Небо было свинцовым, шёл мелкий дождь, который издали напоминал туман. Эдон стоял у окна, и смотрел на мокрые улицы Амстердама, по которым торопливо шли и ехали люди. Он смотрел на них и ненавидел. Он ненавидел их сытые лица, их деловую озабоченность и уверенность, что дела идут хорошо, что всё так и останется навсегда. Он ненавидел правительства, которые были только марионетками Ротшильдов, захвативших власть во всем мире и, словно пауки, скрывающихся в тени «демократии», и карательные органы, и пропаганду, рассчитанную на среднестатистического недоумка, не умеющего или не желающего вникать в суть. Он ненавидел евреев за их богатство, за умение приспосабливаться, за их сплочённость и тщательно скрываемый национализм. А такие, как тот, с кем Эдон сегодня встречался, вызывали у него гнев и желание проучить. Он не мог тягаться (пока не мог!) с великими мира сего, но рано или поздно они схлестнутся. И тогда они узнают всю силу его ненависти. Он заставит их страдать! Как они будут молить о пощаде! В том, что он одержит верх, Эдон не сомневался. Он знает то, чего не знают они, и обладает тем, чем они обладать не могут. Их карательная система в зародыше убивает возможность иметь и использовать что-либо недоступное их пониманию. Первое место занимают врачи и психбольницы. Туда отправляется любой, кто, по мнению полиции, странен.

Ненависть и ярость не всегда полыхали в сердце Эдона. Его научили быть таким, каким он стал. И он отплатит за это! Эдон, закусил губу. Кто не с ним — тот против него. Сейчас была очередь этого Виктора, с которым он час назад разговаривал у одного из каналов Амстердама. И он заставит его побегать! Тот пожалеет, что отказался сотрудничать. Ещё как пожалеет! Сначала пожалеет, а потом будет беспрекословно подчиняться. Не он первый, не он последний, кто начал притворяться непонимающим и не сразу подчинился. Всех нужных ему людей он заполучал тем или иным способом. Ещё не было ни одного… гм… человека, который бы не сдался.

Эдон был обычным человеком только внешне. Он видел и мог, и это отличало его от обычных людей и… остальных. Почему он был таким, он не знал, и если бы ему кто-нибудь сказал, что он уже дважды преступил грань между жизнью и смертью, то сильно бы удивил. Эдон ощущал себя живее всех живых и строил планы на будущее.

В открытое окно кухни задувал тёплый ветер, теребя тёмные волосы Мерджима. Молодой врач, хирург, стоял у раковины, засучив рукава рубашки, и мыл посуду, скопившуюся за целый день. Его молодая жена Ерта была на сносях, ноги её распухли и ей приходилось почти всё время лежать, подложив под них подушку. Мерджим в последние недели заменял свою супругу на кухне и не только, а она в этот момент, лёжа на диване, смотрела телевизор в гостиной. Слушая доносящийся голос из телевизора, Мерджим невольно вспомнил, как они познакомились. Он встретил свою будущую супругу, когда та оказалась в одной из больниц Приштины после небольшого дорожно-транспортного происшествия. Молодая албанка с колючим и пронзительным взглядом, почему-то сразу понравилась молодому доктору, и он, не смотря на своё смущение в её присутствии, старался почаще приходить с осмотрами. Ерта была наблюдательна, интерес молодого доктора она сразу подметила и решила взять дело в свои руки, видя, что тот нерешительно топчется на месте. Естественно, он ей тоже понравился, иначе она и пальцем бы не пошевелила ради мужчины, отирающегося возле её больничной койки. Умы Мерджима и Ерты не были обижены природой, а потому их отношения развивались органично и пришли к закономерному итогу — они поженились. Молодая женщина, работая на полную ставку бухгалтером с восьми утра до пяти вечера, каждый вечер занималась домашним хозяйством, что было весьма кстати на фоне напряженного и меняющегося графика её мужа-врача.

Всё было замечательно в их отношениях кроме одной мелочи. Для Ерты, впрочем, это была совсем не мелочь, и она порой входила в раж, когда её муж касался национальностей и произносил что-нибудь, вроде «мы, албанцы». И, хотя, по национальности они оба и были албанцами, родившимися и выросшими здесь же в Приштине, дома могла разразиться буря.

Всё дело было в деталях. Мерджим был выходцем из албанской христианской семьи и не было ничего удивительного в том, что он стал христианином. Это наложило свой лёгкий отпечаток на взаимоотношения с окружающими мусульманами. Особенность Ерты была куда глубже. Её родители были убеждёнными коммунистами и атеистами, и, хотя их дочь и не впитала идеи коммунизма с молоком матери, но в её сознании надёжно укоренилось осознание того, что она югославка без обозначения национальности. Своё убеждение она ревностно отстаивала при любом случае, отчего часто вспыхивала ссора, где угодно и с кем угодно. Когда после женитьбы Мерджим имел неосторожность сказать, что они — албанцы по национальности, он был удостоен гневным взглядом молодой жены, а затем был вынужден выслушать лекцию о югославском естестве проживающих здесь народов. Ерта и его называла югославом, хотя не спорила, если он только себя называл албанцем с кем-нибудь в разговоре. Но она быстро дала понять, что к ней можно обращаться только, как к югославке, и не как иначе. Все прочие отличительные черты, будь то национальность или религиозные предпочтения, были на её взгляд излишни для укрепления югославского общества. Муж иногда шутил, дивясь тому, что она до сих пор не решила посвятить свою жизнь политике. Ерта же в таких случаях со снисходительной улыбкой отвечала мужу, что у каждого своя задача в стране. Цель её жизни заключается в строительстве югославского общества снизу-вверх.

И вот, майским вечером 4 мая 1980 года, убеждённая югославка Ерта с будущим несомненно не албанцем, а югославом в её животе смотрела телевизор, пока её муж мыл посуду на кухне. Внезапно трансляция прервалась, экран остался чёрным. Ерта не шевелилась и терпеливо ждала возобновления подачи сигнала.

Внезапная тишина в гостиной озадачила Мерджима, и он, перестав мыть посуду, повернулся в сторону двери, прислушиваясь. Он уже хотел было окликнуть жену и спросить, что случилось, но не успел. Послышался торжественный голос диктора:

Дорогие товарищи. Страна понесла огромную утрату. Умер товарищ Тито. Об этом сообщили Центральный комитет Союза коммунистов Югославии и Президиум Социалистической Федеративной Республики Югославии. Рабочему классу, трудящимся и гражданам, народам и национальностям Социалистической Федеративной Республики Югославии…

Мерджим на стал дальше прислушиваться. Он безошибочно угадал реакцию своей жены на эту скорбную новость и, бросив мыть посуду, вытер руки о кухонное полотенце и тут же направился в гостиную, слушая, как вещает голос диктора, словно заколачивает гвозди:

— …Сильная боль и глубокая печаль потрясли рабочий класс, всех трудящихся и граждан Югославии, каждого из наших людей, рабочего, интеллектуала, пионера, солдата, мать и девушку. Всю свою жизнь Тито был борцом за интересы и исторические цели рабочего класса и всех трудящихся, за благороднейшие идеалы и устремления наших народов и национальностей. Тито — наш самый дорогой друг. Семь десятилетий он горел в революционном рабочем движении. Шесть десятилетий укреплял ряды югославских коммунистов…

Войдя в комнату, Мерджим увидел растерянное лицо жены и её быстро наполняющиеся слезами глаза. Ерта была не в силах произнести ни слова от потрясения. Ей казалось, что наступил конец света. Что теперь будет?! Кто поведёт Югославию дальше в будущее?! Кругом столько врагов!

Ерта и не представляла, насколько близко она подошла к тому, чтобы предсказать будущее.

— …Более четырёх десятилетий он исполнял самым достойным образом самую важную обязанность в нашей Партии. Был героическим лидером в великой народно-освободительной борьбе и социалистической революции. Три с половиной десятилетия он стоял во главе нашего социалистического государства и вёл нашу землю и нашу борьбу за новое человеческое общество в мировой истории, выражая себя и подтверждая себя как наша крупнейшая историческая личность, — лилось с экрана телевизора.

Мерджим опустился на колени перед женой и взял её руки в свои.

— Ну-ну! Ничего! Успокойся, — он встал и обнял плачущую жену, чтобы успокоить.

В конце концов, в её положении вредно волноваться. Смерть товарища Тито его тоже потрясла, хотя он и не боготворил (в отличие от жены) председателя Коммунистической Партии, но это была первая смерть лидера страны в его жизни, а потому он чувствовал себя растерянным и даже слегка испуганным.

Звуки на улице почти стихли. Судя по всему, не только Ерта была шокирована и расстроена кончиной товарища Тито. Хоть никто и не смел вслух сказать о таком исходе, но всё же вся страна ещё с января внутренне ожидала этого. Тем не менее, очень многие оказались не готовы к этой смерти и, как и бедная Ерта, были ошеломлены и откровенно плакали.

Мерджим обнял жену. Стоять, согнувшись, было неудобно, но мужчина терпел. Минут через пять будущая мать перестала плакать. Супруг собрался подняться, чтобы пойти и закончить мытьё посуды, но тут рука жены резко сжала его плечо, а сама она поморщилась, приложив свободную руку к низу круглого живота.

Что? — муж вопросительно посмотрел в глаза жене.

— Ох! — только и смогла она сказать.

Ерта стала садиться, Мерджим помог ей. Тут они оба увидели, что под женщиной расплывается тёмное мокрое пятно. Это отошли воды, похоже, что на фоне стресса начались роды. Не так, чтобы преждевременные, но раньше установленного врачом срока.

Супруги посмотрели друг на друга.

— Началось, — констатировала Ерта.

Они поняли друг друга без слов. Взволнованный, но собранный молодой муж быстро подошёл к телефонному аппарату и вызывал карету Скорой помощи. Ерта чувствовала, как ребёнок тяжело ворочается в животе. Это беспокоило её, она чувствовала: что-то не так. Собрав волю в кулак, она дождалась прибытия медиков и им сразу же сообщила о своих ощущениях. Услышав слова жены, Мерджима затрясло, самообладание покинуло его, и он категорическим тоном заявил, что поедет вместе с супругой в роддом. Не желая спорить, медики позволили ему сесть в карету Скорой помощи. С возбуждённым будущем отцом и без них разберутся у входа в отделение для рожениц.

Машину подбрасывало на выбоинах. По пути в больницу ребёнок как-то особенно сильно дёрнулся в животе и затих. Лицо роженицы побледнело, она бросила панический взгляд на мужа.

Что такое? — взволнованно спросил Мерджим, который сидел рядом и держал её за руку.

Ребёнок, — истерическим голосом произнесла Ерта. — С ним что-то не так!

Медик тут же стал прослушивать сердцебиение стетоскопом. Он вслушивался и вслушивался, в надежде услышать стук маленького сердечка среди шума машины, но никак не мог разобрать, бьётся маленькое сердце или нет. Вдруг ребёнок вновь резко и очень сильно дёрнулся, причинив боль матери. Она вскрикнула, а медик с облегчением констатировал, что ребёнок жив, услышав частое и сильное биение ещё одного сердца, кроме материнского.

Не беспокойтесь, — успокоил роженицу медик, распрямившись и убрав в карман стетоскоп, — сердцебиение ребёнка в норме.

После полуночи на свет появился мальчик. Ребёнок был абсолютно здоров, о чём он сразу сообщил громким криком всем присутствующим в родильном зале. Врач внимательно обследовала младенца и не обнаружила никаких отклонений от нормы, кроме неравномерного сердцебиения. Прежде, чем врач успел сделать какие-то выводы, ребёнок стал стремительно затихать, словно терял сознание. Он обмяк и закатил глаза. Новорожденного быстро отправили в реанимацию, тот совсем перестал подавать признаки жизни. Прослушивая на ходу сердцебиение, врач, к сожалению, его не услышал. Руки никто опускать не собирался и, когда команда реаниматологов собралась приступить к работе, младенца словно током ударило, так сильно и резко дёрнулось его маленькое тельце. Послышался громкий, обиженный плач, и врач, вздохнул с облегчением. Он ещё раз прослушал сердце малыша — сердце билось в нормальном ритме, без посторонних шумов. Ну, что ж, с новорожденными чего только не бывает… Ребёнка и мать решили оставить в роддоме несколько дольше, чем нужно, чтобы понаблюдать за малышом. Мать выслушала довольно туманные объяснения, но вопросов не задала, поскольку слушала она их в пол-уха, для неё главное было, что с ребёнком сейчас всё в порядке.

При оформлении документов, ребёнка записали со слов матери Рилиндом, Рилиндом Ругова.

Новоиспечённого отца впустили к матери и младенцу через час после рождения. Пустили только потому, что за него попросили «сверху»: Мерджим был «свой», он был врач. Пройдя через полутёмную палату, мужчина тихо подошел к больничной койке в отдельной палате, на которой лежала его жена. Ерта не спала, возбуждение от переутомления не давало ей уснуть.

Привет, — едва слышно поздоровалась она с мужем и подняла свою дрожащую от усталости руку.

Привет, — тихо поздоровался Мерджим и, улыбнувшись жене, взял её руку в свою и поцеловал.

Пальцы её были холодными, лицо отёкшим и бледным, и муж смог оценить, как врач, как много сил потратила его жена для рождения нового человека на этот свет. С противоположной стороны от больничной койки стояла детская кроватка, внутри которой кряхтел небольшой комочек, туго спелёнатый и накрытый шерстяным одеяльцем.

Иди, — слабо кивнула в сторону ребёнка Ерта, — поздоровайся с сыном.

С улыбкой мужчина обошел больничную койку, подошел к свёртку в кроватке и стал смотреть на него, никак не решаясь взять на руки. Первенец, его первенец! Эмоции переполняли молодого отца. Он не был педиатром, но прекрасно находил общий язык с детьми. Но это было совсем другое дело. Ведь, эта кроха была его родным ребёнком! Мерджим повернулся к Ерте и посмотрел на неё. В его глазах было восхищение и благодарность.

Младенец перестал возиться в пелёнке и затих, повернувшись лицом к отцу. Глаза его были приоткрыты, и казалось, что он смотрит прямо на склонившегося над ним мужчину.

Мерджим знал, как врач, что новорожденные не обладают острым зрением сразу после рождения, видят всё вверх ногами и не способны различать цвета. Но ребёнок словно сфокусировал свой взгляд на нём. Мерджим невольно выпрямился, не сводя глаз с сына. И будь он хоть дважды врачом, он не смог бы объяснить этого взгляда у новорожденного.

А в это время маленький Рилинд, как и все новорожденные, видящий мир расплывчатым, перевёрнутым и бесцветным, вообще, лёжа в своей кроватке в полутёмной палате, ничего не различал, кроме подошедшего к нему отца. Младенец уставился на свечение, исходящие от Мерджима, разительно выделяющего его на тёмном невыразительном фоне. Словно огромный светлячок мужчина светился в полумраке, приковывая к себе внимание ребёнка, вызывая у него первые в его жизни впечатления.

Ерта не раз вспоминала свои ощущения в первые минуты после объявления о кончине председателя Коммунистической Партии и с досадой думала о том, как она была тогда права в своих предчувствиях: на улице стоял март 1981 года, и шла уже третья неделя беспорядков, провоцируемых албанскими националистами. Они требовавшими больше прав для края, и это, как Ерта и её муж отчётливо понимали, было только началом. Иностранные кураторы продолжали подстрекать местных и накалять обстановку в городах края. Неалбанцы избивались и брались в заложники с целью запугать остальных неалбанцев и вынудить их покинуть их дома, покинуть Косово. Улицы Приштины кипели от ненависти и насилия, несомых безумной толпой, умело управляемой и подогреваемой провокаторами. Ерта боялась лишний раз выйти в магазины, которые среди бела дня поджигались, если их владелец был не албанец. Дома тоже поджигались. Силы правопорядка Югославии уже не были способны справиться с ситуацией, и им на помощь пришла армия. Каждый простой человек, который не участвовал в беспорядках и расправах, старался не покидать дом без крайней необходимости.

Ерта сразу по окончанию декретного отпуска взяла отпуск по уходу за ребёнком до трёх лет и могла себе позволить сидеть дома с малышом. Их семья жила в многоквартирном доме, где жили люди разных национальностей. Враждебности внешней никто из соседей ни к кому не проявлял, но Ерта всё равно боялась поджога какой-либо квартиры в их доме, поэтому у них с мужем были собраны сумки. Случись что — можно будет быстро покинуть жилище, унося документы и вещи первой необходимости.

Сегодняшний день не обещал принести какие-либо неприятности, но Ерта то и дело подходила к плотно закрытому окну и с беспокойством вглядывалась в улицу за стеклом. Пока беспорядки были вдали от их дома. Как долго их дом ещё продержится вне конфликта? Она была албанкой по национальности, поэтому на неё и её семью легла тень националистов, а если она будет открыто придерживаться своих «югославских» принципов, то обозлятся албанцы, проживающие в доме. Из этих соображений Ерта была со всеми соседями вежливой, но в разговоры не вступала. Так их не тронут. «Пока не тронут», — поправляла она себя. Ерта поёжилась, представив, что с ними могут сделать, и быстро отошла от окна к ползающему по полу маленькому Рилинду, чтобы сесть рядом с ним. Ребёнок, не ведая о драматических событиях, разворачивающихся за стенами квартиры, мирно исследовал мир вокруг себя. Искренне улыбнувшись матери, он протянул к ней свою пухлую ручонку и пустил слюну из своего ротика с первыми зубами. Быстро справившись с обуревавшими её чувствами, Ерта улыбнулась сыну в ответ и, взяв его на руки, стала играть с ребёнком, дожидаясь мужа с работы.

Мерджиму не так повезло, как его жене: он должен был кормить семью, а значит каждый день выходить на улицу и заботиться о продуктах и прочих необходимых семье вещах. К тому же, будучи врачом, он оказывал помощь пострадавшим, кем бы они не были. Чаще всего в больницу поступали простые жители города, оказавшиеся не в том месте и не в то время. Иногда требовалось оказать медицинскую помощь какому-нибудь солдату, если ему нужна была срочная помощь, а военные медики были далеко. Но вот он увидел в окно, как в больницу доставили юношу. Окровавленного молодого человека вели под конвоем четверо вооруженных солдат. «Ну, вот, кажется, мой первый националист пожаловал, — между прочим подумал Мерджим. — Не многовато ли для одного парня конвоиров?» Мерджим оценил физическую форму арестованного как весьма посредственную. Тем временем все пятеро вошли в здание и пропали из поля зрения врача. Отойдя от окна, врач нервно помассировал виски, чувствуя гулкий стук пульса в них. Он почему-то занервничал. С чего вдруг? Он обработал множество ран и провёл ещё больше осмотров, волноваться причин не было. И тем не менее, он волновался. Ещё никогда в его жизни не было такого напряженного месяца. Погромы, столкновения, ненависть и страх на улицах города, беспокойство за жену и ребёнка, остающихся одних — всё это закручивало нервы в тугой узел. Чувства неконтролируемо метались от сочувствия к националистам из-за осточертевшего социалистического уклада жизни до возмущения методами косовских албанцев и понимания необходимости сохранения страны, а потому душа буквально рвалась пополам. Хотелось что-нибудь бросить об стену. Хотелось закричать. Как сейчас, например. Мерджим сжал кулаки и зубы, закрыл глаза и сосчитал до десяти. Это помогло. Слава богу, что он не поддался разрастающемуся безумию на улицах и не присоединился ни к одной из сторон! Конечно, не малую роль в этом сыграла его жена с её убеждениями, но ведь и он тоже далеко не дурак…

В дверь громко и настойчиво постучали, отчего молодой врач вздрогнул и очнулся от размышлений.

Войдите! — громко произнёс он, и дверь тут же открылась.

Привели того самого молодого человека, которого он пару минут назад видел внизу в сопровождении солдат. Это был молодой худощавый албанец с острыми чертами лица. Чёрные густые волосы на его голове слиплись от крови. «Видимо, к ней хорошо приложились чем-то тяжёлым», — вскользь отметил врач. Пострадавшего грубо втолкнули в кабинет, следом вошли все четыре солдата.

Вы — доктор? Осмотрите арестованного, — обратился один из солдат, рослый мужчина, скорее всего серб.

Мерджим кивнул и постарался отделаться от раздражения, которое вызвал резкий тон солдата.

— Сюда, пожалуйста, — он указал пострадавшему на стул.

Пострадавший не сдвинулся с места, лишь исподлобья мрачно посмотрел на солдат.

Оглох?! Сядь! — последовал приказ военного, при этом он подтолкнул арестованного к стулу.

Пожалуйста… это больница… — невольно вырвалось у поморщившегося Мерджима.

Солдат выразительно посмотрел на врача и шумно выдохнул через нос. Он был явно на взводе.

Подождите за дверью, пока я буду осматривать пострадавшего. Прошу вас, — врач вежливо указал на дверь.

Он не девушка, а вы не гинеколог, осматривать будете при нас, — отрезал солдат.

Мерджим вздохнул, но возражать больше не стал.

Молодой человек уселся и позволил себя осмотреть. Кожа на голове была рассечена от удара. Кровь уже перестала течь, но врач подозревал, что этим дело не ограничится. Он задал пару вопросов и убедился, что имеется сотрясение мозга. Пострадавший пожаловался на головную боль, тошноту и головокружение. Промыв раны, Мерджим начал их обрабатывать и накладывать повязку, и тут раненый изменил наклон головы и вскинул глаза на врача. Мерджим увидел в них презрение, враждебность и что-то ещё, сродни обещанию вернуться и разобраться.

Сидите спокойно, — попросил врач. — Я должен закончить перевязку.

Вы же албанец, как и я, — многозначительное произнёс парень.

Да, — коротко ответил Мерджим, надеясь избежать неприятного разговора, который наверняка будет иметь последствия для арестованного.

Почему вы помогаете им, а не находитесь рядом со своими?

Заткнись! — послышался окрик одного из солдат.

Мерджим повернулся к солдатам и резко заметил:

— В этом кабинете главный я! Пусть говорит!

Солдаты пофыркали, но возражать не стали. Если чёртов докторишка хочет слушать бредни этой сволочи, то так тому и быть, а в следующий раз «белый халат» и сам слушать не захочет.

Тем временем Мерджим повернулся к раненому и ровным голосом произнёс:

Я — врач. Я помогаю любому человеку, который нуждается в помощи. Сейчас это Вы. Не шевелите головой, хорошо? Говорить можно, и не двигаясь. Мне нужно забинтовать рану, — Мерджим продемонстрировал раненому бинт в руке.

Знаете, почему меня избили? — с вызовом и ненавистью в голосе спросил молодой человек, приняв прежнюю позу. — Потому, что я хочу свободы для нашего албанского народа!

Кто-то из солдат вполголоса смачно выругался.

Мерджим молча продолжал перевязку, не желая участвовать в этом разговоре.

Что молчишь, доктор? Думаешь отсидеться, да? Хочешь остаться хорошим для всех? Кто не с нами, тот против нас, понял?! Это касается каждого косовского албанца! Если ты не выберешь правильную сторону, то разделишь судьбу чужаков на нашей земле вместе со своими родственничками! Мы построим Великую Албанию!

Мерджим, заканчивающий перевязку, замер. Какое-то время всё, что говорил парень, скользило мимо сознания, как и очередной отчёт Коммунистической Партии перед народом по телевизору, но последние фразы возымели действие. Великую Албанию? Такие, как этот недоносок?! Он отмёл бы угрозу лично в свой адрес, но с некоторых пор он не один. За его спиной теперь жена и сын, который совсем ещё крошка, ему ещё нет и года! И он оказывает медицинскую помощь тому, кто при этом открыто угрожает ему и его семье! «Я должен. Я — врач. Проклятая профессия!» — первый раз в своей жизни Мерджим пожалел о сделанном выборе.

Конечно, этот пустоголовый болван получит свой срок и сядет в тюрьму. Но исправится ли он? Осознает ли свою ошибку? Мерджим в это не верил. А сколько ещё таких выродков прямо сейчас на улицах Приштины устраивают погромы и нападают на людей и пускают им кровь?!

Не надо мне угрожать! — вдруг хриплым голосом произнёс теряющий самообладание врач.

Он заученным движением закрепил повязку на голове парня, и, не отдавая себе отчёта в своих действиях, положил ладонь на шею пострадавшего. Рука легла мягко, не привлекая к себе внимания, не оказывая никакого давления.

Э, нет, — заявил пострадавший, развернувшись и глядя в глаза доктору. — Я не угрожаю, я говорю, что будет, дай только срок!

В глазах у врача потемнело, а в голове появились мощные толчки крови. Ладонь слегка надавила на шею наглеца. Лицо пациента внезапно изобразило сначала недоумение, потом испуг и резко побледнело. Он не успел произнести ни единого звука, его взгляд стал пустым, парень завалился на бок и мешком упал со стула. Солдаты бросились к упавшему, подозревая, что он хочет выкинуть какой-то трюк и сбежать. К Мерджиму вернулось зрение, он отпрянул, недоумённо глядя на лежащее на полу тело. Мерджим потёр себе лицо руками и снова уставился на лежащего на полу парня и смотрящих на него солдат. Ему понадобилась пара секунд, чтобы прийти в себя.

— Что за?!.. — врач быстро нагнулся к неподвижно лежащему на полу пациенту и приложил палец к шее.

Пульса не было. Врач тут же распахнул рубашку на его груди, безжалостно отрывая перламутровые пуговицы, и начал делать массаж сердца.

Сестра!!! — во всю силу лёгких закричал Мерджим, продолжая реанимировать пациента.

Что с ним случилось?! — спросил один из солдат.

Умер! Сестра!!! — врачу было некогда вести беседы.

Вместе с прибежавшей медицинской сестрой врач продолжал пытаться вернуть к жизни лежащего на полу человека. Всё произошло так стремительно! Только что человек разговаривал и, вот, лежит на полу, бездушным манекеном…

Всё было тщетно — пациент умер. Зато Мерджим чувствовал себя полным сил, отдохнувшим, удивительно посвежевшим. Словно только что встал с постели, хорошо выспавшись. «Никогда раньше на меня стресс так не влиял, — с удивлением отметил про себя Мерджим. — Правда, со мной ещё никто так и не разговаривал… И всё-таки, что же произошло?»

Из-за чрезвычайной обстановки в крае расследование смерти пациента для Мерджима закончилось очень быстро. Вскрытие хотя и не смогло установить конкретную причину смерти, но, учитывая, кто был на столе, патологоанатом сделал отписку, что жизнь прервалась от внезапного сердечного приступа. Было засвидетельствовано солдатами, что врач и медсестра без опоздания приступили к реанимации. В общем, от врача и медсестры всего лишь потребовали письменного отчёта о случившемся не позже, чем через три дня. И на этом дело было закрыто.

Пока шло ускоренное расследование смерти пациента, Мерджим продолжил принимать пациентов, тщательно скрывая, что на душе у него отнюдь не спокойно. Загадочная смерть и странные, если не сказать глупые, подозрения терзали молодого врача, хоть бросай всё и беги. Но от себя, разве, убежишь? Его инстинкт врача подсказывал, что именно он каким-то образом лишил своего пациента жизни. Но как?! Этого он не понимал. Не последнюю роль в этой уверенности играл и тот факт, что спустя мгновение после смерти пациента, Мерджим почувствовал себя полным сил и энергии, словно вампир, только что высосавший свою жертву досуха. Глупость, конечно, но сравнение в голову лезло. Вампиров в их привычном для фильмов ужасов смысле слова не существует, но осадок в душе оставался.

О необъяснимой смерти пациента он своей жене рассказывать не стал. Ей и без того забот хватало, чтобы ещё вникать в его проблемы, а тем более в его странные, можно сказать, параноидальные подозрения.

Мерджиму понадобилось много времени, чтобы от них отделаться. Других смертей от его руки не было, поэтому сначала происшествие сгладилось, потом затёрлось, а затем было похоронено где-то глубоко в подсознании. Почти забыто. Почти.

Семья Ругова так бы и осталась жить в Приштине, если бы не Ерта. Она перестала чувствовать себя в безопасности от слова «совсем». Ей было страшно за маленького сына, за мужа, за себя. Не сразу, но она пришла к твёрдой уверенности, что надо уезжать, и как можно скорее. И не куда-нибудь, а в столицу. Мерджим начал хоть и слабо, но протестовать: он понимал, какое сильное влияние оказали беспорядки в крае на его супругу, но бросить работу вот так запросто?

Жена и сын, конечно же, были важнее всего, и он быстро сдался.

Семья переехала в Белград. Через родственников Ерта смогла договориться о рабочем месте для своего мужа в одной из белградских больниц, с поиском жилья им тоже помогли, найдя квартиру недалеко от будущей работы Мерджима.

Сегодня, 5 июля 1982 года, Ерта снова осталась одна с Рилиндом дома, а муж ушел на работу. Мерджим по приезду в Белград сразу же устроился в одну из больниц столицы, самой же Ерте пока не удалось устроится на работу: оказалось, что не так-то просто устроить их двухлетнего сына в ясельную группу детского сада, а нанять няню было слишком дорого. Бабушек и дедушек не было рядом, чтобы посидеть с ребёнком, они все остались в Приштине и наотрез отказывались переезжать. Место в детском саду было обещано с сентября, оставалось только ждать.

Включив телевизор, Ерта готовила завтрак сыну. Показывали Ионна Павла II во всём его великолепии. «Живут, как короли, а должны были отказаться от всего мирского, тем более роскоши», — презрительно подумала Ерта, слушая, как журналисты с придыханием говорят о делах Павла II. Конечно же, никто из них не сообщал, что Папа Римский ещё в прошлом месяце требовал отделения Хорватии и Словении от Югославии, считая их католическими территориями, что ведя переписку с президентом США Рональдом Рейганом, Иоанн заключил с ним «Священный» союз, заручившись финансовой и другой поддержкой для вычленения католических территорий в государствах Восточного блока, сея там для этого смуту и подкупая партийных деятелей. Никто не рассказывал по телевидению или радио, что, поддерживая националистические и сепаратистские стремления Словении и Хорватии, Папа Римский лично принял у себя одного из хорватских политических деятелей, на которого возлагалась особая надежда, и высказал тому слова поддержки в его стремлениях устроить в будущем распад государства. Если бы об этом знали, то мировая история получила бы иное развитие.

Покормив ребёнка, молодая мать привела его и себя в порядок, оделась и вывела Рилинда на улицу. Стояло тёплое летнее утро. На Ерте было лёгкое платье, немногим чуть выше колен. У неё были красивые ноги, и она знала это. Мужу было грех её ревновать. Когда она одевала короткие платья, то делала она это либо для него, либо для себя, ей в такой одежде было не так жарко. Сегодня был как раз такой случай.

Когда она проходила мимо группы мужчин в рабочей одежде, стоявших недалеко от открытого люка в земле, один из них поздоровался. Ерта решила, что это коммунальные работники. Она кивнула в ответ.

Брось заигрывать с замужними женщинами и лезь вниз! — услышала Ерта слова другого мужчины.

Улыбнувшись своим мыслям, она покрепче сжала руку маленького Рилинда и пошла с ним прочь со двора. Хорошая погода располагала к прогулке подальше от дома.

Рилинд шел рядом с матерью и во все глаза смотрел на мир вокруг себя. Увидев что-то особенно для него необычное, он переводил глаза на мать, чтобы убедиться, что ему ничего не угрожает, и получал в ответ её улыбку. Значит, можно быть спокойным. Удивление окружающему миру и широко распахнутые, жадно вбирающие в себя всё глаза, временами буквально светящиеся от восторга, вызывали умиление у Ерты, которая и предположить себе не могла, что её ребёнку открыто гораздо больше, чем ей. Её сын, как и любой другой ребёнок его возраста, изучал мир вокруг себя, удивлялся, пугался, осмысливал, но тем не менее Рилинд был необычным ребёнком. Для него улицы были наполнены обычными людьми и людьми, такими же светящимися, как его отец. Их было мало, эти люди заставляли трепетать его маленькое сердечко. Со временем Рилинд стал не просто смотреть вокруг себя, но высматривать таких людей. Они его интересовали больше всего на свете. Когда мальчик их замечал, восхищение вспыхивало на его личике, он переводил взгляд на родителей, думая, что они тоже это видят. Разве могло быть иначе?

Рилинд любил рисовать. Со временем его рисунки перестали походить на каракули, и на них уже можно было что-то угадать. Например, людей с большими головами без шеи и палками-конечностями. Первое время родители Рилинда удивлялись его рисункам, где он изображал людей, неумело раскрашенных жёлтым карандашом.

Рилинд, — спрашивали они сына, — почему эти люди жёлтые?

Сетятся, — отвечал маленький Рилинд, не выговаривая ещё правильно слова.

Светятся? — улыбались родители. — Как солнышко?

Да! — радостно отвечал он, хотя свечение не очень походило на солнечное, но у малыша ещё не было богатого словарного запаса для более точного описания, увиденного им.

Родители рассказывали всем, какое богатое воображение у их сынишки, им и в голову не приходило, что ребёнок рисует то, что видит.

Кого это ты нарисовал? — как-то раз спросила Ерта, разглядывая рисунок с маленьким человечком, которого держали за руки двое больших человечков.

Я, — отвечал Рилинд, показав пальчиком на маленькую фигурку.

А это? — мать, улыбаясь, показала на жёлтую фигуру на рисунке.

Папа! Ты! — маленький пальчик быстро ткнулся в нарисованные фигуры, и Рилинд засмеялся.

Ерта улыбнулась. Видимо, папу сын особенно сильно любит, раз изобразил его светящимся, словно солнышко.

Рилинд, а почему папа светится? — поинтересовалась она у сына, решив услышать объяснения от самого мальчика, но тот в ответ лишь пожал плечами и убежал к игрушкам.

Он понятия не имел, почему папа светится. Светится и всё тут! Для него это была обыденность. Одни светятся, другие — нет.

Ерта решила, что она приметила у сына необычную манеру выражать любовь и восхищение. Дети — это особенный народ. Они непредсказуемы и свои чувства и мысли выражают совсем не так, как взрослые. Поэтому она вечером со смехом рассказала мужу о том, что сын его любит больше, чем её, а выражает это, раскрашивая отца жёлтым цветом. А что касается других жёлтых людей на рисунках, то они, скорее всего, чем-то поразили Рилинда, поэтому он их тоже нарисовал жёлтыми.

Мам! — пискнул Рилинд, прервав её размышления. — Моёженое бум?

Мороженое хочешь? Я тоже хочу, — Ерта огляделась, ища, где его можно купить поблизости. — Сейчас купим.

Долго искать не пришлось. В ближайшем продуктовом магазине они зашли в кондитерский отдел и купили два вафельных стаканчика со сливочным мороженым. Выйдя из магазина на улицу, Ерта огляделась.

Идём, поищем лавочку, чтобы спокойно поесть, — предложила она сыну.

Найдя свободную деревянную лавку, прикрытую кроной дерева от прямых солнечных лучей, мать и сын уселись, и Ерта начала скармливать Рилинду его мороженое, периодически откусывая от своего. Если отдать мороженое в руки Рилинда, то он его либо уронит, либо начнёт так торопливо есть, откусывая огромные куски, что может простудиться.

Ели молча. Ерта наслаждалась холодной сладостью в тёплую погоду под пение птиц. Периодически приходилось перехватывать свой стаканчик другой рукой, чтобы вытирать маленький ротик сына платком. Рилинд терпеливо ждал, когда ему очередной раз позволят лизнуть мороженое, болтая ногами в воздухе, и весь его вид говорил о том, как ему хотелось бы это делать поскорее и почаще. Тут к ним подлетела оса и начала кружить над мороженным.

Ой! — испуганно воскликнул Рилинд и немного отпрянул назад.

Не бойся, просто не делай резких движений, — предупредила мать. — Она прилетела не за тобой, а за мороженным.

Рилинд с сомнением посмотрел на мать, не до конца веря, что они так легко отделаются от осы. Не зря же его каждый раз предупреждали, что осы злые и кусаются!

Правда-правда! — подтвердила Ерта, заметив выражение лица сынишки. — Осы не едят маленьких мальчиков, они едят сладости у людей и нектар цветов.

Оса, действительно, покружив перед их лицами, уселась на мороженое Ерты и стала с аппетитом его есть.

Видишь? Оса хочет сладости.

Аккуратно взяв своё мороженое в другую руку, мать отвела свой стаканчик в сторону, подальше от сына. Другой рукой она продолжила кормить Рилинда, с опаской посматривающего на осу. Так он, не отрываясь смотря на осу, съел свою порцию. К тому моменту оса успела наесться и улетела, оставив Ерте поплывшее мороженое.

Вот, видишь? — сказала женщина. — Никто никого не укусил, и все довольны.

Мама, кап-кап! — предупредил мать Рилинд, указывая пальцем на стекающее по вафельному стаканчику расплавившееся мороженое.

Ни слова не говоря, Ерта быстро собрала языком растекающееся мороженое и доела остатки. Пришлось немного поторопиться, поэтому остатки вафельного стаканчика с подтаявшим мороженным она закинула в рот целиком. Зубы тут же засаднило от холода, Ерта поморщилась.

Проглотив остатки мороженого, она последний раз вытерла платком рот сыну, потом — себе, и встала.

Идём? — предложила она.

Сын соскользнул с лавки и протянул ей ручку. Они неторопливо пошли домой. Когда они проходили мимо магазина, Рилинд увидел, как оттуда вышел светящийся человек. Рилинд дёрнул мать за руку.

— Что тебе? — спросила та, глянув на сына.

— Дядя, — Рилинд указал пальчиком на субъекта с сумкой в руке.

— Показывать пальцем нехорошо, — тут же автоматически сделала внушение мать.

— Дядя, — повторил мальчонка, опустив руку.

— Я вижу дядю.

— Сетится.

Ерта невольно взглянула внимательнее на мужчину. Светится? Никакого свечения она, естественно, не увидела, но увидела на голове у того жёлтую кепку. «Фантазёр!» — подумала она и погладила сына по голове, ничего не сказав. Рилинд понял всё по-своему: мама и папа так привыкли видеть таких людей, что они не вызывают у них интереса. Рилинд улыбнулся светящемуся мужчине и отвернулся.

Вернувшись перед обедом с прогулки, мать помогла сыну переодеться и помыла с ним руки с мылом.

Ты пока поиграй, а я займусь обедом. Хорошо? — Ерта наклонилась и поцеловала сына в лоб.

Рилинд улыбнулся, быстро провёл рукой по лбу, словно стирая поцелуй, и побежал вприпрыжку в гостиную. Он достал свои игрушки из открытого ящика и сгрузил их на пол по центру комнаты. Сквозь незанавешенное окно солнце щедро вливало в комнату свой золотой поток. В комнате было жарко. Окно было плотно закрыто, и движения воздуха не было. Недолго думая, Рилинд пододвинул к окну кресло на колёсиках и взобрался на него, с кресла он залез на подоконник. Справившись со шпингалетом, мальчуган приоткрыл окно, и в щель тут же ворвался летний ветер, обдав мальчугана с головы до ног. Рилинд с интересом выглядывал на улицу в щель приоткрытого окна. Высота его не пугала, он привык с высоты смотреть на город. Рилинд беспечно открыл окно шире и встал в фрамуге окна, придерживаясь рукой за раму. В этот момент в комнату зашла Ерта, и у неё всё внутри оборвалось от ужаса. Она понимала, сейчас нельзя издавать резких звуков, чтобы не напугать ребёнка и не заставить его дёрнуться, не дай бог, в сторону улицы. Не произнося ни единого слова, мать быстро и осторожно подошла к окну. Тут она одной рукой крепко схватила Рилинда за одежду, а потом обхватила его второй рукой. Мальчик, не испугавшись, обернулся. Мать сняла мальчонку с подоконника.

— Рилинд, — негромко произнесла Ерта слегка дрожащим голосом, — ты же мог сейчас упасть вниз! Нельзя стоять на подоконнике! Никогда так больше не делай! Нельзя! — последнее слово мать произнесла, глядя в глаза сыну.

— Мне жако, — ответил Рилинд.

— Даже, если жарко, сначала спроси у меня. Больше никогда так не делай! Хорошо?

— Хоёсё…

Рилинда поставили на пол.

Значит, тебе жарко? — переспросила мать. — Давай, я форточку открою, а окно прикрою, чтобы тебя случайно ветром в окошко не выдуло.

Это заявление несколько озадачило ребёнка. Чтоб не выдуло? Детское воображение живо нарисовало картину, как порыв ветра подхватывает его и выносит прочь из комнаты прямо на улицу, а потом поднимет высоко-высоко, где и будет носить его, и он не сможет вернуться к маме и папе. О том, что он упадёт и разобьётся, Рилинд даже не подумал. Мальчонка так выразительно посмотрел на мать, что она поняла — её предупреждение подействовало.

Не бойся, — Ерта поцеловала сына, — большое окошко я закрыла. Теперь можно спокойно играть в комнате.

