Знакомимся. Вера Поликарповна, неунывающий библиотекарь, автор дамских романов и счастливая владелица розового велосипеда. Ее тридцатый день рождения прошел в обществе вина, лучшей подруги и любимого кота. Она давно не верит в сказки, не собирается замуж и не грезит детьми. Но все меняется, когда в доме напротив появляется ОН, Свет Где-то смешно, где-то грустно, где-то, может, будет горько, но в жизни многое зависит от точки зрения, и Вера об этом расскажет. Женская история ни о чем, или сказ о том, как Вера со Светом дружбу водила.
К двадцати пяти, в крайнем случае, к двадцати семи годам каждая приличная, уважающая себя свободная девушка мечтает срочно, желательно на следующей же неделе, выйти замуж и родить ребенка. Ребенка родить на следующей же неделе, конечно, не получится, с природой не поспоришь, но вот зачать вполне себе задача посильная. На беду, к указанному возрасту все подходящие «приличные музчинки» уже заняты, неприличные нафиг не нужны, а «брачные дембеля» умны, осторожны и изворотливы — дичь стреляная, редкоуловимая.
В двадцать девять свободные девушки, все еще не сошедшие с дистанции, чихают на первый пункт плана и отчаянно пытаются реализовать второй. Для второго годятся и «дембеля», и «женатики», но ни те, ни другие, к огромному разочарованию барышень, в дополнительных детях не нуждаются, а пользованные презервативы предусмотрительно уносят с собой.
После тридцати так и не отважившиеся на искусственное оплодотворение и судьбоносное свидание с «неприличником» дамы успокаиваются, налаживают одинокое размеренное бездетное существование, подбирают ободранного уличного кота, приобретают страсть к хорошему виски и с любопытством первооткрывателя изучают жизнь как таковую.
Бинокль я купить сначала стеснялась. Мало ли, гостя вот так приведу, а тут оружие массового изучения. Две недели промучилась, подслеповато щурясь в окно, плюнула на имидж, в ближайшем военторге обзавелась полезной вещью, и глядючи на «Уральские пельмени», обозвала вещь зюкзюком. До сих пор радуюсь.
Каринка тоже радовалась после покупки, но попеременно, пока я у нее зюкзюк не отнимала. Потом она отжимала его обратно — две минутки радости, и снова в бой шла я. В итоге зюкзюком обзавелась и она, переиначив на свой лад в «зыркзырк». Вот так мы и стояли с зюкзюком и зыркзырком по средам и субботам на моей кухне напротив окна, изучая аполлоноподобного Хуана из соседней элитной новостройки «Пандора».
Звучное латиноамериканское имя родилось у нас не сходу. С месяц назад, когда в пару-тройку квартир «Пандоры» въехали первые жильцы, а в остальных подходил к концу или шел полным ходом ремонт, попался мне на глаза в окне четвертого этажа голый мужик. Бесцеремонно отодвинув на малярном столе ведра, кисти, тряпки и валики, он так вдохновенно «общался» с лежащей на освободившемся от ведер, кистей, тряпок и валиков месте блондинкой, что я просто не смогла не залюбоваться этой картиной и не обжечься кипятком из чайника.
— Аполлон, — авторитетно заявила я Каринке спустя неделю.
— Хуан, — вкрадчиво уточнила она, созерцая ту же блондинку, но уже стоящую на коленях.
Хуан, так Хуан, кто я такая, чтоб спорить о мужчинских достоинствах с Каришей? Мужчинок у нее было на целых один больше, чем у меня.
Созданием Хуан оказался крайне точным: являл свой божественный голый зад исключительно по средам и субботам с восьми до десяти вечера. В остальное время он тоже появлялся, но при галстуке и лишь для того, чтоб пораспоряжаться рабочими да пометить новую территорию всякими мальчиковыми ништяками: адская стереосистема, домашний кинотеатр, здоровенный холодильник, беговая дорожка, внушительная боксерская груша — пока все, что успел.
— Динозавр, — определили мы с подругой, узрев два последних экспоната.
Динозавры — вид особый, окольцовыванию не поддающийся ни при каких ухищрениях, обитающий исключительно в офисах, самолетах, встречах, двусторонних диалогах и, самое основное, в спортзалах. Если из обычного трудоголика еще можно раскаленными щипцами женской хитрости вытянуть время на «личную жизнь» и свадебное путешествие, то этого не пронять ничем. Динозавр привлекателен со всех сторон, но пользы от него, как от манекена. Так… Чисто со стороны поглазеть, как юная блондинка приобретает нашу с Каринкой мудрость на личном опыте.
— Может, женится? — настраивая зюкзюк, романтично пробормотала я, глядя, как Хуан легко и непринужденно предвосхищает все вероятные попытки любовницы заполучить миллионы вероятных причин для воссоединения душ.
— Ага, — не вникая в смысл моих слов, ответила подруга.
Я расстроено вздохнула. Девочку было, конечно, искренне жаль, столько усилий потратить на Динозавра — это не шутки. Но с другой стороны: кто не рискует, тот не пьет шампанское.
— Отставка! — провозгласила победно Карка, радостно и со стуком впечатав окуляры своего зыркзырка в мое кухонное стекло.
— Где? — инструктаж по технике безопасности откладывался на неопределенный срок в связи с боевыми реалиями.
Я оглядела кислую мину блондинки и суровый фэйс Хуана. Буря готова была вот-вот разразиться над их головами.
— Тьфу, — в сердцах сплюнула Карина, когда буря миновала, и ребята разбежались взаимным поцелуйчиком.
Случилось ли расставание или же нет — осталось тайной за слоями кирпича, бетона, проезжей частью и двумя стеклопакетами. Квартиру блондинка покинула в гордом одиночестве, хозяин же впервые за все время изменил личному графику и, вытянувшись на неприличного размера кожаном диване, погрузился в медитативное созерцание футбола.
— Обалдеть! — восхитилась я.
— Переехал, значит. Субботний вечер с футболом, — мечтательно протянула Каринчик.
— Ты о футболе так размечталась?
— О футболе, — скептично взглянула на меня подруга, отложила бинокль и откинулась на кухонном стуле. — Чего делать будем, когда Хуан шторы вывесит?
— Учиться жить без его голой задницы. — Я еще немного понаблюдала за нашим общим героем, убедилась, что залип он в телик всерьез, и последовала примеру Карины.
— С ума сошла?! Это как «Рабыню Изауру» на середине бросить!
— Ну не тырить же у него жалюзи и шторы, в конце концов. — Не поняла я, к чему она клонит.
— Вер, прыгни на его «траходром», а?
Я подавилась остывшим чаем, который, на свою беду, попыталась отхлебнуть.
Карина смотрела на меня задорным, обещающим немыслимые приключения взглядом, я отвечала кашлем и слезящимися глазами.
— А сама? — наконец вышло произнести у меня.
— У меня на следующей неделе Турция с Жориком. Все и так чики-чирики: пузико, денежки, второй подбородок — не мужчина! Мечта! А у тебя только ободранный хамоватый Фофик и есть, и тот по бабам дворовым, подвальным шарахается. Вот где он сейчас?
— Мау! — словно услышав слова Карины, провозгласил Пофиг из-за холодильника.
— Ой, господи, — вздрогнула подруга и правдоподобно прижала ладонь к сердцу.
— У меня еще Эдуард есть, — решила не сдаваться я подобному неоправданному наезду.
— А если Эдуард поломается?
— В ремонт отдам или новый куплю.
— К Хуану еще руки прилагаются, язык и туловище ничегошное, — просветила меня Карина.
— И блондинка, — закончила мысль я.
— Блондинка — балласт, к тому же ты тоже блондинка и тоже ничегошная.
— И ничего уже не хотящая, — снова договорила за подругу я. — Ткнула б ты пальцем в него года три назад. Мне б даже команда «фас» не понадобилась. — Я, сощурившись, взглянула на окна «Пандоры». — А сейчас как-то лениво уже. Глаза мазать, чехол натягивать, волосики на бюгудю навинчивать, с каблучков не падать. И все ради чего? Ради строго распланированного секса с Динозавром? Нет. Я внезапности хочу и долго лениво валяться на кровати.
— Эх ты, — махнула рукой Карина, но все-таки заулыбалась.
В десять лет девочки мечтают о любви вечной, в пятнадцать — о любви преданной, долгой и красивой, в двадцать — о страстной, фееричной и всепоглощающей, в тридцать о любви мечтать надоедает.
В недрах Кариночкиной сумочки голосом Фомина зачирикал телефон.
«Ла-ла-ла. Все будет хорошо», — надрывался аппарат, пока хозяйка отчаянно пыталась добыть его из хитросплетения многочисленных, якобы привносящих в жизнь женщины и эстетику, кармашков. Наконец злостная трубка нашлась, и Карина сладко промурлыкала:
— Да, Жорж? Конечно, все готово. И я договорилась о скидочке. — Она рассмеялась словам собеседника. — А ты мой мужчина. Уже собираюсь и бегу.
Я поднялась из-за стола, дошла до буфета и включила чайник.
— Жорж?
— Он самый. Мужчинка мой.
— Не, я не о том. Жорж?! — меня начал душить смех.
Карина пожала плечами.
— Все по теории. Шкаф зови тумбочкой, тумбочку зови шкафом. Вот был бы он под два метра — был бы Жориком или котиком. Уменьшать и ласкать то, что и так до тебя уменьшено природой и обласкано любимой мамой, нельзя. Вот Хуан вполне сойдет на зайчика.
— На кролика он сойдет. — Я прошла вслед за подругой в коридор и наблюдала, как она, матерясь, втюхивает ноги в изящные босоножки на тонком высоком каблуке.
Справившись с туфлями, она выпрямилась и одернула платье.
— Я поскакала. А ты все ж подумай о Динозавре. В конце концов, не жениться ж ты на нем собралась.
— Замуж выходить, — поправила я.
— Это в позапрошлом столетии бабы замуж выходили, а нынче мужик пошел не тот. Теперь мы женимся.
— Тьфу на тебя еще раз. Не хочу. Я женщина ранимая, вдруг влюблюсь, а он бросит, предаст и растопчет мое нежное девичье сердечко.
Карина сурово нахмурилась, глядя на мое деланно серьезное выражение лица. Не выдержали мы одновременно, рассмеялись.
— Ладно. Пока, нежная барышня.
— Счастливо, умудренная женщина.
Я закрыла дверь и направилась на кухню, проверить действия объекта. Объект спокойно дремал на диване. Я пожала плечами и задумалась о планах на воскресенье.
Я глубокомысленно созерцала лысину Рудольфа Альбертовича и остервенело грызла нижнюю губу.
— Доченька, а как дела на работе? — попробовала разрядить обстановку мама.
— Нормально. — Голос слегка сорвался на визг при ответе, отчего Альбертович, и без того напряженно сидящий напротив, подпрыгнул.
Мама протянула руку и успокаивающе что-то там под столом лысому погладила. Я понадеялась, что ладонь или, на крайняк, коленку. Лысому помогло не очень, дергаться меньше он не стал.
— Как Карина?
— Хорошо.
В комнате вновь воцарилась гнетущая тишина.
Когда родители развелись, а отец вновь женился, я, несомненно, желала маме счастья, тем более что с развода минул не один год, но к реальности оказалась не готова. Мамино счастье походило на немую бритую каланчу, откликающуюся на имя Рудольф. Мама рядом с ним казалась тоненькой, хрупкой и невесомой. Вот так размахнется своими граблищами ведь и поломает ненароком родительницу.
Я продолжила сосредоточенно, а главное, молча изучать Альбертовича, Альбертович в свою очередь изучал столешницу. В принципе, это знакомство ничем существенно не отличалось от моего знакомства с мачехой три года назад. Она точно так же готова была начать дергать глазом и подпрыгивала при каждом резком звуке. В дальнейшем тетка оказалась ничего так, правда, с единственным существенным недостатком: взрослой и чертовски незамужней сукой-дочерью. Я в сравнении с той барышней — прелесть. Папа, по глазам видела, последний год начал призадумываться о вторичном разводе. Последняя мысль натолкнула меня на новый уточняющий вопрос:
— Дети есть?
На этот раз подпрыгнули оба: и маман, и бритый.
— Есть, — выдавила родительница.
— Сын, — уточнил Рудольф.
— Это хорошо, — плотоядно улыбнулась я, чем спровоцировала дальнейшее умалчивание стратегической информации со стороны потенциального отчима.
Не так он меня понял, да и бог бы с ним. Я, конечно, женщина здоровая и по мужской ласке фанатею все еще, но чистая квартира и возможность делать что хочу и как хочу, не оглядываясь ни на кого вокруг, уже перевешивает чашу тоскливого одиночества, делая одиночество не таким тоскливым.
— Может, еще чаёчку? — попробовала разгладить измятую скатерть первичного знакомства мама.
Мы с Рудольфом одновременно оглядели наши все еще наполовину полные чашки и согласно кивнули. Видимо, оба порешив на том, что порой стакан все же наполовину пуст, а не наполовину полон. Маман радостным галопом, почирикивая, словно освободившаяся из плена птичка, поскакала на кухню, звеня нашими чашечками. Альбертович подождал, пока она скроется за поворотом, и уставился на меня уже далеко не безобидным взглядом.
— Вера, — начал проникновенным шепотом он.
Я заулыбалась и уставилась на него горящими в предвкушении боя глазами. Острые ощущения — это всегда интересно. Альбертович Рудольф осекся и прищурился. В мгновение оценив ситуацию, я поводила бровями вверх вниз, чем спровоцировала ожидаемый смешок с его стороны. Очевидно ж, что передо мной далеко не тюфяк и не слабак, как показалось вначале. Мужик сильный, с таким лучше дружить, раз он решил мамку окучить.
— А квартира на две трети моя, — без предисловий прошипела я.
— А она мне не нужна, — точно так же ответствовал бритый. — У меня своя.
— А тортику принести? — закричала с кухни мама.
— Да! — получилось у нас с Рудольфом одновременно.
— Пенсионер? — задала я новый наводящий вопрос.
— Трудоголик.
— Зарплата?
— Регулярно, — не растерялся дяденька, окончательно меня покорив.
— Вредные привычки? — я расслабленно откинулась на спинку дивана, демонстрируя тотальное благодушие.
— Доху… Полно.
Поправка вышла очаровательнейшей.
— А вот и чаёк, — запричитала мама, несясь с подносом с кухни так, словно собиралась выиграть соревнования по международному домохозяйскому биатлону.
Видимо, наше с Рудольфом перешептывание не производило впечатления мирного диалога. Напрасно. Мы подружились.
— Мам, торт чудесный, как обычно, — закинула я дров в прогорающий костер материнской нежности.
Родительница заулыбалась и почему-то потянулась обнимать что-то у Альбертовича под столом. Нет бы дочку обнять, а она части тела мужика чужого. Я улыбнулась матери в ответ и запихнула в рот кусочек растолстина побольше, чтоб жевалось подольше. Говорить расхотелось вообще. Хотелось завалиться на свою одинокую девичью кровать, потискать ободранного, протестующего, стремящегося к весенне-летнему загулу Пофига и похлюпать под «Аватар», завывая вместе с Леоной «I see you».
— Ну что, — многообещающе произнес лысый. — Завтра вечерком познакомлю со Светом.
Я непонимающе уставилась на великого инноватора и только мгновение спустя сообразила, что Свет — это имя. Назвал дяденька сына, ничего не скажешь. Такой же лысый бугай? Или в маму пошел? Вот, кстати… Я открыла рот и вовремя его закрыла. Все же нетактично спрашивать, где мама Света, мало ли, какую рану могу зацепить. Тоже не дело.
— Как у него на работе? Повышение дали? — заинтересовалась родительница чужим ребенком, отчего родной ребенок получил незабываемый прилив обиды и забил себе в рот кусок торта еще больших размеров, нежели предыдущий.
Рудольф увлеченно понаблюдал за процессом, сочтя его, очевидно, чем-то сродни фокуса, и обернулся к возлюбленной.
— Да, все отлично.
— Они с сыном программисты, — гордо произнесла мама, глядя мне в глаза.
— М-м-м, — протянула псевдовосхищенно я. Круть.
— Я слышал, Вер, вы писатель? — поддержал светскую беседу Альбертович.
— Угум-гум, — кивнула «писатель».
— Романы про любовь пишет. Библиотекарь. — Не добавила родительница дочери крутости в глазах чужого дяди.
Впрочем, если верить выражению глаз дяди, он это все уже слышал не один раз и даже выучил названия пары-тройки творений.
— Я прочитал «Библиотекарь для темного демона. Крещение любовью». Неплохо.
От неожиданности я открыла рот и вытаращилась на смертника. Он правда любовный роман прочел? Никто ж из родных-близких не читал. Зачем он это так со мной? Там же секс есть… Мне как-то резко поплохело.
— А вторую книгу не начинал еще? — заинтересовалась мама.
— Времени пока не было, но купил.
Я икнула. Организм испытал острый недостаток текилы в крови. Или виски. Лучше виски. Спас меня от жесточайшей пытки телефон Альбертовича, потребовавший немедленного внимания к звонящему. Ухватив удачу за хвост, я бегом собрала манатки, распрощалась с влюбленной парой и ретировалась домой, подальше от своей писательской славы.
…
— И ты что?
— Сбежала, — повторила я недовольно Карине.
Подруга шумно выдохнула в трубку, то ли смех ее разбирал, то ли душил кашель — черт разберет.
— Готовься, Верунчик. Будет ржачно. Он вокруг сына бетонный забор возведет, особенно после той пикантной сцены в парке под деревом.
— Ой, я-а-а, — простонала я, закрыв глаза ладонью.
К состоянию «поплохело», так и не покинувшему мое грешное тело, добавилось «померла со стыда». Вспоминать, что там мог вычитать мамкин ухажер, из жалости к себе самой не стала, и надо же было додуматься мне по приходу позвонить за утешением Карине.
— Да, ладно, хорошая сцена. Подробная.
— Молчи, — предупредила я следующий краткий и точный эпитет в адрес своих излияний. — Вот если б это ты написала, а прочитала мама Жоржа…
— Не пугай, у меня сердце слабое, — пробормотала подруга, сдерживая смех.
— Ха-ха.
— Серьезно, — перешла на нормальный диалог Карина. — Тебе не все ли равно, что там прочел и чего не прочел родительский хахаль? На святую деву ты не похожа, монашкой не представлялась, на великую культурную ценность не претендуешь. Любовный роман, он и в Африке любовный роман, в какую фольгу его ни оберни. Регенты, англичане, шейхи, опекуны, полицейские, эльфы, пираты, вампиры — один хрен, сюжет не меняется. Есть она, есть он и есть тыдыщ, то бишь любовь. Женщинам ж антураж — для эстетики восприятия, главным всегда и везде остается пресловутый Тыдыщ. У кого-то Тыдыщ целомудренный и чистый, как роса поутру, у кого-то стерильный, как наволочка в больнице, бывает грязный коврик у порога, или симбиоз Камасутры со справочником по анатомии. Еще медленный эстонский Ты-ы-ы-ыдыщ, когда трехтомник венчает первый скромный поцелуй. И не забудь сверхзвуковой Тыдыщ, когда в четвертом абзаце первой главы его естество входит в…
— Ты увлеклась, — перебила я Карину.
— Я увлеклась, — не прерываясь и не меняя интонации, согласилась она. — Короче, пофиг.
— Пофиг гуляет.
— А Хуан? — вписалась в поворот диалога Карина.
— Не знаю. Я про него забыла.
— Ну, так иди глянь. Не отлынивай. Давай, давай, — нетерпеливо подстегивала она, пока я разувалась и шла на кухню.
