. Ой молча перетасовал карты и положил колоду на протянутую ладонь рубашкой вверх.

Иномирцы стали подходить по одному. Никола после утреннего предупреждения Вяза ждал чего-то особенного, но они все выглядели как и в любой другой день – собранные, отстраненные, равнодушные. Разряженные в пух и прах. Покрытые чешуей. Невозможно иные, недосягаемо чужие.

Вот подошел и первым по старшинству взял карту Вяз. Быстро взглянул, пряча от остальных, прижал к груди. Ни ухмылки, ни поднятых бровей, ни разочарованного вздоха. Ничего.

Потом Льдиния, жена Вяза, мать Лавра и Элоизы. Она подняла голову, нашла в толпе стоявших Лавра, Элоизу и Николу и на короткий миг улыбнулась им.

Следующей шла Сина, лесная княжна-медведица. Когда-то этим своим обличьем шутки ради она напугала маленького Николу так, что он несколько часов не мог потом от страха произнести ни слова. Так и сидел на полу весь в слезах, пока Лавр его не нашел.

Никола подумал вдруг, что не знает, почему Сину так зовут. Лесные иномирцы выбирали себе имена из мира растений, морские – просто плавные и певучие, на свой лад. Лючия и Льдиния были морскими иномирками, Элоиза была дочерью Льдинии, и ее назвала так мать. Оя нарекли в столь стародавние времена, что этих правил еще не существовало. Но вот откуда у Сины такое имя? Она-то уж точно принадлежала к Лесу. Расспрашивать, впрочем, не очень хотелось.

Сина протянула жилистую мускулистую руку, взглянула на карту своим обычным взглядом – ярость и презрение – и уступила дорогу следующему.

Чернобородый Ветивер, нареченный Сины. Его Никола, как ни странно, боялся меньше, хотя казалось, что его кулак мало уступал в размерах голове Николы. Ветивер был среди тех, кто вынес мертвых княжон из моря, – так появились шрамы от язв, покрывавшие его кисти. Он тренировал молодых иномирцев в гимнастическом зале.

Кориандр, отец Сины, навеки сгорбленный печалью от гибели жены, с которой прожил не один век. Ее тоже не стало из-за Большой Беды. Именно Кориандр однажды сломал в порыве ярости центр связи с Землей.

Ель и другие механики из его команды. К ним Никола всегда испытывал чуть больше симпатии – в конце концов, именно они решились освоить человеческое мастерство для этого полета. Впрочем, взаимности он никогда не ощущал.

Ива. Липа. Остальные молодые иномирцы. Еще несколько иномирцев постарше, в их числе Ветвь, отец Липы. Кедр, отвечавший за теплицы и пропитание.

Порой Никола задумывался, что именно среди них, окруженный холодными фразами и отстраненными лицами, он состарится и умрет – и это в лучшем случае, если вообще успеет состариться! В такие моменты становилось до того тошно, что хотелось упасть на пол с закрытыми глазами и больше уже не вставать. Но потом всякий раз он неизбежно вспоминал о доброте Вяза и Льдинии, которые никогда не делали различий между ним и собственными детьми, об искренней дружбе Лавра, об улыбке маленькой Элоизы, которую он в душе считал и своей сестрой, о робкой надежде, что Лючия успеет открыть глаза на его веку. О том, что земная жизнь с каждым днем все более отдалялась, а все они были здесь, рядом. Делалось легче.

Иномирцы тянули карты и молча отходили. Для них Игра началась.

Лавр и Элоиза подошли самыми последними, когда стопка на ладони Оя уже истончилась до трех последних карт – Элоизы, Лавра и самого Оя.

Лавр с застывшим лицом вынул карту, быстро взглянул и с безучастным видом прижал к груди. Безупречный игрок.

Никола рассеянно наблюдал за тем, как Элоиза повторяет действия брата и возвращается на свое место.

Может, зря Никола встал так близко, или просто задумался слишком сильно и не понял, что возвышается над Элоизой, или маленькая Элоиза была не такой опытной пока в деле Игры, – Никола и сам до конца не понял, как это произошло. Но он опустил взгляд и увидел, что изображено на карте, буквально за секунду до того, как Элоиза трепетно прижала ее к себе. Один только миг и крошечный уголок – крошечный темно-алый уголок. Никола знал: во всей колоде темно-алой была только одна карта. Та самая. Жребий, карта Души.

Кровь застучала в ушах Николы, он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, и едва успел вовремя опомниться. К счастью, никому до него не было дела, все взгляды были прикованы к тому, как Ой осторожно переворачивает последнюю карту.

Никола зажмурился с такой силой, что перед глазами появились багровые разводы. Маленькая Элоиза, которую они с Лавром по очереди катали на плечах. Элоиза, которой Никола втайне от всех читал вслух земные сказки. Элоиза, которая ябедничала на них Льдинии и обижалась, когда ее не брали играть. Элоиза выдумщица и хохотушка, Элоиза, никогда не видевшая ничего плохого в том, что он человек. Элоиза, всегда делившая с ним угощения от Кедра… Что, если Лавр не прав и змей действительно проснется? Что тогда? Элоизы не станет? Она превратится в ужасного крылатого монстра и не вспомнит ни их всех, ни его, Николу? Случится что-нибудь еще, хуже и страшнее?

Никола почти забыл, где находится, и, уж конечно, не помнил сейчас ни о каких предупреждениях Вяза. Внезапный порыв сырого ветра прилетел ему в лицо – и это было ощущение настолько позабытое, что Никола едва не закричал от страха и неожиданности. Он открыл глаза и увидел, что иномирцы, все как один, задрали головы к потолку. Никола тоже поднял взгляд, но не увидел ничего, кроме привычного серого металла. Случился еще один порыв – более сильный, от него повеяло холодом, – и вдруг звук, тоже давно стершийся из памяти. Отдаленно он напоминал шум, с которым меч Лавра рассекал воздух на уроках фехтования, – только гораздо громче, резче, мощнее. Словно где-то очень далеко в этот миг взмахнули парой огромных острых крыльев.

– Кры-ла-ты… – почти беззвучно прошептала Элоиза. У Николы в горле встал ком.

Игра началась.

Никола едва помнил, как пожелал спокойной ночи Лавру и Элоизе и добрел до своей спальни – маленькой каморки в самом конце жилого отсека.

Иномирцы обожали всячески украшать свои комнаты. Но Никола, в отличие от них, собственную спальню обустроил прямо-таки аскетично. У него и личных вещей-то почти не было. Ива не разрешала выносить книги и письменные принадлежности из библиотеки (этот запрет он, правда, порой нарушал), земного же Никола с собой либо не взял, либо все неведомо куда исчезло после Отлета – он почему-то не решался напрямую спросить у Вяза. В комнате стояли только узкая кровать и полупустой шкаф. К изголовью Никола приколол носовой платок, расшитый Лючией, на тумбочке каждый раз перед сном оставлял наручные часы рядом с маленьким обрывком бумаги, на котором Элоиза в четыре года нарисовала, как она сама, Лавр и Никола играют в мяч. В комоде с одеждой он прятал пожелтевшую фотографию, запечатлевшую, как летним днем у клетки с зебрами в зоопарке они стояли втроем – Никола и мама с папой. Там же лежали все его неотправленные письма.

Вот и весь уют.

Писать такие письма его, конечно же, научила Лючия. Подкралась однажды, совсем как когда-то с вышивальными принадлежностями, протянула тонкую стопку листов.

Никола как раз сидел, приклеившись носом к стеклу иллюминатора, и, как ему казалось, полностью слился с окружающей обстановкой. Во всяком случае, за несколько часов его никто так и не заметил. На душе было совсем тяжело. В той, прошлой, жизни ему сегодня полагался торт, свечи и объятия.

– Напиши им, – тихо сказала Лючия.

Никола поднял на нее непонимающий взгляд.

– Твоим маме и папе. Напиши. Расскажи, как ты. Невысказанные слова – они, знаешь, очень болят.

Болят. Точнее и не скажешь.

Никола не спешил соглашаться. Вышивку хоть на стену можно было повесить. А что делать с письмами, которые никогда-никогда так и не дойдут до адресатов?

– Просто попробуй, – Лючия улыбнулась. На ней в тот день была рубашка, расшитая водяными лилиями.

Это, может, был лучший совет в его жизни. Николе только приходилось останавливать себя, чтобы беречь бумагу, – каждый лист он исписывал с двух сторон самым мелким почерком, а потом писал между строками прошлого письма новое. Ему столько нужно было рассказать! Столько поведать, стольким поделиться!

С тех пор как Лючия уснула, у его писем появился еще один адресат.

Не раздеваясь, Никола лег и уставился в потолок. Он смутно помнил, как отец объяснял ему в детстве, что первые версии кораблей были совсем иными – из-за невесомости находиться там было гораздо сложнее. Никола представлял порой, каково это: бесконечный полет, крылатость без крыльев, ремешки, которыми приходится себя пристегивать, чтобы поспать.

Сегодня вечером вообразить отсутствие всякой опоры оказалось очень легко.

Никола вспомнил ощущение от порыва ветра, бившего в лицо, – сырого, яростного: ничего общего с потоком воздуха от лопастей вентиляции, стоявших на корабле. Почему в книге об Игре не было ни слова об этом? Иномирцы не казались удивленными, словно заранее знали, что это случится. Или об этом говорилось в одном из тех отрывков, что он не смог разобрать?

Никола повернулся на другой бок. Может, ему просто не дано всего этого понять. Всей этой проклятой магии-немагии, обрядов и игр. Для них он навсегда местный дурачок, оказавшийся на Корабле из прихоти или странного благородства Вяза. Куда ему до великих древних тайн… Но вот что Элоиза может в результате всего этого исчезнуть – это Никола мог понять прекрасно.

Сон не шел. Никола с силой потер глаза и резко сел. А что, если попробовать копнуть глубже? Лавр столько раз говорил, что даже сами иномирцы, за исключением разве что Старого Оя, едва ли до конца разбираются в миллионе всех этих тонкостей, связанных с играми. А если есть что-то такое… Хорошо, о карте нельзя говорить. Но вдруг из-за того, что Никола подглядел за Элоизой, все нужно провести заново?

Никола подскочил на ноги. Никто ведь не должен был видеть чужие карты. Он сам, конечно же, не участвовал, но разве… Это ведь все равно нарушение. Нужно было срочно выяснить. Вот только Старый Ой уже точно спал, обратившись горой листьев или трухлявым пнем. И Никола ни за что в жизни не пошел бы один ночью в Лес.

Но оставалась еще библиотека. Теперь, когда Николой двигало не только одно лишь любопытство и желание разобраться, он точно не отступится перед незнакомыми словами и витиеватостью фраз. Ива, конечно, не обрадовалась бы таким ночным визитам, но Никола постарается вести себя очень аккуратно и тихо, и никто ничего не узнает. Всего-то надо выяснить, может ли он, не боясь натворить бед, рассказать о том, что ход Игры, возможно, нарушен.

До библиотеки Никола сумел бы добраться даже с завязанными глазами и в беспамятстве. Ива никогда не гасила здесь слабого дежурного света, и Николе оказалось этого вполне достаточно. Разыскав нужные тома, он, как и раньше, устроился на полу и приготовился к вдумчивому чтению. Из-за волнения совсем не чувствовалась усталость.

Змеи-реки и змеи – застывшие ледяные озера. И даже змей – осенняя степь (Никола никогда прежде не бывал в степи, но картина выглядела завораживающе). Жеребьевка, в которой будущая душа – Никола понял, что это был совсем молодой и, наверное, очень нервный иномирец, – не сдержала удивленного возгласа, и все участники превратились в булыжники. Утерянные колоды. Исчезнувшие змеи. Изображения – крылья, хвосты, ярко-желтые глаза. Все-таки не так уж и редко они, наверное, оказывались в людском мире: не отличить от человеческих изображений драконов. Навеки улетевшие, убитые, заключенные в неволе змеи. Эти главы Никола поторопился пролистать. Души, смиренно и радостно вернувшиеся в обличья змеев. Души, перенесенные в новые горы, озера и реки. Змеи и Окна… Всё не то.

Никола долистал почти до конца книги: там страницы оставались чистыми – для новых, еще не написанных глав. Последние строки тоже вроде бы появились позже, чернила в них выглядели более яркими. Глаза слипались, но Никола упрямо продолжал читать одну из сказок.

«Быть богами оказалось очень грустно.

Ты был летом, а я, конечно же, – зимой. Ты повадился бросать мне солнечный диск, и со временем это стало нашей любимой игрой. Диск становился все больше и больше, и мне так хотелось поймать его, чудесный, сияющий, ослепительный. Но я могла удержать его лишь короткое мгновение, и он ускользал, укатывался вновь к тебе, становясь тоньше и незначительнее, как и моя память о тебе в это время. Ты тоже забывал обо мне, стоило отпустить диск? Почему я никогда не спрашивала тебя об этом?

Мне было зябко в те дни, что ты укрывался от меня.

Я была лесом и рекой, небом и травами, что росли под ногами, птичьими голосами и той мелкой рыбешкой, что плещется летом в холодных ручьях. Это тоже были игры, но в них царили пустота и одиночество. Игра, которую не с кем разделить, становится бесцельной. Я ненавижу отсутствие смысла.

В один из самых промозглых дней я сидела на берегу и гладила голые ветки – кажется, им было зябко, но они обиженно молчали. И вдруг ты отразился в поверхности замерзшего озера, будто всегда был там, веками терпеливо ждал, когда я, наконец, отвлекусь от прибрежных кустов и посмотрю на тебя.

Мне хотелось встать и побежать, но я продолжила сидеть, будто это я ждала тебя здесь все это время, продуваемая ветрами, всю эту вечность, под белым-белым небом, среди снега и льда.

– Я придумал новую игру, – твой голос, как всегда, звучал как будто отовсюду и в то же время у самого моего уха, если бы только оно у меня было. – Тебе понравится.

Новую игру. Игру, в которой, может, мы наконец окажемся живыми, почувствуем себя ими и я узнаю, как это – когда из проколотого пальца льется густая теплая кровь? Может, игру солнечных зайчиков на нагретых камнях, игру водомерки, увязшей в ряске, игру паутинок на ветру? Все это было бы прекрасно, но слишком приелось. Что же ты придумал на этот раз?

Я встала и шагнула к озеру. Лед был тоньше высохших осенних листьев, но не треснул от моих шагов.

– Игру, в которой мы расколем этот мир надвое. Одна половина будет принадлежать мне, вторая – тебе.

– Хорошо, – сказала я, когда все улеглось, хоть двое и не стали до конца одним. Ты смотрел на меня с восторженной улыбкой. Наконец-то твоя затея смогла нас позабавить. – Но…

– Но? – переспросил ты, обиженно выпятив нижнюю губу, словно малое дитя. Как в тебе умещалось столько могущества?

– Но, – я подошла и взяла тебя за руку. Мир покачнулся. – Если есть те, кто рвет и раскалывает, нужны и те, кто будет сшивать.

И тогда ты придумал змеев».

Никола перечитал трижды. Не то, совсем не то, но было в этой сказке что-то невыразимо завораживающее. Он представил себе их: человеческую богиню, овеянную сиянием, тонкокожую, скучающую у замерзшего озера, и прародителя Великого Змея, предлагавшего ей неведомую доселе забаву. Расколоть мир…

Никола не сдавался. Глаза слипались, но он упрямо продолжал читать про двух забытых змеев-братьев, о пробуждении которых никто не знал и в итоге они, кажется, исчезли.

Он заставил себя перевернуть следующую страницу.

«Наша тоска предопределена, но это не самая большая плата за возможность отыскать часть утерянной души».

Никола перечитывал фразу раз за разом, снова и снова, пока…

День был такой солнечный, что краски вокруг будто сошли с ума: в глазах болело и от зелени травы, и от синевы неба, и от белизны стен домов вдали. Никола стоял на вершине холма и чувствовал, как печет спину и макушку. Что-то тихо гудело в нагретом воздухе, сперва почти бесшумно, но потом все громче и громче, и от этого почему-то становилось тревожно и грустно.

За спиной послышался мамин голос:

– Милый, тебе нельзя здесь быть.

Никола обернулся, но позади никого не было. Голос тем временем повторил настойчивее, уже без ласкового укора:

– Тебе нельзя здесь быть.

И потом уже совсем грозно:

– Вставай и уходи. Это тебе не спальня. Ты разбросал мои книги.

Никола с трудом разлепил глаза. Над ним склонялась разъяренная Ива.

– Если ты сейчас же не уйдешь, клянусь, на тебе до конца дней будет морок, будто тебя сжирают плотоядные черви, и боль при этом, уж поверь, будет как настоящая. Ты даже до своего Вяза не доползешь.

Когда-то Николе казалось, что Ива, окруженная обожаемыми книгами, соответствует своему имени – тонкий гибкий прутик, не иначе. Золотистая веточка, вся в солнечных бликах-пылинках. При более близком общении это впечатление исчезло очень быстро.

– Я уберу, – не вставая, Никола потянулся за книгами. Он не помнил, когда успел перед сном разложить их вокруг себя на полу.

– Я что, не ясно выразилась? Могу и на земном повторить! – синие глаза Ивы потемнели.

– Предельно ясно, – Никола встал, стараясь игнорировать боль в затекших мышцах. – Простите.

Ива не удостоила его ответом.

* * *

Никола совсем не чувствовал голода или усталости: все мысли были только о том, чтобы успеть к Старому Ою до того, как его самого кто-то хватится. Наспех умывшись и переодевшись, он впервые в жизни отправился в одиночку в Лес.

Иномирцы иногда вспоминали в присутствии Николы, как люди сперва противились Лесу на корабле. В один голос – биологи, химики, инженеры. Для пропитания на борту выращивались иномирские растения, и ушло немало времени и сил, чтобы они наконец прижились. Кедр бережно хранил в должных условиях семена культур, которые надеялся однажды высадить на Онатаре. Лес же был иным: он не делился ничем, не ждал почвы, воды и света. «Ему не нужно все это, ему нужны мы, а он – нам», – сказал Вяз в то утро, когда Лес вдруг просто очутился в одном из отсеков Корабля. Живой, шумящий листвой, дышащий сыростью и запахом незнакомых людям трав. Вечный.

Иномирцы не признавали религий в привычном для людей смысле, разве что почитали Великого Змея, но вот Лес – Лес был одновременно и божеством, и храмом.

Никола боялся ходить туда один, потому что твердо знал: Лес ему не рад, и может из-за этой нерадости случиться что-то страшное и злое. Это уже не выкраденный клочок бумаги или пропущенное фехтование, Вяз тут не помог бы. Но сегодня выбора не было.

Едва успев войти, Никола сразу же понял, что он не единственный посетитель этим утром. Сина и Ветивер стояли у самой кромки Леса и, кажется, не заметили прихода Николы. Он не придумал ничего лучше, чем юркнуть за один из стволов и замереть, слушая, как громко стучит кровь в ушах. Он не знал, как эти двое могли отреагировать на его шатания по Лесу в одиночку, и совсем не хотел проверять это сейчас.

Несколько минут было очень тихо. Никола наконец решился осторожно выглянуть из своего убежища. Сина и Ветивер по-прежнему неподвижно стояли там же, друг напротив друга. Они оба склонили головы, будто разглядывали что-то у своих ног. Никола никогда прежде не видел Сину такой – печальной и даже как будто в чем-то раскаивающейся. Она сейчас казалась юной и хрупкой, будто вся сила разом покинула ее и впиталась в тонкий слой травы и мха, покрывавший здесь пол. С Ветивера тоже слетела грозность и мощь.

Он был из тех, кто решил просто делать вид, что Николы не существует. Ветивер никогда не пытался заступиться за него перед Синой, со всеми ее нападками, но и не обижал первым. Николе он казался настоящим воином, и если ярость Вяза была сдержанной и холодной, то Ветивер, определенно, был из тех, кто идет напролом. Рука его почти всегда покоилась на эфесе меча.

Сина же Николу открыто ненавидела. Как и любого другого человека, наверное, – за то, что люди сотворили в больших бедах, – вот только, может, даже еще сильнее. Человечество ведь осталось умирать на Земле – отличное, должно быть, возмездие, по мнению Сины. А Никола был тут, живое напоминание, подлец, осмелившийся избежать своей кары.

Приглядевшись, Никола различил мокрую дорожку на щеке Ветивера и ужасно смутился, чувствуя, что стал невольным свидетелем чего-то тоскливого и обреченного, не предназначенного для чужих глаз. Никола едва сдержал облегченный вздох, когда Сина и Ветивер наконец зашагали к выходу – все так же молча, не прикасаясь друг к другу. Дождавшись, когда дверь захлопнется, Никола со всех ног кинулся в глубь Леса.

Он так торопился, что чуть не пробежал мимо Оя, слившегося с корой одного из деревьев.

– Оно уже почти отцвело, – Ой сделал шаг вперед, и сразу же стало немыслимо представить, как его можно было не заметить.

Никола остановился и недоумевающе взглянул на Оя.

– Дерево, – Ой оставался невозмутимым. – Ты же туда спешишь? Ему уже совсем немного осталось, ты прав, стоит поторопиться. С Игрой закончится и Цветение. Но все же ступай аккуратнее, пожалуйста. Ты переломаешь мне ветви.

– Нет, – Никола пытался выровнять сбившееся дыхание. – Здравствуйте! Нет-нет. Я к вам.

– Ко мне? – безучастно переспросил Ой, опускаясь на старый кряжистый пень. – Ну говори, раз ко мне.

Ой всегда был где-то в стороне от иномирцев – злился меньше остальных, но и радостей их никогда особенно не разделял. И к Николе тоже относился будто ровнее, не вспоминая даже, что перед ним людской детеныш.

Но в эту секунду Никола с ужасом понял, что так и не придумал, как именно задать свой вопрос. И что нет совершенно никакой уверенности, что Ой не рассвирепеет от разговоров про Игру и невольное человеческое участие в ней.

– Ну… – отступать было уже поздно. – Я пришел кое-что спросить… Про вчерашнюю Игру.

Кустистые брови Старого Оя нахмурились.

– Я не скажу тебе больше, чем ты можешь найти в книгах. А если вдруг ты что-то знаешь про вчерашнее или, упаси небо, как-то собираешься вмешаться – лучше бы тебе позабыть обо всем этом и помалкивать. Если, конечно, жить хочется, но если и нет – есть более простые и менее болезненные способы умереть, поверь мне на слово.

И, не дожидаясь ответа, Старый Ой слился с Лесом. Никола даже шума ветвей в этот раз не услышал.

Вот и все. Никола, изнывая от стыда и сожаления, попятился назад. Ну точно: местный дурачок. Непонятно, на что вообще рассчитывающий. Посмешище.

Он едва успел выйти в коридор – воздух здесь после Леса казался пресным и пересушенным, а лампы светили слишком ярко, – когда встревоженный Вяз выскочил навстречу. За спиной его слышались торопливые шаги.

– Что ты тут делаешь? Ты прятался? – Вяз взял опешившего Николу за плечи и заглянул в глаза. – Ты что, правда все это наделал и пытался спрятаться? Но зачем?

– Я не понимаю, – у Николы и без того от бессонной ночи и волнений голова шла кругом. – Что наделал? Мне же не запрещено тут бывать, разве нет?

– Не строй из себя глупца, – за спиной у Вяза возникла Ива, еще более взбешенная, чем получасом ранее в библиотеке. – Я ведь сама нашла тебя сегодня утром среди книг. Давно надо было запретить тебе наведываться туда!

Никола не решался рта открыть, только смотрел на Вяза.

– Никола, послушай, – Вяз склонился ниже. Теперь Никола мог рассмотреть даже тонкую морщинку на его переносице. – Кто-то испортил одну из книг в библиотеке. Залил чернилами всю последнюю главу в томе про Игру. Ты ведь понимаешь, как это серьезно, правда?

Почти не соображая, что делает, Никола кивнул. Краем глаза он видел, что за спиной Ивы подошли еще иномирцы.

– Но ты бы не стал так делать, правда? – голос Вяза чуть дрожал. – Я точно знаю, что не стал бы. Ты сам говорил, что будешь читать про Игру, и зачем-то оказался ночью в библиотеке, но, Никола… Это ведь не ты, – он не спрашивал, он утверждал.

– Не я, – хрипло согласился Никола.

Ива возмущенно зашипела что-то на иномирском, так быстро и сбивчиво, что Никола не понял ни слова.

– Значит, нужно разбираться, – Вяз будто не замечал реакции Ивы, глядя только на Николу. – Давай-ка подумаем… Чернила, да? Покажи руки!

Никола послушно вытянул вперед ладони.

– Видите! – Вяз отступил на шаг назад, чтобы остальные иномирцы тоже могли посмотреть. – Я не представляю, как можно испачкать чернилами столько страниц и не замарать рук.

– А еще их можно вымыть, – Ива явно не собиралась отступать.

Вяз вздохнул. Точно так же он вздыхал сотни раз, когда учил Николу иномирскому.

«Выдержка и терпение стоят порой дороже храбрости», – раз за разом повторял Вяз Лавру. Сейчас Никола не отказался бы от толики решительности и храбрости.

– Значит, так, вот что мы сделаем: Никола сейчас отправится к Лавру и остальным, они сегодня помогают Елю. А мы, – Вяз повернулся к недовольно перешептывающимся иномирцам, – пойдем в библиотеку и хорошенько там все осмотрим.

Кровь в ушах стучала так громко, что Никола едва разобрал эти слова. Ноги приросли к полу.

– Ну же, иди! – Вяз осторожно подтолкнул Николу за плечи. – И постарайся поскорее найти Лавра. Все уже всё знают.

* * *

Отсек механиков находился в другом конце Корабля, и Николе, от волнения едва волочившему ноги, эта дорога показалась бесконечной. Он ждал, что из-за любого угла на него накинется какой-нибудь разъяренный иномирец с клинком или жутким мороком из тех, что обещала Ива. Страх тошнотой стоял у самого горла, тело сделалось вялым и непослушным.

Еще и идти надо было на занятия к Елю, так ненавистные всем молодым иномирцам. В подобные дни настроение портилось даже у Лавра, и он то и дело без толку бурчал на неуклюжесть и задумчивость Николы. Что же будет сегодня?..

Никола без конца перебирал в голове варианты, как это могло случиться. Тот, в котором он сам сделал все по неосторожности и в полусне, отмел в первую очередь. У него и чернил-то с собой не имелось. И Ива никогда не держала их в такой близости от своих драгоценных книг.

Представить, что сама Ива совершила что-то подобное, тоже было невозможно. При всем ее отношении к Николе, она бы скорее руку дала себе отрубить, чем позволила испортить то, что ей доверено.

Существовали еще проделки Липы, отравляющие Николе все годы жизни на Корабле, но для них содеянное было чересчур страшным. Иномирцы слишком уж ценили свои творения, это все и рядом не стояло с нарочно спутанными нитями вышивки или мороком, будто у Николы выросли рога.

По этой же причине он отмел бы и всех остальных иномирцев – и яростную Сину, и сурового Ветивера, Кориандра, Кедра… Если на одной чаше весов было желание навредить Николе, то ужас от содеянного все равно перевешивал бы его тысячекратно. Никто бы не пошел на такое – из-за Николы.

И все это именно сейчас – когда он видел, какую карту вытянула маленькая Элоиза. От мысли, что она и правда исчезнет, превратившись во что-то жуткое и непонятное, сделалось так муторно и паршиво, что хоть правда иди и признавайся в том, чего не делал. И гляди, как Ива, улыбаясь, смотрит на твою погибель, – все лучше, чем наблюдать, как Элоиза становится змеем.

Никола наконец добрел до отсека механиков и остановился в дверях.

Это была, конечно же, идея Вяза – занимать чем-то свободные часы молодых иномирцев помимо тренировок, игр и обучения. В одни дни (особенно ненавистные Лавру) он отправлял их к Кедру перебирать корешки и высаживать новые побеги, или убирать на Корабле, или же – как сегодня – посильно участвовать в работе механиков.

Прежде чем открыть дверь, Никола собрал последние остатки воли в кулак. Все уже всё знают.

Лавр стоял у дверей, будто только и ждал Николу. Он сразу же шагнул навстречу, загораживая друга от остальных.