С опаской посмотрев на окно, Рилинд убедился, что открытой осталась только форточка наверху. Конечно, форточка ему казалась достаточно большой, он даже смог бы в неё пролезть, но раз мама говорит, что ветер в неё не поместится, значит, так и есть, и его не выдует из комнаты. Успокоившись, Рилинд занялся игрушками, пока мать накрывала на стол.

После обеда Ерта попыталась уложить сына спать, но тот совершенно не устал. Позволить ему не спать она не могла: во-первых, ребёнок станет капризным к вечеру без дневного отдыха, а во-вторых, ей хотелось тишины и покоя на час — полтора.

Может, ляжем и почитаем книжку? — предложила она Рилинду.

Неть! Не хосю пать!

Да, нет же! — улыбнулась Ерта. — Не надо спать! Я тебе интересную сказку прочитаю.

Не хосю пать! — ну, вот, капризы уже начались, но Ерта сохранила невозмутимое лицо.

Мы не будем спать, — сообщила она сыну, хотя, на самом деле Ерта была бы сейчас совсем не прочь прилечь и вздремнуть хотя бы одним глазком. — Мы будем читать, а не спать. Хорошо?

Мальчик кивнул, не подозревая о коварстве матери.

У меня после утренней прогулки ножки устали. У тебя ножки тоже устали?

Мальчик прислушался к своим ощущениям, устали ли его ноги, и решил, что устали, поэтому вновь кивнул.

Давай дадим ножкам отдохнуть, — предложила мать сыну. — Я буду тебе читать, а ножки будут отдыхать.

Не пать! Не пать! — звонко крикнул Рилинд и побежал в спальню родителей. — Итать!

Слушая сынишку, Ерта улыбнулась. Малыши так забавно разговаривают! Когда она вошла в комнату, Рилинд лежал на половине матери лицом к двери, подперев свою голову ручонкой. Ерта почувствовала прилив любви. Поцеловав мальчика в макушку и погладив его по головёнке, она достала несколько детских книг из ящика ночной тумбочки.

Что же сегодня почитать? — задумчиво протянула женщина, выбирая книгу.

Каждую из них она читала Рилинду уже по несколько раз, и сейчас решала, какая ей наименее надоела.

Ету! — ткнул пальцем в одну из книг Рилинд.

Ой, давай другую! — поморщилась Ерта, — Я её вчера уже тебе читала. Давай другую?

Ету! Ету! Ету! — малыш вскочил на кровати и стал прыгать на ней.

Ну, хорошо-хорошо! — воскликнула Ерта. — Ложись, дай ножкам отдохнуть, а я тебе почитаю эту книжку.

Рилинд перестал прыгать и бухнулся на кровать. Мордашка была озорной и совсем не сонной.

Ерта подложила под спину и голову свою большую подушку и устроилась поудобнее. К ней на руку пристроился Рилинд, чтобы было удобно рассматривать цветные картинки в книге, пока мать будет ему читать.

Хитрость матери удалась. Рилинд с большим интересом слушал книжку, которую он сам же и выпросил у неё. Ерта читала в полголоса и монотонно. Глаза Рилинда скоро начали слипаться, веки стали тяжёлыми. Уже прикрыв плотно глаза, мальчик ещё более-менее внимательно слушал, как мать читает ему, потом слушал лишь краем сознания, и, наконец, сон совсем одолел ребёнка. Почитав ещё пару минут на всякий случай уже спящему Рилинду, Ерта тихонько отложила книгу в сторону и аккуратно повернула сынишку на бок, укрыв его своим одеялом. Рилинд мирно спал, и снились ему люди-фонарики. Как его папа.

Детство Рилинда было счастливым.

В детском саду день для Рилинда начался так же, как и любой другой день. Он торчал в группе с другими детьми с раннего утра, он был сонным и вялым, а день обещал быть долгим. В октябре 1983 года маленький Рилинд всё ещё оставался в своём уютном мирке беззаботного детства. Всё, что творилось вокруг его почти не касалось. Родители при нём ничего не обсуждали, еда была, новые игрушки покупались. Правда, теперь приходилось ходить в детский сад, потому что мама и папа работали. Рилинд попытался было протестовать, но быстро понял, что протесты ни к чему не приведут. Ранние побудки он терпеть не мог, но приходилось с ними мириться. О том, чтобы мать не работала, не могло быть и речи. В стране началась галопирующая инфляция и значительный рост цен. Ситуация в стране складывалась всё хуже и хуже. Предыдущие годы правительство страны так часто делало внешние заимствования, что к концу 1982 года в бюджете Югославии не оказалось средств не только на то, чтобы погасить сами долги по кредитам, но было невозможно даже выплатить по ним проценты. А кредиторы в лице Международного валютного фонда настойчиво и с весьма определёнными целями требовали возврата средств. Над страной повисла угроза объявления дефолта, а это привело бы к распродаже всего зарубежного имущества с аукциона. Перед такой угрозой правительство Югославии решилось на частичную оплату внешних долгов средствами золотого резерва страны. Начались массовые принудительные увольнения, недовольство людей быстро разрасталось.

Родителям Рилинда повезло, они не попали под сокращение. Отец был врачом, и его сложно просто так взять и уволить. К тому же, больные есть всегда. А чем хуже жизнь, тем больше больных. Мать Рилинда смогла сохранить своё рабочее место несмотря на то, что у них прошло сокращение штата. Осталось загадкой, что тому поспособствовало: трудолюбие и въедливость Ерты или её родственники и хорошие знакомые, оказавшие помощь в трудоустройстве. Супруги даже не пытались гадать о причинах своего везения, боясь его спугнуть.

Гудение ламп дневного света ещё больше нагоняло сон. Рилинд потёр глаза, встал и осмотрелся в поиске того, чем можно было бы заняться. Играться с игрушками совсем не хотелось. Его взгляд остановился на детском столике, который стоял у широкого окна, дающего много света даже в такие пасмурные осенние дни, как сегодня. Рилинд решительно направился к нему. На столе в специальной подставке стояли разноцветные карандаши, которые в такой серый и пасмурный день помогут внести яркости. Решение было принято моментально, хотя осознанно и не обосновывалось именно в таком ключе. Подойдя к столу, Рилинд решительно взял из стопки чистый лист бумаги для рисования и уселся. Шли минуты, Рилинд не отвлекался. На листе бумаги появлялись дороги, трава, деревья. В небе засветило летнее солнце. Потом появились люди. Он нарисовал много людей, помимо себя и своих родителей. Его отец, как всегда, был выкрашен в жёлтый цвет. Кое-кто из других нарисованных людей тоже имел такое же сияние — это Рилинд вспоминал виденных им прохожих в прошлом. Картина была почти закончена, когда мальчик почувствовал за своей спиной чьё-то присутствие. Рилинд обернулся. Позади него стояла его воспитательница, которая, склонившись, разглядывала рисунок.

Как красиво ты нарисовал, — тут же похвалила женщина ребёнка, и Рилинд, очень довольный похвалой, улыбнулся.

Хотите, я подарю Вам эту картинку? — спросил он.

Разговаривал Рилинд уже достаточно хорошо.

Конечно, хочу — ответила воспитательница убедительным тоном.

Ну, хорошо. Только закончу её сначала, — пообещал Рилинд.

Правда? Вот спасибо, — она погладила ребёнка по головке. — Скажи, а почему у тебя некоторые люди на рисунке жёлтые?

Потому что они светятся, — пожал плечами Рилинд, всё также искренне улыбаясь.

Светятся? А почему они светятся?

Не знаю, — чистосердечно ответил Рилинд. — Светятся и всё.

Рилинду ещё не пришло в голову основательно расспросить родителей о сиянии, пока он довольствовался знанием, что такие люди есть, и предположением, что его родители это сияние тоже видят. Видят ли сияние другие люди, он не задумывался.

Воспитательница много видела забавного на рисунках детей за свою многолетнюю трудовую деятельность, поэтому она просто улыбнулась в ответ.

— Хорошо, не буду тебя отвлекать. Рисуй, — и она отошла к другим детям.

Похвала — это очень важно для любого ребёнка, поэтому Рилинд продолжил работу с ещё большим старанием и даже с некоторым воодушевлением. Часам к девяти утра рисунок был закончен и торжественно подарен воспитательнице, которая ещё раз выразила восхищение и благодарность. Совершенно счастливый Рилинд уселся играть с игрушками вместе с другими детьми, когда в группу вошла заведующая детским садом в сопровождении молодой девушки. Разговор между заведующей, воспитательницей и девушкой шел за спинами детей, и никого из малышей не интересовал. Жизнь сообщества детей в таком возрасте всегда является отдельным миром, в который иногда врывались взрослые с их требованиями. Но когда они не врывались, то во взрослых не нуждались. Ну, по крайней мере, пока не проголодаются или не начнут обижать друг друга.

Молодая девушка была практиканткой, она некоторое время будет присутствовать в группе Рилинда. Обговорив все рабочие моменты, заведующая оставила практикантку под началом воспитательницы и удалилась в свой кабинет оформить оставшиеся документы для учебного заведения, откуда пришла девушка. Воспитательница стала показывать практикантке, что и где находится, и только теперь девушка заинтересовала детей. Каждый с любопытством уставился на неё, а некоторые даже подбежали, чтобы рассмотреть поближе. Когда Рилинд увидел практикантку, то завороженно уставился на неё. Девушку окутывало яркое сияние. Глаза Рилинда восхищённо распахнулись, он даже встал на ноги. Практикантка бросила на Рилинда взгляд и, улыбнувшись, помахала ему рукой. Рилинд продолжал стоять и смотреть на неё, поэтому девушка просто отвернулась.

Воспитательница стала рассказывать о детях в группе практикантке, которая периодически бросала взгляды в сторону Рилинда, стоящего замерев, не в силах оторвать глаз от сияния девушки. В конечном счёте даже воспитательница обратила внимание на Рилинда.

— Рилинд? — обратилась она к нему.

Мальчик не отреагировал.

Рилинд! — громко повторила та.

Мальчик словно очнулся и перевёл взгляд на воспитательницу.

— Подойди сюда, — попросила та, и он подошёл, отведя глаза и глядя куда-то в сторону и вниз.

— Рилинд, у тебя что-то случилось? — поинтересовалась она у мальчика.

Нет, — покачал головой Рилинд.

А почему ты так смотришь на тётю?

Рилинд открыл было рот, чтобы сказать о сиянии, но слова словно застряли у него в горле. Он не понимал почему, но ему не хотелось делиться своим восхищением ни с кем. К тому же неведомое доселе осознанное чувство самосохранения вдруг встрепенулось и тоже велело ему молчать. Рилинд опустил голову и лишь пожал плечами, смотря себе под ноги, чтоб не выдать себя.

Любовь с первого взгляда, — пошутила практикантка, погладив его по голове.

Рилинд смутился настолько, что решил немедленно ретироваться и вновь заняться игрушками.

Ну всё, смутили ребёнка! — засмеялась воспитательница, глядя ему вслед.

Рилинд сбежал от обеих в самую гущу детей, чтобы там надёжно спрятался от вопросов и шуток. Его сознание ребёнка быстро переключилось на игры окружающих его детей и на игрушки, надёжно отсекая в памяти пережитое смущение. Лишь изредка Рилинд посматривал на практикантку краем глаза, но так, чтобы это оставалось никем незамеченным. Впервые он пожалел, что сам не светится, а то он был бы таким же красивым, как она. Как папа. Как они все.

Ближе к десяти утра в группу пришла мама с новеньким мальчиком, которого никто ещё не видел. Мальчик казался застенчивым. Пока воспитательница показывала маме помещения группы и рассказывала о распорядке дня, практикантка подошла к мальчику и спросила, как его зовут. Мальчик ответил, что он — Бранимир и после этого опустил голову и отвернулся, давая понять, что он не желает ни с кем разговаривать. Мама попрощалась и ушла, а мальчик остался стоят с надутым видом. Он вовсе не хотел оставаться здесь один с незнакомыми людьми, а закатить истерику просто постеснялся.

Воспитательница взяла новенького за руку и отвела к детям, представив его им. Дети с интересом посмотрели на мальчика и тут же потеряли к нему интерес. Рилинд тоже не особо заинтересовался новеньким: тот был самым обыкновенным, без сияния. Воспитательница отошла, предоставляя событиям идти своим чередом, а Бранимир остался стоять слегка в стороне от остальных детей, не решаясь подойти к ним и включиться в совместную игру с кем-нибудь. Практикантка, недолго думая, решила помочь мальчику влиться в коллектив. На глаза ей попался Рилинд. Девушка вспомнила, с каким восхищением он смотрел на неё и решила, что на этом можно сыграть. Взяв за руку стеснительного Бранимира, она подошла к сидящему на полу Рилинду.

Ты ведь Рилинд, да? — на всякий случай уточнила она, не будучи уверенной, что правильно запомнила его имя.

Да, — ответил Рилинд подняв на неё глаза, в которых снова отразилось восхищение.

Рилинд, ты мне поможешь?

Да, — ответил Рилинд.

Это, — она указала на Бранимира, — Бранимир. Он никого ещё здесь не знает, он первый раз пришёл. Ты поиграй с ним, пожалуйста, — попросила она.

Хорошо, — согласился Рилинд.

Бранимир, — практикантка заглянула в глаза новенькому, — это Рилинд. Садись с ним рядом, бери машинки и кубики, и начинайте строить город. Договорились?

Бранимир согласно кивнул.

Молодцы, — похвалила обоих мальчиков девушка. — А я потом посмотрю, какой у вас получился город.

Практикантка отошла от детей. Когда она оглянулась на всякий случай, то увидела, что Рилинд смотрит ей вслед. Поймав её взгляд, он отвернулся.

Работа закипела. Мальчишки увлечённо доставали из короба кубики и домики, строя город для машинок. Общий труд их быстро сдружил. Незадолго до обеда они уже считали себя друзьями. Практикантка часто поглядывала на них, отмечая успех своей затеи.

Перед обедом воспитательница оставила практикантку приглядывать за детьми, а сама куда-то вышла. Дети уже успели устать и проголодаться. Их игры уже были не столько активными и увлечёнными, сколько конфликтными. Рилинд тоже устал. Усевшись на полу, он стал осматриваться по сторонам, лениво катая машинку. Его взгляд скользил в том числе и по практикантке. Её сияние привлекало мальчика, словно мотылька свет свечи в ночи. Но он старался смотреть на девушку вскользь, не желая снова вызвать в свой адрес шутки. У стола, за которым сидела сейчас практикантка, топталась девочка. Она крутила в руках свой рисунок — большая кособокая бабочка над маленьким цветком с разноцветными лепестками. Девочка устала и начала вредничать, размахивая своим рисунком. Как-то так получилось, что, размахивая им, она чиркнула ребром листа по своей второй руке, и он, словно острый нож, прошёлся по маленькому запястью, оставив узкий, но глубокий кровоточащий и болезненный порез. Девочка громко разревелась, глядя на взрослую и ожидая от той помощи и хотя бы капельку сочувствия.

Ах ты ж моя бедненькая, — практикантка встала из-за стола и, быстро подойдя к девочке, уселась перед ней на корточки. — Ну-ка, дай посмотреть…

Девочка прекратила реветь и, хныча, протянула руку с порезом практикантке.

Никто из окружающих не обращал на эту маленькую трагедию никакого внимания. Подумаешь там, кто-то разревелся — обычное дело в детском саду. Если кто и посмотрел в ту сторону, то быстро потерял интерес. Но только не Рилинд, который следил за ними.

Порезалась? Ну-ну! Ничего страшного, — стала успокаивать девочку практикантка и внимательно рассмотрела порез.

Болит, — пожаловалась девочка жалобно.

Не плачь, маленькая, — погладила ребёнка по головке девушка. — Сейчас перестанет болеть.

Практикантка взяла в свои руки маленькую пухлую ручонку девочки, так, чтобы порез оказался между её руками. Дальнейшее заставило сердце Рилинда усиленно заколотиться в его груди. Он отчётливо видел, как сияние практикантки усилилось. Практикантка убрала руки.

— Видишь, уже всё зажило! — улыбаясь, она показала девочке малюсенький шрамик.

Девочка с удивлением посмотрела на свою руку. Был порез и вот его уже нет! Девочка подняла глаза и внимательно посмотрела на практикантку.

— Ты волшебница, да? — серьёзно спросила девочка.

— Нет, конечно, просто твоя ранка была такая маленькая, что быстро зажила, — практикантка улыбнулась. — Ну, беги, играй.

Девочка вприпрыжку направилась к детям. Рилинд сделал вид, что он ничего не видел. Вопросы начали появляться в его маленькой головке один за другим. Люди — фонарики могут светиться ещё сильнее? И при этом ранки заживают? Его папа тоже так умеет? Поэтому он стал врачом? Почему никто никогда ему ничего о них не рассказывает? Почему… В этот момент кто-то упал рядом с Рилиндом, и он отвлёкся от своих мыслей.

Вечером дома Рилинд уловил минутку, когда отец был один в комнате, чтобы забраться к нему на колени, повернуть его лицо к себе ладошками и спросить шёпотом:

— Папа, почему люди светятся?

Мерджим понял вопрос по-своему. Он поцеловал сынишку и ответил:

— Люди светятся от счастья. Когда им очень хорошо.

— Значит, тебе хорошо?

Мерджим засмеялся.

— Вот, как? Я свечусь?

— Да, — честно ответил Рилинд, глядя на отца.

— Да, я счастлив.

— А мама?

— Уверен, она тоже очень счастлива.

— Тогда почему она не светится?

Мерджим ласково погладил мальчика по голове и ответил:

— Наверно, она очень устаёт на работе.

Рилинд распахнул глаза: такая мысль ему не приходила. Значит, остальные не светятся потому, что сильно устают? Что-то ему подсказывало, что отец не прав, но спорить с ним не хотелось. Он прильнул к отцу и замер. Так они и сидели обнявшись, когда Ерта позвала их ужинать.

Ранним утром 8 февраля 1984 года Рилинд, проснувшись раньше, чем родители, чтобы сбегать в туалет, теперь торчал у окна и смотрел на то, как на улице валит снег. Выпавший перед самым началом Зимних Олимпийских Игр снег был настоящим чудом, поскольку уже открыто высказывались опасения, что открытие Олимпиады придётся отложить на более поздний срок. Но Рилинда, смотрящего на падающие хлопья, радовало не своевременное открытие Игр, а просто сам факт появления снега, как это радовало любого ребёнка, который в четыре года уже знал, что со снегом делать.

Снега выпало очень много. Настолько много, что он затруднил движение транспорта. Тем не менее, сегодня в четвёртом часу вечера фигуристка Сандра Дубравчич должна зажечь Олимпийский огонь, пронесённый через всю Югославию, на стадионе «Кошево».

Было бы непростительно медлить с утренней прогулкой, и воспитатели детского сада сразу после завтрака скомандовали одеваться своим подопечным и повели их гулять. С весёлым гомоном дети высыпали на заваленный снегом двор. Дети по дороге к территориям своих групп, не обращая внимания на взрослых, весело перебрасывались снегом. Надёжно укутанные в зимнюю одежду мальчишки и девчонки испускали изо рта клубы пара, ели снег и ложились в него. Через некоторое время ажиотаж спал, и воспитатели смогли организовать детишек для строительства снежных домов и снеговиков.

— Давай снеговика лепить? — предложил Рилинд Бранимиру.

— Давай! — быстро согласился Бранимир.

Собрав некоторое количества снега у себя под ногами, мальчишки стали катать комок снега по земле, постепенно увеличивая его в размерах. И чем больше становились шары, тем тяжелее они были.

Хватит! — тяжело выдохнул Рилинд, остановившись.

Давай ставить, — ответил Бранимир.

Вместе, они поставили немного в стороне самый большой снежный шар, руками его очистив от лишнего снега. Потом они благополучно донесли второй шар и водрузили его на первый. Пока Бранимир замазывал снегом шов между шарами, Рилинд занялся последним, самым маленьким шаром, которой должен был стать головой. Заодно он откопал 2 камня для глаз и ветки для носа и рук. Мальчишки установили голову снеговика и украсили её. Снеговик был готов.

Смотрите! — крикнули они, привлекая внимание воспитательницы. — Мы снеговика слепили!

Какие вы молодцы! — улыбнулась детям воспитательница. — А теперь помогите достроить стену, — тут она указала пальцем на остальных детей, что возились с возведением снежной стены, выкладывая её из небольших снежных шаров и замазывая щели снегом.

Два друга отправились к снежной стене, и работа пошла веселее. Когда стена была закончена, дети решили соорудить с одной её стороны подъём, а с другой — спуск. Когда всё было готово, все стали просто забегать наверх и перекатываться или сбегать вниз. Поднялся радостный крик и писк. Стало достаточно скользко, скорость скатывания возросла. Желающих было так много, что скоро очерёдность была нарушена, кроме того, дети попытались спустится сразу по несколько человек подряд, из-за чего внизу горки возникла свалка. Воспитатели стали наводить порядок среди детей, но это было не так-то просто. Дети разбаловались не на шутку. В какой-то момент Рилинд потерял равновесие и завалился на бок. Его ноги оказались между снежными комьями разрушенного участка стены. Он повернулся и встал на четвереньки, чтобы выползти, но не успел этого сделать. На его ноги обрушился очередной участок стены вместе с детьми. Рилинд дёрнулся, пытаясь вытянуть свои ноги, да не тут-то было. Мальчик запаниковал и стал кричать:

— На помощь! На помощь! Я застрял!

Тут кто-то стал тянуть его за руку. Это был Бранимир, который попытался вытащить Рилинда, но не смог этого сделать. Подбежал кто-то из взрослых, Рилинд даже не стал смотреть, кто это был. Сейчас было главным выбраться из западни. Кое-как Рилинду помогли выбраться. Отряхнувшись, мальчик посмотрел на то, что осталось от стены. Разглядеть что-либо хорошо было невозможно. Там была куча-мала из детворы, которую растаскивали воспитатель и практикантка. Отстранённые дети тут же норовили удрать к всё ещё резвящимся на развалинах снежной горки приятелям, а те, кого воспитатели тянули из общей свалки, старались выскользнуть из их рук, чтобы остаться. Включив громкий и очень строгий голос, воспитатель и практикантка кое-как растащили и разогнали детей в стороны. Рилинд обратил внимание, что свечение практикантки стало пульсировать. «Наверное, она сердится, поэтому и мигает», — подумал Рилинд. Ему теперь приходилось самому делать выводы. Как-то он спросил папу, почему тот светится, на что получил ответ, что папа светится от счастья. Ответ, данный на основе устоявшегося выражения, для четырёхлетнего мальчика прозвучал достаточно убедительно. Что касалось мамы, ответ отца мальчика не удовлетворил. Рилинд какое-то время наблюдал за мамой и пришёл к выводу, что либо мама совсем не светится, либо она всё время очень уставшая. Последнее выглядело сомнительным потому, что по утрам в выходные дни мама выглядела не уставшей и счастливой, но светиться не начинала. Значит, мама не светится, а папа ошибается. Но тогда получается, что папа не видит ни своего свечения, ни свечения у других. Странно: он, Рилинд, видит, а папа… Наверное, кто-то видит, а кто-то не видит также, как кто-то светится, а кто-то нет.

Удовлетворившись такими выводами, Рилинд даже забыл тот разговор с отцом, но спустя несколько недель к нему мама и папа стали приставать с расспросами про то, как именно светится папа, и светится ли только папа. Мерджим упомянул о разговоре с сыном, потом им пришли на ум его рисунки. И вот тут-то у Мерджима и Ерты возникли вопросы. И чем больше Рилинд озвучивал подробностей, тем чаще переглядывались родители. Рилинд не сразу понял, что родители обеспокоены его, как они думали, необузданной и странной фантазией, а когда понял, то ему это совсем не понравилось, поэтому он сделал единственное, что мог: сбежал от родителей, сказав, что ему надо в туалет. Он просидел там специально достаточно долго, чтобы мама с папой переговорили вдвоём и каждый занялся своим делом, оставив его в покое. Чтобы всё выглядело натурально, он даже смыл воду. Вернувшись, мальчик увидел, что больше его не собираются донимать расспросами, но напрасно Рилинд решил, что всё позади. Родители повели его через пару дней к какому-то доктору, который его осмотрел, прослушал и задал множество вопросов. Потом Рилинд ждал в коридоре, пока доктор переговорит с родителями с глазу на глаз. Две недели Рилинду давали пить по утрам какую-то совершенно безвкусную микстуру, от которой он становился немного вялым, родители с повышенным вниманием разглядывали рисунки Рилинда и расспрашивали его о том, видит ли он всё ещё светящихся людей на улице и сияет ли папа. Рилинд сделал единственно возможный вывод: его родители не видят никакого сияния вокруг людей, и не верят ему, считают его больным, как и тот доктор, который прописал ему лекарство. Рилинд понял, что до конца откровенным быть нельзя. Даже с папой и мамой. На этом расспросы про светящихся людей с его стороны были закончены. Теперь Рилинд внимательно следил за тем, чтобы не упоминать про людей-фонариков при родителях, не рисовать их, а если увидел на улице, то не таращиться с любопытством, а то папа и мама могут это заметить и опять поведут его к доктору. Но если это нельзя делать при папе и маме, то тем более нельзя при чужих. Мама и папа уже сводили его к доктору, но хотя бы не отправили в психушку, потому что они его сильно любят. А вот чужие… чужие сразу туда отправят, и он не выйдет оттуда никогда-никогда! При слове «психушка» Рилинда пробирала дрожь, её он боялся, как огня. Он слышал, как папа и мама иногда обсуждали тихим голосом, думая, что их никто не слышит, как тех, кто себя плохо вел (именно такой вывод сделал Рилинд), отправили в психушку, а те там умерли. Воображение Рилинда рисовало ему каждый раз нечто ужасное. Поэтому Рилинд больше никому и никогда не говорил про свечение, даже Бранимиру. Вопросов Рилинд тоже не задавал. Почему одни люди сияют, а другие нет, ему предстояло выяснить самому, без посторонней помощи, но пока он об этом не задумывался серьёзно. Каждый день у четырёхлетнего мальчика были дела поважнее. Например, как сейчас: поиграть в снежки или сделать снеговика.

— Так! — сердитым голосом заговорила воспитательница. — Становимся парами! Мы возвращаемся в группу!

Ой, ну, можно ещё поиграть?! — послышалось откуда-то из-за спины Рилинда.

Нет! Пойдёмте уже в группу! — возразила стоящая рядом девочка. — У меня ручки замёрзли!

И что?! — огрызнулся кто-то из мальчишек сзади.

А я кушать хочу! — закричала другая.

Прекратили споры и встали парами! — послышался громкий приказ воспитательницы. — Всё! Мы идём в группу! Пора обедать и отдыхать!

Воспитательница и практикантка помогли детям поскорее встать в колонну по двое. Взявшись за руки, дети неуклюже заковыляли вслед за воспитательницей ко входу в здание детского сада. Практикантка шла последней.

Рано утром 9 сентября 1985 года Рилинд сидел в группе на полу и играл игрушками в одиночестве. Детей пришло ещё мало, и в окна из темноты барабанил дождь. Пятилетний Рилинд продолжал посещать детский сад. Мерджим и Ерта и помыслить не могли, чтобы кто-то из них бросил работу, чтобы быть с сыном дома. Денег в семье не хватало, а ситуация в стране продолжала ухудшаться. Югославия импортировала продукты питания, а энергетический кризис привёл к повышению цен на газ и нефть, из-за чего цены подскочили абсолютно на всё. Безработица шагала семимильными шагами, особенно среди молодёжи. Правительство ввело ограничение на продажу бензина, потому что люди старались набрать его впрок. Мерджим стал мрачно шутить, что скоро придётся ходить пешком, что, по идее, должно улучшить их здоровье.

Счастливое беззаботное детство Рилинда закончилось раньше, чем это должно было бы произойти в условиях социалистической Югославии. В стенах детского сада были теперь не только друзья или хорошие знакомые, но появились враги. Это были дети, чьи родители в поисках лучшей доли мигрировали по стране. Такие дети держались обособленно, возникали ссоры между местными и приезжими детьми, порой переходившие в драки, и воспитателям приходилось постоянно держать руку на пульсе. Если же драка случалась, заведующей приходилось проводить воспитательную беседу. И, если воздействовать на ребёнка получалось всегда, то с родителями часто дело обстояло иначе: неустроенность и отсутствие уверенности в завтрашнем дне делало драку детей чем-то мелким и совсем не важным. В общем, объективную критику они воспринимали, как нападки лично на них.

— Привет! — Рилинд услышал хорошо знакомый голос и обернулся.

Конечно же, это был Бранимир. За прошедшие годы они сблизились ещё больше, играя вместе не только в детском саду, но и на улице, потому что он жил рядом.

Привет, — поздоровался Рилинд и улыбнулся.

Бранимир, взяв одну из машинок, которые лежали в ящике с игрушками, уселся рядом и принялся играть с Рилиндом. Мальчики изображали гудение моторов, когда их машинки двигались по воображаемым улицам, и сигналили друг другу на разные голоса. Периодически они устанавливали на полу из подручных средств дополнительные декорации воображаемого города: то появится новое дерево, а то и целое здание вырастит с припаркованными возле него машинами.

Воспитательница поглядывала на детей в группе, внимательно следя за тем, чтобы всё было в полном порядке. Время шло, детей в группе становилось всё больше и больше.

Незадолго до полудня мальчик по имени Марко, чья семья недавно переехала в Белград, подошел к Бранимиру и Рилинду. Его никто не прогонял, мальчики внимания на него не обращали, увлечённо продолжая свою игру. Марко стоял и следил за двумя друзьями. В какой-то момент Бранимир нечаянно задел ногу Марко своим локтем, и происшествие прошло мимо сознания Бранимира, но не мимо сознания Марко. Лицо его стало злым, мальчик шумно засопел и сильно пнул Бранимира ногой, глядя на него сверху вниз с вызовом.

Ты чего? — искренне удивился Бранимир и потёр рукой место удара.

Ты меня первый ударил! — заявил Марко.

Бранимир опешил:

Я тебя не бил!

Нет, бил! Ты меня локтем по ноге со всей силы ударил!

Я нечаянно, а ты дерёшься специально! — Бранимир встал перед Марко, готовый постоять за себя.

Рилинд тоже поднялся и встал рядом с Бранимиром. Впервые драку затевали не с кем-то, а с ними. Сердце у Рилинда сжалось в груди, но вместе с тем он впервые в жизни почувствовал настоящую злость. Какого чёрта?! Они никого не трогали и никому не мешали! Он не был конфликтным ребёнком, но ему уже успели изрядно надоесть приезжие дети, которые вечно лезли в драку. Видимо, чувства отразились на его лице, потому что Марко вдруг отступил на шаг назад. Он был несколько обескуражен тем, что их двое против него одного, но и остановиться он не мог.

Вы, сербы, все такие! — заявил он, почерпнув из разговоров взрослых, какие сербы из себя.

В группе было шумно, и воспитатель с практиканткой не слышали произнесённых слов. Бранимир молча смотрел на своего обидчика, но кулаки его сжались. Он интуитивно почувствовал, что в нём задето что-то особое, чем он обладает.

Не лезь к моему другу! — произнёс Рилинд, который тоже понял, что нанесена настоящая обида.

Марко зло взглянул в его сторону.

А с тобой я вообще не хочу разговаривать! — огрызнулся Марко. — Проклятые албанцы!

Рилинда бросило в жар. Он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Кулаки его сжались. Он смотрел на стоящего перед ним Марко и решительно не понимал, за что его и его родителей обзывают проклятыми.

Замолчи! — воскликнул Бранимир, делая шаг в сторону Марко.

Вы — сербы, всё себе забираете! — выпалил Марко. — Такие, как мой папа и моя мама работают больше всех, а всё достаётся таким, как ты! А такие, как этот, — тут он указал пальцем на Рилинда, — вообще ничего не делают! Сидят на наших шеях!

Неправда! — крикнул ему в лицо Рилинд. — Мой папа работает доктором! А мама — бухгалтер! — и тут у мальчишки от злости и обиды на глаза навернулись слёзы.

Бранимир тут же сильно толкнул Марко, тот повалился на пол и стал кричать так, словно его убивают.

К ним быстро подбежала воспитательница.

Так! Что тут происходит?! Не кричи! — обратилась она к вопящему Марко и помогла ему встать. — Почему ты плачешь?! — спросила она Рилинда, вытирая предательскую слезу у него под глазом.

Рилинд не был в состоянии успокоиться и рассказать, что произошло, ему было горько и обидно.

— Они меня побили! — крикнул Марко, стараясь успеть первым вынести обвинение.

Воспитательница перевела взгляд с Марко на Рилинда и Бранимира, ожидая объяснений.

— Мы его не били. Это он меня ударил, а потом ещё и обзываться стал! — уверенно заявил Бранимир, указывая пальцем на Марко. — А ещё он назвал Рилинда проклятым албанцем!

Марко такое сказал? — переспросила воспитательница, вскинув брови.

Он всё врёт! Он всё врёт! — закричал Марко. — Я такого не говорил!

Нет, говорил! — закричал в ответ Бранимир. — А ещё ты говорил, что сербы забирают всё, что твои родители зарабатывают!

— Не говорил я такого!

— Говорил!

— Всё, замолчите оба! — воскликнула воспитательница, поражённая ссорой на национальной почве среди пятилетних детей в многонациональной группе.

До чего всё дошло!

— Пойдёмте со мной все трое, — она вывела всех троих участников ссоры из общей комнаты.

Оказавшись в комнате, где дети спали на кроватях, воспитательница закрыла дверь и усадила детей на одну из кроватей.

— Итак, дети, — произнесла воспитательница, глядя на мальчиков. — Сейчас я с каждым из вас переговорю. Марко — ты первый, — она поманила его за собой к окну, пока Рилинд и Бранимир остались сидеть на кровати и хмуро смотреть в их сторону.

Оказавшись наедине с ребёнком, воспитательница стала внешне спокойно расспрашивать Марко:

Пожалуйста, расскажи, что, по-твоему, случилось. Только ничего не придумывай.

Марко опустил глаза и молчал, не решаясь рассказать правду. Он отчасти понимал, что наговорил лишнего и спровоцировал противников, но он не понимал всей глубины своего поступка.

Что же ты молчишь? Ты обижал Рилинда?

Марко, всё также смотря в пол, отрицательно покачал головой.

Нет? — уточнила воспитательница. — Ты мне говоришь правду?

Марко после пары секунд раздумий пожал плечами.

Что ты сделал? Ты подошёл к мальчикам, что было потом?

Я смотрел.

Смотрел, как они играют?

Да.

Что было потом? Ты им нечаянно помешал?

Мальчик молчал и никак не давал понять, «мешал» или «нет».

Что было потом?

Марко нерешительно взглянул на воспитательницу.

— Меня Бранимир ударил локтем.

— Он это сделал специально?

Марко пожал плечами.

Что ты сделал после того, как Бранимир тебя ударил локтем? — спросила воспитательница.

Стукнул Бранимира, — буркнул Марко, глядя себе под ноги.

Бранимира? — удивилась воспитательница. — А почему тогда плакал Рилинд? Ты сказал ему что-то обидное?

Марко пожал плечами.

Ты разговаривал с Рилиндом? — задала уточняющий вопрос воспитательница.

Мальчик кивнул.

Что ты ему сказал такого, что он заплакал?

Я сказал, — негромко ответил Марко, — что они, ничего не делают.

Воспитательница нахмурилась, силясь понять, что хотел этим сказать мальчик.

Кто ничего не делает? — уточнила она.

Албанцы, — едва слышно произнёс Марко.

И чего они не делают?

Не работают, — буркнул мальчик и искоса посмотрел на воспитательницу.

Воспитательница, которой пришлось вплотную наклониться к Марко, чтобы слышать его ответы, выпрямилась. Похоже, Бранимир сказал правду, и слова «проклятые албанцы» произносились. Но об этом она спрашивать не будет, ей и так уже всё ясно.

Кто тебе сказал, что албанцы ничего не делают? — она понимала, что мальчик до таких мыслей не сам дошел.

Папа и мама, — последовал ответ.

Дома?

Марко кивнул.

А ещё кто говорит так?

Друзья, — выдавил из себя Марко.

Чьи друзья?

Папы и мамы.

Теперь картина была ясна. Ребёнок стал жертвой разговоров своих родителей и их приятелей, испытывающих нетерпимость к другим национальностям. И если они, такие темы обсуждали в узком кругу, то их сын, выдал всё услышанное в кругу детей тех национальностей, которые и подвергались резкой критике. Предстоял серьёзный разговор с его родителями. Этот случай нельзя было оставлять без внимания.

Закончив разговор с Марко, она опросила Бранимира и Рилинда для получения полной картины произошедшего, и пока дети обедали под присмотром нянечки, воспитательница сообщила все подробности инцидента заведующей детским садом.

Кошмар какой-то! — выдала та, выслушав подчинённую.

Заведующая достала личное дело Марко и прочитала информацию о его родителях.

Как меня достали эти мигранты, — лицо заведующей было хмурым.

Что, так всё плохо? — поинтересовалась воспитательница у начальницы.

Хорваты, — произнесла заведующая, так, чтобы её могла услышать только воспитательница.

Воспитательница молча кивнула, поняв всё без лишних подробностей.

Направьте родителей Марко ко мне, когда они придут забирать ребёнка, — произнесла заведующая, положив руки на папку с личным делом мальчика.

Воспитательница согласно кивнула и поднялась.

После дневного сна все дети сидели за столиками и ели печенье, запивая его молоком. Наступило время полдника, когда начинали приходить родители и забирать своих детей.

Пока все были заняты полдником, в группу вошла женщина, держащая за руку девочку, которая смотрела слишком уверенно и на детей, и на взрослых. Такой взгляд бывает либо у избалованных детей, либо у тех детей, кого родители считают себе ровней и чересчур много придают значения их мнению. Всё это в один миг пронеслось в голове у воспитательницы, которая, увидев пришедших, поднялась со своего места и пошла им навстречу. Опустившись на корточки перед девочкой, она спросила ту, как её зовут. Та тут же уверено ответила, что её зовут Властой. Рилинд, поднявший глаза на голоса, взглянул на Власту и на мгновение забыл, где он и чем занят. Девочка сияла. Глаза Рилинда загорелись, сердечко гулко застучало, он подумал: «Ух ты! Вот бы она пришла в нашу группу!» Тут его глаза и глаза Власты встретились. Какое-то время они смотрели друг на друга, потом Рилинд отвёл взгляд. Рилинд взглянул на недоеденное печенье. Потом его взгляд перешёл на кружку с молоком. Ах, да, он же полдничает… Тут он услышал, как мать Власты объясняет, что привела свою дочь для того, чтобы посмотреть на новую группу, куда она придёт уже завтра. Рилинд мысленно пришёл в восторг, но тут же себя одёрнул: он мог привлечь к себе ненужное внимание взрослых. Рилинд решительно отпил молока из стакана и откусил печенье. Он слышал, как новенькие стали прощаться с воспитателем, но не обернулся.

Вечером, уже дома, он ничего не сказал о сияющей Власте, но зато рассказал маме об инциденте с Марко. По мере того, как Рилинд рассказывал, лицо Ерты стало покрываться красными пятнами, и Рилинд понял, что она рассердилась.

— И что же было дальше? — поинтересовалась она у Рилинда.

Не знаю, — пожал плечами тот. — Я видел, как воспитательница куда-то увела Марко вместе с родителями.

Куда?

Не знаю, — пожал плечами Рилинд.

— Надеюсь, она отвела их к заведующей, — в голосе матери послышались мстительные нотки. — А потом что было?

Потом воспитательница вернулась к нам, — объяснил Рилинд.

Одна?

Одна.

Ладно. Надеюсь, заведующая объяснит родителям, что такое «хорошо», а что такое «плохо».

Мам, — позвал мать Рилинд через некоторое время.

Что? — мать оглянулась на него, перестав мыть посуду после ужина.

Почему Марко так говорил про тебя и папу?

Как, «так»? — помрачнела Ерта, прекрасно понимая, что имел в виду её сын.

Он сказал, что такие, как мы ничего не делаем. Но, ведь, это же неправда!

Неправда, — подтвердила Ерта.

Тогда, почему он так говорил? — не унимался мальчик.

Марко от кого-то услышал глупость и решил её повторить в садике. Вот и всё, — уклончиво ответила мать.

Ей совсем не хотелось посвящать своего пятилетнего сына в такие моменты суровой жизни, как национализм и нетерпимость. Он ещё успеет узнать, что к чему. Хотя, лучше бы он этого никогда не узнал!

На следующее утро, во вторник, Рилинд вновь был в своей группе и, с нетерпением всё время посматривал на дверь. Никто не сомневался, что он ждал Бранимира, собственно, так оно и было, но никто и не предполагал, что ещё с большим нетерпением он ждал новенькую Власту. Ему хотелось присмотреться к окутанной сиянием девочке, познакомиться с ней и даже подружиться. Быть может, они смогут поговорить о её сиянии и о том, что оно позволяет ей делать. Одного Рилинд не знал, как лучше её начать расспрашивать. Не спросишь же её напрямую! Кроме того, если она своего сияния не видит и не знает о том, что она может делать что-то особенное, то тогда он окажется в ужасно глупом положении.