Взяв с холодильника «зюкзюк», я направила оружие массового наблюдения на темные соседские окна.
— Мальчик гуляет, — резюмировала я в трубку и вернула бинокль на место.
— С кем?
— Не знаю.
— А-а, — разочаровалась Карина, — гуляет, в смысле, вне дома. Печально. Чего наденешь? — вернулась она к прежней теме.
— Носки, — я как раз направилась за ними в комнату.
— Будешь очаровывать Света носками? Чудное имя, кстати.
— Политкорректная стала, да? Женское оно… Имя.
— А вот здесь, дорогая моя, ты придираешься уже. В оригинале там что-то русское, красивое. Пересвет, например. Или… Не помню, чего там еще на «свет» заканчивается у славян, но это точно будет мужественно.
— Главное, чтоб вся мужественность в имя не ушла.
В трубке послышалась возня и приглушенные голоса. Карина тихо взвизгнула и неприлично захихикала.
— Жорж домагивается? — предположила я, и по новому смешку подруги поняла, что угадала. — Я потом перезвоню.
— Уг-ку, — ответила Кариша.
Кнопочку «завершить» на смартфоне я нажимала уже на более громком «не дергай за сись…» За что конкретно там дергал Жорж, я услышать не успела, да и чего-то как-то не хотела.
Теряю я ее, однозначно теряю. Последний незамужний рыцарь покидал ряды ордена Благородных Девиц, сраженный вражеским мечом в самое сердце. Как бы там ни шутила Карина, но Жорку она любила. Мама Жоры, понятное дело, от потенциальной дочери не в восторге, но ее понять можно. Если б такая девица вздумала с моим сыном «дружбу» водить, я б ее убила, честное слово. Каждой женщине хочется видеть возле сыночка милую, добрую, серьезную девушку, а не великовозрастную раздолбайку с непредсказуемыми выходками. Ежели она сукой окажется, ведущейся на материальное добро, а не бабой нормальной? Впрочем, волновалась Жоркина мама почем зря. Каринка в плане отношения к мужикам к моменту первой встречи с благоверным уже сильно смахивала на меня. Проще говоря, ей было приятнее существовать наедине с собой, чем готовить кушаньки заядлому холостяку, о чем она этому самому холостяку и сообщила на первой же минуте знакомства. Как сейчас помню кафе, мороженое, мы и Жорж с товарищем возвышаются над нашим столиком.
— Можно к вам присоединиться, дамы?
— Перепих — не тема. Мне лениво. Стиркой, готовкой не занимаюсь, вежливость к родственникам не проявляю, льстить не буду, и только на этих условиях готова выйти замуж.
Прилив впечатлений от подружкиных речей смыл обоих соискателей без труда, чего она, собственно, и добивалась. Одного Кариша не учла, что Жорж попадется ей в бассейне после фитнеса. Диалога или тем более взаимного влечения у них там не сложилось, само собой. Он все-таки не мазохист подходить к странноватой на всю голову тетке, да и еще тогда, когда она не при параде. Хочешь спугнуть мужика — смой косметику и одень резиновую шапочку для плавания. Даже если шапочка будет розовая и в цветочек, краше твой туго обтянутый череп от этого не станет.
Это в любовных романах ее прекрасное запретное тело скользит в воде, заставляя героя сгорать от желания прикоснуться и заполучить героиню в койку, сломив всякое сопротивление с ее стороны. В реале, получив от ворот поворот, мужик со спокойной совестью идет дальше. Баб, что ли, на свете мало? Если б не грибковая инфекция, каверзно поразившая ноги будущей влюбленной пары, и не уникальная способность Каринки в жажде расправы сносить всех и вся — фиг бы они с Жориком заговорили. А если б не время, проведенное за совместным выбиванием материальной компенсации из фитнес-центра, то фиг бы они сходили на свидание. Подруга до сих пор с блаженной и романтичной улыбкой вспоминает, как Жорик чесал и мазал ей пятки. Лично мне с моим живым воображением от этих рассказов не по себе. Впрочем, у каждого своя романтика.
Я полюбовалась на свои шерстяные белые носки и отправилась к окну. Открыв раму пошире, высунулась на улицу и принялась дурным голосом на максимальной громкости орать: «Пофи-и-иг». Старые жильцы были в курсе, что это не припадок у соседки, а кота домой жрать зовут. Зато частые прохожие с удивлением косились на странноватую женщину. Минуты две я погорланила — обычно этого вполне хватало, чтоб питомец услышал хозяйку и потрусил домой на глаза показаться. Через полчасика еще поору, на случай если далеко где был и не слышал.
Я выпрямилась, и надо же мне было взглянуть на полюбившиеся четыре окна «Пандоры». Оттуда на меня не мигая смотрел впечатленный Хуан. Видимо, помещение проветривал, и сквознячок донес истошный женский вопль. Как-то меня так пробрало прямо… Нет. Не от смущения. Смущение я переросла лет пять назад. Пробрало меня ёрничать. Ещё, как назло, эта блондинка в памяти всплыла. В общем, я возьми да и изобрази наигранное сексуально-заманчивое закусывание нижней губы в адрес аполлоноподобного. Аполлоноподобный сначала дернулся, потом пожал плечами и отвернулся. Ладно, юмор у всех разный. Я закрыла окно, опустила штору и отправилась на кухню, писать продолжение очередной романтишно-эротишной эпопеи.
«…Ира таяла в его руках, одна за другой волны оргазма смывали ее с головой, заставляя растворяться в этом мужчине. Сейчас его демоническая сущность правила бал, заставляя…»
Опять «заставляя». Чертовы повторы. Чтоб мать их. О чем это я?
«Сейчас его демоническая сущность правила бал, вынуждаяя…»
— Чтоб!.. — Я выругалась вслух и стерла дополнительную букву «я».
Эротичный настрой начинал медленно сходить на нет. Еще разочек матюгнувшись, продолжила ваять нетленку.
«…вынуждая отдаваться ему целиком, без остатка. Глаза его горели…»
Слишком много «его». Местоимения — адская ловушка.
«…без остатка. Кем бы он ни был, что бы ни сотворил, Ира готова была идти следом. То невероятное абсолютное ощущение близости, раз за разом сжигающее ее изнутри».
В философию ушла.
Я нервно поерзала на диване, стараясь устроиться поудобнее. Держать ноутбук на коленях — задача не из разряда приятных, но вполне себе терпимая. В искусстве жертвы неизбежны.
— Вер, еще вина?
Я перевела невидящий взгляд на лысого, постепенно возвращаясь в реальность.
— А что ты там пишешь? — проявил недюжинное любопытство Альбертович, так и не дождавшись ответа на предыдущий вопрос.
— Про то, как голый демон с огромным чле…
— А-а, мне вина еще дольешь?! — практически взвизгнула мама.
Рудольф задумчиво оглядел ее полный бокал и потянулся к бутылке.
— Конечно, долью.
— Какой все-таки ненормированный график, — запричитала родительница, стараясь отвлечь любимого мужчину от дочерней тотальной честности.
— У кого он нормированный, — поддержал ниочемную беседу Рудольф. — Это ненадолго, не переживай, — успокоил он маму.
Словно повинуясь словам хозяина квартиры, задребезжал дверной звонок. И это означало только одно — к нам явился Свет. От этой библейской мысли я хрюкнула, подавляя приступ смеха. Ну да. Со вчера мало чего поменялось и имя до сих пор слегка прикалывало.
Альбертович неторопливо отправился открывать. Мама же, пока суженый отвлекся, сурово погрозила мне пальцем, на что я заулыбалась и изобразила непотопляемый жест «V».
— Знакомьтесь! — с интонацией ведущего мирового телешоу провозгласил вошедший Альбертович. — Мой сын Пересвет…
Права была Кариша. Пересвет он. Я, затаив дыхание, ждала обладателя имени. Даже ноутбук закрыла и в сторону отставила. Каков он, мужественный сын бритого программиста? С чем пришел он к нам? Добрый ли человек, али злой?
И вот в дверном проеме возник он…
— Хуан Рудольфович?! — всплеснула я руками, понимая, что хуже врага, чем мой бескостный язык, у меня просто нет.
Да и у мамы моей тоже. Победная, гордая улыбка сползла с лица Альбертовича.
— Какой Хуан? — не понял мамулин суженый.
А теперь, по закону жанра, поскольку я вся такая язвительная прям такая, и вся такая нахальная, и неприступная, и не нуждающаяся в отношениях, мужик проникнется раненой гордостью, воспылает дикой страстью и прилипнет ко мне, как банный лист к заднице. Ну да… Разбежался и прыгнул.
— Ой, да это, наверное, очередной персонаж! — вступилась моя находчивая родительница. Кровные узы на лицо, а точнее, на язык. Мама только на первый взгляд божий одуванчик, на деле она у меня кусается. — Вера и на улице так же себя ведет с прохожими. «Ой, мама! Смотри, это же Астарот!» Или «это же Катя!» Вот и думай, какой Астарот, какая Катя… А давайте перейдем сразу к главному! Свет, ты голодный, наверное?
Рудольф расслабился, заулыбался, Рудольфович же, смерив меня прохладным взглядом, кивнул маме и прошел к ближайшему креслу. И вот что поразительно: я не напряглась, не расстроилась и даже не ощутила и намека на «печальбеду». Когда по-настоящему устаешь от чего-то, начинаешь воспринимать жизнь под иным углом. А я от многого устала. Стоит лишь задуматься о жизненных устоях, воспринимаемых нами с детства как должное, и волосы дыбом встают. В тридцать женщина должна быть замужем, иметь детей, лучше всего двух, при случае похвастаться высшим образованием и, несомненно, шагать ввысь по карьерной лестнице. Но почему именно так, а не иначе?
Если должностные, образовательные вехи можно объективно объяснить возможностью чувствовать себя независимой, не голодной, одетой и обогретой, то остальное… Остальное вызывает массу вопросов.
Для чего нужны дети? Чтобы кто-то принес стакан воды в старости? Вроде прислуги. Или, может, для того чтобы не было скучно? Вроде игрушек. Или потому, что так принято? Вроде все пошли, и я пошел. Сколько женщин рожают ребенка по-настоящему ради ребенка? Сколько женщин наслаждаются процессом роста своих чад, не матеря и не шпыняя их?
А замужество. Кто сказал, что штамп в паспорте сделает двоих людей семьей? Он, штамп, волшебный разве и улаживает все конфликты? Или, быть может, сделает женщину и мужчину умнее и терпимее вдруг по щелчку? Фразы «я люблю» ой как мало для заключения брака. Нужно понимание и искреннее осознание, для чего двое женятся, иначе это просто узаконенный перепих.
Или поведенческие нормы морали. Вежливость, радушие… Я думаю о чем-то, почему не могу сказать человеку в лицо, что именно я подумала? Разве это так ужасно, говорить правду? Если я вру — я вежлива, если я говорю правду — я веду себя асоциально. Выходит, ложь — благо? Я попыталась с порога сказать Хуану, кто он, мама меня прервала. Кто из нас двоих свободнее сейчас: я или она?
Пока я преуспевала в субъективной философии, родительница, непрерывно щебеча, накрывала всем на стол. Это я уже, плод любви пикачу и черепашек ниндзя, предпочитаю устраивать столовую на кухне, а вот мама моя, воспитанная на фильмах о весне и Волге, мультиках про Чебурашку и большой важности серванта с хрусталем в каждой советской квартире, предпочитала накрывать поляну по старинке — то есть в гостиной, возле телика. Вино, водка, три вида салата, нарезка, горячее, тортик и чаёк. Рудольфовича по молодости лет посадили супротив меня — событие оказалось досадным для него и почему-то смешным для меня. Причем чем больше хмурился Хуан, пережевывая мамулькины голубцы, тем больше веселилась я, особенно когда подкатывали воспоминания про нас с Каринкой, вечерами дежуривших у кухонного стекла.
Я доедала добавку, когда Рудольф пнул сына под столом и посигналил проявить вежливость в адрес вероятной сводной сестры. Я отложила вилку и нарочито выжидающе уставилась на взбешенного Пересвета. Нет, он, конечно, не хмурил лоб, не грубил и не пинал отца в ответ, лицо его было непроницаемо, но вот желваки… Зубы аполлоноподобный сжимал с такой силой, что это становилось очевидным. Забавный Динозавр. Никогда раньше к ним так близко не подходила и не изучала, всегда как-то ума хватало держать свою чувствительную натуру на расстоянии пушечного выстрела, а тут нос к носу столкнули. Интересный опыт.
— Книги пишете? — садистским тоном начал любезничать Свет.
Несмотря на полную боевую готовность, я поперхнулась. Неожиданно противно у него это вышло и злобно главное-то как.
— Пишу.
— Про любовь? — он это таким тоном спросил, равно что: «Чем занимаетесь по вечерам? Дьявола вызываете? Младенцев в жертву приносите?»
— Да все больше как-то про секс.
Краем глаза зацепила мамино нервное рвение пресечь безобразие, прерванное тут же коротким жестом Альбертовича. Что примечательно, маму и папа не мог остановить, а у этого вышло. На досуге надо будет обмозговать.
— М-м, — понимающе кивнул Хуан. — Люди часто реализуют на бумаге то, чего им не хватает в жизни.
— Да-а, — зловеще протянула я. Так меня еще никто не выводил. — Где б в реале взять мужика, чтоб и мозг был, и во-о-о-от таких размеров, — я развела ладони на соответствующее моим фантазиям расстояние друг от друга, — пе…
— Вера! — в очередной раз осекла меня мама и тут же вновь умолкла под давлением Рудольфа.
— Я вот тоже думаю, где б бабу взять, чтоб и мозг был, и рожа, и заскоков на манипулирование не было.
— Не-е, мужик, — призадумалась я, полностью растеряв гнев. — У меня планка о двух пунктах, а у тебя нереальные запросы. Либо мозг, либо покладистость, третий вариант, может, и найдешь, но чтоб при этом еще и рожей вышла — это ты загнул.
Свет сурово меня оглядел и нарочито медленно, я бы даже подметила, изящно уложил в рот здоровый кусок голубца. Ну, ясен пень, мы гордые, мы дурацкие диалоги начинаем, но не заканчиваем.
С выражением лица аглицкого лорда Хуан пережевал капусту и запил ее вином. И не подавился, подлец. Правда, спесь с него все же сошла. Где-то с полчасика попозже, пока мы поедали обязательный к поеданию торт, у Рудольфовича зазвонил телефон. Вызов он сбросил, потом через полчаса еще раз сбросил… и еще… «И так пока, увы, совсем ничего не осталось», — хотелось продолжить мне, когда входящий звонок был уже пятым по счету, а еда на столе подошла к концу.
Альбертович обеспокоено хмурился, глядя на сына. И немудрено. Рабочие звонки подобным образом могут поступать лишь при критическом течении офисных дел, но тогда их не сбрасывают и не игнорируют с каменным выражением лица, тем более в нашей-то ситуации. Мои закидоны должны были заставить Пересвета с благодарностью окунуться в «неотложные» нуждики, а он нет. Зубы сцепил и скидывает, скидывает… Значит, имеем вариант второй: звонки личные. Тогда их частота пугающе напоминает преследование.
Словно в подтверждение моих размышлений Хуан вновь, покосившись на экран, сбросил вызов.
— Сын, все хорошо?
— Да-а, ерунда, — легко и слегка раздраженно отмахнулся мужчина.
И вот после этого замечания мне припомнилась раздосадованная блондинка в вечер, когда Рудольфович остался впервые ночевать в новой квартире. Как бы не она была столь настойчива. Может, Карина все-таки оказалась права, и мы были свидетелями расставания?
— Бывшая девушка? — не удержалась я от ехидной улыбки.
— Вера, — угрюмо отреагировала на мою реплику мама.
На этот раз терпение родительницы было исчерпано, выражение ее лица лучше всяких слов о том говорило. Еще одна моя шуточка или выверт, и мамочка обидится, а обиженная мамочка — это больно. Я насупилась, виновато потупила глазки и затихла на весь остаток вечера, вдруг представ перед гостем не ехидной сукой, а покладистой благовоспитанной барышней. В конце концов, какая женщина так не умеет? Это мужиков природа наделила физической силой, а женщина — создание нежное, слабое. Амбиции те же, а нежная, слабая, вот и юли как хочешь. Говорят, все бабы — змеи. А ты поди выживи длинная, тонкая, мелкая, да еще и без яду, среди других змей и стада бизонов к тому же. Не станешь ядовитой, не тяпнешь за хвост такого бизона с повадками женоненавистника — затопчет к чертям.
Короче говоря, и маму порадовала, и чайком загрузилась, и Альбертовича послушала (нравился он мне все больше), и наконец Хуана в самое сердце поразила. Или, по крайней мере, сердце его успокоила, отстав со своими агрессивными выпадами. В самом деле, неприятно это — озлобившаяся непонятно на что, на кого и когда женщина, вымещающая свое недовольство на первом встречном. Тут мамочка немного права: Рудольфович не может отвечать на все мои жизненные вопросы. Если так задуматься, у мужика их тоже скопилось немало.
Вот посмотреть на его фразу: «Где б бабу взять, чтоб и мозг был, и рожа, и заскоков на манипулирование не было». Это получается взгляд Динозавра на охотниц на Динозавра.
Витиевато, но тем не менее.
Наш Пересвет отчаянно устал общаться с барышнями, старающимися его перехитрить. Причем, скорее всего, до такой степени, что даже банальная попытка дев напроситься на простенький комплимент воспринимается им с отвращением. Большинство умных женщин, ценящих себя, любят, когда их любят, а потому обходят Динозавра стороной. Флирт же ведут девушки хитрые, не слишком дальновидные, но фигурой, мордашкой, одежкой вышедшие, и оттого надеющиеся на успех операции покорения садов Эдема. Мы с Кариной зовем их Кукушками.
Не увиливать от флирта с нашим монстром помимо Кукушек будут еще Простушки. Суть общих черт внешности и характеров таких барышень вытекает из названия. Причем, что занятно, Простушка не обязательно некрасивая, чаще наоборот, она от природы девушка симпатичная, но при этом неуверенная в себе, затюканная, тихая, глаза все куда-то отводит, челочку прилизывает — и вуаля! Имеем создание, не склонное выпрашивать комплимент и разворачивать военные действия по захвату соседних государств. Зато имеем барышню, ожидающую Любовь… Вот прямо так, с большой буквы «Л». Настоящий принц придет и разглядит за неприметной внешностью ее прекрасную душу.
Любопытно, что я лично не припомню сказки, где бы принц реально сам разглядывал за неприметной внешностью душу будущей возлюбленной. Золушка? Однозначно нет. В оригинале наша героиня трижды появлялась на балу в образе принцессы. Спящая красавица? Уже само название говорит за себя. Рапунцель? Точно нет. Белоснежка? Снова мимо. Звездные талеры? Морозко? И снова нет. Старушка в лесу? Это и вовсе из разряда «Спасти рядового Райна». Может, у народов мира и найдутся сказки с нужным для Простушки сюжетом, но от реального в них будет немного, ведь даже Простушки влюбляются в принцев, а не в горбунов-звонарей. Такова наша природа.
Пообщался Динозавр с клюющим на него контингентом и выводы свои злобные сделал: все бабы хитрые суки, жаждущие напялить на него узду. Дурак дураком. Правда, и я не лучше. Словно в поговорке, увидели мы друг друга и даже пообщались.
…
— Он раненый. Ты раненая. Вы созданы друг для друга. Верка, прыгай, пока свободный!
— И чего я на нем делать буду?