– Опаздываешь! – как ни в чем не бывало воскликнул Лавр. – Вот, не переживай, я припас нам тут работы, надо перебрать, – он подвел Николу к столу в углу, на котором стоял большой ящик с какими-то деталями. Никола кожей ощущал устремленные на него колючие взгляды. Одна из подружек Липы ткнула ее локтем в бок и что-то быстро зашептала. Лавр тем временем добавил гораздо тише: – Не вешай нос раньше времени. Что-нибудь придумаем.

– Не болтайте там, – Ель, сидевший в центре технического помещения, оторвался от раскрытого перед ним справочника и недовольно посмотрел на них. – Перепутаете – будете переделывать.

Никола пробурчал извинения так тихо, что даже сам едва услышал. Ему нравился Ель: это он, кроме всего прочего, учил их, по людскому завету, точным наукам, которые сам освоил на Земле. Неизменно спокойный и отстраненный, с волосами, по цвету больше всего напоминавшими человеческую седину, он порой сливался с механизмами почти так же, как Ой – с Лесом. Но Никола подозревал, что такое сравнение, скорее всего, смертельно оскорбило бы Еля.

– А где Элоиза? – Никола уже минуту крутил в руках какую-то шестеренку, совершенно не представляя, что с ней делать. В глубине души он иногда подозревал, что Ель специально все это смешивает по наставлению Вяза, лишь бы им было чем заняться. Чем не игра?

– С мамой, конечно, – Лавр удивленно посмотрел на Николу, смутившегося под этим взглядом. – Ей, счастливице, отец пока разрешает всей этой ерундой не заниматься.

– А, ну да. Точно, – Никола опустил бесполезную шестеренку обратно в коробку и бездумно уставился на свои пальцы. Ни одного чернильного пятна, только заусенцы и ссадинки. И Элоиза пока еще в безопасности, но он ничем не может помочь. И не знает, должен ли.

– Слушай, – Лавр по-своему истолковал его рассеянность. – Отец разберется, правда. И так этого не оставит. Мы ведь знаем, что это не ты.

– Угу.

Никола исподлобья оглядел собравшихся в комнате. Все занимались делом, одна только Липа отложила в сторону детали и ехидно смотрела в его сторону. Никола не отвел взгляд, Липа хмыкнула.

С первого его дня на Корабле она задирала Николу с каким-то особым отчаянием, словно комья земли с грядок в тарелке или украденные учебные записи могли что-то изменить в прошлом всех людей и иномирцев. От остальных иномирских детей Николе тоже порой доставалось, особенно когда Лавр не успевал вмешаться, но Липа была самой беспощадной. И все же Никола не мог представить, что книги действительно испортила она.

Никола зачарованно наблюдал за злым прищуром Липы. Никто же не знал, что он собирается пойти в библиотеку. Значит, либо долго ждал подходящего момента, чтобы его подставить, и дежурил каждую ночь – это казалось совсем бредовым, либо…

– Любуешься? – не поднимая головы, спросил Лавр.

– Ага, глаз оторвать не могу.

– Ну-ну, – хмыкнул Лавр. – Я рад, что ты наконец определился с дамой сердца.

Николе вдруг захотелось, чтобы Элоиза оказалась сейчас здесь, с ними, хихикала бы вместе с Лавром над мнимой влюбленностью в Липу. От мысли, что, может быть, остались считаные дни, в которые Никола еще услышит этот смех, становилось ужасно горько. Он с удивлением понял, что действительно уже почти и не переживает, что Вяз не сможет за него заступиться.

– И она-то с тебя прям глаз не сводит, – не унимался Лавр.

– Это все мое великолепие. Тяжкое бремя, – пробубнил Никола, пытаясь сосредоточиться на работе, раз уж иных вариантов все равно не оставалось.

Они с Лавром вышли из помещения последними, дождавшись, пока вдали смолкнут все смешки и ядовитые комментарии. Ель уже начал бросать на них недовольные взгляды.

– Посидишь сегодня у нас с Элоизой в комнатах, – беззаботно сказал Лавр, убирая рабочий стол. – Не в библиотеку же тебе сейчас.

– Сколько же от меня проблем.

– Мы с Элоизой уж как-нибудь переживем. А к вечеру, глядишь, что-то да решится. И потом, может, все все-таки вспомнят про Игру и змея.

Никола подавил вздох. Если уж даже вчерашняя уверенность Лавра, что никаких змеев тут нет, пошатнулась – пиши пропало. Он остановился.

– Ты теперь тоже думаешь, что змей проснется и заберет кого-нибудь? Вот так вот просто возьмется из ниоткуда?

– Не знаю, – почему-то отвел взгляд Лавр. – Что-то ведь вчера было. Дерево опять же, хоть и это не показатель… Правда не знаю, – от его былой твердости в голосе не осталось и следа.

– Я тоже вчера почувствовал это… Что-то вроде взмаха крыльев, – смущенно признался Никола.

– Может, это просто какой-то морок в картах, там этой колоде лет столько же, сколько Ою, и каких про нее историй только нет. Тебе бы хотелось, чтобы змея не было?

– Да, – не раздумывая брякнул Никола. Удивленный Лавр хотел что-то возразить, но Никола тут же поторопился добавить: – Пойдем, Ель на нас странно смотрит.

Иномирцы уже разбрелись по комнатам, и коридор казался пустым и гулким. До тех пор, пока тяжелая рука не опустилась Николе на плечо. Он на миг зажмурился.

– Здравствуй, Кориандр! – Лавр обратился к отцу Сины с таким спокойным дружелюбием, будто тот каждый день поджидал их после занятий. – Что-то случилось? Ты от отца?

– Здравствуй, Лавр, – Кориандр невозмутимо улыбнулся, не убирая руки́ с плеча Николы. – Нет, я не от Вяза. Мне нужно побеседовать с твоим… товарищем.

– Беседуй, конечно. Но видишь ли, у нас с ним нет друг от друга секретов.

Никола молчал, боясь пошевелиться. Кориандра он опасался больше всех остальных, вместе взятых. Сухощавый, невысокий, светлобровый – тонкий и неприметный, Кориандр большую часть времени бесшумно оставался где-то в тени, но если уж впадал в ярость – худо было всем. День, когда он уничтожил механизмы связи с Землей, был одним из самых страшных в жизни Николы, хоть он и был тогда сильно младше и весь ужас произошедшего осознал далеко не сразу. Кориандр вдруг будто обезумел, ворвался в отсек механиков, влетел в рубку – и за считаные минуты разрушил ее всю. Если Вяз или кто-то еще и знал о причинах такого поведения, то предпочел о них умолчать. Что бы там ни было, способов связаться с людьми больше не осталось.

И Никола никогда уже не услышит голоса своих родителей. Да даже любой весточки с Земли – жив ли там хоть кто-то, появилась ли возможность справиться с последствиями экологической катастрофы, планируются ли еще космические полеты – тоже никогда уже не получит.

– Значит, теперь возникнет один секрет до поры до времени, – сказал Кориандр.

– Кориандр… – Лавр протянул руку к ножнам.

Никола только и успел заметить, что легкий взмах Кориандра. Лавр застыл.

– Что вы… – слова не шли на ум. Иномирцы на памяти Николы никогда не насылали друг на друга таких мороков, даже в шутку.

– Успокойся, я бы не стал вредить сыну Вяза. И воспитаннику тоже. Приди в себя! Дрожишь, как пойманная полевка.

– Извините… – зачем-то выдавил из себя Никола. Кориандр будто не заметил его слов.

– Ему просто покажется, что вы молча прошли по этому коридору, и все. Поверь мне, ты сам не захочешь рассказывать ему о нашем разговоре.

– Что вам нужно?

– Вот, уже лучше. Я хочу говорить с тобой об Игре.

Никола отпрянул. Рука Кориандра так и осталась висеть в воздухе.

– Вам же нельзя.

– Ты меня будешь учить нашим законам? – брови Кориандра поползли вверх. – А не такой уж ты робкий крысенок, каким кажешься. Я знаю, что ты видел вчера. Я смотрел на тебя. Я не произношу ни слова, видит Лес, я не строю догадок. Но прекрасно понимаю все твое разочарование. Просто знай: еще есть способ поменять карты.

– Но…

– Ты поможешь – не мне даже, моей дочери. Она согласна будет взять то, что ты вчера видел, я знаю. И тебе тоже этого хочется, так ведь? Просто поменяй карты. Ты не часть Игры. Ты не часть нашего мира. Ничего не случится.

Никола не мог поверить в услышанное. Что вообще в этой просьбе может быть простым? Он вспомнил яростную, вечно недовольную всем Сину. И то, чему стал невольным свидетелем этим утром.

– Почему она сама не попросит?

Кориандр расхохотался.

– Сина скорее пойдет к Кедру и наестся земли, чем по своей воле заговорит с тобой. Но она может стать настоящим змеем. И отчаянно хочет этого.

Николе хватило рассудка не высказывать свои сомнения по поводу желаний Сины.

– А разве такое не нарушит Игру? – вместо этого спросил он.

– Ты опять за свое? Полистал и попортил пару наших книг и теперь считаешь себя умнее всех? Ни ты, ни я ни словом не обмолвились о том, у кого какая карта. Змей прилетит к тому, у кого карта Души. Ты, в отличие от меня, не участник – можешь делать что хочешь. Просто достань мне карту, а я придумаю, как передать тебе ту, что сейчас у Сины. Поможешь Элоизе. Столь трагичная участь такой малышке! – Кориандр изобразил сочувственный вздох. – Послезавтра вечером все всё равно соберутся в Куполе. Сделаешь – помогу тебе выкрутиться из этой истории с библиотекой.

– Как?

Никола уже хотел было спросить, не Кориандр ли сам и испортил книгу, раз предлагает такое, но вовремя одернул себя. Лавр сейчас никак не сможет за него заступиться, а мертвым Никола Элоизу точно не выручит.

– Так я тебе и рассказал! – казалось, Кориандр готов был рассмеяться. – Сделай – и узнаешь. Послезавтра вечером в Куполе найдешь меня, я буду рядом с Синой. И чтобы карта была у тебя.

– А потом?

– А потом я отдам тебе карту Сины. Откуда она будет у меня – не твоя забота. И заберу карту Элоизы. Если сможешь заполучить ее, значит, и подложить обратно получится.

– Но… – Никола не успел договорить.

Кориандр вновь легко махнул рукой и тут же развернулся и зашагал прочь. Очнувшийся Лавр удивленно посмотрел ему вслед.

– Вообще не понял, когда он успел тут оказаться, – Лавр потер виски. – Что ему нужно?

– Не знаю, – Никола надеялся, что дрожь в голосе не выдаст его.

– Жуткий он порой.

– Да, – с неожиданной горячностью согласился Никола. – Чудовищно жуткий!

– Камень! – Элоиза как будто специально целилась Николе не в руки, а в голову. Он едва успел увернуться.

– Эй! Суть победы не в том, чтобы убить противника, – Никола наклонился и подобрал с пола мяч. – Несъедобное.

– Зря ты так, ничто не делает любую победу однозначнее, – хмыкнул из своего угла Лавр, приводивший в порядок оружие.

Никола перебросил мяч из одной руки в другую. Он сам когда-то научил совсем маленькую Элоизу этой незамысловатой человеческой игре. Удивительно, но с возрастом она ее не разлюбила, хотя о многих вещах знала лишь из книг или рассказов.

– Ягоды, – он кинул мяч Элоизе. – Вот поэтому я и держусь подальше от ваших игр.

Никола замер на миг. Привычная фраза больше не звучала правдиво.

– Съедобное! – Элоиза легко подхватила мяч. – Клинок! Вода! Яблоко!

Мяч прилетел Николе прямо в лоб.

– Эй! Это не по правилам!

Но Элоизу уже было не остановить. Она скакала вокруг Николы, выкрикивая все новые и новые слова.

– Сдаюсь!

Элоиза захлопала в ладоши. Никола опустился на стул рядом с Лавром.

Сегодня впервые за очень долгое время Никола пропустил объявление о здоровье Лючии. Он обрадовался, когда они втроем решили остаться в комнате Элоизы, поддавшись на ее уговоры. Но за последний час не было ни одной возможности узнать, где хранилась злосчастная карта. Никола в сотый раз обвел взглядом комнату, куда более просторную и уютную, чем его собственная. Вышитое покрывало, иномирская живопись на стенах, даже несколько игрушек, взятых с Земли или сделанных уже на Корабле, вроде тряпичного мячика. И зеркало, которого Никола старательно избегал взглядом.

– Никола, – окликнул Лавр, продолжая полировать лезвие.

– Да?

– Это ведь правда не ты, да? – Лавр оторвался от работы и посмотрел на Николу: – Правда ведь?

– А ты правда сомневаешься?

Лавр на секунду прикрыл глаза.

– Зачем ты вообще в библиотеку среди ночи потащился? Дня мало?

Никола знал, что этот вопрос неизбежно прозвучит, но все равно начал мямлить и запинаться.

– Обряд, Игра… Жутко это. За вас испугался. Хотел еще раз все перечитать.

– Ясно. Очень в твоем духе. Вот и начитался.

Они помолчали.

– Как думаешь, кто настолько жаждет моей смерти? – Никола скользнул взглядом по ненавистному зеркалу. И тут же зажмурился.

– Мы с отцом говорили об этом. Смотри: ты же не думал заранее, что туда пойдешь? То есть кто-то каждую ночь за тобой следил – но тогда ведь были варианты насолить тебе и попроще, без порчи книг. Кажется, это сделал кто-то очень импульсивный и не слишком размышляющий о последствиях.

– Понимаю, к чему ты клонишь, – Никола вспомнил улыбку Липы.

– Ага. Но подобную глупость и жестокость сложно представить даже в ее исполнении. Хотя ее сегодняшние попытки прожечь тебя взглядом…

– Да, обычно-то она само очарование, – Никола опустил подбородок на сложенные в замок пальцы.

Что-то во всем этом было не так. Ива слышала каждого посетителя, но не прогнала Николу прошлой ночью. Он не придал этому значения – обычно Иве не имелось до него совершенно никакого дела в любое время суток. Но мог же кто-то наслать на нее морок, как Кориандр на Лавра сегодня? Или же сама Ива… Нет, Никола снова отмел эту мысль. Она слишком любила свои книги.

Никола продолжал размышлять, краем уха слушая, как Лавр рассуждает об остальных иномирцах. Может, все это было не так важно и Кориандр действительно заступится, если удастся раздобыть карту Элоизы? Никола вздрогнул. Вдруг сам Кориандр его и подставил? Вот только зачем, если Никола в любом случае сделает все возможное, чтобы помочь Элоизе? С другой стороны, говорил же Кориандр якобы о каком-то способе выйти сухим из воды. Но при этом добавил, будто все-таки испортил книги Никола. И как тогда выпутываться? Кто-то неизбежно окажется виноватым, и уж едва ли иномирцы его пощадят. Опять почему-то вспомнилась странная сцена между Синой и Ветивером в лесу.

– Слушай, а Сина всегда была такой? – Никола вынырнул из своих мыслей и вновь обратился к Лавру. Тот недоуменно посмотрел на него.

– Клянусь, тебе действительно стоит больше спать, а не за книжками просиживать. Какой «такой»?

– Ну… – Никола замялся. – Эм… Воинственной?..

– Мы, знаешь ли, в принципе не самые миролюбивые создания, – Лавр любовно провел рукой по эфесу. – Уж в том, что касается людей, – точно. А при прежних правителях и между иномирцами всякое творилось. Отец навел порядок, пока нас совсем мало не стало. – Лавр задумался. – Но привычки никуда не делись. Сине просто особенно досталось из-за Отлета. Нам всем, конечно, но у нее своя история.

– Первый раз слышу, – Никола наблюдал, как Элоиза играет с тряпичной куклой.

– Странно было бы, если бы Сина пришла к тебе этим делиться, да? До Отлета она должна была стать Хранительницей Леса, Сина уже почти и не возвращалась из него. На Земле это было бы по-другому, не так, как здесь, у Оя. Она бы в принципе стала неотделима от Леса, превратилась бы в его душу.

– Стала бы с ним одним целым? Как змей с иномирцем, выбранным его новой душой? – внутри у Николы похолодело.

– Вроде того, и Сина очень этого желала. А потом пришла Большая Беда, Лес сильно пострадал, не так, как Море, но все равно. Сина сражалась за него из последних сил. И иномирцев многих не стало, а нас в принципе гораздо меньше, чем людей. Молодых и детей всего ничего осталось. И, когда готовились к Отлету, в итоге решили, что Хранителем станет Ой, ему все равно лет уже миллион, наверное. А Сину быстренько обручили с Ветивером, не слишком спрашивая ее согласия. Он был рад, Сина не очень, а то, что ее разлучили с Лесом, конечно, все ухудшило в разы. Все эти истории с браками у нас и до Большой Беды были не слишком-то веселым мероприятием, – погрустнев, добавил Лавр.

– Понятно, – Никола вспомнил слезы на щеках Ветивера. Просьбу Кориандра. Картинка, пусть и не до конца, начинала собираться.

– Я рад, что вы тут, – Вяз вошел без стука, как раз когда Никола уже отчаялся найти карту и собирался все-таки уйти к себе. Ему ужасно хотелось запереться и в тишине обдумать все произошедшее.

Вяз, тяжело ступая, подошел к кровати и сел, безвольно опустив руки. Никола никогда прежде не видел его таким подавленным и впервые, кажется, всерьез задумался, сколько веков на самом деле может быть отцу Лавра.

Элоиза тут же забралась Вязу на колени. Никола с Лавром молча ждали.

– Я осмотрел книгу, – наконец заговорил Вяз. – Испорчена, не восстановить. Две последние главы и содержание тоже. Автор давно пропал – то ли заснул, как Лючия, то ли погиб в больших бедах, то ли все сразу.

– Там было что-то про последних змеев, кажется, – Никола напряг память, но в голове всплывали только размытые недосыпом картинки, – братьев, что ли… Один, кажется, улетел в человеческий мир. Не помню. Но кто-то же должен знать?

Вяз метнул на него быстрый взгляд.

– Не утруждай себя, этого все равно было бы недостаточно, чтобы восстановить записи. – Вяз потер лицо, будто пытался стряхнуть дурные предчувствия, и тихо добавил: – Надо срочно что-то придумать, иначе я не смогу тебе никак помочь.

Никола с Лавром переглянулись. Вяз впервые делился с ними такого рода опасениями.

– А чернила, на которые наложен морок? Которые то исчезают, то расплываются, то сами буквы переставляют? Вдруг это они? – от внезапного озарения Лавр даже с места подскочил. Элоиза ойкнула.

– Всерьез думаешь, что такая книга была написана чернилами для ученических шуток? – бесцветным голосом уточнил Вяз.

– Нет, но вот испортить такими чернилами ее вполне могли. И всерьез думаю, что Никола ничего этого не делал. И собираюсь разобраться. Пойдем, – Лавр повернулся к Николе.

– Куда? – в один голос спросили Вяз и Никола.

– Ну, кроме Ивы только еще один иномирец может знать, кто, когда и что чем писал, – уверенно ответил Лавр.

Старый Ой. Никола вздохнул. Он бы лучше сейчас пошел к Иве, чем еще раз в Лес, но не мог никому в этом признаться.

– Ну попробуйте, если так тебе будет спокойнее, – нехотя согласился Вяз. Последняя надежда избежать визита в Лес исчезла. – Только осторожнее, Лавр, умоляю. Ой сегодня тоже, скорее всего, не в духе.

– Могу сходить один, если боишься, – Лавр заметил замешательство Николы.

Никола тянул с ответом. Он еще раз оглядел комнату. Полный решимости Лавр, бледная взъерошенная тень с синяками под глазами в зеркале, печальный Вяз, растерянная Элоиза. Никола задержал взгляд на маленьком расшитом нагрудном кармане ее рубашки. С тоской пришла внезапная уверенность, что карта там. Безнадежно. Сейчас – точно.

– Нет, я пойду, – Никола встал с места. – Не все же тут сидеть трястись. И со мной будешь ты.

– Я бы не особо на что-то рассчитывал, – Вяз погладил Элоизу по волосам. – Но бездействие невыносимо, понимаю. Возвращайтесь поскорее, хорошо?

Они брели молча и, несмотря на наставления Вяза, совсем почему-то не торопились. Лавр на первый взгляд не растерял своего обычного боевого настроя, но по тому, как он чуть не пропустил нужный поворот, как хмурил брови, как схватился за клинок от далекого неясного шороха, Никола вдруг понял: ему тоже страшно.

Путь тянулся просто бесконечно, Корабль будто сделался еще огромнее. А его размеры и без того ужасали. В человеческих текстах были записи о строительстве корабля: никто и поверить не мог, что удастся создать что-то настолько внушительное – ох, сколько раз в первые годы Никола терялся в этих переходах! – и при этом способное взлететь. И что иномирцы сумеют совладать с этой конструкцией. Но Корабль словно впитал в себя часть их магии – и безропотно принял и этот чужеродный ему народ, и их невероятный Лес, и даже примирился с дикими обычаями и нравами. В этом полете было поровну обреченности и надежды. Извинение человечества, созданное из сплошного металла и отправленное в холодный космос.

Чем ближе они подходили к Лесу, тем медленнее шли.

– Ты боишься Оя? – решился наконец спросить Никола, когда Лавр начал совсем уж плестись, едва ли не шаркая.

– Конечно, нет, – Лавр расправил плечи. – Глупости какие.

– Я к тому, что еще медленнее – это уже просто на месте застыть.

Лавр остановился.

– Просто если Ой вдруг не даст ответа, то у меня больше нет никаких идей. Если бы все происходило до Отлета, мы бы нашли где тебя укрыть. Но тут…

– Но тут тоже все как-нибудь уладится, вот увидишь, – Никола выдавил из себя улыбку. Обычно из них двоих Лавр утешал и грубовато подбадривал. – Пойдем. Это точно лучше, чем в сотый раз продувать Элоизе в съедобное – несъедобное. Не понимаю, что ее так в этом забавляет.

– Просто это чуть ли не единственное, во что ты по-прежнему с ней играешь.

– Вот оно как… – Никола никогда не думал об этом. Но он ведь и правда не участвовал в иномирских забавах, да и людских почти не знал. А Элоизе, оказывается, главное было, чтобы он с ней играл. Никола сжал кулаки, ощутив в этот миг, как сквозь пальцы убегают драгоценные секунды.

– Идем, – Лавр хлопнул его по плечу.

Лес дышал непривычной сыростью и тоской. В этом было что-то смутно знакомое, напоминавшее об утреннем тумане и мшистом грибном духе, но здесь, на Корабле, Никола почувствовал это впервые. Кажется, за несколько часов листья сделались еще желтее, в них появились прожилки багряного.

Старый Ой проснулся, едва заслышав шаги. Он посмотрел на пришедших, и в его взгляде мелькнула колючая злоба. Николе захотелось развернуться и убежать.

– Опять ты, – Ой будто не замечал Лавра. Тот бросил на Николу быстрый взгляд.

– Здравствуй, Ой, – Никола изо всех сил пытался сохранять невозмутимость, игнорируя его замечание. – Мы пришли спросить кое о чем.

– О чем же? – Ой повернулся к Лавру, показывая всем видом, что предпочтет разговаривать с ним.

– Здравствуй, Ой, – Лавр продемонстрировал лучшую из своих улыбок. – Ты уже наверняка наслышан о том, что произошло с книгой о Большой Игре и змеях?

– Ага.

– Не могло ли случиться так, что она была написана или же испорчена не теми чернилами? Ну, знаешь, исчезающими, там, или расплывающимися…

Николе показалось, что Ой сейчас страшно разозлится, но тот почему-то только усмехнулся в бороду.

– Ты не первый, кто меня сегодня об этом спрашивает.

У Николы закружилась голова. Листья вдруг из желтых как будто сделались алыми – да настолько, что глазам больно стало смотреть.

– Вот как? – Лавр улыбнулся еще шире.

– А я не люблю, когда меня попусту тревожат. Так что придется вам двоим найти ее и самим обо всем расспросить, я не собираюсь дважды повторять сказанное. – Ой опустил морщинистые руки на колени и приготовился вновь погрузиться в сон. Кряжистый пень под ним заскрипел.

– Подожди, кого ее? – Лавр шагнул вперед. – О ком ты?

– Дочурка Ветвя, такая же наглая и бесцеремонная, прямо под стать тебе, так что все не зря. – Ой закрыл глаза.

Никола вдруг понял, что смотрит на две пятнистые шляпки мухомора. Разве тут когда-нибудь росли грибы?

Лавр почесал в затылке.

– Вот так вот. Что ж, все к этому шло, и, видимо, разговора с Липой не избежать, – горько подытожил Никола. День становился все гаже.

Собственная спальня была, кажется, единственным местом на Корабле, которое Вяз действительно любил. В ней хранилось столько всего из их прошлой, доотлетной, жизни: любимое покрывало Льдинии, все будто сотканное из молодой зеленой листвы, два больших зеркала, бесполезные подсвечники с оплывшими толстыми свечами, полки с украшениями жены, платяной шкаф – тяжелый, старомодный даже по меркам иномирцев, весь резной, со своим непростым характером – каждая дверца скрипела по-особенному. Кресло, в котором Льдиния любила рукодельничать. Они даже так и не решились убрать из угла колыбельку Элоизы, такую неправдоподобно крошечную – сложно было поверить, что дочь когда-то там помещалась.

Вяз вошел и замер, привалившись спиной к двери. Льдиния сидела напротив, на кровати, и смотрела на него в упор, словно все это время не шелохнувшись ждала, когда он вернется.

Чаще всего она напоминала Вязу морскую волну – всегда непостоянная, в движении, каждый миг немного иная. Отец отговаривал его от этого брака. Вокруг было много лесных иномирских женщин – гибких молодых деревцов, что неподвижно стоят на краю рощи. Таких же, как и сам Вяз: крепко вросших корнями в землю, чутко слышавших ее, неизменных. Каждая из них была бы рада составить ему пару, но, один-единственный раз прикоснувшись к прибою, сжав тонкую ладонь Льдинии – не ускользнула, не утекла, поймал! – Вяз уже знал, что пути назад нет.

Их дети – и Лавр, и Элоиза – куда больше походили на отца. В них была живость существ, знавших и солнце, и ветер, и бесконечный бег времени. Они оба точно пошли в Вяза и должны были вырасти лесными иномирцами. Морские детеныши совсем иные.

А вот Вяз с Льдинией с годами слишком прочно сплелись сутью друг с другом. Он научился этой плавной текучести – быть здесь и не здесь одновременно, ускользать, когда это требовалось, оставаться собой, непрестанно меняясь.

Льдиния же освоила искусство быть стоячей водой озера в безветренный день – вот в точности как сейчас.

– Слишком много всего, – сказал Вяз, глядя в светлые глаза жены. С возрастом они будто сделались больше. – А теперь еще и Никола.

– И от Еля по-прежнему никаких новостей?

– Все по-старому. Будь у нас хоть этот проклятый центр связи – может, Петр мог бы что-то подсказать. А так… Мы всё еще на одном месте. И непонятно, сможем ли сдвинуться дальше когда-нибудь.

– Даже если нет, тут мы хотя бы живы.

– Это – та жизнь, которой ты хочешь нашим детям? – Вяз устал задаваться этим вопросом.

– А ты хотел бы им смерти?

Вяз вздохнул.

– Конечно же, нет. Просто – ну что это может быть?

Обычно у Льдинии не было ответа. Но сегодня она вдруг заговорила:

– Ты видел, что они сотворили со своим домом. А если об этом знают и на других планетах? И просто не хотят, чтобы и с их мирами сделали то же самое – отравили, разрушили до основания? Про иномирцев-то они и ведать не ведают. Вдруг думают, что это люди летят с Земли, и предпочитают держать их подальше от того, чем дорожат?

– Я и сам уже об этом размышлял. Но как тогда сообщить, что мы летим с миром?

Льдиния пожала плечами.

– Если Ель не знает, то я и подавно.

– Я поговорю с ним. Потом. Мы зависли уже много месяцев назад, подождет еще пару дней. Меня даже Игра не так страшит, как то, что случилось с Николой.

– А я бы вот боялась на твоем месте именно Игры. После того, что ты сделал.

Вяз зажмурился. После всего, что он сделал. Тот змей был предателем: открыл то самое Окно, отринул иномирские души – и выбрал человеческую. Изгой, беглец, глупейшее создание, погубившее себя само.

Но все еще змей, наследник Великого Змея.