Размышления Рилинда прервались с приходом Бранимира. Они стали строить из кубиков город. Краем глаза Рилинд продолжал наблюдать за входной дверью. И, вот, девочка пришла и осталась в группе. Пришло время действовать. Выждав, когда воспитательница оставит Власту в покое, позволив ей самостоятельно выбирать себе занятие на утро, Рилинд встал с пола и направился к девочке.

Привет, — поздоровался он и почувствовал, как его сердце застучало быстрее.

Привет, — спокойно ответила Власта и посмотрела своими голубыми глазами в карие глаза Рилинда.

Если бы Рилинда спросили, что он при этом чувствовал, то он бы не смог описать свои ощущения, потому что не знал ничего о сканировании, но именно так она на него смотрела. Потом глаза её мигнули.

Ты новенькая? — он задал первый попавшийся вопрос, который пришёл в голову.

Ага, — ответила девочка. — Меня Власта зовут.

Я — Рилинд. Вон там мой друг Бранимир, — Рилинд показал пальцем. — Будем дружить? — набрался он смелости.

Будем, — Власта улыбнулась и было в этой улыбке какое-то особое знание.

Пойдём, я тебя познакомлю с Бранимиром, — Рилинд повёл за собой свою новую подругу.

Подойдя к всё ещё играющемуся на старом месте Бранимиру, Рилинд отвлёк своего друга от игры:

Это Власта, — представил он девочку Бранимиру. — Она будет с нами играть.

Теперь в их игрушечном городе появились новые элементы — люди, за управление которыми отвечала Власта, разыгрывая целые человеческие истории жизни.

Около девяти часов утра привели Марко. Мать его была чернее тучи. Быстро сообщив воспитательнице о приходе сына, она выскочила прочь. Сам Марко был молчалив, но без следов чувства вины на лице, и лишь недовольно поглядывал в сторону Рилинда и Бранимира, но за целый день так ни разу и не подошел к ним. Друзья же спокойно играли и не обращали на своего обидчика внимания. Лишь Власта в какой-то момент спросила:

Почему тот мальчик так на нас смотрит? — и украдкой показала на Марко.

Это Марко, — пояснил тут же Бранимир, услышав вопрос Власты. — Мы вчера чуть не подрались с ним.

Почему? — поинтересовалась Власта.

Он обзывался, — коротко сообщил Бранимир.

Ещё и драться первый начал, — добавил Рилинд и продолжил управлять игрушечным грузовиком, перевозившим строительный материал для нового здания в их городе.

Он — нехороший, — последовала констатация факта со стороны девочки, которая всё это время разглядывала Марко.

Бранимир не ответил, а Рилинд лишь молча пожал плечами, помня слова матери, сказанные вчера вечером дома. Власта отвернулась от Марко и вернулась к игре. Никто не мог догадаться, что она уже построила план в отношении мальчика.

После обеда детей стали готовить к послеобеденному сну. Улучив момент, Власта незаметно подкралась к Марко со спины и подойдя к нему почти вплотную, взяла его за руку и что-то ему шепнула на ухо. Тот, услышав её, отпрянул и зло посмотрел на Власту, после чего громко сказал:

— Дура! — и отошёл подальше.

Власта, едва сдерживая хитрую улыбку, подошла к своей кровати и стала готовиться ко сну.

Что ты ему сказала? — спросил Рилинд, подметивший произошедшее.

Кому? — сделала вид Власта, будто не понимает, о ком он спрашивает.

Я про Марко, — уточнил Рилинд. — Что ты ему сказала?

Потом узнаешь, — девочка хитро подмигнула своему другу и больше ничего не добавила.

Все дети улеглись по кроватям и затихли. Вдруг Марко вскочил с кровати, словно обжегся. Он с удивлением посмотрел на мокрое пятно на простыне, на котором только что лежал, а затем перевёл взгляд на свои мокрые трусики.

Марко уписался! — восторженно сообщил кто-то из детей, и тут же послышались смешки с разных сторон.

А, ну-ка спать! — призвала к порядку воспитательница.

Марко уписался! — хором возбуждённо сообщили важную новость несколько голосов сразу и сопроводили её очередным приступом смеха.

Марко покраснел и зло оглядывался по сторонам. Особенно злой взгляд он метнул в сторону Власты, которая приняла сидячее положение.

Воспитательница подошла к Марко и обернулась к детям, усевшимся на кроватях:

Так! Ложитесь! Всем спать! Ничего особенного не случилось! Марко, идём переодеваться, — воспитательница поманила мальчика за собой.

Они вышли.

Власта! — громким шепотом позвал Рилинд, когда воспитательница и Марко скрылись за дверью.

Девочка оглянулась и тут же замахала руками на Рилинда:

Потом! Потом расскажу! — пообещала она и, упав на бок, с головой укрылась одеялом.

После тихого часа она поведала по секрету Рилинду, и только ему, что умеет отдавать людям приказы, которые те просто не могут не выполнить. Рилинд внутренне ликовал: ему не пришлось рисковать с расспросами, девочка сама ему всё рассказала. Он и раньше подозревал, что светящиеся люди обладают разными умениями, теперь же он в этом убедился.

Как это? — спросил Рилинд, изобразив недоумение.

Вот так, — пожала плечами Власта. — Я шепнула Марко на ухо, что он должен уписаться, когда мы ляжем спать, и он это сделал.

Она хихикнула. Рилинд фыркнул и стал искать глазами Марко. Найдя, он невольно засмеялся, чем привлёк к себе его внимание. Марко недобро посмотрел сначала на него, а затем на Власту. Марко считал случившееся простым совпадением, но на всякий случай решил больше к Власте не приближаться и ей не давать оказаться рядом с ним.

Рассказывая о своих способностях Рилинду, Власта умолчала о том, что она не просто отдала приказ Марко, но и прикоснулась к нему при этом. Это было обязательным условием. Рилинд в свою очередь сохранил в тайне то, что он видит сияние девочки. Он понял, что она сама своего сияния не видит.

Ещё не раз она демонстрировала свою способность отдавать приказы. Однажды Рилинд попросил приказать и ему что-нибудь. Ему просто было интересно, как это всё работает, что чувствуешь, когда тебе дают приказ, который ты не можешь не выполнить. На удивление Власты, на Рилинда её приказы не действовали. Она много раз пыталась, но у неё так ничего и не вышло. Рилинд связал эти два факта — возможность видеть свечение и невосприимчивость к приказам Власты — и верно предположил, что они взаимосвязаны между собой.

От Бранимира долго нельзя было скрывать умение Власты, так как они постоянно играли вместе и дружили. Очень осторожно они посвятили его в эту тайну и продемонстрировали прямо на нём самом. В начале Бранимир пришел в восторг, но потом он стал относиться к Власте с некоторым подозрением и опаской, в чем не отдавал себе отчёта, действуя интуитивно. Потребовалось некоторое время на то, чтобы пятилетний мальчишка смог облечь своё отношение к шалостям, устраиваемым иногда Властой, в слова. Это было нехорошо, как выразился однажды Бранимир. С этого момента он раз за разом втолковывал свою точку зрения Власте, и она, наконец, пообещала ему не применять свою способность потехи ради. Было ли это искреннее обещание, или она просто хотела таким образом отделаться от нравоучений Бранимира — неизвестно. Главное, что при них она больше не пользовалась своей способностью, и дружба их не пострадала.

С самого утра воспитательница и её помощницы тихо и возбуждённо обсуждали Меморандум, призванный примирить республики страны. Его текст ещё редактировали, но 24 сентября 1986 года произошла утечка информации, и текст был опубликован в белградской газете «Вечерние новости». Лица воспитателей были озабоченными. Ещё бы! В тексте рассматривалось положение Сербии и сербского народа, в том числе и его судьба в Автономном крае Косово и Метохии, где сербы были поставлены в весьма невыгодное положение. К скандальному Меморандуму прилагались и его оценки со стороны журналистов, имевшие определённо провокационный характер. Одним словом, это был скандал на всю страну с далеко идущими последствиями.

Дети, пришедшие в группу, подмечали секретные разговоры взрослых и пытались понять, что же произошло.

— Что случилось? — тихо спросил Рилинд у друзей, стоя у ящика с игрушками.

Бранимир только пожал плечами.

Они вчерашнюю газету обсуждают, — уверенно заявила Власта.

Какую газету? — удивился Рилинд. — Почему?

Не знаю, — вздохнула девочка. — Мои родители тоже прочитали её и стали шептаться, чтобы я ничего не услышала, вот, прямо, как они, — она кивнула головой в сторону воспитательницы и помощниц.

Может, ещё одна атомная станция взорвалась? — предположил Бранимир, вспомнив об апрельском инциденте в Советском Союзе с Чернобыльской АЭС.

Только не это! — вырвалось у обеспокоенного Рилинда.

Да нет! — отмахнулась Власта. — Тут что-то другое.

Ты можешь дома найти ту газету? — поинтересовался Бранимир.

Не-а, — Власта вытащила игрушку из ящика. — Родители её куда-то прибрали. Да и читать я ещё не умею.

Я умею, — гордо произнёс Бранимир. — Попробую найти у себя дома сегодня.

В этот момент в группу вошла заведующая детским садом. Окинув детей взглядом и убедившись, что с подопечными всё в полном порядке, она подошла к подчинённым и тихо, но настойчиво сказала:

Я прошу вас всех не обсуждать тему Меморандума на рабочем месте, такие темы оставляйте за стенами этого учреждения. Ясно?

Воспитатели закивали, а вид у них стал напуганный. Известное дело: за такие разговоры можно и с работы вылететь со статьёй. Кому этого хотелось?

Хорошо, — удовлетворённо кивнула начальница. — Займитесь детьми, — кивнула она в сторону ребятни и вышла из группы.

Воспитательница и её помощницы, принялись молча доставать канцелярские принадлежности и разноцветные листы бумаги, намереваясь заняться с детьми аппликацией.

Ого! — шепнула Власта. — Заведующая приходила, и они замолчали!

Бранимир посмотрел на воспитателей. «Обязательно поищу ту газету!» — подумал он и не забыл своего намерения. Вечером родители Бранимира за ужином обсуждали план покупок на завтра и другие домашние дела. Родители говорили «ни о чём», такое определение дал разговору Бранимир. Это ещё больше подзадорило мальчика, он был полон решимости найти заветную газету и раскрыть тайну взрослых.

Поев и поблагодарив за еду, Бранимир выскользнул из кухни. Родители остались одни и закрыли дверь за ним. Бранимир не сомневался, что они сейчас начнут шептаться о важных делах, пока он их не слышит. Этим временем надо было воспользоваться для поисков. Включив свет в гостиной, мальчик начал обыск. Среди журналов и вещей на журнальном столике газеты не оказалось. На телевизоре тоже было пусто. Бранимир быстро проверил ящики и дверцы стенки. Газеты не было. Высунув голову в коридор, он прислушался, не идут ли родители. Нет, они занимались посудой на кухне и разговаривали: мама мыла, а папа вытирал насухо. Бранимир слышал, как льётся вода, и раздаются неразборчивые голоса.

На цыпочках мальчик пробрался в родительскую спальню, зажёг там свет и стал копаться в ночных тумбочках, стоящих по обе стороны от кровати. С отцовской стороны, среди его вещей, он нашел свёрнутую газету, с очень большой статьёй на переднем плане. Бранимир сразу сообразил, что это и есть та самая статья, которая заставила взрослых волноваться.

Ничего себе! — пробормотал Бранимир, разглядывая статью.

Читал Бранимир неплохо для своего возраста. Но текст был такой большой и в нём было так много слов, смысла которых он не понимал, что мальчика охватило уныние, а от мелкого шрифта заслезились глаза. Бранимир кое-как понял из статьи, что речь в ней идёт о каком-то Меморандуме, который был плохим, но что это такое и что с ним не так, он не смог понять из тех отрывков, которые смог осилить прежде, чем отложил газету. Ему стало ясно, что он не в силах проникнуть в мир взрослых и не поймёт прочитанного и просто теряет время и силы впустую. Положив газету обратно и выключив свет, Бранимир тихо вернулся в гостиную, взял свою книгу и удобно уселся под торшером, делая вид, что он тут и сидел. Дверь кухни открылась и оттуда вышли родители. Время тайных разговоров и мытья посуды закончилось.

Рилинд, вернувшись из детского сада домой, не предпринимал попыток искать заветную газету, но он надеялся что-то выяснить по телевизору во время выпуска новостей. Но родители, явно сговорившись, не включали телевизионный приёмник, а радио со стены папа снял, вроде, как починить. Вид у папы был неубедительный. Значит, радио убрали специально. Рилинд специально подкрадывался на цыпочках и прислушивался к разговорам родителей, но Ерта и Мерджим обсуждали исключительно семейные дела. Наконец, Рилинду надоела игра в шпиона.

Мам, мне скучно, — мальчик решил действовать напролом. — Можно телевизор посмотреть?

При этих словах Мерджим бросил быстрый взгляд на жену, а глаза Ерты на секунду скользнули по лицу Рилинда и предательски забегали, Рилинд понял, что она срочно ищет повод отказать. Наконец, она улыбнулась ему явно фальшивой улыбкой. «Не разрешит!» — уверенно заявил голос в голове у Рилинда.

Да, ну его, этот телевизор! — произнесла лёгким тоном Ерта, — У тебя столько всяких игрушек! Лучше вместе поиграем. Или почитаем.

И тут Рилинд упёрся.

— Не хочу, — решительно заявил он. — Мне надоели игрушки, а книжки я уже сто раз слушал. Мне скучно! Хочу телевизор!

А вы порисуйте! — предложил Мерджим, спасая положение.

Сын посмотрел поочерёдно на родителей и решил пойти на компромисс. Сейчас он порисует, а потом настоит на телевизоре.

Рилинд кивнул и направился в детскую комнату, Ерта последовала за ним. Усевшись за письменный стол, Рилинд стал доставать из выдвижных ящиков листы бумаги и цветные карандаши, а его мать в это время ставила ещё один стул, для себя, рядом со столом.

Что будем рисовать? — спросила Ерта,

В детскую комнату вошел отец семейства, желая принять участие в рисовании хотя бы в роли зрителя.

Не знаю, — задумался мальчик. — Давай рисовать наш дом!

Отлично! — согласилась с ним мать, и они, каждый на своём листе бумаги, начали рисовать многоквартирный дом.

Мерджим, слегка склонившись над письменным столом, с интересом наблюдал, что у них получается. Рилинд, в силу своей детской бесхитростности, по-настоящему отвлёкся. Итак, на рисунках ребёнка и его матери появились дома. Масштаб и пропорции не были соблюдены, как и количество этажей. Но окна своей квартиры оба обозначили красивыми занавесками и горшками с цветами. Ни одно другое окно не могло похвастаться такой красотой.

Не хватает деревьев и травы перед домом, — прокомментировал Мерджим, усмехнувшись.

Сейчас дорисую, — тут же согласился с ним Рилинд и принялся рисовать зелёные, несмотря на осень за окном, траву и деревья.

Молча улыбнувшись и кивнув, Ерта так же дополнила свой рисунок недостающими, по мнению Мерджима, элементами.

Готово! — воскликнул мальчик.

Может, чего-нибудь ещё не хватает? — приподняв бровь, иронично поинтересовалась Ерта.

Да, — задумался на пару секунд Мерджим, — кое-что я бы добавил.

Он не стал ничего говорить, а просто взял у жены её рисунок и чёрным, синим, красным и желтым карандашами дорисовывал на крыше дома флагшток, на котором развивался сине-бело-красный флаг, в центре которого красовалась красная звезда в золотой окантовке. Это был государственный флаг Югославии. Мужчина знал, жене такое добавление понравится. Ерта, улыбнувшись, подняла голову вверх и её губы поманили Мерджима к себе. Они поцеловались, а Рилинд, слегка поморщившись от этого зрелища, принялся перерисовывать флаг на свой рисунок.

Они так долго просидели за рисованием, что, когда мальчик попытался настоять на включении телевизора, оказалось, что ему уже давно пора спать. Рилинд понял, что его провели вокруг пальца, но не обиделся. Время они, всё-таки, провели здорово. К тому же он, рано или поздно, всё равно всё узнает. Ему и в голову не приходило, что напрасно он хочет вникнуть в дела взрослых.

Родители, как могли, охраняли его покой и душевное здоровье.

Ни Ерта, ни её муж утром ещё ничего не знали, поэтому их утро началось обыкновенно. Семилетний Рилинд ещё лежал в кровати, но уже не спал. Он слышал, как родители загремели на кухне чайником и посудой. Он закрыл глаза. Ещё есть минут десять, чтобы вздремнуть.

Чтобы прогнать остатки сна, родители включили радио и сразу же услышали о случившемся. Мерджим тут же резко уменьшил звук. Они замерли и стали слушать. Ночную тишину, царившую в казармах 3 сентября 1987 года, разорвали резкие звуки выстрелов. Четверо спящих солдат Югославской народной армии были вмиг убиты, ещё несколько человек получили тяжёлые ранения. Стрелявшим был солдат-срочник, албанец по фамилии Кельменди, который скрылся из части с оружием в руках. По радио передали, что преступник придерживался дружбы только с албанцами, с остальными вёл себя агрессивно, что ещё учеником средней школы он участвовал в группах, отмеченных националистическим поведением, что в 1984 году предстал перед судом за попытку нелегально перейти границу. Накануне к нему приезжали его родители, а ночью он открыл огонь по спящим. Сообщили, что вооруженного преступника нашли недалеко от города мёртвым, он покончил с собой.

Мерджим и Ерта переглянулись. У их сына в школе сегодня может быть неприятный день. Они решили ему рассказать о случившемся, но только вкратце. И научить, что отвечать на возможные нападки, чтобы не стало хуже.

Спустя неделю после случившегося в обществе всё ещё ощущалось сильное напряжение. Расследование показало, что у преступника были сообщники из числа албанской сепаратисткой группы, которая не гнушалась использовать любые методы. Похороны убитых солдат прошли неспокойно. Тысячи людей вышли проводить их в последний путь. Разгневанная толпа начала скандировать лозунги националистического толка, начались погромы албанских киосков и магазинов. Милиции пришлось вмешаться и остановить разгневанных граждан.

Мерджим и Ерта, каждый день отводившие своего сына-первоклассника в школу, очень переживали за него. Иногда мать Рилинда ловила на себе и сыне косые взгляды других родителей возле школы, но учителя во главе с директором школы были на страже порядка и внимательно следили за всеми, тут же пресекая любые попытки разжечь скандал на фоне недавних событий.

Тебя не обижают в школе? — тихо спросила мать, присев перед Рилиндом и поправив ворот его рубашки.

Вроде, нет.

Вроде?

Не обижают.

Хорошо, — улыбнулась мать с некоторым облегчением. — Если тебя кто обидит, ты сразу же говори учителю, а дома — нам, — она помолчала секунду. — И директору. Именно в таком порядке: учителю, директору и нам. Договорились?

Хорошо, — пообещал Рилинд. — Всё, я пошёл!

Чувствовалось, что мальчик стесняется присутствия матери, как ему не терпелось поскорее отправиться в свой класс и встретиться там со своими друзьями, с которыми он дружит ещё с детского сада.

Ерта смотрела вслед удаляющейся маленькой фигурке, а у самой сердце болело о том, не обидят ли его сегодня из-за того, что он албанец. Она проследила, как Рилинд входит в здание школы и за ним закрывается дверь, и только после этого развернулась и направилась к выходу со школьной территории.

Одну минуту! — послышалось с боку и к Ерте быстро подошла крупная женщина в годах с очень серьёзным выражением лица.

Это была директриса школы, Ерта её сразу узнала. Её внешнего вида боялись даже старшеклассники, а уж разговаривать с ней порой побаивались и некоторые родители, так как манера говорить у неё, как у любого чиновника Югославии, была очень властной, бескомпромиссной, а порой и возмутительной. Редкий родитель решался с ней спорить, а решившись, очень быстро начинал сожалеть об этом. У директрисы был большой опыт за плечами, она всегда знала, чем припереть собеседника к стенке.

Да? — внутренне Ерта сжалась. — Что-то случилось?

С вашим Рилиндом? Надеюсь, что — нет. Но! — это «но» прозвучало так многозначительно, что у Ерты заледенело сердце. — Если возникнут проблемы — немедленно сообщайте мне или классному руководителю. Любые проблемы! Вы меня поняли?

Да, — сдавленно ответила Ерта. — Обязательно.

Даже если бы она по какой-то неведомой причине захотела дать директрисе отрицательный ответ, мать Рилинда не решилась бы его озвучить, столь сильное влияние оказывала эта женщина. Ерта почувствовала, как у неё начинает болеть голова.

Хорошего дня, — пожелала директриса и отвернулась, позволяя Ерте идти по своим делам.

Оказавшись недалеко от организации, где работала Ерта, ей на глаза попались следы очередного погрома. У пешеходного тротуара лежал перевёрнутый вверх колёсами легковой автомобиль. Все его стёкла были разбиты, крыша смята. На самом пешеходном тротуаре валялось в изобилии битое стекло витрины магазина, внутри повсюду разбросаны товары, некоторые стеллажи опрокинуты. Ерта подумала, что магазин и автомобиль скорее всего принадлежали одному и тому же человеку. В его национальной принадлежности сомневаться не приходилось. Ерта поёжилась в кофте. Как долго ещё к их семье не пристанут какие-нибудь националисты, которые умело натравят на них толпу? Повод всегда можно найти. Ерта невольно ускорила шаги, проходя мимо разгромленного магазина. Вход и витрина были огорожены, милиция работала внутри на месте преступления.

Ерта открыла дверь в отдел бухгалтерии, и не успела сделать и шага, как все разговоры в комнате стихли. Это происходило последние дня три, и Ерта чувствовала себя не в своей тарелке. Она старалась не обращать на это внимание, но было обидно, что за её спиной шушукаются, обсуждая недавние события и заодно, наверняка, осуждая всех албанцев. Ерта вдруг перестала ощущать себя югославкой в глазах других людей. Для них она была только албанка. И хотя в бухгалтерии работники держались с ней дружелюбно и вежливо, тонкий лёд отчуждения всё же чувствовался. Он проявлялся в том, что с Ертой были чересчур вежливы. Ерта изо всех сил делала вид, что ничего не замечает, боясь распалиться и наговорить лишнего, подтвердив тем самым отрицательное мнение коллег об албанцах. «Я — югославка, понятно?!» — кричал её внутренний голос, когда она ловила на себе чей-нибудь взгляд и следующую за ним вежливую улыбку. И тут же в подсознании слышался зловредный шёпоток: «Албанка!»

Если бы Ерта знала подноготную вежливости коллег, то она бы почувствовала себя нехорошо. За порядком в коллективе внимательно следила главный бухгалтер. Ерта была единственной албанкой, поэтому в день убийства солдат начальница под благовидным предлогом отослала Ерту поработать в архиве на нижнем этаже и, заперев дверь в бухгалтерию, чтобы никто им не мешал, провела разъяснительную беседу со своими подчинёнными. Говорила она жёстко и очень доходчиво. Она объяснила всем присутствующим, что уволит по статье каждого, кто внесёт межнациональный разлад в их коллектив из-за произошедшего ночью. Имён главбух не называла, но все и так поняли, что речь шла о Ерте. Главбух очень внимательно посмотрела в глаза каждому. Все присутствующие пообещали никаких разговоров не заводить, быть вежливыми и дружелюбными. Начальница отперла дверь и вернулась в свой кабинет. Когда в бухгалтерии появилась Ерта, она отметила про себя, что её коллеги как-то слишком прилежно уткнулись в отчёты, и все словно язык проглотили, а если и заговаривали, то только о том, какой сегодня приготовить дома ужин.

У Мерджима на работе из-за последних событий работы прибавилось. В больницу регулярно поступали пострадавшие. То драки, то демонстрации и их разгон. «Господи, куда мы катимся?!» — с тоской думал иногда врач, видя очередного пострадавшего.

Предвосхищая развитие событий, главный врач собрал собрание и предупредил всех о том же самом, что и главбух у Ерты на работе. Правда, действовал он деликатнее. Никаких обсуждений, никаких ссор среди персонала больницы, иначе он примет жёсткие карательные меры. Правда, ни у кого и в мыслях не было что-то сказать или подумать в адрес Мерджима или других албанцев, работавших в больнице. Персонал в лечебном заведении был адекватный, в чём была заслуга начальника, старавшегося сразу либо перевоспитать, либо выставить за дверь всех ретивых.

В больницу поступило два человека с побоями, которых привели под конвоем милиции. Мерджим и ещё один врач стояли у регистратуры, куда они принесли карточки больных.

Ну, кого себе возьмёшь? — спросил коллега.

Он спрашивал Мерджима не просто так. Один из пострадавших был албанцем, второй, судя по всему — сербом. И подрались они, вероятнее всего, на почве национальной ненависти друг к другу.

— Первого возьму, — вздохнув, ответил Мерджим, имея в виду албанца.

Хорошо, — коллега по-дружески хлопнул его по плечу. — Его сюда, — указал он на ближайший кабинет, давая понять милиции, куда вести албанца, — а этого — сюда, пожалуйста, — указал коллега на свой кабинет и проследовал туда.

Пострадавших развели по врачам, по-прежнему держа под конвоем. Мерджим зашел вслед за милицией и закрыл за собой дверь.

Что произошло? — поинтересовался он у работников правоохранительных органов.

Группа лиц напала на гражданина, — указал он на пострадавшего, сидящего уже на кушетке. — Мы успели вовремя, а то лежал бы сейчас в морге.

Понятно, — врач поставил стул перед пострадавшим и начал его осмотр.

Второй пострадавший — один из напавших, — продолжил рассказывать милиционер. — Еле оторвали!

Мерджим обернулся и непонимающе посмотрел на милиционера.

Да, этот, вот, — кивнул тот на албанца. — Видимо, решил, что раз со всеми не справится, то хоть одного загрызёт, — милиционер снял фуражку и пригладил волосы на голове. — Сидящий здесь гражданин вцепился мёртвой хваткой и наносил удары, пока мы не растащили их. Остальные разбежались при виде нас.

То есть, мой пациент ни в чём не виноват? — поинтересовался врач и встал, чтобы взять всё необходимое для обработки ран.

Судья разберётся, — пожал плечами милиционер.

Мерджим вздохнул и продолжил заниматься пострадавшим, попутно расспрашивая его о самочувствии. Ему вспомнился тот молодой и агрессивный албанец, которого привели к нему несколько лет назад, когда он ещё жил в Приштине. Тот, который угрожал Мерджиму, и этот человек, сидящий сейчас перед ним, были разными. Врачу стало интересно, как там дела у его коллеги? Как себя ведёт второй пациент? Не возникло ли у коллеги желание придушить его? Или пострадавший будет себя вести тихо в присутствии милиции? Тот парень присутствия солдат не испугался…

Позже Мерджим поинтересовался у коллеги, как всё прошло с арестованным.

Зашибись! — коллега фыркнул.

Что так?

Коллега осмотрелся, увидел, что они могут говорить спокойно и, нагнувшись к Мерджиму, тихо пояснил:

Представляешь, этот хам начал мне и милиции лекцию читать о том, что его не должны были задерживать, а наоборот, ему должны были помочь в избиении албанца. Мне самому захотелось дать ему хорошего пинка вместо того, чтобы обрабатывать его раны.

Мерджим потрепал по плечу коллегу:

— Ты от него уже избавился, слава богу.

Ага, как же! Одного заберут, другого такого же привезут. Кстати, этот гад в отдельной палате сейчас наслаждается тишиной и покоем, пока у двери дежурит милиционер.

А мой пациент лежит в общей плате, — усмехнулся Мерджим.

Почему дуракам всегда везёт? — задал коллега риторический вопрос, подняв глаза кверху.

Потому что, закон подлости работает безотказно, — усмехнулся Мерджим, и врачи разошлись в разные стороны, чтобы продолжить работу.

В субботний вечер последнего дня уходящего 1988 года семейство Ругова сидело за столом, работал телевизор. Стол не ломился от яств, но и не был пустым. Родители Рилинда сумели даже в такие сложные времена, когда правительство ушло в отставку, инфляция зашкаливала, а в воздухе витало ощущение беспомощности и безнадёжности, накрыть скромный праздничный стол на троих. У стены стояла украшенная высокая ёлка. Мерджим не поскупился и купил большое и пушистое дерево, желая увидеть радость в глазах сына и жены. Ерта, вместе с Рилиндом пришли в восторг и сразу же начали наряжать ёлку. Сейчас под ней, среди ёлочной мишуры, стояла фигура Деда Мороза в белой шубе и с волшебным посохом. Недалеко от него, глубже, буквально под самым стволом ёлки, лежало три завёрнутых в обёрточную бумагу подарка. Два из них были небольшого размера, третий был гораздо больше. Это был подарок для Рилинда. Так уж случилось, что он знал, что ему подарят. Родители понятия не имели, что Рилинд хранит секрет ещё с минувшей осени. Оставаясь дома один, когда он болел и не мог посещать школу, Рилинд частенько не знал, чем себя занять. И тогда он просто аккуратно доставал вещи из разных мест, рассматривал их, и клал на место так же, как они лежали. Это были старые альбомы с фотографиями, письма бабушек и дедушек, книжки, мамины украшения, папины блокноты и даже банки с вареньем. И однажды он наткнулся на коробку. Рассмотрев, что нарисовано и написано на коробке, он понял, что внутри спрятан управляемый самосвал. Рилинд догадался — это подарок ему. А поскольку его День рождения уже прошел, оставался только Новый Год. Мальчик прекрасно понимал, что нельзя сообщать родителям о находке, это их непременно расстроит. Он хранил молчание, даже своим друзьям не стал ничего рассказывать. Он с нетерпением дожидался начала Нового Года, чтобы распаковать грузовик и поиграться с ним.

С утра мать с сыном ходили на праздничный рынок, где многочисленные торговцы предлагали, помимо разнообразных подарков, и всевозможные угощения и напитки. Рилинда также сводили и в парк аттракционов, работавший несмотря на то, что стояла зима, впрочем, не снежная и не холодная, по крайней мере в Белграде. Многие ходили без шапок. Там же, в парке аттракционов, Рилинду посчастливилось встретить Бранимира и Власту с их родителями. Обменявшись поздравлениями, родители отпустили всех троих восьмилетних детей в тир, где те дружно изрешетили несколько бумажных целей.

Придёшь ко мне сегодня? — поинтересовался Бранимир у Рилинда, намекая на то, что не против отметить Новый год вместе с другом.

К тебе? — воодушевился Рилинд. — А, когда?

Вечером, часов в шесть.

Не получится, — ответил Рилинд. — Я бы с удовольствием пришёл, но меня родители не отпустят.

Почему? — удивился Бранимир.

— Родители говорят, что это семейный праздник, и незачем ходить по чужим домам, — пожал плечами Рилинд.

— А мои родители вовсе не против гостей, я их уже спрашивал. Говорят, что можно до полуночи посидеть, а потом заночевать.

Нет, — покачал головой Рилинд. — Мои родители захотят со мной встречать Новый год. Они и подарок уже под ёлку положили.

А, может, всё-таки разрешат? Спроси! Родители положат всех у меня в комнате, будет весело! — настаивал Бранимир.

Кого это «всех»? — не поняла его Власта. — Ещё кто-то придёт?

Ну, да, — уверенно заявил Бранимир. — Ты.

Ты и меня приглашаешь? — вскинулась девочка.

Ну, конечно! Мы же — друзья! Спросите родителей?

Рилинд и Власта переглянулись.

И? Чего молчите? — нетерпеливо переспросил Бранимир друзей.

Не пустят меня, — покачал головой Рилинд. — Но, я спрошу.

Спроси обязательно! — попросил Бранимир, а потом повернулся к Власте. — А ты? Придёшь?

Если пустят, — кивнула Власта. — Сейчас узнаю.

Все трое разбежались к своим родителям, которые стояли не вместе, но в пределах видимости детей. Рилинду, конечно же, не разрешили, вновь напомнив мальчику, что Новый год — семейный праздник. Власте же ответили, что их семья сама ожидает прихода гостей. И не просто гостей, а родственников, которых давно не видели, и которые хотят лично вручить Власте подарки.

Меня не пустили, — грустно произнёс Рилинд, вернувшись к Бранимиру.

Меня тоже, — добавила Власта.

Бранимир уже хотел предложить Власте использовать на её родителях её способность отдавать приказы, которые невозможно не выполнить, но его рассудительность одержала верх над детской непосредственностью, чем он разительно отличался от своих друзей.

Ну, ладно, — вздохнул он. — Тогда, давайте встретимся на улице на следующий день. Кто первый выйдет — заходит за остальными. Да?

Власта и Рилинд одновременно кивнули.

Вернувшись домой, Ерта накормила сына и мужа, и занялась приготовлением праздничных блюд на вечер. Рилинд уселся за чтение книги, ему очень хотелось так же хорошо читать, как Бранимир. А Мерджим, видя, что Рилинд увлечён чтением и нисколько не обращает внимание на то, чем заняты его родители, отправился на кухню, и откуда вскоре стали доноситься сдержанное хихиканье и шёпот. Рилинд поднял глаза от книги и прислушался. Слов было не разобрать, но было совершенно понятно, что папа и мама счастливы друг с другом. Рилинд улыбнулся и снова уткнулся в книгу. Между тем Ерта шутливо-возмущённо тихо говорила мужу о том, что сын может войти на кухню в любой момент, и тогда Мерджиму придётся лично объяснять, почему он пристаёт к маме. Кое-как, смеясь, они вернулись к подготовке к вечернему застолью.

В шесть часов вечера стали дозваниваться до дедушек и бабушек в Приштину, чтобы обменяться поздравлениями. Рилинд радостно делился впечатлениями о ёлке, друзьях и парке аттракционов. Проговорили все по очереди часа полтора.

Гостей в этой вечер семья Ругова не ждала. Как-то так само собой сложилось, что Новый год они встречали только своей семьёй. Дверной звонок выключался заранее, чтобы семье не докучали праздничные ходоки, иногда гуляющие в подвыпившем состоянии от одних знакомых к другим и навязчиво рассыпающиеся поздравлениями, требуя поднять бокал за удачу в будущем году. Когда пробило полночь и наступил Новый год, были распечатаны подарки, потом объятия и поцелуи с пожеланиями хорошего нового года.

«Что-то он принесёт?» — озабоченно подумал Мерджим, обнимая сына и глядя на жену. В её глазах он прочитал тот же немой вопрос.

Новый 1989 год ничего хорошего не принёс. Для Рилинда оказался даже непростым. То и дело вспыхивали драки в школе на межнациональной почве, школьники сколачивали группы и враждовали. Учителя, директор больше не могли полностью контролировать ситуацию. То и дело в школе появлялись милиционеры. Югославию сотрясали новые многолюдные митинги. В республиках Югославии основывались новые политические партии, публиковались и озвучивались политические программы новых партий для привлечения сторонников на будущих первых многопартийных выборах. Проводились забастовки. В Автономном крае Косово и Метохии пришлось объявить чрезвычайное положение. Проводились аресты общественных и политических деятелей, сеющих раздор внутри страны, подначивая людей совершать акты неподчинения органам власти. В конце марта, согласно новой конституции, была отменена автономия югославских краёв Косово и Метохии и Воеводина. Всё больше слышалось сепаратистских призывов в республиках, провозглашались собственные конституции, не согласованные с федеральными властями. В ответ на запрет сербам проводить протестную демонстрацию в Словении, а также в Хорватии, Сербия начала экономическую блокаду Словении. А в самом конце года было принято решение прекратить поставки электроэнергии жителям Хорватии. Министр иностранных дел Италии назвал хорватов и словенцев экстремистами, которых не примут в Единую Европу вне Югославии. Привычный мир полетел ко всем чертям, люди совершенно потеряли уверенность в завтрашнем дне. «Да, предыдущий год был гораздо лучше!» — часто думал девятилетний Рилинд с сожалением. Он уже многое понимал и подмечал, в такой обстановке дети взрослеют быстро. Ему, как и другим албанцам, тоже иногда доставалось в школе от ребят постарше, поэтому он хоть и учился хорошо, но в школу ходил с опаской. Родителям он говорил о произошедшем только тогда, когда скрыть было невозможно, понимая безысходность ситуации. Ерта и Мерджим ходили в школу, требуя разобраться и наказать виновных. Им обещали это сделать, но ситуация в корне не менялась, и через какое-то время Рилинд нарывался либо на другую группу хулиганов, либо на ту, с которой уже имел дело. Школьные годы Рилинда стремительно отравлялись злостью и страхом.

И, вот, снова Новогодний праздник, короткая передышка перед новым витком осложнений. С утра Рилинд долго упрашивал родителей выйти на рынок, хотя у них настроение было совсем не предпраздничное. Тем не менее, Мерджим, Ерта и Рилинд оделись и отправились на праздничный рынок, после чего традиционно посетили парк аттракционов. Но на этот раз Рилинд не встретил там своих друзей.

Вернувшись домой несколько позже, чем было запланировано, они поели, после чего Рилинда попросили чем-нибудь заняться, а папа и мама принялись готовиться к вечеру. Немного погоняв машинки по полу, мальчик убрал их в сторону, и подошёл к окну и выглянул на улицу. Темнело рано и быстро. На город навалились сумерки, слегка занавешенные дождём со снегом. Рилинду надоело торчать у окна, и он достал себе с полки книгу, включил торшер и устроился поудобнее в кресле. Настроение было так себе, и хотелось отвлечься, оторваться от реального мира с его проблемами. Книги всегда помогали в критические моменты. Рилинд через какое-то время с головой окунулся в чтение. Время шло, а мальчик не отрывался от книги, проглатывая страницу за страницей. Глаза мальчика устали, но он не бросал книжку, уж очень было интересно читать. В какой-то момент глаза заслезились, и Рилинду пришлось сильно зажмуриться, после чего он принялся тереть глаза руками. Рилинд отложил книгу в сторону и выключил торшер, запуская в комнату темноту. Захотелось свернуться калачиком и не шевелиться. Так Рилинд и поступил, и очень скоро им овладел сон.

Во сне он вдруг воспарил с кресла, взмахнул руками и отлетел в сторону. Он зачем-то обернулся и увидел себя, спящего на прежнем месте. «Я сплю! А летаю потому, что расту, мне папа это объяснял уже, — Рилинд сделал ещё пару взмахов руками, чтобы подняться повыше. — А что делают папа и мама?» Мальчик по воздуху направился к кухне, откуда и во сне доносились звуки подготовки праздничного ужина. Стоило Рилинду влететь на кухню, как ему в глаза ударил свет, испускаемый отцом. Мальчик резко затормозил и подумал, зависнув в дверях: «Во сне папа светится ярче!» Он завис над полом и ждал, что же будет дальше. Родители, нисколько не обращая на него внимания, продолжали хлопотать.

Готовите? А что готовите? — поинтересовался Рилинд у них, подлетев поближе, но родители не отреагировали. — Эй! Вы меня слышите? — мальчик пролетел вперёд, оказавшись прямо перед матерью.

Та лишь прошла сквозь него, и продолжила заниматься своими делами.

Ух ты! — воскликнул восхищённый Рилинд, у него даже дух захватило.

Вот это сон! Всем снам сон! Невидимый, неслышимый и летает! Рилинд заторопился. Оставаться дома было неинтересно, поэтому он решил вылететь на улицу и попытать счастья там. Залетев к себе в комнату, Рилинд попытался переодеться в уличную одежду, но руки проходили сквозь неё. Мальчику вдруг стало страшно: а что, если он сейчас посмотрит вниз, а пол исчезнет, и он увидит раскалённый центр Земли с поднимающейся лавой?! Исподволь, буквально одним глазом Рилинд взглянул под себя. Пол был на месте. Это успокоило Рилинда. Ладно, раз одеться не удаётся, придётся вылететь на улицу в домашней одежде и без обуви, ведь тапочки остались стоять возле кресла. Скорее всего, он не будет чувствовать холода, это же сон… Подлетев к входной двери, мальчик хотел взяться за торчащий в замке ключ, но рука прошла сквозь него. Сделав глубокой вдох, Рилинд просунул через дверь сначала руку, а потом и сам оказался в подъезде, сделав в воздухе рывок ногами. Рилинд полетел вниз над ступеньками и вылетел на улицу. Тут он завис и прислушался к своим ощущениям. Нет, холода мальчик не ощутил. Вот и прекрасно, можно лететь дальше! И тут странное явление, начавшее его преследовать после того, как он покинул квартиру, привлекло его внимание. Он видел всё искажённым. Кое-какие детали окружающего мира, которые должны были быть, исчезли, делая всё вокруг более примитивным. Но это же сон! Рилинд взмахнул руками и подлетел к центру их двора, где завис и осмотрелся по сторонам. По дорожкам брели безликие люди. Безликими они были в прямом смысле этого слова: лиц у них не было. Это было необычно, и мальчику потребовалось некоторое время на то, чтобы привыкнуть к такому зрелищу. Хорошо, что такое возможно только во сне! В реальной жизни люди без лиц внушали бы ему настоящий ужас. Впрочем, и сейчас это зрелище отбивало у него желание исследовать мир вокруг, хотя торчать на одном месте было как-то глупо.