В трубке то и дело звучал женский голос, возвещающий об отбытии очередной партии отпускных счастливчиков.
— Тебе инструкцию написать?
— Напиши, — рассердилась я. — Мне и одной неплохо.
— Здоровый секс с мужиком еще никому не вредил.
— Карина, — предупреждающе произнесла я. — Тема закрыта.
— Ну, попробовать стоило, согласись.
— Соглашусь. Как настроение перед отпуском?
— Ой, отличненько! — Каринка перешла на шепот. — Мой пузан всю неделю в тренажерку бегал.
Я припомнила Жоржа с его изящной фигурой Винни-Пуха.
— И как? Помогло?
— Помогло. В кровати стонать начал. Лежит и стонет, лежит и стонет: «Зайка, подай чайку». Я его убедила, что он и без того красавчик, а отдых у нас будет активный, так что валяться в плавках ему будет особо некогда.
Я улыбнулась и покачала головой.
— Девушка, вы скоро? — прошипела на меня подошедшая студентка.
— Скоро, — так же прошипела я ей в ответ, прикрыв трубку ладонью. — Зато старался, — это уже было сказано Карине. — Ладно, я перезвоню, как приземлишься. У меня тут посетители.
— Давай.
— Вер, ты спишь?
— М-м-ным-ным, — промямлила я в трубку, потерла глаз и приподнялась в кровати, заглядываясь на будильник.
Шел третий час ночи.
— Это хорошо. Ты только не переживай.
Да. После этой фразы я однозначно не буду переживать. Сон как рукой сняло.
— У тебя все хорошо? — просипела я взволнованно и откашлялась.
— Я ж говорю, не переживай. У нас с Жоржем все отлично. Включай ноутбук. Я тебе там на почту ссылочку отправила. Посмотри.
Ссылочку? И разбудить меня при этом? Теряясь в догадках и путаясь в тапочках, я бросилась к столу.
Пока машина включалась, у меня зубы сводило от ожидания, а сердце бухало в груди. Догадок по идее должно было быть много, но то ли из-за позднего часа, то ли из-за Каринкиной непредсказуемости в моей голове ничего не рождалось. Я понятия не имела, что там может быть.
Youtube загрузился быстро.
На коротком видеоролике с названием «а ей все…» я, высунувшись из окна, самозабвенно орала своего кота.
— Ты не переживай только. Там лица не видно и улицы тоже. — Я вздрогнула, о присутствии подруги как-то совсем позабылось.
Говорят, жизнь надо прожить так, чтоб о тебе знал google и не знал youtube. Моя жизнь не удалась.
— Ты глянь на количество просмотров.
— Ах, — только и сумела выдавить я, на трясущихся ногах присаживаясь на краешек стула.
— Комментарии не читай, — предупредила меня Карина.
— Догадываюсь.
— В общем, если честно, — начала свою успокоительную речь подруга, — это был вопрос времени. Рано или поздно кто-нибудь из местных или прохожих додумался бы заснять историческое действо. Удивительно, как раньше тебя миновало.
— Спасибо. Это помогло, — словно в романах, из уст моих сочился яд.
— Не перетаскивай с больной головы на здоровую. Это кто-то из «Пандоры», судя по расположению оператора.
— Хуан?
— Фиг знает. У меня тоже первая мысль, но квартир-то много. Чего делать будешь?
Ощущая себя исследователем редких форм заболеваний, я прошлась по ссылкам и выяснила, есть ли у автора еще ролики. Оказалось, нет. Аккаунт, видимо, получился одноразовый.
— Ку-ку, — подала голос Карка.
— Я думаю.
— Думай вслух.
— Я стесняюсь.
— Поздно. Жорж вчера сознался, что в первое знакомство принял нас с тобой за лесби.
— Правильно. Проще для самого себя, когда «баба лесби», чем когда «рожей не вышел». Ложись спи. Я утром перезвоню.
— Я тебя бросаю в беде? — нарочито услужливо поинтересовалась Каринка, чем вызвала у меня первую улыбку с момента полученного нервного потрясения.
— Бросай.
— Думай. Если что, в любое время. Телефон при мне. Ты знаешь.
Говорят, женской дружбы не существует. Это истинная правда. Особенно лет до двадцати пяти.
Девушек много, все они разные. Бывают склочные, неприятные, мелочные до абсурда, и напротив, очаровательные, общительные, готовые последнего гада пригреть. Каждая из этих особ имеет свои взгляды на жизнь, на любовь, на поведение с окружающими, и, наверное, только каждая сотая не имеет подругу. Предыдущие же девяносто девять к тридцати годам обзаводятся хотя бы одной «предательницей», читай: бывшей лучшей подругой. Таков принцип существования женского организма, данного нам матушкой природой: если в радиусе ста метров появляется приличный мужик, начинается инстинктивная гонка, а в гонке нет подруг, есть лишь жажда получить выигрыш. Мы называем эту жажду любовью. Сколько раз на вопрос «почему ты переспала с мужем или парнем лучшей подруги» мы слышим ответ: «потому что я эгоистичная сука»? А сколько раз слышим: «я влюбилась»?
Нас с Кариной судьба свела за два года до моего дипломного. Она каталась на пары за спиной Васюты-байкера, а я на автобусе по пробкам в компании друга Юрки-недомузыканта. Уточнения ради поясню, недомузыкант — это когда молод, чертовски неформален, отчаянно свободолюбив, носит выражение лица «Джанго», знает на гитаре целых восемь песен группы «Кино», двенадцать «ДДТ» и иногда на потуге пару битловских хитов. Юрка со мной дружил, я с Юркой тоже «дружила», пока брюнетка в топике призывно не заулыбалась моему недомузыканту со спины железного коня Васюты. Сам Васюта на тот момент уговаривал ученых мужей в управлении факультета войти в его байкерское положение и не отчислять. Брюнетку я возненавидела сразу, потому как Юрка, несмотря на всю свою крайнюю неформальность, оказался весьма подвержен влиянию улыбок девочек в мини с блестками. Погоревав с полгода о бездарно утраченной юношеской любви и расставшись с «другом», я остыла к брюнетке и пропиталась стыдом к самой себе за влюбленность в носатое, бесперспективное, склонное к выпендрежу трепло. Причем чем ближе маячили госы, тем больше возрастало чувство стыда, так что, защищая диплом, я уже вовсю приветливо улыбалась брюнетке, а она, в свою очередь, давно забила на Васюту и глубоко чхала на Юрку, которому больше единственной злополучной улыбки так и не перепало. А уже после успешной защиты перепало мне, причем прямо в баре.
Брюнетка оказалась барышней умной, забавной и, что немаловажно, честной. После пятого бокала вина в баре она очень честно и очень по секрету заявила: «Никогда не дружи с мужиком, в которого влюблена». Изречение было мудрым, хотя и пьяным. В тот момент в моей нетрезвой голове воспарили истинно свободные мысли, до того момента лишь делавшие робкие попытки покинуть крепкую клетку общественной морали и «приличного» родительского воспитания. Сразу после первой фразы брюнетка выдала еще две: «Ты мне нравишься» и «Бабы друзьями не бывают, поэтому мы с тобой сейчас торжественно поклянемся мужиков друг друга друг до друга не допускать». Смысл последней фразы, как ни странно, я поняла.
С тех пор много воды утекло, много разочарований прошло, но Каришка всегда оставалась где-то рядом со мной, а я рядом с ней. Мы дружили вдвоем, избранники кровати в нашем совместном обществе не светились.
Я отложила телефон и задумчиво уставилась на экран ноутбука.
Угадать, Хуан это или нет — задача непростая. Если да, то становилось понятно, чего на знакомстве у родителей он молчал в тряпочку о нашем свидании возле окон. Если не он, то… И что «то»? Непонятно. Я вернулась к видеозаписи и взглянула на дату добавления: за сутки до ужина.
Еще пару минут бесполезно поразмыслив, я поднялась из-за стола и отправилась на кухню, где на холодильнике дожидался своего часа зюкзюк. В темных окнах «Пандоры» вряд ли можно было бы хоть что-то рассмотреть без тепловизора. Часто вот так увлекаешься чем-нибудь и вдруг понимаешь, что получила вескую причину для приобретения какой-нибудь очень нужной штучки. Бинокля-то у меня тоже изначально не было. Потом микрофоны у мужика по квартире развешу, камеры, а там и до частного сыска недалеко… или до тюрьмы…
В общем, в темных окнах я ничего не видела, но думать так было гораздо легче. Содержимое человеческой головы, наверное, самая потрясающая и самая непутевая штука во Вселенной. Никогда не знаешь, какой сюрприз подкинут тебе твои собственные размышления, к чему приведут страхи и сомнения, насколько сильно заставят заблуждаться мечты, и какой самооценкой наградят амбиции.
Я на время отложила бинокль и не спеша сварила кофе. Желтоватый свет ночника в темное время суток делал мою маленькую кухню самым подходящим местом для долгих и чертовски бесполезных размышлений на тему жизни как таковой. Ну а хороший, крепкий кофе придавал этим размышлениям горьковатый бодрящий аромат.
Пока варила, все же сходила за ноутбуком и прочла комментарии. Было бы странно, если б не прочла. Не любопытных людей не бывает. После прочтения отзывов о самой себе подумалось, что вежливых людей тоже немного. Самое безобидное замечание по теме содержимого ролика: «Аха-ха, тетка жжот». С каких пор я стала теткой, которая «жжот»? Наверное, в глубине души до последнего ощущаешь себя девушкой, которая грациозно плывет — это как минимум.
Как ни странно, большая часть реплик, высказываний, оскорблений и прочего словесного хлама вообще не относилась к содержанию видео. Народ неприкрыто философствовал. Темы выбирались разные, меня или Пофига никак не касающиеся, однако, полагаю, злободневные. Бывало, конечно, выскакивали и неожиданности. «Валить из этой страны надо», — именно этой фразе я присудила первый приз оригинального нежданчика.
Феофан, который выбрался из кровати сразу, как я покинула спальню, наелся своих консервов и теперь, мурлыча на манер деревенского трактора, пытался поудобнее пристроиться на моих коленях.
— Мужчины, — обратилась я к коту. — Вы причина всех наших несчастий.
Поф вздохнул и уткнулся лбом мне в живот. Против такой ласки устоять оказалось невозможно. Я перевела взгляд с питомца на окна Пересвета. Там по-прежнему царила темнота.
Печальная картина. Одинокая, обиженная видеороликом женщина в обнимку с котом и чашкой кофе посреди ночи вглядывается в окна успешного сексуального мужика. Есть куда ниже падать? Или это предел?
В такие моменты самобичевания понимаешь, что пора плюнуть на реальность и отправляться досыпать. Ни к чему хорошему уже мысли не повернут, вместо привычного юмора начнет заносить в унылые дебри печали и одиночества, а это прямой путь к депрессии и усталости. Жизнь одна, и стоит попытаться прожить ее смеясь.
Пофига взяла с собой. Он не возражал.
Ближайшие двое суток я честно пыталась сосредоточиться хоть на чем-то. На работе, на персонажах или сюжете, на звонках обеспокоенной Карины, на новом сердечном увлечении мамы, на разводе отца (он все-таки это сделал — запустил процесс очередного саморазрушения), да или хотя бы на Феофане. Тщетно. Оказалось, предательство оператора из дома напротив задело гораздо сильнее, чем мне того хотелось бы. А если чуточку побыть честной с собой, то обижало предательство Хуана. Кому еще бы меня снимать? А может, и не настолько он глуп. Оказывается, веру в людей я все же сохранила. Чертовски хотелось поверить, что он не глуп. Почему?
Если б я знала, почему…
Если б я знала почему, я б сейчас так не дергалась, ожидая, когда лифт поднимет меня на пятый этаж. И не дежурила под парадной дверью минут двадцать, ожидая, когда какой-нибудь вежливый, направляющийся домой сосед впустит меня внутрь. Звонить самой Хуану было нельзя, поскольку упускался элемент неожиданности. Обвинение предполагалось запустить прямо в лоб, если получится, то промеж глаз, и понаблюдать.
Подергав напоследок рукав бесформенного свитера и поколупав заусенец, я вышла из лифта и принялась отсчитывать квартиры. План дома предусмотрительно изучила на сайте застройщика — еще один повод обвинить меня в преследовании. Встать перед стальной неприступной дверью я постаралась так, чтоб не попасть в поле зрения хозяйского глазка. И вот он… Момент истины…
Я глубоко вздохнула, на всякий случай зажмурилась и позвонила.
С минуту за дверью стояла тишина, затем она открылась и меня, грешную, ослепил божественный лик аполлоноподобного.
— Привет, — рассеянно пробормотал он, явно недоумевая от столь неожиданного визита.
— Ты же программист? — начала я свою презентацию.
Глупая была. Это много позже я узнала, что разговор с человеком, профессия которого так или иначе связана с железом и ПО, никогда ни при каких обстоятельствах не стоит начинать с вопроса: «Ты же программист?» Пока же я была мила, наивна и пребывала в блаженной неизвестности. А вот Хуан сразу подобрался и явно занервничал.
— Утюг чинить не умею. — Судя по интонациям, его нервозность молниеносно переросла в раздражение.
— А я им не пользуюсь.
В свое оправдание поясню: в вопросах быта лучшее средство защиты — правда, бессмысленная и беспощадная.
— Телевизоры настраивать не умею.
— И не надо, — вновь вернула я раздражение в стадию нервозности. Еще разочек выдохнула и как можно искреннее попросила. — А помоги, пожалуйста. Альбертович утверждал, что ты хороший.
— Альбертович, — на таком самоназвании отца Хуан едва заметно улыбнулся, — тоже вполне может помочь.
— Он угрожал мне каким-то питоном* [Python — высокоуровневый язык программирования] и открещивался от, цитирую, «глупо-тьюба» в твою пользу.
— А-а, — понимающе кивнул Свет. — Выложили тебя с твоим пофигизмом.
— Уже в новостях было? Или это ты?
— Тебе не помощь моя нужна, а уточнения, я это или нет.
Что ж, относительно его ума я намек от жизни уловила. Он умен.
— Не я, — покачал головой в ответ на мое молчание Хуан и попытался закрыть дверь.
— Стой! — я протиснула руки и колено в щель между дверью и косяком. — А помочь?
— Найми студента. Все сделает.
— Пожалуйста. — Было стыдно вот просто так уйти, оставив за ним последнее слово.
Он меня раскусил и выставил, а я его при этом ни на что не уломала даже? Как-то это нечестно.
— Ладно. Сделаю. — Он предупредительно прижал мое колено и руки дверью.
Мол, пора, барышня, и честь знать.
— А мне сказать ничего не надо? Показать там?
— Не надо. — На этот раз он потянул за ручку чуть сильнее.
Я сдалась и осталась в коридоре наедине со своими новыми эмоциями относительно сложившейся жизненной ситуации. И признаться, они радовали меня еще меньше, чем предыдущие.
С другой стороны, на его месте я б и вовсе выставила меня, беспринципную, вон из квартиры, даже не пообещав помочь. И с чего бы ему мне вообще помогать? Вежливости к нему я не проявила ни разу, разве что сейчас, когда мне что-то понадобилось. Приязни я у него тоже явно не вызываю. Тогда в чем истинная причина? В предполагаемых родственных узах?
Я задумчиво уставилась на стену.
Нет. Счастье родителей тут точно ни при чем. Мы люди взрослые, к сантиментам давно не склонные. Иначе говоря, случившееся как-то не укладывалось в мое мировоззрение. Подвох наверняка есть, и я его еще найду или напорюсь на него. Скорее всего, именно напорюсь. По крайней мере, это уложится в рамки привычного. Бескорыстность — удел юных милых дам, пашущих на фонды сохранения детей Африки.
С этой успокаивающей мыслью я покинула чистенькую, хорошо пахнущую, просторную парадную «Пандоры», а, придя домой, обнаружила Хуана за возведением непреодолимой стены между моим зюком и причиной его покупки. Мальчик наконец-то дорос до штор.
Летними вечерами этот город неповторим. Повидавшие не первое столетие особняки сверкают современными аляповатыми витринами и ютят на своем фоне автобусные остановки со спящими бомжами и холеными барышнями, в руках которых, скорее всего, заприметится сумочка «CD» или «YSL». Паршиво говорящие по-русски уличные работники снуют меж жителей и гостей, собирая бесконечный поток мусора, летящий на мостовые. Непрерывно фотографирующие китайцы, сбившись в стайки и пугливо озираясь, послушно семенят за своими гидами в музеи или китайские ресторанчики. Пестро одетые, не слишком отличимые на вид от русских, итальянцы выдают свое происхождение шустрым экспрессивным говором. Пожилые нескладные американцы со своими длинными, словно жерди, американками, присыпавшись пудрой седых волос, вытравленных до белизны джинсовок и кипенно-белых кроссовок, удивленно и немного растерянно оглядывают все, доступное глазу, будь то прохожий, здание или решетка радиатора припаркованной у тротуара «волги».
Вот любопытно. Порой обращаю внимание на такой затуманенный взор и ловлю себя на крамольной мысли. Может, шагающий по Невскому медведь-коммунист в ушанке с балалайкой и водкой наперевес напугал бы наших демократичных ковбоев гораздо меньше, нежели спешащие в метро питерцы? Две руки, две ноги, голова — разве так мы выглядывали когда-то из пасти оккупирующего планету врага? Или, может, они на все города мира так смотрят? Зато юное поколение совсем не похоже на своих «предков». Тучные, прыщавые, они, почавкивая своим покореженным английским, бродят по городу, засунув руки в карманы шорт, и ничего не боятся.
Многочисленные бабушки в длинных сарафанах и очаровательных шляпках прогуливаются по паркам, держа под руку друг друга, и беседуют о чем-то своем. Русскоязычные гости северной столицы устраивают бесконечные забеги по музеям, театрам и публичным местам в диковатой жажде поставить галочку напротив всех пунктов в двух списках: «В Питере я видел» и «Это я на фоне». Ведь важно не то, что я вижу или чувствую здесь и сейчас, а важно то, как я, сидя на кухне или стоя в пробке в автобусе, буду показывать знакомым фотки, сопровождая их подслушанными у гидов разрозненными фактами и датами из далекого прошлого.
Впрочем, моя наблюдательность не столь высока, чтобы, гордо задрав нос, считать, будто мое мнение — последняя инстанция. Питер — город крайностей, город странностей, я вижу одну его грань, а мой сосед по трамваю в этот момент видит совсем иную. Одно я знаю точно, здесь проживает пять миллионов человек и больше половины из них — свободной души люди, стремящиеся не просуществовать от работы до отпуска и обратно, а прожить выданное им время, в полной мере ощущая всю гамму положительных эмоций, раскрашивая действительность во все оттенки радуги.
Если ты идешь по улице и видишь, как тоненькая девушка в сопровождении друзей на носочках изящно вышагивает по гранитному парапету край Невы — она не сумасшедшая, она просто студентка балетной академии. Ну, а если парень, одетый словно ниндзя, под аккомпанемент своих товарищей являет восхищенным прохожим чудеса акробатики за аплодисменты — перед нами студент циркового училища. Прохожие в пестрых шляпах и забавных штанах, одетые по последней моде барышни, сине-белые болельщики «Зенита», металлические черно-кожаные ребята с мотоциклами на стрелке Васильевского острова — список может выйти чертовски длинным. И это потрясающе.
— За что пьем? — отвлекла меня от мыслей сидящая напротив Карина.
— За мир во всем мире, — обернулась я к подруге, поднося свой бокал к ее.