Его сердце все еще билось.

Вяз просто не мог бросить его там. А теперь – о да, теперь Белое дерево цветет. И не Вязу, благодаря которому змей и очутился на Корабле, было этому удивляться.

…Первой – и единственной, как надеялись иномирцы, – остановкой должна была стать Онатара. Планета, по расчетам землян, из всех известных наиболее похожая на Землю и, скорее всего, незаселенная. Вода, воздух, стабильное светило над головой, твердая почва под ногами, отсутствие видимой опасности – Петр и Вяз верили, что иномирцам должно этого хватить, остальное у них имелось с собой. И время – самое главное, ценное, то, чего теперь было лишено человечество. Его у иномирцев с запасом. «Легкого пути» – так по-человечески просто сказал Петр в ночь перед Отлетом.

Он не стал спрашивать, как Лес покинет пределы Корабля, когда тот приземлится на Онатару. Знал: ответа все равно не будет.

Существовали сотни причин, почему что-то могло пойти не так: ошибки в расчетах, поломки, встреча с иными формами жизни. Но ни одной, чтобы оставаться на отравленной, умирающей Земле.

Иномирцы так и называли меж собой этот путь: на Онатару. У их надежды было имя. Существовали, конечно, запасные варианты, но о них и думать не хотелось. Путь на Онатару даже у их бесконечных жизней сворует слишком много лет, чтобы позволить себе помышлять еще об одном таком же.

– Там будет свет, милая, – рассказывала каждый вечер Льдиния Элоизе, расчесывая перед сном ее длинные густые волосы. Она пыталась объяснить дочери мечту о том, чего Элоиза не сумела бы и вообразить. – Настоящий свет, другой, не такой, как от этих ламп. У него будут теплые лучи… В ручьях будет журчать вода – ты не представляешь, как ласкает сердце этот звук! А еще там будет ветер. И он будет шелестеть листвой на деревьях – в сотни раз выше тех, что выращивает Кедр. Таких, как в нашем Лесу, только их там будет в тысячу раз больше! А в синем небе будут плыть облака… – Льдиния заговаривалась и не замечала, что перестает объяснять дочери незнакомые слова.

– Облака, – шептала маленькая Элоиза. Она видела их изображения на картинках в старых книгах. Белые, и розовые на закате, и черные – тогда, Элоиза это уже знала, с неба начинала капать вода. А еще похожие на тонкие прозрачные полосочки, и порой среди них парят эти невероятные создания – птицы.

В ее воображении все это казалось невыразимо прекрасным.

– Мы скоро там окажемся, мама? Я хочу поскорее!

Льдиния гладила ее по волосам и целовала в лоб.

– Все мы очень хотим, сердце мое.

– Липа, наверное, в Куполе, – сказал Никола, вернувшись в коридор. Он огляделся и с неожиданным облегчением понял, что на этот раз его никто не поджидает.

– Или нет. Час уже поздний. Может, завтра попробуем ее разыскать? – вся решимость Лавра внезапно куда-то пропала.

Никола взглянул на наручные часы. И правда, прошло гораздо больше времени, чем он думал. Непростительно много.

– Ну да, не в комнату же к ней ломиться, – Никола и сам не понимал, чего больше в его словах – облегчения или же разочарования.

– Плохенький из тебя Ромео, что сказать. Пойдем, провожу тебя, пока еще чего-нибудь не случилось. Хватит на сегодня.

Никола вдруг почувствовал, что ужасно устал. Бессонная ночь, волнения и тревоги безумного дня и постоянный страх наконец сделали свое дело. Пока Никола был бесконечно занят и изнывал от опасений, он толком не замечал, как мало сил у него оставалось.

Они шагали молча, каждый погрузившись в себя. Никола думал о Липе, и размышления выходили невеселыми.

Как ни пытался, он не мог вспомнить их первую встречу: просто одновременно с его новой жизнью на Корабле появилась и красивая, покрытая синей чешуей бойкая иномирка, которой он жуть как не нравился. Никола был почти уверен, что не пробовал подружиться и даже старался держаться подальше. Точно знал, что до той самой драки Липа часто играла с Лавром и никогда – с Лючией. И что в какой-то момент насмешки стали такими злыми и жестокими, что пришлось вмешаться Вязу. А потом или его слова сработали, или они все повзрослели, а может, и то и другое сразу, – но все нападки свелись к язвительным замечаниям и колючим взглядам.

Но, похоже, только до вчерашнего дня.

Никола знал, что Липа потеряла мать и старших сестер в Большой Беде и, как и остальные иномирцы, справедливо винила в этом людей. Вот только сам Никола к этим отходам, «Спасителям» и Окну не имел никакого отношения. Но Липу это, кажется, мало беспокоило.

Никола, впрочем, в ответ научился не тревожиться от ее выпадов. И теперь с удивлением понял, как давно они в действительности перешли в разряд молчаливой вражды, а сама Липа чаще казалась печальной, чем озлобленной. Тем сложнее было поверить, что она имела какое-то отношение к произошедшему в библиотеке.

Нестерпимо захотелось остановить Лавра и признаться ему в том разговоре с Кориандром. Объяснить, в какой беде, возможно, Элоиза, попросить помощи, рассказать, что надо только суметь поменять карты, и все будет хорошо. Для Николы найдется оправдание, маленькая Элоиза не превратится в змея, где бы этот самый змей ни находился… И Никола не знал, что страшнее – никогда не увидеть это чудовище или смотреть на него каждый день, зная, что где-то внутри него спрятаны сердце и душа маленькой Элоизы. И не нужно будет никаких разговоров с Липой. Лавр никогда не отказал бы в помощи, Никола ни на миг не сомневался в этом. И все эти слова уже почти сорвались с губ, но в последнюю секунду Никола вспомнил истории о том, что стало с иномирцами, нарушившими ход Игры. Представил окаменевшего друга, сгоревшего на месте, упавшего замертво…

– Эй, ты чего? – Лавр подошел и осторожно взял застывшего Николу за локоть. – Бледный вдруг стал, как не знаю кто. Ты нормально себя чувствуешь?

– Нормально, – Никола даже не понимал, когда они успели остановиться. – Просто день, не поверишь, очень так себе вышел.

– Точно не заболел? – к человеческим хворям Лавр, как и все остальные иномирцы, испытывал странную смесь презрительного ужаса и интереса. – Можем зайти к маме, она даст тебе что-нибудь.

– Нет, все хорошо, – Никола выдавил жалкую улыбку. Нужно было срочно менять тему. – Я вот что хотел спросить: не совсем понял, когда читал…

– Ох, небо… Ты серьезно?

– Нет, ну послушай. Я не понимаю. Половина души – в спящем змее, так? Вторую половину укажет карта. Половины соединяются и змей просыпается, да?

– Да, вроде того, – Лавр медленно зашагал в сторону Николиной комнаты.

– Тело иномирца исчезает, да? А змей? Просыпается и обретает свой облик, так?

– Все так, Никола, – видно было, как хочется Лавру поскорее закончить этот разговор.

– Но здесь же нет змея! – Никола вновь и вновь возвращался к этой мысли. – Нет же ведь?

– Слушай, ну мы же уже обсуждали, нет? – почти зашептал Лавр. Иномирцам бы не понравилось, что Никола вновь интересуется подобным. – Я слышал, как Кедр расспрашивает отца – его, к слову, этот разговор тоже не слишком радовал. Думаю, существует несколько вариантов. Либо змей все-таки где-то тут – непривычно маленький или же упрятанный, непонятно откуда взявшийся, но все же. Либо нет его совсем, но ты же был тогда в Куполе и понимаешь, что что-то здесь не так. Либо – об этом нет упоминаний, но кто-то в это верит – змей прилетит сюда. Его половина души тоскует… Слишком сильно. Что-то в этом роде. Доберется даже спящим.

– Вот оно как… – Никола надеялся услышать только один вариант, тот, в который ему хотелось бы верить. – Я не думал, что так бывает.

– Ну так и иномирцы впервые в космосе, – Лавр остановился у двери Николиной комнаты. – Добрели, наконец, и даже состариться не успели. Зайду за тобой завтра, разыщем Липу до занятий, ладно? И умоляю: оставайся тут. Запрись.

И Лавр бодро пошел прочь, не дожидаясь ответа.

Никола захлопнул дверь и привалился к ней спиной. На ощупь нашел замок и дождался привычного щелчка. Чувства безопасности вместе с ним не пришло.

Когда-то в самые грустные, беспросветные дни он не запирал на ночь дверь, потому что знал: придет Лавр. Притащит с собой шахматы, тряпичный Элоизин мяч, горсть орехов, клочок бумаги, расчерченный для замысловатой игры. И самого себя – с неловкими утешениями, расспросами о человеческой жизни, глупыми шутками. С прекрасным чувством, что ты не один, которое непременно наступало. Но годы шли, Никола привыкал к жизни на Корабле, и тоскливые дни случались все реже и реже. А вместе с ними и такие вечера.

Вот и сегодня Лавр ушел к себе.

Никола добрел до кровати и рухнул, даже не сняв обуви – мягких бот из плотной ткани, которые донашивал за Лавром. Никола раз за разом прокручивал в голове события сегодняшнего дня, но в мысли почему-то то и дело вмешивались земные воспоминания о дожде. Засыпая, Никола слышал удары капель о стекло и далекие раскаты грома, ощущал запах сырости и даже то, как собиралась влага в сложенных чашей ладонях. Кажется, он торопился домой, но понял, что все равно безнадежно вымокнет. Дождь барабанил по листьям, и было очень смешно, он бежал и хохотал во весь голос, и щеки тоже теперь стали совсем мокрые…

Никола резко подскочил, не понимая до конца, где находится. Казалось, будто он задыхается. Глаза резало белым светом лампы, которую он забыл выключить. В дверь стучали.

– Кто? – хрипло спросил Никола.

– Никола, это я, Льдиния, – послышалось из-за двери. – Пустишь?

Пошатываясь, Никола встал и открыл замок.

– Ты напугал Лавра, – Льдиния улыбалась, но взгляд ее был встревоженным. – Точно все в порядке? Он в таких красках расписал, что ты, должно быть, болен, отравлен и подвержен всем морокам сразу, что я не могла не прийти.

– Все хорошо, – Никола постарался улыбнуться в ответ. – Правда. Проходите.

Льдиния села на единственный стул в комнате, Никола остался стоять. Как и Вяз, она вела себя с ним по-свойски – без церемоний и титулов, так, словно на месте Николы был один из ее детей. Одета мать Лавра тоже была просто – видимо, уже успела снять все украшения перед сном. Из небрежно сколотого пучка на спину спадала длинная светлая прядь.

Никола всегда чувствовал себя неловко в присутствии Льдинии, хотя она была неизменно добра и приветлива с ним. Вяз, бывало, журил Николу; отчитывал их с Лавром за совместные проделки, хотя Никола никогда не бывал зачинщиком; оставался недоволен его успехами в учебе и в спортивном зале. Но Николе куда проще было перенести недовольство Вяза, чем неизменную, чуть отстраненную доброжелательность Льдинии.

Будто он ничем не мог заслужить этого тепла.

В первые месяцы на Корабле Вяз с Льдинией переживали за то, как маленький Никола справится с новой жизнью, не скажутся ли и на нем последствия Большой Беды. Льдиния часто оставалась с ним и приносила горькие снадобья из своих запасов. Бывало, Никола даже слушал в ее исполнении иномирские сказки и сам несколько лет спустя читал их уже Элоизе. Сейчас, глядя в печальные серые глаза Льдинии, Никола на миг снова почувствовал себя маленьким и потерянным, совсем как в те дни.

– Подойди, пожалуйста, – Льдиния внимательно рассматривала Николу, словно боясь пропустить признаки неведомой хвори. – Сядь, – указала на постель. Никола послушно опустился на край. – Ты ел сегодня что-нибудь?

Никола покачал головой. Он уже давно привык к иномирской пище и к тому, что голод теперь приходил гораздо реже.

– Ладно, – Льдиния положила прохладную ладонь ему на лоб. – Лавр очень переживает за тебя.

– Не слишком-то на него похоже, – неловко брякнул Никола и смутился еще больше.

– Зря ты так, – Льдиния едва коснулась его волос и убрала руку. – Ты дорог нам. Не потому, что твой отец строил Корабль. И не потому, что кто-то кому-то когда-то обещал – хотя Вяз не из тех, кто нарушает данное слово. И вот тебе моя нынешняя клятва: причина не в этом.

Никола опустил лицо, чувствуя, как полыхают щеки.

– Я ничего не делал.

– Но что-то ведь еще происходит, да? О чем ты молчишь?

Никола склонил голову еще ниже, подбородок почти уперся ему в грудь. Льдиния терпеливо ждала.

– Да, – наконец очень тихо ответил он.

– Посмотри на меня.

Никола не посмел противиться. Льдиния приходилась родней Лючии, и сейчас их внешнее сходство особенно бросалось в глаза: тонкие черты на вытянутом лице, убранные светлые волосы, бесконечное терпение и смирение во взгляде. На Николу будто смотрела Лючия из будущего – такая, какой он ее, скорее всего, никогда не увидит. Во сне она совсем не менялась.

– Я не могу рассказать, – чуть слышно признался Никола. – Пожалуйста, не говорите Лавру и Вязу. Никто все равно не сможет помочь.

– Почему ты в этом так уверен?

Никола молчал.

– Ладно, – вздохнула Льдиния. – Но ты можешь прийти к нам с любой просьбой. Вяз не простит себе, если с тобой что-то случится. Как и я.

– Какая разница, если я все равно рано или поздно умру тут, как домовая крыса, которая ни разу из своего угла так и не выбралась? Если никогда не долечу, не приземлюсь, не доживу до конца этого пути? Ну случится это раньше – и что? – Никола сам не верил, что произносит сейчас все это вслух.

Настала очередь Льдинии отвести взгляд.

– Ты не можешь знать, как и что будет.

– Конечно, – Николе было стыдно за эту вспышку. Щеки горели так сильно, что он уже сам почти поверил в то, что у него жар.

– Я еще кое-что хотела сказать, – Льдиния встала. – Пусть завтра Лавр один поговорит с Липой, ладно? Так будет правильнее.

– Но я…

– Знаю, знаю, – перебила Льдиния. – Ну можно это будет моя просьба, не его, хорошо? Ты же мне не откажешь?

Льдиния уже стояла у двери – тонкая, степенная, с идеально прямой спиной. Порывистые Лавр с Элоизой куда больше походили на Вяза, чем на мать.

Дверь открылась так резко, что легко опиравшаяся на нее ладонью Льдиния едва успела отпрянуть. Никола вскочил.

– Так и знал, что забудешь запереть дверь, бестолочь! – Лавр, стоявший в проеме, видимо, открыл дверь с ноги или локтем: в каждой руке он сжимал большой ярко-алый плод, отдаленно напоминавший яблоко.

– Милый, стук в дверь изобрели за несколько веков до твоего рождения, и эта традиция неспроста прижилась, – Льдиния улыбалась, но Никола заметил в этой улыбке тревогу.

– Мама? Не знал, что ты тут. Извини, я не хотел никого напугать. Просто…

– Просто нам с отцом стоило больше времени уделить твоим манерам, – закончила за него Льдиния. – Никола, мы же договорились?

– Конечно. И спасибо, – тихо прибавил Никола.

– Вот и славно, – она легко коснулась волос Лавра. – Присмотри за Николой. Мне пора.

Никола ждал, что, как только дверь за Льдинией закроется, Лавр сразу же спросит, о чем это они с ней уже успели договориться. Но он, видимо, пропустил эти слова мимо ушей или не придал им значения.

Спустя полчаса жизнерадостное веселье Лавра, напускное или нет, все-таки неизбежно заразило и Николу. В этой комнате очень давно не смеялись так долго и громко.

И уж точно никогда не жонглировали фруктами так вдохновенно.

* * *

Следующим утром Никола старался полностью сосредоточиться на работе, будто кроме него самого и этого куста больше ничего не существовало. Кедр поручил протереть каждый из сотни крошечных кожистых листьев, маслянисто блестящих и источающих горький аромат.

Лучшую задачу сейчас трудно было придумать. Листок за листком осторожно придерживать ветви, чтобы не поломать. Смочить ткань – приложить к листу – повторить… Самый успокаивающий труд на свете – и почти такой же бесполезный. Зато можно смотреть на зелень, а не на полные злобы заинтересованные взгляды. Игнорируя головную боль и пересохшее горло, ощущать только, что намокли руки и манжеты. Слушать тишину внутри, а не резкий шепот за спиной.

Глядя на бодрого, подтянутого Лавра, никак нельзя было заподозрить, что ночь выдалась бессонной. Он ушел уже под утро, когда Никола клевал носом и то и дело забывал, о чем говорили секунду назад. Сам же он до сих пор казался себе угрюмым бледным призраком из книжек.

Но все равно ни на что не променял бы вчерашний вечер.

Никола обошел кадку с кустом и встал с другой стороны. Кажется, это растение помогало от каких-то иномирских хворей и давало плоды раз в несколько веков. Возможно, в следующий раз его цветы появятся уже под онатарским небом.

С нового места Николе было лучше видно Лавра, старательно изображающего какую-то деятельность над горшком с молодыми ростками. Друг выбрал это место не случайно: рядом Липа осторожно рыхлила землю вокруг яркого цветка. Сегодня она совсем не смотрела на Николу и не переговаривалась ни с кем из своей неизменной свиты. Непривычно притихшая и грустная, она выглядела куда беззащитнее, чем обычно.

Никола с тоской и страхом ждал ее разговора с Лавром после того, как Кедр закончит занятия. С трудом верилось, что Липа что-то расскажет.

Никола уже по третьему кругу намывал бедный кустик, когда Кедр наконец объявил им, что на сегодня все. Отовсюду послышались облегченные вздохи: занятия в теплицах длились дольше всего и Кедр почти никогда не оставался доволен проделанной работой. А еще тут было душно и очень скучно. Кедр любил повторять, что на Онатаре умение обращаться с привезенными растениями станет залогом выживания и что – судя по их усердию – всеобщая гибель неизбежна.

Никола делал вид, что вытирает руки после работы, искоса поглядывая в сторону Липы и Лавра. Как ни старался, он не мог расслышать в общем гуле, что именно они негромко говорили друг другу.

Никола заметил, что Лавр сперва пытался быть дружелюбным, но Липа все равно казалась разочарованной и обиженной. Она что-то быстро сказала сквозь стиснутые зубы и развернулась, чтобы уйти. Лавр схватил ее за руку.

Никола быстро опустил взгляд. Липа не простит того, что он стал свидетелем этой сцены. Он не решался поднять голову, пока совсем рядом не прозвучало:

– Ты все это заслужил, ясно? В любом случае заслужил! Вы с Лавром оба. И зачем я только… – Липа не договорила.

Она стояла напротив, совсем близко. Ее щеки и шея покрылись пятнами – и на иномирской чешуе это смотрелось жутковато. Кулаки были крепко сжаты. Не дожидаясь, пока Никола или Лавр успеют ответить, она вылетела из теплицы.

– Даже спрашивать ничего не буду, – Никола наконец закончил приводить рабочее место в порядок. Он вдруг подумал, что совершенно не понимает, на что вообще мог рассчитывать Лавр.

– И правильно, – тот тоже казался подавленным после разговора. – Хотя у меня есть пара соображений.

– Я весь внимание.

Они вышли в опустевший коридор. Лавр осмотрелся.

– Толку от них все равно, конечно, мало. Но, если это и правда Липа, может, и логично, что она теперь себя так ведет. Все же знают, как Старый Ой не любит повторять что-то дважды. И есть вероятность, что в Липину светлую голову пришла мысль опередить нас, отправиться к Ою с расспросами про чернила и лишить нас даже шанса узнать что-то на этот счет. Так что ей, возможно, удалось напакостить даже дважды, для надежности: и книгу испортить, и нам не оставить ни единого способа хоть что-то выяснить. Но как-то все равно в это не верится: сложно, странно и слишком подло. Мне не хочется думать о Липе настолько плохо.

– Пусть. Так или иначе, теперь о спасении можно даже не мечтать, – Никола понимал, что уже почти и не надеялся. Страшно тоже не было, чувствовалась только окончательная неизбежность. И желание помочь Элоизе вопреки всему.

– С таким-то настроем уж точно. Но существует ведь вероятность, что это не Липа. И тогда лучше бы с ней помириться и все разузнать, – шагая, Лавр смотрел только себе под ноги.

– Ты серьезно? Зачем бы ей тогда бегать к Ою?

– Да не знаю я! Но собираюсь выяснить.

* * *

Они все равно пошли в общий зал слушать объявление о здоровье Лючии. Никола теперь нигде не чувствовал себя в безопасности, но этот спокойный, привычный ритуал будто возвращал его в то время, когда все было куда проще. Маленькая добрая Элоиза просто взрослела с каждым днем. Корабль летел вперед. Никола был виновен только в том, что он – человеческое дитя.

– Я зайду за тобой? – после объявления о здоровье Лючии Лавр вновь проводил Николу до самых дверей.

– Что? – Никола пытался сообразить, зачем бы еще могло понадобиться выходить сегодня из комнаты. В библиотеку путь закрыт, а попадаться на глаза разъяренной Липе совершенно не хотелось.

– Танцы. В честь Игры. Ты должен был читать. Отец думает, что лучше бы тебе не оставаться одному во всей этой суете. Ну так что, Ромео?

Никола тяжело вздохнул. Он ненавидел танцевать.

Это ведь было таким мучением: ноги и руки вдруг делаются абсолютно непослушными, за быстрыми иномирскими мотивами никак не поспеть, рубашка липнет к спине, голова кружится, дыхание сбивается. И ритм Николе ни за что не разобрать – хотя все вокруг прекрасно с этим справляются.

Иномирцы чаще всего играли на инструменте, напоминавшем Николе земную флейту: он видел такую на картинках и один-единственный раз – в жизни, когда мама взяла его с собой в филармонию. Отдельно от танцев эта музыка ему, пожалуй, даже нравилась, но иномирцы редко исполняли что-то просто так, а в пляске насладиться ею было совершенно невозможно.

Обычно он просто забивался куда-нибудь в угол, мечтая, чтобы никому не пришло в голову о нем вспомнить. Пока Лючия не заснула, она часто составляла ему компанию.

Однажды Никола спросил ее, почему она не танцует. Вот уж кому бы точно хватило грации. «Дело не в этом, – ответила тогда Лючия, глядя на свои сцепленные пальцы. – Слишком быстро. Там, откуда я родом, такое не признают. Не признавали».

Они нечасто беседовали о морских княжествах и о том, что с ними стало. Сам Никола эту тему никогда не поднимал.

– Эй, слушай, я понимаю: от такого предложения легко потерять голову, но, может, все же удостоишь меня ответом? – напомнил о себе Лавр.

Никола сдержал новый вздох. Вяз был прав: одному оставаться точно не стоило.

– Если только не придется танцевать с тобой.

– Уж сделай одолжение. Ладно. Запри дверь!

* * *

Никогда еще собственная комната не казалась Николе такой опустевшей и тесной. Раньше он любил воображать, что на самом деле его спальня находится не на космическом корабле, а где-нибудь в темницах старинного замка. Или пусть даже на подводной лодке: где угодно, пусть бы только где-то в сравнительной близости были твердая, осязаемая почва и простое, понятное человеческое небо. А не невообразимая черная пустота.

А сейчас и представлять ничего не нужно было: клетка – она и есть клетка, хоть под землей, хоть в космосе.

Все вокруг сделалось небом, и от этого небо переставало существовать вовсе. Не было больше синевы – разве что иномирцы до сих пор вышивали ее на своей одежде и гобеленах, в память о том, что когда-то потеряли и надеялись обрести в новом месте. Не было и предгрозовой черноты – такую Никола, кажется, любил когда-то больше всего. А еще – прозрачной матовой серости, какая случается в хмурые дни. Глаза Лючии порой становились такого цвета. Что бы она сейчас сказала на все это? Что-нибудь мудрое и умиротворяющее.

Он представил, что написал бы Лючии в письме. Бумага у него закончилась, пойти в библиотеку значило ступить на эшафот, но дать волю воображению никто не запрещал. Он написал бы, что ему очень трудно. Что он скучает. Что дела его стали совсем плохи, и если б не Лавр с Вязом – быть бы ему давно в могиле, существуй они на этом проклятом Корабле.

А Лючия? Никола представил короткую строку, написанную аккуратным убористым почерком с сильным наклоном влево: «Никола, все будет хорошо».

Хотя она-то, пожалуй, смогла бы придумать что-то получше такой банальщины.

И, наверное, отговорила бы его вмешиваться в дела Элоизы, если бы по счастливой случайности он мог ей об этом поведать, не нарушив хода Игры. Сказала бы, что это зачем-то нужно, что не им решать такие вопросы. Или нашла бы какой-то выход. Должен же он быть. Лючия тоже любила Элоизу. И малышка в те годы души в ней не чаяла, не слезала с колен…

Никола зажмурился, стараясь сосредоточиться на испорченных листах в злосчастной книге. Он ведь успел пролистать их перед сном. Видел эти строки. Там было что-то тревожное, и пугающее, и печальное. Вспомнить бы…

Лавр вроде говорил – никто и не знал точно, что было написано на утраченных страницах. Ничего удивительного: книг в библиотеке много, иномирцам и в голову не приходило, что в полете всплывет тема змеев. Скорее всего, те, кто хотел подставить Николу, просто испортили бы любую книгу, которую он в тот момент читал. И то, что она оказалась про Игру, – просто совпадение.

Но что, если удастся вспомнить написанное там? Восстановить если не саму драгоценную рукопись, то хотя бы ее содержание?

Никола встал и начал мерить шагами комнату.

Когда Лавр постучал в дверь, он едва не кинулся на него.

– Мне нужна бумага. И чернила.

– На танцах? – нарядный Лавр недовольно оглядел друга. Под этим взглядом Никола судорожно начал пытаться привести в порядок растрепанные волосы и мятую одежду. – Лучше бы тебе сегодня не злить никого больше. А такой вид очень легко счесть неуважением к нашим обычаям.

– Я как-то не подумал, – Никола уже лез в комод, чтобы найти рубашку посвежее. Срочно нужно было в ближайшее время дойти до прачечной. – Сейчас, одну минуту. Скажи, а у иномирцев есть способ вспомнить то, что позабыл?

– Не знаю даже. А ты это к чему? – Лавр зашел в комнату и закрыл за собой дверь. – Мы на рассеянность обычно не жалуемся. Если пожевать листья твердолюба, на какое-то время начинаешь куда четче видеть прошедшее, но это тоже не всегда хорошо. Нельзя узнать наперед, что именно вдруг всплывет перед мысленным взором. А иногда плохая память нас очень бережет. Мы же неспроста забываем некоторые вещи, ведь так? Знаешь, у нас куда больше снадобий, чтобы что-нибудь выкинуть навек из головы. Это нужнее, когда живешь тысячелетия.

От волнения Никола уронил стопку одежды на пол. Лавр нахмурился.

– Что ты придумал?

Быстро и сбивчиво, путаясь в пуговицах свежей рубашки, Никола рассказал, что мог бы воссоздать последние страницы. Недостаточно, но лучше, чем ничего.

– Только мне нужны бумага, ручка и, видимо, листья твердолюба, – закончил он.

– Мы, конечно, можем спросить отца…

– Нет! – Никола возразил так громко, что Лавр невольно отпрянул. – Нет, Лавр. Вяз точно не одобрит. И, если ничего не получится, я только сильнее его разочарую и подставлю.

– Перестань. Ты его не разочаровывал. Отец уверен, что ты ни при чем.

– И он правда пойдет добывать для меня этот твердолюб? Считаешь, ему это покажется хорошей идеей?

– Ну вот это уже вряд ли, – согласился Лавр.

– Ты поможешь?

– Мне, честно говоря, эта затея тоже не кажется прям блестящей. Люди, пробовавшие твердолюб, порой сходили с ума. Есть об этом записи… Весьма жуткие. Это сродни пыткам, Никола. Иногда прямо для этого его и использовали.

– Ну, в таком случае иномирцы растерзают меня уже сумасшедшим – велика беда. Я, может, даже и не замечу тогда ничего. Не понимаю, чего они вообще ждут. Конца Игры?

