Наш смех раздается с небесного свода.

Боятся нас люди — Январские дети –

Хватило им свиста веревочной плети.

Вот близко в сонате прелестная кода.

Нарушен Мидгардом наш древний закон,

И загнаны в клетку лучшие войны.

Последняя гвардия тех, что достойны,

Летит за зимой на последний поклон.

И как бросил я мысль о свободе,

О побеге в нездешний мир,

Об охоте на нимф и сатир

И нетленном шёлке мелодий…

Она пела под кельтскую арфу,

И расцветал мускари-горицвет.

В леса Апрельский бархат-свет

Манил меня дорогой первозданной.

В доме его с потолком небоскребным

В сенях и подвалах златой бродит мёд,

И серое сено сырое, огромное

Пони едят, собираясь в поход.

Найти для семьи лишь одно увлечение -

Вот оно, главное их развлеченье;

Семейная цель — жить в злате-хрустали

И герб заиметь — только б все уважали!

— О чём пела?

— О людях и море.

— Продолжай. Уже лучше. Признаюсь:

Люди — скука, бездушность и горе,

Но ты — не их них. Я знаю.

Ты не помнишь, зачем им веришь.

А я помню — ты любишь их.

Ты сапожками берег меришь

И ценность вещей любых.

Мама… От неё всегда вкусно пахло одуванчиками и домашним уютом. Она редко отлучалась из дома надолго, никогда не отходила далеко от семьи. Мама — самая верная и преданная из всей нашей семьи. В ней не было ни капли жесткости, что меня даже удивляло. А её ласковый голос… От одного её слова хотелось зарыться в одеяло рядом с ней и крепко уснуть. Услышав её шёпот, бесконтрольно отвечаешь «Конечно». И жалко было бы ослушаться. Мама не ругала. Она считала это неверным методом воспитания.

За любовь к водяным лилиям мы с Либверием называли её Кувшинкой. Кувшинка на самом деле любила и уважала волков, они были для неё почти священными. В моём детстве она пела нам колыбельные, играя на арфе, чему и меня научила. Именно мама пристрастила меня к струнной музыке.

Выманить брата из комнаты всегда легко удавалось маме. Мне — с большим трудом, папу Либверий не слушал.

Наша мама часто готовила. Вечный запах мяты и мёда на кухне иногда надоедал папе с братом, но они ей этого так и не сказали. А я все прожитые нами выходные простояла с Кувшинкой у плиты, и лишь благодаря её стряпне могу без всяких затруднений приготовить себе обед.

Каждое воскресенье я собирала лаванду и приносила её маме через неделю уже сухой, собирая новый букет, и так раз за разом… Она ничего не говорила, лишь мягко улыбалась и ставила её в узкую, но высокую стеклянную вазу (тоже подаренную мной). Я любила её улыбку…

Сколько себя помню, каждое бабье лето мы ходили в лес собирать букет осенних листьев. Он потом стоял у нас сухим, но вечным до следующей осени.

На все мои выходки и фокусы Кувшинка говорила: «Характер закладывается в душе независимо от меры жестокости людей вокруг, к каждому надо уметь привыкнуть. Твой сложный. Его тяжело принять, но забыть уже невозможно. У всех свои волки в голове, и не стоит изменять себя ради других.» Этим мама научила меня не сравнивать, а искать в каждом свои особенности — «волков».

Сама она так и делала — любила критиковать, и ей было всё равно, что по этому поводу думаем мы. Поэтому ей нельзя было открывать никаких своих секретных решений. И вот, к нашему семейному сожалению, она так и продолжала думать, что правда победила и в мире не осталось тайн.