Палубу немного покачивало на волнах от пронесшихся мимо трех гидроциклов. Управляющие всеми тремя, парни забавлялись, окатывая струями речной воды многочисленных прохожих. На вид забава грубоватая, но только на вид. На поверку народ либо болел, кто из ребят на повороте выше фонтан устроит, либо улыбался негаданному душу в солнечный Питерский день.
— Отстойный тост.
— Предложи лучше.
Карина задумчиво оглядела свою полупустую тарелку, затем заулыбалась.
— Ладно, пойдет. О чем задумалась?
— Последние три минуты — о Питере, последние дни и ночи — о родственнике новоявленном, — честно созналась я, поковыряв вилкой салат.
— Сходи к нему еще разочек, — сочувственно произнесла Карина. — Поговори. Спроси в лоб, за что, мол, барин, такая милость?
Я отрицательно покачала головой. Нет. Идти и выяснять, за какие такие заслуги буквально через сутки он исполнил мою просьбу?
— Нет! — на всякий случай вслух уточнила я. — Хватит с меня позора.
— Я бы не назвала благодарность позором. Пирожков ему напекла и вперед! «Спасибо вам, товарищ». За шторами теперь совсем ничего не видно?
Я отрицательно покачала головой.
— Думаешь, поймал тебя за шпионажем?
— Спасибо, Карин! — Я спрятала лицо в ладонях. — Этим еще себя не проедала, но теперь буду.
— Да брось, — искренне возмутилась подруга. — Из-за чего ты всегда так переживаешь? Зачем пропускать через себя всю окружающую гадость? Поспорила с кем-то, и вроде равнодушная, но меня ведь не обманешь. — Карина укоризненно покачала головой. — В мыслях ты снова и снова будешь прокручивать сцену до тех пор, пока сама для себя не определишь, что сделано максимально верно, какие ошибки допущены. Ну а после ты успокоишься? Нет. После ты пролезешь оппоненту в голову, выясняя, а какая такая детская травма заставила его лезть на рожон. Разве это нормально?
Я смущенно пожала плечами.
— И даже сейчас, — не унималась Карина. — Твои шестеренки уже выдали ответ, почему ты пожала плечами и с какими предпосылками. Для тебя весь окружающий мир — доска с заданием по аналитике. Расслабься хоть немного. Ты уже достаточно знаешь о людях, чтобы просто не обращать на них внимания. Ты знаешь, почему я с Жором жить решилась?
— Нет. — Я знала, что Карина права и очень права.
Жить, постоянно пытаясь выяснить суть поведения других, глупо. И она была права насчет моих шестеренок. Я знала, к чему она клонит, но «нет» сказала только потому, что так будет логично. Она должна высказаться.
— Все ты знаешь. Я спросила тебя, что ты думаешь про Жора.
— Он любит тебя больше мамы.
— В точку, — заулыбалась Карина. — Покорить друзей мужика — несложно, отвадить баб, подруг мужика — возможно, разделить его с работой — не смертельно, но победить ненормальную мамашу… Нереально. В общем, я все это к тому: убери ногу с тормоза, расслабься и не думай слишком много. Много думать — вредно.
— А вот это тост! — осенило меня.
Карина рассмеялась и подняла бокал.
— За «не думать»!
— За «не думать», — согласилась я.
…
— Ну и что там? — прошипел голос подруги из динамика.
— Свет горит, и кто-то ходит.
— Один ходит?
— Да вроде один ходит, — я перехватила зюк поудобнее. — Но он — не он, непонятно.
— Нет, вор, блин, виски сел попить и за «Зенит» поболеть.
— Не умничай.
— А ты не трусь! — ощетинилась Карка. — Пирожки в руки и пошла играть невинную Красную Шапочку.
— Фу!
— Ничего ты не понимаешь в сексе.
— Я трубку кладу.
— Перезвони потом. Жду и грызу ногти за тебя.
— Спасибо. — Я убрала телефон в карман джинсов, отложила зюк и, прихватив шедевр домашней выпечки, отправилась выдавать благодарности.
Хуан, несомненно, посчитает меня чудовищно навязчивой двинутой дурой, в третий раз уже ему нервы мотать собралась, а ведь вроде как и общаться с ним желанием не горю. Со стороны понаблюдать, так принцип отшитой женщины в действии, хотя на деле все иначе. На деле я знала истинную причину своего поведения.
Когда ты относишься к человеку паршиво, он вполне ожидаемо отвечает тебе тем же в равной степени или же в удвоенной. Тот, кого ты оскорбила, вряд ли оставит оскорбление без ответа и тем более вряд ли возьмется тебе помогать. А вот Свет оставил и взялся. Почему? Этот вопрос сводил меня с ума, не давал покоя сутками. Что он за человек такой, не как все? Я люблю людей, но они крайне редко от природы добры и благородны. Чаще за видимым благородством выпячивается самолюбование «какой я хороший», «какая я благородная», только проходя через ад, человек обретает истинное управление собственным эго, незамутненным комплексами и чужими похвалами. Да вот беда: в таком случае человек не способен уже быть Динозавром. И я в тупике! Чего Хуан от меня хочет?
На этот вопрос я намерена была сыскать ответ во что бы то ни стало.
Парадная была знакома, этаж тоже, руки тряслись, отступать не в наших принципах. Ожидая, пока дверь откроется, я дышать перестала.
— При… ве-ет, — неуверенно выдохнула окончание слова я, глядя сверху-вниз на мальчишку лет пяти.
Мальчишка не ответил, дотянулся, практически силком выдернул у меня блюдо с пирожками и принялся по одному крутить их в руках, рассматривая на предмет… Не знаю, на предмет чего, только каждый новый изученный он небрежно отшвыривал в сторону и прямо на пол. Чуть позади мальчика стоял Свет и, не шевелясь, буравил меня тяжелым взглядом. Немая, ужасная по своей эмоциональной составляющей сцена на мгновение прервалась, когда блюдо глухо клацнуло об пол. Мальчишка поставил его и скрылся в одном из дверных проемов, ведущих в глубь квартиры.
— Привет, — холодно произнес Свет.
Я вздрогнула. Мужчина наклонился и собрал угощение.
— Проходи.
Обращение прозвучало как приказ, но заострить на этом внимание сил не оказалось. Я ступила через порог и осторожно закрыла за собой дверь.
— Чаю хочешь? — все с тем же суровым выражением поинтересовался Свет.
— Да.
— С чем пирожки?
— С мясом.
Вот сейчас назвать про себя его Хуаном язык не поворачивался.
Я прошла следом за Пересветом, молча присела на краешек указанного им стула и осторожно огляделась. В общем и целом, обстановку кухни я знала, но вот так, вблизи, она выглядела гораздо лучше, с появлением штор еще и уютнее. Зато детская посуда, красочные схемы диких и домашних животных, фруктов и овощей под магнитами на дверце холодильника явились полной неожиданностью. Значит, тот малец мне однозначно не померещился. Образ Динозавра трещал по швам. Чего я еще пропустила? Где миссис Динозавр?
— Черный? Зеленый?
— Черный, — не особо задумываясь, выбрала я.
— Тём! Чаю хочешь?
На окрик никто не откликнулся. Впрочем, Свет, кажется, и не ожидал отклика, просто наливал сразу три чашки. Сложно представить ситуацию более некомфортную в моей жизни, нежели сложившаяся. Я сидела и с замирающим сердцем ожидала сбора хозяев за столом.
Сбор случился неизбежно. Как только на стол опустилось блюдо с фруктами и сладостями, появился малец. Не обращая на меня никакого внимания, он молча взобрался на стул и принялся поглощать конфеты одну за другой, запивая все это редкими глотками чая. Может, я заигралась со своими наблюдалками, но разве бывает так, что пятилетний ребенок не задал чужой незнакомой тетке ни одного вопроса? Он даже не взглянул на меня ни разу. И не так что нарочито не взглянул, дети в этом возрасте плоховато врут, а так, что я реальный призрак.
— Тём, еще чаю хочешь?
Погруженная в свои диковатые размышления, я не обратила толком внимания, что Свет к нам присоединился, а малой, залпом допив чай, собрался улетать.
И снова в ответ тишина.
— Как хочешь, — пожал плечами хозяин и как ни в чем не бывало обернулся ко мне. — Сахар?
Я отрицательно покачала головой.
— Нет, спасибо.
Мальчишка снова испарился в глубине квартиры. Наверное, у меня на лице что-то такое отразилось, Свет вдруг посмотрел пристально, тяжело, оценивающе. Он словно чего-то ждал. Или нет. Не ждал, он решал, как со мной поступить. В памяти всплыли рассказы о трупах случайных свидетелей мафиозных дел.
Ни пошевелиться, ни подумать, ни проанализировать. Глупое положение.
— Хотела «спасибо» сказать, — словно в оправдание своих действий невнятно пробормотала я, чем, кажется, слегка смягчила Пересвета.
— Да, отец рассказал, что кота Феофаном звать, а Пофиг — это уже производное.
— Он просто с детства себя так вел. Танк взрывайся над ухом, а ему хоть бы хны. Еще сядет перед теликом и вот смотрит. Так и прозвали.
— Забавно.
На этом замечании вновь воцарилось неуклюжее молчание. Я попыталась скромно глотнуть чаю. И, как всегда случается в такие моменты, от старания быть тихой и незаметной подавилась и закашлялась. Из глаз потекли слезы, а Хуан, едва не уронив стул, подорвался помогать несчастной гостье, да как шарахнет своей лапищей мне по спине. Вслед за слезами искры посыпались! Честное слово. Я сорок раз пожалела, что вообще этот злосчастный напиток ко рту поднесла.
— Ой, — спохватился Свет. — Больно?
Продолжая отчаянно кашлять и краем глаза следить за вероятной траекторией его увесистых ладоней, я отрицательно покачала головой. Нет, ну что вы, сударь! Как можно? Я и не заметила.
— Водички?
— Нет, — на этот раз вышло у меня вслух. — Спасибо.
— Это мой сын, Артём.
Я обернулась. Малец стоял в дверях и с отстраненным любопытством за мной наблюдал.
— Привет, — помахала я ему ладонью.
Тём не ответил, только голову слегка вбок склонил, продолжая пристально изучать инородное тело в квартире. Если совсем недавно меня мучил факт странного безразличия мальчика к себе, то теперь смущало откровенное молчаливое внимание. Он словно не на живого человека смотрел, а на новый диван или, не знаю… новые шторы. Что-то не слишком мелкое, вроде тарелки, но и не слишком масштабное, вроде автомобиля.
— Артём хочешь пить, — наконец произнес приятным детским голоском мальчик и обернулся к отцу.
— Воды или чаю? — спросил Свет.
— Или чаю, — ответил Артём, прошел и вновь сел на свое недавнее место.
— С сахаром. Конфет хватит.
— Хватит, — согласился Тём и подвинул блюдо со сладостями мне. — Ешь.
Я оторопело уставилась и на мальчика, и на его отца.
— Спасибо.
— Это? — ткнул в меня пальцем Артём и обернулся к отцу, видимо, вопрошая еще и взглядом.
— Кто это, — поправил сына Свет. — Это Вера.
— Вера. — Поскольку букву «р» он не выговаривал, то прозвучало это как «Вела».
Да, и вообще, насколько я успела подметить за все произнесенные мальчиком реплики, он многие звуки не выговаривал: «ш», «ч», «ю». И это ведь только то, что услышала.
— Рудольф не говорил про внука, — завороженно глядя на Тёма, пробормотала я.
Свет положил руку на плечо сына, уже успевшего потерять ко мне интерес и переключить внимание на кухонную салфетку.
— Рудольф — хороший мужик, — с легкой прохладцей, не отрывая взгляда от макушки мальчика, произнес теперь уже очевидно бывший Динозавр, — но некоторых тем он предпочитает избегать.
Я вдруг ощутила себя чудовищно назойливой грубой сукой, которая позволила себе буквально вломиться в чужую жизнь. Захотелось извиниться, откланяться и сбежать. Сбежать как можно быстрее к своему коту, подруге, родителям, выдуманным романам, зюку, в линзах которого голый Динозавр глупо и примитивно прожигал свое время. Вселенная из окон этой квартиры мне не нравилась, она была не такая, страшная, она пугала. Мой мир, он не такой, он… он…
— Больше не выкладывали? — спас меня от подступающей паники Свет.
— Нет, — ответ вышел поспешным, а голос хриплым.
Рудольфович сощурился, отчего в уголках его глаз собралась сеточка мимических морщин.
— Если хочешь, иди, — с мягкой доброй улыбкой проговорил он.
— Нет! — вот теперь я запаниковала. Как часто в жизни женщине хочется, чтобы мужчина угадал ее заветные желания. И невдомек мне было, что когда-либо я возжелаю, чтоб мужчина не угадал. — Нет. Я просто растерялась. — Возможно, честность смягчит тот удар, который я сейчас ему нанесла.
Им обоим нанесла.
— Тёмыч скоро спать, а у меня вино есть. Посидим. Помнится, врать ты не любишь.
В который раз за вечер я растерялась?
— А тебе на работу там ничего?
— В воскресенье? — искренне заулыбался Свет. — Чего я там забыл? Завтра у нас карусели.
— Карусели — это здорово, — улыбнулась я в ответ.
Хотя от откровенного равнодушия Артёма к теме обсуждения по-прежнему бросало в дрожь. Дети ведь все и всегда слышат, кругом суют свой мелкий нос. Я, конечно, на эксперта по детям не потяну, но и не в пещере ведь половину жизни провела, чтоб простых постулатов не знать.
— Мультики, — вмешался в наш кривой и неловкий диалог Тём.
— Можно и мультики, — тут же среагировал папа. — Я сейчас, — предупредил меня он и отправился на пару с сыном в гостиную к тому самому плоскому монстру, который мы с Каринкой считали приобретенным исключительно для футбольных нужд.
А вон оно как оказалось. Знала я, что мульты включаются на большом плоском экране, а не на каком-нибудь ноутбуке, благодаря своему любопытству. Сначала последовала за ребятами, а потом тихонечко остановилась на пороге, страшась нарушить гармоничное существование отца с сыном. И меня, как, наверное, любую другую оказавшуюся в такой ситуации женщину, до чертиков интересовало, где их мать. Женщиной тут и не пахло. Совсем и вообще. Более того, мать ребенка никто не пытался помнить. Рамки с фотографиями отражали чисто мужское трио: Рудольф, Пересвет и Артём всех возрастов. Может, конечно, в комнате мальчика есть хоть что-то. Комнату ведь по иронии судьбы я пока еще ни разу не видела: ее окна выходили на левую, солнечную сторону «Пандоры». Зюк быстро раскрыл бы намеки на детство в интерьере.
Тём замер напротив «Смешариков», а Свет развернулся и пошел на меня. Я поспешила убраться на кухню к своему остывшему чаю.
— Маме твоей Тём нравится, — без предисловий ответил на один из моих невысказанных вопросов мужчина.
— Да она, наверное, с порога потянулась к нему с намерением: «Поцелуйки в носик», — я без зазрений совести передразнила мамину интонацию.
Мой собеседник зажмурился и закивал головой, сдерживая смех.
— Ничего, они квиты. Пока она его целовала, он отодрал от ее украшения бусину.
— А-а, — протянула понимающе я, — вот куда делись ее лазурные любимцы. Никогда не разделяла маминых восторгов. Тёму спасибо.
— Да не за что. Обращайся. — Теперь ощущение дискомфорта отступило.
Перед взаимным легким юмором капитулирует любая проблема, главное — поймать правильную волну.
— Ну, так как? Вина? — Свет открыл холодильник и вытащил бутылку красного.
— Давай.
— Рудольф говорит, ты романы пишешь ничего такие.
Я прислонила ладонь к лицу.
— До сих пор надеюсь, что он это из вежливости сказал, на деле же никогда и ни за что не открывал.
— Сдохни, надежда. — Пересвет хитро улыбался и вытягивал пробку, зажав бутылку между колен. — Он долго ржал мне в трубку над некоторыми сценами.
— Секса? — тут же предположила я наболевшее.
— Не-ет, к сексу претензий нет. Претензии коснулись боевых сцен.
— Фу-ух, — нарочито удовлетворенно выдохнула я.
— К примеру, чисто гипотетически, если человеку проткнуть мечом ногу, то он, скорее всего, сознание потеряет или хуже того, помрет. Но уж точно никак не сможет продолжать бой, выдернув этот самый меч из ноги.
— Будто не знаю, — махнула я рукой. — Только это ж скучно. Люди не летают, без антисептика могут помереть от единственной царапины, и прочее, и прочее. Ску-ко-та! Взять, к примеру, Хью Джекмана в роли Ван Хельсинга — душка, и барышня ему под стать — секси. Но ты ж поди на таких каблучищах, как у нее, погоняй! Простишься с ногами на второй стометровке. Лукас — единственный, кто в этом вопросе позаботился о барышнях. А тот убойный корсет? Помаши колюще-режущими предметами в несгибаемой обертке с сиськами наружу! А вьющиеся блестящие локоны, обрамляющие изящное личико? В реале вся эта волосня в глаза полезет…
— Понял, понял, — прервал мои излияния Свет. — Все пошли, и ты пошла.
Я открыла рот, собираясь обрушить на голову неверного возмущенную тираду о том, как он неправ. Однако мгновение спустя закрыла, так ничего и не произнеся. Объективно-то он был прав, а продолжать спор при таком раскладе — самодурство.
— Ну, да, — согласилась я.
— Это многое проясняет. — Свет протянул мне бокал с вином. — За что пить будем?
Сразу вспомнилась Карина.
— Вообще говоря, у меня с тостами беда. А что именно проясняет? И что «это»?
— Тогда за Пофига.
— Давай.
Я пригубила кисловатую жидкость.
— Так что «это»? — если он так коряво собирался уйти от ответа, то не на ту напал.
— Твое поведение. Ты и вправду честная, без уловок.
— А-а, — протянула я. — Ну, чтоб ты знал, я собиралась поспорить.
— Неудивительно. Женщины всегда спорят. Причем, если мужик нравится, то весь спор сводится в глупый и всеобъемлющий флирт с ее стороны, а если не нравится, то несчастного ждут откровенные и довольно личные оскорбления.
— Позволю себе предположение, что о вторых ты знаешь понаслышке, поскольку всегда в первой категории.
— Лестно, но факт.
— Скромный, — не удержалась я от улыбки.
— Я тебе нравлюсь?
Я поперхнулась вином, которое в тот момент опрометчиво собралась проглотить. Дежавю, да и только. Со слезящимися глазами, кашляя, я жестом остановила Света, намеревавшегося повторно оказать свою чудовищную первую помощь.
— Это «да»? — не унялся гостеприимный хозяин, когда я немного пришла в себя.
— Ты издеваешься?
— Нет.
Поразительно, но в глазах аполлоноподобного промелькнул неподдельный интерес.
— Очень похоже, что издеваешься, — оттягивала я момент истины в надежде вовсе увильнуть от ответа.
— Так «да» или «нет»?
— Что «да» или «нет»? — загнала я ветвь дискуссии в тупик.
— Нравлюсь или нет?
— Кому?
Если у Хуана сейчас начнет дергаться глаз, я пойму.
— Тебе, — не покидал поле боя собеседник.
— Кто?
— Я!
— Чем? — выдала я новый сюжетный поворот.
Когда ночами сочиняешь сцены и диалоги, устраивать наиглупейшие ситуации в реальности начинаешь волей-неволей.
— Ну откуда я знаю, чем? Чем-то же я тебе понравился.
— Правда? — вышло, что моего мнения и не требуется.
Он уже убежден в положительном ответе на свой изначальный вопрос.