– Вроде того, – Лавр отвел взгляд и быстро сменил тему: – С бумагой будет сложнее, чем с твердолюбом. К Кедру я еще могу пробраться, придумаю какую-нибудь ерунду, будто забыл там что-то сегодня с утра. Тебе, конечно, лучше лишний раз никому глаза не мозолить. А вот в библиотеку ход всем сейчас закрыт. Разве что у кого-то в комнатах есть запасы.

– У Вяза точно есть. Я сам попрошу. Придумаю зачем.

Лавр с сомнением посмотрел на него.

– Как знаешь. Но лучше бы иметь и план на случай, если отец начнет сомневаться.

Никола хотел было сказать, что сомневаться-то Вяз точно начнет – вопрос в величине этих сомнений, но в итоге промолчал. Надо сперва попробовать, а потом уже думать, что делать дальше.

* * *

Когда Лавр с Николой добрались до Купола, мелодия уже играла. Никола замедлил шаг, прислушиваясь к знакомому мотиву. В нем чудилось звучание колокольчиков, и пение птиц, и далекий шум волн – и все складывалось в стройный танцевальный ритм.

Иномирцы считали, что именно они придумали музыку и инструменты, чтобы ее извлекать, а уже потом, в разное время, поделились с людьми этими открытиями. Никола пытался найти в человеческих книгах подтверждения этому, отголоски участия иномирцев, но не слишком преуспел.

– Мне тоже не очень хочется туда идти, – вдруг признался Лавр, обычно радовавшийся любому поводу для танцев и веселья. И тут же добавил: – Скорее бы все это закончилось. Я уже тоскую по временам, когда мы жаловались на скуку.

– Лучше б и не скука, но чтобы и нас не слишком-то касалось, да? Спектакль, но с другими актерами в главных ролях? – Никола замер у двери. Если он все время будет под присмотром Лавра или Вяза, никто не посмеет ему ничего сделать.

– И чтобы финал пьесы заранее известен, ага. И сама пьеса желательно комедия, а не всякая там чума на оба ваши дома[5].

– «Сон в летнюю ночь»? – Никола улыбнулся.

– Хотя бы не «Макбет»[6], и на том спасибо.

– Ну уж что имеем, то имеем, – Никола отчаянно искал в голове повод задержаться еще хоть немного, но такового не нашлось.

Музыка не прекращалась ни на секунду.

* * *

Стоя в своем привычном углу, Никола мысленно рассуждал, что все могло быть гораздо хуже. Сейчас же Лавр, круживший сестру в танце, казался почти довольным. Элоиза то и дело подпрыгивала и звонко хохотала всякий раз, когда нарочно сбивалась с ритма.

Иномирцы надели на себя цвета сегодняшнего Леса: золотой, коричневый, охряной и багряный. Никола знал, какое презрение у них вызывало стремление к фальшивой вычурности и помпезности, свойственное иным людям. Проще, изящнее, чище, лучше – ни одной ложной ноты ни в чем. Никола показался себе особенно жалким. Ну почему даже здесь, среди всего этого металла, механизмов, созданных и придуманных человечеством, иномирцы казались уместнее, чем он сам?

В воздухе едва уловимо пахло специями, чем-то острым и сладковато-пряным одновременно. Если долго смотреть на танцующих в их пестрых нарядах, от мельтешения и витавших вокруг ароматов начинала накатывать дурнота. Никола поднял голову и зацепился взглядом за одну из далеких мерцающих точек-звезд – проверенный способ остановить головокружение и сосредоточиться.

Столько всего… Раздобыть бумагу и твердолюб. Попытаться, может, снова поговорить с Липой. А еще ведь была карта Элоизы. Николе казалось, что у него просто разорвется голова, если он еще хоть секунду попытается удержать все эти мысли вместе. А всего два дня назад главным приключением было сходить посмотреть на Белое Цветение.

Никола так глубоко ушел в себя, что почти не слышал музыки и даже успел позабыть, где находится. Звезда мерцала голубоватым, невозможно далекая, одна из сотен тысяч, отвернись на миг – и никогда больше не найдешь среди прочих. Никола знал, что свет, который он видел, на самом деле уже далекое прошлое. Воспоминание, ставшее таковым еще прежде, чем случилось в его жизни. До того это было странно – крошечный след в веках, который Никола мог бы никогда и не увидеть, но вот поднял в эту секунду голову – и теперь не сумеет забыть. Словно все не зря.

Он понял, как попросить у Вяза бумагу так, чтобы он не смог отказать. Никола улыбнулся.

– Эй! Ты в порядке? – Лавр стоял напротив и, похоже, не в первый раз пытался окликнуть Николу. Элоиза, повисшая у него на локте, тоже выглядела встревоженной.

– Да, – Никола постарался нацепить беззаботный вид. – Просто задумался. Веселитесь?

– Мы уж было решили, что тебя чем-то опоили или морок какой наслали, – Лавр все еще тревожно всматривался в лицо Николы. – Ты точно ничего такого не помнишь? Я могу позвать отца.

– Не надо, все хорошо, ну правда. Залюбовался вами.

– Ладно, как скажешь, – Лавр не выглядел успокоенным. – Побудешь немного с Элоизой, ладно? Хочу кое-что сделать.

– Пойдем танцевать! – Элоиза подпрыгнула на месте. – Нельзя быть таким кислым!

Никола нехотя кивнул Лавру и протянул Элоизе руку. Она даже не раскраснелась, про себя же Никола знал, что уже через минуту больше всего на свете захочет обратно в свой угол. Лавр исчез среди танцующих.

Музыка играла медленная и плавная, но Элоизу это мало заботило. Как и то, что Никола оставался почти неподвижным, – ей достаточно было выплясывать вокруг него, хватая за руки и отпуская. По опыту Никола знал: это далеко не самый плохой вариант.

Он озирался в поисках Лавра, но наткнулся на колючий, недовольный взгляд Ивы, смотрящей на него в упор. Удача, что иномирцы не способны обезглавливать с помощью взгляда.

Стайка друзей Липы, отдыхавшая в углу, громко рассмеялась как раз в ту секунду, когда Никола повернул к ним голову. Однако Липы среди них не было.

Элоиза самозабвенно продолжала свою пляску, даже когда музыка на короткий миг затихла.

Наконец Никола увидел Лавра. Тот с обаятельнейшей улыбкой кружил в танце угрюмую Липу. Он явно пытался разговорить недовольную партнершу, но, судя по ее поджатым губам и обиженному взгляду, получалось плохо.

Засмотревшись, Никола забыл в нужный момент повернуться и подать руку Элоизе – та споткнулась и чуть не полетела на пол. Никола в последний момент едва успел ее подхватить. Музыка затихла.

Крошечный уголок карты – если бы Никола за прошедшие дни сотни раз не думал о ней, никогда в жизни бы не заметил – на секунду мелькнул в нагрудном кармане Элоизы. Никола застыл, не обращая внимания на недовольные взгляды иномирцев и едкие фразы в свой адрес. Где-то совсем рядом презрительно фыркнула Сина. Для окончательного приговора самому себе Николе оставалось только уронить дочку Вяза на пол. Может, еще поджечь или сломать что-нибудь, чтобы уж наверняка?

Никола с трудом отвел взгляд от кармана. Куда Элоиза девала карту, когда шла спать? Под подушку? Сжимала в руке? Можно ли как-то забрать карту в эти часы? Элоиза, как и остальные иномирцы, спала чутко – если только это был не особый сон, как у Лючии. И Лавр говорил, что никто по своей воле не расстанется с картой в дни Игры.

Очередной тупик. Никола заставил себя посмотреть Элоизе в лицо и улыбнуться. Как ей, совсем еще малышке, удавалось ничем не выдать окружающим чувств по поводу выпавшей карты? Неужели Элоизе совсем не страшно? Может, она просто не до конца понимает, что именно вытащила из колоды? Или просто умение при любом раскладе оставаться безупречным игроком у иномирцев в крови?

Элоиза беззаботно улыбнулась Николе в ответ. Он с ужасом подумал, что она – всеобщая любимица, наследница иномирского правителя, заласканный ребенок – скорее всего, попросту не допускает и мысли, что с ней случится что-то плохое. Что Игра не очередная веселая забава или шалость. Что Никола или Лавр на этот раз не смогут прийти и заступиться. И совершенно некому ей это объяснить.

Никола вздрогнул и поднял взгляд.

Невеселый Лавр уже шагал к ним, с другой стороны спешили Вяз с Льдинией.

– Говорил же: твои дикие пляски не доведут до добра! – пробурчал Лавр. По его недовольному виду Никола понял, что беседа с Липой вновь не увенчалась успехом.

– Я даже не упала! – Элоизе явно было не по душе такое внимание со всех сторон. – Никола меня поймал, все целы. Чего они смотрят?

– Действительно, ни одной причины глазеть, – спокойно и громко объявил подошедший Вяз. Иномирцы поспешили вернуться к танцам. И спросил уже тише: – Все ведь в порядке?

– Элоиза, тебе пора осваивать иную манеру танца, – с мягким укором добавила Льдиния. Она ласково улыбнулась смущенному Николе. – Еще чуть-чуть, и можно будет расходиться. Тут сегодня… – Льдиния задумалась, осторожно подбирая слова. – Не слишком празднично.

«И ни слова об Игре, – подумал Никола. – Они просто ждут – и все. Словно нет ничего кошмарного в том, что один из иномирских детей может оказаться душой змея и навеки исчезнуть. Вдруг Кориандр толкает меня к огромной ошибке и вмешательство в ход Игры обернется для всех ужасной трагедией? Я ведь пытаюсь повлиять на нечто, сути чего совершенно не понимаю. Да еще и действую по указке того, кто счастлив был бы сжить меня со свету».

Вяз с Лавром тихо переговаривались о сегодняшнем вечере, Элоиза тем временем сбивчиво рассказывала что-то на ухо Льдинии, то и дело хихикая в кулак. Они вчетвером отгородили собой Николу от всех недобрых взглядов.

Он удрученно понял, что, даже если вмешательство в ход Игры и ошибка, по-другому он поступить не сможет. Элоиза не должна исчезнуть.

– Вяз, – негромко окликнул он. – Можно я зайду? После праздника? У меня есть одна просьба.

От Николы не ускользнуло, как быстро и тревожно переглянулись Вяз с Льдинией.

– Конечно. Думаю, – он оценивающе посмотрел по сторонам, – уже сейчас вполне можно незаметно ускользнуть. Мы достаточно тут пробыли.

Никола горячо закивал в ответ.

Никола на секунду зажмурился и глубоко вдохнул, как делал это всякий раз, оказываясь в кабинете Вяза. К аромату старой древесины примешивался еще один, горький и смутно знакомый, отчего в носу немного щипало. Пахло чем-то неуловимо земным: старым сараем в дальнем углу садового участка, пыльным захламленным чердаком, досками, брошенными поверх раскисшей осенней грязи. От всего этого щемило сердце и накатывала тоска, в сотни раз более сильная, чем, например, от единственной размытой фотографии мамы и папы. Может, все это было той печалью по утерянному Лесу, которую Вяз годами прятал от всех здесь?

– Проходи, садись, – Вяз старался держаться с привычным дружелюбием, но маленькая морщинка между бровей выдавала его. – Ты ведь хочешь что-то мне рассказать, так?

Никола изо всех сил старался не задумываться сейчас о том, что, похоже, даже Вяз не до конца верит ему.

– Не совсем. Я… Я хочу попросить бумагу. И чернила.

– Чернила, Никола? – переспросил Вяз с наигранным весельем. – Ты уверен?

– Это не имеет никакого отношения к тому, что вы встретили меня тогда в библиотеке, – смутился Никола. Идея так захватила его, что он даже не подумал, какое впечатление произведут сейчас на любого из иномирцев чернила в его руках. Он вздохнул поглубже, прежде чем продолжить: – Я хочу написать письмо. Лючии. Вы ведь не знаете, что будет со мной после Игры. Никто не знает, – быстро добавил Никола, не дав Вязу возразить. – И даже если иномирцы каким-то чудом поверят, что это не я, все равно ведь… Все равно я могу не успеть увидеть, как она проснется. Пожалуйста. Хоть на пару строк.

Вяз молчал так долго, что Никола уже начал подумывать о том, чтобы попрощаться и уйти, раз эта просьба чем-то так оскорбила его.

– Знаешь, – все-таки заговорил тот, – Льдиния первое время была против, чтобы вы с Лавром сближались. Но… – казалось, ему очень трудно подбирать слова.

– Но вы решили, что ему нужен друг? Или мне? Полет такой долгий, – осторожно подсказал Никола. Ему не требовалось объяснять, чего боялась мать Лавра. – Моя жизнь, скорее всего, завершится раньше, чем он.

– Дело не во времени, Никола. То есть опасения Льдинии, конечно, касались именно его… Но я тебе вот что скажу. – Никола видел, что Вяз наконец собрался с духом. – Значимость дружбы измеряется не годами, проведенными вместе. Можно века́ми быть рядом – уж мы-то, иномирцы, кое-что об этом знаем – и так и не стать ближе хоть на улыбку. А можно и за очень короткий срок подарить такую дружбу, которая станет драгоценностью на всю оставшуюся вечность, понимаешь?

Никола весь обратился в слух.

– Когда мы пришли к твоему отцу, у каждого из иномирцев в руках было оружие. И люди не отставали – вам было что нам противопоставить. И знаешь, это ведь нормально, это в природе всего живого – защищать свое, обороняться, пытаться сохранить то, что дорого. Я не осуждал в тот момент за это ни одну из сторон. Но Петр был из тех, кто понимал: сберечь уцелевшее мы сможем только вместе. Объединившись, попытавшись простить обиду, дав жизни шанс хотя бы так. За те годы, что мы трудились с ним плечом к плечу, я – во всяком случае, для себя – точно понял: чтобы обрести мудрость, не обязательно нужна вечность, – Вяз улыбнулся. – И про дружбу тоже многое узнал. И сыну своему желаю тех же знаний. А ты очень похож на своего отца, Никола.

Никола сидел, не смея пошевелиться, ошарашенный и смущенный этим откровением.

– Почему он оставил меня тут? – он сам не верил, что произносит это. – Почему я не там, с ними? Не думайте, я не хочу показаться неблагодарным, но…

– Потому что он хотел жизни для тебя, – в голосе Вяза слышалась затаенная боль. – Жизни, в которой ты успеешь изведать дружбу, любовь, радость и даже отчаяние. Состариться. Научиться чему-то. Подумай, иномирцам тоже несладко среди всего этого металла, вдали от дома, от всего того, что мы знали и любили. Но мы сделали этот выбор – по той же причине.

– Ясно, – только и смог сказать Никола.

– Я дам тебе бумагу и чернила, только умоляю: не попадись с ними никому на глаза, ладно? И надеюсь, в этом письме не будет надобности. Мы что-нибудь обязательно придумаем, а Лючия может проснуться в любой день, – Вяз открыл ящик стола. – От одного листа наши запасы не обеднеют. И Кедр обещает, что вскоре сможет что-то придумать, чтобы их пополнить. Какое-то у него там особое сырье и способ выделки, он так заходится в этих рассказах, что никогда за ним мыслью не поспеешь… Но хорошо бы, чтобы у него все получилось, правда?

– Было бы здорово, – согласился Никола. – Спасибо большое.

– Отдыхай, у тебя выдался непростой вечер. Но мы отыщем способ доказать, что ты не портил никаких книг, обещаю.

Никола не нашелся что на это ответить и, попрощавшись, поспешил в свою комнату. Он был уже далеко от кабинета Вяза, но по пути ему все еще мерещился тоскливый горько-древесный аромат – невозможно, невыносимо земной.

Большая Беда уже вновь смыкала на горле свои холодные склизкие пальцы. Дурные известия каждый день сыпались со всех сторон, и жизнь иномирцев обратилась в сражение – с болезнью, гибелью, самим временем – за полет. Для людей спасения и вовсе не было. Петр знал, что не имеет права требовать понимания, прощения или участия. Но, трудясь каждый день плечом к плечу с Вязом, не мог все же однажды не произнести свою просьбу.

– Ты уверен? – Вяз не сводил взгляда со звездного неба. – Я не отказываю тебе. Просто…

– Просто там ему будет отмерено куда больше времени, чем тут, – Петр тоже смотрел на звезды.

– Но он никогда не вернется. И, скорее всего, не сойдет с Корабля.

– Всерьез считаешь, что я не понимаю этого? Но здесь будет еще хуже, Вяз. Много хуже. Пожалуйста. Всего один человек. Никто не посмеет просить о большем.

Вяз повернулся. Он улыбался, но в этой улыбке не было веселья. Где-то там, в одном из домов, которые заняли иномирцы, тоже спал маленький мальчик, сын Вяза, ровесник сыну Петра. И, проектируя корабль, Петр спасал и этого ребенка тоже.

– Я позабочусь о нем, Петр. Я понимаю.

Вяз бы никогда не сделал этого исключительно из чувства долга – эта мера не работала там, где было совершено столько и с такими последствиями. «Спасители» слишком долго скидывали все опасные отходы иномирцам. Когда Окно нашли, все вокруг уже было насквозь отравлено, а морские княжны мертвы. Разве один Корабль в поисках новой, пригодной для обитания планеты мог искупить это все?

Но Петр был иным, не таким, как «Спасители». Он умел ценить жизнь превыше всего. Он многое знал о сострадании. И – главное – был отличным другом.

Нет, Вяз взял маленького Николу не из-за того, что чувствовал себя обязанным. Он прекрасно понимал, сколькими возможными проблемами и сложностями ему грозит пребывание человеческого детеныша на Корабле. Но если обещание скреплено дружбой, оно часто становится нерушимым.

Когда Никола ушел, Вяз посидел еще несколько минут неподвижно, глядя на дверь, а потом открыл испорченную книгу.

Она вновь была здесь, в его кабинете, и кто-то совершил то, на что Вяз не решился сам. Он догадывался, чьих это рук дело. Но не мог обвинить Кориандра без единого доказательства.

Он осторожно провел по залитой чернилами странице. Краска уже намертво впиталась, и ладонь осталась чистой. Но на самом деле его руки были запятнаны кое-чем пострашнее.

Тогда, обнаружив в человеческом мире у Окна спящего змея, он почти сразу догадался, кто это мог быть. Презренный змей-отступник, который миру детей Великого Змея предпочел человеческий мир. Нашел там свою душу. И оставил там свое сердце.

Иномирцы ненавидели эту историю и мечтали бы ее забыть. О ней и записи остались-то в одной-единственной книге… Вяз нашел ее тогда. Перечитал. И спрятал.

Так много смертей случилось в те годы. Так много разрушений. И вина этого змея была такой необъятной – открыть злосчастное Окно, в итоге погубившее их мир. Но Вяз слишком многое оставлял там, на Земле… Он не мог бросить, обрекая на верную гибель, еще и это существо. Просто не мог – и все. Оно такой же потомок Великого Змея, как и сам Вяз.

– Ты уверен? – спросила Льдиния, когда он наконец решился во всем ей признаться.

– Этот змей пусть и предпочитал когда-то людские души, но за столетия в человеческом мире так и не выбрал себе новую. А на корабле будет всего один мальчик – вряд ли змей даже вспомнит о нем за тот короткий срок, что отмерен Николе в этом полете. К тому же, при всей моей любви к Николе, он все же создание… – Вяз замялся, подбирая правильные слова, – едва ли способное претендовать на роль змеиной души. Сердце просто найдет себе новое пристанище где-то еще, не на умирающей планете… На благословенной Онатаре. Скорее всего, змей снова полюбит иномирские души. А если нет… Тогда Белого Цветения просто никогда не случится, Льдиния. – Как же невыносимо было это произносить!

И как мучительно сейчас было осознавать степень собственного заблуждения.

– Но взять с собой именно этого змея, Вяз? Твой народ не простит тебе этого.

– Никто не узнает.

Но один иномирец все-таки догадался. Вяз тогда совсем потерял бдительность, и Кориандр давно уже частенько одалживал книги из его личной маленькой библиотеки… Одолжил и эту, со страницей, бережно заложенной на нужной сказке. И понял, что на самом деле произошло на Земле и как объяснить то открытое Окно – когда все змеи в иномирских землях давно спят и позакрывали проходы в человеческий мир. Легенда о змее-отступнике собрала картинку. Он улетел к людям. Выбрал себе человеческую душу, открыл с ее помощью Окно, в которое скидывали отходы «Спасители». Окно, убившее оба мира. Люди – точнее, один конкретный человек, ставший душой, – начали историю больших бед куда раньше, чем думалось. Еще один повод для ярости Кориандра, и без того ужасающей.

Стоило спрятать эту книгу получше.

– Ты ведь не стал его спасать? – Кориандр в тот день был само спокойствие.

– Ну конечно же, нет, – Вяз пожал плечами, разглядывая узоры на носовом платке, расшитом Льдинией. – Как ты себе это представляешь?

– Но и не убил?

– Я бы не стал марать свою честь кровью змея. Каким бы отступником он ни был.

– Но, получается, человечество не только уничтожило оба мира, но и с его же помощью было создано то проклятое Великим Змеем Окно, погубившее всех нас? В нем жила людская душа, когда он открыл это Окно?

– Получается, так.

– Понятно, – Кориандр спокойно кивнул. За все эти годы Вяз ни разу не видел, чтобы тот хоть раз плакал по своей умершей жене. Слезам Кориандр предпочитал злобу. Он выплюнул: – Люди. Держи свою книгу обратно.

В тот же день Вяз отнес книгу в общую библиотеку и поставил на самую дальнюю полку, а Кориандр уничтожил центр связи с Землей.

Страшно представить, что было бы с Николой, узнай Кориандр, кто именно пронес сердце змея на Корабль.

И теперь Дерево цветет снежно-белым, а значит, догадаться обо всем остальном не так уж и трудно. Сердце змея все-таки тут, на Корабле, никуда не исчезло. Сердце змея-отступника, змея-предателя, змея-бунтаря… Он тоскует по своей душе. Он вновь устроил Игру.

Стоило укрыть секрет получше. Стоило уничтожить книгу.

Но теперь уже все случилось – и главным сейчас было уберечь Николу. Сохранить ему жизнь до конца Игры. Этот змей ведь однажды выбрал человеческую душу без всяких карт. Может, и теперь все повторится. Если эти подозрения оправдаются, к тому моменту Николе уже нечего будет бояться. Человеку, в отличие от иномирца, выбор змея ничем не угрожает: став душой змея, тот не покинет своего тела. А над избранником самого потомка Великого Змея расправу учинить не посмеют. Во всяком случае, Вяз очень на это надеялся.

Вяз вспомнил того хрупкого мальчика-вороненка, которого Петр когда-то внес на руках на Корабль. Никола с тех пор вырос, даже возмужал, сделался невозможно серьезным – а все равно в глазах Вяза оставался тонкокостным птенцом, которого всегда хотелось укрыть под своим крылом. И дело было не только в обещаниях, данных Петру.

Быть может, последний человеческий детеныш. И последний из змеев. Два его приемыша, от которых бы не раздумывая отказался любой другой. Вяз сохранил когда-то жизни им обоим – и теперь, конечно, в ответе за них. Они оба будто носят в себе всю ту память – о голубом небе, о жизни, которая имеет такой короткий срок, и о долгом прощании…

Вяз встал, тяжело опираясь на стол, и захлопнул книгу.

Маленький Никола точно знал: случилось что-то очень плохое.

Он стоял позади Лавра и Лючии, таких же напуганных и жмущихся друг к другу. Им троим ничего не было видно за спинами взрослых иномирцев, но зато было отлично слышно: и громкую ругань Кориандра, и ледяной, страшный в своем спокойствии голос Вяза. Никто больше не решался зайти в связной отсек.

– Земля, – Ель говорил это раз за разом, и с каждым новым повтором на душе Николы становилось все безнадежнее. – Земля! Земля! Земля!

Никола зажмурился. На Земле остались папа и мама. Тут же набежали непрошеные слезы.

Он открыл глаза и едва успел отшатнуться – из отсека выскочил разъяренный Кориандр, и перед ним в ужасе расступились остальные иномирцы.

Кориандр заметил Николу и зашагал к нему. Испуганный Вяз вылетел следом, но, прежде чем он успел встать между ними двумя, Кориандр наклонился и прошептал над самым лицом Николы:

– Так и знай: это все твоя вина.

Никола бежал так быстро, как только мог, но у двери Элоизиной спальни все же остановился на секунду. Она ведь наверняка там и, может, даже уже спит. И карта, ненавистная, проклятая карта – так близко! Но забрать, не разбудив Элоизу, невозможно. И ни одного разумного, правдоподобного объяснения, зачем бы ему это понадобилось. Сейчас бы сосредоточиться только на этом, отыскать способ поменять карты… Вот ведь невовремя он попал в эту ужасную передрягу с библиотекой! Николу охватила такая сильная досада на самого себя, что на миг почудилось: весь Корабль вздыхает, зло, разочарованно. Завтра. Завтра последний день, и он непременно что-то придумает. Найдет способ отвлечь Элоизу, вот только надо самому остаться в живых. Никола ускорил шаг.

Он выдохнул спокойно, только очутившись наконец в своей комнате. Насколько проще было бы, используй иномирцы человеческие бумагу и ручки, а не свои свитки и растолченные в чем-то вязком порошки. Всей этой истории и вовсе бы не случилось… И ведь донести все это до комнаты тайком казалось почти невозможным. Счастье, что никто не встретился по пути.

Никола бережно опустил на прикроватный столик бумагу, пузырек с чернилами и иномирский аналог перьевой ручки. Когда-то у Николы ушло немало сил и времени, чтобы овладеть всем этим после простых и удобных человеческих ручек и карандашей, но со временем он привык. Писать так красиво, как Лавр, все равно не выходило, но строчки в итоге стали получаться вполне ровными, буквы – разборчивыми, а кляксы почти исчезли.

Никола замер с пером в руках. Теперь надо только дождаться Лавра и попытаться все вспомнить, но думать об этом совсем не хотелось. Вместе с усталостью пришла сковывающая апатия, будто все самое плохое уже случилось и исправить ничего никогда не получится. Никола вздохнул и опустил подбородок на скрещенные на столе руки. Вот если бы сейчас пришлось и правда писать Лючии, зная наверняка, что письмо она точно получит, – о чем бы он все-таки написал?

Может, все же – как сильно скучает? Безответное чувство, половинчатое, принадлежащее навеки ему одному: когда Лючия проснется, Николы, скорее всего, уже и не будет в живых, а для нее самой пройдет всего миг забвения между сном и пробуждением, за который немыслимо успеть соскучиться. Рассказать о том, как это грустно, и больно, и одиноко – вот так скучать без всякого ответа? И потратить на что-то столь горькое драгоценные строки?

Тогда, может, про обратную сторону медали – про то, как дорога она ему? Никола почувствовал, что смущается даже мысленно облекать это в слова. Лючия, проницательная, мудрая, рассудительная, – она и так все знала. Хотя, возможно, написанное обретает совсем иной вес.

Или стоило рассказать, как он справлялся без нее прошедшие годы? Но разве уместишь все эти долгие недели и месяцы в несколько строк, если только на описание безумия последних дней пришлось бы потратить не один лист?

Никола вздохнул и, не давая себе времени на рассуждения, отогнул и быстро оторвал уголок листа.

«Я каждый день прихожу в назначенный час, чтобы узнать, не проснулась ли ты. Потому что всегда, если придется – до самой смерти, буду этого ждать».

Никола так торопился, что вместо точки поставил огромную кляксу. Иномирские чернила впитывались очень быстро, и он, не перечитывая, поспешил сложить записку и убрать в карман. И как раз вовремя – в дверь уже стучали. Убедившись, что это Лавр, Никола поскорее впустил его внутрь.

– Получилось? – Никола одинаково боялся любого из двух возможных ответов.

– Да, – Лавр тоже казался непривычно подавленным и напуганным. – Ужасный вечер. Сначала эти кошмарные танцы, потом теплица. Наплел Кедру, что обронил свой перстень, едва не попался, когда срывал эти проклятые листья. Уверен, завтра он пойдет жаловаться на мою забывчивость отцу.

– Это уже будет не так и важно, если удастся вспомнить, что было написано на тех страницах, правда? Нужно просто пожевать? – Никола протянул руку.

– Вроде того, – с неохотой согласился Лавр. – Уверен, что не передумал? Мне вот что-то очень не по душе затея. Хотя все остальные тоже провалились.

– Ты о Липе?