Слетаю-ка я к Бранимиру! — решил Рилинд. — Его-то лицо будет на месте!

Такую уверенность мальчик объяснил себе тем, что они же друзья! У друга не может отсутствовать лицо по определению!

Рилинд взмахнул руками и полетел. Чем дальше он улетал от своего дома, тем больше искажался мир вокруг, и знакомый путь к другу всё менее и менее походил на реальный. Это начало беспокоить Рилинда, он замедлил полёт. Или его скорость сама замедлилась? Рилинду показалось, что взмахивать руками стало труднее, словно воздух стал более плотным. Паника ухватила мальчика за сердце. Он попытался лететь быстрее, но обнаружил, что вместо этого замедляется, а потом вообще завис на одном месте. Мир же вокруг стал растекаться, окончательно теряя хоть какие-то очертания, смешивая все свои цвета в единую массу.

И тут Рилинд резко проснулся. Ему было жарко, дыхание его было частым, сердце колотилось в груди. Он осмотрелся по сторонам. Всё в порядке: он в кресле в гостиной, где и уснул, а из кухни доносятся голоса родителей. Он тронул рукой подлокотник кресла, на котором спал, и рука ощутила его жесткость. Это был реальный мир, без тех ужасов, которые он только что видел во сне. Память тут же услужливо нарисовала ему людей без лиц. Рилинд решительно вскочил и пошёл в ванную, чтобы смыть холодной водой остатки кошмара. После этого он не захотел оставаться один, а пошёл к родителям на кухню. В какую-то жуткую долю секунды ему показалось, что папа и мама не увидят его, но это оказалось не так, и спустя полчаса Рилинд и думать забыл про свой сон.

Вечером праздничный стол семьи Ругова был уже не таким, как год назад. Цены взлетели до небес, а заработная плата или не выплачивалась, или выплачивалась частями. Маме на работе вообще выдали заработок натуральным продуктом: мешок муки, мешок сухого молока и консервы.

Как всегда, дверной звонок и телефон были заранее отключены, с дедушками и бабушками они пообщались ещё утром. Рилинд в этом году даже не заикался о том, чтобы сходить в гости к Бранимиру и у него встретить Новый год, да тот и не приглашал его. В семьях обычных граждан на счету каждый динар, и гостям были не рады.

Полночь! Три бокала: два с шампанским и один с детским напитком, — звякнули друг о друга и послышались невесёлые пожелания счастливого Нового года. Как говорится, надежда умирает последней.

Был май 1990 года, ситуация в стране продолжала ухудшаться. Части Югославской Народной Армии, базирующиеся в Словении и Хорватии, начали принудительное разоружение местных национальных ополченцев, и дело почти дошло до прямого боевого столкновения. Обстановка в мятежных республиках накалилась до предела. В той же Хорватии местные органы власти приступили к увольнению сербов из местных правоохранительных органов, администрации и государственных компаний. Стали появляться исторические хорватские символы и знаки отличия, использовавшиеся ранее хорватской фашисткой ультраправой организацией, известной, как Усташи. Хорватские сербы стали опасаться геноцида.

У Мерджима была утренняя смена в больнице, Ерта была на работе, а Рилинд — в школе.

— Доктор! — позвала медицинская сестра Мерджима к себе придерживая приоткрытую дверь в кабинет. — Сюда, пожалуйста!

Мерджим молча направился к ней. Войдя в кабинет, он увидел на стуле женщину в рваной пыльной одежде с многочисленными ссадинами и кровоподтёками. И хотя она сильно пострадала, сидела на стуле самостоятельно.

Здравствуйте, — поздоровался врач с пациенткой. — Что случилось? — вопрос был адресован медсестре.

ДТП с велосипедом, — ответила та.

Наезд?

Нет, — покачала головой медсестра. — Пациентка ехала на велосипеде по проезжей части, её подрезал автомобиль, и она упала вместе с велосипедом на дорогу.

Теперь понятно, — понимающе кивнул врач. — Ну, что ж, начнём осмотр, — он встал перед пациенткой и стал проверять её на предмет сотрясения мозга.

Пациентка что-то буркнула.

— Что, простите? — переспросил доктор, не отрываясь от дела.

Я говорю, — громко произнесла пациентка, глядя на Мерджима, — что за рулём был такой же, как ты.

Медсестра посмотрела на врача, которого она считала сначала хорошим человеком, и только потом хорошим специалистом. Мерджим, как ни в чем небывало, продолжал осмотр.

Видя, что врач игнорирует заявление, пациентка уточнила:

За рулём был албанец, понятно? И он специально меня подрезал, хотел убить!

Тут женщина вдруг отпрянула от Мерджима.

— Я не хочу, чтобы меня осматривал албанец! В этой больнице, что, нет врача — серба?!

Да, что же это такое?! — взорвалась медсестра, но её тут же жестом остановил Мерджим.

Пригласите, пожалуйста, главврача, — попросил он и встав со стула, обошел письменный стол и сел за ним, начав заполнять медицинскую карту пациентки.

Медсестра сжала губы в нитку, зло посмотрела на женщину и молча вышла из кабинета. Вернулась она через пять минут. Вернулась не одна, а с главврачом.

Спасибо, — произнёс главврач, обращаясь к Мерджиму — дальше я сам справлюсь.

Мерджим кивнул и покинул кабинет, оставив своего начальника с пациенткой.

Это вы требовали к себе врача — серба? — поинтересовался главврач у пациентки, и та кивнула. — Я — серб.

Пострадавшая дала себя осмотреть. Назначив лечение, он отправил пациентку восвояси и стал искать Мерджима. Нашел он его в другом кабинете, врач в это время проводил осмотр бедолаги, повредившего себе ногу.

Мерджим! — главврач обратился к нему через приоткрытую дверь.

Я нужен? — вскинул глаза врач.

Ты скоро освободишься?

Ещё пара минут.

Как закончишь, зайди ко мне в кабинет.

Хорошо, — Мерджим продолжил приём пациента.

Закончив, Мерджим вышел из кабинета, намереваясь пойти в кабинет начальника, но, к своему удивлению, увидел того в коридоре.

— Не дошёл до кабинета, — пояснил главврач, поймав взгляд коллеги. — Какой-то сумасшедший день! Идём, — жестом поманил он за собой Мерджима и направился к кабинету.

Следуя за начальником, Мерджим испытывал волнение. С одной стороны, он прекрасно понимал, что ни в чём не виноват, и в разговоре с той хамкой вёл себя корректно. С другой стороны, время сейчас было непростое, и много у кого воспалялось чувство национального превосходства. Главврач — серб и живёт у себя дома, а Мерджим — албанец, и лично он не может сказать, что Белград — его дом.

Закуришь? — предложил главврач ему, когда они оказались в кабинете, и начальник запер дверь и открыл настежь окно.

Мерджим отрицательно покачал головой.

— И правильно, — кивнул начальник и закурил, выпуская струю дыма на улицу.

Они молчали. Главврач не торопился начать разговор.

Что ты хотел мне сказать? — не выдержал, наконец, Мерджим.

Ничего особенного, — пожал плечами главврач, всё также глядя в даль. — Ты не бери в голову ту чушь, которую наплела та… больная, — при этих словах главврач кивнул в сторону коридора. — Мы-то с тобой прекрасно знаем, что ты хороший человек и отличный врач.

Фраза повисла в воздухе. Мерджим терпеливо ждал продолжения.

Думаешь, когда мы о тебе думаем или говорим, то вспоминаем, какая там у тебя национальность? — начальник затушил о подоконник сигарету.

Нет, я так не думаю, — произнёс Мерджим, стараясь не выдать голосом или видом своё сомнение.

— Мы все эти невзгоды переживём, закалимся и станем ещё лучше. Правда ведь? — главврач посмотрел в лицо Мерджиму, и тот молча кивнул в знак согласия.

Десятилетнему Рилинду в школе в этот день было неспокойно. В школе то там, то тут по национальному признаку собирались кучки мальчишек, все обсуждали события, произошедшие в минувшее воскресенье на футбольном матче чемпионата Югославии между загребским «Динамо» и «Црвеной Звездой», который проходил на загребском стадионе Максимир. Матч пришлось прервать из-за драки между болельщиками, которая переросла в настоящее побоище. Стычки начались ещё до начала игры вне стадиона. Все надеялись, что это недоразумение, которое быстро уляжется, а оказалось, что была только разминка. Настоящие беспорядки начались уже на самом стадионе. С обеих сторон слышались провокационные выкрики и скандирования, перешедшие в погром и членовредительство. Нельзя сказать однозначно, кто первый начал, но можно с полной уверенностью заявить, что всё было заранее спланировано. Органы правопорядка не спешили вмешиваться в происходящее, и это усугубило ситуацию. Настроения, естественно, передавались детям от родителей и средств массовой информации. Само собой, школьное руководство внимательно следило за порядком в стенах школы и на её территории, и во время перерыва в коридорах школы было необычайно много учителей, зорко следящих за детьми и немедленно пресекающих любые споры между ними.

— Ты далеко от меня не уходи, — тихо предупредил Рилинда Бранимир, слегка подтолкнув того в бок. — Держись меня. Я тут с пацанами переговорил — если что, они помогут.

Речь шла о пацанах сербской национальности. Бранимир, коренной белградец, тоже был сербом.

В это время к мальчикам незаметно пристроилась Власта. Её тоже беспокоила напряженная обстановка в школе, она была по национальности словенкой.

А я? — поинтересовалась она у Бранимира.

Ты? Да-да, конечно, и ты тоже, — уверенно закивал он подруге. — Мы же друзья!

Прозвенел звонок, знаменующий окончание перерыва. Дети устремились в классные комнаты. Уже на входе в класс Рилинда толкнул в бок его одноклассник, после чего он с вызовом посмотрел Рилинду в глаза. Одноклассник не был из числа друзей Бранимира и Рилинда. Он принадлежал к отдельной подростковой группе местных, отличающейся нетерпимостью ко всем обладателям несербской национальности.

Полегче! — громко предупредил одноклассника Бранимир и помог Рилинду, который потерял равновесие, ровно встать на ноги.

Прекратили немедленно! — послышался суровый голос учителя, заметившего стычку. — Ты! — он указал пальцем на зачинщика. — После урока подойдёшь ко мне!

Шедшая следом за друзьями Власта с осуждением посмотрела в спину одноклассника и слегка прищурила глаза. Улучив удобный момент в общей суете, пока все рассаживались по своим местам, она быстро подошла к провокатору, наклонилась к нему, тронула его руку своей и что-то ему негромко сказала. Тот отдёрнул руку:

— Да, пошла ты! — он посмотрел на Власту с презрением.

Рилинд и Бранимир этого не видели, они усаживались на свои места. Спустя пятнадцать минут после начала урока, провокатор поднял руку и попросился в туалет. Учитель объяснял новую тему, и ему не хотелось тратить время на препирательства, поэтому он позволил ученику отлучиться из класса.

Время шло, а ученик не возвращался. Учитель отметил этот факт и собрался уже выйти из класса за учеником, когда увидел, как во двор школы въезжает карета Скорой Помощи. Сердце учителя ёкнуло. Он велел детям оставаться на своих местах, а сам быстро вышел. В коридоре он столкнулся с обеспокоенным директором школы, и она сообщила ему неприятную весть: ученик, которого учитель отпустил в туалет, зачем-то выпрыгнул из окна второго этажа. В данный момент его, со сложным переломом ноги, грузили в карету Скорой помощи, а с учителем желала поговорить милиция, которая тоже уже приехала.

Школьники сгрудились у окон класса и смотрели, что происходит внизу. Бранимир позвал Власту, и они отошли подальше от всех.

Что ты наделала?! — шепотом потребовал Бранимир объяснений.

Прости, — Власте, и правда, стало страшно от результата своих действий.

А если бы он разбился?! — возмутился Бранимир.

В этот момент к ним подошёл Рилинд, который заметил, что эти двое стоят в стороне и шепчутся.

Тише, Бранимир! Тише, а то услышат, — попытался успокоить друга Рилинд. — Не ругай её, она защищала меня.

Но так нельзя! — воскликнул шёпотом Бранимир. — Неужели ты этого не понимаешь?!

Ты прав, — согласился с ним Рилинд, но тут же встал и на сторону Власты. — Она не специально.

Бранимир с возмущением посмотрел на Рилинда.

Не специально?! Ты знаешь, как это работает! — прошептал Бранимир. — Даже, если она защищала тебя, как можно было пожелать такое?!

И Рилинд и Власта прекрасно понимали, Бранимир прав.

— Бранимир, прости меня пожалуйста, — виновато произнесла девочка, у которой вдруг выступили слёзы на глазах. — Я потом поняла, когда он уже упал, что я пожелала слишком уж плохое.

— Ладно, — сжалился Бранимир. — Но больше так не делай никогда! Понятно?

Власта кивнула.

В этот момент прозвенел звонок на перемену.

Родители Власты утром 10 июля 1991 года посчитали, что им настала пора собирать вещи. Югославия стремительно распадалось на части. Национализм и амбиции активистов, получающих подачки Запада, привели к вооруженному захвату власти на местах, вылившемуся в военный конфликт с многочисленными жертвами, как среди вооруженных сил, так и среди гражданского населения. Начался период этнических чисток и гонений по национальному признаку, сгоняя с родных мест тысячи людей и превращая их в беженцев. В Белграде атмосфера буквально дрожала от напряжения. Те, кто опасался за свою жизнь по тем или иным причинам старались как можно скорее переселиться к людям своей национальности. Родители Власты спешно собирались переезжать из Белграда в Любляну.

— Но, мам! — возмущалась Власта, поражённая неожиданным для неё решением родителей в кратчайшее время сорваться с места и уехать, по мнению Власты, из столицы чёрт-те куда.

Её даже не посчитали нужным заранее поставить в известность! Разве так поступают?! Власта откровенно разозлилась.

— Дочь, не спорь! — хмуро ответила ей мать, которой вся эта затея тоже не очень-то и нравилась, но она, всё же, знала и понимала намного больше, чем её одиннадцатилетняя дочь. — Мы с папой так решили. Так надо! В Любляне найдём жильё и работу, а тебя запишем в школу и всё будет, как прежде, — безапелляционно сообщила мать.

— Как прежде? — воскликнула Власта. — А как же мои друзья?! Я же их больше никогда не увижу! Я не хочу никуда уезжать! — при последних словах Власта от переизбытка чувств даже топнула ногой, чего с ней ещё никогда не случалось.

— Прекрати! — прикрикнула на неё мать, и схватив за плечи, встряхнула её. — Хватит трепать мне нервы! — дыхание матери было прерывистым. — И без тебя тошно! Думаешь, мне хочется уезжать?! Нам нельзя здесь оставаться!

Власта испугалась. С ней ещё никогда так не разговаривали. Она побледнела, глаза налились слезами. Она едва могла удержаться от рыдания. Власта вырвалась из рук матери и, быстро обув уличную обувь, выбежала прочь, на улицу. Мать её не стала останавливать. Пусть бежит, куда хочет! Перебесится — вернётся! Мать продолжила собирать вещи.

Оказавшись на улице, Власта бросилась бежать сломя голову, куда глаза глядят. На подсознательном уровне, она автоматически придерживалась знакомых улиц и бежала там, где часто гуляла. Потеряться у неё не было шанса. Добежав до одного из тихих малолюдных двориков, девочка остановилась перевести дыхание. Она присела на железный низкий забор, который ограждал дворовую клумбу и тихо заскулила, вытирая мокрые от слёз глаза. Было обидно. А ещё было страшно перед лицом неизвестного будущего: что за место, где им придётся жить, какие там люди? Вдруг, там будет ещё хуже?! Ведь, родители могут и ошибиться! Особенно было жаль расставаться со своими друзьями Рилиндом и Бранимиром.

Не хочу! — зло воскликнула Власта сквозь слёзы. — Не буду!

Девочка, почему ты плачешь? — послышался трескучий голос сбоку.

Власта подняла глаза, и увидела силуэт, который расплывался в глазах из-за слёз. Вытерев глаза, она посмотрела ещё раз. Перед ней стоял старик с морщинистым лицом и бледно-голубыми, выцветшими от времени глазами, многое повидавшими на своём веку. Он сверху вниз смотрел на Власту и выражение лица его было искренне озабоченным.

Не почему, — дрожащим голосом ответила Власта и шмыгнула носом.

Обидел кто?

Да, — кивнула девочка. — Нет! — тут же поправилась она.

Так «да» или «нет»?

Нет, — твёрдо ответила Власта. — Но, я обиделась.

Хорошо, — кивнул собеседник и собрался уходить.

Хорошо? — Власта вскинула на него удивлённые глаза. — Что ж тут хорошего?!

Сегодня, положительно, все взрослые с ума посходили!

Хорошо то, что тебя не обидели, — повторил старик. — А то, что ты сама обиделась — это дело поправимое. Дай времени расставить всё по своим местам. Глядишь, может окажется, что и зря обижалась, — он помахал рукой на прощание и ушел, оставив удивлённую Власту обдумывать его слова.

Теперь, по крайней мере, она уже не плакала. На передний план встала мысль о том, что никто не хотел её обидеть, никто не хочет сделать ей плохо. И всё же проблема неминуемого отъезда оставалась, и с этим надо было что-то делать. Надо изменить решение родителей. А если они правы? Она решила посоветоваться со своими друзьями: Бранимиром и Рилиндом. Необходимо было срочно с ними встретиться и спросить совета. Достав из карманчика маленькое зеркальце, Власта вытерла остатки слёз, привела себя в порядок, насколько это было возможно, и пошла искать друзей. Рилинда она встретила возле его дома, возвращающимся из магазина. Мальчик шел с сумкой, в которой нёс хлеб и периодически отщипывал от него по маленькому кусочку. Ещё издали обратив внимание на свою подругу, выделяющуюся своим сиянием среди толпы обычных людей, он радостно помахал ей рукой.

Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Рилинд Власту, когда она подошла ближе и можно было видеть её опухшие от слёз глаза.

— Ага, — девочка, не знала, как сказать другу о том, что им скоро придётся расстаться. — Не знаешь, где Бранимир? Хочу у вас обоих совета спросить.

Подожди меня, — обеспокоенно сказал Рилинд. — Сейчас только сумку домой отнесу, и сразу пойдём его искать.

Рилинд вернулся быстро.

Идём, — махнул он ей рукой, — он должен быть дома.

Он не ошибся. Бранимир действительно был дома. Мальчик валялся на диване с книгой в руках и увлечённо читал. Внезапный громкий и резкий звонок в дверь вырвал его из тихого и уютного мирка. Он быстро положил закладку между страниц, отложил книгу и пошёл к двери.

— Привет! — слегка удивившись неожиданному раннему визиту друзей, поздоровался он с Рилиндом и Властой, когда открыл дверь. — Заходите, — пригласил Бранимир.

Уверен, что к тебе можно? — на всякий случай спросил Рилинд.

Да, — кивнул Бранимир. — Я один.

Дети вошли, разулись и прошли вслед за другом в гостиную.

Садитесь, — указал он на диван, а сам плюхнулся в кресло. — Что-то случилось? — Бранимир кивнул на Власту, имея в виду её убитый вид.

Похоже, — кивнул Рилинд. — Власта хотела с нами обоими поговорить, вот, мы и пришли.

Давай, рассказывай, что у тебя стряслось, — произнёс Бранимир.

Тут такое дело, — унылым голосом начала Власта, опустив глаза в пол. — В общем, мне мама сегодня сказала, что мы уезжаем.

В отпуск? — предположил Рилинд.

Нет, Рилинд, это навряд ли, — отмёл такую возможность Бранимир. — Сейчас такое в стране твориться, что в отпуск не ездят. Они уезжают совсем, правда, Власта?

— А, может, они в другую страну в отпуск собрались? — возразил Рилинд прежде, чем Власта смогла ответить.

Догадка Бранимира ему, ну, совсем не понравилась! Власта, сияющая Власта может уехать навсегда? Только не это!

— Вы, ведь, насовсем решили уехать, да, Власта? — Бранимир выпрямился в кресле и обратился к девочке.

Та кивнула:

Мы совсем уезжаем.

Куда? — спросил Бранимир.

В Любляну.

Понятно, — кивнул Бранимир и нахмурился.

В Любляну? — глаза Рилинда округлились. — Зачем?

Не знаю, — покачала головой Власта.

Я знаю, — вновь подал голос Бранимир, и его друзья молча уставились на него. — Родители Власты — словенцы, а Словения как раз в прошлом месяце решила окончательно отделиться от Югославии, — продолжил он объяснять. — Из Словении вывели войска, и теперь там бьют сербов, а тут — словенцев. Потому-то родители Власты и хотят поскорее уехать из Белграда.

Да никого тут не бьют! — возмутился Рилинд. — Что ты такое говоришь?

Я лишь пересказываю, что услышал от родителей, — примирительно поднял руки Бранимир. — Сам я ничего такого не видел.

Я не хочу уезжать! — горячо воскликнула Власта.

Так, не уезжайте! — в тон ей ответил Рилинд. — Ты же можешь их легко заставить сделать всё, что захочешь!

Могу, — кивнула Власта. — Но, я хотела с вами посоветоваться. Я боюсь сделать хуже.

Заставить родителей Власты изменить своё решение легко, Власте достаточно им приказать, — вмешался Бранимир. — Но, что, если они правы, и их семье в Белграде, действительно, угрожает опасность?

А если, нет? — выпалил Рилинд. — Они же могут ошибаться!

Могут, — согласился с ним Бранимир. — Все могут ошибаться.

Вот видишь? — улыбнулся Рилинд.

Я думаю, что они правы, — спокойно заметил Бранимир.

Почему? — опешил Рилинд.

Тебе сколько лет?

Одиннадцать. А что?

И мне одиннадцать, и Власте.

И что? — усмехнулся Рилинд.

Родители Власты гораздо старше нас. Они знают и понимают больше, чем мы. Или ты так не думаешь?

Рилинд замолчал, силясь найти контраргумент.

Ты советуешь мне уехать, да? — расстроенно спросила Власта.

Мне будет жаль, если ты уедешь. Но я бы, на твоём месте, доверился родителям, — ответил Бранимир. — Но решать тебе.

Власта кивнула. Ей не хотелось подчиняться родительскому решению покинуть Белград. Она ничего не сказала своим друзьям, но была тверда в своём решении сегодня же вечером заставить родителей изменить планы и остаться в столице. Приняв решение, она стала разговаривать с друзьями на отвлечённые темы, они пошли гулять, и Власта появилась дома только вечером, когда почти стемнело. Там её встретила обеспокоенная мать. Она переживала из-за долгого отсутствия дочери, которая покинула квартиру сразу после ссоры. Задержись она ещё на пятнадцать минут и пришлось бы обращаться в милицию и обзванивать её друзей.

— Где ты была? — взволнованно спросила мать. — Мы так волновалась!

Гуляла с друзьями, — ответила Власта и стала разуваться.

Уже вернулась? — к ним вышел отец семейства. — Всё в порядке? — спросил он дочь.

Да, — ответила та, зная, что будет воздействовать на их сознание, и они все останутся в Белграде.

Мама мне рассказала о том, как ты отреагировала на новость о нашем переезде, — покачал головой отец девочки. — Власта, так нельзя.

Папа, — засопела Власта, — не начинай всё сначала!

После этих слов отец с матерью переглянулись, они заранее знали о такой реакции и уже договорились, как действовать.

Приготовь пока ужин, а мы поговорим, — сказал отец семейства жене, а дочь взял за руку и потянул за собой в комнату. — Идём, поговорим об этом.

Для Власты отец обладал большим авторитетом, нежели мать, с которой она часто не могла найти общий язык, особенно в последнее время. В гостиной отец усадил дочь на диван, а сам сел в кресло напротив.

Дочь, — начал он, — я уверен, что ты видишь, что происходит в стране, и прекрасно понимаешь, какое сейчас страшное время.

Власта, честно говоря, не до конца понимала, о чём он говорит. Да, она иногда слушала выпуски новостей и слышала разговоры на улицах, но суть услышанного и увиденного лишь вскользь задевала её сознание, так как именно тут, в Белграде, обстановка была относительно спокойной, не было групп радикалов, хватающихся за оружие и захватывающих власть. Всё это было где-то там, по мнению Власты, далеко отсюда, и не имело к ней отношения. Она слушала отца и смотрела на него широко распахнутыми глазами.

Мы, — отец Власты ткнул пальцем в себя, а потом показал на свою дочь, — словенцы.

Дочь открыла было рот, чтобы что-то сказать, но отец остановил её жестом.

Такие, как мы, решили отделиться от Югославии и жить в отдельном независимом государстве. И мы должны переехать к себе домой.

Но, наш дом тут! — возмущённо запротестовала девочка.

Нет, дочь, теперь это дом сербов. Вот, пусть они и живут тут, — покачал головой отец. — Сербы и так долго пользовались плодами наших трудов. Теперь пусть сами себя кормят.

Я не понимаю! О чём ты говоришь, пап?! У всех моих знакомых родители работают, у Бранимира тоже, а они — сербы! — у Власты на глазах выступили слёзы.

Сейчас объясню, — вздохнул отец. — Раньше была Югославия, в которой было собрано несколько республик вместе, в том числе и Словения. Люди хотели жить большим единым государством. В основном работали мы — словенцы и хорваты с боснийцами, а управляли всем сербы из Белграда. Они же всё заработанное себе забирали, властвовали. Так продолжалось очень долго. Нам это надоело — словенцы решили отделиться от Югославии и жить сами по себе, чтобы работать только на себя, а не кормить зарвавшихся сербов или ленивых албанцев. Понимаешь?

Власта открыла рот, чтобы ответить, но потом закрыла. Её резанули слова отца о сербах и албанцах, особенно на фоне того, что её друзья были как раз из сербских и албанских семей. А там все были люди работящие, не ленивые. Она это точно знала. Однако, спорить сейчас с отцом ей не хотелось. Она решила дослушать его до конца.

— Но, почему мы не можем остаться тут? Зачем нам куда-то уезжать?

Отец пожевал губами.

Дело в том, что, когда словенцы решили жить отдельно, то это очень не понравилось сербам. Теперь они злятся на таких, как мы, и считают нас врагами. На словенцев нападают, избивают и грабят. Это делают всякие неумные люди, и их очень много. Ты никогда не знаешь, кто идёт с тобой рядом по улице.

Но я никому не враг! — воскликнула девочка, испугавшись нарисованной отцом картины.

Конечно, моя хорошая, — улыбнулся отец. — Но им это безразлично, они этого не хотят понять и рано или поздно могут прийти к нам в дом и… — отец запнулся, не желая излишне пугать дочь, — …обидеть нас.

Девочка ошеломлённо смотрела на отца.

Да-да, — кивнул он в ответ на её выразительный взгляд. — Вот, так просто придут и обидят. Только потому, что мы словенцы, предатели в их глазах. Потому, моя хорошая, я и хочу увезти вас с мамой подальше отсюда. Мы уедем туда, где живут такие же люди, как и мы — словенцы. Там все свои. Одна большая семья. Там нас никто не обидит, — он примирительно улыбнулся, видя сколь растеряна Власта. — А теперь, иди, обниму тебя, моя дочурка, — он протянул руки к дочери, желая успокоить её.

После секундного колебания, Власта встала с дивана, подошла к отцу, и они обнялись. У Власты мысли неслись галопом. Она хоть и с трудом, но приняла то, что ей рассказал отец. С другой стороны, ей совсем не хотелось покидать своих друзей. К тому же они-то её защитят! Её рука потянулась к шее отца. Вот, она легла на его оголённую шею… Девочка приготовилась отдать ему приказ остаться в Белграде и забыть затею о переселении, но у неё в голове зазвучал голос Бранимира: «Родители… всё же старше нас. Знают и понимают больше, чем мы… Я бы, на твоём месте, доверился родителям…»

Власта замерла. «Мне страшно, — подумала она. — Если я ошибусь, то может произойти непоправимое», — её рука скользнула на плечо отца, и она крепко его обняла.

Позавтракав и накинув на себя ветровку, воскресным апрельским утром 1992 года двенадцатилетний Рилинд помчался на улицу, погулять под весенним солнцем. На деревьях сидели стаи птиц и возбуждённо щебетали. Чудесный день, и сердце Рилинда замирало в груди от радости. Подбежав к дому своего друга, он закричал:

Бранимир! Выходи! — он помолчал несколько секунд. — Бранимир! Выходи гулять! — вновь крикнул Рилинд.

Окно открылось и из него выглянула мать Бранимира.

Он уже одевается! — сообщила она. — Доброе утро, Рилинд! — улыбнулась ему женщина и поёжившись от весенней прохлады, закрыла окно и скрылась из поля зрения.

Рилинд стал прохаживаться туда-сюда и пинать камешки носками ботинок. Ждать долго не пришлось. Спустя пять минут на улицу выбежал Бранимир. Он подбежал к своему другу, и они поздоровались. Настроение было приподнятое у обоих.

Мальчишки пошли, куда глаза глядят, ещё не имея конкретных планов на день. Они шли по улицам, петляя, иногда возвращаясь туда же, где уже были. Когда им надоело бесцельно бродить, они присели на низкий железный забор, отделяющий пешеходную дорогу от клумб и стали негромко переговариваться, нежась под тёплыми лучами утреннего солнца и посасывая ириски, которыми запасся Бранимир, уходя из дома.

Они сидели и болтали, а Рилинд наблюдал, как к ним, не спеша приближается мужчина. Он шёл так, словно не планировал куда-либо попасть, а лишь прогуливался. На мужчине была военная форма. На рукаве красовалась нашивка югославской армии, а одна рука висела на перевязи. «Раненый, вот и не на службе», — заметил про себя Рилинд. Завидев издали мальчиков, сидящих на солнышке и мирно переговаривающихся между собой, мужчина по-доброму заулыбался, а приблизившись, стал прислушиваться к их разговору. Выяснилось, что он почти ничего не понимал. Он был греком и не очень хорошо знал местные языки и наречия. После шестимесячных боевых действий в Хорватии, объявившей о своей независимости в прошлом году, оттуда уходили югославские войска, а на линию соприкосновения приходили военные формирования ООН, призванные следить за соблюдением прекращения огня. Грек прибыл вместе с другими добровольцами выступить на стороне армии Югославии для защиты её целостности. Он участвовал в многочисленных боях против хорватских сепаратистов с самого начала конфликта и лишь с выводом югославской армии из Хорватии покинул зону боевых действий. Перед самым выходом он и получил ранение в руку. Хорваты стали бить по жилым домам, откуда не успели эвакуировать мирных жителей. На глазах грека дом рухнул, погребая под своими обломками живых ещё людей. Кое-как он и ещё несколько солдат смогли подобраться к разрушенному дому и протиснулись под обломки, откуда были слышны крики и стоны людей. Стали откапывать выживших. Двоих смогли вытащить, а когда грек, очередной раз протискивался сквозь куски бетона, двигаясь на звук голоса, по руинам дома вновь ударили хорваты. Это привело к новым разрушениям. Протянутая вперёд рука грека оказалась придавлена бетонным осколком. Ни криков, ни стонов, погребённых под обломками дома, больше было не слышно. Грек понял, что сейчас ему надо спасать себя. Превозмогая сильную боль, он, стискивая зубы, вытянул сломанную руку из-под обломка и задом пополз назад, где его уже поджидали товарищи. Хорваты продолжали обстрел.

Оказавшись в Белграде, грек поселился у одного из своих боевых товарищей. Он посещал военный госпиталь и проходил стационарное лечение, надеясь на то, что работоспособность его руки будет восстановлена.

Здравствуйте! — поздоровался он с мальчиками с сильным акцентом.

Здравствуйте, — хором ответили дети.

Бранимир и Рилинд с интересом смотрели на человека в военной форме с рукой на перевязи.

Вы солдат? — поинтересовался Рилинд.

Да, — улыбнулся грек и, повернувшись к ребёнку боком, продемонстрировал нашивку на рукаве. — Совсем недавно жить здесь.

Услышав неправильную фразу, мальчишки переглянулись и заулыбались.

А как вас зовут? — спросил Бранимир, понимающий, что хоть солдат и носит нашивку югославской армии, но он не из Югославии.

Меня зовут Аминтас, — представился грек. — А какие ваши имена?

Я — Рилинд, — представился Рилинд. — А это, мой друг Бранимир, — указал он рукой на Бранимира.

Хорошо, — отметил Аминтас.

Вы — иностранец, — хитро прищурился Бранимир.

Так есть, — подмигнул мальчику Аминтас.

Откуда вы? — в глазах мальчика был неподдельный интерес, он первый раз в жизни видел иностранца.

Я приехать из Греции! — гордо сообщил Аминтас и выпрямился, став ещё выше ростом. — Знать Грецию?

Конечно! — дружно закивали мальчики.

У меня даже есть книжка дома с мифами Древней Греции! — поспешил похвастаться Бранимир.

Не понимать.

Ну… у меня есть сказки о старой Греции, — разъяснил Бранимир попроще.

О! Это замечательно! — кивнул Аминтас. — Это есть интересный.

А что у вас с рукой? Почему она перевязана? — указал пальцем на перевязь Рилинд.

Рука сломанный, — Аминтас приподнял перевязанную руку.

Снарядом перебило? — распахнул глаза Рилинд.

Нет! — тут же замотал головой Бранимир. — Рука полностью замотала! Это осколки! — с видом эксперта пояснил он Рилинду.

Аминтас не понял ни того, ни другого, но догадался, что мальчики спорят о том, почему рука сломана.

Я быть под сломанный дом, — снисходительно пояснил Аминтас, невольно вспомнив подробности произошедшего и тряхнув головой, чтобы от них освободиться. — Там я сделал руку сломанная.

А дом сломал танк? — Рилинд воображал себе картинки одна красочнее другой.

Нет, хорваты стрелять на дом, я спасать людей, — пояснил грек.

Послышался дружный мальчишеский возглас, который включал в себя сразу множество чувств.

Болит? — спросил Рилинд, показывая на руку.

Не болит, я пить таблетки, — Аминтас улыбнулся детскому сочувствию.

Скажите, — Бранимир потёр нос, не зная, как Аминтас воспримет следующий вопрос, — если вы из Греции, то почему на вас форма югославской армии?

— Не понимать.

— Вы — из Греции, и у вас — это? — совсем простым языком переспросил Бранимир, ткнув пальцем сначала в сторону собеседника, а потом в нашивку на рукаве.

А! Я приехать сюда по желанию. Хотеть помогать, — ответил грек.

Тут кое-что заставило Рилинда отвлечься от разговора. Краем глаза дальше по улице на приличном от них расстоянии, он заметил одинокую фигуру человека, медленно приближающуюся к ним. Фигура была окружена светящимся ореолом. Именно это и привлекло внимание Рилинда. Сияющий человек присматривался к их компании. Как только взгляды Рилинда и незнакомца встретились, последний вдруг остановился. «Чего это он?» — заинтересовался Рилинд, продолжая наблюдать за незнакомцем, который в это время быстро подошел к старому стенду и сделал вид, будто рассматривает афиши и объявления на нём, встав боком к детям и их собеседнику.

«Интересно, почему он так странно себя ведёт? — подумал Рилинд. — Надо будет проследить за ним. Интересно, что он умеет?» — подумал мальчик, который и раньше иногда устраивал слежку за людьми с сиянием, да только пока это совсем не помогало в выяснении особенности каждого сияющего.

Всё время, пока Аминтас был с мальчиками, незнакомец продолжал делать вид, что с интересом изучает содержание стенда, а Рилинд делал вид, что слушает беседу Бранимира и грека, но на самом деле он постоянно следил за незнакомцем. Вдруг Бранимир поднялся, чем привлёк к себе внимание Рилинда.

Мне надо домой, — заявил друг. — Срочно.

Зачем? — спросил удивлённо Рилинд.

Догадайся, — фыркнул Бранимир, и стал прощаться с греком.

До свидания, — ответил тот и, помахав рукой, отправился дальше.

«Вот, удачный случай! Бранимир пойдёт домой, а я смогу проследить за тем странным субъектом», — быстро сообразил Рилинд.

— Ты идёшь? — спросил Бранимир, обернувшись к сидящему Рилинду.

— Нет, я пойду ещё прогуляюсь по городу, а потом сразу домой.

— Ну, тогда пока.

— Пока!

Рилинд поднялся и зашёл за угол ближайшего дома, откуда тайком стал наблюдать за сияющим незнакомцем. Сердце мальчика гулко застучало в его груди от предвкушения: вдруг на этот раз повезёт, и он узнает что-то важное о сияющем? «Он крадётся, стараясь не попасть в поле зрения Аминтаса. Здесь какая-та тайна!» — увлечённо думал Рилинд. Когда незнакомец прошёл немного вперёд, мальчик проследовал за ним на некотором расстоянии.

Не спеша, вся троица двигалась по улицам Белграда, соблюдая дистанцию между собой. Как только Аминтас свернул в старый двор, незнакомец поспешил сократить расстояние, припустив трусцой. Рилинд тоже решил не отставать, для чего пришлось пробежаться. Добежав до входа и заглянув во двор, мальчик увидел, как незнакомец настигает Аминтаса.

А ну, стой! — грозно прорычал мужчина, хватая Аминтаса за шиворот и разворачивая его к себе лицом.

Ты?! — Аминтас ошеломлённо смотрел на человека, с которым явно был знаком.

Подлец! Ты испортил жизнь моей сестре и трусливо сбежал! — яростно произнёс мужчина в лицо Аминтасу, который и помыслить не мог, что его будут искать так далеко от дома, да ещё среди гражданско-военного конфликта. — Ты думал, что сможешь скрыться?! Ты думал, что я тебя не найду?! Вот он, я, и ты будешь сейчас наказан!

Рилинд, аккуратно выглядывая из-за угла, с замиранием сердца наблюдал за происходящим. Только бы его не заметили!

Аминтас упёрся рукой в грудь противника и громко воскликнул:

— Отпусти меня немедленно!

Аминтас вдруг почувствовал страх: одно дело — пуля-дура, а вот брат обиженной женщины — совсем другое дело!

— Отпусти меня немедленно! — вновь потребовал он, понимая, что влип. — Я позову на помощь!

Рука сияющего мужчины легла на голую шею Аминтаса, другой рукой он продолжал крепко держать противника за одежду.

Ты за всё ответишь! Прямо сейчас! — прорычал брат обиженной женщины.

Затаившийся Рилинд увидел, как сияющий человек отпустил грека, и, не отрывая глаз от раненого грека, сделал пару шагов назад, после чего побежал прочь, не оглядываясь.

Не успел раненный доброволец крикнуть, как его тело словно окоченело, не способное пошевелиться, его сознание, запрограммированное, ему больше не принадлежало, в голове один за одним проносились вопросы и получались на них ответы. После этого выполнялся данный приказ: «Откуда я приехал? Из Греции. Забыть! Как меня зовут? Аминтас. Забыть! Почему я здесь? Приехал добровольцем. Забыть!»

Память Аминтаса стремительно теряла информацию, превращаясь в чистое незамутнённое поле: «… Забыть! … Забыть! … Забыть!»

Мужчина, запустивший процесс стирания памяти, уже давно исчез, а Аминтас всё стоял, как статуя, не имея больше ни желаний, ни целей, ни конкретных мыслей. Остались только врождённые рефлексы.

Грек остался остолбенело стоять.

«Это всё? — обеспокоенно подумал мальчик. — Что же случилось?»

Рилинд помедлил, а потом настороженно направился к недавнему собеседнику.

Всё хорошо? — с сомнением спросил Рилинд, заглянув в глаза Аминтасу.

Мужчина никак не реагировал на вопросы подошедшего мальчика, лишь слегка скосив глаза на звук голоса. Взгляд его был каким-то странным, отрешённым.

Эй! — Рилинд потрепал мужчину по плечу, привлекая к себе внимание, и Аминтас посмотрел на него, не фокусируя взгляда. — Эй, что с тобой?!

Мужчина не отвечал. В мальчике стал расти безотчётный страх.

Эй, мы совсем недавно разговаривали с вами… Я — Рилинд, помните?

Мужчина по-прежнему не отвечал, продолжая смотреть сквозь мальчика.

Рилинд убрал руку с плеча мужчины и сделал шаг назад. Лицо Аминтаса было такое пустое… Рилинд подумал, что грек выглядит так, словно у него взяли и вынули ту часть мозга, которая отвечала за мысли и речь.

«Это сделал тот сияющий незнакомец! Он, как Власта, умеет приказывать! И он приказал Аминтасу всё забыть!» — догадался Рилинд и почувствовал, как ужас разлился по всему телу.

Рилинд оглянулся, не возвращается ли тот светящийся незнакомец, чтобы проделать теперь то же самое и с ним самим. Вокруг никого не было. Взяв за руку Аминтаса, Рилинд хотел повести его на оживлённые улицы, чтобы там им кто-нибудь помог, но сделав один шаг мужчина упал и остался лежать, даже не пытаясь подняться.