— Ладно, сдаюсь. Все понял. В бессмысленных репликах ты спец.
— О да, — закивала я головой, расплываясь в самодовольной улыбке.
— Чудачка.
С громким топотом к нам ворвался Артём.
— Мультики?
Суть вопроса я, естественно, не уловила, зато Свет сориентировался мгновенно:
— Хватит, малыш. Спать хочешь?
— Спать хочешь, — после непродолжительной паузы согласно кивнул Тём.
— Я отлучусь, — обратился ко мне Пересвет, беря сына за руку.
— Хорошо.
Тут же подумалось, будто я разрешение дала своим «хорошо». Наверное, надо было ответить что-нибудь наподобие «конечно» или «само собой», звучало бы не так неправильно. Но я ж неумная, я ж внезапная вся такая.
Идя сюда с тарелочкой пирожков, я никак не рассчитывала оказаться в такой реальности. Да и что это за реальность такая в принципе? На родительском ознакомительном обеде, когда сын Свет вдруг превратился в Хуана, расстановка сил казалась очевидной и непоколебимой. Он плохой, я — неуловимый мститель. Но как говаривает Каринка, мститель неуловимый, потому как ни на что никому не нужный. Так и сложилось. Теперь, вспоминая свое поведение, хотелось провалиться сквозь землю. Был, конечно, и второй вариант: Хуан — злой гений и все спланировал, чтоб врага извести, но такой вариант могла сочинить только автор любовного чтива в оправдание себя ценимой.
Вообще, пока мальчиков не было, я успела передумать много мыслей, положительных и не очень… В основном, не очень. Люди давно прекратили лишать меня душевного равновесия. На скандал я привычно отвечала скандалом, на оскал — оскалом. Око за око, зуб за зуб — учит сынов Израиля Моисей. Я с ним солидарна. Зачастую люди в повседневном поведении больше смахивают на мартышек: не применишь силу — сядет на голову и ноги свесит. И скинуть такого наездника потом куда тяжелее, чем изначально не дать ему забраться.
— О чем размышляешь?
От неожиданности я подпрыгнула.
— Ты всегда так подкрадываешься?
Свет прикрыл кухонную дверь и улыбнулся.
— Я так хожу.
— Уснул?
— Нет, ты что, — еще шире заулыбался собеседник и долил в бокалы вино. — Дети, конечно, все разные, но, касаясь головой подушки, выключаются не все. Он там еще сейчас песни попоет, сказки посочиняет, а потом, может быть, уснет.
Я было открыла рот задать мучающие меня вопросы, но снова закрыла. Все-таки неправильно такое поведение с моей стороны будет. Слон в посудную лавку забежал сервизы поглядеть.
— Слушай, я зверюгу завести Тёму не могу, работа и прочие неприятности. Дашь свою потискать? Если не жалко, конечно, — поспешно оговорился Пересвет.
— Феофана, что ли? — удивилась я. — Да ради бога! При условии целостности конечностей.
— Я прослежу, — Хуан торжественно поднял руку, как это делают на суде в голливудских блокбастерах.
Выражение лица при этом у него было презабавнейшее, так что я про недавнюю свою пренебрежительность к его персоне окончательно позабыла. Наблюдала только, как дурочка. Вблизи он оказался совсем другим человеком. Конечно, за столом напротив сидел все тот же аполлоноподобный мужчина, чей голый зад так влёк нас с Каринкой долгие недели, но сейчас на это было наплевать. Он мог быть тощим очкариком или низеньким пузатиком. В любом случае его обаяние, харизма, легкая открытая полуулыбка и немного хитрый прищур глаз с лихвой бы компенсировали любой физический недостаток. Фактически, я сейчас описала идеального мужчину. Неудивительно, что юная блондинка в окне тогда постаралась ускользнуть от открытого разрыва отношений. Игра стоила свеч.
— Пошли завтра с нами?
— Куда? — растерялась я, путаясь в собственных эмоциях.
— На карусели. Если планов других нет, само собой.
Мою ранимую натуру подмывало ехидство относительно его мнения о моем свободном времяпрепровождении, но выглядел мужик и правда смущенным от своей оговорки. Так что я решила, что его собственной мысли достаточно.
— Пошли.
— Отлично! Мы за тобой за…
Свет осекся на полуслове, подскочил со стула и бросился в гостиную, откуда далеко не тихо пиликал телефон.
— Да? — гаркнул он нарушителю покоя так, словно убить собирался как минимум. — Нет… Всю базу? — теперь лицо Пересвета приобрело суровый вид. — Да, сейчас гляну, — прижав трубку к уху плечом, он принялся включать ноутбук.
Я тихонько поднялась и одними жестами показала Хуану, что, пожалуй, и честь мне пора признать. Он, естественно, попытался остановить, вежливый мальчик. Однако я, улыбнувшись и показав, что все было супер, выскользнула в прихожую. Последнее, что запомнилось о сегодняшнем вечере — это харизматичное, немного виноватое лицо за закрывающейся дверью квартиры.
Говорят, питерцы способны отличать тысячи оттенков серого. Если взглянуть на нашу погоду, то удивляться подобному утверждению не придется. Скажи человеку «Питер» — и первая ассоциация, которая возникнет в его голове, будет «дождь». Как по мне, так дождь здесь явление не более частое, чем, скажем, в Поволжье. А ту мелкую морось, что кружится между ливнями в период с сентября по май, и от которой можно найти спасение разве что в плотно закрытом помещении, назвать дождем язык не повернется. Я не раз наблюдала из окна Каринкиной квартиры на девятом этаже, как плотный молочный туман, став продолжением низкого тяжелого северного неба, ближе к земле превращается в капельки той самой вездесущей мороси. Люди, спеша в метро или гуляя по городу, совершенно не замечают, как слизывают с губ и стирают с лица перчатками капельки облаков.
Конечно, сейчас грело солнце, пели птицы, и до сентября было еще далеко, но в душе у меня жило именно то смутное меланхоличное странное ощущение туманной мороси. Я спала не больше трех часов, половину ночи угробив на поиски. Словно в известной сказке: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Открываешь окно поисковика и глупо смотришь в него. Как должен выглядеть запрос? «Странный ребенок» или, может, «странная речь у ребенка»? Как парой слов объяснить бездушной машине, что именно я видела только что? Никак. По крайней мере, я этого сделать, увы, не сумела. От досады даже Пофига разбудила пообниматься, чем он был крайне недоволен. В общении с котом меня удача тоже обошла стороной.
Только минут через пять я сообразила позвонить своему зубному. Тоже врач, как-никак. Ее, наверное, впервые в жизни подняли ночью, чтобы задать «гипотетические вопросы для книги». Раньше я себе подобного не позволяла, так что Аня, скорее всего, решит отвернуться от моих челюстей раз и навсегда. Впрочем, не суть важно. После Аниной фразы: «Ну, это похоже на задержку речи, тебе к логопеду». Я победно взвыла, бегом распрощалась и подступила к странице поисковика с новыми формулировками. Через несколько часов глаза слезились от напряжения, но я могла идти в бой, вооруженная подходящими знаниями. «Идти в бой», конечно, образное выражение. Скорее, меня одолевали растерянность, удивление и страх.
Поначалу я видела лишь верхушку айсберга. Алалия, эхолалия — уже человеку впечатлительному страшно. Но затем эти термины привели меня на форум «особых детей», и вот там я по-настоящему испугалась.
Наш мир — это то, что мы видим вокруг себя каждый день, а главное, то, что запоминаем вокруг себя каждый день. Увидели по телику отпадный сериал — запомнили. Получили в лифте укус от мелкой собачонки, взаимно поматерились с соседкой — запомнили. Съездили на море, обгорели — запомнили. И где-то в промежутках между этими бытовыми запоминалками мы не видим мир. Как сказал Бараш, разыгрывая из себя Создателя в одной из серий Смешариков: «Когда я вас не вижу, вы не существуете». По тому же принципу живем и мы. Зато, когда мир вдруг открывает еще одну свою грань и далеко не радужную — это прочно выбивает из колеи. Неведение — блаженно. Оказывается, в этой фразе есть чертовски насущный смысл. Ночью в какое-то мгновение мне хотелось остаться сумасшедшей соседкой-кошатницей, наблюдающей через зюкзюк за Динозавром. Только время вспять не повернешь, да память не сотрешь.
Поначалу в глаза бросилось то, как пишут на этом форуме, и только потом то, что пишут. В этом закрытом клане для обозначения ребенка никогда не используется третье лицо. Никаких «он» или «она», всегда только «мы». А если и называют ребенка, то только по имени и чаще всего уменьшительно-ласкательно. Эти женщины — обособленное сообщество, привыкшее контактировать между собой, помогать друг другу и драться со всем внешним миром. Новичок, вступающий в их ряды, тут же получает поддержку и советы. Порой в обсуждениях встречались темы, от которых у меня с непривычки волосы шевелиться на затылке начинали. Лекарства, врачи, педагоги, страхи, радости, удачи и неудачи… Они как воины на смертельной битве. Отступать некуда. За спиной ребенок. То, что иным матерям дается легко и просто, скажем, услышать однажды в свой адрес простое слово «мама», эти женщины вырывают у судьбы зубами. Конечно, встречались и равнодушные барышни, и потерянные, и просто глупые, но основной костяк — воины, ведущие битву длиною в жизнь.
И вот, стою я у зеркала воскресным утром, смотрю на себя и понимаю, что в глазах ничего кроме страха нет. Страха и воспоминаний о прочитанном. Что именно с сыном Света, выяснить у меня так и не вышло. Ну, разве что про алалию поняла. А для мальчика с поведением Артема, которое я успела увидеть, терминов могло быть много. ЗРР, ЗПР, РДА, аутический спектр, СДВГ — это только то, о чем я хоть немного посмотрела. Но наверняка оставалась еще сотня-другая названий за кадром.
Еще позавчера я бы думала: боже, во что я одета? Стоило или не стоило краситься? И поразмышляла бы о словах Каринки, что живое тело Пересвета куда как круче вибратора Эдуарда. Но то было позавчера.
Телефонный звонок отвлек меня от мыслей. С учащенным сердцебиением я взяла трубку и облегченно выдохнула:
— Это ты…
— А ты кого ждала? — искренне поразилась подруга. — Вельзевула, жаждущего мести за все твои любовные романы с участием неправдоподобных няшек-демонов?
— Я думала, это Пересвет.
— У-у, как ты думала интересно, — протянула Карина. — Давай-давай, выкладывай!
Я помедлила, не зная, что и как сказать. В конце концов, решила быть лаконичной.
— У него сына Артёмом звать, мы сейчас на карусели втроем идем.
— Ёпт, — явно расстроилась Карина. — Прощай, дикий, необузданный, великолепный секс. Привет, детские сопли и бесплатная няня. Ты серьезно на это подписалась?
— Хороший мальчишка. — Я вдруг почувствовала странную обиду за Тёма.
Словно меня наотмашь ударили, хотя, конечно, я знала Карку и знала, что она банально за меня беспокоится.
— Женатый, козел?
Я выдохнула с облегчением, окончательно поняв истинную причину недовольства подруги.
— Нет. Там женщины и духа нету в квартире. По-моему, она у них не в чести.
— Ну, ладно. Смотри тогда сама. Карусели, говоришь? — теперь в интонациях Карины промелькнули нотки размышления.
Я хорошо знала эти нотки, слишком хорошо!
— Вот не надо! Не беги вперед паровоза. Просто карусели.
— Хорошо. Как скажешь. Просто карусели. Вечером звякну, выпытаю детали.
— Выпытай, выпытай. Мне звонят.
Карина продолжала что-то мурлыкать под нос, но трубку положила. Вдохнув и выдохнув для большего упокоения, я отправилась открывать дверь. За порогом стояли два милых, практически одинаково одетых мальчика. Джинсы, кеды и клетчатые рубашки с закатанными до локтя рукавами. Папа знает, как одеться сам, и так же наряжает сына. Чудо, да и только.
— Как вы узнали, где я живу? — вопрос на миллион.
Гостеприимнее Веры на свете хозяйки просто нет.
— Мы умные, — в тон мне ответил Пересвет.
— Котик, — сказал Тём и безо всяких предисловий галопом поскакал внутрь квартиры за улепетывающим Пофигом.
— Он любит котиков, — оправдал сына Свет и точно так же, не разуваясь, пошел за Тёмом.
Я как-то уныло оглядела серые отпечатки подошв на полу и отправилась по следу. След привел на кухню, где Пофиг, вытаращив глаза и прижав уши, пытался всеми силами избежать принудительного изучения частей своего тела.
— Это глаз, это рот, это нос, это хвост, — уверенно констатировал Артём. — это лапа, это… Это-это? — По вопросительному взгляду на отца я догадалась, что парень встретил незнакомую часть тела.
— Это попа, — дипломатично подсказал сыну Свет. — И она грязная. Не тыкай туда пальцем. Погладь котика.
Котика погладили, попутно подергали за хвост и наконец отпустили. Никогда не видела, чтоб мой питомец так шустро с пробуксовкой стартовал с места. Теперь, когда моя мелкая скотинка будет метить углы или обувь, буду пугать его соседями.
— Хотите кушать или чаю?
— Карусели, — теперь Тём направился к выходу.
— Карусели, — пожал плечами Пересвет и снова пошел за сыном.
Я как Алиса в гостях у кролика и шляпника, честное слово!
От машины, ожидающей нас внизу, опять пробрало называть Света Хуаном или Динозавром. Уж больно выраженные вещи он приобретал в личное пользование. «Volkswagen Amarok» — один взгляд на этого монстра награждал ощущением благоговения.
— А я на велосипеде езжу.
Свет засмеялся, пристегивая сына в детском сиденье:
— Велосипед тоже хорошо.
— Он розовый, с кисточками и с корзинкой.
— Для Питера самое то. Одна моя знакомая любит повторять, что по духу северная столица схожа с Парижем.
— Красивое сравнение.
Я устроилась на переднем сиденье и постаралась избавиться от навязчивого образа молодой фигуристой блондинки. И дело даже не в том, что она первая, кто проассоциировалась со словом «знакомая». Просто мне стало вдруг предельно ясно, что я притянусь к этому мужчине так же, как и бедная девочка. Поганец не задумываясь пассажирскую дверь открыл передо мной, дождался, пока сяду, и закрыл — джентльменские замашки даром мимо барышень не пролетают. Наши нежные сердца не в силах справиться со столь изощренной лаской. И одно дело, когда мужику что-то от тебя надо… Что-то незатейливое… Скажем, секс или пиво. Каринка к незатейливым вещам причисляет борщ, я с ней по своим причинам не согласна, но в абстрактном примере сгодится. Так вот, нужен, допустим, мужику секс или борщ, так он и цветы принесет, и в ресторан сводит, и двери подержит. Только Свету от меня явно ничего не надо. По крайней мере, не вижу ничего, что могло бы пригодиться. Вероятных любовниц на карусели с сыном не водят. Бесплатных сиделок находят детям, которым не нужна особая квалификация. Да и не тянет он на безалаберного отца. Ой, как не тянет.
Влюблюсь я, дурная! Как малолетка, втрескаюсь.
Наши мужчины, взращенные однополыми парами гиперзаботливых мам и бабушек, уж слишком ярко выделяют на фоне массы своей такую редкую жентельмятинку.
— Не знаю, я во Франции не был, поэтому верю ей на слово.
Я взглянула на профиль Света, а затем на Артёма, внимательно созерцающего меня.
— Это-это? — ткнул в меня пальчиком ребятенок.
— Это Вера.
— Это Вера, — согласно кивнул Тём и отвернулся к окну.
— Сложное у тебя имя. — Пересвет аккуратно выехал с парковки.
Не скрою, что замечание не поняла совершенно.
— Почему?
— Идентичны слово «вера» и имя «Вера». Он не примет разницу, запутается и перестанет использовать оба обозначения: и слово, и имя.
— А как тогда быть?
— Не знаю, — пожал плечами Свет. — Никак.
И снова я с этими мальчиками как будто на полной скорости в стену въехала. Что значит «никак»? Так не бывает, это же просто элементарные слова.
— А если я буду тетя Вера? Или тетя?
— Не поможет. Он со вчерашнего вечера имя запомнил. Пассивный словарь обширный и пополняется, а вот активный у нас с ним — беда.
Вот тут с пониманием последнего предложения трудностей не возникло, спасибо ночным хождениям по форумам и статьям.
— А он нас слышит? — отважилась я задать первый вопрос по теме.
Если сейчас получу по мордасам — не обижусь, честное пионерское.
— Артём! — позвал сына Свет, после того как ребятенок бровью не повел, продолжил. — Нет.
Следующим вопросом подмывало поинтересоваться, на кой х*р ему я. Поколебавшись и пару раз набрав в грудь воздуха, я отважно промолчала, что совсем на меня не похоже.
— Скажи честно, что о моей маме думаешь?
Такой незатейливый компромисс с совестью. Не решилась про себя, спрошу про маму.
— Дипломатичная, спокойная, вкусно готовит, любит книги и театр, рассеянная. Отцовский идеал женщины.
— Серьезно?
Вместо ответа Свет взглянул на меня с укоризной.
— Понятно, — и снова как не в своей тарелке летаю.
«Volkswagen Amarok» изящно вырулил с парковки и отправился бороздить городские просторы. Мне с моим воображением мгновенно взялись мерещиться: мафиозные сделки, оружие, путешествие в глухой лес с целью вывоза трупа конкурента (пикап все-таки). Страшно спросить, сколько этот презентабельно-внушительный монстр стоит.
— Какие мысли? — решил, очевидно, продолжить быть гостеприимным и дружелюбным Свет.
— Здравые или вообще в принципе? — застигнутая врасплох, я выдала ответ в соответствующей моей обыденной жизни манере.
— А бывают здравые? — неожиданно подхватил мой собеседник.
— Эй! Ты должен был сказать: Вера, как можно? Мы мало знакомы, но ты такая умная женщина.
— Да?
— Да.
— Вера, ты такая умная женщина, — сказал он без тени сарказма, но умудрился при этом полностью повторить мои интонации, так что продолжить шутку я уже не сумела, сорвавшись на смех.
Пересвет тоже не остался невозмутим. Лицо его осветила улыбка, да такая, что у меня смех мгновенно сошел на тихий всхлип. При искусственном-то освещении эта улыбка меня вчера за душу взяла, а при дневном совсем в зобу у вороны дыханье закончилось. Поразительным обаянием он блистал в любое время суток. Все-то я магию в иных мирах искала, да в сказках, а она вот она где… Матушка-природа ее всю в одного парня впихнула, бесстыдница, на погибель встречных женщин.
Смотрела я на шевелюру блестящих, чуть вьющихся черных волос, высокий лоб, на поломанный нос, мягкий прищур ярких голубых глаз и не думала совсем ни о чем. Не отмечала, что чувствую, как могу ситуацию описать, какие эпитеты использовать. Не случалось, чтобы я дар наблюдения и анализа теряла, никогда не случалось. Отвернулся он к лобовому стеклу, отвернулась и я. Впереди дорога, дома, автомобили, а я все вижу эти глаза.
И вдруг забытье прошло, а я сделала одно из самых важных открытий своей жизни. Все это — не магия. В сеточке мимических морщин край глаз отпечатался рисунок многочисленных улыбок сквозь боль, в двух незагорелых тонких вертикальных полосках меж бровей хранились преодоленные трудности, в уголках губ скрывалась искренняя, чистая улыбка. И разум. В его речи, в действиях, в выражениях лица жил разум, способный обворожить всякого, будь то друг или враг. Недавно он казался мне одним из тех центральных питерских фасадов, что внутри скрывают грязные коммуналки. На деле же фасад, вопреки всему своему великолепию, уступал содержанию. И я, будучи любопытной до безобразия, жаждала узнать подробнее. Никакой магии — только человек.