– Ну, знаешь, за полдня доброжелательнее она почему-то не стала, а на это вообще-то был весь расчет.

– Я заметил. Остается надеяться, что этот план сработает лучше. Ты же будешь здесь, со мной, так? Значит, все будет хорошо. Давай сюда.

Лавр разжал кулак. На ладони у него лежали три маленьких измятых листочка.

– Я не знаю, сколько они будут действовать, но постарайся в это время думать только о нужных страницах – и ни о чем другом больше. Помнить вообще все – каждую деталь, всякую увиденную мелочь – не под силу даже иномирцам. Этим травили неугодных правителей, чтобы они сходили с ума, ты знал? Твердая, как гранит, память – вселенское проклятие…

– А ты умеешь подбодрить. Понял: думать только об испорченных страницах.

– Да, и постараться успеть записать. Кончится его действие – ты все опять позабудешь.

– Понял, – Никола осторожно взял листья.

На вкус они оказались настолько кислыми, что у него мгновенно свело все во рту, а еще лицо и даже как будто уши. Он зажмурился, но продолжил жевать. Лавр с опаской наблюдал.

Несколько секунд ничего не происходило. Никола пытался вспомнить ту ночь в библиотеке, но всплывали только знакомые размытые картины на грани яви и сна. Никола прикрыл глаза. Поспать сейчас и правда было бы здорово…

Запах печенья преследовал его: изюм, сахар, растопленное масло и раскаленный жар духовки, – мама, верно, хлопотала на кухне, а Никола крутился под ногами, сгорая от нетерпения. Рот моментально наполнился слюной: оно будет таким рассыпчатым и мягким внутри, а сверху – румяная корочка. Никола осознал, что видит мир снизу вверх: черные глянцевые ручки-переключатели плиты, крохотные цветы на мамином переднике, деревянные ножки стола…

Ему стоило огромных усилий понять, что происходит, и выдернуть себя из этого чудесного воспоминания. В нем хотелось оставаться вечно, но это было слишком похоже на то безумие, о котором говорил Лавр. И время поджимало.

Библиотека. Гладкий корешок тяжелого старинного тома. Глаза режет от усталости, но Никола видит нужные строки – вот они, такие, будто книга еще цела и лежит перед ним. Можно разобрать каждую букву, все так четко и ясно – неужели он и правда мог этого не помнить?

Никола судорожно нашарил перед собой перьевую ручку и бумагу и стал записывать. Он очень спешил, и строки плясали, но, главное, получались вполне читаемыми. У него еще будет возможность переписать все набело.

Он был готов уже отложить бумагу, чтобы признать вслух, что затея, кажется, удалась, когда против воли в голове всплыло следующее воспоминание. Так, словно не думать о нем было невозможно, – настолько неотвратимое, болезненно-яркое, что Никола вновь зажмурился. В висках заломило. Ужасно хотелось закричать «Хватит!», но язык словно прирос к нёбу.

Небо было прозрачно-голубым и по-вечернему розовым с одного края, а прямо над головой уже зажглась первая звезда – маленькая белая точка. Она чуть покачивалась с каждым шагом человека, несшего Николу на руках. От этого становилось как-то особенно хорошо, уютно и защищенно – знакомыми были и небо, и звезда, и большие сильные руки. Отцовские – вдруг понял Никола.

Он подглядывал украдкой, прищурившись, одним глазом – чтобы никто не догадался, что проснулся. Все в этом теплом весеннем вечере было хорошо.

– Спит? – знакомый голос. Мамин. Очень грустный.

Никола поскорее закрыл глаза. Мир стал черным.

– Да, – папа тоже грустил. – И пусть. Так ведь лучше?

Мама ничего не ответила. Никола чувствовал, как щекотно щеке от грубой ткани отцовской куртки. И как тяжело в ручонках от чего-то теплого, невозможно ценного, такого близкого и родного, что в груди очень больно.

Папа остановился. Никола почувствовал: что-то не так.

– Пришли, – упавшим голосом сказала мама.

Никола осторожно приоткрыл один глаз. Кругом был металл – очень много металла, – и повсюду сновали иномирцы.

Он крепче сжал в пальчиках свою ношу. Только бы не потерять. Просто знал откуда-то, что этого никак нельзя допустить, – совсем не понимая, почему это важно.

Сердце Николы забилось быстрее. Он понял, что за вечер ему вспомнился.

Среди иномирцев стоял Вяз – он за эти годы совсем не изменился – и смотрел прямо на Николу. Он казался очень подавленным, даже изможденным – Никола знал, что в те дни многие выглядели подобным образом. В печальных глазах читалось неожиданное любопытство – болезненное, жадное. Николе стало не по себе. Было в этом взгляде что-то еще: тоска? жажда? потерянность? Никола был мал и не знал, какими словами это выразить, а потому просто тихонько заплакал, убаюкивая и жалея свою ношу.

Вяз отвернулся.

– Он проснулся, – в папином голосе слышалось горе.

И все исчезло. Остались только тишина, темнота и громкий стук сердца.

Никола сидел зажмурившись, пытаясь выровнять дыхание и справиться с дрожью. Он почувствовал, как Лавр опустил руку ему на плечо.

– Ты как?

– Вспомнил еще кое-что… – Никола не решался открыть глаза. – День Отлета вроде бы.

– Ох… – Лавр, кажется, не знал, что добавить.

– Но это ничего. Главное, что все получилось, да?

– Ну… Если сможешь разобрать.

Никола наконец взглянул на написанное. В паре мест прочитать было трудно, но в целом вполне сносно.

– Ты хорошо держался. Задрожал только в самом конце, но если день Отлета вспомнил, то оно и понятно, – Лавр ободряюще улыбнулся. – Я бы вот предпочел съесть что-нибудь такое, чтобы вообще все это позабыть. Мы с Лючией вцепились тогда друг в друга…

– Теперь надо, чтобы нам поверили, – прервал Лавра Никола. – Надеюсь, твоего слова будет достаточно. Но все равно вначале придется сознаться во всем Вязу, – Никола осторожно сложил лист. – Пусть пока будет у тебя, ладно? Мне в последние дни везет как утопленнику. Только, пожалуйста, держи все время при себе, хорошо?

– Ладно, – Лавр спрятал написанное. – Не верится, что все получилось. И нас даже никто не заметил.

– Будь дело на Земле, мы бы точно попали под какие-нибудь камеры, – задумчиво ответил Никола.

– Камеры?

– Механизмы, воспроизводящие изображения. Такие ставят ради безопасности, например… Вообще, тут я тоже подобные видел, – вдруг понял Никола. – Слушай! Они же и вправду здесь есть. Но я никогда не задумывался, работают ли они… А что, если да? Если есть записи той ночи в библиотеке?

– Даже и не знаю… – Лавр явно сомневался в этой затее.

– Да ты и не можешь знать! Единственный, кто может…

– Ель, – закончил за Николу Лавр. – Если что-то касательно техники, то это точно к нему.

– Да! – Никола в нетерпении подскочил. – Пойдем!

– Сейчас? Когда все отдыхают после танцев? Чтобы точно нарваться на какие-нибудь приключения? Очень плохая идея. Давай уже как-нибудь до утра, а?

Никола медленно опустился на место и кивнул. Он и забыл, сколько уже времени. Отцовские часы показывали три ночи – даже если Ель и не спит, гостям он точно рад не будет.

– Давай ты отдохнешь немного? А я посторожу, – предложил Лавр. – Такая романтика – караулить чей-то сон, ах! Не лишай меня этого удовольствия, молю! – он картинно заломил руки.

– Да ну тебя, – отмахнулся Никола. Но при мысли о сне, в безопасности, под защитой Лавра, глаза стали слипаться сами собой.

Он провалился в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Чаща сама изгнала иномирцев, сделавшись дремучей и угрюмой, отрастив колючки и острые шипы, запутав свои тропы в тугой узел. Такова была ее воля, и иномирцы предпочли ей подчиниться. Опасения, что Чаща будет шириться, пока не поглотит весь их мир, к счастью, не оправдались. Сделавшись неприступной, укрыв внутри себя то неведомое и ценное, что она выбрала уберечь, Чаща умолкла и заснула. Иномирцы стали избегать путей, что вели к ней, и дороги со временем позабылись и исчезли. Лес будто вздохнул с облегчением и замер в ожидании чего-то. Одна только Печальная река несла свои воды откуда-то из родника в самом сердце Чащи – прямо в море.

И в самом сердце Чащи притаилось то злосчастное Окно, что сгубило их мир.

Иномирцы не знали, кто открыл его для «Спасителей». Ир, последний из пробуждавшихся на их памяти змеев, долгие века дремал под чутким присмотром, и собственная душа его была истончившейся и хрупкой, как высушенное крыло мотылька. Большинство же змеев слились с местами, которые выбрали их сердца, и стали совершенно неотличимы от этих сосудов. Они замерли в ожидании новых душ, которых из-за Отлета никогда уже не случится.

Возможно, предполагал когда-то Вяз, Окно было открыто очень давно, и о нем все успели позабыть. Не зря же в его мире оно находилось в самом сердце Чащи, у ледяного источника.

Он не раз задавался вопросом: каково было «Спасителям», когда они очутились вдруг в самом центре иномирской Чащи? Прежде чем додуматься скидывать отходы через Окно, они ведь должны были попросту отыскать его. А когда нашли, как поняли, что это иной, не их мир? Все ли вернулись назад, или кто-то заблудился? Быть может, Лес пытался остановить их и не отпустил? Что творилось в головах у людей, решивших, что они имеют право погубить один мир ценой жизни другого?

Кто открыл для них этот путь?

Вяз сам настоял на том, чтобы вновь очутиться у Окна со стороны человеческого мира и попытаться во всем разобраться. В первый раз они покинули эти места слишком быстро. Находиться там было почти невыносимо: ужасный запах химических отходов; свалки, навеки гниющие вокруг; груды бесполезного металла; ледяной ветер с моря – тоже отныне ядовитый.

Но Вяз не мог не ощутить этого даже сквозь весь царивший ужас, а осознав – чуть не закричал в голос.

Змей все еще был тут, в человеческом мире.

Змей спал.

И сердце змея, хранившее его собственную душу, мысли, память и чувства, – сердце его еще можно было спасти с умирающей планеты. И надеяться, что однажды оно обязательно найдет себе новое пристанище.

И эта история не оборвется.

Вяз просто не мог поступить иначе. Змей должен был покинуть эти земли.

Он нашел в книгах нужный обряд.

Ночь была беззвездной, стояло новолуние, но Вяз хорошо знал дорогу и ступал уверенно даже в темноте. Людскими фонарями он брезговал.

Ему казалось, что холм, поросший жухлой, тоже больной, травой, едва заметно вздымается и опадает – в такт дыханию древнего чудовища. Может, конечно, то было разыгравшееся воображение.

Вяз должен оказаться здесь первым, чтобы не дать им уничтожить змея.

Вяз протянул руку. Сказал нужные слова. А потом добавил со всей искренностью, на какую был способен:

– Пойдем. Я спасу тебя. Я найду тебе новый дом.

Змеиное сердце в его руках оказалось неожиданно маленьким и при этом тяжелым, очень теплым и в темной безлунной ночи отливало небесно-голубым.

Вяз готов был поклясться: рядом с Кораблем в день Отлета не было других людей, кроме Николы и его родителей. Это было одним из условий иномирцев: никто не должен иметь возможности тайком проникнуть на Корабль.

И все же одному созданию удалось проскользнуть незамеченным. Человеческое дитя сжимало в ладони сердце змея – никто никогда бы и помыслить о таком не мог. Самое надежное укрытие на свете. Даже родители Николы не догадывались, какая ноша предназначалась их сыну: на просьбу Вяза они согласились не думая и не придавая ей большого значения. Все их мысли были отданы горю от предстоящей разлуки.

Стоило сердцу очутиться на Корабле, а им всем – взлететь, оно просто исчезло из детского кулачка. Вяз не мог знать куда, но долгие годы надеялся, что оно все же отыскало себе пристанище среди всех этих холодных звезд. А Никола никогда ничего не вспомнит из-за насланного морока.

В тот день они покинули Землю ради дважды чужого неба – незнакомого им и принадлежащего другому миру.

Лавр разбудил Николу очень рано, как и договаривались.

– Храпишь ты знатно, – радостно сообщил он. – Так что караулить тебя одно удовольствие: я бы не заснул, даже если бы очень хотел.

– Повезло тебе, – смущенно пробормотал Никола. – Дай мне пять минут. И пойдем. Записи у тебя?

– Ну а куда бы им деться? После занятий сразу отправимся с ними к отцу – правда, сейчас лучше не прогуливать и лишний раз никого не злить. С утра как раз уроки у Еля, заодно и про камеры расспросим. А потом конец Игры. Ух, ну и денек предстоит!

«И останется только решить что-нибудь с Кориандром и Элоизой», – добавил про себя Никола. Голова была удивительно пустой и легкой, будто он крепко спал всю ночь.

Учебный класс был уже почти полон, Никола с Лавром зашли одними из самых последних. Эта комната выглядела не по-иномирски унылой: голые стены, простые деревянные парты на двоих с металлическими стульями. И все. Понятно, из-за чего юные иномирцы так не любили тут бывать, но и что-то поменять в обстановке почему-то не желали.

Никола подошел к учительскому столу и нашел лист со своими учебными записями, а заодно и лист Лавра.

В обычные дни Никола любил занятия точными науками у Еля. Они давались ему очень легко: во всех вычислениях имелись строгие правила и своя логика, достаточно просто неукоснительно следовать ей. Что, по всей видимости, получалось у иномирцев куда хуже, чем у людей. Может, в этом и крылась причина неприязни к учебному кабинету. Зачем украшать то, что тебе настолько не по душе?

Если бы Вяз не настаивал, ни один иномирец по своей воле не пришел бы сюда учиться математике, физике и химии. Во всяком случае, кажется, уроки эти нравились на всем Корабле одному только Николе. Даже сам Ель вел их поджав губы, будто смотрел на что-то очень неприятное.

– На жабу, – с недосыпа вслух произнес Никола, садясь на свое место рядом с Лавром. – Толстую, склизкую, бородавчатую.

Тот с опасением посмотрел на него.

– Вообще-то на Онатару, дружище.

– А?

– Надо бы тебе и правда пораньше ложиться.

Никола открыл свои записи. Насколько же все проще было бы, не брезгуй иномирцы человеческими ластиками и карандашами! Ну, или хотя бы компьютерами. А так каждый клочок бумаги исписан настолько мелко, что глаза сломаешь, прежде чем разберешь. Записи Лавра, правда, выглядели еще хуже – и смотреть-то в них было страшно.

Задумавшись, Никола совсем потерял бдительность. Лавр в последнюю секунду успел вскинуть руку и отвести морок, насланный широкоплечим темноволосым Дубом, одним из приспешников Липы. Никола уже успел почувствовать соленый запах крови и ужасную боль в подреберье. И увидеть Лавра, стоящего напротив и держащего в руках окровавленный клинок.

– Ты как? – спросил Лавр и жестом показал Дубу, как перерезает тому шею.

Дуб в ответ противно захохотал. Липа присоединилась.

– Увидел, как ты меня убиваешь, – Никола изо всех сил старался скрыть дрожь в голосе.

– Могло быть и хуже, – сказал Лавр.

Никола тысячу раз задумывался, что, если б не он, Лавру оказалось бы в сотни раз проще вписаться в ряды своих. Что из-за него и сам Лавр теперь как будто им чужак – и, не будь он сыном Вяза, для них двоих все было бы много плачевнее.

– Куда уж хуже, – вымученно улыбнулся Никола и вновь уставился в свои записи. Выдерживать все эти ухмылки было невыносимо.

– Ну, мог бы начать считать самого себя Дубом. Рожу-то эту самодовольную видел? Кошмар сущий.

Никола хмыкнул.

Ель вошел в комнату и, коротким кивком поприветствовав учеников, сразу стал зачитывать вслух задачу. Никола изо всех сил пытался уловить суть. Система уравнений. Просто вычислить одну переменную через другую – красивая, стройная взаимосвязь, ничего лишнего. Хоть что-то в этот день дастся Николе просто.

– Никола! – прошипел Лавр.

– Да? – прошептал в ответ Никола, стараясь не упустить из головы задачу.

– Я только что понял.

– Так.

– В танцах я куда лучше, чем в уравнениях. Я, конечно, в принципе непревзойденный, но если сравнивать…

Никола изобразил деланое возмущение. Что-то все-таки не меняется, например привычка Лавра бахвалиться по любому поводу. Чтобы он смог разглядеть и переписать нужное, Никола отодвинул локоть. Ель строго отчитывал за ошибки.

– Ладно, ты тоже в чем-то хорош. Не так, как я, но это в принципе очень высокая планка, – самодовольно признал Лавр.

– Ты переписал полную чушь, – сообщил Никола. – Это вообще задачка с позапрошлого урока. Поверх которой записан пример из прошлого. С двумя ошибками.

– Все еще не умаляет моего великолепия.

– Не поспоришь, – хмыкнул Никола. Как же хорошо было вести эту привычную шуточную перепалку! Будто все и правда по-прежнему.

– И долго это будет продолжаться?! – возмущенный Ель, оказывается, уже какое-то время стоял прямо напротив их стола.

Вся веселость мигом слетела с Николы.

– Простите, – извинился Никола за двоих. – Это больше не повторится, – привычно оправдался он, зная наперед, что повторится, и не раз.

– Тебе бы сейчас сидеть безмолвно и не нарываться, а ты все ищешь и ищешь проблем. – Вот теперь Ель точно будто смотрел на отвратительную жабу. Только жабой этой стал сам Никола. – И выставляешь в дурном свете и Вяза, и Лавра, которые по какой-то неведомой причине все еще добры к тебе. Люди в принципе не способны на малейшую благодарность, да? Зачем вам вообще это слово?

Никола в эту секунду предпочел бы, чтобы недавний морок Дуба оказался правдой.

– Это я виноват. Простите. Я ничего не понимаю в этих дурацких науках, – встрял Лавр.

Ель и головы в его сторону не повернул, продолжая буравить взглядом Николу, который чувствовал ехидные ухмылки иномирцев.

– Хочешь, чтобы Вяз запретил тебе посещать мои уроки? В этом твоя цель, да? Поверь, я сам был бы рад, чтобы ты так и остался дремучим неучем, которым тебе и положено быть. Но Вяз никогда на это не согласится. Продолжаем! – гаркнул Ель и направился к своему месту за учительским столом. Иномирцы притихли.

А Никола вдруг с ужасной обреченностью понял, что другой возможности спросить про камеры не будет. Окончив урок, Ель всегда как можно быстрее покидает класс, почти бежит из него. И в свой рабочий кабинет после этой дурацкой истории ни за что в жизни не пустит. Еще раз прерывать занятие – очень плохая идея. Сейчас же Ель сам приостановил урок. Придется спрашивать при всех – ну так и что? Стыдного в этом вопросе ничего нет.

– Ель! – зажмурившись, позвал Никола, от волнения слишком громко. Он чувствовал, как Лавр недоуменно уставился на него.

– Ну что тебе еще? – Ель обернулся. В выражении его лица теперь было что-то по-настоящему нехорошее.

– Я хотел спросить, – заставил себя продолжить Никола.

– Спрашивай, – процедил Ель.

– Про камеры наблюдения. Они же висят повсюду, да? И, должно быть, работают, правда? Где-нибудь есть записи? – Никола говорил все быстрее, чувствуя, как полыхают щеки и сбивается дыхание. Хуже, чем во время тренировок в гимнастическом зале. – Люди устанавливают такие повсюду. Вы ведь должны знать, да?

Ель в ярости стукнул кулаком по столу, по белой его чешуе поползли розовые пятна. Иномирцы от души наслаждались этим зрелищем.

– Замолчи сейчас же! Не смей спрашивать меня о ваших поганых человеческих обычаях. Нам нет нужды шпионить друг за другом. Да как у тебя только наглости хватает интересоваться таким в твоем-то положении?! Надеюсь, твоя казнь – просто вопрос времени. Продолжаем! А тебе, – он вновь уставился на Николу, – я бы посоветовал сделать нам всем одолжение и попросту проглотить свой дрянной язык.

Никола втянул голову в плечи, пытаясь стать как можно меньше.

– Плохой момент, – одними губами сочувственно прошептал Лавр.

До конца урока они решали задачи о сопротивлении воздуха. Раз за разом Никола представлял себя тем самым телом, которое несется в пропасть, падает, а ему сопротивляется не только воздух – вообще все в этом мире.

Едва урок закончился, Лавр чуть ли не за шкирку вытащил Николу в коридор, не давая возможности остальным от души позубоскалить.

* * *

Утренней легкости после пробуждения как не бывало. Плетясь в гимнастический зал, Никола едва переставлял ноги, краем уха прислушиваясь к рассуждениям Лавра о фехтовании. Они определенно задумывались как подбадривающие, но эффект был ровно противоположный. Едва ли существовало еще хоть одно место, куда Николе не хотелось бы идти столь же сильно.

Он считал камеры, которые встречались по пути. Такой обычный, как казалось Николе, спутник человеческой жизни – они ведь стояли повсюду: у магазинов, банков, на заправках и у входов в школы и детские сады. Никто и не думал обижаться, а для иномирцев они оказались таким вот страшным оскорблением. Никола не удивился бы, окажись назавтра все камеры разбиты и убраны – хотя до этого никто их попросту не замечал.

Столько лет, а он все поражается этим различиям.

Они с Лавром пришли слишком рано – остальные еще только стягивались сюда. В противоположном углу зала хмурая Липа о чем-то тихо переговаривалась с Дубом.

Дуб до сегодняшнего дня даже почти нравился Николе – иногда казалось, что он участвует в затеях Липы не по своей воле, а скорее из страха противиться. Во всяком случае, в его взгляде никогда не читалось жгучей ненависти или же унизительного презрения, которыми награждала Николу Липа.

Лавр одарил Липу и Дуба ослепительной улыбкой и сразу же направился в их сторону, словно со вчерашнего вечера только и мечтал об этой встрече, а всего произошедшего в классе Еля и вовсе не было. Никола поразился такому упорству и самоуверенности – сам он уже окончательно поставил крест на затее выяснить у Липы хоть что-то. Пусть бы и она испортила книги – записей с камер нет, Ой никому ничего не расскажет, утерянные листы восстановлены. Вряд ли к этой истории можно что-то еще прибавить.

За минуту до начала занятий Никола с тоской осознал, что, в отличие от одежды иномирцев, их с Лавром наряды мало подходили для занятий спортом. Но, с другой стороны, Лавру это вряд ли очень уж помешает, а вот Николу ни один костюм не спасет от неудач в этом классе. Тащиться обратно в комнату и переодеваться хотелось еще меньше, чем наблюдать за неловкой беседой Лавра и Липы. Вздохнув, Никола поплелся к турнику – изображать, будто делает разминку. Может, повезет и здесь каким-нибудь чудом окажется Элоиза и случайно обронит карточку, заигравшись.

Внезапный тычок в спину чуть не сбил Николу с ног. Он обернулся. Позади стоял Лавр и протягивал ему тренировочный деревянный меч. Точно такой же он держал во второй руке и именно им только что напал на Николу.

Никола едва успел с неохотой забрать меч, когда его настиг следующий выпад Лавра. И еще один. И еще. Друг сегодня был особенно беспощаден. Завтра под рубашкой Никола будет похож на леопарда – такой же пятнистый, только от синяков.

– Обороняйся! Ну же! Давай! – подзадоривал Лавр, который все никак не мог угомониться. Он оттеснял Николу к турнику, пока тот не ощутил спиной холод перекладины.

Вокруг них уже собирались остальные иномирцы. Зрелищ сегодняшнего дня им определенно еще надолго хватит, чтобы всласть поиздеваться над Николой.

– Давай! – Лавр наконец выбил у него меч и теперь наклонился, чтобы подать вновь. – Соберись!

Никола с неожиданной обидой наблюдал за ним. Ну неужели Лавр считает, что в жизни Николы в последнее время мало унижений? Зачем он так ведет себя? Неужели ему недостаточно всегда и во всем быть лучше? И почему убеждаться в этом нужно именно сегодня и именно так? Да, Никола ужасен в фехтовании. И почти во всех искусствах иномирцев. Сидеть ему, убогому, в углу до старости да расшивать платки, если, конечно, позволят так насмехаться над их драгоценными полотнами.

С него довольно.

Вместо того чтобы взять протянутый меч, Никола с силой отшвырнул его. Меч с грохотом упал на пол. Остальные иномирцы разве что не зааплодировали.

– Хватит!!! – Никола закричал так сильно, что даже в горле засаднило.

– Ты чего? – Лавр отступил на шаг. – Просто тренируемся же.

– Тренируйся с кем-нибудь еще! Хватит меня унижать! Ну, или хватит тогда делать вид, что одариваешь меня своей дружбой из великого одолжения Вязу. С меня довольно! – Никола чувствовал, как защипало в глазах. Это все было слишком обидно, больно и несправедливо к ним обоим.

Лавр отступил еще на шаг.

– Я просто хотел, чтобы ты хоть немного оборонялся. Хоть чуть-чуть. В твоем положении в следующий раз это могут быть не деревянные мечи, и умение решать уравнения в этом случае никак не спасет. А я не всегда буду поблизости, Никола.

– Опомнись, Лавр, я не ты! У меня и клинка-то нет, чтобы с собой носить!

– Как скажешь.

И он, опустив голову, отошел в другой угол зала. А Никола так и стоял, привалившись спиной к турнику и не решаясь оторвать взгляд от пола, пока не пришел Ветивер и не начались занятия. Голоса иномирцев слились в один нескончаемый противный гул.

Но этот день точно не собирался становиться удачным. Ветивер как раз отчитывал Николу за недостаточное рвение, когда в зал влетел разъяренный Кориандр. За ним спешили еще пять иномирцев, среди которых Никола разглядел и Иву с Елем.

– Ты! – рявкнул Кориандр, указывая на Николу. – Это все-таки ты!

Никола непонимающе стал оглядываться. Лавр молча подошел и встал рядом.

– Что «он»?

– А ты – молчать! – от Кориандра исходила такая злоба, что даже воздух вокруг как будто накалился. – Если бы не твое и Вяза покровительство, все бы открылось гораздо раньше. Ты! – Кориандр вновь ткнул в Николу пальцем. – В твоей комнате нашлись чернила.

Никола окончательно перестал что-либо понимать. Конечно, нашлись. Те самые, которые ему дал Вяз. Но ведь Кориандр должен был помогать Николе, почему же сейчас обвиняет?

– Да, это мои, – тихо согласился Никола. – Они были нужны мне, чтобы восстановить записи.

– Восстановить? Ты за дураков нас держишь? – Никола не сомневался: не стой Лавр сейчас рядом, Кориандр бы его ударил. – Сначала тебя находят рядом с испорченными книгами, а потом у тебя в комнате обнаруживают вот это, – Кориандр достал пузырек с чернилами. – Точно такие же по цвету.

– Да другими почти никто и не пишет! – возразил Лавр. – Может, это вообще не из комнаты Николы?

– Замолчи! – Кориандра трясло. – Я нашел их там при всех этих свидетелях!

Лавр зло прищурился и хотел было что-то еще спросить, но Никола заговорил первый:

– Мне дал эти чернила Вяз вчера вечером. Они понадобились мне, чтобы записать кое-что очень важное. А что вы делали в моей комнате?

– Я не обязан перед тобой отчитываться!

– А передо мной? – послышался спокойный голос Вяза где-то за спинами вошедших.

Никола облегченно выдохнул. Теперь все будет хорошо.

– Вяз, я… – Никола чуть шагнул вперед из-за спины Лавра. – Вы ведь подтвердите, что давали мне вчера чернила, правда? Именно вчера, именно эту баночку. Только не для того, о чем я говорил. У меня есть очень важные записи о… – Он замялся. Стоит ли рассказывать о воровстве листьев из теплицы Кедра перед разъяренными иномирцами? – Лавр, покажи, пожалуйста.

Никола рассудил, что восстановленные записи должны смягчить их проступок.

– Ну же, Лавр, – повторил Никола. Тот почему-то медлил. – Покажи.

– Извини, – наконец виновато ответил Лавр, хлопая себя по карманам. – Я понятия не имею, о чем ты. Может, ты мне что-то давал, а я потерял? Не помню.