«Он и ходить разучился! Господи!» — сердце Рилинда колотилось где-то в глотке и грозило выскочить из груди.

Он оставил грека лежать, а сам побежал за взрослыми. Прибыла карета Скорой помощи и милиция. Рилинд рассказал милиционеру, что он гулял, случайно увидел, как двое мужчин ссорились, один схватил другого за одежду, а потом убежал, а этот мужчина сделался таким странным, наверное, перенервничал и заболел, ну, это он так думает. Из-за чего ссорились? Нет, он не знает, слов было не разобрать. Рилинд сказал, что не может описать того неизвестного мужчину, всё произошло очень быстро. Да, он уверен, что этот мужчина таким странным не был, потому что он до этого с ним разговаривал. О чем? О его раненой руке. Имя? Да, он называл своё имя, Аминтас, он грек-доброволец. Наконец, с вопросами закончили, и Рилинд, продиктовав свой домашний адрес и имя, быстро отправился домой.

О том, что незнакомец отнял память у Аминтаса мальчик благоразумно умолчал, как и о его сиянии. Жаль, что Власта уехала, он мог бы с ней поделиться увиденным, она бы ему сопереживала. Бранимир для этого мало подходил, он был слишком прагматичным, мысль о том, что в городе есть ещё такие же, как Власта, ему бы совсем не понравилась.

Несколько недель после увиденного Рилинд ходил по улицам с оглядкой, он всё ждал, что сияющий незнакомец приблизится к нему и вырубит ему память, как свидетелю, но мужчина всё не являлся, и Рилинд постепенно перестал опасаться его появления, а потом и вообще перестал думать о нём.

Сияющий незнакомец, как в воду, канул.

Холод, какой-никакой снег со свинцового неба и ветер. Брр! Рилинд поёжился, стоя дома у окна и положив руки на еле тёплую батарею. Слава богу, жильё ещё хоть как-то отапливали. Школы стояли не на первом месте, и их временно закрыли, экономя энергоносители, а зимние каникулы продлили. Югославия стонала под санкциями. Многие в Югославии понимали, что страны НАТО и их сателлиты расшатывают власть в стране, чтобы окончательно разрушить страну. Отец и мать Рилинда были откровенно возмущены, но разговоры не выходили за пределы кухни: никогда не знаешь, кто окажется рядом. И помочь Югославии было некому. Правопреемник Советского Союза в данный момент выступал не на стороне Югославии, а будь иначе, у Российской Федерации своих проблем хватало под руководством одного из инициаторов распада Великой страны. И хотя официально цели санкций со стороны ООН против Югославии заявлялись человеколюбивые: прекращение переселений и этнических чисток со стороны правительства, — тем не менее, НАТО и ООН понимали, что чистки, которые то ли были, то ли не были, — предлог, и не скрывали, что они не против появления новых независимых государств на карте мира, естественно, вместо Югославии. Ведь, это ещё больше ослабило бы тех, кто был не на стороне стран Запада, чтобы подмять потом под себя их рынки.

Рилинд болел, а потому сидел дома, тепло одевшись и укрывшись пледом. Помимо проблем с отоплением имелись проблемы и с наличием лекарств первой необходимости. Это коснулось всех, отчасти и семью Рилинда, хотя его отец и был врачом в больнице. Контроль за лекарствами был теперь особенный.

Родители, убедившись, что мальчик стабилен и сюрпризов от болезни не ожидается, ушли на работу, оставив его одного и строго настрого наказав никому не открывать входную дверь, поскольку уровень преступности зашкаливал. Самостоятельно позавтракав, Рилинд немного позанимался уроками, больше из-за настойчивости матери, чем из чувства долга. Потом он решил отдохнуть. Он поставил чайник греться на газовой плите и включил радио. Его, как обухом по голове, ударили новости о случившемся в Кравице и других деревнях. «В ночь на 7 января 1993 года, прямо на Рождество, колонны, сколоченные из нескольких тысяч боевиков, выдвинулись из Сребреницы и подступили к ближайшим сёлам, с намерением взять их под свой контроль», — траурно сообщал диктор. Когда слово предоставили выжившим свидетелям из села Кравица, то Рилинд услышал, что там помимо местных жителей находились ополченцы из разных населённых пунктов, а также беженцы, задержавшиеся в деревне для празднования христианского праздника. Картина ночной бойни поразила Рилинда. Выжившие рассказывали, что ночная тишина была разорвана резкими и громкими звуками взрывов гранат и стрекотанием пулемётов, из окон внутрь домов начали лететь осколки стёкол. В селе поднялась паника. Люди выбегали из своих домов, тут же попадали под пули и оставались лежать мёртвыми на улицах. Немногочисленное ополчение спешно развернуло оборону села, но было слишком поздно, и силы были неравны. Часть ополченцев организовала эвакуацию женщин и детей, это получалось лучше, чем оборона села. Боевики всё сильнее и сильнее наседали на защитников, подходя всё ближе и ближе и забирая новые жизни, не разбирая: беспомощный старый человек, женщина или ребёнок. Кравица пала, не выдержав натиска боевиков. Остатки ополченцев, которые не успели покинуть село, были взяты в плен. В селе начался грабёж. Тех из бежавших, кого смогли поймать, насиловали и истязали. На улицах лежали трупы.

«Папа и мама, наверняка, уже знают», — подумал Рилинд, выключил радио и остался стоять, опираясь о стол. От услышанного Рилинда стала бить дрожь, а желудок скрутило.

Засвистел чайник. Желудок отпустило, но чаю больше не хотелось. Рилинд вернулся к себе в комнату и постоял, глядя на учебники. Надо было продолжать занятия, но голова отказывалась работать, мысли всё крутились вокруг кровавой расправы над жителями сёл. Поёжившись от холода, мальчик подошёл к окну и снова взялся руками за батарею отопления. Опустив глаза вниз, его взору снова предстала унылая картина хмурого зимнего утра. Почти пустой двор, голые деревья, редкий снег. Только одинокий высокий мужчина в чём-то вроде очень старого пальто, даже рваного, торчал посередине двора. Голова его не была покрыта, несмотря на холод и ветер. Холодный зимний ветер трепал засаленные тёмные волосы, но незнакомец словно не замечал этого. Но, самое примечательное — он был окутан сиянием, на которое Рилинд сразу обратил внимание. И было в мужчине что-то пугающее. Незнакомец внимательно рассматривал окна в многоэтажном доме, в котором жил Рилинд, и мальчик почувствовал себя так, словно он торчал на лобном месте. Ему не очень-то хотелось, чтобы на него уставился этот странный человек. Рилинд спрятался за тюлевой занавеской и продолжил наблюдать сквозь отверстия в узоре.

Мужчина продолжал оглядывать окна. В какой-то момент Рилинд ясно почувствовал, что их глаза встретились, что мужчина видит его сквозь занавеску, словно он сам испускает такое же сияние, которое видимо и этому незнакомцу. Тут Рилинда снова пробрала дрожь, и он почувствовал приступ слабости. Он отпрянул от окна, сделал два шага назад, а потом резво нырнул в уже успевшую остыть постель под одеяло. Укрывшись с головой и свернувшись калачиком, он затих. «Интересно, что сейчас делает этот незнакомец? Наверное, ушёл. Меня он не видел, это я от страха так подумал», — успокоил себя Рилинд. Под одеялом стало душно, он высунул голову. Прислушался. С улицы и из подъезда не доносилось ничего подозрительного. «Да, он точно ушёл. Псих какой-то, но с сиянием… Интересно, какая у него тайная сила?» — Рилинд, рассуждая, почувствовал, как тепло разливается в его теле. Наконец-то он согрелся!

Рилинд улёгся поудобнее и затих. Через какое-то время он задремал. Разбудил его осторожный стук в дверь. «Кто там?» — сонно спросил сам себя Рилинд, понимая, что не друзья, они знали, что он болеет, и не родители, у них есть ключи. Стук в дверь повторился. «Идите к чёрту, кем бы вы не были!» — подумал Рилинд и, повернувшись на другой бок, закрыл глаза. Наступила тишина, и мальчик снова задремал. И тут в дверь снова постучали. На сей раз стук был более настойчивый и громкий. От неожиданности Рилинд подскочил, сердце мальчика бешено застучало в груди. Он здорово испугался.

Кто там?! — громко крикнул Рилинд, не выходя из своей комнаты: вдруг сейчас в ответ начнут стрелять?!

Никто стрелять не стал. Но никто и не ответил. Рилинд, нагнувшись, прокрался к двери и прислушался. Кто-то шаркнул ногой там, за дверью. Рилинд приблизил глаз к дверному глазку вплотную, тихонько отодвинул заслонку и выглянул в подъезд. Его, как кипятком, ошпарило! За дверью стоял тот самый незнакомец, которого он видел в окно. Он стоял перед дверью его квартиры и в упор смотрел прямо в дверной глазок. «Он знает, что я стою здесь и смотрю на него!» — с ужасом подумал Рилинд.

Что вы хотели? — хриплым голосом спросил мальчик сквозь дверь, уже не глядя в глазок.

Ответа не последовало. Рилинду больше всего на свете хотелось, чтобы сейчас появились родители, и этот чужак убрался восвояси.

Внезапный громкий стук в дверь заставил Рилинда отскочить от неё. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Кто Вы?! Что Вам надо?! — в голосе мальчика послышались истерические нотки. — Я сейчас позвоню в милицию!

Ответа не было. Тогда Рилинд решил вернуться в свою комнату, надеясь, что этот странный человек испугается угрозы и уйдёт. С тревогой поглядывая на часы, он выждал минут десять, поднялся со стула и на цыпочках подкрался ко входной двери. Выглянув в дверной глазок, Рилинд не обнаружил за дверью постороннего. На душе полегчало. Почувствовав, как пересохло во рту от переживаний, Рилинд зашел на кухню и попил воды. Сон, как рукой сняло, под одеяло совсем не хотелось. Делать нечего, придётся садиться за уроки. Прошло минут пятнадцать занятий, когда в дверь вновь постучали. По стуку Рилинд понял, что это тот же человек. Сердце снова пустилось в бешеный галоп, в глазах заплясали чёрные точки. Выждав, мальчик на цыпочках подкрался ко входной двери и тихонько выглянул в глазок. К своему удивлению, Рилинд никого не обнаружил за дверью. «Ушёл? Или спрятался?» — испуганно подумал Рилинд. На всякий случай он подошел к телефону и, сняв телефонную трубку, приложил её к своему уху — телефон работал, и это немного успокоило мальчика. Вернувшись к себе в комнату, Рилинд уселся на стул и просто сидел, ожидая, что будет дальше. Голова отказывалась соображать — за учёбу садиться бесполезно.

Да что же это такое!? — воскликнул он, когда в дверь снова уже знакомо настойчиво постучали.

На этот раз за дверью вновь появился этот пугающий мужчина. Он, как и до этого, смотрел точно в глазок и ничего не отвечал испуганному мальчику.

Я только что вызвал милицию! — пригрозил Рилинд и, к своему ужасу, не увидел никакой реакции со стороны незнакомца. Тот так и стоял, ожидая, когда ему откроют дверь.

Рилинд побежал к телефону и на сей раз, действительно, вызвал милицию и стал ждать её приезда, то и дело выглядывая в окно. К двери он больше не подходил. Когда приехала милицейская машина, он проследил глазами за милиционерами, пока те входили в его дом. Рилинд тут же направился ко входной двери. Осторожно выглянув в дверной глазок, он не обнаружил за дверью незнакомца. Милиционерам дверь он открыл. Милиционеры осмотрели многочисленные следы у двери квартиры, а потом стали расспрашивать мальчика. Пока Рилинд рассказывал о произошедшем одному милиционеру, второй быстро осмотрел подъезд на предмет посторонних, но никого не нашел. После того, как стражи правопорядка получили от мальчика описание подозрительного мужчины, они сверили их с ориентировками. Это оказался «псих», как окрестил его Рилинд для себя, который сбежал из психиатрической больницы и которого разыскивали. Милиционеры похвалили Рилинда за правильные действия и строго настрого запретили приближаться к этому человеку. Они попросили рабочий телефон кого-нибудь из родителей и связались с матерью Рилинда, сообщив о произошедшем, попутно успокоив её и заверив, что Рилинду сейчас ничего не угрожает и одного его не оставят, пока она добирается домой. Был вызван ещё один наряд милиции и, пока одни искали по чердакам, другие совершали обход окрестностей. Один из милиционеров был с Рилиндом в квартире. Мама прибежала домой запыхавшаяся, растрёпанная и испуганная. Увидев, что всё хорошо, она буквально упала в кресло. Милиционер ушёл. Рилинд больше не чувствовал себя в опасности. Ну, почти. Ещё не вернулся папа, а беглеца не нашли… И что будет завтра? Вдруг он его встретит у двери?!

Рилинд в эту ночь спал очень плохо.

Вечером, когда семья ужинала, раздался телефонный звонок. Трубку поднял Мерджим. Внимательно выслушав и задав несколько вопросов, он поблагодарил о звонке и попрощался, попросив держать его в курсе дела, если это будет возможно.

Что-то случилось? — поинтересовалась Ерта, глядя на мужа. — Кто это был?

Мне позвонили из лагеря для беженцев, что сейчас стоит в Сербской Краине, — Мерджим сел за стол. — Мой старинный друг там сейчас с ранением.

Разъяснять причину ранения жене не пришлось. Они знали, что в результате тщательно спланированной военной операции 21 августа 1994 года исламисты смогли развеять армию Автономной области Западной Боснии и без боя войти в оставленный его жителями и защитниками город Велика-Кладушу. Несколько десятков тысяч беженцев хлынули на территорию Республики Сербская Краина, где их приняли в двух лагерях для беженцев, не оглядываясь на национальность.

— Насколько серьёзно ранение? — озабоченно спросила Ерта.

Ранен в ногу, будет всю жизнь хромать. Ему очень повезло: кто-то рядом наступил на противопехотную мину, а в него прилетел только один осколок, — объяснил Мерджим.

Ничего себе, «повезло», — буркнул нескладный четырнадцатилетний Рилинд, который уже во всю одаривал родителей проблемами своего подросткового возраста.

Мерджим не стал комментировать слова сына, уткнувшись в тарелку, а его жена тяжело вздохнула. Господи, что за жизнь?!

Хорошая ли жизнь была или плохая, но она шла своим чередом. Коллега Мерджима надумал сделать капитальный ремонт у себя в квартире, а поскольку он был холостяком, то ему понадобилась помощь со стороны. Он пригласил Мерджима, чтобы они вдвоём вынесли мебель из комнаты. Тот откликнулся на его просьбу, и утром следующего дня Мерджим сел в свой автомобиль, завёл машину и тут же включил радио, чтобы быть в курсе происходящего, анализировать события и вовремя принять необходимые решения. Машина тронулась с места.

Когда Мерджим встроился в неплотный автомобильный поток и ехал так минут пять, он обратил внимание на молодую женщину и мальчонку лет шести, стоящих у обочины, женщина держала большой палец вверх. Если бы с ним был Рилинд, то тот сразу бы увидел сияние вокруг женщины. Но Рилинда не было, и по мнению его отца голосовала обычная женщина с обычным ребёнком.

«Ладно, — решил Мерджим, — подвезу, если будет по пути».

Перестроившись в крайний правый ряд, он аккуратно остановился возле них и, перегнувшись через сиденье, открыл окно. Женщина быстро нагнулась и спросила:

— Вы не подбросите нас? — и назвала адрес.

Мерджим кивнул и пригласил сесть в машину. Женщина с ребёнком сели на заднее сидение. Они договорились, что он высадит их на остановке у перекрёстка.

Ехали они молча. По радио передавали музыку, Мерджим иногда бросал взгляды на заднее сидение. Женщина обнимала ребёнка рукой и смотрела в окно. Минут через десять он доехал до нужного адреса и припарковался у обочины.

Приехали, — заговорил он и развернулся к своим пассажирам.

Увиденное повергло его в шок. На заднем сидении сидел мальчик. Без матери.

А где…? — во рту у Мерджима разом пересохло. — Где твоя мать?

Ушла, — пожал плечами мальчик.

Как… ушла? — Мерджим ошалело уставился на своего маленького пассажира.

Захотела и ушла, — пожал плечами ребёнок.

Но… она же не могла уйти, пока машина ехала!? — воскликнул Мерджим, совсем обалдевший. Ему стало казаться, что он находится во власти какого-то дурного сна.

Он смотрел на мальчика, а мальчик смотрел на него, при этом ребёнок был совершенно спокоен. Мерджим закрыл глаза и сосчитал до десяти. Открыл глаза и снова глянул на заднее сиденье. Мальчик был там. А его мамы не было.

«Как я мог не заметить, что женщина открыла дверь и выпрыгнула из машины? — задался вопросом Мерджим. — Да, быть такого не может! Этого нельзя не заметить!»

— Давай начнём сначала, ладно? — произнёс Мерджим и потёр висок, где почувствовал зарождение головной боли. — Вы сели ко мне в машину, и мы поехали. Мама сидела с тобой рядом и обнимала тебя, так?

— Так, — согласился мальчик.

— Что было потом?

— Потом мама поцеловала меня, сказала, что очень любит и ушла, — ответил мальчик.

— Она открыла дверь и выпрыгнула?

— Нет, она просто ушла, — мальчик смотрел невинными глазами на Мерджима.

— То есть, она не открывала дверь машины?

— Нет.

«Ну, слава богу, значит, я ещё не совсем спятил, чтоб не заметить, как у меня из машины выпрыгивают! Но… как тогда…?!» — вопрос судорожно вцепился в мозг Мерджима.

— Если мама не открывала дверь машины, то как же она ушла?! — голос Мерджима срывался.

Просто ушла, — ответил мальчик.

Как?! — Мерджим чуть не вцепился себе в волосы.

Просто, — мальчик сделал жест рукой, — фьють!

Мерджим похолодел.

— Не могла же твоя мать испариться!

— Мама всегда возвращается, — успокоил мальчик водителя и успокаивающе улыбнулся.

Мерджим уставился на мальчика и молчал. Либо это сон, либо он, Мерджим, спятил. Он сильно ущипнул себя. Нет, он не спит. Значит, спятил!?

— Вы можете отвести меня к дедушке и бабушке? — раздался голосок с заднего сидения.

Уцепившись за это предложение, как за спасательный круг, чтобы вернуться в нормальную жизнь, Мерджим спросил:

Ты адрес знаешь?

— Нет, — мальчик покачал головой, а Мерджим чуть было не психанул. — Но, я могу показать.

Слава богу! Куда ехать?

Туда, где мы стояли.

До деда и бабки ребёнка доехали быстро. Мальчик всё время говорил, куда сворачивать. Мерджим старался не думать о случившемся, сосредоточившись на дороге. Подъехав к нужному дому, Мерджим взял за руку мальчика, и тот повёл его в подъезд. Позвонив в дверь, они подождали, пока им откроют. Мерджим не мог сказать им, что их дочь «фьють», поэтому сказал, что мальчик потерялся. Пусть они разбираются сами с исчезновением матери ребёнка. Ребёнок в безопасности, теперь нужно как можно скорее выкинуть произошедшее из головы. Оказалось это, кстати, не так-то просто.

Коллега уже заждался Мерджима и даже успел позвонить к нему домой, где Рилинд сообщил ему, что отец давно уехал. Естественно, что коллега захотел узнать, почему Мерджим задержался. Они занялись перетаскиванием мебели, а пока таскали её, Мерджим выдал коллеге отредактированную версию своего приключения. Никакого «фьють»! Дома Мерджим выдал ту же отредактированную версию, поскольку домочадцы хотели знать, чем он был так занят по дороге к коллеге, что тот его стал искать. Ерта поверила сразу, а Рилинд как-то странно посмотрел на отца, но ничего не сказал. Мерджим подумал, что сын что-то подозревает, и был прав, потому что свечение отца во время рассказа меняло интенсивность, а Рилинд уже давно наблюдал за отцом, чтобы знать, что это означает: отец что-то скрывает.

Вечером Мерджим долго не мог заснуть. Произошедшее с ним выбило его из колеи. «Фьють!» — и женщина исчезает, словно её и не было. «Мама всегда возвращается», — всплыли в памяти слова мальчика. Мерджима пробрала дрожь. Он почувствовал, что его разум вот-вот сорвётся. «Хватит!» — внутренне закричал он самому себе. — Прекрати!» Мерджим торопливо подошёл к кровати и тихонько забрался под одеяло к спящей жене, прижался к ней и закрыл глаза. Чтобы ни о чем не думать, он стал сосредоточенно считать: «Один, два, три, четыре, пять, шесть…» Исходящее тепло от спящей жены и её равномерное дыхание успокаивали. Мало-помалу сон овладел Мерджимом, и он спокойно проспал до утра.

Утром, когда мать с отцом ушли на работу, а Рилинд ещё валялся в постели, в их квартире раздался телефонный звонок. Это заставило парня проснуться и подняться с кровати. Сонно шаркая по полу, он подошел к телефону и поднял трубку:

Алло, — произнёс Рилинд заспанным басовитым голосом.

Рилинд, внучок! — послышался мужской голос из трубки.

Родители Мерджима и Ерты по-прежнему проживали в Приштине и наотрез отказывались бросать всё нажитое и переезжать к детям в Белград даже в период нарастающих беспорядков.

Да, — отозвался парень. — Дедушка?

Да, дедушка.

Какой именно дедушка? — задал уточняющий вопрос Рилинд, так как оба его деда были живы, а с несущимися из трубки помехами он не мог определить, чей голос он слышит.

Дедушка Фатос, — на том конце провода послышался добродушный смех. — Не узнал?

А! — воскликнул, наконец, проснувшийся окончательно парень. — Дед Фатос! Тут разве узнаешь, когда шум в трубке? Здравствуй! Как твои дела?

Ничего, внучок, ничего. Живой пока, — ответил Фатос. — Отец дома?

Пап! — крикнул Рилинд и прислушался. — Нет, — ответил он деду, — похоже, на работе, как и мама. А ты что-то хотел?

Поговорить хотел, — сообщил Фатос, и Рилинду показалось, что дед слегка замешкался с ответом. — А у тебя что нового? Жениться ещё не надумал?

Я? Жениться? — Рилинд смущенно засмеялся. — Дед, мне только 16 лет, какая женитьба?

Это дело нехитрое, — усмехнулся дед. — Девушка-то есть?

Есть, — неохотно буркнул Рилинд и засопел в трубку.

Так-так, — сразу сообразил Фатос. — Поругались?

Нет. С чего вдруг?

А что же случилось?

Ну, — Рилинд задумался, — как-то она стала со мной не так разговаривать.

Не так — это, как? — не понял его дед.

Не знаю даже… будто я её раздражаю.

А спросить у неё не пробовал, в чем дело? — поинтересовался дед.

Не-а, — ответил Рилинд и почесал кончик носа.

Вот прямо сегодня и спроси её, — посоветовал старший.

Ладно, как-нибудь разберусь с этим, — Рилинд решил перевести разговор на другую тему. — Ну, а у вас там с бабушкой… что нового?

Всё по-старому, — быстро ответил дед, и внук почувствовал, что на том конце провода не хотят расспросов.

Дед?

Да?

Помнишь, когда я был маленький, ты меня учил говорить людям правду?

Последовала пауза, в течении которой Фатос пытался что-нибудь придумать. Но это был не тот случай, когда можно было увильнуть.

Помню, — усмехнулся дедушка, думая о том, что его припёрли к стенке.

Давай, дед, скажи правду: что там у вас происходит? — потребовал Рилинд. — О чём ты хотел с папой поговорить?

Тут такое дело, — дед вздохнул, не уверенный в том, стоит ли всё рассказывать внуку, который всё ж таки уже не ребёнок. — К нам люди приходили, спрашивали про твоего отца.

Какие люди? — в голосе парня прозвучало беспокойство, так как он тоже смотрел выпуски новостей и знал о том, что творится на юго-западе страны.

Молодчики из АОК, — нехотя ответил Фатос.

Ах, сволочи, — прокомментировал Рилинд, в принципе именно такого ответа и ожидавший, но до последнего момента не терявший надежду.

Да, внук, — грустно подтвердил дед, — они до нас с бабушкой добрались.

Что им нужно от вас? Зачем им отец? — Рилинд чувствовал, что начинает злиться.

Им нужны лояльные врачи для их… — тут дед запнулся, явно проглотив рвавшиеся слова, — …армии. А от нас потребовали связаться с Мерджимом, чтобы передать приказ явиться к ним.

Подонки! — ругнулся парень. — Неужели ты думаешь, что папа присоединится к этим бандитам?!

Конечно, я так не думаю! — воскликнул Фатос. — Просто передай отцу наш разговор.

Обязательно передам, — пообещал Рилинд. — Но эти мерзавцы опять придут к вам? Что же будет с вами, если отец не…

С нами всё будет нормально, мы им не нужны, — поспешил успокоить парня Фатос.

Но если отец не явится…

Мы своё дело сделали, всё передали, а если начнут давить на нас… Ну, что ж, мы своё пожили… избавимся от страхов и болезней.

Рилинда от этих слов прошиб холодный пот.

— Дед…

Ты, вот что! — остановил его дед. — Лучше с девушкой своей поговори, а не за стариков переживай! Понял?

Понял, — ответил Рилинд, у которого сердце заледенело от ужаса.

Когда Фатос убедился в том, что внук не наломает дров после полученных новостей, он попрощался. Рилинд какое-то время чувствовал себя одновременно растерянным и обозлённым, поэтому не мог адекватно воспринимать окружающий его мир. Аппетит пропал напрочь, так что парень завтракать не стал. Он оделся и вышел на улицу. Надо было с кем-то поговорить. Как-то автоматически он направился к Бранимиру домой.

Бранимир проводил утро за книгами, наслаждаясь летним утром у открытого окна. Он заметил Рилинда ещё на подходе и сделал знак, что сейчас выйдет. Рилинд ждал минут пять. Из подъезда послышались приближающиеся шаги, и Бранимир вышел из подъезда.

Куда пойдём? — поинтересовался он у Рилинда.

Не знаю, мне всё равно.

Что случилось? Ты сам не свой.

Рилинд рассказал о звонке деда. По мере рассказа напряжение оставляло его, словно вместе со словами он изливал из себя отраву. Бранимир внимательно слушал, но никак не комментировал. Лишь в самом конце сказал:

— Ты должен обязательно поговорить с отцом.

Рилинд кивнул.

Парни решили встретиться с остальными своими друзьями и знакомыми, кто был в городе и мог сегодня выйти гулять. Собралось несколько человек, но меньше, чем обычно. Среди них была и девушка Рилинда — Марика. Она вела себя последнее время весьма прохладно по отношению к нему, демонстративно держа дистанцию. Это каждый раз злило Рилинда, ведь до весны этого года у них всё было нормально. Но теперь он, кажется, понял. «Это из-за этих сволочей! — подумал он. — Как я раньше не догадался?!» Действительно, он мог бы подумать об этом и раньше. С весны новостей о террористических актах со стороны АОК — армии освобождения Косово становилось всё больше и больше. С начала года боевики АОК стали действовать гораздо активнее. Зарабатывая достаточно денег на торговле наркотиками и рэкете, террористы могли себе позволить разнообразное вооружение и амуницию, тайком поставляемые при содействии Вашингтона, для систематических террористических актов против властей и мирного населения в ещё существующей Югославии. Недостатка в обученных боевиках не было, их тайная подготовка велась ещё с восьмидесятых годов, и Албания открыто предоставляла террористам оружие, боеприпасы, места для тренировки с инструкторами НАТО, которые до этого натаскивали хорватских сепаратистов. И, как оценил теперь Рилинд, Марика стала косо смотреть на него, албанца по национальности, приблизительно в это же время. Вряд ли она считала его, Рилинда, членом террористических групп АОК, но, похоже, она решила, что он может в любой момент поддержать албанцев. Рилинд, до которого, наконец, дошло, в чем дело, решил убедиться в правильности своей догадки. Он отозвал Марику в сторону и напрямую без подготовки спросил:

— Всё дело в том, что я албанец, да?

Марика сразу поняла вопрос, но сначала сделала вид, что не понимает, о чем речь. Рилинд был настроен решительно:

— Марика, ответь мне! Ты держишься от меня на расстоянии, потому что я албанец?

И Марика, вспыхнув, ответила:

Ты — косовский албанец.

И что с того?

То, что такие, как ты, собрали целую армию и теперь убивают людей в стране!

Я-то тут при чём?

При том!

Что же, по-твоему, все косовские албанцы — сволочи?! Или все албанцы зверства одобряют?! Ты же меня знаешь не первый год, как ты можешь такое думать?! Я же живу среди вас, мы же дружим! Мои родители живут здесь и работают! В чём моя вина, если какие-то мерзавцы убивают?!

Рили, не начинай! — Марика повысила голос, явно злясь. — Не знаю, в чём ты и твои родители участвуют и что одобряют, но я не хочу рисковать! Я больше не могу смотреть на тебя без опаски!

Эти слова были произнесены так громко, что их услышали остальные. Разговоры разом стихли и все посмотрели в их сторону. Рилинд не знал, плакать ли ему от обиды или смеяться от абсурдности заявлений Марики. Обида возобладала, вызвав злость, и, хотя парень был по-настоящему влюблён, продолжать такие отношения было бы невозможно.

— Ты понимаешь, что это всё для нас значит? — зло спросил Рилинд, побледнев.

Да. Нам надо расстаться! — заносчиво заявила девушка.

Бранимир нахмурился и подошел к ссорящейся паре.

Рили? — обратился он к другу. — Всё в порядке?

Нет, — ответила Марика за Рилинда. — Мы с Рилиндом расстались!

Понятно, — кивнул Бранимир. — Бывает.

Не говоря ни слова, Марика развернулась и ни с кем не попрощавшись, ушла прочь. И вместе с ней ушла большая часть тех, кто присутствовал. Рилинда зрелище молча уходящих вслед за его девушкой друзей — бывших друзей! — резануло по сердцу.

Как ты, друг? — Бранимир положил свою руку ему на плечо, глядя вслед уходящим.

Плохо, — честно признался Рилинд. — Она, видите ли, не может на меня смотреть без опаски… И, похоже, не только она, — он судорожно сглотнул, — …словно я террорист какой-то!

— Пойдём, брат, к тем, кто остался.

Они подошли к резко уменьшившейся группе ребят и девчонок, где каждый по-своему поддержал Рилинда.

Легче Рилинду от этого не стало.

Рилинду скоро должно было исполнится 17 лет. Он уже был достаточно взрослым, чтобы внимательно следить за событиями и делать выводы. Люди говорили между собой, что в Албании, уже около двух месяцев шла гражданская война, хотя правительство называло это беспорядками. Людям Рилинд верил больше.

После отказа от коммунистической формы правления в 1991 году в Албании стали появляться финансовые пирамиды. Реклама настойчиво вдалбливала в головы, что можно не только получить доход быстро и просто, но и разбогатеть. Осталось только протянуть руку. И доверчивые люди массово вкладывали свои сбережения. Счастье-то совсем рядом! В общей сумме это составило около двух миллиардов в долларовом эквиваленте. В начале 1997 года финансовые пирамиды, естественно, разом рухнули, лишив сотни тысяч людей их последних сбережений. С середины января в Албании стали вспыхивать протестные выступления обманутых вкладчиков требовавших от правительства компенсировать потерю денежных средств, украденных аферистами. Правительство отказалось что-либо компенсировать, поскольку требование считало незаконным, а люди, привыкшие жить при социализме и ещё до конца не понимавшие условий новой жизни при капитализме, не могли понять и принять такое решение. Правительство запретило создание и действие финансовых пирамид, но протестующие понимали, что это равносильно тому, чтобы запереть конюшню, когда оттуда сбежали все лошади. Люди продолжали требовать компенсации у правительства, ведь оно же должно было понимать и знать, что происходило?! В конце месяца в Албании началось настоящее восстание, когда до людей стало доходить, что члены правительства специально попустительствовали пирамидам, имея к ним косвенное отношение. Обозлённые албанцы захватывали армейские склады оружия, солдаты отказывались открывать огонь по людям, а некоторые даже переходили на сторону протестующих. В начале марта было объявлено об отставке правительства, а уже второго марта в стране ввели чрезвычайное положение. События в Албании усилили военный потенциал сепаратистов в Югославии, поскольку часть огромного количества оружия, разграбленного с армейских складов Албании, попала в руки боевиков АОК, зверствовавших в автономном крае Косово и Метохии, и приблизили Югославию к очередному потрясению. Ничего не было удивительного в том, что Рилинд предчувствовал, что оттуда, из соседнего государства, придёт новая беда туда, где по-прежнему живут родители его отца и матери. Он помнил о прошлогодних визитах сепаратистов к его дедушке с их требованиями присоединиться их сыну к АОК, больше похожих на приказ со скрытой угрозой. К счастью, стариков не тронули, когда те передали отказ. Почему не тронули? Боевики АОК легко лишали жизни и косовских албанцев, если те смели им открыто противостоять. Рилинд не знал, что и думать. Пожалели? В это как-то мало верилось. Или дед им чем-то помогал? О таком думать не хотелось, но мысль упорно лезла в голову. И, что будет дальше? Рилинд понимал, что исчезнувшее с албанских складов оружие начнёт всплывать по всей Европе, особенно в Косово и Метохии. Решат ли боевики вновь наведаться к его родным, бряцая новоприобретённым оружием?

Вечером 3 марта 1997 года отец после работы дозвонился до родителей, благо телефонная линия не была повреждена сегодня.

Слушаю, — послышался знакомый голос, и Мерджим почувствовал облегчение.

Пап? Это Мерджим. Как вы там? Всё в порядке?

Сынок! Рад твоему звонку. У нас всё хорошо. Мамы сейчас нет дома. Она к соседке пошла, сплетнями обменяться, — в трубке послышался хрипловатый смех.

Не болеете? — поинтересовался Мерджим.

Сейчас нет, слава богу, — с чувством ответил отец сыну. — Последние дня три слегка приболели, но твоя мать нас быстро вылечила. А так, всё у нас хорошо, сынок.

Пап?

Да?

Как там у вас обстановка? — Мерджим задал вопрос, ради которого он, в общем-то, и звонил.

Пока тихо, — негромко ответил старик. — Но по округе ходят нехорошие слухи, да и нападений стало больше, чем раньше.

Нападений? — встревожился Мерджим.

На… — тут Фатос запнулся, вспомнив о преобразовании милиции Югославии в полицию Сербии, — … полицию нападают часто с огнестрельным оружием.

А жителей не трогают? — с надеждой спросил Мерджим.

Трогают, — немного помедлив, признался Фатос.

Отец! Вы должны немедленно переехать к нам!

Сын… — начал было Фатос.

Нет, отец! Всё зашло слишком далеко! Я каждый день боюсь за вас с мамой! Каждый день думаю о том, как вы там, места себе не нахожу!

Мерджим, сынок, — голос старика зазвучал устало, — мы не уедем отсюда.

Но…

Сын! Это наша Родина. Мы тут родились и прожили всю жизнь. Мы тут всех знаем, и нас все знают. Здесь наш дом. Мы своё пожили, мы не боимся умереть.

Но папа! — воскликнул Мерджим в отчаянии от упрямства родителей. — Это неправильно!

Что для нас правильно, а что нет — это будем судить мы с твоей матерью.

Папа, подумайте о нас, если о себе не думаете!

Именно это мы и делаем, а потому обещай мне, что ты не приедешь сюда из-за нас с мамой, чтобы не случилось! — потребовал отец.

Как я могу такое обещать!? — удивился сын. — Они же могут…

Сын! — голос отца зазвучал удивительно твёрдо. — Мы тебя родили и вырастили не для того, чтобы ты из-за нас попал в беду! Обещай: что бы не случилось, ты сюда не приедешь, даже на похороны!

— Нет!

— Обещай! Обещай мне немедленно, чтобы мы с твоей матерью могли жить и умереть спокойно!

Повисло тягостное молчание.

— Мерджим?

Ну, хорошо. Я обещаю, — тихо ответил Мерджим, ощущая себя опустошённым.

Хорошо, спасибо, сынок, теперь мы с мамой будем спокойны, — уже мягче произнёс старик. — Помни своё обещание и позаботься о своей семье. Особенно о Рилинде. Он молодой парень, кровь горячая, как бы дров не наломал.

Да, отец. Я позабочусь.

Хотя Рилинд и не слышал то, что говорил дед, но он приблизительно догадался о содержании разговора, поэтому, когда отец положил трубку и повернулся к нему, парень сразу спросил:

— Не уговорил к нам переехать?

Нет, — хмуро ответил Мерджим. — Они не приедут.

Но они должны! Почему…? — Рилинд замолчал под взглядом отца.

Я пытался их уговорить переехать к нам в Белград. Они наотрез отказались. Не хотят бегать. Старые они для этого. Там их дом, там их Родина.

Вздор! — воскликнул Рилинд. — Мы должны сами поехать за ними и забрать сюда!

Дедушка Фатос взял с меня обещание, что я ни при каких обстоятельствах не вернусь к ним туда. Он не хочет, чтобы я попал в беду, так как люди из АОК уже искали меня и хотели заставить присоединиться к их банде. И ты мне сейчас дашь такое же обещание, как я дал своему отцу. Ты ни при каких обстоятельствах не поедешь туда, чтобы не стряслось. Обещай мне!

В комнате повисло тяжёлое молчание. У Рилинда мысли проносились со скоростью света, он смотрел себе под ноги, закусив губу. Он осмысливал суть самопожертвования и ответственности. Впервые он отнёсся к отказу дедушки и бабушки не как к капризу. Рилинд хмуро глянул на отца и встретил его взгляд.

Знаю, — понимающе кивнул ему отец. — Сам разрываюсь из-за этого на части, но дедушка Фатос прав. Мы не должны туда ехать, что бы не случилось. Обещай мне, Рилинд. Поклянись, что ты исполнишь мою просьбу и просьбу дедушки Фатоса.

Обещаю, — буркнул Рилинд и, резко развернувшись, ушёл к себе в комнату.

Мерджим внимательно смотрел в спину уходящего сына, пытаясь угадать его мысли.

Между тем мысли Рилинда были сложными. Его жизнь претерпела значительные изменения не в лучшую сторону. Неоднозначное, чаще неодобрительное, отношение к косовским албанцам в обществе добралось и до него. В школе и, что самое обидное, даже среди оставшихся немногочисленных друзей и знакомых, к нему стали относиться с подозрением, они начали отдаляться от Рилинда, и в итоге дали ему понять, что им больше не по пути. Начались стычки. Порой Рилинда преследовали особо одурманенные ненавистью группы подростков. Молодой парень почти потерял веру в людей и озлобился на всех, но на его счастье, Бранимир, серб и его преданный друг, не бросивший его, поддерживал Рилинда и защищал. Бранимир смог договориться с теми, с кем был в хороших отношениях, несмотря на сомнительную дружбу с косовским албанцем, о том, чтобы они не травили Рилинда. К несчастью, тех, с кем не удалось договориться, было гораздо больше, и с ними приходилось драться плечом к плечу с Бранимиром. Этот пример настоящей дружбы поддерживал в Рилинде остатки веры в то, что не всё в мире чёрное.

Родителям Рилинд ничего не рассказывал, понимая, что они ничего изменить не смогут. Уехать? Куда? Ад кругом. А значит, он будет и дальше помалкивать, а если и придётся рассказать о драке, то надо будет скрыть её национальную подоплёку.

Отец Рилинда стоял у служебного входа в одном лишь белом халате и казалось, не замечал покусывающего холода последнего дня зимы. У него был небольшой перерыв, и он вышел на улицу, чтобы остаться наедине со своими тяжелыми мыслями. Он уже слышал новости: сегодня, 28 февраля 1998 года, объединённые террористические группировки, выступавшие под единым названием «Армии освобождения Косова» (АОК) открыто объявили о начале вооруженного противодействия органам власти с целью насильно отделить автономный край от Югославии и создать своё государственное образование. При всесторонней военной, политической, финансовой и логистической помощи со стороны США и стран Европы террористы давно уже вступали в открытое противостояние с органами правопорядка, а в последствии и с армией Югославии, но ни разу не заявляли открыто о своих политических целях. Не жалели они никого: ни полицию, ни солдат, ни мирных жителей. Отличные от албанской национальности жители автономного края в лучшем случае насильно изгонялись из своих домов и земель края, в остальных случаях подвергались избиениям, изнасилованиям, убийствам или брались в плен с целью получить за них выкуп или продать на органы. Никто доподлинно не знал, сколько оружия попало в руки террористов с разграбленных военных складов Албании за прошлый год. Все эти зверства, а также постоянные террористические акты вынуждали полицию Сербии действовать решительно, бескомпромиссно, но со временем стало понятно, что без армии тут не обойтись. Чем успешнее Югославия боролась с террористами внутри страны, тем большее давление на неё оказывали на международном уровне те, кто по сути являлся заказчиком и спонсором этих кровавых событий.