— Приехали.
Вот именно, Вера, приехали. Докатилась, дорвалась, и вроде ж умная баба была.
Не фанатей от мужика раньше, чем он зафанатеет от тебя. Все равно, что в морду с плаката втрескаться, а потом в порыве дикой страсти в эту морду из зрительного зала швырять какой-нибудь ерундой: няшными мишками, зайками, рисунками, розовыми кружевными труселями… Представила, как выхожу из машины, разворачиваюсь и запускаю в Света последними. Не поймет, наверное, а может, и поймет. Кто его знает, кем он на досуге подрабатывает… Короче говоря, в шестнадцать — это адреналин, в тридцать — это тоже, конечно, адреналин, но уже больше тема для беспокойства.
Притихшая, я выбралась из автомобиля, захлопнула дверь и, смиренно потупив взор, принялась ожидать мальчиков. Мальчики управились шустро, и вскоре я стояла в огромной очереди к разноцветным машинкам на рельсах, а они, мальчики, покупали билеты. Потом я, скрючившись и поджав ноги, сидела в фиолетовой машинке и смотрела, как мимо проползают огромные грибы, крокодил, пара уток, дракон, еще что-то галлюциногенное. Потом меня вертели в большой розовой чайной чашке, затем чухчухали на паровозике, там тоже были большие грибы. Крутить педали в зеленом вело-вертолете я отказалась, за что честно пропрыгала вокруг мальчиков с фотоаппаратом, пока они «летали». За преданность делу прикладной журналистики получила благословение отправиться туда, куда Тём не проходил по росту, но очень хотел — на детскую американскую горку. Прокатившись с визгом и закрытыми глазами, я поняла, что старею и на взрослую горку не пойду уже никогда, ни за какую доплату. Свет долго беспощадно надо мной смеялся, но категоричность оценил по достоинству.
Пока я в очередной раз заглядывалась на супер-мега-улыбку папы, малец задумчиво оглядел пожаротушительную карусель, полагаю, взвешивая все «за» и «против», и, решительно развернувшись, направился в одном ему известном направлении. Я пообвыклась с такими финтами, так что даже возражать не стала. Парень, не смотря на юность, всегда твердо знал, чего ему от жизни в конкретный момент надо. Взрослым бы порой такого качества. Да и к своим целям Тём всегда шел уверенно и молча. Тоже неплохо было бы наблюдать у великовозрастных.
— Так куда мы? — решила я прояснить ситуацию.
— В целом — в кафе, видимо… в частности — к машине. Он просто по косой путь срезает.
— А-а. — Оригинальностью ответа, конечно, не блеснула, но зато хоть чего-то ответила.
Свет задержал на мне взгляд. Внимательно так смотрел, сощурившись. Я поначалу порвалась улыбнуться смущенно, но вовремя очухалась и состроила ровно такой же взгляд в его адрес. Понятно, что он не нарочно это, просто сам по себе бог обаяния-соблазнения, но и мы, как говорится, не из лыка деланы. В общем, смотрит он на меня, смотрю я на него, такой стандартный ответственный момент противостояния мужского начала и женского в извечной игре сексуального влечения, и вот тут я начинаю угорать. Свет удивленно приподнял брови, видимо, нежданчиком моя реакция пошла. А я всего-навсего не сумела не представить, что вот так, глядя на мужика, точно в дерево врежусь. Я ж везучая, могу.
— Это — это? — столкнулся впереди с неизвестным объектом Тём.
Папка его тут же отвлекся от странной, чуточку непредсказуемой тети.
— Это — это рекламный щит.
— Рекламный щит, — как сумел, однократно повторил Артём и уже, не вникая в попытки отца исправить неверное произношение нового словосочетания, отправился дальше.
Пацан узнал, пацан пошел по своим дальнейшим делам, а вы хоть в стену головой. В высшей степени категоричная личность.
Слуха коснулся тихий усталый вздох. Исподтишка взглянула на Света и успела поймать его в момент слабости: постарел вдруг лет на десять. Вроде и не хмурился, а выражение лица такое было, что мурашки по спине пробежали. Я поспешно отвела взгляд — сильные люди не любят, когда их ловят безоружными, по себе знаю.
— И все-таки точно нравлюсь, — неожиданно вернулся к прежней дуэли мой оппонент.
Я аж подпрыгнула.
— Кому? — пришлось правдоподобно вытаращиться.
Непередаваемый мужик, честное слово! Или несгибаемый. Это с какой стороны посмотреть.
— Тебе, конечно. Тут больше никого.
— Да?.. Ну, кто я такая, чтобы спорить…
Мой чудо-собеседник сказал что-то типа «пф». Вот так вот. Я справляюсь со своими бедами юмором, он спасается очаровыванием всего сущего женского населения. Могла бы сразу догадаться вместо того, чтоб в Динозавры записывать. Неочевидное и вероятное.
— А я?
— Что — ты? — Свет сделал вид, что смотрит исключительно вперед и не обращает внимания на мое деланно насмешливое выражение лица и пристальный взгляд.
— Нравлюсь?
— Ну, определенно в моем вкусе, — небрежно заключил после недолгой паузы он.
— Выходит, я — баба с мозгом, рожей и без заскоков на манипулирование?
— Это я так сказал?
— Ага, — мне даже нетерпеливо стало.
Загнала в угол зверя. Однозначно, загнала. Что же ты противопоставишь мне, хитрец, что придумаешь, дабы не капитулировать перед острым умом обаятельной жен…
— Какой я дерзкий! — восхищенно воскликнул Свет, прерывая мои мысли мирового поработителя.
Расхохоталась я, позорно проиграв поединок. Более очаровательной самовлюбленности наблюдать не приходилось. Реакция с его стороны последовала вполне предсказуемая: самодовольная, сексуальная полуулыбка и хитрый прищур глаз. Недооценила я противника, ох, как недооценила. И как полная дура фанатею от того, что недооценила. Каринка меня убьет.
В машину глупая Вера села неприлично довольная, а вот Свет сел сильно недовольный, поскольку его телефон вновь принялся трезвонить. Картина «пока, увы, совсем ничего не осталось» повторилась с пугающей точностью. Звонящий явно не желал отступать. По крайней мере в свете последних суток я очень-очень понимала девчонку (если это, конечно, была она, в чем, впрочем, я не сомневалась). Тут никакого расчета, чистые эмоции балом править должны. Неделя наедине с подобным кадром — и прощай, мозг.
— Вер, дерни ремень, пожалуйста. Я не проверил.
Я потянулась назад к Тёмке проверять, хорошо ли он пристегнут, и не сразу даже сообразила, что поняла смысл просьбы без уточнений. Чудеса в решете.
Мы выезжали с парковки, когда телефон вновь напомнил о себе, только на этот раз звонящий сменился, поскольку Свет ответил. Ответил своеобразно. Этот его голос я уже слышала, суровый, жесткий, ледяной. От такого голоса не по себе будет в лучшем случае. Где-то что-то куда-то там «полетело» и, видимо, не вернулось, потому что Свет, выслушав незримого собеседника, очень тихо, сквозь зубы, сказал плохое слово. Первый раз слышала, чтоб он неправильный русский пользовал. А затем наступил момент, о котором меня предупреждала Карина.
— Вер, вы с Тёмом не посидите в кафе возле офиса? — и брови домиком поставил.
Я впечатлилась, ресницами похлопала, на домик полюбовалась, воскресила мысль, что подруга меня убьет, и согласилась.
— Спасибо. — Он, кажется, сам слегка смутился, что попросил и получил согласие. Причем непонятно, что больше его смутило, просьба или мое согласие. — У нас няня была. Замечательная бабушка, чудесная. Вот недавно переехала, а новую найти сложно. Вообще доверить кому-то сложно, — последнее он произнес с какой-то тяжелой ожесточенностью.
Свет в своих эмоциях не лгал. Меня обмануть в принципе очень сложно, так что тут я была уверена в его искренности. А еще, судя по выражению лица, он пока не понял, что только что признался в доверии мне. Интересно.
— Давно уехала?
— На позапрошлой неделе.
— С Тёмкой моя мама сидела, наверное. — Я и не думала вопрошать.
— Ну да. Они у деда, пока он на работе.
— А ваша мама где? — отважилась я на опасный вопрос, правда, сначала на Тёмку глянула.
Не дай бог же слушает, не хочу стать причиной расстройства какого-нибудь.
— Понятия не имею, — спокойно пожал плечами Свет. — Есть где-то.
…
— Собственно, это был весь ответ. Уточнять я струсила.
— А дальше ты работала нянечкой, да? — из уст Кариши буквально сочился сарказм.
— «Яжеговорила» слушать не буду, — предвосхитила я тематику ее дальнейших высказываний.
— Кто б сомневался. Ну и чем вас потчевали?
— Нам сказали кушать все, что хотим и сколько хотим. Вот мы и пили чай с этими мелкими разноцветными печенюгами «прощай фигура». Забыла, как по науке звать.
— Макарон.
— Видимо. Тём поглощал их аппетитно.
— А ты?
— А я скромная. Пока сидели, игрушку ему на тему алфавита поставила на своем смартфоне. Парню понравилось вроде.
— Свидание мечты, — удержаться от сарказма у подруги не вышло. — Эх, Верка, Верка…
«Твою за ногу!» Так подумалось мне, когда будильник напомнил, что уже понедельник, а в понедельник приличные люди на работу ходят. Верочка — приличный людь и на работу обязана приходить прилично. Кофе сбежал, стакан разбился, хвост Пофига отдавился… Начинался новый счастливый трудовой день.
Если бы я работала в библиотеке под флагом ГОУ, то, скорее всего, мое рабочее место вполне было бы знакомо отечественному смертному, имевшему честь посещать обычную такую школу с раздолбанным стадионом, не слишком вкусно пахнущей столовой, компьютерным классом, набитым нерабочими персональными станциями ЭВМ, и видавшим виды читальным залом. Но я работала под флагом НОУ, что переводило меня в разряд «Ирма Пинс поможет всем попасть в Запретную секцию». Иначе говоря, моя каторга начинается с восьми: я бегу к двери, а они уже там, маленькие интеллектуальные стервятники-почемучки, ждут меня, кучкуются, в социальных сетях тусуются. Дверь открываю, а они мой зад на немецком обсуждают, иногда на испанском, реже на латыни. Профильный, конечно, у них аглицкий, но на этом быть пойманным немудрено, вот и изгаляются, чертята. Зато малышня у меня ближе к обеду прибегает, они до перерыва на ланч успеть стараются, вот этих я могу купить запросто. У нас для младшего возраста стеллажи стоят с восхитительными изданиями. Когда родители платят официально, они точно знают, за что платят.
Говорят, в частном лицее или школе все просто: плати, и ребенок будет учиться. Не знаю где как, но я такого лично пока не наблюдала, скорее уж наоборот — плати, не плати, отчислят в порядке неуспеваемости. Неудивительно, что дети приходят сюда чудесными милыми малышами, а уходят интеллектуальными подрастающими змеенышами, не понаслышке знающими, что такое соперничество. Уже два выпуска наблюдала и, глядя на оба, верила — они вампирчиками вопьются в желанное и не отпустят до победного конца. Эдакий естественный отбор в действии. Впрочем, это так… очередное лирическое отступление-размышление, пока в битком забитом поезде уворачивалась от назойливых прижиманий очередного Скатушника.
С легкого языка Каринки появилось определение Скатушники. В реальности это такие мужичонки за сорок, отрастившие за годы брака пузико и дрябленькие мышцы, стойкие к алкоголю до появления хронической язвы, мало что получавшие от жизни за могучей спиной жены и низким трамплином дохленькой зарплаты. Они могут быть уже ушедшими к еще более убогенькой, чем они сами, любовнице, ушедшими к маме или просто ушедшими в никуда, а могут стоять на пороге этого судьбоносного храброго шага. Короче говоря, вот такой съехавший с катушек дяденька и облюбовал меня в метро. Ощущение непередаваемое, малоприятное, но поправимое. Скатушники в массе своей безвредные, а к красивой женщине могут разве только поприжиматься в общей давке, речь у них в открытом бою теряется.
Счастливое удачное утро продолжилось, когда на подходе к территории лицея я влетела новым кедом в, пардон, фекалии. Не все питерские собаководы пока в курсе, что отходы за питомцами надо бы убирать, и неважно, откуда убирать. С дорожек — само собой, с газонов — хотя бы потому, что дошколята там по травке бегают. И неважно, что это «плохо пахнущая органика». По словам нашего завхоза, сорок процентов собак страдают глистами, глистов больше восьмидесяти видов и больше тридцати из них вполне любят человечков. Нехилая такая арифметика выходит. Хорошо, что мой волосатый питомец — двинутый на всю голову и за естественной троицей великого «По» (пожрать-поспать-посрать) домой является, а то бы сейчас устыдилась. Коты тоже не ангелы, детские песочницы за туалеты принимают.
— Вера Поликарповна?
— Я тут. Вся тут, — отозвалась я, возвращаясь в реальность к Марише, студентке старших классов.
В старшей школе я была ученицей и дай бог, если что писала, а они — студенты и пишут лекции.
— Классный фильм, я за вечер посмотрела. Не оторваться.
— Что эквивалентно «полночи не спала».
— Ну, немножко, — заулыбалась Марина.
— И как? Будешь сравнивать мистера Торнтона с оригиналом? — я картинно поводила бровями, отчего Маришка смутилась, но не отступила.
— Буду.
— Эх, ты меня в воспоминания ввела. Чувствую, вечером буду «Крэнфорд» пересматривать.
Девчонка снова заулыбалась, только на этот раз уже понимающе, потому как упомянутую последней экранизацию она видела.
Печатный вариант «Севера и Юга», конечно, выдавать мне не требовалось, у этих ребят есть волшебная шайтан-дощечка под народным названием «читалка» и шайтан-место под названием «Интернет». Во времена моей бабушки школьный библиотекарь был ключником неизведанной Вселенной, теперь школьный библиотекарь — просто человек среди полок. Раньше дети шли в библиотеку за величайшими впечатлениями жизни, теперь за впечатлениями обращаются к киноиндустрии. Конечно, я неправильный ключник, приобщать к умному доброму и вечному надо убеждением и открыто, а не подпольной хитростью, но тут уж как разумею. Зато читают не из-под палки, а потому что сердечко к харизматичному британцу нежностью прониклось, или потому что я возмущенно начинаю обсуждать с Вешенским, местным юным фанатом фантастики, что было, а чего не было в истории книжного и киношного Мак Сима. В вопросах любви и миссии переспорить взрослого дети еще долго остаются детьми.
Правда, и я страдаю временами. Из последнего несчастья: пришлось просмотреть тройку сезонов «Сверхъестественного». Несмотря на проделанные мной глобальные сокращения серий, общую покоренность слабой половины моих подопечных старшим из братьев я оценила. Теперь у меня одна беда: исполнитель роли Дина ни в одной классике не засветился. Такой бесценный экземпляр пропадает, аж печалька кроет. Никуда-то его в полезное русло и не применишь.
Симпатичные актеры да вдохновлённые сценаристы — мое основное, часто используемое оружие. Есть в силу специфики и редко используемое: искренне и открыто сообщить ребенку, что он пока чертовски мал для подобной книги. Не поймешь ты, друг мой, некоторых изложенных тем, глуп ты еще, несмышлен. Правильно подобранные слова — и вот оно уже лезет искать, до чего это оно там не доросло.
Звонок заставил каждого из присутствующих в библиотеке встрепенуться.
— Давайте, ребят. — Я поднялась со своего места. — Заканчивайте. На следующей неделе поработаем совместно. Мне тут в пожизненное владение попал восхитительный религиозный текст. Повозитесь, попробуете датировать.
— Что за текст, Вера Поликарповна? — тут же оторвался от монитора Васнецов, чем совсем не удивил.
— Вот в понедельник и узнаете, — улыбнулась я.
Камень брошен, круги по воде поплыли знатные. Вплоть до следующего библиотечного часа Васнецов при содействии лучшего друга Коха не даст волнам угаснуть. Пару раз еще прибегут с надеждой выпытать подробности. Дети всегда такие дети.
— Привет. — Люся, школьный психолог, пробралась сквозь плотный ряд научных грызунов и приблизилась к моему столу. — Как насчет выпить?
Под «выпить» Люсинда подразумевала всегда одно и то же — кофе. Днем безалкогольный, вечером разбавленный.
— А у тебя окно?
Обычно она приходила после третьего урока. Видимо, сегодня план посещений сместился.
— О! Да! У меня целый час, — признаться, она выглядела сейчас как ребенок, получивший огромную такую шоколадку. — Накрывай. Я за вкусностями.
А под «вкусностями» она понимала свои безмясные салаты. Если б мне хватало терпения и желания готовить такие же сложности, скорее всего, я была бы худее, здоровее и, съев кусок жареной свиньи под соусом, меньше бы мучилась угрызениями совести. Но совесть усмирить мне оказалось проще, чем жить, питаясь только травой.
Вкусности сегодня имели ярко-зеленый оттенок и хрустели.
— Скорее бы отпуск!
Мы расположились в крошечном закутке без окон площадью в четыре квадратных метра. Думаю, в оригинале задумывалась эта, с позволения сказать, комната как хозяйственное помещение, но впоследствии сделалась частью библиотечной территории, а точнее кабинетом заведующей. Здесь имелся стол, компьютер, создающие колорит канцелярские примочки и два стула — невеликое богатство.
Люся откинулась на спинку и, сбросив туфли, вытянула ноги.
— Так и не решила, куда отправишься?
— С моей зарплатой только дома с диваном не расставаться, — с серьезным лицом пошутила она. — В реальности поеду попугаю Прагу, а то мало ж местные «руссо туристо» видали, надо побольше им показать непотребностей и милых глупостей.
— Это отечественный отдыхающий умеет. Прямо и не поспоришь.
— И будет мне стыдно, и буду я бороться с собой, ибо когда разумею я суть отдыха истинного, совершу паломничество в лоно праведного туризма — в Турцию.
— Воровать, бухать и жрать?
— Вер, ты ж книжки пишешь. — Люся прекратила созерцать потолок и переключилась на меня. — Могла бы и подыграть.
— Ты смеешься, а мне лично порой провалиться охота. Последний раз было такое желание перед очаровательной пожилой финкой — менеджером семейной сауны, когда трое здоровых мужиков с пивом уселись в детском бассейне и ржали как кони. Там мелко совсем, детки плавают, а они, извиняюсь, там свои яйца отмачивали. И я ведь с ними на одном языке говорю!
— Оп-па-па, — Люся наставила на меня вилку, словно рапиру. — Не заводись. Их тут нет, убивать некого. У одних отдых — это интеллектуальное насыщение, у других — смена деятельности, у третьих — что называется, расслабон.
— Мудозвонство это.
Люсинда заулыбалась моей не слишком благозвучной характеристике.
— Ах, оставим эту тему. Я тут на серию семинаров по трудным подросткам записалась.
— Директор добро дал?
— Дал. Долго пришлось распинаться, но все-таки за счет заведения гуляю.
— Здорово. — Я отправила в рот очередную порцию салата и прожевала, раздумывая над возникшей внезапно удачной возможностью.
— Может, и не здорово. Со мной трое предметников идут. Я надеялась сольно отыграть.
— Только по определенной возрастной категории будет? — начинать опасно личные темы со школьными обитателями я бы никогда не стала, даже если прижмет.