Мир покачнулся. Никола отказывался верить в происходящее. Лавр – собранный, безупречный, всегда успешный во всем Лавр – умудрился потерять записи? Именно сейчас? Но как? Неужели это все из-за их дурацкой ссоры?

Лавр предал его – вот и весь ответ. Николе совсем расхотелось сопротивляться. Раз уж предстоит прожить жизнь вот так вот, нечего за нее и цепляться.

– Как же так? – упавшим голосом переспросил Никола. – Мы же…

– Вы тратите наше время, – взревел Кориандр. – Если ты считаешь, что кто-то вам поверит, то твоей наивностью можно только восхищаться. Вяз слишком долго покрывал тебя. Почему бы ему и сейчас не солгать про чернила? Где доказательства?

– Кориандр, ты забываешься, – Вяз вышел вперед и встал напротив Николы. За видимым равнодушием угадывалась надвигавшаяся буря. – Не верить человеческому мальчику – это одно. Обвинять во лжи иномирского правителя – совсем другое.

Щеки Кориандра раздулись. Видно было, каких трудов ему стоило сдержаться и промолчать.

– Вяз, мы имеем право требовать справедливости, – подала голос Ива. – Слишком много совпадений, разве нет? А твой воспитанник, – она произнесла это слово с такой брезгливостью, словно речь шла о блохастом щенке, – по-прежнему разгуливает как ни в чем не бывало. И неизвестно, что еще успел бы натворить с этими чернилами.

Вяз на миг склонил голову.

– Чего ты хочешь, Ива? – со спокойной улыбкой спросил он. – Раз уж моего слова тебе недостаточно?

– Запри его где-нибудь, пока все не выяснится, – Ива обожгла Николу ненавидящим взглядом. – Хотя бы так. Я хочу быть уверена, что мои книги в безопасности.

Ничего лучше маленького темного склада, в котором хранили запасы иномирских тканей, для заключения Николы не нашлось. Комната закрывалась снаружи, и, когда замок щелкнул, наступили тишина и темнота. Можно было попытаться встать и найти, где включается свет, но не хватало ни сил, ни желания.

Никола опустился на пол и уткнулся лбом в согнутые колени. Впервые в жизни в нем болело предательство, и это было так несправедливо, мучительно, обидно и горько, что временами даже дыхание перехватывало.

Он ждал чего угодно, но Лавр! Лавр, еще позавчера заявившийся к нему с фруктами и дурацкими разговорами до утра; Лавр, укравший для него твердолюб, – этот же самый Лавр вдруг в самый нужный момент солгал, что потерял нужные записи? И ведь Никола сам отдал их ему, пытаясь сберечь. Вот уж сберег так сберег… Когда Николу уводили, Лавр попытался что-то крикнуть ему в спину, но Никола не стал прислушиваться и не обернулся.

Он вообще ни разу за всю дорогу сюда не поднял головы, просто молча плелся за Вязом в окружении остальных иномирцев, затылком чувствуя тяжелый взгляд Кориандра.

Кориандр. Еще одно предательство. Никола сжал руками виски, будто пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Зачем он так поступил, если Никола еще мог успеть выполнить договор? Зачем уничтожил его, если обещал помочь? Откуда он мог знать, что чернила в комнате Николы?

Никола протянул руку и нащупал справа от себя высокую стопку, составленную из обрезков ткани. Первым же порывом было ударить посильнее, чтобы хоть как-то выместить всю обиду и ярость, и Никола не стал ему противиться. У иномирцев впереди вечность, чтобы прибраться, они справятся.

Конечно, после того, как придумают для него какую-нибудь казнь поизощреннее.

Никола содрогнулся, вспомнив те обещания и угрозы, которыми сыпали в его сторону иномирцы все прошедшие годы. Может, хотя бы в этом Вяз за него вступится и все пройдет быстро?

В то, что для него найдется оправдание, Никола уже не верил.

А значит, никогда – даже совсем дряхлым стариком – не увидеть, как проснется Лючия. И все, что у него останется, – память о том долгом последнем вечере, когда они вдвоем засиделись в Куполе. Лючия тихо рассказывала о Подводном Царстве, а Никола почти не слушал ее, только смотрел, как крошечные звезды отражаются в серых глазах. Почему-то это казалось невероятно красивым, и смотреть в них можно было вечно. Так звезды становились чем-то очень близким, согревающим даже. А потом… Потом она не проснулась, и с этой мыслью ему тоже теперь доживать последние часы. Никола зажмурился и впился ногтями себе в ладони, чтобы поскорее подумать о чем-то еще.

Очутиться бы на прощание последний раз в Лесу! Никола и сам не понимал, откуда взялось это внезапное желание: раньше Лес скорее пугал его, чем манил. Но сейчас мысль о желтой листве и звонком смолистом аромате казалась настолько чарующей и притягательной, что Никола уже готов был встать и попытаться выломать дверь, если бы только не понимал прекрасно всю безуспешность этой затеи.

Безуспешность всех своих затей. Его придут казнить уже после завершения Игры, а значит, он застанет, как Элоиза… Никола сжал кулаки сильнее. Проклятый Кориандр. Проклятые иномирцы с их ужасными играми. Привычная паника подступила к горлу, мешая вздохнуть глубоко.

И все вокруг – лишь один металлический мешок посреди темноты, пустоты и холода, и Никола никогда не узнает другой жизни. Он попытался выровнять дыхание. Сам же говорил недавно Льдинии: если его смерть на Корабле неизбежна, так ли уж важно – рано или поздно?

Никола вновь ударил по стопке, вслепую, наугад, чувствуя, как на ноги падают обрезы ткани. Трус и врун. Конечно же, важно.

* * *

Дверь распахнулась слишком скоро, Никола был уверен, что завтра еще точно не могло успеть настать. Он, кажется, даже не спал совсем; может, только задремал на пару минут…

Никола потер глаза, щурясь от яркого света из дверного проема. Он быстро взглянул на часы: точно, еще даже полудня не было. Совсем мало времени.

Никола не сразу различил, кто стоит на пороге, а когда понял, то сдавленно вскрикнул от испуга.

Сина только хмыкнула себе под нос.

– Неужели… – Никола прокашлялся, горло совсем пересохло. – Неужели я действительно настолько разочаровал Вяза?

– Я здесь не из-за Вяза, – Сина протянула руку и включила свет. Никола вновь зажмурился. – Хотя он, конечно, знает, что я тут. К его чести, он от этой новости не взвизгивал, – Сина многозначительно посмотрела на покрасневшего Николу.

– И Вяз тебе позволил? – Никола чувствовал себя все более беспомощным, ненужным и потерянным.

– Ему достаточно моего слова, что не трону тебя, если ты об этом, – Сина презрительно сморщилась.

Никола молчал, не представляя, о чем вообще может беседовать с ней, особенно сейчас.

– Я знаю о просьбе моего отца, – сказала Сина. Она опустилась на колени и как ни в чем не бывало стала собирать разбросанные ткани, словно пришла сюда только за этим.

Никола по-прежнему не решался вымолвить ни слова.

– Ты не обязан ее выполнять, даже если сумеешь выбраться отсюда до вечера, – Сина перехватила его взгляд и ухмыльнулась. – Нет-нет, на меня не рассчитывай. Я пришла не помогать тебе сбежать, а избавить от этой просьбы. Она в первую очередь касается меня, так что имею право. Не вмешивайся, пусть Игра идет своим чередом. Если душа уже принадлежит змею, иномирец все равно будет несчастен, пока не очутится там, где ему до́лжно быть, понимаешь? Тебе может казаться, что ты делаешь благое дело. Но это не так.

– Но… – Никола вспомнил слова Лавра о Лесе, Сине и Ветивере. И не стал продолжать.

– Расставаться невыносимо больно. Но иногда других путей просто нет, – Сина осторожно разгладила складку на ткани, которую держала в руках.

Никола сейчас видел княжну-медведицу словно впервые: притихшую, грустную, какую-то даже слабую. Сегодня Сина распустила волосы и сразу стала казаться гораздо моложе, почти ровесницей Лючии. Ни грамма от той воинственной иномирки, которую он знал до этого.

– Я понимаю, – очень просто ответил Никола. Он ждал в ответ насмешки или укола, но Сина просто подняла на него взгляд и кивнула.

– Жаль, что тебя во все это втянули. Отец желает мне добра, просто одержим этим желанием… И не слишком задумывается об остальных. Даже обо мне самой, – с горькой улыбкой добавила Сина.

– Ты сейчас о Ветивере? – зачем-то выпалил Никола. Видимо, терять ему было уже действительно нечего.

– Что ты-то можешь об этом знать? – полыхнул яростный взгляд. Но от него почему-то стало спокойнее, чем от внезапных тихих откровений.

– Лавр рассказал.

– Ах Лавр. Ну да, уж ему-то кое-что известно о прелести наших браков.

– О чем ты? – удивился Никола.

– Хочешь сказать, ничего не знаешь о невесте нашего блистательного наследника? О том, что они обручены с Липой?

Никола отчаянно жаждал верить, что он ослышался. Сина с любопытством наблюдала за ним.

– Странно, мне казалось, вы друзья, какой бы чудно́й и неправильной ни выглядела эта дружба. Хотя он вроде одумался, да? – Смертный приговор звучал бы сейчас не так ужасно, как эти простые слова.

– Мне тоже так казалось. Но, видимо, какая уж дружба с человеком… – угрюмо закончил Никола.

– Да, и это тоже, – безжалостно согласилась Сина. – Ладно, я сказала, что хотела, и даже, кажется, больше. Прощай.

Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Она не выключила за собой свет, а Николе по-прежнему не хотелось вставать, хотя ноги совсем затекли. Он невидяще уставился на ровную стопку тканей: малиновый, темно-синий, фиолетовый. В темноте было лучше.

В незнании было лучше.

Как же так?

Иномирские браки, конечно, вовсе не те, что у людей. Выбор создания, с которым предстоит провести вечность, – вопрос не случайного порыва. И разладов иномирцы почти не приемлют. Только лишь готовиться к помолвке могли несколько веков, соблюдая десятки обрядов и обычаев. Торопиться было некуда. Лес благословлял; Море, если нужно, отпускало. Новый союз был прочнее камня.

Иномирцы, очутившись на Корабле, оказались совсем в иных условиях. Выбор их был весьма ограничен.

Вяз заставил себя вновь взглянуть на механизмы.

– Хорошо. С Землей связь утеряна навеки. Но хотя бы просто послать этот сигнал мы можем? О том, что идем с миром и ищем новый дом.

Он все прокручивал в голове последнюю беседу с Льдинией и ее слова о том, что их банально не хотят пускать дальше. В этом, определенно, мог быть смысл.

– Ты способен представить отправку письма без адресата?

– Представить-то я что угодно готов. Но мы должны использовать любые попытки сдвинуться с места. Лететь в обход этой преграды?

– Считаешь, это такое неожиданное свежее решение? – в своих владениях Ель мог позволить себе и не подобную фамильярность. – Ничего не работает, даже назад не повернуть. Мы просто в какой-то сфере.

Вяз прикрыл глаза и потер виски. Ловушка. Он верил, что спасает свой народ, но что, если даже смерть на Земле оказалась бы более милосердной, чем навеки застрять тут?

– Придется все же однажды всем рассказать, – угрюмо признал Вяз. – Но давай сначала попробуем эту идею с сигналом?

Ель рассеянно сжимал между пальцев кончик косы, перекинутой через плечо. Пальцы у него были длинные и гибкие.

– Попробовать-то попробую, – он тяжело опустился в свое кресло. – Не думал, что однажды скажу это, но как же сейчас не хватает человеческого совета. Вдруг происходящее – часть чего-то, что они не успели нам объяснить? Или хотя бы сумели помочь разрешить эту загадку. Есть ведь и вероятность, что за эти годы Петр, если он еще жив, как раз додумался до существования вот таких сфер и до того, что с ними нужно сделать, а донести до нас эти знания невозможно?

Вяз грустно покачал головой. Даже просто поговорить с Петром сейчас было бы огромным счастьем. Без расчетов, решений, объяснений – банально узнать, что он жив. Рассказать, как дела у Николы. Услышать пару слов ободрения и поддержки…

– Придется разбираться самим.

– Это я уже понял, – Ель опустил пальцы на приборную панель. Вяз пытался вообразить, будто это и не мигающий огнями механизм вовсе, а водная гладь, отражающая блеск далеких светил. Он заставил себя поднять взгляд на настоящие звезды.

– Попробуй донести этот сигнал. Даже письмо без адресата может случайно попасть в чьи-то руки. А нам сгодились бы любые.

– Уверен? А если после на нас кто-то решит пойти войной, Вяз? Космос бесконечный, что мы знаем о тех, кто нас тут поджидает? Как нам, если что, в таком случае отбиваться? Да мы еще пятьдесят лет назад выше верхушек деревьев не поднимались. Много ли твои клинки стоили даже против человеческого оружия? А тут может быть что-то пострашнее.

– Весь этот металл на тебя плохо влияет. Не замечал, чтобы прежде ты впадал в пессимизм.

Ель не улыбнулся.

– Этот металл ни на одного из нас хорошо не влияет. Что мне сообщить в нашем письме без адресата, Вяз?

– Ровно то же, что я сказал когда-то Петру. Мы пришли с миром. И нам нужна помощь.

– Ясно.

Они помолчали. Вяз смотрел на Еля и думал, что тонкая складка на лбу теперь никогда не исчезает с его лица. Из-за чешуи она казалась куда глубже, чем человеческие морщины.

– Я пойду. Хочу проведать Николу, – внезапно признался Вяз, не собиравшийся до этого сообщать о своих планах.

Ель вздрогнул.

– К слову, о нем. Не то чтобы я уж очень жаждал защищать этого твоего, – он поджал губы, – человеческого подопечного. Но он сегодня спросил меня кое о чем на уроке. И вот я все думаю… Может, тебе будет интересно.

– И о чем же? – стараясь звучать спокойно, спросил Вяз. Если Никола и с помощью Еля решил рыть себе могилу – пиши пропало. Ну почему Лавр не остановил его? Что с ними обоими творится?

– Видишь ли, на Корабле есть одна людская игрушка… Я настолько мало придавал ей значения, что и вовсе почти позабыл. Камеры, Вяз. Такая придумка, чтобы устраивать слежку, – унизительно, правда? Они записывают все, что было за последние несколько суток. Потом стирают это и записывают вновь. Довольно неприятный механизм, есть в нем что-то по-человечески грязное…

– Но они могли записать все, что произошло в библиотеке в ту ночь, да? Они же еще работают? – Вяз изо всех сил пытался скрыть волнение в голосе.

Ель медленно кивнул.

– Я проверил. Работают. Хочешь посмотреть вместе?

– Конечно. Куда идти?

Ель привел его в маленькое помещение, сплошь уставленное экранами. Головная боль усилилась. Вязу и в компьютерном отсеке библиотеки-то делалось нехорошо, и его же он винил в вечно дурном настроении Ивы. А тут целая комната, о существовании которой Вяз, к своему счастью, и не подозревал. Впрочем, Ель, кажется, тоже не слишком часто сюда заходил. Но сейчас он уверенно принялся настраивать что-то на одном из экранов, и Вяз зауважал его еще сильнее.

Картинка рябила и менялась тошнотворно быстро, в углу бежали цифры. Вяз силился понять хоть что-нибудь – в конце концов, записан был их Корабль и они сами, – но никак не получалось.

– Вот, – по-прежнему бесстрастный Ель все-таки настроил изображение. – Смотри.

Вяз различил библиотеку. Она проглядывалась размыто, только с одного угла, но все же можно было увидеть то место, где с Николой случилась беда.

Кадры сменялись по-прежнему очень быстро.

Никола и Лавр в библиотеке днем. Пустая библиотека. Ива, бережно переставляющая тома.

Никола, крадущийся в библиотеку ночью. Читающий книги прямо на полу. Засыпающий над ними.

Кориандр, пробравшийся в библиотеку вслед за ним. Кориандр, берущий со стола Ивы чернила. Кориандр, выливающий их на раскрытые листы.

Брови Еля поползли вверх. Он потянулся к выключателю.

– Пойдем. Об этом нельзя молчать.

– Подожди, – Вяз опустил руку ему на плечо. Внутри все клокотало. – Просто просмотрим еще несколько отрывков, ладно? И покажем остальным.

Ель кивнул.

Четверть часа спустя, когда Вяз, наконец, увидел на записях все, что ожидал, они с Елем покинули комнату. Тишина коридора после всего этого гудения и мельтешения была просто блаженством.

– Спасибо, – Вяз повернулся к Елю. – Я знаю, как ты относишься к Николе. Вы все. И ты мог промолчать…

– Как бы я ни относился к твоему воспитаннику, я все еще не переношу подлость и ложь. А Никола, кажется, просто глупец – не слишком приятное качество, но с этим можно ужиться. Как однажды можно будет смириться и с тем, что он человеческое дитя. У нас слишком долгий век, чтобы коротать его в ненависти, правитель.

– Тут ты прав. Спасибо, Ель.

Тот кивнул и поплелся обратно к своим механизмам. А Вяз поспешил в Купол, объявить об общем сборе. Теперь ему было что рассказать.

Раскрасневшийся Лавр вылетел на него прямо из-за поворота, чуть не сбил с ног и, пробубнив на бегу невнятные извинения, кинулся бы дальше, не останови его Вяз.

– Лавр, ты с ума сошел?

– Папа! А я тебя и ищу. Прости, не заметил.

– Да ты бы сейчас собой иллюминатор прошиб – и то бы вниманием не удостоил.

– Извини. Я очень спешил. Это по поводу Николы.

– Что бы ты там ни придумал, в этом уже нет надобности. У меня есть доказательства, что Никола ни при чем.

– Ну дела! – Лавр выпучил глаза. Какой же он, в сущности, еще был ребенок. – Ты от Еля, да? Значит, все-таки камеры?

– Они.

Вяз коротко обрисовал сыну увиденное. Лавр чуть на месте не подпрыгнул.

– Вот это да! Я же видел его тогда рядом с Николой после занятий у Еля, видел! Да и в принципе подумал, что лучше перестраховаться, зная отношение Кориандра к Николе… Потому-то и спрятал записи. Оказывается, все не зря!

– Какие записи, Лавр?

– Ох. Тебе не понравится большая часть этой истории.

– Тем сильнее я хочу ее услышать.

Лавр говорил так сбивчиво и торопливо, что Вяз не сразу уловил суть.

– Надеюсь, ты понимаешь, каких дел вы натворили?

– Но ведь мы в итоге восстановили испорченные страницы! – Лавр казался весьма мало уязвленным этим замечанием. И очень гордым за проделанное. – Записи спасены, Никола оправдан, все теперь хорошо, отец!

– Дай их мне, – Вяз протянул руку.

Лавр послушно достал из кармана листы. Строки были неровными, сбивчивыми – обычно Никола писал куда аккуратнее, но все же и сейчас угадывался его почерк. Вяз пробежал глазами. Эти два дурня, конечно, отличились, но с задачей справились отлично: сказка о змее-отступнике была воспроизведена практически полностью.

И теперь она вновь окажется на страницах старинного тома.

Ей не суждено быть забытой. История осталась и на бумаге, и в памяти человеческого мальчика – значит, путь ее пока не закончен. Этим словам еще суждено сыграть свою роль, как бы ни силился Вяз их упрятать, Кориандр – уничтожить, а Никола – забыть. Они выстояли. Змей-отступник останется в памяти, как и все содеянное им.

И дальше этому противиться Вяз отказывался.

– Пойдем скорее, сын. Надо о многом рассказать остальным.

Отрывок из записей Николы после принятия твердолюба:

Некоторые змеи, видимо, уже очень давно спали под надежной защитой Чащи – так давно, что о них все успели позабыть.

О том, который улетел и не вернулся, о змее-отступнике, тоже никто не вспоминал. Или же не хотел вспоминать.

Ир закрыл последнее Окно, через которое змей-отступник покинул иномирцев, и уснул.

А улетевший змей остался запертым в чужом мире: не хотел ли открыть Окно, не мог ли – памяти об этом не сохранилось. Иномирская душа в нем не выдержала такой судьбы – и погибла. И стать бы этому змею просто одним из холмов среди человеческих земель, если бы только он не отыскал себе меж людей новую душу.

Без игр, жеребьевок, обрядов – она просто пришла к нему, будто вернулась после долгого пути домой. Человеческие души живут по иным законам: не покидают своих тел, просто дарят всех себя змею – и он пробуждается, и эти двое делаются неразлучными.

Они парили над миром долгие годы, а когда пришло время и человеческой душе состариться и умереть, змей создал новое Окно, чтобы покинуть мир, где потерял лучшую часть себя, но не успел улететь: вторая часть души его погибла, а он остался недвижно стеречь это – последнее – Окно.

И однажды к нему должны были прийти люди.

Пропищали и смолкли отцовские часы.

Сон стал бы спасением от тяжелых мыслей, но погрузиться в него не получалось. Никола хотел просто запретить себе думать обо всем этом, но смятение и отчаяние накатывали снова и снова – будто мутные морские волны перед штормом: каждая следующая сильнее и больше, и кажется, что вот-вот захлебнешься.

Минуты тянулись непозволительно долго. Устав проверять циферблат раз в десять секунд, Никола снял часы и убрал в карман. Если все – даже Лавр с Вязом – отвернулись от него, надеяться все равно уже особенно не на что.

Наверное, и хорошо, что Лючия спит. Так можно верить, что хотя бы она все еще не отказалась от него.

Никола вытянул затекшие ноги, чувствуя отрезвляющую боль в мышцах.

Он сделал все, на что был способен. Ждать уже недолго.

В следующий раз дверь открылась ближе к вечеру, и теперь Никола сразу же подскочил. К этому моменту ему больше всего на свете хотелось очутиться в туалете, и на фоне этого желания все страхи несколько меркли.

В дверях стоял Вяз.

– Никола… – начал он, но тот перебил:

– Можно мне в уборную? В какую угодно, пожалуйста, не обязательно в моей комнате, – выпалил он. – А потом казните.

Вяз казался смущенным.

– Конечно, прости, я даже не подумал, у людей же… Пойдем, конечно. В любом случае ты можешь идти куда пожелаешь. Я пришел сказать тебе это. Соседняя дверь. И возвращайся. Нам есть что обсудить.

У Николы уже не осталось сил удивляться.

Когда он пришел обратно, Вяз стоял на прежнем месте, меланхолично разглядывая запасы тканей.

Никола готов был поклясться, что за всю историю иномирцев ни одни полотна не получали столько внимания даже от самых искусных портных, сколько досталось сегодня хранившимся в этой комнате.

– Зря вы с Лавром сразу не отправились ко мне, – без долгих вступлений начал Вяз. – Неужели в тебе настолько мало ко мне доверия, Никола?

– Нет, просто… – Никола не совсем понимал, как лучше продолжить. – Просто нам хотелось сначала самим разобраться. И потом, Лавр все равно ведь потерял записи. Ну, или солгал об этом. Мы немного повздорили…

Брови Вяза поползли вверх.

– Ты что, серьезно принял это за чистую монету, Никола? Нет, ты не мог! Или… – он с недоумением посмотрел на него. – Конечно, Лавр не терял никаких записей! Просто вовремя вспомнил, что уже видел на днях тебя рядом с разъяренным Кориандром, а потом все тот же Кориандр в самый неудачный момент вламывается в твою комнату… Да и его отношение к тебе всем известно. Что стало бы с записями, отдай Лавр их ему? Раскройся при этом ваше воровство листьев и обман насчет чернил?

Никола пристыженно опустил голову. Он так упивался своими обидами и разочарованиями, что позволил себе усомниться в Лавре, пока тот делал самое правильное из возможного в их ситуации.

– Пожалуйста, не говорите ему, что я так думал, – только и смог выдавить из себя Никола.

– Не буду, это ваше дело, – согласился Вяз. – Но мне жаль, что ты настолько не веришь в нашу преданность тебе, Никола. Конечно, Лавр сразу же принес мне записи и все рассказал. Я как раз в тот момент был у Еля…

– Еля? – зачем-то переспросил Никола.

– Да. Уж не знаю, чего вы с Лавром там ему наговорили, но записи с камер мы все-таки нашли и просмотрели. И на них очень хорошо видно, как Кориандр прокрадывается ночью в библиотеку и портит книгу. Как наводит морок на Лавра. Как следит за тобой ночью после танцев. И Ива призналась, что именно Кориандр подбил ее обыскать твою комнату. В общем, достаточно, чтобы понять, что ты ни в чем не виновен. И что разбираться надо с Кориандром. Мне давно нужно было понять… Еще после истории с центром связи с Землей. Это моя вина, Никола.

– Вот как, – только и смог промолвить Никола.

– О чем он беседовал с тобой, когда наслал на Лавра морок? У вас был какой-то уговор?

– Вроде того, – неохотно признался Никола. – Он обещал помочь.

– Почему ты не пошел ко мне сразу? Что именно он тебе сказал? Никола, я хочу прежде услышать твою версию, с Кориандром у нас впереди еще много разговоров. И ты многого можешь не знать в этой истории. Даже если ты записей своих не помнишь… После твердолюба всегда так. Сначала переживаешь все заново, а потом не способен воспроизвести деталей… Я покажу тебе восстановленные листы. Но что он хотел в тот момент конкретно от тебя?

– Вяз, пожалуйста, – Никола решился заглянуть ему в глаза. – Пожалуйста. Я не могу, правда. Мне очень хочется рассказать. Больше всего на свете хочется… Но сегодня я точно не могу. Простите.

Искра понимания мелькнула во взгляде Вяза.

– Тогда завтра, да? Может, ты и прав, сейчас нет срочности. Кориандр под надежным присмотром и точно будет под замком, когда Игра закончится. Ива негодует… А мы с тобой явно засиделись здесь. Ты же не интересуешься шитьем?

– Шитьем? Нет, конечно! Но когда-то Лючия учила меня вышивать, – Никола до сих пор стеснялся признаваться в этом умении.

Но Вяз только одобрительно улыбнулся.

– О, в этом она мастер, как и Льдиния. Это, кажется, семейное. Тебе повезло с учителем. Идем? Все уже собрались в Куполе.

Купол. Игра. Николе вдруг показалось, что остаться здесь – не такая уж плохая идея. В памяти всплыли слова Сины. Может, для иномирцев они и были справедливы. Но для него стоять и смотреть, как Элоиза навсегда исчезает, казалось выше любых человеческих сил.

В Куполе и правда уже собрались почти все обитатели Корабля. Никола нашел взглядом Еля и благодарно кивнул ему, но тот не заметил – или решил не замечать. Остальные иномирцы то и дело перешептывались, указывая в сторону Николы, отчего сразу же захотелось провалиться на месте. Вот бы уметь сливаться с Кораблем так же, как Ой – с Лесом.

Никола было замялся, не решаясь подойти к Лавру и Элоизе, но Лавр первый радостно замахал рукой, подзывая.

– Иди же, – Вяз слегка подтолкнул Николу в их сторону. – Мы с Льдинией присоединимся чуть позже.

Элоиза с визгом кинулась его обнимать. У Николы сжалось сердце.

– Ты меня задушить решила? – смущенно пробормотал он, отчаянно мечтая, чтобы случилось что-то такое, чтобы весь этот вечер распался на нитки, как сгнившее полотно, исчез, перестал существовать. Чтобы можно было хоть что-то изменить.

Но теперь, даже случись чудо и сумей Никола достать злополучную карту, ее все равно невозможно было бы обменять. Все кончено. Никола нашел в толпе Сину: она стояла рядом с Ветивером, высоко задрав подбородок, безучастная к перешептываниям за спиной. Дочери предателя тоже достанется, с тоской подумал Никола.

– С таким хилягой, как ты, это не такая уж трудная задача, даже Элоизе под силу, – Лавр подошел ближе и хлопнул его по плечу. Что он имел в виду, Никола понял не сразу.

Он осторожно отстранил от себя Элоизу и заглянул ей в глаза. Она вся обратилась в счастливую улыбку.

– Я соскучился, – произнес Никола, пытаясь вложить в эту фразу гораздо больше, чем она могла вместить. Все, что он не мог вымолвить сейчас и не успел когда-то сказать Лючии.

– Ты странный, – растерянно ответила Элоиза. – Всего-то день не виделись.