«Раз боевики объявили об открытой борьбе, значит оружия у них, как у целой армии. А родители? Что теперь? К ним придут и опять будут требовать моего присоединения к ним? И как скоро моя семья станет здесь семьёй враждебных чужаков? Господи, что же они делают с Югославией?!» — подумал отец Рилинда и тяжело вздохнул, глядя под ноги.

А что это ты раздетый тут делаешь? Весну почуял? Так она только завтра, — послышался голос сбоку.

Мерджим поднял голову и увидел главного врача больницы, который откуда-то возвращался на работу. Главврач был уже не молодой, умудрённый жизнью человек. Отец Рилинда пожал протянутую руку и улыбнулся, но ничего не ответил. Главврач остановился рядом и, достав одну сигарету, закурил.

— О родителях думал? Слышал новости, знаю.

Мерджим кивнул.

Плохо дело, — заметил главврач, выдохнув дым изо рта. — И, ведь, ничего не поделаешь. Твои по-прежнему наотрез отказываются оттуда уезжать?

Да, — ответил Мерджим, — отказываются.

Главврач сделал глубокую затяжку, задержал дыхание и выпустил густую струю дыма.

Для них это не просто дом, а целый их мир, где они родились, выросли, полюбили, родили и вырастили тебя, — произнёс главврач, глядя куда-то в небо. — Они свою миссию в этой жизни выполнили и хотят спокойно окончить свои дни дома, вместе. Какие-то там головорезы их не так сильно пугают, даже если и придут их убивать. Я их понимаю. Хотя и не одобряю.

Они помолчали.

Отец с меня слово взял, что ни в коем случае не вернусь назад. Даже на похороны, — произнёс Мерджим, не глядя на главврача.

Делай, как он сказал, — ответил тот и, затушив сигарету, выбросил её в мусорку. — Всё, айда работать!

Он хлопнул Мерджима по плечу, и они вошли в здание больницы.

Ерта, держащая в руках пухлую папку с какими-то отчётами, постучала в дверь главного бухгалтера.

— Войдите! — послышалось из-за двери.

Ерта вошла и, закрыв за собой дверь, подошла к рабочему столу главбуха, где попыталась найти свободное место для своей папки, но его не оказалось.

Пока туда положи, — едва оторвав глаза от бумаг, с которыми работала, главбух кивнула в сторону другого стола, стоящего в стороне у стены.

Ерта так и сделала. Оставив свою папку на дальнем столе, она присела на стул недалеко от начальницы и стала терпеливо ждать, когда та сможет прервать своё занятие. Наконец, та отодвинула от себя чей-то отчёт, отложила ручку и посмотрела на Ерту.

Как семья? — спросила главбух. — Все здоровы?

Да, слава богу.

Родители? Они же так и живут в Приштине?

Ерта почувствовала укол беспокойства в сердце. К чему эти расспросы?

Да, — ответила Ерта. — Так и живут там.

Главбух помолчала, глядя куда-то в окно.

Страшно мне, — вдруг произнесла она и повернулась к Ерте. — Страшно за всех нас.

Ерта лишь молча кивнула. Ей совсем не хотелось развивать эту тему. Ей тоже было страшно, но совсем не так, как её начальнице. В Ерте ещё оставались крупинки наивности, для Ерты все эти бандитские нападения были где-то там, далеко. Она, конечно же, переживала за своих родителей, но лично для себя она не видела угрозы безопасности, она верила, что полиция и армия смогут её защитить от головорезов АОК. Главбух же, будучи гораздо старше, видела в нынешних событиях прямую угрозу для всех жителей страны. И хотя она не могла чётко сформулировать свои ощущения, но чувствовала — настоящая беда ещё впереди.

Вздохнув, главбух взяла папку со стола у стены, принесённую Ертой. Опытный глаз начальницы быстро просмотрел расчёты, предоставленные Ертой.

— Хорошо, — главбух закрыла папку. — Можешь иди.

Ерта встала со стула и направилась к двери.

Ерта? — вдруг позвала начальница.

Та оглянулась, приостановившись.

— Будьте осторожнее, Ерта. Вы все.

Главный бухгалтер выразительно посмотрела в глаза своей подчинённой. Ерта почувствовала, как её сердце сжалось при этих словах. Она кивнула начальнице и вышла.

На границе края Косово сорокатысячная группировка югославской армии наносила последовательные поражения сепаратистам и террористам. У людей впервые появилась надежда, что ситуацию, наконец-то, возьмут под контроль, и жизнь вернётся в нормальное русло. Никто и подумать не мог, что уже завтра начнётся ад.

Первые взрывы прогремели 24 марта 1999 года в 20:00 по белградскому времени, когда семьи ложились спать. Два оранжевых взрыва осветили ночное небо за пределами Белграда около восьми часов вечера по местному времени недалеко от военной базы. Взрывы были такие сильные, что их звук разнёсся по всему городу, а в окнах домов в Белграде от взрывной волны задрожали стёкла. Мерджим и Ерта уставились друг на друга на кухне с замершим сердцем, пытаясь осознать, что случилось. Рилинд прибежал к ним из ванной, где он чистил зубы. Глаза его были широко распахнуты, на лице написаны одновременно неверие и ужас. Они не хотели верить, но…

— Это были взрывы, — сдавленно произнёс Мерджим. — Господи, спаси!

Ерта обессилено опустилась на стул, всё ещё отказываясь верить в то, что случилось самое грязное, что можно было придумать и потом сделать безумцами, обличёнными властью. Их начали убивать за то, что они хотели остаться самими собой.

Над городом завыла сирена. Первая бомбардировка Югославии продолжалась до четырёх часов утра. Рилинд вместе с семьёй и соседями провёл ночь в подвале дома.

Утром они узнали, что «шершни» истребители-бомбардировщики и корабли флота выпустили по Югославии десятки крылатых ракет. Первый этап операции «Союзная сила» был направлен на достижение абсолютного господства в воздухе. Самолеты взлетели с 59 баз в 12 странах-членах НАТО, чаще всего они стартовали с аэродромов Италии. С кораблей и подлодок в Адриатическом море по военным целям и «объектам двойного назначения» — мостам, заводам, больницам — были выпущены крылатые ракеты «Томагавк». Военную операцию «Союзная сила» («Благородная наковальня» в американской историографии) НАТО начала без согласования с Советом Безопасности ООН, потому что Россия и Китай наложили бы вето на решение о применении военной силы. Именно так и было заявлено. А раз официально нельзя, но зато очень хочется, то можно наплевать на международное право. Действительно, кого было бояться? Тогдашний генеральный секретарь НАТО Хавьер Солана назвал бомбардировки «гуманитарной интервенцией», а генеральный секретарь ООН Кофи Аннан, хваленый миротворец и будущий критик американского вторжения в Ирак, тут же поддержал решение НАТО. Единственная страна в Европейском Союзе, отказавшаяся открыть НАТО воздушное пространство, была Австрия. Россия и Китай выразили протест, но были слабы, чтобы теперь, когда война разразилась, что-то сделать.

«Благородная наковальня?! Сволочи! Ещё и издеваются над нами!!!» — Рилинд кипел ненавистью. Он порывался вступить в борьбу, но родители удерживали его от того, чтобы он взялся за оружие. Ему объясняли, что сейчас от него толку не будет, там нужны уже готовые специалисты, а не юнцы, правительство не объявляло мобилизацию. Соотношение сил было не в пользу разваливающейся на глазах Югославии. Их подразделения представляли собой тень былой мощи. Сербы имели в своем распоряжении несколько сотен рабочих танков советского образца. ПВО и авиация были в более плачевном состоянии, хотя они были сейчас нужны больше, чем танки. Старые МиГи не могли практически никак повлиять на исход вторжения, имея проблемы с горючим и запасными частями. Западные СМИ намеренно описывали югославскую оборону, как неприступную, дабы оправдать мощь бомбардировок со стороны НАТО.

На самом деле силы были несопоставимы. Для бомбёжек выбор ночного времени суток был не случаен, днём Слободан Милошевич мог пойти на переговоры.

Югославия, по задумке агрессоров, должна была прекратить своё существование окончательно, распавшись на несколько небольших марионеточных государств.

Шел третий день бомбардировок Югославии. НАТО планомерно уничтожала объекты оборонного значения, промышленность, объекты социального значения и жилые дома, сея страх и смерть с воздуха. В результате уничтожения бомбами нефтебазы загорелся Липовачский лес на окраине Белграда.

«Ночной ястреб», бомбардировщик — невидимка, шел привычным маршрутом для нанесения ракетно-бомбовых ударов по намеченным объектам. Пилоты были настолько уверены в технологии невидимости для радаров противника, что не удосуживались при каждом проходе менять маршрут своего полёта. Эта беспечность стоила им жизни. В очередной раз пролетая тем же маршрутом, они попали под обстрел противовоздушных ракет Югославской ПВО. Оперённые угловатыми крыльями, ракеты взмыли в воздух и устремились к чёрной хищной механической птице. Семнадцать секунд, и первая ракета оторвала крыло самолёту, вторая угодила уже в сам фюзеляж. Самолёт-«невидимка» устремился вниз мёртвым искорёженным куском металла, рухнув у деревни Буджановицы. Местные жители устремились к обломкам, удостовериться в произошедшем и посмотреть на то, что от самолёта осталось. Некоторых охватила эйфория, и они стали танцевать тут же, на крыле сбитого самолёта. Весть о сбитом самолёте быстро разнеслась по всей стране.

Ты уже слышала? — возбуждённо спросил Рилинд, как только мать переступила порог квартиры, вернувшись с работы пораньше.

О чём? — устало поинтересовалась Ерта.

Ну, как же?! Мы сбили их «невидимку»! — воскликнул молодой человек.

Да, — кивнула мать. — Слышала уже, — голос её не был радостным, в глазах были тоска и тревога.

Рилинд поспешил помочь матери, взяв у неё сумку с продуктами. Это уже был молодой человек, которому через месяц с небольшим должно было исполниться девятнадцать лет. Под влиянием Ерты он считал себя югославом, его мать стала ещё более убеждённой в своих взглядах, когда она поняла, чем заканчиваются всплески национализма.

Устала? — заглянул в глаза матери Рилинд.

Та лишь кое-как улыбнулась и молча кивнула в ответ и, разувшись, направилась в комнату, чтобы переодеться.

— Не переживай, мама, — погладил он её по плечу. — Их можно победить. Видишь? Их хвалёные «невидимки» возможно сбить! — он действительно верил в то, что говорил.

Ах, мой хороший, — грустно вздохнула Ерта и притянув к себе сына, крепко обняла его. — Если бы всё было так просто!

Она могла с уверенностью сказать: всё закончится очень плохо для Югославии. И эта маленькая победа ничего не изменит, если им никто не поможет извне. А на помощь, кроме добровольцев, которых очень ценили в Югославии, никто не спешил. Советский Союз развалился первым, растеряв союзные республики, которые бросились в объятия Запада, польстившись на обещания, а его преемница — Российская Федерация была слишком слаба, чтобы к ней прислушивались. Весь мир цинично наблюдал, как Югославию планомерно и безжалостно уничтожают ради достижения своих геополитических и экономических целей.

Затрезвонил дверной звонок.

Я открою, — тут же произнёс Рилинд и поспешил к входной двери. — Привет! — поздоровался он, увидев, что за дверью стоит его друг.

Кто там? — спросила мать из комнаты.

Бранимир пришел! — ответил Рилинд.

Привет, Рили, — поздоровался Бранимир с другом. — Добрый день! — поздоровался он с Ертой. — Идёшь? — тихо спросил он Рилинда.

Ага, — кивнул тот. — Только маме скажу. Ты спускайся, я сейчас выйду.

Закрыв входную дверь, он пошел к матери и сказал, что идёт гулять. Конечно, он уже не был ребёнком, но всё же, понимая, какое сейчас опасное время, и как переживает его мать, всегда сообщал о своих намерениях. Мать всегда сильно волновалась, когда Рилинд уходил на улицу, где в любой момент может упасть с неба бомба. Правда, разум понимал, что бомба может упасть и на их дом, похоронив сразу их всех. Рилинд, каждый раз обещал быть осторожным.

Только не допоздна, вернись засветло, — напутствовала она.

Хорошо, — кивнул сын, обулся и, открыв входную дверь, тут же приветливо улыбнулся. — Мам, папа пришёл!

На пороге, с ключами в руке, стоял отец. Сын открыл ему дверь раньше, чем тот вставил ключ в замочную скважину. Глаза Рилинда быстро оглядели отца. Выглядел он уставшим и потерявшим надежду, но от отца по-прежнему исходило сияние. Рилинд так и не узнал, какими «иными» способностями обладал его отец, он до сих пор не стал свидетелем его «умения». Рилинд так и не решился кому-либо рассказать о сиянии, боясь, что его посчитают сумасшедшим, и врачи начнут втыкать в него свои иголки. Разобраться в природе этого феномена у молодого Рилинда сначала не было необходимости, потом — желания, ещё позже — времени, а теперь — возможности. Он мог лишь наблюдать за своим отцом и ждать.

Рилинд пропустил отца в квартиру.

Привет, пап! — поздоровался он с отцом, когда тот входил.

Ты куда? — поинтересовался отец.

Пойду с Бранимиром погуляю.

Мама знает?

Конечно, — кивнул Рилинд. — Всё. Пока, — молодой человек юркнул за дверь и закрыл её за собой.

Замок щёлкнул.

Оказавшись на улице вместе, Рилинд и Бранимир решили найти оставшихся у них друзей и обсудить сегодняшнюю победу — знаковое, ведь, событие! Отойдя от дома Рилинда, они увидели старушку. Небольшого роста, сухонькая, она шла им навстречу мелкими шажками, осторожно ступая и внимательно глядя себе под ноги. Руки её были расставлены, чтобы удержать равновесие. Внимание Рилинда она привлекла ещё и своим сиянием, которое окутывало её, словно саван. «Саван? Почему именно это сравнение пришло мне в голову?» — удивился Рилинд и внимательнее посмотрел на старую женщину. — Ни разу такого сияния не видел… Серый тусклый свет, надо же! Теперь понятно, почему лезет в голову всякое».

— Старушку видишь? — шепнул Рилинд другу.

— Ага. Бабуль! — обратился к старушке Бранимир, когда они поравнялись с ней. — Вам помочь?

Та никак не отреагировала, продолжив свой путь таким странным образом.

Глухая, что ли?.. Эй! Бабушка! — уже громче крикнул Бранимир, стараясь привлечь к себе внимание пожилой женщины. — Спрашиваю, может помочь вам чем?!

На молодого человека уставились мутные слезящиеся глаза.

— Бабушка, у вас всё в порядке? — спросил Рилинд, глядя ей в глаза. — Вам помочь?

Слабость, сынок… Нехорошо мне, — старушка посмотрела сначала на одного, потом на другого парня.

Рилинду показалось, что взгляд её был несколько оценивающим.

Может, вызвать Скорую Помощь? — обеспокоенно спросил он.

Не надо! — старушка как-то слишком живо отреагировала на это предложение, что не ускользнуло от внимания Рилинда. — Просто давление высокое, — объяснила старая женщина. — У меня лекарство дома есть, мне бы только до дома дойти, а там лифт есть…

Мы вам поможем, — Рилинд сделал знак Бранимиру, и они взяли женщину под руки с обеих сторон.

Неторопливо они двинулись в нужную сторону. Рилинд через какое-то время обратил внимание, что бабка стала словно резвее идти, но он зато почувствовал усталость. «Ничего удивительного, бабуля на нас буквально висела…» — мелькнуло у него в голове. Он повернулся и посмотрел на Бранимира. Тот тоже выглядел уставшим.

Идти нужно было, слава богу, недалеко, как оказалось. Бабка жила в многоэтажном доме.

Вот спасибо, сынки, — стала благодарить их пожилая женщина, когда они приблизились к её дому. — Чтоб я без вас делала? Теперь я сама… Лифт — вот, он!

Попрощавшись, она скоренько заковыляла в подъезд дома. Молодые люди проводили её взглядом.

— Слушай, старушка на вид тяжёлой не выглядела, а я устал так, будто слона на себе тащил, — несколько удивлённо заметил Бранимир, обернувшись к другу.

— Я тоже устал.

Уйдя от дома, они купили себе попить и перекусить, и отправились к своим оставшимся друзьям. «Да, качество гораздо важнее количества», — который раз подумал Рилинд о том, что случилось с его дружбой. Остаток дня они провели все вместе.

Рилинд к ужину опоздал, так, что его родители сели за стол без него. Ерта и Мерджим рассказали друг другу, как прошёл день для каждого из них. Обсудили последние новости в стране. Женщина немного всплакнула, а муж успокоил её, напомнив ей о её верном решении переехать в Белград.

Если бы не ты, мы бы сейчас оказались в самой гуще событий, — он обнял жену. — Ещё не известно, были бы мы сейчас живы или нет. С одной стороны эти фанатики, с другой — военные, пытающиеся их уничтожить. Ты молодец у меня. Ты нас спасла.

Эти слова растрогали Ерту. Она улыбнулась и успокоилась. И действительно, не всё уж так и плохо в их положении. Они справятся и продолжат жить дальше, чтобы не случилось.

Поднявшись на свой этаж на лифте, старушка, которая пару минут назад распрощалась с Рилиндом и Бранимиром, торопливо открыла свою дверь и вошла в тёмную квартиру. Она чувствовала себя почти нормально. Закрыв на все замки входную дверь, она пошаркала в ванную комнату, где хранила своё лекарство, лекарство от всех болезней. Старушка как-то плотоядно улыбнулась. Она вошла в ванную комнату, протянула в темноте свою старую руку, послышался щелчок выключателя, и комната, вся в пятнах плесени на потрескавшихся стенах, тускло осветилась маломощной лампой накаливания. Из чугунной ванной тут же раздался слабый стон.

Тише-тише, — успокаивающе произнесла бабушка, подошла к ванной и наклонилась над ней.

Там, крепко связанный и с кляпом во рту, лежал голый мальчик, лет пяти от роду. Глаза его были закрыты. Судя по его грязному и измождённому виду, он лежал в ванной уже не первый день. Из-под него, в сторону сливного отверстия, шла грязная и плохо пахнущая дорожка испражнений, и старушка очередной раз отметила про себя, что идея с ванной была очень удачной. Ребёнок открыл глаза и увидел, кто над ним стоит. Глаза его распахнулись, а на лице появился неподдельный ужас. Он стал дёргаться и кричать сквозь кляп, который заглушал почти все звуки.

Ничего, милок, потерпи, немного осталось, — улыбаясь и показывая ему свои подгнившие зубы, сообщила старушка мальчонке. — Сейчас ты мне поможешь, и я освобожу тебя.

Она протянула к связанному ребёнку свою костлявую руку. Ребёнок уже истошно визжал сквозь кляп, захлёбываясь криком. Рука старухи коснулась ребёнка, она закрыла глаза и на её лице появилось выражение блаженства. А ребёнок затих… и перестал дышать. Старуха же, напротив, словно помолодела лет на десять. Ловко распрямив свою спину, она улыбнулась и размяла мышцы. Жизнь снова наладилась. Оставалось только избавится от маленького трупика. И подкараулить следующего малыша.

Ерта, как и остальные бухгалтера, 12 апреля 1999 года сидела за своими отчётами, когда вдруг из кабинета главного бухгалтера стал доноситься истошный крик. Они сначала даже не поняли, что происходит, что это кто-то кричит, и только смотрели друг на друга. Потом, как по команде, они побледнели и повскакивали со стульев, и побежали на голос, который доносился из кабинета их начальницы. Зрелище было страшным. Главный бухгалтер выла, царапала себе лицо и рвала волосы, расшвыривая во все стороны попадающиеся вещи. Сослуживцы опешили от увиденного и замерли в дверях кабинета, как по команде. Тут обезумевшая от горя женщина стала кидаться на стены, ударяясь о них, словно хотела себя убить. В этот момент коллеги опомнились и поспешили к начальнице. Одна из бухгалтеров стала звонить в Скорую помощь. Остальные в это время с трудом удерживали женщину. Никто не понимал, что происходит. Наконец, силы оставили беснующуюся женщину, ноги её подкосились, и она повисла на их руках, продолжая вскрикивать не своим голосом. Её кое-как усадили на стул. Она, заваливаясь, по-прежнему кричала. Её стали удерживать на стуле в сидячем положении. Ждать приезда Скорой Помощи пришлось дольше обычного, и бухгалтеры, стоящие вокруг начальницы, уже стали терять терпение. Появившийся врач спешно расспросил коллег о произошедшем, осмотрел главного бухгалтера, и сделал ей успокаивающий укол. Забирать с собой он её категорически отказался: в больницах нет мест.

— Господи, да, что случилось-то?! — воскликнула Ерта, которую трясло от пережитого.

— А вы не знаете? — врач оглядел женщин. — Авиаудары по пассажирскому поезду. Убитые и раненые.

В кабинете повисла тишина. Лишь только руки взметнулись у кого к груди, у кого ко рту. И широко распахнутые в ужасе глаза. Так запомнился этот момент каждому из них.

Безжалостное истребление сербов продолжалось.

Врач прервал тяжёлое молчание, посоветовав отвести несчастную женщину домой и побыть с ней. Как выяснилось позже, главному бухгалтеру позвонили и сообщили страшную новость: её дочь и внучка ехали в атакованном поезде и погибли. Их смогли опознать по оторванным, но не обгоревшим головам. Так страшно и разом потерявшая единственных дочь и внучку, женщина истошно закричала в своём кабинете.

Шел девятнадцатый день бомбардировок Югославии, которые президент США Билл Клинтон отдал распоряжение усилить.

В вагонах пассажирского поезда маршрута Белград — Скопье в основном были женщины и дети. Стоял пасмурный день, предупреждений о воздушной тревоги не было. На пути между городами люди могли себя почувствовать почти в безопасности, так как здесь не было никаких целей для авиации НАТО. Мирный перестук движущегося состава убаюкивал сидящих. Кто-то спал, кто-то сморкался, чихал, раздавались детские голоса, иногда возвышались голоса подростков.

В небе, никем не замеченный, маленькой точкой летел военный самолёт. За штурвалом самолёта сидел пилот, которому был дан приказ уничтожить несколько мостов, нарушая логистику Югославии. Впереди, прямо по курсу следования самолёта, был мост через узкую, но глубокую реку. Лётчик был готов нанести авиаудар по своей последней цели, но тут в поле зрения пилота появился подъезжающий к мосту пассажирский поезд. Пилот немедленно передал сведения командованию. Высшие чины приказали не медлить и нанести удар. Пилот тут же подчинился приказу и произвёл запуск ракет. Первая ракета угодила точно в поезд, словно пилот в него и целился. Прогремел взрыв, поднимая клубы чёрного дыма. Вторая ракета тоже попала в поезд, повредив при этом ещё и мост, чего и добивался пилот самолёта. Он отчитался об успехе операции, свернул с курса и направил самолёт на базу.

Два последних вагона были разворочены взрывом. У пассажиров, ехавших в них, не было ни единого шанса на выживание. Третий вагон уцелел, но пожар, начавшийся из-за американского авианалёта, грозил перекинуться на уцелевший состав. Спешно открыв аварийный выход, пассажиров стали эвакуировать из вагона и уводить подальше от состава, переводя по мосту на противоположный берег реки. Дети в страхе кричали, а их матери в шоковом молчании уносили своих дочерей и сыновей подальше от разверзшегося ада, распахнув глаза, полные ужаса. Пламя пожара пожирало искалеченные тела женщин и детей. Пожарные старались сосредоточиться на пламени, чтобы не смотреть на оторванные головы и конечности, вид которых заставлял их сердца холодеть, а к горлу подкатывала тошнота: такого не увидишь на обычном пожаре!

Атака на пассажирский поезд не могла пройти мимо ушей Рилинда. Он и Бранимир слушали выпуск новостей по радио, когда объявили о трагедии. Рилинд резко побледнел, а взгляд его остановился.

Рили, ты чего? — озабоченно поинтересовался Бранимир. — Рили! Ну, же?! — он взял друга за плечи и встряхнул, но тот не реагировал, уставившись в одну точку.

Истерзанное происходящим сознание парня, громко хлопнув дверью, отгородилось от внешнего мира. Бранимир понял, что это шок и нужно действовать быстро. Он тут же вспомнил, что где-то в аптечке у них хранится нашатырный спирт. Оставив оцепеневшего Рилинда на кухне, Бранимир бегом побежал в спальню родителей, нашел заветный пузырёк и торопливо вернулся на кухню, где намочил спиртом свой носовой платок и сунул его другу под нос. Рилинд тут же дёрнулся, скривился и отшатнулся. Взгляд его стал осмысленным.

— Слава богу! — воскликнул Бранимир. — Ты чего это вздумал? Из-за новостей?

Что это было? — скривился Рилинд и потёр лицо руками.

Нашатырный спирт. Рили, ты вырубился прямо с открытыми глазами!

Да?.. Я… я не знаю… внутри стало как-то холодно, пусто и… — тут он замолчал, и вид у него был неважнецкий.

Так! — Бранимир бросил носовой платок на кухонный стол. — Вот, выпей воды и пошли проветримся! — скомандовал он другу, наливая воду в стакан из-под крана.

Рилинд покорно выпил воду, потом обулся и вышел на улицу вместе с другом. Бранимир, задав достаточно быстрый темп ходьбы, погнал Рилинда по улицам города, стараясь выбирать малолюдные места. Через час беспрерывной ходьбы на свежем воздухе Рилинд, наконец, снова почувствовал себя человеком. И, на его счастье, он не знал, какие мысли посетили его отца, когда он был наедине с матерью Рилинда.

— Рилинд дома? — с порога спросила Ерта.

Мерджим уже отработал свою утреннюю смену, был дома и знал о случившемся с пассажирским поездом.

— Нет. Где-то ходит.

— Это хорошо, — она опустошённо опустилась на стул у кухонного стола.

Родители старались оградить сына от лишних плохих новостей, щадя его психику. Но Рилинд давно понял, что родители от него скрывают часть информации, а потому частенько тихо подслушивал их, оставаясь незамеченным. Однако сейчас Рилинда дома не было, и разговор прошёл мимо его ушей.

— Что произошло? Если ты о поезде, то я уже знаю, — Мерджим тоже сел.

Ерта рассказала ему о случившемся на работе. Они помолчали.

Ты так и не дозвонился до родителей? — тихо спросила она мужа, на что тот опустил глаза и покачал головой. — Не переживай, — погладила Ерта Мерджима по руке, — скорее всего просто телефонные провода обрезаны где-то.

Как я могу не переживать? — вскинул Мерджим глаза на жену. — Сейчас в Приштине творится… чёрт знает, что! И, разве, ты не переживаешь за своих? Они же тоже там живут!

Успокойся, пожалуйста, — Ерта встала, подошла к мужу и обняла его. — Мы ничего не можем для них сделать. Это было их решение: остаться там. Мы можем здесь и сейчас только выжить. Они просили нас об этом. Они страдают, но не переживут, если с нами что-то случится!

При этих словах Мерджим ушел в себя, потом поднял голову и посмотрел на жену. «Это произойдёт очень быстро. Она ничего не поймёт. Никто из них больше не будет страдать», — убедительно сказал сам себе Мерджим и ласково произнёс вслух:

— Не волнуйся, я позабочусь о вас, — он немного отстранился от жены, не выпуская её из своих объятий, положил свою ладонь на её голую шею и, приготовившись сделать это, в последний раз взглянул на свою живую жену.

Полная любви улыбка Ерты заставила его опомниться и быстро убрать свою ладонь с её шеи. «Господи, что это я задумал?! — ошалело подумал Мерджим. — Я только что хотел убить свою жену! Из сострадания! Я рехнулся!?» Мерджим сам себя испугался, он снова посмотрел на свою жену, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Лицо её выражало озабоченность, значит, его испуг отразился у него на лице. Надо держать себя в руках!

— Мерджим? — она заглядывала ему в глаза, стараясь угадать, что с ним происходит.

— Всё хорошо, — он улыбнулся ей в ответ. — Запоздалая шоковая реакция на происходящее. Со мной всё в порядке.

И она ему поверила. Как всегда. Мерджим почувствовал себя мерзавцем, но усилием воли смог переключить свои мысли на другое, более приземлённое. Например, на обед.

После того, как они поели без Рилинда, Мерджиму захотелось остаться одному и подумать над тем, что с ним происходило. Он проводил жену отдыхать, вызвавшись убрать на кухне после обеда. Убрав всё со стола, Мерджим вытер его начисто и занялся мытьём посуды. Это занятие настраивало на философский лад и успокаивало нервы: как раз то, что нужно.

«Как могло случиться, что я захотел убить мою семью, чтобы избавить её от страданий?! Свою семью! Как мне могло такое в голову прийти?! Но и это ещё не всё… Как я собирался это сделать? Почему я был так уверен в своих действиях? И ведь я не собирался ломать ей шею, вовсе нет! Должно было произойти что-то другое… Но что именно? Уж не то ли самое, что когда-то случилось в больнице, когда мой пациент упал со стула замертво? А, что именно тогда случилось? Да, я понятия не имею! Я просто дотронулся до него и… и что дальше? Я что-то пожелал, что-то нехорошее? Я был ужасно зол на него, это я помню. Но, ведь, недостаточно просто прикоснуться к человеку и пожелать ему смерти, чтобы он, и правда, умер?! Так, что же тогда случилось? И почему я сразу так хорошо себя после смерти парня почувствовал, словно вампир, который выпил его энергию вместе с жизнью? — Мерджим замер с тарелкой в руках, всем своим существом почувствовав, что он только что постиг правду, как бы дико это не звучало. — Вампир! Я?! Нет, такого быть не может! Бред! Или… может? Мне надо проверить… убедиться… Я, что, обдумываю сейчас ещё одно убийство ради эксперимента?! Нет, я и правда чокнулся! Такое в голову лезет! — тут он в сердцах бросил мокрую тряпку в раковину, отчего брызги воды полетели во все стороны, попав в том числе и Мерджиму в лицо. — Я — мерзавец, который готов пойти на убийство, лишь бы проверить свои бредовые идеи! Но как же мне жить дальше, когда такое лезет в голову?! Я точно с ума сойду! Но, ведь, можно попробовать и не на людях, а… на собаках или кошках!» Мерджим почувствовал воодушевление. Итак, одна проблема решена. Теперь надо было подумать о своей семье.

«Давай, выкладывай всю правду, — обратился он мысленно сам к себе. — Готов ли я умереть? Нет, не готов. Я вовсе не хочу умирать! Но и жить в страданиях я не хочу, мне было бы гораздо проще, если бы я был один, потому что тогда я бы страдал только за себя. И в этом вся правда! Поэтому я хотел смерти для своей жены и сына! Поэтому, а не для того, чтобы избавить их от страданий в этом мире! Я — чокнутый эгоист! Мерзавец! С такими-то мыслями! И теперь вопрос на миллион: насколько я опасен для своей семьи? Стоп!.. Сначала кошки и собаки, а потом я подумаю и об этом».

Мерджим домыл посуду и под благовидным предлогом ушёл из дома. Отсутствовал он долго, вернулся мрачным, а на вопросы жены и сына, сказал, что очень устал. Мерджим специально ушёл на окраину города, где подкормил пару бездомных собак. Подкармливая, клал им руку на голову и… умерщвлял их одним только пожеланием, при этом он отчётливо ощущал оба раза, что их жизненная энергия, которая каким-то странным образом переходила к нему через прикосновение, залечивала его душевные раны. Трудно описать состояние Мерджима после этого открытия. Итак, он — вампир, пьющий энергию вместе с жизнью или наоборот, это не столь уж важно. Он убивает, и ему от этого хорошо. Он — монстр! Потрясённый Мерджим долго бродил по городу, ничего и никого не замечая вокруг, окружающее казалось ему нереальным, словно приглушённым. И, наконец, он вернулся к вопросу о своей семье. Опасен ли он для жены и сына? Сможет ли он контролировать себя, чтобы не причинить им вред?

«Нет, свою семью я не трону! Это — святое! Я должен защищать их! И для этого мне придётся убивать тех, кто попытается сделать им плохо. Да, убивать! А, ведь я — врач, — с горечью подумал Мерджим. — Я клялся спасать жизни. Это… просто чудовищно!»

Да, это было именно чудовищным. Но он такой, какой он есть. Покончить с собой? А смысл? Он убьёт этим свою семью, причинит им страдания, вред. А он не смеет этого делать. Значит, только и остаётся, что с этим жить. И он будет себя держать в руках с женой и сыном, чего бы ему это не стоило!

От таких мыслей Мерджиму стало легче, и он почувствовал, что теперь может вернуться домой к своей семье.

Рилинд вместе с несколькими своими новыми друзьями, в основном из семей беженцев, попросился добровольцем в больницу, где работал его отец. Лишние руки были как раз кстати. По городу били ракетами, периодически отключалось электричество из-за бомбёжек, и работники клиники физически не справлялись. Добровольцам досталась вся работа, за исключением той, где требовался специалист медицины: уборка помещений, вынос мусора на улицу, мытьё палат и коридоров, транспортировка раненых или тел погибших, уход за электрическими генераторами больницы и ещё многое другое. С отцом Рилинд виделся лишь мельком в коридорах больницы. Они устало улыбались друг другу и тут же спешили по своим делам, которых у обоих было много.

Автомашины организованной югославскими властями колонны беженцев ехали 14 апреля 1999 одна за другой. В машинах были в основном старики, женщины и дети, мужчин почти не было: кто погиб, кто остался сдерживать отряды националистов и террористов. Для соблюдения порядка во время пути вместе с беженцами следовало несколько сербских полицейских.

В небе, ещё не замеченная колонной беженцев, показалась американская ударная авиация. Заметив движущуюся на земле технику, военные самолёты легли на боевой курс. Когда рёв реактивных двигателей был замечен, что-то предпринимать было уже поздно. Люди успели лишь испугаться, внутри каждого словно что-то оборвалось от рёва летящей в небе смерти. Предварительного разведывательного пролёта над колонной беженцев не было, атака была целенаправленной, без тени сомнения со стороны пилотов. Самолёты НАТО совершили сброс бомб прямо над колонной беженцев. Бомбы упали, поразив сразу несколько автомобилей. Начался хаос. Машины остановились, некоторые при этом врезались друг в друга. Женщины и дети стали в панике выскакивать из машин и разбегаться в разные стороны, подальше от дороги, где их могла принять в свои объятья смерть. Уничтоженные машины горели, поднимая чёрные столбы дыма. Пахло горелым мясом — это поджаривались люди внутри горящих машин. Полицейские помогали покинуть машины тем, кто не мог этого сделать самостоятельно. Военные самолёты улетели прочь, но это был не конец, так как они полетели в сторону второй колонны беженцев, более многочисленной. Настигнув следующую жертву, американские самолёты произвели пуск ракет по второй колонне, поразив несколько автомобилей и остановив движение беженцев. Как и в первом случае, люди бросились прочь от дороги, спасая свои жизни.

Пилоты не стали делать повторный заход, чтобы уничтожить всех. Всё выглядело так, словно НАТО решило немного поразвлечься. В итоге несколько десятков человек погибло, несколько человек получил ранения, в том числе и тяжелые. Сербская полиция сообщила по рации о произошедшем и запросила помощь, а весть об этом ужасном происшествии стала распространяться по Югославии несмотря на то, что войска НАТО практически уничтожили телекоммуникационные вышки в стране.

Известие о расстреле колонн с беженцами восприняли в больнице внешне спокойно. На известия о смерти перестали реагировать остро: смерть была повсюду. Люди были измотаны, как физически, так и морально, чувства притупились, по крайней мере, так всем казалось. И было не до переживаний: людей надо оперировать, перевязывать, одним словом, спасать.

Под вечер, когда больница жужжала, словно переполненный улей, в соседнее с ней здание угодила очередная ракета. Оглушительный грохот и последовавшая за ним взрывная волна, разбивающая стёкла окон, заставила всех упасть на пол. Всех, кроме врачей ведущих операцию. Одним из таких врачей был Мерджим. Он был так сосредоточен, что не сразу почувствовал жжение в области ноги. Но, даже почувствовав его, он не позволил себе отвлечься, а продолжил операцию.

Доктор, — аккуратно обратилась к нему медицинская сестра, — у вас кровь на ноге.

Мерджим оторвал свой взгляд от пациента и взглянул на свою ногу. Ниже колена из ноги торчал небольшой осколок стекла, кровь окрашивала белые штаны.

Проклятье! — ругнулся Мерджим, вынужденный прервать своё участие в операции. — Закончи за меня, — попросил он ассистента, а сам вышел из операционной.

Ему извлекли осколок из ноги, обработали и перевязали рану. Теперь, когда Мерджим не был занят, боль в ноге стала гораздо ощутимее. Обезболивающее Мерджим пить отказался наотрез — медикаменты нужны пациентам, а он обойдётся. С поставками медикаментов были серьёзные проблемы из-за того, что авиация НАТО не щадила никого и передышку Югославии не давала.

Сволочи! Что творят! — бросил проходящий мимо отца Рилинд, имея в виду ракетный удар в здание возле больницы. — Сейчас ещё раненых привезут.

Мерджим взглянул на сына, молча кивнул, испытывая неприятную жгучую боль в ноге.

Что с тобой? — остановился Рилинд, подметив страдальческий вид отца.

Он оглядел отца и заметил пятно крови на штанине.

— Ты ранен?!

Ерунда, — отмахнулся Мерджим. — Стеклом царапнуло.

Чтобы не выдать, что ему больно, он сцепил зубы. Сын заметил желваки на лице отца.

Никакая это не ерунда! — серьёзно возразил Рилинд. — Тебе надо домой!

Нет, сынок, — Мерджим положил свою руку на плечо сына. — Я не могу уйти. Им кто помогать будет? — он кивнул в сторону коридора, где уже слышался нарастающий шум.

Стали поступать пострадавшие, извлечённые из-под завалов разрушенного здания. Рилинд побежал вперёд на случай, если понадобится его помощь. Среди пострадавших он обратил внимание на стонущую девушку. Она была вся в крови, половины одной ноги не было, вторая распухла ниже колена. Но не её ужасные раны заставили Рилинда подбежать к ней, а её мерцающее, словно затухающее, сияние.

— Дайте помогу! — тут же предложил он людям, доставившим девушку в больницу. — Я доставлю её к доктору! Ну, же!

Ему уступили, и молодой человек покатил каталку дальше по коридору, туда, где всё ещё оставался его отец.

Вот! — запыхавшись, указал на пострадавшую Рилинд. — Посмотри, что можно сделать!

Сюда её вкатывай! — тут же скомандовал Мерджим и посторонился, давая сыну возможность вкатить пациентку в одну из операционных. — Всё! Теперь иди! — деловым тоном попросил он Рилинда и тут же жестом подозвал к себе медиков.

Рилинд ушел, оглянувшись напоследок на два так по-разному сияющих тела: отца и девушки.

Мерджим тут же стал осматривать пострадавшую. Дела её были безнадёжны. Из-за оторванной ноги и внутреннего кровотечения в брюшине, ей требовалась донорская кровь и срочно, при этом раны были очень серьёзные, и шансов на стабилизацию положения не было. Значит, больница не могла пойти на бесполезное расходование донорской крови, которой на всех не хватало. И тратить на обречённую обезболивающее врач тоже не мог себе позволить. Мерджим снял перчатки и бросил их в мусорку. Ему кого-то снова придётся цинично оставить в муках умирать. Что за жизнь настала?! Заглянув в мутные глаза девушки, которая периодически стонала от боли, у Мерджима словно что-то в голове взорвалось. И он решился. Дав задание каждому в команде, Мерджим положил свою руку на руку пациентки. Та лишь слегка выгнула шею и тут же затихла, синюшностью выдавая смерть. А Мерджиму тут же стало легче. Боль в ноге исчезла, словно и не было никакого ранения.

Он деловито констатировал смерть пациентки, и её накрыли простынёй. В это время к нему уже везли следующего пациента.

Оказавшись дома, Мерджим решил снять повязку и посмотреть, что там у него с ногой. Он не был удивлён, обнаружив под пропитанной его собственной кровью повязкой небольшой шрам. «Всё срослось, как на собаке», — подумал Мерджим и тут же вздрогнул, вспомнив трупы бродячих псов, которых он убил. И сегодня он убил не собаку, а человека. Снова человека. Но если первый раз он убил в неконтролируемом гневе, то сегодня он убил из милосердия. И это, естественно, как-то обеляло его поступок. Как не тяжело иметь секреты, но о своей особенности надо помалкивать. Ему никто не поверит, а если поверят, то он станет изгоем, его будут бояться и сразу же осудят.

Быстро соорудив свежую перевязку на здоровой уже ноге для вида, Мерджим пошёл ужинать хлебом и холодным чаем при свечах — света не было из-за ракетного удара по электрической подстанции. Стол они поставили как можно дальше от окна, плотные шторы были всегда предусмотрительно задёрнуты. На всякий случай.