Сейчас появился реальный шанс получить интересующие меня сведения, не навлекая на себя сплетни или несуразные подозрения.
— Ага, — Люся пожала плечами и умолкла, наслаждаясь своим кофе.
Облегчать мне жизнь судьба явно не собиралась.
— Может, тоже сходить. Хоть придумаю, как сладкую пару Кох-Васнецов усмирить, — тихо проговорила я.
Расчет оправдался, и тема вновь оказалась поднята.
— Да ну их. Обычные ребята. Заводилы. Без них все три десятых уснут.
— Не уснут. Неделя осталась.
— Неделя до свободы, — мечтательно заулыбалась Люся.
— Они зубы заговаривать научились раньше, чем ходить. Причем оба.
— Не кипятись, — снова повторила жест с вилкой моя собеседница.
— Я совершенно спокойна.
— Продолжай в том же ключе.
После этой ее реплики наступила небольшая и запланированная мной пауза.
— Люся.
— М?
Мое лицо приняло выражение «и тут гения осенило». Не знаю насчет своего актерского таланта, зато знаю, что я очень старалась.
— А во сколько дети начинают говорить?
— Смотря что понимать под словом «говорить». Подражать речи начинают на первом году жизни. К концу второго употребляет двухсловные предложения. Но это все индивидуально абсолютно, всегда оценивают нервно-психическое развитие ребенка в целом: моторное развитие, сенсорное, умственное, поведение, навыки, игровая деятельность.
— А если что не так? Что с ребенком делать?
— Впервые задумалась о такой вероятности, да? — понимающе взглянула Люся на меня. Похоже, судьба все-таки решила облегчить жизнь своей испытуемой. — Я тоже, когда столкнулась с подобной мыслью, как в пропасть взглянула. Если что не так, тогда ситуация вовсе индивидуальная сложится… А не сменить ли нам тему?
У меня вышло улыбнуться довольно беспечно.
Стоит ли упоминать, что сразу же после окончания чаепития я занялась поисками описания развития детей по возрастам. На этот раз находки вышли куда как интереснее и подробнее. Во-первых, обнаружила чудесный центр абилитации и развития и негосударственный благотворительный фонд, почитала отзывы, рекомендации. Во-вторых, наконец конкретнее изучила, с какими вопросами приставать к Тёмке во время следующего свидания. Что это самое свидание может не состояться, мне даже в голову не приходило.
Существовала мизерная вероятность, что Карина, несмотря на отсутствие важных данных о Хуане и его отпрыске, права, и во мне банально видят безотказную няньку. Однако положа руку на сердце, признаюсь, мне было наплевать. Тём неожиданно оказался тем азартом, тем вызовом, который не дает разуму успокоиться, не дает заняться поисками другой головоломки, пока не решена текущая. Это не малец был бонусом к шикарному папе, это батя интуитивно воспринимался как бонус к загадочному разуму мальчишки.
Сделав вопиющее с точки зрения любой здоровой молодой женщины заключение, я рассмеялась. Материнский инстинкт как дрых, так и продолжает дрыхнуть, либидо бунтует, но в пределах разумного, зато мозг предвкушает работы. Неудивительно, что я не замужем и сплю с Эдиком из тумбочки. Тетя Галя права, убеждая маму, будто добропорядочной жены из Верочки не выйдет. Ни добра, ни порядка во мне с годами не прибавляется. Одни убытки и дурь… Мно-ого дури.
Я как раз непроизвольно потянулась по логической цепочке к кустам конопляника, когда в библиотеке без предупреждения возник ОН. По крайней мере женщины так всегда пишут «ОН». От него коленочки трясутся и на седьмом десятке, его взгляд приковывает, его голос заставляет терять дар речи, его шутки вызывают приступ истеричного, пугающе счастливого смеха, его фигура видится наяву сладким леденцом. Он может быть несовершенен внешне, но его внутренности заставляют женщину хотеть его целиком, всего, сразу и до гробовой доски.
Возникшие на мою погибель ВНУТРЕННОСТИ возникли в сопровождении директора и, очевидно, представляли из себя чьего-то папу. Германович так и сказал:
— Знакомьтесь, наша библиотекарша.
— Библиотекарь, — поправила я, поднявшись со стула и склонив голову в вежливом приветственном поклоне.
— Да-да, — отмахнулся от меня Германович. — Студенты обожают здесь бывать. Так же, как и в случае со спортивным залом, библиотека пользуется популярностью. Вера Поликарповна не боится экспериментировать, брать для своих часов совершенно неожиданные и интересные темы. К слову сказать, это о ее следующем занятии пытался выведать у нас ученик старших классов…
— Ну, Васнецов, — рассвирепела «библиотекарша», чем вызвала непроизвольную улыбку на лице посетителя и его мимолетный заинтересованный взгляд.
— Пойдемте дальше.
…
— И?
— Я упала на стул, как только директор дверь закрыл.
— Погоди, — насторожилась подруга. — Не разводишь? Это реальный мужик был или ты мне зубы заговариваешь?
— Я себе зубы заговариваю! — возмутилась я. — Стою в кедах и понимаю, что организм требует срочных модификаций: штукатурка, укладка, тряпки и каблук. Высокий каблук. Кар, очень высокий каблук. Оголодала я, видимо, рано на безмузчинковую диету села.
— А Хуан?
— Не вспомнился.
— Ох, ты! — выдохнула Карина. — Дай-ка угадаю. Дверной идеал имел невысокий рост, был поджар и гладко выбрит, на вытянутой моське красовался узкий нос и полная нижняя губа.
— Зараза.
— И да, чуть не забыла: темная густая шевелюра.
— Какая я предсказуемая.
— Верунь, ты не обижайся, но знаешь. Нормальные бабы фанатеют от кубиков на прессе, роста не ниже в метр восемьдесят, проникновенного сексуального взгляда, стильной упаковки, и только ты можешь зафанатеть от коротышки на мопеде в старой джинсовке. Чувствуешь трагичность ситуации? Конечно, ты к Хуану в кроватку не хотела, чего там делать, он же не в твоем вкусе!
С сарказмом было решено бороться непрошибаемой наивностью.
— Вовсе нет. Он стоял пешком и в костюме.
— Раз в школу явился, значит, женатый. Так что кеды остаются в силе. Кеды и Хуан, — уточнила Каринка.
— Ты же была против него!
— Хуан на фоне дверного гнома переходит из разряда «Аполлон» в разряд «Херувим».
— Он не гном.
— Без комментариев.
— Я не фанатею, я коллапсирую. Во всём виноваты пубертатный период и фильмы с Полом Раддом. Одно плюс другое — и вот, устоявшиеся вкусовые предпочтения до конца жизни.
— Знаешь, я бы больше удивилась, если б ты мне по полочкам сейчас свои причинно-следственные связи не изложила. А так, успокоила. Все понимаешь, все признаешь. Ну, и чтоб ты потом мне уши не крутила, я замуж выхожу.
— Куда? — растерялась я.
— Замуж, дорогая. Замуж — это когда он, она, зал с ковром и тетка с черной папкой и идиотскими вопросами.
Такой темы я никак не ожидала. Кариша всегда была серьезной противницей всякого брачующегося. Белое платье, фата, принц с конем — не ее это мечты. Ее мечты я по накатанной уже долгие годы связывала со свободой и своеволием. Видимо, напрасно. Дальнейший диалог мог без труда обернуться минным полем.
— Если ты сказала «выхожу», значит, согласилась добровольно, а значит, я могу без опаски тебя поздравить, да?
— Да.
Один аспект выяснила. Хорошо. Поехали дальше.
— Если согласилась добровольно, значит, предложение он делал сам, без твоих заморочек.
— Попала.
— И раз ты меня пока еще не приколола к стене булавками, значит, он это предложение делал жуть как романтично и красиво.
— Ага, — вот теперь голос подруги наконец выдал все её до того скрытые эмоции.
— Каринкин! Как же я боялась, что ты откажешь…
— Хе*а се, новость…
— Хочешь сказать, не угадала процентный расклад?
— Нет, — после секундной паузы вздохнула Карина. — Ты меня знаешь. Он тебе звонил, что ли?
— Нет, — я покачала головой, хотя подруга все равно бы не увидела. — Что бы твой суженый там ни сделал, сделал все сам. Он тебя обожает, дураку понятно. И не просто тебя, а тебя со всеми твоими закидонами. Разве бывают на свете мужики ценнее, чем те, что любят нас целиком, не отмахиваясь от непонравившихся кусочков нашего безумного свободолюбивого и агрессивного «Я»?
Карина засмеялась.
— И чего стоит нам рассмотреть такого мужика за всеми его закидонами.
— Тоже верно, — улыбнулась я. — Но ты ведь рассмотрела. Дата уже есть?
— Нет пока. У нас сегодня вечером свидание с мамой. Жорик проявил чудеса стратегии и позвал ее к нам слушать радостное известие. Теперь у нее будет не только возможность лишний раз рассказать, как я не с того конца комнаты полы мою, но и в случае крайнего неприятия выбора сына с чистой совестью покинуть вражескую территорию, хлопнув дверью.
— Зная тебя, предположу, что все твои надежды связаны с последним.
— Эх, чертяка! Все, Верун, пошла я готовиться. Ты если обзаведешься печалькой — звони.
— Хорошо, — я улыбнулась, послушала тишину на том конце и отложила телефон.
В груди сжалось в комок уныние. «…Сей остальной из стаи славной екатерининских орлов»… Конечно, я не герой России, к кому относятся эти строки, но по крайней мере последняя из стаи точно. Последней осталась, последней и доживу. Любовь любовью, а не бывало вокруг меня мужика, которому я бы сознательно доверила свое личное пространство перекраивать и нарушать как вздумается. Холостячка — это не только диагноз, но и условный рефлекс. Чем ты моложе, а как следствие и глупее, тем проще сдаешь паспорт вивисекторам из ЗАГС. С возрастом начинает работать инстинкт самосохранения и в дворец бракосочетаний уже с кем попало не тянет.
Первый год женщина фанатеет от мужика с полным погружением в идиотизм. Ее завораживает его походка Чаплина, привычка не смеяться, а ржать как конь, способность терять носки в самых неожиданных местах, чрезмерная склонность к пятничным загулам в паб. При этом бывают женщины, которые фанатеют, даже не имея ни нормального здорового секса, ни мало-мальски достойного внимания в свой адрес. И все это безобразие зовется страстью к «мужчине ее мечты».
Через годик-полтора страсть начинает уходить, и вот тут умиление отступает, остается лишь мужчина-человек таким, каким он всегда был. Его невнимание уже настораживает, носки на люстре бесят, друзья раздражают, и сам мужик вдруг переходит из разряда мечты в разряд козла. То ли время — кудесник из кудесников, то ли бабы — дуры, тут мнения да обстоятельства всяко разнятся.
У Карины с Жориком испытательный полигон уже позади. От страсти они ушли к романтике и смирению с привычками друг друга, а затем и к освобождающему сексу после крупных ссор. И раз вот сейчас они, будучи циничными взрослыми холостяками, перешли к этапу свадьбы, значит, впереди их ждала тихая любовь и совместная старость. Разве это не прекрасно — альянс двух взрослых умных людей?
Я еще разочек вздохнула и переключила внимание на прежнюю свою деятельность, то есть поиск всего, что найдется по теме Артёмки. Ох, дамским угодником вырастет. Разбросает пирожки какой-нибудь соседки поюнее и зацепит. Меня вон как зацепил. Я улыбнулась собственной мысли и погрузилась в работу.
К середине ночи глаза болели, поясницу ломило, ноги опухли, но все это не имело никакого значения, поскольку я во всех подробностях уяснила, что и в каком возрасте должны уметь дети, покопалась в переводах немецких статей на тему развития особых. Помимо прочего почитала историю исследований, начиная с позапрошлого столетия, испугалась и решила пока подробнее к вопросу истории не возвращаться. Ужасающие воображение картины во время чтения никак не способствовали бы крепкому сну, а спать мне тоже требовалось. И кстати, о сне. Было бы неплохо вздремнуть, иначе будильник покажется коварным посланником ада, а не просто бездушной сволочью, как это происходит обычно по утрам.
Собираясь в кровать, я не преминула заглянуть в окна «Пандоры». Не знаю, признаться, на что рассчитывала, учитывая поздний час, но, увидев темноту в нужной мне квартире, я как-то немного расстроилась, погоревала и отправилась восвояси двигать благоухающего новой шампунью Пофига. Каждый из нас считал мою кровать своей единоличной вотчиной.
Утро выходного дня встретило меня ранним, чудовищно ранним звонком мамы:
— Я собираю ужин на пятерых, поэтому ты забываешь свою адскую печатную машинку дома, одеваешься прилично и урезаешь свой активный словарный запас до дипломатических общепринятых тезисов и выражений.
— Цитатами ограничиться можно?
— Можно, если цитируешь Нестора или Толстого. Будешь оперировать Есениным, Маяковским или Шнуром — оторву уши.
— Как насчет Библии?
— Библию можно.
— «…если у кого на голове вылезли волосы, то это плешивый: он чист», — торжественным голосом начала я.
— От чего чист? — не поняла сходу мама.
Мой намек на ее сильно лысого суженого, видимо, сбил с толку все ориентиры.
— От паршивости. Ветхий Завет.
— Боже, спаси мою душу! Библия под запрет!
— Позицию уяснила. А кто три несчастных подопытных зрителя?
— Рудольф, Пересвет и Артём.
Заслышав имя мальца, я и проснулась, и приободрилась. Всю неделю из кожи лезла придумать правдоподобную причину, пыталась заполучить у Света личное время его сына и право на какой-нибудь крошечный маневр, а тут рыбку мне в сети мама сама загоняет.
— Все устрою по высшему разряду.
— Нет! — мама даже голос повысила. — Просто помалкивай и улыбайся. Была бы возможность, я бы наврала, что ты не русскоговорящая или немая.
Довела я, однако, родительницу до белого каления.
— Я честно и искренне обещаю. Не как обычно, а на самом деле, — пришлось признаться.
Мама тяжело вздохнула в трубку.
— Поглядим. Свет о тебе совсем молчит, только плечами пожимает. Ты агрессивная, а страдают пожилые и мальчик.
— Хорошо-хорошо, намек поняла. И не такие уж вы и пожилые, — спустя секунду молчания добавила я. — А мальчик не пострадает, мы с ним друзья навеки.
— Эк, — крякнула мама. — С чего это?
— У меня есть Пофиг и телефон с играми.
— Железные аргументы.
Вот дает! Все-таки есть еще ягоды у мамульца в ягодицах. Сарказм неприкрытый в ход пустила.
— И когда съезд объединенной семейной партии?
— Сегодня в шесть, не опаздывай.
— Так точно.
…
— Ты опоздала! — мамульчик стояла в коридоре со сковородой наперевес и хмуро на меня смотрела.
— Вот и опала.
— Она самая, но не на людях.
Иначе говоря, Вере не уцелеть, но потом. Тоталитаризм тоталитаризмом, а расстрелы при гостях не устраивают.
— Ты — настоящий дипломат.
Неожиданно туловище мамы отодвинулось в сторону, и вперед вышел Тём. И, учитывая удивленный взгляд мамы на мальца, туловище она подвинула не по доброй воле.
— Киса? — как обычно без предисловий и лишних уточняющих слов поинтересовался Артёмка.
— Киса дома, — серьезно ответила я.
— Идти, — уверил меня мелкий из клана мужчин.
— Ляжешь спать, проснешься и будет киса, — если верить теории, пространные понятия наподобие «завтра», «потом» или «с утра» будут для него эквивалентны белому шуму.
Как вроде если я совсем ничего и не сказала. А вот набор конкретных ступеней действий он осмыслит. Неплохо бы выяснить, насколько длинную последовательность он может объять за раз.
— Артём, иди сюда! — послышался из зала недовольный оклик. — И скажи Вере «привет».
Тёмка ускакал вприпрыжку и молча. Многого Свет своими «скажи» не добьется. Для мальца «привет» — то же самое, что для меня «страпидустер». Один раз вслух сказать чисто любопытства ради можно, но зачем — непонятно. Хау, бледнолицый вождь, ибо так принято для социальной вежливости.
— Ты его понимаешь? — склонившись ко мне, прошептала мама.
— Очень надеюсь.
Расположение стола в гостиной с прошлого сбора не поменялось, поменялось только наполнение. Потчевать нас сегодня намеревались не голубцами, а фирменными тушеностями в горшках. Фирма тут в фокусе с закуской прячется: мама вместо крышек лепешки запекает — вкус непередаваемый, да и впечатление производит на гостей.
— Привет, — искренне приветливо и, кажется, даже чересчур радостно улыбнулся Свет.
— Привет, — постаралась улыбнуться ни меньше, ни больше я.
Ответ на всякий случай будем давать симметричный. Альбертович на диване аж ровно сел.
— Подружились, что ли?
Я вопросительно взглянула на обитателя «Пандоры». Мало ли, что он своему родителю рассказывает, а чего нет. Лишнего сболтнуть не хотелось. Поразительно, сколь сильно меняют поведение человека скрытые мотивы. В данном случае меняют меня.
— Похоже на то.
Прозвучало неопределенно, не оскорбительно, не по-дружески, без сексуальной подоплеки, не холодно. В общем, толкуйте, господа, как хотите.
— Да, — добавила я на вопросительный взгляд Рудольфа.
— Что «да»? — не сдавался мой новый батько.
— Всем и на все «да». Я сегодня в благоприятном расположении духа.
Сын с моей фирменной способностью переводить любой разговор в бессмысленный треп ознакомился. Теперь ознакомим отца.
— Неожиданно, — заключил папа и сощурился, да так, что я от улыбки не удержалась.
Лысая подозревашка — ни дать ни взять. Не напрасно мама вокруг него так и порхает. Умильный мужик.
Тихий смешок со стороны Света подлил масла в огонь моего самолюбия. О да, детки, я в ударе… когда мне что-то надо.
Пока любовалась собой, а мужики мной, салат, что мамо опрометчиво поместила на край стола, пополз вместе со скатертью и всей своей салатной массой чвакнулся на диван. Никто не помер, квартира не сгорела, и даже ваза не разбилась, но лица у мужчин сделались одинаково паникующими. Портретное сходство образовалось налицо, и только сосредоточенная моська Тёмыча, вылезшего из-под стола, срывала эффект.
— Ох, — сказала вошедшая мама и правдоподобно ухватилась за сердце.
Как на олимпийском забеге с отрывом в десятые доли секунды стартовали Рудольфович и Альбертович. Учитывая кровное родство с убийцей салата, лучше б сидели, честное слово.
Скатерть дернулась сначала за одним бегуном, потом за другим, посуда жалобно звякнула и покатилась, посыпалась, как хрустальный дождь, куда попало.
— Ой, — сказала мама, совсем не обратив внимания, что ее загребли две здоровые волосатые лапищи Альбертовича.
— Это же к счастью, — забил в родительницу гвоздь новый сын.
Артём, что после выхода из-под стола стоял рядом со мной и наблюдал сцену, вдруг рухнул на пол и заревел, навзрыд, громко. Это у обычных семей сейчас все бы закончилось уборкой, но наши приключения только начинались.
— Бокальчики! — кричал между всхлипываниями несчастный ребенок и продолжал усиливать поток слез.
Мама вообще забыла, что у нее сердце, и бодрыми перебежками принялась носиться по квартире, стараясь впихнуть мальцу все вкусное, прикольное и интересное, что можно только впихнуть ребенку. Но Тёмыч оказался бойцом стойким. Права потерянных хрустальных фужеров и бокалов были важнее торта и конфет. Торты и конфеты не вернут к жизни утерянное добро, поэтому, чем больше его успокаивали, тем сильнее он ревел.