– А, это на него спертый воздух плохо влияет, не бери в голову, – сказал Лавр. И тут же обратился к Николе: – Кориандр, да? Кто бы мог представить! Подбил Иву вломиться к тебе в комнату, следил за нами в тот вечер…

Никола вспомнил, как ему послышался разочарованный вздох тогда, у дверей комнаты Элоизы. Стоило больше доверять себе.

– Но зачем? – спросил Никола то, о чем уже десятки раз подумал.

– Ну, во-первых, кажется, жаждал подставить тебя, а это великолепный шанс. Во-вторых, – отец в этом уверен, – Кориандр очень хотел уничтожить именно эти записи. Догадался, может, зачем я в тот вечер крутился вокруг теплицы, а тут вдруг у тебя в комнате еще и чернила с ручкой, и совсем голову потерял. Ну и Игра здесь замешана, само собой! Отец обещал все объяснить, когда вечер закончится. Эй, ты чего? В лице изменился.

Когда вечер закончится. Вяз просто не мог знать про Элоизу – иначе бы Игра уже оборвалась.

– Устал, – соврал Никола. – Значит, мы ему здорово насолили тем, что сберегли записи?

– Угу. Я, правда, так и не успел их прочитать, отдал отцу. И ты, наверное, уже и не вспомнишь, что там? После твердолюба всегда так.

Никола кивнул.

– Главное, что они в безопасности. Спасибо тебе за это. И извини, – тихо добавил он.

– За что? – Лавр, кажется, искренне не понимал.

– Я правда поверил, что ты их потерял или решил меня подставить. После той идиотской ссоры, – Николе хотелось исчезнуть на месте.

Даже тогда, в этой дурацкой дуэли, Лавр просто, как умел, заботился, пытался научить хоть немного уметь постоять за себя. Его действительно могло не оказаться рядом в нужный момент.

– Ну, это все мое неподражаемое актерское мастерство, – Лавр совсем не казался уязвленным. – Не могу тебя винить, любой бы поддался этим чарам.

Элоиза расхохоталась.

– Какой же ты павлин! – Николе и самому уже хотелось рассмеяться. На душе пусть и не стало совсем легко, но без груза вины дышалось куда свободнее.

– Кто? Это какая-нибудь очередная ваша человечья ерунда вроде коробки для разговоров?

Никола решил не уточнять, что Лавр подразумевает под «коробкой для разговоров» – ею с равной вероятностью могли оказаться телефон, телевизор, видеокамера, компьютер. Или человеческие портреты – точнее, Лавровы о них представления.

– Это птица. Такая земная птица, смысл жизни которой – покрасоваться.

– Ну, раз птица… На это я еще согласен.

От первого далекого порыва ветра у Николы по спине побежали мурашки. На этот раз на постаменте никто не стоял, все взгляды были обращены к иллюминатору Купола и к тому, что за ним, – куда-то очень далеко, дальше, чем Никола мог себе представить.

Каждый иномирец достал свою карту и крепко прижал к груди.

Новый порыв ветра – и вот уже будто на лицо падают тяжелые капли начинающегося дождя, или соленые брызги нового шторма, или же… Слезы. Никола смущенно, украдкой провел рукой по лицу, но до него никому не было дела.

Еще один далекий взмах крыльев – приближающийся ураган, скорая буря, какой-то совсем незнакомый виток этой истории. Тот самый wind of change[7], о котором Никола слышал песню в детстве. Он точно знал теперь: змей есть. Где-то здесь, на Корабле, или невыносимо далеко, или ближе, чем иномирцы могут представить, но он точно тут – и готов вновь проснуться.

А раз так, то Никола вдруг понял, что должен делать. Решение, не поддающееся логике и чужим доводам, глупое, отчаянное, смелое, правильное и такое нелепое одновременно. Никола зажмурился на секунду. Распахнул глаза.

И быстро выхватил у неподвижной Элоизы карту.

Кажется, где-то кричали. Мир вокруг завертелся быстро-быстро, невозможный и странный, но Николе не было сейчас до него никакого дела. Он не отрываясь смотрел на черный провал бесконечной ночи за стеклом, всем телом ощущая, что тот становится все значимее и понятнее. Это и есть дом, догадался Никола. Принадлежащий ему и совсем не страшный. Как вообще могут пугать эти свобода и простор?!

Никола глубоко вдохнул, поражаясь, сколько в нем в эту секунду было силы, какой прекрасный, свежий ледяной воздух наполнил легкие, какая это была радость – так дышать. Захотелось смеяться.

Вот они. Звезды-булавочки, звезды-капельки, звезды – игольные ушки…

Наконец-то они стали ближе.

…Сердце его было спокойным и счастливым и, самое главное, – вновь целым. Сильные крылья взмахнули – и еще раз. Он столько всего умел, столько ему было известно и подвластно!

Темнота и холод больше не страшили – о, какими они были прекрасными, эти темнота и холод, сколько в них было свободы, и радости, и простора для полета! Как чудесно это было – нестись вперед, не помня себя самого, оберегая тех, кто дорог…

– Ты видел, что он натворил?! – голос Кориандра звучал где-то совсем близко. Очевидно, ради Игры его тоже пустили сюда. – Видел? Ты все равно продолжишь его защищать?

Никола распахнул веки. Голова ужасно болела, но в остальном он определенно был цел. И, кажется, прошло совсем немного времени с тех пор, как он выхватил карту.

Элоиза стояла тут же, перед ним, очень испуганная, но живая.

Значит, все было не зря.

– Да, я продолжу его защищать, – спокойно ответил Лавр.

У них с Кориандром в руках были клинки. Нетрудно было догадаться, что произошло.

– Не стоит принимать опрометчивые решения, Кориандр, особенно в твоем положении, – из толпы возник Вяз, державший за руку Льдинию. – И уж никому и никогда я бы не посоветовал угрожать моим детям.

– Он… Он…

Вяз бросил быстрый взгляд на карту в руках Николы.

– Пробудил змея-отступника? Сделал то, чего ты так боялся? – Вяз сохранял поразительное спокойствие. Остальные иномирцы отреагировали на эти слова куда более бурно. – Я в курсе, что было в записях, которые сохранил Никола, Кориандр. Скоро узнают и остальные, и я готов поведать о содеянном в день Отлета. И мы все были тут. Ты ведь тоже не мог этого не почувствовать, правда? Того, что змей пробудился?

– Никола нарушил ход Игры! – не унимался Кориандр.

– Разве? Я что-то не вижу, чтобы кто-то окаменел или погиб. Змей проснулся, его душа на месте. Игра окончена, – сказал Вяз.

– Я что-то не понял: так кто душа? – Лавр не спешил опускать клинок. – Все же тут.

– Очевидно – Никола, – голос Вяза чуть дрогнул, но он тут же вернул себе самообладание. Льдиния поднесла руку ко рту, Лавр шумно выдохнул. Элоиза захныкала. – Это не первый подобный случай. Об этом и было сказано в записях, которые так старательно пытался уничтожить Кориандр. Как и самого Николу.

– Но… – Никола не знал, что на это ответить.

– Остальное – завтра. У тебя впереди очень непростые времена, Никола. Тебе надо отдохнуть.

Среди иномирцев послышались разочарованные вздохи. Вяз и бровью не повел.

– Пойдем. Я провожу тебя в свой кабинет, там будет безопасно. Ты сможешь поспать. Игра окончена. – Вяз повернулся к иномирцам: – Тех, с кем захочу обсудить произошедшее, я найду сам. Расходитесь.

Никола понял, насколько Вяз был прав: ноги едва держали. От ощущения силы и легкости не осталось и следа. Он едва слушал, что говорил ему взволнованный Вяз по пути к кабинету.

Никола сразу же упал на маленький диван в углу комнаты и закрыл глаза еще до того, как Вяз погасил свет. В руке он так и сжимал карту Души, почему-то страшась выпустить ее хоть на секунду.

Спать.

Всю ночь напролет Николе снилось звездное небо.

Никола открыл глаза. Казалось, он успел проспать долгие годы, но совершенно не чувствовал себя отдохнувшим.

– Проснулся? – Вяз сидел у себя за столом. – Умыться можешь вон за той дверью. Приведи себя в порядок и сразу же возвращайся. Думаю, тебе есть что рассказать.

Никола сделал все, как ему было велено.

– Твой завтрак, – Вяз поставил на стол перед Николой чашу с ягодами. – Тебе теперь нужно много сил. Одновременно есть и рассказывать сможешь?

И Никола, отвлекаясь только на поразительно вкусные ягоды – определенно, самые вкусные в его жизни, – рассказал все-все, начиная с секунды, как он увидел карту Элоизы. Вяз слушал внимательно, не перебивая. На моменте, когда Лавр отправился воровать листья, он разочарованно покачал головой.

– И что? Я теперь правда душа змея? – вопросом закончил свой рассказ Никола. – Почему я тогда еще тут?

– Полагаю, потому что ты человек. Вот, – Вяз осторожно подвинул к нему лист, в котором Никола узнал свои записи. – Перечитаешь потом внимательно. Так уже случалось однажды. Люди не принадлежат нашему миру, а значит, и слиться со змеем полностью не могут. Но ты же теперь слышишь его, я прав?

Никола вспомнил вчерашнее ощущение полета.

– Ну, что-то вроде того вчера получилось, да. А теперь совсем нет. Правда, я не очень понимаю, что с этим делать…

– Ой тебя научит, чему сможет, – прервал Вяз. – Понадобятся и силы, и время, конечно. Но, думаю, у тебя все получится.

– Я вообще не представляю…

– И ничего удивительного: было бы странно, если бы у тебя были представления, – Вяз улыбнулся.

Никола внезапно понял, что так и не задал самый главный вопрос.

– А где сам змей?

– Ох, Никола. Давно надо было тебе рассказать. С самого начала, хорошо? Пожалуйста, не перебивай. Люди довели Землю до, как вы это называете, экологической катастрофы. Потом «Спасители» нашли Окно в наш мир и стали скидывать отходы туда. Мы это не сразу заметили, потому что у нас Окно находилось в самом сердце Чащи. Ну, и совершенно не были к такому готовы, честно говоря.

– Так, – не сдержался Никола. Это все он и без Вяза прекрасно знал.

– Обнаружив случившееся, мы впали в ярость, и я буквально обратил реки вспять и очень многое вернул обратно в ваши земли. По факту, и ваш, и наш мир к тому моменту уже оказались обречены, ни один уже нельзя было спасти. Мы отправились к людям – кто-то считал, что за возмездием, и «Спасителей», конечно, покарали, но лично я искал помощи. И они предложили нам этот Корабль. И Онатару.

– Угу, – подтвердил Никола то, что всем было отлично известно.

– Когда я вновь очутился у Окна в вашем мире, я обнаружил там спящего змея. Иномирцы пребывали в уверенности, что все змеи находятся исключительно в наших землях и давно уже в счастливом забытьи. Но существовала в одной книжке сказка про змея-предателя, выбравшего себе человеческую душу и оставшегося с ней. Люди не потомки Великого Змея, их души не могут полностью слиться с душами крылатых. И все же они порой принимают эту участь. Ты теперь и сам знаешь, – улыбнулся Вяз.

Никола кивнул.

– Значит, уничтоженные записи – та самая сказка?

– Иномирцы презирают этого змея. Но, когда я обнаружил его там, всеми покинутого, на умирающей земле, гибнущего… Когда нашел эту историю, перерыв всю библиотеку, и сопоставил прочитанное с увиденным… Я не мог поступить иначе.

– То есть проснувшийся змей – это тот самый змей? Открывший проклятое Окно?

– Да.

– Но как он оказался на Корабле?

– Его сердце пронес в руках один маленький человеческий мальчик. Никто и заподозрить не мог.

Никола сглотнул. Горло совсем пересохло. Так вот что он вспомнил под твердолюбом…

– Это вы дали мне его сердце.

Вяз кивнул.

– Понимаешь, мне, может, и не стоило молчать… Но они бы не поняли меня. Никто бы не понял. Этому змею желали смерти сразу по многим причинам, хоть он, конечно, и не мог знать, как используют люди Окно, которое он открыл. Да и в сказке ведь все ясно описано. Мы бы вспомнили о ней раньше, если бы не иномирская гордость. Но все же спасение этого змея сочли бы предательством. И сейчас сочтут. Но змей уже тут, и нас никто не посмеет тронуть.

– А Кориандр когда-то догадался…

– Да. Прочитал в книге, вспомнил последнее Окно… Припер меня к стенке с этими расспросами, – невесело усмехнулся Вяз. – Он умеет, да, и не важно, что перед ним иномирский правитель. Взбесился, разрушил нашу связь с людьми. Он очень тяжело переживал потерю жены. Очень. Все, что его удерживало тогда от полного безумия, – уверенность, что змей остался на Земле и теперь погибнет.

– А потом Дерево зацвело.

– Да. Дерево зацвело. И тут уж он совсем все понял. И пришел в ужас. Змей-клятвопреступник, предпочитающий людей, все-таки здесь, на Корабле. Как и человеческое дитя. Не знаю, как он не убил меня, – разве что доказательств не было. Но, уверен, уничтожить тебя стало для него делом чести. А когда к тому же появился шанс еще и от сказки избавиться, чтобы совсем наверняка никто и никогда не вспомнил о презренном змее…

– Он просто хотел выследить и убить меня тогда, в библиотеке.

– Да. Но подвернулась возможность получше. Расправиться с тобой чужими руками, а самому выйти сухим из воды.

– Но он же никак не мог знать наперед, что я увижу карту Элоизы?

– Тут уж точно Кориандр импровизировал на ходу. Смотри: во-первых, проболтайся ты о вашем плане или хоть словом обмолвься о своем вмешательстве в Игру – тебе точно было бы несдобровать, а ему только этого и надо. Во-вторых, он правда очень хотел помочь Сине стать душой змея, раз уж Лесом когда-то не получилось. А тут такая возможность!

– Но сама Сина этого не хотела. Она рассказала мне.

Вяз на миг удивленно вскинул брови.

– Родительская любовь бывает слепа, что там – почти жестока. Я рад, что Сину миновала эта чаша. Впрочем, своему ребенку я такой судьбы тоже бы вряд ли желал. Но этот змей – кажется теперь очевидным – очарован именно человеческими душами. Всей их хрупкостью, слабостью, быстротечностью их жизни, умением любить – такая прекрасная способность, правда, Никола?

– Она и иномирцам не чужда, – смущенно признался Никола.

Вяз улыбнулся.

– И поэтому змей избрал тебя, не изменив своим привычкам. А Корабль, видимо, счел достойным для своего тела. Оказывается, еще очень давно. Когда я только пронес его сюда.

Никола пытался осознать услышанное. Значит, их Корабль, их дом все эти годы на самом деле был спящим змеем? Они несутся сквозь космос на огромном металлическом разумном змее?..

«Бедное растеньице, наверное, совсем с ума сошло и решило, что всё вокруг и есть тот самый змей», – вспомнил Никола недавние слова Лавра. Кто бы мог знать, насколько правдивыми они окажутся.

– Поверить не могу. Корабль же собрали люди. Так бывает?

– Боюсь, у него не было другого выбора. Он не хотел покидать нас. А ничего масштабнее под рукой… крылом, – с улыбкой поправился Вяз, – не нашлось.

– Но как же… Корабль ведь совсем не похож. И тут все мы.

– Был совсем не похож, – мягко возразил Вяз. – Пробуждающийся змей изменяется. Ты еще увидишь. А насчет того, что мы тут, – что ж, в пещерах в горах-змеях иномирцам тоже доводилось жить.

У Николы оставался еще один вопрос.

– Но я мог и не выхватить карту, – продолжал рассуждать Никола. – Чего Кориандр так опасался?

– Может, вообразил себе, что ты еще и змея обратно к Земле из своих человеческих соображений надумаешь повернуть, и решил перестраховаться?

– Ерунда какая! Это он вам сказал?!

Вяз вздохнул.

– Нам предстоит еще много бесед с Кориандром, Никола. Как знать, может, одной только ненависти к человеческому сыну ему было достаточно, чтобы совершить все это? Пока так: ты теперь душа змея, и нам всем предстоит научиться с этим жить.

– Вяз… – У Николы вновь пересохло в горле. Он откашлялся и заговорил тише: – Они ведь все теперь ненавидят меня, да? За то, что я вмешался в Игру. Что ненавистный человек теперь – их же ненавистный змей.

– Видишь ли, какое дело, – Вяз опустил взгляд на лежавший перед ним лист, будто хотел что-то зачитать с него. – Элоиза даже не помнит, какая карта ей досталась. Просто забывала всякий раз, когда смотрела на нее. А вот ты увидел чужую вроде бы карту и запомнил. И смог взять ее в руки. Не догадываешься?

Никола нерешительно покачал головой.

– Мы с Оем считаем, что карта сразу выбрала тебя. И все это время только тебе и принадлежала. Тебя не включили в Игру иномирцы – но сам змей рассудил иначе, и ты смог увидеть карту. Ты всегда был его душой.

Никола не знал, что на это ответить.

– А насчет того, что ты человек… Мы больше, чем наша история, Никола, – Вяз задумчиво водил пальцем по бумаге. – Часть ее – да, и от этого не уйти, но все же всегда неизменно больше.

Никола смущенно уставился на сцепленные руки у себя на коленях.

– Наверное, и правда так.

– В мире, где это было бы не так, совсем не осталось бы надежды, разве нет? – Вяз улыбнулся. – Одно только бесконечное повторение ошибок. Какая разница, принадлежала тебе изначально эта карта или нет, если ты сам знаешь, что готов был пожертвовать собой ради Элоизы?

– По-другому я бы просто не смог, – очень тихо сказал Никола.

– Вот и я об этом же. – Вяз взглянул на часы, висевшие на стене. – Тебе пора. Скоро будет объявление о здоровье Лючии. Знаю, ты очень не любишь его пропускать.

Никола с тоской подумал, сколько же новых обязательств у него теперь будет. Правда, от этого он и сам не думал отказываться.

Но Никола не спешил вставать.

– Каково это – быть душой змея? Что я теперь обязан делать?

Вяз вздохнул.

– Тебе придется совладать с полетами. Быть там, в небе, со змеем – мыслями, душой и сердцем. Это в первую очередь. Ну, и еще порой соблюдать разного рода формальности, участвовать в праздниках и обрядах… Но с этим уже будем разбираться по ходу дела.

Никола неуверенно кивнул.

– Вяз, вот еще, – смущенно пробубнил он, нащупав в кармане записку. – Это для Лючии. Я все-таки написал пару строк. Если она проснется, а я почему-то не смогу ей сам передать.

Вяз взял сложенную записку, бережно разгладил, не разворачивая, и убрал в один из ящиков стола.

– Надеюсь, все же сможешь. Но, я обещаю, она в любом случае дойдет до адресата.

Никола, все еще чувствовавший ягодную сладость во рту, почти добрел до двери, но у самого порога опомнился и обернулся.

– Вяз!

– Да, Никола? – он глядел на него по-прежнему с мягкостью и добротой, хотя, наверное, уже спешил заняться своими делами.

– А что он вообще ест, этот змей? Я если и читал, то забыл.

Вяз улыбнулся – задорно, Лавр умел точно так же.

– Не человеческие сердца, не бойся. Свет, Никола. Змей питается светом звезд и солнца. Здесь он голодным точно не останется.

Змеи были друзьями и защитниками, наставниками и хранителями их мудрости. Иногда – рассудительными правителями, гораздо реже – отважными воинами. Воплощением силы, могущества и доброты.

Иномирцы не могли представить своей истории без змеев. Каждое их пробуждение, каждое цветение Белого дерева в Лесу становилось событием и праздником.

И не было ничего почетнее, чем обратиться душой змея и занять свое законное место в этом мире.

Никола часто представлял себе, какое впечатление произвели на людей иномирцы, в один прекрасный день вышедшие из злополучного Окна. С этой их чешуей всевозможных цветов, клинками, расшитыми одеждами, праведной яростью и жаждой мести во взглядах… Жуткое, должно быть, было зрелище. И великолепное.

Почему он никогда не расспрашивал Вяза, как именно они нашли его отца? Что этому предшествовало? Объявление войны, быть может? Переговоры? У сторон были послы?

Никола твердо пообещал себе обязательно все с ним обсудить. Почему-то теперь это казалось невероятно важным.

Своей первой встречи с иномирцами он тоже не помнил, хотя мог себе вообразить, как тихий, застенчивый мальчик отреагировал на увиденное. Рев, должно быть, в обоих мирах было слышно. Но теперь казалось, словно он знал Вяза и остальных совсем как собственных родителей – всю жизнь.

Сегодня, едва ступив под своды Купола, Никола впервые в жизни задумался: а каково было иномирцам встретить людей? Тонкокожих, слабых, с таким коротким сроком, отмеренным им… Со всем их технологическим прогрессом, погубившим их же самих. Иномирцы ведь к тому моменту уже очень давно не навещали человеческий мир. И каково им было впервые увидеть маленького взъерошенного Николу в своих рядах? Какими глазами они смотрели на него? Что чувствовали в этот момент?

Если иномирцы и злились сегодня, они отлично это скрывали. Но легче почему-то не становилось. Никола чувствовал себя грандиозным обманщиком и самозванцем.

Они собрались здесь, чтобы смотреть на полет, о котором упоминал Вяз. Никола понял, что страшится провала. У него не имелось ни малейшего представления, как он должен вдруг очутиться мыслями там, в небе, вместе со змеем.

Хотя Вяз и пытался успокоить, что для змея совершенно нормально никак не давать о себе знать со вчерашнего вечера, Никола все же очень переживал. Он больше не слышал его, не чувствовал взмахов крыльев, не понимал его суждений.

Неожиданно с приветствием к Николе подошла Сина.

– Поздравляю, – очень просто и удивительно миролюбиво сказала она. – Ты там, где и должен быть.

Никола не успел переспросить, что значат эти странные слова.

Добравшись до Лавра с Элоизой, он облегченно выдохнул.

– О, какая честь! – Лавр попытался было раскланяться в деланом реверансе, но Никола остановил его:

– Только попробуй.

Он привычно рухнул прямо на пол, в угол под гобеленом, стараясь не замечать взглядов, осуждающих исподтишка. Больше всего на свете Николе хотелось, чтобы все позабыли о нем, хоть он и был причиной сегодняшнего собрания.

– Ну и как оно? – Лавр сел рядом. Элоиза осталась кружиться на месте. – Быть душой змея?

– Не знаю. Вчера я, кажется, летел, как бы странно это ни звучало. А теперь ничего. – Никола прислушался к себе. – Совсем ничего, будто и не было никакой Игры. Может, это все ошибка?

– Едва ли, – задумчиво ответил Лавр. – Ой никогда не стал бы заявлять о таких вещах, если бы не был уверен. Тебе теперь, похоже, предстоит у него учиться, и ох как я тебе не завидую.

– Ой знал змеев?

– Кажется, Ой знал все с самого сотворения мира, – хмыкнул Лавр. – Но вряд ли видел змеев с такой душой. Придется вам разбираться.

Никола вздохнул. Деваться было некуда.

– И ты совсем ничего не запомнил из этого своего полета? – продолжал допытываться Лавр.

– Не знаю. – Никола замялся. – По-моему, змей, он… красовался.

– Что-что делал?

– Ну, помнишь эти взмахи крыльев в самом начале Игры? Я все пересмотрел тогда в библиотеке, и это точно совершенно необязательная часть. А теперь я вроде как понимаю, что делалось у него в голове, и точно знаю, что он… красовался.

Лавр захохотал.

– Смейся-смейся, – сказал Никола. – Змей, может, только поэтому меня и заметил – из-за большого опыта общения с такими пижонами. И все благодаря кому?

Лавр не успел ответить.

– Эй вы! – раздался резкий оклик у них над головами. Куда более привычный расклад.

Никола поднял голову. Над ними, уперев руки в бока, стояла Липа. В нарядной светлой рубашке, с аккуратно убранными волосами, она казалась сейчас почти милой, если бы не такой воинственный вид.

– Да, Липа? – Лавр нацепил привычную улыбку. – Отлично выглядишь!

– И не пытайся, – Липа метнула в него разгневанный взгляд. – Я только хотела сказать, что старалась помочь.

– Да? – Лавр вскинул брови. Никола не знал, что сказать.

– Тогда, с Оем. Я раньше вас догадалась про чернила и пошла разведать у Оя. И рассказала бы все, но ты, как последний дурак, начал допытываться, подозревать, устраивать свои идиотские допросы. И я, я…

– Обиделась, – осторожно подсказал Никола.

Взгляд Липы чуть смягчился.

– Вроде того. В любом случае я бы ничего важного не сказала. Ой мне ответил, что видел чернила, которыми залили лист, и никакого морока там точно не было. Обычные чернила. Прости, – едва разборчиво добавила она.

– Понятно. Спасибо, что нашла минутку рассказать, Липа. Огромная учтивость с твоей стороны, мы польщены, – Лавр улыбался так, что Никола поразился, как у того еще скулы не свело. – Я уж думал, мы до скончания мира наказаны твоим молчанием.

Липа ничего не ответила, только зло фыркнула, прежде чем развернуться и уйти.

– И тут я кругом виноват, – удрученно заключил Лавр. Никола не имел ни малейшего представления, о каком «и тут» шла речь. – Женщины.

– Зря ты так. – Никола набрал в грудь побольше воздуха, прежде чем выпалить: – Я в курсе про вас с ней. Про обручение. Сина рассказала.

Элоиза подпрыгнула на месте и сама себе захлопала в ладоши.

– Вот как, – улыбка слетела с лица Лавра. – Не знал, что вы с ней теперь секретничаете.

– Ты, конечно, имеешь право на любые тайны, и кто я такой, чтобы обижаться, – Николе отчаянно не хотелось признаваться самому себе, как сильно он сейчас кривит душой. – Но все же почему было не признаться?

– Я боялся, что ты плохо отреагируешь. Это все-таки Липа. Попросил и родителей тебе ничего не говорить, когда самого в известность поставили… А потом все не было подходящего момента, – этот разговор давался Лавру явно непросто.

А Никола вновь ощутил острую ненависть к себе: пока он мысленно обвинял Лавра в высокомерии, тот, как умел, пытался беречь его чувства.

– У нас такие браки не редкость… – продолжал Лавр. – А она – сложно поверить, что сам это говорю, – не такая и ужасная, правда. Ну хоть симпатичная, да? Смотри, даже пыталась помочь, хоть и вышло так себе.

– «Не такая и ужасная», – передразнил Никола. – Какие нежные слова любви! Прибереги обязательно для брачных клятв. – И тут же добавил: – Прости. Ты правда не чувствуешь себя несчастным из-за этого?

– Не знаю. Я слышал, у вас, людей, другое к этому отношение… Но я вот рад, что ты так спокойно отреагировал.

– Ну а как я еще мог отреагировать, Лавр? Главное, чтобы тебя все устраивало.

– Спасибо, – с искренней благодарностью ответил Лавр. – Отец говорит, время сгладит острые углы. Времени-то у нас в избытке. А самих иномирцев всего ничего осталось.

Никола поднял голову. Как раз в эту секунду Ой удивительно резво поднялся на постамент и, осмотрев собравшихся, уставился на Николу таким взглядом, что стало очевидно: надо вставать и идти.

– Удачи, – напутствовал Лавр.

Никола кивнул и поплелся вперед, стараясь держать спину прямо. Поднявшись, он выдавил из себя улыбку и вопросительно повернулся к неподвижному Ою.

– Ну? – спросил он.

– Что «ну»? – Ой явно был раздражен. – Лети!

Опешив, Никола отступил и чуть не свалился с постамента на радость остальным.

– Но я… не умею.

– Раз змей тебя выбрал – должен уметь. Больше мне сказать нечего.

Послышались смешки. Никола чувствовал, как жарко стало щекам. Он хотел найти взглядом в толпе Вяза или Лавра, но перед глазами все плыло.

– Вы не будете меня учить? – наперед зная ответ, спросил Никола.

– А ты у меня крылья видишь?

Никола покачал головой. По-прежнему чувствуя на себе всеобщее внимание, он прикрыл веки и постарался забыть обо всем, кроме вчерашнего ощущения полета.

Когда стало казаться, что все бесполезно, и Никола совсем был готов сдаться, принять неизбежный позор и до старости запереться у себя в комнате, наскучившая темнота перед глазами вдруг сделалась чуть иной. Лицо замерзло. Вдоль позвоночника побежали мурашки.