После ужина, Мерджим помог жене с уборкой. Они ещё немного посидели в тёмной гостиной и тихо поговорили, а затем, дождавшись прихода сына, пошли спать, а Рилинд отправился на кухню за оставленным ему ужином.

Мерджим лежал в постели с открытыми глазами и думал о том, сможет ли он уснуть сегодня, после убийства, но уснуть удалось, и даже быстро. Обняв жену, он пригрелся возле неё и погрузился в сон.

Когда на часах было около двух часов ночи, слуха Мерджима коснулся странный звук, очень напоминающий кряхтение и хныканье новорождённого ребёнка. Это заставило его поморщиться, но не открыть глаза. Он лишь перевернулся на правый бок и устроился поудобнее, намереваясь вновь провалиться в сон. Кряхтение и хныканье повторилось. Мерджим обеспокоенно распахнул глаза. Он приподнял голову, силясь понять, откуда исходит этот необычный звук в темноте комнаты. Хныканье повторилось, и мужчина готов был поклясться, что источник звука находится у него в ногах на кровати. Если судить по звуку, то можно было подумать, что там лежал младенец и ворочался. Но, этого не могло быть, их единственный ребёнок, Рилинд, уже давно вырос и спал в своей комнате. Других детей здесь быть не могло. «Мне это приснилось!» — решил про себя Мерджим и взглянул на спокойно спящую жену. — Ну, так и есть!» Он собрался снова лечь, как звук повторился. Мерджима обдало сначала холодом, потом жаром, а затем прошиб пот. Он резко сел на кровати и внимательнее присмотрелся к тому месту, откуда доносился звук. Ему показалось, что там что-то шевелилось. «Сумасшествие!» — подумал Мерджим. Он встал, зажёг свечу и осветил ею кровать. На кровати лежал малыш, которому и года не было, и бестолково молотил ручками в воздухе. «Господи! Ребёнок! Но… откуда он взялся?!» — Мерджим ошалело смотрел на малыша. Прошло несколько секунд прежде, чем врач взял верх над человеком. Встав на колени перед ребёнком, Мерджим склонился над ним, чтобы лучше того рассмотреть. Он дал палец малышу и тот тут же крепко схватил его. В свете свечи блеснули маленькие глазёнки, пытающиеся сфокусироваться на Мерджиме и свече. Тот взял его на руки, и малыша вдруг словно током ударило, он дёрнулся, после чего обмяк с остановившимся взглядом. Ручонка отпустила пальцы Мерджима и безвольно упала.

Нет! — воскликнул Мерджим. — Что я наделал!? — после этого он почувствовал, как что-то незримое неуклюже ударило его по лицу и весь мир визуально погрузился во тьму.

Мерджим резко дёрнулся и ощутил, что лежит на спине, головой на подушке и накрытый одеялом. Лицо чувствовало последствия удара — это Ерта во сне его задела рукой, тоже резко проснувшаяся от приснившегося ей кошмара. Она подскочила на кровати и прижалась к её изголовью, испуганно глядя куда-то в ноги.

Что такое? — хриплым от приснившегося кошмара голосом, спросил муж жену. — Ты чего вскочила?

Фух! — выдохнула та. — Кошмар приснился!

Её немного трясло.

Осторожно она проверила одеяло в их ногах и ничего не найдя, уселась у изголовья, положив руку на сердце и давая тому успокоиться.

Кошмар? — переспросил Мерджим. — Что за кошмар?

Приснилось, будто у нас на кровати, — при этом она пальцем указала в район ног, — лежит мёртвый младенец.

Что?! — от услышанного мужчина подскочил.

Жуть, — кивнула Ерта, неправильно истолковав поведение мужа. — Ох, ну и сон! А ты? Почему ты не спишь?

Мерджим открыл рот и чуть не рассказал правду. В последнюю секунду он передумал.

— Ты меня задела рукой по лицу, вот я и проснулся.

Ерта тут же его пожалела. Они обменялись нежными прозвищами, успокаивая друг друга, и снова улеглись. Им обоим потребовалось время на то, чтобы успокоиться и вновь уснуть. Ерта провалилась в сон достаточно быстро, а вот Мерджим ещё около часа обдумывал, как такое вообще может быть, чтобы двум разным людям одновременно приснился один и тот же кошмар.

Днём, 21 апреля 1999 года, в бухгалтерии, где работала Ерта, зазвонил телефон. Оказалось, что звонит журналист, который тут же попросил позвать главного бухгалтера к телефону. Ему вежливо объяснили, что главный бухгалтер ещё не оправилась от горя и находится на больничном. Журналист выразил соболезнование, но не отступился. Он признался, что хотел у их начальницы взять интервью о случившемся с её семьёй, но раз начальница отсутствует, то он тут же поинтересовался, с кем из её коллег в форме интервью можно было бы поговорить о произошедшем в тот злополучный день. Разговаривавшая по телефону бухгалтер попросила подождать ответа и тут же объяснила ситуацию коллегам.

Ерта вызвалась добровольцем:

Я дам ему это интервью! — немного сердито сказала она коллегам.

Душевное состояние главного бухгалтера было настолько плохо, что все опасались, что она не выдержит и покончит с собой, хотя вслух эту мысль никто не высказывал. И, уж, конечно, осиротевшей женщине не до вопросов журналиста!

Точно? — с лёгким сомнением в голосе переспросила бухгалтер, держащая трубку в руке недалеко от лица.

Ерта утвердительно кивнула в ответ.

С вами согласна поговорить одна из наших сотрудниц, — сообщила бухгалтер по телефону. — Да-да, она присутствовала… Что? Ерта Ругова.

Пока Ерта внешне сердито рылась в документах на столе, а на самом деле просто была взволнована, её коллега записала день, время и место встречи.

Держи! — протянула она лист бумаги Ерте. — В пятницу в полдень, адрес записан.

В телецентр? — удивилась Ерта.

Как видишь, — кивнула коллега и вдруг улыбнулась. — Станешь телезвездой!

Ага, сейчас! — фыркнула Ерта.

Для интервью Ерта без проблем оформила отпуск на один день.

Зачем тебе это нужно? — спросил муж вечером, когда Ерта рассказала ему о назначенной на пятницу встрече с журналистом.

Это не мне нужно, — покачала головой она, — это нужно нам всем. Чем больше мы все будем рассказывать об их военных преступлениях против нашего народа, тем быстрее мир отреагирует и заставит этих палачей прекратить нас убивать.

Мерджим нахмурился. Говорила Ерта правильные слова, но он не верил, что будет так, как полагала его жена. Хотя, кто его знает? Жизнь стала слишком непредсказуемой…

Мама права, — подал голос Рилинд, исподлобья глядя на отца. — Мы не должны замалчивать их преступления. Они должны ответить… за всё!

Отец семейства посмотрел на сына, но ничего не ответил. Рилинд последние недели вызывал у Мерджима беспокойство. Ему казалось, что происходящее делает с их сыном что-то очень нехорошее. В нём появилась злость, легко переходящая в ярость и ненависть. Он стал безапелляционным, в чем-то жестоким, а его взгляд чаще всего выражал угрюмость.

Сердце Ерты гулко стучало в груди от волнения. Не каждый день у неё брали интервью, где она сможет на всю страну, и даже, возможно, на весь мир, выразить своё мнение. Её услышат миллионы! Лёгкая эйфория, близость чего-то очень значимого в её жизни, судьбоносного — это окрыляло и давало надежду на будущее. Ерта встала со своего стула, подошла к сыну, обняла его и поцеловала в щёку, благодарная ему за понимание.

Ох, не нравится мне это, — мрачно произнёс Мерджим.

Почему? — удивилась Ерта.

Место плохое, — ответил муж. — Ты же знаешь про прилёты по «Ушче»?

Ерта кивнула. Да, она знала. Башня «Ушче» возвышалась над Белградом, являясь самым высоким зданием города. Это был бизнес-центр, в котором располагались офисы различных фирм и нескольких телеканалов. Из-за бомбардировок НАТО почти вся «Ушче» пустовала. Внутри были лишь несколько охранников на нижнем этаже, чтобы предотвратить мародёрство. Одним утром в пустующее здание прилетело несколько крылатых ракет НАТО, попав в верхние этажи. Если бы в башне работали офисы фирм и телеканалов, человеческих жертв было бы не избежать. Но «Ушче» пустовала, находящиеся на нижнем этаже охранники не пострадали. Само здание башни тоже не сильно пострадало. Начавшийся после ракетной атаки пожар удалось достаточно быстро потушить.

Ну, нашёл, что сравнивать, — уверенно заявила Ерта. — Башня пустовала, поэтому они в качестве устрашения ударили по ней. Но по действующему телецентру, где присутствуют люди… Не будут они стрелять после скандала на весь мир с беженцами и поездом.

— Не помню, чтобы они хотя бы извинились за свои действия, — буркнул муж, не глядя на жену.

— Ах, Мерджим, публичные извинения равны, в их понимании, поражению! Конечно, они не извинились. Но снова стрелять по мирному населению и нарываться на ещё один скандал? Нет, они выводы сделали и больше такого не сделают.

Звучало всё очень логично. Мерджим потёр лицо руками. Не хотел он жену отпускать на какое-то там интервью, а запретить не мог. Знал, что для неё это очень много значит в общественном плане. Он вздохнул и встал из-за стола со словами:

— Я — против. Но ты поступай, как считаешь нужным.

Он поцеловал жену в лоб и вышел из кухни, ни на кого не глядя.

Ночью Рилинду снилась его мать. Он, незримый и бесплотный, парил в воздухе недалеко от Ерты. Мир вокруг был сумрачный, словно пасмурный осенний вечер. Серые здания, почему-то недостроенные, стояли вокруг в хаотичным порядке, словно здесь работал сумасшедший инженер-строитель, чьё душевное расстройство воплотилось в бетоне и кирпиче. Ещё какое-то время мать Рилинда стояла на пешеходной дорожке, но потом пошла по улице. Понимая, что это всего лишь сон, Рилинд взмахнул руками и просто последовал за ней, паря над поверхностью улицы. Движения Ерты были неестественными, словно двигался не живой человек, а механическая кукла. Это откровенно не нравилось Рилинду, вызывая беспокойство. Решив рассмотреть мать поближе, он подлетел к ней и заглянул в лицо. Ох, зря он это сделал! Увиденное испугало парня, и он отпрянул в сторону. Лицо было серым и размытым, а из глаз клубилась тьма, словно густой чёрный дым, удерживаемый незримым силовым полем. Рилинд дёрнулся было подлететь к матери и поинтересоваться у неё, всё ли с ней в порядке, но не смог этого сделать: чувство страха разгоралось каждый раз с неимоверной силой перед этим чёрным дымом на месте глаз и размытым серым лицом. Оставалось лишь безучастно следовать за матерью и ждать, чем закончится этот неприятный сон. Ерта же шла дальше по улице, пока не дошла до её конца. Дорогу женщине преградило уродливое здание с серыми, абсолютно непроницаемыми окнами. Подойдя к двойным дверям, она открыла их, отчего ржавые петли громко и пронзительно заскрипели, заставляя сердце в груди Рилинда сжаться и сбиться с ритма.

Мама! Не надо! — крикнул ей Рилинд. — Не ходи туда! Мама!

Мать не отреагировала.

Переступив порог, она двинулась внутрь здания. Парень попытался последовать за ней, но двойные двери захлопнулись прямо перед его носом, угрожающе лязгнув замком, запирающим их. Он схватился за ручки дверей и дёрнули их на себя, силясь распахнуть, но те были надёжно закрыты. Беспокойство непрерывно росло, предчувствие неминуемой беды охватило Рилинда. Тут он вспомнил, что здание было недостроенным, с прорехами в стенах. Значит, надо подлететь к одной из них и проникнуть внутрь. Он воспарил, направляясь к зияющей дыре в стене, но стоило ему подлететь поближе, как всё здание заходило ходуном, деформируясь. Прореха в стене перед Рилиндом захлопнулась, словно пасть чудовища, послышался жуткий хруст, словно у здания были кости, ломаемые теперь неведомой силой. Откуда-то изнутри послышался душераздирающий, не похожий на человеческий, крик. Рилинд был уверен — кричит его мать. Вероятнее всего она попала под импровизированные жернова деформирующегося здания, превращаясь в кровавое месиво. Парень заметался вокруг здания, в надежде успеть проскочить через какую-нибудь дыру в стене, чтобы проникнуть внутрь и попытаться спасти мать, но каждый раз его ожидала неудача. Крики стихли, а здание начало распадаться, обрушаясь внутрь, хороня тело матери под тоннами бетонных обломков и колотого кирпича. Рилинда охватил ужас, он был не в силах издать ни единого звука. Лишь когда на месте здания образовался курган из кирпича и бетона, он издал пронзительный крик, полный горя и отчаяния. Он знал: мать мертва. Парень всё так же висел в воздухе над руинами, глядя на них. Через какое-то время, краем глаза он заметил дальше по улице приближающееся сияние. Оно было ему знакомо по реальному миру. Почти наверняка зная, что сейчас увидит, он посмотрел прямо. Со всех сторон к нему приближались светящиеся человеческие силуэты. Не было сомнения — это приближались особенные люди, за которыми Рилинд наблюдал с самого рождения. Во сне эти люди выглядели скорее как нечто парящее над землёй, имеющее форму людей. Светящихся людей становилось всё больше и больше. Они окружили руины разрушившегося здания и, шепчась о чём-то своём, поглядывали на Рилинда. Некоторые смотрели на него с сочувствием, другие — с равнодушием, а третьи одаривали парня осуждающим взглядом, словно он был виноват в произошедшем. Он хотел им сказать, что он тут не при чём, что он пытался спасти мать, но не смог этого сделать, так как к светящимся силуэтам с разных улиц подошло ещё несколько человек. Это были именно люди, а не их силуэты. Люди эти сами по себе не светились, но светились их глаза. Люди со светящимися глазами с интересом внимательно осматривали присутствующих и поглядывали на парящего в воздухе Рилинда. И, если к светящимся силуэтам парень относился как к чему-то привычному, то последние были чем-то новым и заставили его занервничать. Он не понимал, кто они такие, что им нужно, и какова причина их появления среди них.

«Не надо, — послышался в голове Рилинда чей-то голос, словно с ним кто-то общался при помощи мыслей. — Лучше не начинай».

«Не начинать… что?» — задался вопросом Рилинд и стал искать глазами того, кто с ним разговаривает, но на него смотрело сразу несколько светлоглазых, и определить, кто именно послал ему мысль было нельзя. Хотелось ответить и Рилинд уже было открыл рот, но горло сжал спазм, заставивший тут же умолкнуть. Парень запаниковал, при этом он дёрнулся улететь прочь, но столкнулся с невидимым барьером, не пускающим его. Он почувствовал ускорение сердцебиения, дыхание его стало сиплым и прерывистым, в голове болезненно начала пульсировать кровь. Началась паника и… Рилинд с криком проснулся.

Весь потный от кошмара он поднял голову и осмотрелся по сторонам.

Это был всего лишь сон. Всего лишь сон, — прошептал парень, осознав, где он находится и почувствовав себя в безопасности.

И самое главное — мать была жива и здорова и спала с отцом в соседней комнате.

Раннее утро 23 апреля 1999 года началось для Рилинда, как обычно. Он встал, позавтракал, слушая новости, перебросился парой фраз с родителями. Мать собиралась ехать к телецентру, чтобы дать интервью, а отец сидел на кухне с хмурым видом. Одевшись, Рилинд вышел из дома и направился в больницу, где он сегодня добровольно дежурил. Не успел он там переодеться, как в приёмный покой на скорой помощи доставили женщину лет сорока, которая жаловалась на сильные боли в паху, головную боль и тошноту. Женщина сказала, что у неё рак, и что она скрывает это от мужа. Врач в приёмном покое приподнял недоумённо бровь, но никак это не прокомментировал. Вместо этого он спросил:

— Какое лечение Вы получаете?

Никакое.

Как так?! — изумился врач.

Понимаете, я долго не шла к врачу, думала, что само пройдёт, а когда я узнала полгода назад… Уже пошли метастазы. Предложили химию, а это значит, что я облысею и вообще… А муж у меня — молодой… намного моложе меня…

Что же теперь прикажете делать с вами? — спросил врач. — Ладно, сейчас возьмём кровь, посмотрим её, а потом всё решим.

Анализ крови показал, что жить пациентке осталось совсем недолго. Услышав приговор, она побледнела, даже как-то посинела.

Вы позвоните мужу? Я номер телефона дам, — хрипло попросила она.

Попросите медсестру в отделении, там у дежурной на столе есть телефон.

Пациентку направили в специальную палату для безнадёжных и как могли постарались медикаментозно облегчить страдания. Она то и дело мычала от приступов боли, потом начала стонать. Дежурная сестра дозвонилась до супруга пациентки и сообщила, где она находится и в каком состоянии. Тот пообещал срочно приехать. Однако пациентка скончалась, а муж ещё не появился. Врач заполнил бумаги, а тело накрыли простынёй и оставили в палате до отправки в морг. Спустя полчаса за телом пришли Рилинд и одна из медсестёр, но увезти его не удалось. Из комнаты раздались изумлённые восклицания, потом из палаты выбежала испуганная молодая медицинская сестра.

Вера! Вера! — истерично стала звать она дежурную сестру.

Рилинд стоял над ожившей женщиной и молча смотрел на неё, а его сердце колотилось где-то в горле. И дело не в том, что случай был из ряда вон странный, к странностям Рилинд привык с детства, но уж очень неожиданно всё случилось. Ожившая была вся в холодном поту, дышала с большим трудом. Рилинд подумал о том, что зрелище ожившего умирающего было гораздо хуже, чем вид трупа. Тот хотя бы не мучился.

По… позвони…те! — лихорадочно шептала ожившая пациентка. — Поз…воните мужу! Пусть он приедет!

В комнату вбежала дежурная сестра. Глаза её распахнулись в удивлённом недоверии, но она тут же взяла себя в руки.

— Быстро за доктором! — скомандовала она молодой медсестре, и та тут же умчалась. — Иди, займись чем-нибудь другим! — обратилась дежурная сестра к Рилинду, и тот, ни слова не говоря, вышел.

Поспешив прочь от палаты, Рилинд вдруг встал, как вкопанный. Ему навстречу шел человек. Это был мужчина ростом ниже среднего, в военной форме югославской армии. И — боже мой! — глаза его светились изнутри! Ощущение дежавю тяжёлым покровом упало на Рилинда. В следующую секунду картины из сновидения взорвались в памяти, сметая всё на своем пути. Во рту у Рилинда пересохло. Такого наяву он ещё ни разу не видел! Он стоял и смотрел, как странный человек приближался к нему по коридору. Свечение глаз напоминало то самое свечение, которое Рилинд видел вокруг тела своего отца и других светящихся людей, видимых им время от времени. Он невольно задался вопросом, была ли природа этого свечения схожей с природой свечения вокруг его отца? Рилинд был уверен, что источник сияния один и тот же. А вот его расположение… Расположение кардинально меняло всё, парень был в этом абсолютно уверен.

— Что-то не так? — поинтересовался у Рилинда человек со светящимися глазами, проходя мимо.

Что? — Рилинд продолжал смотреть в светящиеся глаза человека, не в силах оторваться от них.

Я спрашиваю: что ты так уставился на меня? — последовал уточняющий вопрос.

— Ничего, — стушевался Рилинд и, наконец, оторвал взгляд. — Простите, — он поспешил уйти, а военный провожал его своим светящимся взглядом.

Уже скрывшись из вида, Рилинд подумал: «Может он понял, что я в нём разглядел его особенность?» Ему стало неспокойно, но он тут же попался на глаза Бранимиру, который, без прелюдий, сразу загрузил его работой. Выполняя очередное поручение, Рилинд вдруг задался вопросом, а к кому или куда шёл тот человек со светящимися глазами? Вспомнив о нём, парень невольно вспомнил свой сон, и его передёрнуло. Он торопливо постарался избавиться от назойливых мыслей.

Ерта прибыла к зданию Радио и Телевидения Сербии в полдень. На проходной проверили документы и связались по телефону с журналистом, назначившим встречу. Получив подтверждение, Ерте объяснили, как пройти в нужный кабинет. Поднявшись на третий этаж и найдя нужный номер на кабинете, она постучала в закрытую дверь и, услышав приглашение войти, взялась за ручку двери и открыла её.

Добрый день, — она улыбнулась сидящим в кабинете.

И тут несколько крылатых ракет, одна за другой, взорвали здание.

Бетонные осколки здания разбросало во все стороны, раня прохожих. Город вздрогнул от ударных волн, и от полуразрушенного здания поднялся чёрный столб дыма, возвещая о новых массовых смертях. Практически все, кто находился в здании Радио и Телевидения Сербии, — погибли. Голова Ерты с открытыми глазами и ртом, оторванная от тела, с волосами, покрытыми слоем цементной пыли, лежала под обломками почти невредимая, тогда, как тело разнесло в клочья.

А в это время мужчины в американской военной форме, запустившие ракеты, ожидали конца дежурства и непринуждённо обсуждали, что им сегодня подадут на обед в общей столовой военной базы.

В больнице быстро стало известно о произошедшем. Рилинд, зная, что туда отправилась его мать, похолодел. Он бросился разыскивать отца. Увидев посеревшее лицо Мерджима, он понял, что отец уже знает о произошедшем.

— Папа! Как же так?! Как они могли?! — воскликнул Рилинд, хватая отца за плечи. — Мама… что с ней?!

Мерджим молча обнял сына и прижал его к себе. Какое-то время они так и стояли. Потом отец отстранился от сына и вытер глаза. Глаза Рилинда были сухими и лихорадочно блестели, лицо побледнело и осунулось.

— Папа… ты знаешь, что с мамой? — спросил Рилинд, надеясь, что отец скажет, что с ней всё хорошо, и в то же время очень боясь услышать, что она убита.

Мерджим положил руку на плечо сына и посмотрел ему в глаза.

— Я… — голос его сорвался. — Я не знаю. Иди вниз. Туда сейчас будут привозить раненых. Возможно, она будет среди них.

Мерджим развернулся и пошёл по коридору. Рилинд смотрел на его удаляющуюся спину, и ему казалось, что она вздрагивает от сдерживаемых рыданий.

Рилинд побежал вниз, слыша, как приближаются к больнице звуки сирен. Мама! Господи, пусть она окажется живой!!! Раненых почти не было. Матери среди них Рилинд не увидел.

Помогая развозить раненых и выполняя другие поручения, Рилинд продолжал думать о возможной смерти матери, и его захлёстывала ненависть, а из глаз лились слёзы. Он зло вытирал их рукавами и продолжал помогать другим. Он отомстит! Он жестоко им отомстит! Пусть для этого потребуются годы, но он отомстит им всем!

Когда они пришли домой, Мерджим с надеждой позвал жену по имени, но ответом ему была зловещая тишина. Ерты не было. Не зажигая света, в страшной тишине они стали ждать. Ерта так и не пришла. Им никто не звонил. Они так и просидели до утра в гостиной. Рилинд периодически забывался сном, но его мучили кошмары, поэтому он тут же просыпался. Его отец сидел, не шевелясь, с остановившемся взглядом. Случилось то, чего он так боялся. Руководство НАТО посчитало, что телецентр — это очень вредный объект, поскольку там работали люди, которые активно опровергали ложные обвинения со стороны военного альянса в адрес властей Югославии. Этих людей надо было заткнуть. Заодно заткнули всех, кто оказался в непосредственной близости от них. Почему он ей не запретил идти туда?! Ведь он был против… Он был слишком мягкий и сговорчивый, слишком понимающий. И вот — результат! Глаза Мерджима, долгие часы бывшие стеклянными, наконец, ожили. Сквозь кровоточащие трещины сознания появился совершенно иной человек, не несущий ничего хорошего в этот пылающий войной мир. Когда глаза не смотрели на сына, взгляд их был жестоким и холодным, можно сказать, бессердечным. В душе, в сознании Мерджима произошел необратимый сдвиг, повлёкший за собой разрушение былой личности с её внутренним миром, устоями и нравственными ограничениями. Внутри прежнего Мерджима теперь господствовал совсем другой человек, и он вовсе не желал, чтобы сын видел внутреннее перерождение отца. Новое «я» было достаточно агрессивным, но Рилинд был рядом, и новый Мерджим, надев на лицо маску относительного спокойствия, затаился за прежним Мерджимом.

Утром Рилинд уговорил отца лечь тут же на диване, пообещав ждать звонка вместо него. Отец послушно лёг. Рилинд позвонил в больницу и сказал, что отец сегодня не придёт на работу.

В ожидании звонка они провели весь день. Есть никто не готовил, да и голода никто из них не ощущал. Чай, который сделал Рилинд, они выпили, а вот к печенью не притронулись.

Когда за окном начались сумерки, зазвонил телефон. Мерджим встрепенулся. Они посмотрели друг на друга, после чего отец быстро подошёл к телефону и торопливо снял трубку:

— Алло? — голос Мерджима был взволнованным.

Рилинд, не отрываясь, смотрел на отца, наблюдая за его сиянием, а потому сердце парня сначала споткнулось, а потом стало стучать так сильно и быстро, что казалось, оно вот-вот разорвётся. Он уже понял, что услышал отец. Рилинд вскочил, но остался стоять на месте потому, что ноги отказывались ему повиноваться.

Мерджим положил трубку и опустил голову, потом его качнуло, и он опёрся о стену. Тут Рилинд обрёл власть над собой и подбежал к отцу. Тот положил ему руку на плечо, помолчал, а потом поднял голову и посмотрел на сына.

— Мама, — Мерджим судорожно глотнул, — Её… нашли. Нашли… что осталось.

В глазах Рилинда потемнело.

В операционной проводилась операция на очередном пострадавшем от недавней бомбардировки города. Операцию проводил коллега Мерджима, сам же Мерджим на этот раз только ассистировал, сославшись на то, что смерть жены его сильно подкосила и ему нужно время, чтобы руки перестали дрожать. Каждый занимался своим делом, всё шло по плану, без осложнений, пациент находился под общим наркозом.

«Как этот человек будет жить без ног и с одной рукой?» — подумал Мерджим и попытался себе такую жизнь представить. Картинка рисовалась жуткая. Всё ещё представляя себе будущую жизнь безногого и почти безрукого пациента, Мерджим неосознанно прикоснулся оголённым участком кожи над резиновой перчаткой к его руке. Приборы отреагировали мгновенно: раздался звуковой сигнал предупреждения, потом стали фиксировать резкое падение кровяного давления и остановку сердца. Все вокруг засуетились, в том числе и Мерджим, который опомнился и принялся вместе с остальными реанимировать пациента, зная, что это бесполезно. Он опять себя не контролировал, и пациент умер, умер прямо на операционном столе, неожиданно для всех. Нарушений не было, все были на виду друг у друга, никто и предположить не мог, как могло такое случиться. Никто, кроме Мерджима, который почувствовал такой прилив сил, что мог стать участником марафона.

Врачи зафиксировали время смерти и, накрыв тело простынёй, начали подготовку к следующей операции. Мерджим вызвался написать отчёт о случившемся, чем обрадовал коллег, которым вовсе не хотелось корпеть над бумагами, описывая непонятную смерть пациента.

Переодеваясь после смены, Мерджим услышал в ординаторской по радио о бомбардировке Сурдулицы — небольшого городка в горах. Это был город с доброжелательными жителями и множеством источников чистейшей воды, куда хочется отправиться в отпуск всем любителям тишины, птиц, зверей и спокойных прогулок по лесу. Но, это в прошлом. А сегодня, 27 апреля 1999 года, бомбы упали на жилые дома, когда пришло время обеда, и дети сидели за столами, накрытыми их матерями. Экстренные службы и полиция спешили к горящим развалинам разбомбленных домов, в надежде извлечь из-под обломков зданий выживших. Мерджим вздохнул и стал собираться домой. «Интересно, где сейчас Рилинд? Он уже знает или ещё нет?» — подумал он, выходя из больницы.

По дороге домой Мерджим решил немного прогуляться и забрёл на пустую улицу, которая тонула в вечернем сумраке. Мерджим любил здесь бывать, если хотелось побыть одному и подумать. Старые дома, в которых живут, в основном, старики. Прохожие встречаются редко даже днём. Мерджим шёл не торопясь, разглядывая светящиеся окна, задёрнутые шторами, и думал о чем-то своём. Из подъезда одного дома вышла женщина с двумя собаками на поводках. Мерджим сразу определил, что все трое вышли на прогулку.

Добрый вечер, — устало поздоровался он.

Добрый вечер, — ответила женщина и, улыбнувшись, обогнала Мерджима, подгоняемая собаками вперёд.

Что это за порода собак была, Мерджим не знал, да и знать не хотел. Он издали наблюдал, как псы продолжали тащить за собой женщину, периодически останавливаясь возле деревьев или столбов, обнюхивая метки на них и добавляя свои. Потеряв интерес к животным и их хозяйке, врач стал смотреть себе под ноги и вернулся к прерванным мыслям о том, что контролировать своё умение не так-то просто, и с этим надо что-то делать. Внезапно он услышал глухое рычание и обеспокоенный голос женщины впереди. Мерджим поднял глаза и увидел, как троица остановилась на месте.

Ну, что ещё такое? — спрашивала хозяйка у собак.

Обе собаки насторожились и всматривались вперёд, куда-то дальше по дороге. Женщина, оставаясь за их спинами, также всматривалась, но ничего не видела, а собаки, тем не менее, всё также настороженно глухо рычали и смотрели в сгущающуюся темноту.

Что-то случилось? — поинтересовался Мерджим, остановившись недалеко от женщины.

Сама не пойму, — пожала та плечами. — Собаки отказываются идти дальше. Вы что-нибудь видите?

Мерджим всмотрелся в темноту.

Нет, не вижу. Может, крысы?

Нет, — покачала головой женщина. — Крыс они не боятся. Это что-то другое. И знаете, такое уже не в первый раз.

В смысле?

Мой пёс точно также на пустую улицу рычал несколько дней назад и отказывался двигаться вперёд. А теперь, вот, смотрите, обе собаки отказываются дальше идти.

Чтобы показать Мерджиму, женщина потянула собак вперёд, но те упёрлись всеми лапами и заскулили. Когда женщина перестала их тащить и вернулась к Мерджиму, собаки снова уставились в темноту и зарычали.

Я ничего такого не вижу, — нахмурился Мерджим.

Действительно, он никого не видел впереди. Просто улица и всё. Темнота была не полной из-за света фонарей и окон, да и не стемнело ещё как следует, чтобы можно было ошибиться.

— Вот и я никого не вижу, — заметила женщина. — А собаки либо видят, либо чувствуют.

— Может, кошку? — пожал плечами Мерджим.

— А ведут себя так, будто там тигр… — не успела женщина закончить фразу, как собаки испуганно залаяли, и, развернувшись, торопливо потянули за собой женщину домой.

Да, стойте вы! — начала та ругаться, пытаясь устоять на месте.

Но собак было не остановить. Они продолжали изо всех сил уходить прочь от незримой опасности, таща за собой и женщину. Улица опустела, темнота ещё больше сгустилась, а Мерджим остался один. В душе мужчины разгорелось нешуточное беспокойство. «Собаки в панике убежали. Но я ничего и никого там не вижу. Значит, там никого и ничего нет, — Мерджим решительно двинулся вперёд, но сделав два шага, вдруг остановился и снова посмотрел в темноту. — А если… есть?» Выбор был непростым. Он мог либо идти прямо, доказывая себе, что там нет неведомой опасности, либо признать, что опасность существует, повернуться к этой опасности спиной и уйти туда, откуда пришёл. «Ничего себе альтернатива! Что в лоб, что по лбу…» — поколебавшись и чувствуя себя немного глупо, Мерджим никак не мог ни на что решиться. Вдруг ему показалось, как что-то блеснуло в темноте. Два глаза? Но чьи?

Ну, его к чёрту! — выдавил из себя Мерджим, развернулся и пошёл назад, спешно оставляя за спиной пустынную улицу, на которой непонятно чего пугаются собаки.

Он шёл и спиной чувствовал, что что-то неслышно приближается к нему. Он ускорил шаг, а потом побежал. Только оказавшись на многолюдной улице среди других пешеходов, Мерджим смог выдохнуть с облегчением. Сердце его колотилось. Он оглянулся в темноту тихой улочки, откуда он только что выскочил и ему вновь показалось, что он увидел две светящиеся точки. Мерджим торопливо отвернулся, уверяя себя, что ему показалось.

Рилинд узнал о бомбёжке Сурдулицы только вечером. Они с отцом ужинали и слушали радио. Ведущий новостей передал, что к вечеру из-под завалов было извлечено несколько тел взрослых и свыше десяти тел детей.

— Мрази! — сквозь зубы прошипел Рилинд и отодвинул от себя тарелку с недоеденным бутербродом. — Кого убивают?! Детей!

Отец с сыном посмотрели друг на друга.

— Господи, как я их ненавижу! — воскликнул Рилинд и стукнул кулаком по столу.

— Мы ничего не можем сделать, — сухо ответил Мерджим и внешне спокойно продолжил есть бутерброд, запивая его чаем.

Рилинд сидел и смотрел на отца. Только вчера были похороны, которые сильно задержались из-за расследования прокуратуры, фиксирования всех деталей военного преступления совместно с медицинскими криминалистами. Рилинд невольно вспомнил, как отрешенно отец вёл себя на похоронах. Он не сомневался, что отец скорбел по безвременно ушедшей любимой жене, но было что-то ещё, чего Рилинд не мог понять. Сам он едва не разрыдался у могилы, и лишь до крови прикусив язык, не сделал этого. Глядя на разверзнувшуюся пасть могилы, он проклинал всех, кто сбрасывал бомбы и пускал ракеты на их страну, кто отдавал такие преступные приказы, и кто поддерживал хладнокровное убийство. Проклинал и обещал отомстить.

Я слышал, сегодня ещё один пострадавший внезапно умер в больнице, — решил прервать тягостные воспоминания Рилинд.

Что? — очнулся от своих мыслей Мерджим. — Да. Я как раз ассистировал, — последовала пауза. — Почему «ещё один»? — нахмурился отец, наконец обратив внимание на деталь в заявлении сына.

Ещё раньше была девушка, которая св… — тут Рилинд прикусил свой язык, чуть не выболтав, что она тоже светилась, как и его отец.

Которая… что? — переспросил Мерджим.

Я имею в виду, та девушка, которую я тебе тогда прикатил, когда тебя в ногу ранили, — Рилинд решил сделать вид, что не слышал вопроса отца. — Она ведь тоже внезапно умерла, да?

Последовала пауза. Мерджим внимательно посмотрел на Рилинда. В чем он его, отца и врача, подозревает?

— Сын, — всё ещё глядя на Рилинда, сказал Мерджим, — та девушка получила слишком серьёзные ранения. Её сердце не выдержало нагрузки, и она умерла. Мы пытались её реанимировать, но это просто не помогло. Врачи — не волшебники.

Рилинд наблюдал за сиянием отца и понял, что за его внешним спокойствием скрывается волнение, и воспринял его, как результат некоторой обиды на подозрение в некомпетентности, как врача. Рилинд смутился.

Да, конечно, папа. Я и не сомневаюсь, что всё так и было, — он примирительно улыбнулся, стараясь разрядить обстановку. — Прости, если задел тебя.

Ничего, — отец встал, но на всякий случай трепать сына по плечу не стал. — Всё хорошо, сын.

На самом деле ничего хорошего не было, и прежний Мерджим так бы не сказал. Новая личность Мерджима восстановила душевное равновесие после убийства пациента на операционном столе и считала, что это вполне допустимо. Отец улыбнулся сыну, и они вместе стали убирать на кухне, готовиться ко сну, а потом над городом завыла сирена воздушной тревоги, и стал быстро тухнуть свет на улицах, в жилых домах и прочих зданиях. Мерджим и Рилинд торопливо покинули квартиру, спустившись вниз, под дом.

Жители Белграда снова сидели в подвалах, вздрагивая от взрывов бомб и холодея каждый раз от ужаса. Кого убило на этот раз?!

Новость о намеренной атаке на медиков 1 мая 1999 года в больнице встретили мрачным молчанием. Обсуждать тут было нечего, да и некогда.

А случилось следующее. На севере Сербии пассажирский автобус, полный людей, следовал по своему маршруту. Как только автобус оказался на мосту через реку, с неба прилетела ракета и попала прямо в автобус. Взрыв, полыхнуло пламя, и от раскуроченного корпуса поднялся чёрный столб дыма. Из объятого пламенем автобуса вывалилось несколько искалеченных человек. Упав под колёса горящего автобуса, они попытались отползти — люди были ещё живы и оглушены, но далеко отползти они не смогли и остались лежать умирать у полыхающего автобуса. Люди из ближайших домов поспешили на помощь, кому-то удалось ползком, так, чтобы быть подальше от жара, добраться до выживших и оттащить их в безопасное место. Прибывшие к месту трагедии, медики бросились к пострадавшим, спеша оказать первую медицинскую помощь, но тут прилетела ещё одна ракета и взорвалась недалеко от них. Медиков посекло осколками, нанеся ранения различной степени тяжести. На месте трагедии царил хаос. Местным жителями пришлось помогать медикам, оттаскивая их вместе с несколькими ещё живыми пассажирами автобуса подальше от моста и от повреждённых карет Скорой Помощи.

Получив небольшую передышку в больнице, Бранимир побежал на улицу к одному из стихийных рынков, чтобы купить что-нибудь поесть. Рилинд же направился к выходу по коридорам, заставленным каталками с больными и пострадавшими от бомбёжек. Он торопился выйти на улицу, чтобы встретиться там с Бранимиром и перекусить. Неожиданно впереди из двери одного из кабинетов вышел его отец, окутанный слегка мерцающим сиянием, и, не заметив в общей суматохе сына, пошел дальше по коридору впереди Рилинда.

Мерджим только что осмотрел недавно поступившего пациента с сердечной недостаточностью. Пациент не просто заходился кровавым кашлем, а умудрился выкашлять приличный кровавый сгусток в виде бронхиального дерева. Мерджим внимательно осмотрел сгусток, аккуратно разложив его на полотенце, а затем заглянул в историю болезни пациента.

Сколько вы уже антикоагулянт принимаете? — поинтересовался Мерджим у пациента.

Около двух… — пациент зашелся кашлем, — …недель, — голос его был хриплый и сопровождался бульканьем.

Понятно, — кивнул врач, и замолчал, что-то обдумывая и глядя в карточку пациента.

Что… — вновь кашель, — …понятно? — спросил недовольным тоном пациент.

Понятно, что у вас пластический бронхит, — ответил Мерджим и посмотрел на него.

Откуда… он… у меня? — устало спросил мужчина.

Из-за тромбоза вы принимаете антикоагулянт, разжижающий кровь. Подозреваю, у вас в лёгких имеются повреждённые сосуды, из которых кровь попадает в бронхи.

Ну да, — устало кивнул пациент. — А кровь не может вовремя свернуться, потому что я принимаю антикоагулянт, который вынужден принимать из-за опасности появления тромба. Не буду лекарство пить — умру от тромба. Буду пить — захлебнусь собственной кровью. И, что мне прикажете делать?

Последний вопрос был задан злым тоном, и Мерджим почувствовал, что тоже начинает раздражаться. Конечно, выбор у пациента был незавидный, но он-то, врач, причём? Мерджим понимал: этому человеку конец. Если бы не медицинская сестра, которая стояла сейчас тут же в ожидании распоряжений, он мог прикоснуться к пациенту и забрать у него жизнь, которая уже превратилась в ад. А он — Мерджим — уже чертовски устал и ему нужна порция «живительной энергии». Однако, «пить» из этого пациента было рискованно.

Предлагаю всё же довериться медицине, — сдержанно ответил Мерджим. — Пока я отменяю вам антикоагулянт и, — Мерджим повернулся и посмотрел в глаза медсестре, — нужно сделать рентген.

Та тут же кивнула в ответ. Мерджим отдал карточку с историей болезни медсестре, поднялся и собрался уходить:

Если что, вызывайте, — предупредил он медсестру и вышел из палаты.