…Судно уже начало меняться, оставаясь при этом прежним. Поверх металлического контура проглядывал иной, пока еще немного зыбкий, но все же, наверное, вполне осязаемый – тонкие, полупрозрачные линии незнакомой Николе материи. Невозможно красивые и изящные очертания: их Корабль действительно теперь был по-настоящему летающим – у него появились крылья.

– Эй! – тихо позвал Никола.

Он понял: его заметили. Змей признал своего избранника.

Никола радостно устремился вперед. Вот, теперь должно получиться. За спиной – целый небосвод. Все на свете по плечу!

Внезапная волна невозможного презрения окатила его с такой силой, что слезы сами брызнули из глаз. Крылья покачнулись и попытались сбросить Николу, будто он – что-то очень досадное и приставучее. Змей напряг прекрасную полупрозрачную спину, выгнулся весь – и Никола, опрокинувшись, полетел вниз.

Он обнаружил себя лежащим на полу, локти и затылок ужасно болели. Ой с безучастным видом возвышался над ним. Отовсюду слышался смех – иномирцы прекрасно умели видеть и чувствовать, что происходит с их драгоценным прародителем.

Никола попытался сесть. Перед глазами все кружилось.

К нему уже спешил взволнованный Вяз. Он помог встать.

– Пойдем поскорее. Попробуешь в другой раз.

Не поднимая головы, все еще на нетвердых ногах, Никола поспешил за ним, как маленький, крепко держась за руку.

– Видимо, змею лучше совсем без души, чем с такой, раз он отбросил тебя, – зло прошипел кто-то им в спину.

– Так правда бывает? – Никола вновь сидел в кабинете Вяза. Чувствовал он себя при этом много хуже, чем час назад. – Чтобы змей не признавал душу, которую выбрал?

Вяз отвел взгляд.

– Если подобное и случается, мне об этом ничего не известно.

– Ясно, – жгучая обида не давала Николе усидеть на месте. Он не просил для себя всего этого, а теперь вынужден терпеть. – Может, просто тогда оставить все как есть, да? Сдались мне эти полеты. Не хочет признавать меня – и не надо, я к этому никогда и не стремился.

Вяз нахмурился. Никола остро ощутил, что разочаровывает его.

– Просто пообещай, что завтра попробуешь еще раз, ладно? А теперь иди, передохни. Лавр наверняка уже обыскался тебя.

Сегодня, разнообразия ради, все осуждающие взгляды были устремлены не на Николу.

Он настолько привык к ним за последнюю неделю, что сам уже готов был взойти на постамент, чтобы не нарушать привычный порядок вещей.

После той провальной попытки он так и не смог больше ощутить полет. Бесконечные бесполезные наставления Оя – «Лети! Пытайся! Услышь!» – прекрасно действовали на нервы, но больше толку от них не было никакого. В книгах на этот счет путного тоже ничего не нашлось. Всякий раз, поднимаясь на постамент – и ненавидя всех, даже Вяза, за то, что они никак не отстанут от него, – Никола по-настоящему умирал от страха, ощущения предстоящего стыда, воспоминаний о жгучем презрении и не менее жгучей боли в затылке. Змей будто чувствовал это и просто не желал замечать Николу. Как будто все, что ему нужно было от человека, – помощь в пробуждении, а дальше уж каждый сам по себе. Темнота перед глазами так и оставалась темнотой зажмуренных век.

И Николу, по правде говоря, все это полностью устраивало бы. Ну какой из него змей, если он даже ужей в детстве боялся до немоты?

Накануне вечером, спустя неделю бесплодных попыток, он все же решился подойти с этими вопросами к Вязу.

– Я больше не хочу, – без обиняков признался он. – Пусть относятся ко мне еще хуже – честно, мне плевать. Змея своего они получили, так? Он меня видеть не желает, а я его. Даже пробовать надоело. Я боюсь. И устал.

Сидевший напротив Вяз в эту секунду, зажмурившись, потер переносицу, и сразу стало ясно, кто из них двоих по-настоящему устал.

– Ладно, давно пора было признаться.

– Боги, снова секреты? Что на этот раз? На самом деле мы под землей, а не в космосе? Обе большие беды – дело моих рук? Я уже ничему не удивлюсь.

Вяз улыбнулся одними уголками губ.

– Если бы все было так просто.

Никола слушал историю о сфере, сковавшей их корабль, и думал, что лучше б они и правда оказались под землей. Так хоть можно было бы просто копать выход наверх, да и все, а сейчас – что им делать?

Он понял, что боится совсем не за себя, – какая разница, несутся они вперед или стоят на месте, раз уж ему все равно никогда не сойти с этого Корабля. Но Вяз, Лючия, Лавр и маленькая Элоиза – они что, правда никогда не достигнут Онатары?

– Поэтому вы не позволяете мне сдаться, да? – Никола не мигая смотрел на Вяза. – Потому что считаете, что там, где не справился Корабль, сможет пробиться змей?

Вяз кивнул.

– Я не вправе решать за тебя, Никола, как бы сильно мне этого ни хотелось. Но и скрывать это от остальных я тоже больше не желаю. Завтра расскажу всем. Подумаем, что можно сделать.

– Я помогу, Вяз. Как только сумею.

И теперь Вяз поведал всем, что Корабль застрял в сфере. Правитель стоял, высоко подняв голову и смело глядя на остальных иномирцев. В прошлый раз, когда он признался, что пронес на Корабль сердце змея-отступника, Николы не было в Куполе – он как раз отсыпался в кабинете у Вяза. Но, подумалось Николе, ситуация, похоже, повторялась.

– И ты молчал? – взревел Ветивер.

– Скажи я тебе об этом месяцем или годом раньше – что бы изменилось? – Вяз был невозмутим.

Никола заметил, что Ветивер держал руку на клинке. Человеческий приемыш, тайком пронесенный презренный змей, история с Кориандром, а теперь и секрет о преграде, так надолго затянувшей их и без того бесконечный путь… Никола с ужасом осознал, что, реши иномирцы свергнуть Вяза, его семье некуда бежать. Но если детей бывшего правителя иномирцы, может, и пощадили бы, то ему, Николе, рассчитывать точно не на что.

– На Николу теперь вся надежда. Змей не Корабль, его полеты могут оказаться куда маневреннее. Нужно только, чтобы он нас услышал. И Никола – единственный шанс.

«И если этот шанс не сработает – нам всем конец. Мне уж точно», – обреченно подумал Никола. Вчера Вяз убеждал его, что, после того как всем станет известно про преграду, Никола будет в безопасности, что никто не посмеет его тронуть. Но сейчас это все казалось очень сомнительным решением.

– Ты знал? – прошептал ошарашенный Лавр.

Никола улавливал в его голосе нотки разочарования. В нем самом ли, в Вязе, во всех сразу – он не понимал.

– До вчерашнего вечера – нет, – Никола с болью посмотрел на друга. С каждым витком этой истории они будто становились все дальше. Раньше у них не было секретов.

– Ясно, – Лавр отвернулся. – Иди. Отец ждет тебя.

Никола чувствовал, что у него дрожат коленки и очень громко колотится сердце в ушах. Не до конца осознавая, что делает, он добрел до Вяза и встал рядом.

– Пожалуйста, – прошептал Никола прежде, чем закрыть глаза. – Змей, пожалуйста.

Очнулся он через минуту – снова на полу, и по щекам лились большие круглые слезы. Из носа тонкой струйкой стекала кровь.

Лес распахнул свои объятия, принял и укрыл.

Наконец-то Никола остался один.

Он не хотел в этот миг даже общества Элоизы и Лавра – их молчаливое сочувствие или натужные попытки шутить вгоняли в неимоверную тоску.

Ой, кажется, устал от всего еще больше самого Николы и спрятался сейчас где-то между стройных стволов, чему оставалось только радоваться.

Никола опустился на пень и пнул ворох желтых листьев. Теперь он совсем осмелел, да и Лес уже не боялся его так, как прежде. Ноги сами принесли сюда после случившегося. Лес – часть Корабля, Корабль – часть змея, Никола – часть змея…

«Яйцо в утке, утка в зайце…» – вспомнил Никола строчку из детской сказки и невесело ухмыльнулся.

Не надо было так себя вести. Теперь очень стыдно. После какой – сотой, быть может? – неудавшейся попытки в нем будто что-то лопнуло или сломалось. Он даже Оя не побоялся – просто кричал как ненормальный, что хватит с него, что он не просил брать его на этот ненавистный Корабль, и в играх этих невозможных участвовать не хотел, и что ему невероятно страшно, и грустно, и стыдно каждый раз, и все равно ничего не получается. Он не назначал себя этим змеем, и плевать ему, пусть хоть выкидывают его с этого проклятого судна, все равно уже, на всех все равно, пусть болтаются себе в этом безвременье хоть до конца света, а от него отстанут…

Он прижал дрожащие пальцы к щекам. Каким же идиотом он, должно быть, выглядел. Все эти годы таковым им и казался, но сегодня просто превзошел самого себя.

Ну хоть в чем-то.

Только на миг он было поверил, что сможет стать пусть немного своим им всем, а не только семье Вяза, что он теперь тоже принадлежит к детям Великого Змея, что змей сам выбрал его… И даже тут обманулся.

Он все равно всегда будет чужим. А змей, будь он проклят, так и не научится летать нормально. И Корабль никогда не сдвинется вперед.

Ну как же никто не понимает, насколько Николе страшно и невыносимо все это? И чем страшнее, тем дальше этот чертов змей. А чем дальше – тем больше сжимается от ужаса все внутри.

Никола наклонился и поднял желтый лист. Незнакомый – на земных деревьях он таких не видел. Овальный, прорезанный тонкими кружевными отверстиями – будто одна из салфеток, которые мама когда-то вязала крючком и раскладывала по всему дому. Он бережно вертел тонкую ножку в пальцах, и лист медленно кружился. Никола завороженно наблюдал. Лист был правильной, законной частью этого мира – и даже не догадывался о своем счастье.

Никола судорожно, почти надрывно вздохнул. На Земле он бы давно уже замерз сидеть вот так неподвижно в прохладном осеннем лесу. Здесь же из горла рвался не простудный хрип, а убогий всхлип, и Никола изо всех сил пытался его подавить.

– И что, так и будешь сидеть, лить слезы по своей горькой судьбе? – раздалось над головой.

Никола вздрогнул и поднял взгляд. Напротив – снова неожиданно – стояла Сина.

– А, это ты, – вместо приветствия сказал он.

Если княжна-медведица пришла поиздеваться – да ради бога, он все эти насмешки уже и не замечает почти. Без них даже странно делается, будто что-то не так. Да пусть хоть убивает.

– А ты сама учтивость у нас. Подвинься, – и Сина без приглашения плюхнулась на пень рядом. Как-то совсем неизящно, даже неуклюже.

Пень был не такой большой, чтобы комфортно разместиться на нем вдвоем, и Никола, сдвинувшись на самый край, чуть не свалился. Но посчитал, что, если сейчас подскочит, может обидеть Сину. Решит еще, что он именно с ней сидеть не хочет.

– Когда я пришла поговорить с тобой про карту…

– Помню.

– Ну конечно, помнишь, времени-то всего ничего прошло, а ты не такой дурак, как кругом болтают.

– Ты сегодня тоже поражаешь хорошими манерами, – осмелился сказать Никола.

Сина ткнула его острым локтем в бок.

– Когда мне не позволили стать Лесом, я всех просто возненавидела. Корабль, людей, иномирцев, Отлет… Да даже сам Лес – за то, что ему никогда не бывать моим. Ветивера, конечно, само собой, – за то, что он никогда не заменит мне Лес. Он, к его чести, и не пытался. Никогда не пытается быть тем, кем не является, и это отлично, – она слабо улыбнулась. Никола слушал ее, боясь шелохнуться. – А потом я сделалась одержима тем, чтобы оказаться душой змея. Глупости, как тогда, конечно, все считали. Но я-то знала: раз Белое дерево перебралось с нами на Корабль, значит, однажды и зацветет. Ну и кто тут теперь глупый мечтатель с пустыми фантазиями, скажи мне на милость, а?

– Уж точно не ты, – согласился Никола, хотя он никогда так суровую медведицу не называл. И даже не считал таковой.

– И когда все случилось – ну, начало Игры, – и я увидела, что карта досталась не мне… Отец сам как-то все понял. По твоему виду, наверное. Пообещал, что поможет, даже обрисовал как. Я тогда осознала, что только этой верой и буду жить, что ничего мне не нужно, – даже с Ветивером уже попрощалась.

Никола не решился признаться, что он был свидетелем этой сцены. Сейчас Сина казалась безобидной хвастушкой, пришедшей поболтать, но он слишком хорошо помнил, какой еще она умеет быть.

– А потом мне приснился сон, что я и есть душа змея. Что существуют в моей жизни только крылья, небо, полет, вековая мудрость… Понимаешь, хоть мы пишем книги и складываем легенды, но ни один ушедший иномирец так и не поведал, каково это – стать кем-то другим. Раствориться в ином существе. Но настоящие души змеев действительно тосковали о том, чтобы вернуться на свое место, слиться со змеем… А я просто хотела убежать. Но змей не выбрал меня, мне выпала другая карта, понимаешь? Это была не моя дорога, я просто хотела свернуть со своего пути. И тот сон, он был не радостным, а тоскливым до невозможности. Я проснулась в слезах, представляешь?

Никола хотел сказать, что может представить эту картину с огромным трудом, но промолчал.

– Я лежала и воображала, что никогда больше не увижу своими – иномирскими, не змеиными – глазами мой Лес. Не обниму вот этими руками папу. Не скажу ни слова Ветиверу. Может, даже маму позабуду… Не узнаю того, что предназначено именно мне. Не сделаю, может, ни шагу по этой хваленой Онатаре…

Никола впервые слышал, чтобы кто-то из иномирцев говорил об Онатаре с таким пренебрежением. Сина сейчас была мыслями где-то очень далеко.

– Так нельзя, Никола. Наш путь – тот, который нам уготован, – стоит того, чтобы быть найденным и пройденным. Каким бы трудным он порой ни казался. Жизнь нужно жить, а не прятаться от нее.

Никола кивнул, не решаясь поднять взгляд на Сину.

– И итог этого прекрасного рассказа такой: кончай распускать нюни и делать вид, что не имеешь к змею никакого отношения. Подумай: может, это не он тебя отталкивает, а ты – его? Сам того не понимая. Но так ведь нельзя. Это твоя дорога. Что ж теперь поделать. Будто мы все от этого счастливы. Ну не послушал тебя змей разочек-другой, ну похохотали все – так мы сколько уж лет этим занимаемся.

– Очень воодушевляет, спасибо.

Сина вновь ткнула его локтем в бок. Никола ойкнул.

– Ну и неженка ты. Пойдем. Лес начинает злиться, что мы так долго тревожим его покой.

И правда: где-то над их головами в эту секунду громко ухнула несуществующая сова.

– Слушай, сейчас не обязательно, правда, – Лавр опустил руку Николе на плечо. – Клянусь, это первая и последняя сентиментальность от меня в твоей жизни, но на́ тебе еще одну клятву: для меня, Элоизы и родителей ты уже хорош таков, каков есть. Без всех этих полетов. Ну и небо с ним, с этим змеем, не хочет лететь, и не надо, ему же хуже, зачем крылья тогда растил…

Лавр говорил вроде шутливым тоном, но взгляд, которым он всматривался Николе в лицо, был очень серьезным. Похоже, здорово он всех перепугал своей истерикой.

Иномирцы перешептывались за их спинами.

– Когда они уже себе другое занятие найдут? – Лавр зло оглянулся. – И не надоедает же, честное слово!

– Да и пусть, – Никола улыбнулся. – Надо же чем-то еще пару столетий развлекаться. Будут обо мне легенды слагать. Легендарное посмешище.

– Иномирец бы сейчас сказал, что любая слава лучше забвения. А я из их числа, так что вот тебе слова неземной мудрости: любая слава лучше забвения.

– Ну тебя.

Никола на короткий миг тоже опустил руку на плечо Лавра. Улыбнулся Вязу с Льдинией. И зашел на постамент.

Голоса стихли. Никола просто заставил себя не замечать ничего. Он больше не станет бояться и прятаться. Он прикрыл глаза, сосредоточился на дыхании…

…Теперь змей отрастил не только крылья, но и длинную изящную шею. Он берег своих подопечных: для обитателей Корабля все осталось по-прежнему, в то время как само судно поразительно изменилось. Удивительно, что они все, находясь внутри, так и не заметили ничего! Хотя, должно быть, чувствовали – как чувствовали все происходящее со змеем. Впрочем, вся конструкция Корабля, которая проглядывала, осталась нетронутой.

У Николы перехватило дыхание. Огромное, прекраснейшее, могущественное создание замерло среди бесконечной темноты, прямо между этих звезд, и сам Никола тоже часть этой картины, не просто крошечная крупинка, а полноценный участник, это существо из света прислушивается к нему…

Змей по-прежнему парил на месте. Почувствовав внимание Николы, на этот раз не оттолкнул, а приветственно взмахнул крыльями. Потом еще раз – медленно, вальяжно, даруя возможность насладиться их невероятным, потусторонним блеском, миллиардом чешуек – и у каждой свой особенный цвет. Они, конечно же, были Кораблем, но в то же время – чем-то иным, сотканным не из металла, а из волшебства. Как бы иномирцы ни презирали это слово, иного Никола бы не подобрал.

– Я тут. Пожалуйста, не прогоняй меня.

Почувствовав, что Никола отвлекся от любования, змей обиженно ударил хвостом.

– Так ты снова красуешься, приятель! – Никола засмеялся. – Есть у меня один друг, вы бы точно нашли общий язык.

Змей как-то особенно доверчиво ухватился за слово «друг». Никола понял, что теперь говорить хочет змей, а не он сам. И что ему откуда-то знаком этот язык – тишина, которая все же умела звучать иначе. Особая – нездешняя – немота.

Никола увидел – так, будто он и сам был сейчас там, – смеющуюся женщину, сидевшую прямо между крыльев змея. Она была мускулистой, плечистой – Никола сразу вспомнил Сину, – а еще очень смелой и сильной. Никола знал: она умела охотиться, и сражаться, и разжигать огонь… Она была воительницей, но не любила беспричинных кровопролитий. Она всегда вставала на защиту тех, кого любила. Николе вспомнилось слово «валькирия», вычитанное в одной из человеческих книг. Женщина и змей парили у самого моря, холодного, северного, и брызги летели им в лицо, и они оба делались очень счастливы, и все было серым – и небо, и вода, и сам змей, и даже глаза наездницы. Только ее туго сплетенная густая коса казалась почти белой.

Понимание наконец осенило Николу.

– Так вот какой была твоя прежняя душа?

Змей грустил. Он спрашивал, не видел ли Никола ее где-нибудь? Куда она пропала? Может, они знакомы?

– Нет. Боюсь, она… умерла.

Змей резко взмахнул крыльями. Никола ощутил, что тут, на Корабле, ему трудно удержаться на ногах.

– Но теперь я – твоя душа, слышишь? Ты выбрал меня. Я здесь. Я никуда не денусь.

Никола чувствовал, что змей наконец по-настоящему обратил на него внимание. Не из желания красоваться и не пытаясь сбросить докучливую муху. Он заглянул Николе, кажется, в самое сердце – и не отпрянул.

Никола ощутил, какими крепкими сделались крылья, о существовании которых у себя он даже не подозревал. Он вдохнул полной грудью. Позабыл про стены и пол под ногами – ничего этого не было, один только полет, только память о том, что такое небо, которое принадлежит одному тебе.

Так вот какая она – жизнь, которую стоит прожить. Его, Николы, место.

– Как тебя зовут? – задыхаясь от счастливого смеха, спросил Никола.

«Ама», – зазвучало в голове.

– Здравствуй, Ама! А я – Никола.

* * *

Больше уже никто не издевался. Они все смотрели на него – боязливо, настороженно, кто-то даже с почтением.

Они дети Великого Змея, подумал Никола. Они поняли, что произошло.

Он нашел в толпе встревоженный взгляд Вяза, улыбнулся и прошептал одними губами:

– Получилось.

* * *

У него были зоркие глаза, видящие на тысячи километров вокруг, и гибкая длинная шея, на которой он мог вертеть головой в любую сторону, и память многих и многих веков.

У него было два сердца – человечье и змеиное. И по душе на каждое из них.

У него был полет – и ничего прекраснее на свете не существовало.

И у него была ненавистная преграда, которую он мечтал разрушить. Человечье сердце желало продолжать свою дорогу. Змеиное – просто ненавидело препятствия на этой дороге. Никто не смел указывать потомку Великого Змея, куда ему держать путь.

Они вдвоем сражались с преградой каждый день и час, и оба знали: она уже пошла мелкими трещинками, надо только поднажать, только еще раз – десять – сто – взмахнуть крыльями. Только не отступать.

* * *

…Дни, полные небом, и иные, пустые – когда Вяз заставлял поесть, помыться и поспать. Никола делал все это нехотя, из одного только уважения, стараясь закончить поскорее.

– Нам не хватает тебя, Никола, – сказала в один из дней Льдиния, обнаружив Николу спящим прямо на полу в углу Купола.

– А сколько… – Никола потер глаза. Он не помнил, как тут оказался. – Сколько я уже лечу?

– Десять дней, милый.

– Десять, – бездумно повторил Никола. Он никак не мог понять, много это или мало. Для змеиного сердца точно – ничтожный пшик. А вот для его, человечьего?

– Послушай, – Льдиния ласково погладила его по волосам, – мы простояли у этого барьера уже очень долго, и наш век позволяет простоять еще хоть столько же. Да пусть бы и всегда… Мы – я, Вяз, Лавр с Элоизой – очень боимся потерять тебя, Никола.

Никола посмотрел на Льдинию. От ее заботы и доброты сделалось очень тепло в груди.

– Может, змей, сам того не зная, поджидал, когда действительно будет нужен нам? – Никола думал об этом каждое свое человеческое пробуждение. – Может, он и проснулся-то только для того, чтобы мы могли лететь дальше?

Льдиния по-прежнему внимательно и с сочувствием смотрела на него.

– Я просто очень хочу, чтобы Элоиза однажды увидела синее небо. Траву под ногами – такую, знаете, весеннюю, колкую, – по ней так здорово ступать. И речку, – поделился Никола. – Она ведь еще ни разу не видела речку!

* * *

Небо пошло трещинами и раскололось. Человеческое тело Николы совсем ослабло, болело, умоляло об отдыхе. Змеиное сердце рвалось вперед.

Темнота за их спинами была бесконечной. Здесь не существовало ветра – но в них обоих слишком сильна была память о нем.

– Совсем чуть-чуть, Ама. Уже почти, – прошептал себе и ему Никола.

Свет звезд стал нестерпимо ярким. Они были очень большими, желтыми – и совсем рядом. Они лежали прямо на крыльях и мешали взмахнуть. От них на языке было кисло и свербело в носу.

«Лимоны!» – вспомнил Никола. Они были похожи на земные лимоны, так ненавидимые Николой в детстве.

Звезды-лимоны. Никола расхохотался от того, каким нелепым был этот чудной образ.

Человечья и змеиная души не сдавались.

– Давай, Ама!

Усилие – взмах – и вот пелена падает, и все рушится, и в человеческих ушах стоит страшный звон, хотя змей совсем ничего не слышит. И трещины в прозрачной сфере делаются все глубже, больше, манят к себе, в них хочется провалиться, и змей с человеком не противятся желанию, и машут крыльями сквозь звездные вихри и бури еще раз и еще – и перелетают через сломавшийся барьер.

Через два дня после преодоления преграды Никола наконец отлежался и решился пойти в Купол послушать объявление о Лючии.

Почтительное молчание и поклоны иномирцев казались куда опаснее привычных презрительных взглядов. В первые же секунды Николе ужасно захотелось вновь стать незначительным и незаметным или пусть даже жалким и смешным, но приходилось только бесконечно вежливо кивать в ответ.

Элоиза, заметив его, приветливо замахала рукой.

– Никола! Никола вернулся! – криком сообщила она остальным, будто и впрямь заметила самой первой.

Лавр улыбался. Когда Никола подошел ближе, он порывисто, неловко приобнял его и тут же отступил.

– А ты лежебока.

– Сказало существо, способное заснуть на несколько веков.

Лавр ухмыльнулся.

– Туше.

Николе стало очень светло и празднично на душе, даже лучше, чем в тот миг, когда он сломал барьер.

– Хотел тут было вступиться за твою честь и заколоть какого-нибудь обидчика для острастки, так представь себе: никто не насмехается! – поведал Лавр.

– Скучно же тебе теперь, наверное.

– Я переживу.

Элоиза прыгала вокруг Николы, без музыки танцуя какой-то ей одной ведомый танец.

– Ну что, теперь ты хоть немного поверишь в свои силы? – неожиданно серьезно спросил Лавр. – Ну хоть чуть-чуть? С моим великолепием тебе, конечно, не тягаться, но все же…

– Чего ты об этом?

– Да не бери в голову, подумалось просто, – Лавр махнул рукой. – Ты у нас теперь такая важная шишка, весь из себя серьезный и загадочный…

– Одна загадка меня и правда давно мучает, – признался Никола, не сводя взгляда с Хранителя, поднимающегося на постамент. Безумно захотелось выложить Лавру все без утайки, не позволить ему отдалиться еще больше, не дать случившемуся воздвигнуть между ними стену.

– Ну давай, раз уж пошла такая песня, – к Лавру вернулась привычная беззаботность.

– Я все думаю, все это время… А если она уснула из-за меня? Вдруг ей не стоило дружить с человеком? Может, это настолько противоестественно, что теперь вот…

Лавр развеселился. Никола почувствовал себя уязвленным.

– Если честно, то очень сильно сомневаюсь, – отсмеявшись, ответил он. – Прости, конечно, но многовато чести. И потом, тебя вон даже сам змей признал, а потомки будут в вековой сон впадать? Иномирцы уж за тысячелетия как-нибудь заподозрили бы, что люди так на них влияют. Постой, или ты меня тоже решил усыпить? – он в наигранном ужасе отодвинулся подальше. – Мог бы просто попросить помолчать минутку.

Никола вздохнул. Безнадежно.

Под Купол с совершенно обезумевшим видом влетел Ель. Смотреть на него было жутко.

– Вяз тут? – хрипло спросил он.

– Я тут, Ель, – правитель вышел вперед.

Никола, замерев, следил за ними.

– Мы летим вперед, – Ель тяжело дышал.

– Да. Никола все-таки пробил преграду вместе со змеем, и мы летим вперед, – очень осторожно объяснил Вяз то, что все и так знали. Состояние Еля явно пугало правителя.

– Связь заработала, Вяз. Мы пробили преграду – и связь снова работает.

– И? – Вяз умел не терять самообладания.

Все застыли, прислушиваясь к их беседе.

– Я не знаю. Это точно не сигналы с Земли, в этом плане все по-прежнему глухо. Но нам определенно пытаются ответить, раз за разом. Я пока не понял, откуда и как далеко отправители… – Ель выпалил на одном дыхании: – Надеюсь, это не объявление войны. Ты много раз при мне спрашивал Петра, одни ли мы в этом космосе. Так вот. Не одни.

В наступившей тишине отцовские часы на запястье Николы пропищали и вновь умолкли на сутки.

Хранитель на постаменте откашлялся. Война или конец света – ритуалы должны быть соблюдены.

– Лючия пребывает в здравии. Она спит.

Под Куполом вновь стало очень тихо.

Перевод Ирины Тогоевой.

Го – логическая настольная игра с глубоким стратегическим содержанием, возникшая в Древнем Китае.

Отсылка к трагедии У. Шекспира «Гамлет».

Дракон, или Дра́конт, – афинянин, один из древнейших законодателей Греции. Составил для Афинской республики в 621 году до н. э. первые писаные законы. Они были так суровы, что возникло крылатое выражение «драконовские меры», которым до сих пор описывают чрезвычайно строгие наказания.

«Чума на оба ваши дома» – крылатая фраза из трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта».

«Сон в летнюю ночь» – комедия, а «Макбет» – трагедия У. Шекспира.

Wind Of Change (англ. «Ветер перемен») – песня группы Scorpions, один из самых известных ее хитов. Она вышла в 1990 году в альбоме Crazy World («Безумный мир») и была посвящена окончанию холодной войны между США и СССР и началу перестройки в последнем.