Именно в этот момент Рилинд и увидел своего отца, выходящего из палаты. Парень собрался было окликнуть его, но мерцание отца вызвало какое-то странное чувство и остановило его. Он шёл за отцом не скрываясь, но и не желая попадаться ему на глаза. Непонятно почему, но Рилинду очень хотелось узнать, куда идёт отец, и, может быть, неожиданно предложить ему помощь. Рилинду очень хотелось увидеть улыбку отца, которой тот его награждал каждый раз при внезапном и своевременном появлении помощника-сына. Следуя за отцом, он попал в один из периферийных коридоров больницы. «Интересно, зачем отец сюда пошёл?» — Рилинд остановился за дверью и встал так, чтобы видеть отца, но самому оставаться вне поле зрения. Мерджим продолжал идти вперёд по коридору. Здесь стояли каталки с пациентами, которым не хватило палат, а весь медицинский персонал был занят в палатах другими пациентами. Рилинд увидел, что, проходя мимо одной из каталок, на которой лежал старик и поправлял себе одеяло, Мерджим, оглянулся по сторонам, быстро дотронулся до руки пациента и пошёл дальше. Старик же в то же мгновение резко дёрнулся и широко распахнул глаза. Ни единого звука не было произнесено, всё случилось внезапно и быстро. Рилинд увидел, как старик застыл и тут же обмяк, а Мерджим, не сбавляя темпа, пошел дальше, словно ничего и не произошло. Сердце Рилинда подпрыгнуло в груди и стало колотиться в бешеном ритме. Парень понял, что он, наконец-то, застал отца за применением его особенной силы, но при этом было очевидно, что произошло нечто очень плохое. Когда его отец скрылся за очередным поворотом, молодой человек, внутренне дрожа, подошёл к каталке, на которой всё так же неподвижно лежал старик. Рилинд посмотрел ему в лицо и увидел на нём замершее удивлённое выражение и остановившиеся открытые глаза. Парень судорожно сглотнул и сдержал возглас, рвущийся наружу. Его обдало жаром, вызвавшим болезненное жжение внутри живота. Рилинд никак не мог оторвать взгляда от лица со смотрящими в пустоту глазами. «Он же только что был живым!» — пронеслось у парня в голове. Оглядевшись по сторонам, нет ли кого, кто мог его видеть, он осторожно тронул руку старика и почувствовал холод. Рилинд торопливо отдёрнул руку: «Как он стал так быстро холодным?! Это же невозможно!» Молодой человек, насмотревшийся смертей в больнице, прекрасно знал, что так быстро ни одно тело не остывает. Стало очень страшно, прошиб пот… Только что старик поправлял на себе одеяло, живой и тёплый, мимо прошёл отец и дотронулся до него рукой, и… старик умер! Отец… убивает прикосновением?! Ой, нет-нет-нет, только не это! Старик и сам мог умереть внезапно! Иногда так бывает: тромб, кровоизлияние в мозг, мгновенная смерть. Но зачем к нему прикасался отец? Да, это было просто совпадение, отец шёл мимо и дотронулся до руки старика просто… в качестве моральной поддержки. А у того в тот же момент оторвался тромб, и он умер. Логично же? «Нет, не логично, — шепнул предательски голос в голове. — Старик холодный, как будто прошло уже несколько часов с момента смерти. Как ты это объяснишь?» И жестокая память тут же подсунула Рилинду яркое воспоминание о реакции старика на прикосновение его отца. Рилинд больше не мог отгородится от правды, он не находил такого объяснения, в котором бы участие отца в смерти старика было бы случайным. Его отец прикоснулся к старику и тот тут же, дёрнувшись, умер. Рилинд перевёл взгляд на старика. «Перед смертью он успел только удивиться», — отметил он про себя и его передёрнуло. Его отец — убийца!

Этого не может быть, — одними губами произнёс молодой человек. — Нет, нет, нет, этого не может быть! — он покачал головой и сделал шаг назад.

Оттуда, куда ушел его отец, послышались голоса, и Рилинд поспешил прочь, скорее, пока его никто не увидел возле умершего старика. Ему вовсе не хотелось отвечать на вопросы, что он тут делает, видел ли он, как умер старик и так далее. Оказавшись далеко от злополучного коридора, молодой человек вспомнил о Бранимире. Тот его, наверно, уже давно ждёт на улице с едой. Он поспешил к выходу, вновь и вновь прокручивая в памяти воспоминание о прикосновении отца-врача, вот так запросто забравшем жизнь у некритического пациента.

«Значит, эти внезапные смерти в больнице — дело рук моего отца! — возникла мучительная догадка в голове Рилинда. — Нет! Я не верю! Зачем?! Боже мой, что же теперь делать?.. Спросить отца?»

Последняя мысль Рилинду совсем не понравилась, и он с нахмуренным лицом вышел на улицу. Бранимир подметил настроение своего друга и спросил, что случилось, но Рилинд, конечно же, не мог сказать правду. Он сам-то отказывался верить, не говоря уже о том, чтобы рассказать ещё кому-то. Во-первых, объяснение прозвучит бредом сумасшедшего, и не важно верит он сам в это или не верит. А во-вторых, как можно донести на своего отца, единственного родного человека, оставшегося в его жизни?! У Рилинда голова кругом шла от навалившихся мыслей, и он озвучил Бранимиру следующее:

— Голова болит что-то.

Держи! — Бранимир протянул ему свёрток с проступившими пятнами жира.

Что это? — спросил Рилинд, принимая протянутую еду, и невольно отвлекаясь от своих мрачных мыслей.

Пирожок с картошкой, — ответил Бранимир. — Там, — он кивнул в сторону стихийного рынка, — женщина появилась новая, торгует ими. Мне кажется, она не местная.

То есть? — не понял его Рилинд, разворачивая пирожок.

Иностранка, — пояснил Бранимир. — Вроде, она сказала, что откуда-то из России приехала.

Зачем? Добровольцем, что ли?

Бранимир фыркнул.

Неужели думаешь, что пирожками торговать? — заметил Рилинд, откусывая от жареного пирожка верхушку.

Не знаю. Мне всё равно. Может, будет на кухне или с ранеными помогать. Нравится? — Бранимир уже во всю жевал свой пирожок.

Да, вкусно, — утвердительно кивнул Рилинд. — Никогда не ел такого.

Мне мать иногда их делает, но не часто, — с сожалением произнёс друг. — Я тут, пока на рынок бегал, видел троих. Парень и две девушки. Они тоже там что-то покупали. Парень с одной из девушек, видимо, — пара. Пока им заворачивали, они целовались во всю, а вторая девушка в стороне стояла. А уже когда расплатились, девушка парня куда-то отошла. Стоило ей уйти, как этот умник начал целоваться со второй, — Бранимир хмыкнул.

Что? — удивился Рилинд. — Вот так, запросто?

Именно! Даже торговка, у которой они отоваривались, не выдержала и отпустила пару каких-то комментариев, заставив этих двоих отойти подальше и дожидаться свою спутницу.

И как, дождались?

Дождались. А потом, пошли, как ни в чём небывало. Все вместе.

Втроём?

Ага. Парень пошел за руку с первой девушкой, вторая шла рядом с подругой. Похоже, первая не в курсе, что творит вторая.

Умеют же некоторые устроиться, — произнёс Рилинд, имея ввиду парня, и друзья засмеялись.

Доев пирожки, они вошли в больницу. Оказавшись в здании, Рилинд тут же припомнил всё произошедшее, но на этот раз он сумел отгородиться от неприятных мыслей. «Может, отец и не дотрагивался до того старика, мне это просто показалось, а я навыдумывал бог знает, что!» — с этой мыслью Рилинд выбросил всё из головы и занялся делами.

Как ни старался Рилинд думать, что ему показалось, что отец притрагивался к старику, эта предательская мысль настойчиво стучалась ему в сознание, стоило парню остаться одному или быть ничем не занятым. Чтобы избавится от назойливой мысли, он решил тайно последить за отцом в больнице. К своему ужасу, Рилинд не только убедился, что его отец дотрагивается до пациентов, но и что они после этого сразу умирают и становятся холодными, словно отец забирает у них не только жизнь, но и тепло. «Энергию. Он забирает у них всю энергию», — констатировал Рилинд. На совести отца было уже пять новых жертв. И «подпитывался» его отец всё чаще и чаще. Больше не было никаких сомнений, Рилинд был абсолютно уверен в своих наблюдениях. Молодой человек был шокирован и откровенно напуган, он постарался заглушить размышления о том, что отец убивает людей, другими размышлениями, например, для чего он это делает? Однако, мысль о том, что его отец — убийца, заглушить не удалось. Это настолько не соответствовало светлому облику отца и так резко контрастировало с его светлым свечением, что Рилинд никак не мог смириться со сделанным выводом. Для него это было равнозначно тому, чтобы светлый ангел тайно отбирал жизни у творений Бога.

А ещё страх. Он не проходил. Страх за себя. Что сделает отец, если Рилинд расскажет ему о своих наблюдениях и обвинит в убийствах? Будет отрицать или попытается убить его, собственного сына? Рилинд опасался, что отец, вернее, убийца, выберет второй вариант, и он не решался на откровенный разговор. Малодушие победило, он не вмешивался и продолжал следить за отцом. Но наблюдать за тайными убийствами ему становилось всё тяжелее и тяжелее.

Рили! — кто-то окликнул отдыхающего у входа в больницу Рилинда и отвлёк от неприятных мыслей.

Рилинд поднял глаза и увидел Бранимира, подходящего к нему.

А, вот и ты, — улыбнулся Рилинд.

Колись, что случилось? — устало спросил Бранимир. — У тебя такой вид… — он попытался охарактеризовать, как со стороны выглядел его друг и не смог подобрать нужное слово. — И уже не первый день.

Нормальный у меня вид, — отмахнулся Рилинд, стараясь скрыть своё настроение.

Ну, не знаю, — пожал плечами Бранимир. — Ты такой озабоченный… уставший и… даже, я бы сказал, напуганный.

Напуганный? — Рилинд переспросил так живо, что у Бранимира отпали последние сомнения.

Хватит юлить, — Бранимир сплюнул на асфальт и уставился на друга. — В чем дело?

Да так, — Рилинду пришлось отвести свой взгляд от друга, — есть некоторые проблемы.

Но ты пока не готов ими поделиться, — закончил за Рилинда Бранимир, кивнув. — Зря, я бы мог помочь.

Знаю, — смущенно кивнул Рилинд. — А это что у тебя? — он был рад перевести разговор на другую тему и кивнул на бумажки руках Бранимира.

Туалетная бумага, — усмехнулся Бранимир и протянул бумажки Рилинду. — Родственник из пригорода привёз недавно, — Бранимир снова сплюнул.

Рилинд взял одну бумажку из рук друга и стал рассматривать.

Да, это же … — Рилинда бросило в жар от злости. — Вот, уроды!

Да, — кивнул Бранимир, — Они самые. Наши их собирают и вместо туалетной бумаги используют.

Рилинд держал в руках листовки, сбрасываемые с воздуха авиацией НАТО. В листовках были призывы к сербам предать своего президента и прекратить свою борьбу. И это на фоне того, что вчера, 14 мая 1999 года, авиационное звено из трёх военных самолётов НАТО пролетело над колонной гражданских автомашин и тракторов, на которых передвигались беженцы, и сбросило на них бомбы. Уцелевшие беженцы, остановив машины, бросились врассыпную, спасая свои жизни. Покончив с мирной колонной, звено направилось к ближайшей деревне — был приказ атаковать и её. Жители деревни, услышав звуки взрывов вдали, успели принять решение. Большинство из них покинуло свои дома и спряталось. Некоторые же понадеялись на чудо, которое не случилось. Раздались первые взрывы, разбомбленные дома тут же охватывало пламя. Те, кто не спрятался, спешно покидали ещё целые дома, чтобы не умереть в огне под завалами. Пилоты НАТО не успокоились, пока основательно не разбомбили деревню и лишь после этого безнаказанно улетели прочь.

Спустя пару часов после бомбёжки колонны беженцев военный журналист из Франции ходил среди обгоревших тракторов и автомашин подсчитывая, сколько техники было уничтожено. Как журналист страны НАТО, он хотел не обращать внимание на количество трупов, это было бы неполиткорректно с его стороны. Досчитав до двадцати, он сбился, потому что шокирующее зрелище, которое он старался не замечать, всё же привлекло его внимание. Трупы. Кругом трупы! Старики, женщины, дети… Чем дальше он шел, тем больше попадалось обгоревших тел. И, хотя француз был привычен к зрелищам с учётом его опыта военного журналиста, но даже он не смог спокойно смотреть на обгоревшие, изувеченные, разорванные взрывами на куски тела детей. Его бросило в жар, голова закружилось и к горлу подступила тошнота, он вынужден был остановиться и зажмуриться. Постояв так около минуты, он смог вернуть себе самообладание и продолжить осмотр места трагедии. Другим журналистам удалось найти рядом с местом бойни одного выжившего после авианалёта. Он рассказал им, что это была колонна беженцев, косовских албанцев, решивших вернуться в свои дома. Они заручились поддержкой югославских властей, которые им помогали с возвращением, и к обеду планировали добраться до родных мест. НАТО, ратовавшее за свободу Косово истребило косовских албанцев! Информация у журналистов получалась, прямо скажем, некрасивая.

Закончив с разбомбленной колонной беженцев, журналисты направились к деревне, подвергшейся авианалёту НАТО. Деревня была в руинах, дома горели. Жертвы были, но не такие большие, как среди колонны беженцев. От местных жителей журналисты услышали, что буквально перед их визитом из деревни было вывезено более десятка обгоревших тел погибших жителей, и что за остальными вернутся позже. Было много раненых, и журналисты констатировали, что медикаментов и перевязочного материала не хватало, как и медиков. Француз стал допытываться у деревенских, где тут ближайший военный лагер югославской армии или ещё какой военный объект, но местные жители не понимали, о чём тот говорит, так как тут никогда не было ничего такого за последние лет тридцать. Картина для журналистов стала ещё непригляднее. В итоге в европейских газетах появилась очень коротенькая статья, где старательно сгладили все острые углы.

Рилинд, державший сейчас в руках эти ненавистные листки бумаги, с большим удовольствием впихнул бы их в пасть тех политиков и генералов, благодаря которым на него и остальных падают бомбы. Он с отвращением вернул листовки другу, скрежетнул зубами:

— Ублюдки!

Вечером за ужином Рилинд рассказал о листовках. Тема пришлась как раз кстати, иначе очень уж тяжело было бы сидеть на кухне с отцом. Сидеть напротив и знать, что он может убить одним прикосновением, в том числе и тебя — это, знаете ли, то ещё удовольствие.

Ночью был очередной авианалёт на город. Выли сирены воздушной тревоги, снова на улицах и в домах потух свет, хоть как-то снижая заметность для авиации врага. Рилинд провёл это время, лёжа в пустой ванной, отец сидел рядом. Они устали несколько раз в сутки спускаться в подвал. Когда отгремели последние взрывы, они вернулись в свои постели, и Рилинд закрыл глаза, пытаясь вновь уснуть. Сон долго не приходил, но, в конце концов, парень уснул. Во сне он стоял перед зеркалом и видел себя в его отражении. Отражение Рилинда сияло, как сиял его отец, но чего в реальности сам Рилинд никогда не видел и потому считал себя самым обыкновенным человеком. Лишь один раз он задумался о том, почему отец сияет, а он нет, и решил, что он пошёл в мать, которая была простым человеком. И вот во сне он впервые увидел подобное сияние вокруг себя. Сердце спящего Рилинда взволнованно застучало в груди и во сне он подумал с непонятным ему облегчением: «Наконец-то!» — и молодой человек продолжил смотреть на свое светящееся отражение в мире сновидений. Скоро на него навалился глубокий сон, и сновидение растаяло. Утром Рилинд проснулся, не помня, что ему снилось, и лишь какое-то необъяснимое возбуждение владело им.

Начался новый день.

Воскресным утром 30 мая 1999 года Мерджим и Рилинд были в больнице во вторую смену. Мерджим подметил уже, что от него отдалился сын, но ему и в голову не приходило, что Рилинд проник в его тайну.

Пока Мерджим раздумывал, почему Рилинд так странно себя ведёт, улицы города Варварин в 170 километров от Белграда были полны народа, который праздновал праздник Святой Троицы вопреки войне. Часть гуляющих находилась на городском мосту через реку Великая Морава, когда авиационное звено НАТО внезапно подлетело к городу и открыло огонь по мосту. Мост был лёгкий и не подходил для переправы тяжёлых машин. Стоял ясный день, и пилоты отлично видели, что на мосту стоят гражданские, а в городе — праздник и многолюдно. Несколько человек на мосту погибло сразу, остальные лежали на земле и остатках моста без чувств, оглушенные взрывами. Празднующие бросились прятаться, кто где мог, а самолёты так же быстро улетели, как и прилетели. Люди выскочили из укрытий и побежали к пострадавшим, завыли сирены приближающихся карет Скорой Помощи. В общей суете жители города не заметили, как самолёты, развернувшись, сделали новый заход и на этот раз атаковали и мост, и прилегающую к нему территорию, где находилось большое скопление гражданских лиц. Новые взрывы и новые трупы среди мирного населения, в том числе дети. Авиация НАТО победно ушла на базу, а жители города остались у тел погибших и раненых, выкрикивая в воздух: «За что?!»

Под вечер в больнице в Белграде стало известно об атаке на Варварин. Все отреагировали как-то вяло: ужас притупился, никого уже в больнице ничем нельзя было шокировать. Рилинду о трагедии сообщил Мерджим. Когда он говорил, то в которой раз обратил внимание на настороженный взгляд сына. «Да что, черт возьми, происходит с парнем?!» — мысленно вспылил новый Мерджим, глядя, как Рилинд, встретившись с ним глазами, тут же отвёл взгляд в сторону.

— Сын, у тебя что-то случилось? — спросил Мерджим.

Рилинд молча отрицательно покачал головой и добавил вслух:

— Мне надо идти. Много надо сделать.

Всё новые и новые жертвы отца подталкивали Рилинда к роковой черте, когда придётся открыться отцу и потребовать прекратить убийства. О том, чтобы отец сам покаялся и сдался полиции, Рилинд даже не думал. Не думал он и самостоятельно донести на отца, это было бы для парня кощунством. «Он догадывается о том, что меня что-то мучит. Притворяться, как следует, я не умею, и, вообще, я больше так не могу! — думал Рилинд, идя по коридору. — Сегодня же! Сегодня же, после работы, я поговорю с ним!» Решение на тот момент было твёрдым. Парень спустился в приёмную для пациентов и вошёл туда в тот же момент, как двери туда резко распахнулись с улицы. В приёмный покой ввалился мужчина, который поддерживал пожилую женщину, держащуюся свободной рукой за грудь. Это переключило мысли Рилинда, и он сделал шаг навстречу им.

— Эй! Помоги мне! — громко попросил мужчина, обращаясь к нему. — Подхвати её под другую руку! Ей тяжело идти.

Подхватив пациентку под другую руку, Рилинд принял часть её веса на себя и медленно повёл к ближайшим свободным стульям у стены. Вести её было, откровенно говоря, тяжело, потому что женщина была полной, весьма полной. Она брела и охала, задыхаясь.

— Потерпи, мама, уже почти дошли, — приговаривал мужчина.

Их обогнал медик из кареты Скорой помощи, на которой приехала эта женщина в сопровождении мужчины. В руках его были заполненные бумаги, которые он поспешил отдать регистратору.

Ваши бумаги я отдал уже, — сообщил медик, идя обратно и обращаясь к мужчине. — Ждите, когда вас вызовут.

Хорошо, — кивнул в ответ мужчина, придерживая свою мать и помогая ей сесть на стул. — Спасибо! — крикнул он вдогонку, но медик не ответил, торопясь вернуться в машину.

Вот, так, — тихо произнёс Рилинд, когда пожилая женщина наконец расположилась на стуле.

Как только руки её освободились, она тут же ухватилась одной рукой за лоб, а другой — за грудь и охнула.

Потерпи, мама, — поспешил успокоить свою мать мужчина. — Сейчас доктор нас вызовет и поможет, — он посмотрел в сторону регистратора, и понял, что ждать придётся, возможно долго.

Они оказались не единственными пациентами, кроме них были ещё несколько человек, посечённых осколками во время бомбёжки, но их жизни находились вне опасности, поэтому их отправили ждать в общую очередь. Подобные пациенты стали за последнее время обычным явлением.

Рилинд остался у регистратора на подхвате: он помогал людям добраться до кабинета, где их осматривал врач. Среди всех пациентов Рилинду почему-то приглянулась заплаканная женщина со сломанной ногой. Её сопровождали мужчина и женщина. Они называли друг друга просто по именам, и от нечего делать Рилинд гадал, кем они приходились друг другу. Иногда Рилинд переводил взгляд на толстуху с сыном, которая продолжала охать и хвататься за грудь. Спустя какое-то время женщину с поломанной ногой вызвали на рентген, и Рилинд, который стоял недалеко от них, отделился от стены на тот случай, если будет нужна его помощь. Однако, она не понадобилась, и он снова прислонился к стене, наблюдая, как сопровождающие вдвоём повели пострадавшую в кабинет. Дверь закрылась, а через какое-то время оттуда послышался короткий женский вскрик.

«Что там? — забеспокоился Рилинд, снова отделяясь от стены. — Надеюсь, её не уронили?»

Не успел Рилинд и шагу ступить, как на улице завыли сирены. В кабинетах и на улице раздались громкие крики. Находящиеся в коридоре люди переглянулись, и все, кто мог, попадали на пол, сжались и прикрыли головы руками. Толстуха осталась сидеть на стуле, от страха она стала подвывать, а сын лежал у её ног, тоже прикрыв голову руками. Вдруг раздался оглушительный грохот очень близкого взрыва. Пол заходил ходуном, стены содрогнулись, в окнах вылетели стёкла. Послышались новые взрывы, но уже гораздо дальше. Наконец, звуки сирены замолчали. Поднявшись с пола, Рилинд выбежал на улицу, где его взору предстало развороченное дорожное полотно на дороге у больницы, части взорвавшейся крылатой ракеты, разорванные на части автомобили, оказавшиеся в эпицентре взрыва, и тела раненых и погибших. Прохожие уже бросились помогать раненым, и Рилинд подумал, что надо прикатить каталки. Он развернулся и побежал туда, где они стояли.

«Скольких из них сегодня убьёт мой отец по своей прихоти?» — проскочила мимолётная мысль.

Рилинд не нашёл в себе смелости поговорить с отцом вечером: уж, очень скользкая была тема.

Город Нови-Пазар, терзаемый не первый месяц бомбардировками НАТО, хотя никаких военных объектов или воинских формирований в городе не было, 31 мая 1999 года ещё только просыпался, когда в небе появилось очередное звено военной авиации Североатлантического Альянса. Оказавшись над городом, самолёты сбросили бомбы и умчались прочь, оставив после себя грохот взрывов и разрушенный многоквартирный дом, объятый пламенем, клубами дыма и пыли, оставив под завалами тех, кто в нём находился. Погибли взрослые, старики и дети.

Мерджим и Рилинд в понедельник узнали о случившемся, когда были в больнице. Мерджим отнёсся к новости обыденно. Сердце его очерствело, он сам убивал, чтобы набраться сил и пережить следующий день. Рилинд же пришел в ярость, и Бранимиру пришлось на улице перед больницей некоторое время уговаривать друга перестать посылать проклятия в небо.

— Успокоиться?!! Как можно оставаться спокойным, когда нас просто так убивают?!! — воскликнул Рилинд и с яростью посмотрел на Бранимира.

Тот положил другу руку на плечо и заговорил:

— Я тоже их ненавижу, ненавижу всем сердцем, Рилинд. Ни ты, ни я — никто из нас ничего не может поделать с этим. Но здесь, в больнице, мы с тобой имеем значение, мы можем повлиять на судьбы людей. И у меня должна быть ясная голова и не должны трястись руки от ненависти, когда я помогаю раненым, поэтому я запираю свою ярость на замок глубоко в душе. Ты должен сделать то же самое, потому что ты только губишь себя такими вспышками гнева и в таком состоянии не можешь помогать людям.

Рилинд молчал и смотрел, не отрываясь, другу в глаза. Всё, что говорил Бранимир, было правдой. Ему придётся совладать со своей яростью в отношении убийц в небе. Но что делать с отцом? Вчера он смалодушничал и не поговорил с ним. Вздохнув, Рилинд посмотрел в сторону, а потом опять на друга. В его мозгу словно вспыхнул свет.

— Ты прав. Незачем бессмысленно сотрясать воздух, — произнёс он хрипло, думая прежде всего об отце.

Бранимир, который по-своему понял друга, похлопал Рилинда по плечу, и они вернулись в больницу.

Рилинд сумел взять себя в руки и заняться помощью в больнице. При этом в душе у него появилась твёрдая решимость поговорить с отцом сегодня же. Без всяких «но». Тут он может что-то изменить, и он позаботится, чтобы между ним и отцом было достаточное расстояние, чтобы остаться в живых. Это тоже в его силах.

Выполняя разные поручения в больнице, Рилинд вдруг услышал, как двое врачей тихим голосом обсуждали большое количество смертей в больнице. Такого ещё никогда не было, и никто из них не понимал, в чем дело. Зато Рилинд сразу всё понял и его обдало жаром. Придумав предлог, парень отказался от очередного поручения, чтобы проследить за отцом.

Сердце Мерджима очерствело, его новое «я» имело совсем иные моральные границы. Почувствовав усталость, Мерджим, не задумываясь, пользовался уже проверенным способом, подпитываясь чужой жизненной энергией. Он даже не замечал, что он это делал. Проходя мимо лежащих на каталках больных в периферийных коридорах больницы и думая о чем-то своём, он касался людей, и они тут же умирали. Рилинд, который, как приклеенный, незаметно ходил за отцом, стал свидетелем очередного убийства. Его отец шёл по коридору, навстречу ему медсестра везла на каталке в медикаментозном сне пятилетнего ребёнка, только что перенёсшего операцию после осколочного ранения. Мерджим остановил медсестру, поздоровался и заговорил с ней, спрашивая подробности о ребёнке. Медсестра сказала, что операция прошла успешно, что жизни ничто не угрожает, ранение было несложным. Пока медсестра говорила, Мерджим протянул руку и погладил ребёнка по голове. Тот тут же умер, но медсестра этого не заметила, а Рилинд похолодел в подозрении. Попрощавшись с медсестрой, Мерджим бодро пошёл дальше. Рилинд проводил его взглядом, но следом не пошёл. Ему надо было проверить свою догадку. Он вышел навстречу медсестре с каталкой и бросил взгляд на ребёнка. Тот был синюшный. Медсестра была занята толканием каталки, и на ребёнка не смотрела.

— Подождите! — Рилинд привлёк внимание медсестры, и та остановилась.

Рилинд решительно подошёл к каталке и тронул ребёнка за руку. Она была холодной.

Медсестра перевела взгляд на ребёнка и побледнела. Она кинулась щупать пульс, и конечно же, не обнаружила его. Она подняла на парня испуганные глаза.

— Он мёртв, да? — задал вопрос Рилинд, не сомневаясь в ответе.

— Да. И он холодный, будто давно умер… но это же невозможно! Он был в полном порядке и должен был жить! — медсестра была шокирована.

— Думаю, вам лучше позвать доктора, — произнёс Рилинд, повернулся и ушёл.

Внешне он выглядел спокойным, но он разозлился. И не просто разозлился, а пришёл в неистовое бешенство. Доселе не испытанная ярость захлестнула его с головой.

«Ребёнка! Он себе на потеху убил ребёнка, который должен был жить!» — Рилинд выскочил из госпиталя, уйдя раньше времени и без разрешения. Он не мог находится рядом с Бранимиром, который начал бы его расспрашивать о том, что случилось, ни — тем более! — с отцом, на которого готов был набросится с кулаками, которого ему хотелось просто растерзать!

Он ходил по городу, не разбирая дороги, иногда у него темнело в глазах, голова кружилась, пот прошибал и катился градом по лбу. Рилинд скрежетал зубами. Время для него пролетело незаметно. Он вдруг заметил, что начинают сгущаться сумерки. Значит, отец уже вернулся. Парень решительно направился к дому.

Придя домой, Рилинд застал отца, спокойно ужинающего за кухонным столом. Кровь снова бросилась парню в голову: «Убийца!» Не разуваясь, он быстро подошёл к отцу.

— Я всё про тебя знаю, — выпалил он и уставился в глаза отцу.

Мерджим поднял глаза и как-то изучающе посмотрел на сына.

Что ты имеешь в виду? — после некоторого молчания поинтересовался Мерджим.

Я видел, как ты это делаешь, — Рилинд, продолжая смотреть в глаза отцу, слегка к нему наклонился через стол.

Что я делаю?

Убиваешь, — сипло произнёс Рилинд, и его пробрала дрожь.

«Маски сброшены, назад пути нет!» — мелькнула у парня мысль.

Мерджим резко откинулся на спинку стула, не сводя взгляда с сына. И хотя лицо его изображало непонимание, глаза выражали удивление, а сияние вспыхнуло ярче. Рилинд почувствовал внезапное облегчение. Значит, это правда! Ему ничего не показалось, он не спятил с такой жизнью, которая уже не первый месяц сводила всех с ума страхом и неизвестностью. Несмотря на то, что он был уверен в своих наблюдениях, предательский червячок сомнения, всё-таки, прятался в подсознании. И, вот теперь, он одномоментно сдох.

Не понимаю, о чем ты говоришь, — спокойно произнёс отец, глаза которого вдруг стали чужими.

После его слов Рилинд стремительно подошел к отцу, схватил того за руку своей рукой и зло воскликнул:

Ну же?! Убей меня, как ты убил их! Я знаю о твоём смертельном прикосновении!

Мерджим изменился в лице. Сияние его начало пульсировать. Рилинд же после своих слов почувствовал что-то странное. Через руку, которой он удерживал руку отца, молодой человек ощутил самые сокровенные мысли и желания Мерджима. О, да! Его отец создан забирать жизни других людей, и сидящий в нём пожирающий чужие жизни вампир очень голоден! Он будет убивать всё чаще и чаще… Рилинд знал теперь это так же хорошо, как собственное имя.

Мерджим почувствовал, что что-то происходит, и дёрнулся, пытаясь вырваться, но Рилинд лишь сильнее сжал свою руку, ещё и второй ухватившись за одежду отца. В ощущениях Рилинда было что-то ещё помимо понимания способности Мерджима, и понимание обрушилось на него, словно снежная лавина, придавив и чуть ли не похоронив его сознание.

«Я же могу забрать это у него!» — ошеломленно подумал Рилинд и, сам того не понимая, зачем, он перенял у отца его способность убивать.

Мерджим застонал, а на его лице появился ужас. В полумраке комнаты было сложно понять, но Рилинду показалось, что лицо отца приобрело какой-то голубоватый оттенок.

Что ты наделал?! — в отчаянии воскликнул отец и снова попытался вырваться.

Рилинд же, глядя в глаза отца своими широко распахнутыми глазами, ощущал в себе новую силу, которая овладела всем его существом. Он почувствовал себя всемогущим. В его глазах появилась суровая решимость.

Прости, отец, — произнёс Рилинд. — Так надо!

И Рилинд забрал жизнь у отца. Мерджим успел лишь удивлённо поднять брови в ответ на свои внутренние ощущения, и в тот же миг его взгляд остановился, а его безжизненное тело резко осело. Сияние, окутывавшее его тело, погасло, знаменуя о том, что жизнь покинула этот сосуд. Рилинд почувствовал такой прилив энергии, что ему захотелось пройтись по потолку. Он разжал руки, и холодное тело отца упало на пол со стула.

«Так вот, почему он не мог остановиться. Энергия, фонтан энергии! Я должен был его остановить, иначе бы он продолжал убивать. Он не смог справится со своим умением, он потерял над ним контроль. Это, как наркотик… Со мной такого не случится, я не буду забирать жизнь у людей для того, чтобы хорошо себя чувствовать!» — неслись мысли в его голове, глядя сверху вниз на лежащее у его ног тело отца.

Удивительное дело, но Рилинд в его новом состоянии не испытывал жалости. Он считал, что исполнил долг перед… да, перед Человечеством. «Это всё замечательно, но что мне теперь делать? Куда деть тело и как объяснить внезапную смерть отца? Что сказать о цвете его кожи? Такая синюшная… Может стоит попробовать избавиться от тела? Нет. Его хватятся и будут обязательно искать. Надо сообщить полиции. Но, что им сказать? — Рилинд невесело ухмыльнулся, невольно вспомнив отцовские действия. — Что говорил отец, когда обнаруживалась кончина его пациентов? «Внезапная, необъяснимая смерть», «такое бывает», «вскрытие покажет»? Может, сделать вид, что меня не было дома, когда он умер? Нет, надо уехать! Уехать туда, где меня не найдут». Идея была заманчивой, но за окном уже смеркалось, и он ещё не имел чёткого плана, как всё это осуществить. «Ладно, тогда сделаем вид, что…» Внезапно в городе зазвучала сирена воздушной тревоги, потом послышались взрывы. Они стремительно приближались. Рилинд, бросив последний взгляд на лежащего отца, быстро прошёл в ванную комнату и лёг в пустую ванную, свернувшись и прикрыв голову руками. «Пронесёт или нет?» — мелькнула мысль в голове, и тут мир оглушительно взорвался. Единственное, что успел услышать и понять Рилинд, так это резкий грохот и, что на него сыпется град бетонных осколков. Тут его что-то больно ударило по голове над левым ухом, и всё погрузилось во тьму.

Рилинд видел сон, словно поднялся над Землёй высоко-высоко, туда, где по орбите неслась российская орбитальная станция «Мир». Он смотрел на тёмную сторону Земли и видел сотни светящихся точек во тьме, которые двигались. Он откуда-то знал, что это были особенные люди, светящиеся, как его отец. Все они жили в разных странах по всему миру и, скорее всего, не знали ничего друг о друге и о своём свечении. И у каждого из них была своя особенность. Кто-то о ней знал, кто-то — нет. «Каждый из них — ходячее оружие, — возбуждённо подумал Рилинд. — Их же целая армия!»

Вот оно, нужное решение! «Я сколочу тайную армию из особенных людей, и тогда… тогда они мне за всё заплатят! За жадность, за богатство на крови, за отравленные детство и юность, за смерть матери, за то, что отец стал убийцей — за всё!!!» Ему захотелось узнать особенность каждого из них, рассказать им об их сиянии и дать им возможность воспользоваться своими уникальными возможностями. Да, именно так. Они будут использовать свои возможности с целью Правосудия во имя Человечества. Он возглавит их потому, что они не видят друг друга, а он — видит. И он не только видит, но ещё и обладает своей особенностью, как и они. «Как же их много!» — подумал Рилинд, нависая над Землёй. Он улыбнулся и потянулся рукой в сторону сотен светящихся точек, и те стали соединяться друг с другом светящимися линиями, образуя густую сеть на поверхности планеты. Когда под Рилиндом уже всё сияло от линий, он стремительно полетел вниз, приближаясь к сияющим людям. И тут его резко накрыла непроглядная тьма.

Спасательная бригада ночью при поддержке техники разбирала завалы жилого дома. Редкие столбы света от фар подсвечивали руины. Спасатели извлекали одно тело за другим и укладывали штабелями в стороне, там, где их упаковывали и отправляли в морг. Подняв и убрав краном очередной обломок бетонной плиты, спасатель обнаружил в погнутой железной ванной тело человека, густо засыпанное мелом, цементной пылью и кусками бетона. На голове над левым ухом была каша из пыли и запёкшейся крови.

Ещё один, — вздохнул спасатель.

Он ухватился поудобнее и потянул на себя тело и чуть не выронил его, когда оно внезапно издало слабый стон.

Живой! — возбуждённо закричал спасатель. — Тут живой!

К нему тут же поспешило несколько его коллег. Вместе они аккуратно извлекли из ванной пострадавшего и отнесли его к карете Скорой помощи. Пострадавшего переложили на каталку, и медики стали спешно готовить его к отправке в больницу.

Приоткрыв глаза, обессиленный Рилинд посмотрел на склонившихся людей, что-то с ним делающих.

Где я? — еле слышно спросил он. — Что происходит?

Тихо, парень! — ответил один из медиков. — Тебе повезло выжить после обрушения дома. Мы тебя вытянем — обещаю!

Обрушения? — всё было, как в тумане, казалось дурным сном.

А ещё очень сильно болела голова. Сознание медленно возвращалось вместе с памятью. Он и отец… потом отец умер, была сирена, и этот грохот… В их дом попали!?

— Город опять бомбили, — объяснил медик, усаживаясь на скамью рядом с Рилиндом. — В твой дом попала ракета и обрушила его.

— О, господи, — произнёс Рилинд, думая о том, что теперь все подумают, что его отец умер под завалом.

Он почувствовал облегчение. «Мосты сожжены. Откуда эта фраза? Всё равно. Главное… Что главное? Главное… я — свободен», — Рилинд глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Эй, парень! Оставайся с нами! Говори со мной! — тормошил его медик, раскачиваясь в такт движения кареты Скорой помощи, везущей их в больницу. — Как тебя зовут?

Огни на тёмной половине Земли… светящиеся люди… сеть… Армия! Отмщение! Рилинд открыл глаза и взгляд его стал осмысленным. Он — свободен, и у него есть цель!

— Как тебя зовут, помнишь?

Сказать этому человеку, что он Рилинд Ругова — сын Мерджима Ругова? Ни за что! Сейчас, когда прошлая жизнь превратилась в руины, самое время исчезнуть Рилинду Ругова навсегда. Да, так он и сделает. Исчезнет. Рилинда Ругова больше нет. Он несколько раз сглотнул и произнёс:

Эдон, — прошептал Рилинд. — Меня зовут Эдон.

Эдон? — переспросил медик и записал. — А фамилия?

Не помню, — ответил Рилинд, думая, что чем меньше о нём будут знать, тем меньше следов он оставит, когда исчезнет.

Он будет делать вид, что забыл фамилию. Пока будет выздоравливать в больнице — составит план…

Ладно, — кивнул медик. — хотя бы имя помнишь. Уже хорошо.

В какую… в какую больницу… — попытался узнать Рилинд, вдруг подумав, что его везут туда, где работал его отец, а он помогал. Тогда будет очень скоро известно его настоящее имя.

Но голос его подвёл. Шёпот был тихим, а медик в это время решил что-то спросить у напарника. Рилинд закрыл глаза и вручил свою судьбу провидению.

Карета Скорой помощи доставила пострадавшего совсем не туда, где когда-то работали врач Мерджим Ругова и его сын — доброволец, поэтому Рилинд так и остался для всех Эдоном. Эдоном, который забыл свою фамилию.

И вот теперь, стоя у тёмного окна и глядя на проходящих внизу жителей Амстердама, Эдон ожидал рассвета, намереваясь воплотить в жизнь свой план, нацеленный на одного единственного человека, но затрагивающий множество серых фигур, бредущих сейчас внизу по своим делам. Всё было готово для его исполнения.

В дверь кто-то негромко и нетерпеливо постучал. Эдон тут же направился к двери: стук был условный. Открыв дверь и увидев только одного пришедшего, Эдон нахмурился, их должно было быть больше. Соратник, а точнее, подчинённый вошёл, а Эдон выглянул в коридор, после чего закрыл дверь. Они отошли в середину комнаты.

— У нас проблема! — мрачно произнёс гость.

Почему ты один? — Эдон сцепил зубы, предчувствуя, какие услышит новости.

Другие, — начал объяснять гость. — Как только Власта попыталась вступить с Другим в контакт и отдать ему приказ, он напал на неё.

Она?.. — горло перехватило, и Эдон замолчал, а глаза его широко распахнулись.

Жива! — тут же последовал торопливый ответ. — Власта жива. Он лишь оттолкнул её от себя, но она сильно ударилась головой. Сотрясение мозга средней тяжести.

А что же остальные в это время делали?! — вскипел Эдон, чувствуя облегчение от того, что Власта осталась жива и выздоровеет. — Почему ничего не предприняли?!

Предприняли! — возразил гость. — Группа окружила Другого и попыталась взять в плен, пока я уводил Власту. Но… — тут гость замолчал и искоса посмотрел на Эдона.

Да говори уже, чёрт возьми! — воскликнул тот. — Где группа? Где Другой?

Он ушел, а группа… все погибли.

Что?! — Эдон ушам своим не поверил. — Все мертвы?! Ты уверен?!

Я видел их всех мёртвыми.

Видел? И только?

Их полиция складывала в чёрные мешки.

Эдон запустил руки в волосы и так прошёлся туда-сюда по комнате, о чём-то раздумывая. Остановившись возле пришедшего, он спросил более спокойно:

Как такое могло случиться?

Он расправился с группой голыми руками, положил всех прямо там, где они его и настигли.

Голыми руками? Черт меня возьми! — такие подробности озадачили Эдона. — Почему сразу не связались со мной?

Власта запретила нам пользоваться средствами связи. Она теперь уверена, что Другие намного превосходят нас в развитии, техническом тоже. Потому меня прислала к тебе, чтобы лично сообщить обо всём.

Проклятье! — громко выругался Эдон и стал возбуждённо ходить по комнате.

Новость была очень плохой, и это ещё слабо сказано. На самом деле новость была чудовищной, сулящей в будущем множество неприятностей. Но сегодня об этом можно не думать, сейчас на очереди был Виктор. Когда он с ним закончит, можно будет заняться Другими.

Власта ещё просила передать, что теперь Другие нами точно заинтересуются, она уверена в этом, — добавил гость, глядя на Эдона.

Тот нахмурился и на лице заиграли желваки.

Хорошо, — произнёс Эдон после короткого молчания, — возвращайся к Власте и позаботься о ней. Позже я сам её навещу. Одну её не оставлять. Ты за неё отвечаешь, понял?

Гость кивнул, простился и выскользнул за дверь, а Эдон остался один на один со своими новыми и прежними заботами.