Отец правозащитника товарищ оказался бывалый и сразу же после начала общественной акции перешел к реализации принципа: «С глаз долой, из сердца вон». Никогда не видела, чтоб уборка проходила так быстро и качественно. Рудольф при этом где-то нашел еще точно таких же фужеров и бокалов.
Как только стол приобрел свой изначальный вид, малец закрыл все краны и как ни в чем не бывало прямо на полу перешел к торту.
— О, господи, — вспомнила мама, что у нее сердце.
Теперь по квартире носились два мужика, правда, они не вкусняшки искали, а «травяные капельки». Капельки нашлись быстро.
Теперь на полу сидели двое довольных людей, двое других сидели напротив, тревожно всматриваясь в настроения двоих первых. И только я стояла над всем этим безобразием. Во-первых, мамчик сердцем не болеет точно, она просто за него как за орган стресса хватается. Во-вторых, Артём, как любой особый просто не любит ситуации «из ряда вон». И только я одна — оплот разума и спокойствия в этом ненормальном семействе…
— Вера, убери салат, — прервала мои самовосхваляющие размышления родительница.
— Вера, убери салат, — слегка исковеркав фразу, повторил Тёмка, по-прежнему набивая рот тортом, точнее, зелеными и розовыми его частями.
Листики там, розочки, сердечки… Знали бы кондитеры, что некоторые их произведения едят по цвету. А если быть еще более точной, то сначала в ход шло все зеленое и только потом розовое. Миндальную стружку парень поочередно и тщательно выплевывал.
— Я уберу, — ошпаренным котом подскочил Рудольфович.
Через зюк он казался самоуверенным хозяином жизни. Без зюка он все больше покорял мое нежное женское сердце такой редкой в наше время человечностью. Или это он вблизи от сына такой. Кларка Кента вырубал криптонит, моего Хуана — отпрыск.
В общем, мужик сказал — мужик сделал. Диван был чист, я чиста, торт понадкусан…
— Предлагаю считать торжественную семейную встречу открытой, — огласил первый тост Рудольф и засмеялся своей же шутке.
Остальные тоже засмеялись. Пока все вежливо смеялись и звенели хрусталем, Тём в капусту покрошил четверть запаса мамулькиных бумажных салфеток с клубничками. Пересвет попытался заругаться на сына, тут же получил нагоняй от мамчика, понаблюдал как «деточке» подсунули еще полпачки таких же салфеточек и махнул рукой, а потом махнул полтора бокала шампанского.
Не выдержала душа поэта.
Я, конечно, поддержала бы аполлоноподобного всеми руками, вот только с родительницей спорить позорно струсила, поэтому поддержала товарища шампанским.
Разговор за столом, понятное дело, за вечер так и не склеился. Кабы не новоиспеченный глава семейства, не сложилось бы у нас непринужденной болтовни, а Альбертович обладал чудесной способностью говорить много, с шутками и ни о чем. Урожденный политик, ей-богу.
Откровенно говоря, вот такие застолья в советскую эпоху, может, и служили поводом для дружеских посиделок да приятных поболтушек. Это если судить по старшему поколению, а вот если судить по нам со Светом, то вся эта канитель в новое время очевидно удручала. Я готова была зуб поставить на то, что, вытуривая меня за дверь в тот памятный день, когда я, нахальная, но неотразимая женщина, старалась выманить у него помощи, он чувствовал себя много свободнее и увереннее. Сейчас даже алкоголь не спасал, расслабиться мы не могли оба.
На пике подобных мыслей я с глубокой печалью взглянула на товарища по несчастью. Ждать в ответ ничего не ждала, поэтому, когда товарищ неожиданно подмигнул, я замерла.
— Подойдите ближе, бандерлоги, — шипел в мультике мудрый Каа.
Хуан ничего не шипел, но под его взглядом я тоже могла бы подойти ближе, если б край стола в грудь не упирался. Куда уж хуже, правда? А вот и нет!
— Подмигиваешь? — далеко не тактично прервал собственный длинный анекдот Рудольф. — Дорогая моя, дети хотят побыть наедине. Пора вызывать такси.
Я со школы так отчаянно не краснела. И вроде застукали на безобидном… и вроде застукали не меня…
— Вера? — потрясенно уточнила мама, глядя на мою потерянную моську.
Хоть бы мимикой уточнила, прямолинейная моя. Ан нет! Вслух сдала. Конфликт отцов и детей в действии.
— Наедине было бы неплохо…
Теперь я в немом изумлении изучала Пересвета. Мало сейчас неприличных мыслей в голову старшего поколения пришло. Надо побольше!
— Веру домой проводим и спать уложимся, да, сын?
— Да, — на автомате кивнул Артем.
Сама не заметила, как облегченно выдохнула. У мамика отлегло от сердца громче моего.
— Шуточки у тебя, — пробубнила я, стоило таксисту выехать со двора.
— Я когда нетрезвый, у меня юмор хромать начинает.
— Толтик, — благоговейно протянул Тём над большой понадкусанной им же массой теста и крема.
Массу водрузили на пластмассовую подложку под прозрачный колпак. И все это безобразие ребенок себе на колени поставил, чтоб надежнее.
— Вела, хочешь толтик? — тут же поинтересовался папа ребенка.
— Кушайте сами. Вела потолстеет.
— Ну и холосо. И так неприлично идеальная, могла бы хоть немного спуститься к грешникам.
От меня не ускользнул отразившийся в зеркале любопытный взгляд водителя. Уловила я этот взгляд случайно, пока свой недоуменный на Света переводила. Признаться, просто не поняла, как толковать сказанное. С одной стороны: шутливый диалог вели. С другой: слишком серьезно он это произнес и язык уже на детский манер не коверкал.
Я прищурилась и настороженно вгляделась в лицо своего спутника. Если бы он хоть нахмурился, хоть бровью повел, но нет. Преданный, немного затуманенный взор выдал в аполлоноподобном паршивого шутника. А я-то, наивная, думала, одна умею людей в тупик ставить.
— Не хочу к грешникам, богине и на Олимпе неплохо.
Свет откинулся на спинку сиденья, глаза прикрыл и сладко улыбнулся.
— А грешник давно надеется, что она все-таки ненадолго слетит к нему.
Мы с таксистом переглянулись не сговариваясь. Наверное, на лице у меня сиял немой глобальный вопрос, потому что пожилой дяденька плечами так выразительно пожал. Мол, сам не понимаю, милочка, клеит тебя твой спутник, шутит или в стельку пьяный.
Что еще сказать, я не придумала, так и ехали остаток пути до дома в полном молчании. Молчание нарушил телефонный звонок, когда я все еще под впечатлением и обутая сидела посреди своей прихожей, погрузившись в размышления.
— Что? — вышло не совсем вежливо, но мне было не до норм приличия.
— Хочу восемьдесят девятую страницу из романа про зверя вживую и на себе.
Я растерянно поморгала, затем, скинув туфли, побежала в гостиную, где на книжной полке стояли экземпляры опубликованных романов. Про зверя у меня был только один, так что безошибочно нашла упомянутую сцену. А когда нашла, что называется, в зобу дыханье закончилось.
— Вера? — проверил мое присутствие на линии Свет.
— Вера слушает.
— Слушает и молчит?
— Слушает и офигевает.
Он засмеялся, да так, что у меня мурашки по спине пробежали. Тихо, расслабленно. От такого смеха кровь вскипает. Повезло мне, что сейчас далеко. Ну, или ясному соколу повезло, что я сейчас от него далеко.
— В общем, зачем звоню?
— Зачем? — поддержала я вопросительную интонацию.
— Беру свои слова назад.
— Бери! — что будет дальше, понятия не имею, но оно и неважно. Главное в жизни: вовремя пойманный сюрприз! — Уточнишь, какие?
— Я уже не помню. Короче, если исключить вот все эти… — Свет на мгновение задумался, видимо, теряясь, каким словом обозначить дальнейшую мысль, — все эти про любовь, то выходит интересная книга.
— Ага, — озадаченно согласилась я.
— Ну пока.
На этом наш странный диалог закончился так же неожиданно, как и начался.
— А потом?
— А потом меня укусил Пофиг.
— Мужи-ик, — довольно протянула Каринка. — Ревнует.
— Вообще говоря, есть хотел, но твоя версия звучит красивше.
— Слушай, Вер, сдается мне, нашелся у тебя равный противник…
Я нарисовала очередную бессмысленную каракулю в блокноте, пока ждала продолжения фразы от подруги. К сожалению, на этот раз Кариночка решила поиграть в Далай-ламу.
— Сказала «а», госпожа Великий гуру, говори весь алфавит.
— Будто ты сама не догадалась, к чему веду. Когда в последний раз тебя в тупик ставили? Когда ты последний раз сходу не просекала, что у противника в голове творится и в намерениях? А этот парой фраз тебя в ступор ввел. Не знаю только, хорошо оно или плохо.
— Ни то ни другое, — быстро нашла я ответ.
— Почему?
— Он, конечно, клевый со всех сторон. Как штрудель в сиропе и под сахарной пудрой. Пару лет назад проглотила б не пережевывая, а сейчас привлекает, но только моментами. Наплывами такими своеобразными. В остальном равнодушна я к сладкому стала. Малец его меня занимает больше.
— Возраст мамочки?
— Нет, дело не в этом. — Я со стыдом вспомнила, что про Тёма умолчала подруге. — Знаешь, процессы в голове мелкого своеобразные.
— О! Дорогая, ты в своем репертуаре.
— Я признаю, Свет шикарный, и радиус поражения его обаяния обширный…
— Но?
— Но стоит мне покинуть поле его зрения, и я на свободе. Не замыкает меня.
— Все. Прожженная холостячка, — без колебаний вынесла вердикт Карина. — Придется мужику на уши встать, чтоб тебя в загон заманить.
— Мужики только в романах на уши встают. В жизни это делают женщины.
— Ну, во всяком правиле есть исключения. Маркова уже не помнишь?
Я задумчиво почесала ухо карандашом. Маркова я помнила. Очаровательный владелец двухлетней овчарки, трехкомнатной квартиры в Болгарии и кудрявой черной шевелюры. Марков был старше меня на год, холост и, по его словам, безоглядно влюблен. Безоглядно, но не взаимно, о чем я ему и сообщила.
— Сколько раз ты ему отказала? Три? Четыре?
— Да не отказывала я ему, и не три-четыре. Сразу правду сказала и все.
— И поэтому он в Питер набеги совершал внеплановые, да? А Удальцова вспомнишь?
— Не вспомню, — нахмурилась я. — Не хочу.
— Молодец! Будешь великой Нехочухой!
— Ты же только недавно подозревала Хуана в моем коварном использовании.
— Мало ли я кого и в чем подозреваю. Да и потом, тобой разве воспользуешься? Где сядешь, там и слезешь, если вообще сядешь. И губу не раскатывай, я весь этот диалог не из матримониальных соображений затеяла, а из соображений констатации факта. Будь готова.
— Как пионер?
— Как Штирлиц! В наше время пионеры не выживают.
— Вот это и пугает.
— Ладно. Обсудили твоего Хуана, а теперь главный вопрос на повестке дня: моя свадьба.
— Ты в белом? — без труда свернула я за Кариной.
— В кремовом, подумываю на персик замахнуться. Замахиваться будем совместно. Заеду через полчаса. Отсчет пошел…
Ну, полчаса — это сильно сказано. Будучи женщиной деловой, а значит, по принципу состоящей в почетной гвардии людей-электровеников, Каринка семафорила под окнами уже через двадцать минут.
— Чего так долго?
— Полчаса без пары минут, проверь смску. — В таких случаях я всегда заведомо после фразы «отсчет пошел» отсылаю ей стартовое сообщение.
Текст не важен, важно только время отправки. Холодная логика — непревзойденный способ борьбы с шустрым нетерпеливым человеком.
— Хм, — задумчиво произнесла невеста, выезжая из двора. — Тогда погнали.
— В свадебный салон?
— Нет. Чего я там забыла? Атлас, кружева, бутафорию и бантики? — Карину аж передернуло.
— Поехали туда, где подороже. Все чином будет. Зеркала, вежливые девушки, нежный шелк…
— И цены. Нет, дорогая. Не в том я уже духовном состоянии, чтобы прынцессой быть или родне повод для попойки организовывать. Поедем мы с тобой к одной замечательной семье. Мама с дочкой, обе историки, занимаются созданием костюмов на заказ. Что-то там у них уже есть, а ежели не подойдет, они обещались состряпать за пару недель. Будем фантазию развивать.
Я вдруг поняла, что со всеми своими новыми мужчинами так и не удосужилась уточнить у подруги детали бракосочетания.
— А я тоже не в теме, — отмахнулась Кариночка. — Жорик сказал, сидеть в стороне и молчать. Он там что-то романтичное мутит. А когда мужик мутит что-то от души, печени и сердца, истинной женщине остается только молчать и вовремя восхищаться. Даже если он дарит в порыве искренней любовной страсти лысую гвоздику на поломанном стебле, главное, что дарит и что в порыве. Ну а научить, что дамы сердца предпочитают алые розы, можно по-тихому и со временем…
— Короче! — прервала я поток очередных и без того известных мне мудростей.
— Короче, Жорж сказал ехать туда, меряться и ни о чем не думать. Он уже обо всем договорился.
— Ну и правильно, — после короткой паузы сделала вывод я. — А то ты бы после раздумий и подсчетов отправилась в ЗАГС в понедельник в обеденный перерыв. Дешево и сердито.
— Зато неделя в Марокко.
— Может, он круче придумал.
— Нисколько не сомневаюсь. Ты понимаешь же, что сейчас ни ты, ни я не представляем, что нас в примерочной ожидает? Может, корсетное безобразие с жабо вместо шеи или блестящий панцирь 3РО…
— Мило. Идешь ты, а рядом он, Чубакой наряженный. Идеальная пара.
— Чего доброго! С моей попой только Звезду смерти изображать.
— Не наговаривай почем зря. Это ж я! Хитрость не прокатит. Хвалить твой зад не буду.
— Черт, — правдоподобно оскалилась Карина. — А я так надеялась. Жорик зовет ее булками. А где же, говорит, мои булочки, сейчас сделаем хот-дог.
На последнем слове я зажмурилась и далеко не женственно захохотала.
— Вот и меня ржать тянет, а на секс — не поверишь! — вообще не тянет. Зато ему эротишно. Мужское чувство прекрасного. Когда-нибудь мы его поймем… Когда-нибудь… Когда на земле останутся одни геи.
— Типун тебе на язык.
— Спасибо, — Карина со скрипом шин тронулась на светофоре, подрезав маршрутку.
Суровый кавказский мужчина за рулем смерил нас неодобрительным взглядом.
— Императрица Карина Федоровна, матушка, как вы смотрите на прогулку по парку и уединенное чаепитие в тени берез? — больше сорока минут спустя я крутилась перед зеркалом, любуясь собой.
Восхитительная штуковина из невероятного количества полупрозрачной, вышитой серебристой нитью и бисером ткани струилась по мне, аккуратно намекая на все положительные аспекты женской фигуры.
— С превеликим удовольствием, сестрица! — довольное лицо Карины говорило само за себя.
Если мое платье было офигенным, то ее — охренительным. Никаких жабо и принцесс. Я ведь неспроста назвала ее императрицей. Она и в самом деле сейчас походила на тот потрясающий портрет Марии Федоровны в одном из залов Александровского дворца в Царском селе.
Только любящий мужчина мог знать, как именно заставить свою прагматичную бесконечную упрямицу стать вдруг женственной и романтичной. А именно такой выглядела моя подруга. Беззащитной, немного потерянной и счастливой.
— Боже, храни меня, Вер, я, похоже, на старости лет ума лишилась.
— Влюбилась, что ли? — поняла я ее смущенную интонацию и непривычно тихий, мягкий тембр.
— Оно самое. Если раньше я хоть недостатки его замечала, то вчера поняла, что гляжу на улице не на высоких, мускулистых, твердозадых, а на низких лопоухих пузатоватых. Ты только вдумайся! Ну какая нормальная женщина не считает сексуальными первых и возбуждается от воспоминаний об одном-единственном мужике при виде вторых? Я ж их всех рассматриваю с позиции: а у этого правый верхний зуб кривой, как у Жорика, у того привычка подпрыгивать при ходьбе, как у Жорика, у третьего волосы из уха растут, как у Жорика…
— Во-от давай без подробностей, — заикнувшись, воскликнула я.
— Это не просто твое нервное «во-от»! Это, по идее, нормальная реакция нормальной женщины. А у меня сначала сердце ухает, потом умиляшка накрывает, а потом еще — привет, психушка! — возбуждаться начинаю.
— Ну, как вам?
Хозяйка квартиры бесшумно скользнула в комнату.
— Я бы прям так забрала, — без лукавства пробормотала я. — Даже если б надевать некуда было. Это потрясающе!
Пожилая женщина смущенно улыбнулась.
— Ну, мы доделаем и забирайте. Хорошо, когда что-то так сильно нравится. А невеста? Наша главная героиня, как вам?
Карина, которая, казалось, вдруг погрузилась в состояние анабиоза, молчала и озадаченно смотрела на свое отражение.
— Главная героиня тоже в восторге. Вы не видели, как она пару минут назад сияла. Она просто пока без дара речи, поскольку только что осознала, что влюблена в будущего мужа. Вы не обижайтесь. Она у нас барышня глубоко прагматичная. У нее это за тридцать лет впервые.
Хозяйка рассмеялась.
— Ну, любовь не такая уж страшная штука. Тут, главное, не паниковать и дышать глубже, — женщина оказалась с юмором. — Раздевайтесь, а уж вашему жениху я сама позвоню.
— И я позвоню. Скажу, что у нас по плану паб, — прошептала моя напуганная суровой действительностью подруга.
Питер — город контрастов. Никогда не устану это повторять и помнить. Вот ты бредешь по набережной канала или Невскому, ощущая дыхание Северной Венеции, а вот ты сворачиваешь на Большую Конюшенную и, кажется, попадаешь на мост, что прямиком ведет тебя в столицу Шотландии, где процветает культ пива и эля. Каждый подвал так и манит оригинальной вывеской и слегка развязной теплой атмосферой. Здесь вам нальют, здесь вас поймут, развеселят, поддержат. Здесь все друзья, даже незнакомцы. Здесь все болельщики, даже если керлинг. Здесь все азартны, даже если нет.
И любой завсегдатай знает, выходишь из паба — пройдись до конца улочки. Там, за поворотом, сердце любого пьяного русского тихо замирает в умилении. Там… рядом с памятником образцовому городовому. И на ум приходят старые пьесы из школьной программы, и тянет душу легкой тоской.
Впрочем, есть на Конюшенной старый партизан, что неизменно сбивает спесь с европейского лоска города. Та самая советская пышечная. Да-да, она, родимая, в которой все советские туристы ели еще ленинградские пончики. Все с теми же нарезными салфеточками из плотной бумаги, все с той же посудой и тем же кофе со сгущенным молоком и все с теми же очередями. Самое поразительное — это наследие постоянной длинной очереди… Но вернемся к пабам. Точнее, к Каринкиному горю… или счастью — она пока не определилась.
— Вера! — вещала моя подружка, грызя гренку. — Чего делать?
— Честно?
— Я столько стаута вылакала… Конечно, честно! По-трезвому еще жажду услышать то, что хочу услышать, а так — давай правду.
Я подперла щеку кулаком и пристально уставилась на Карину.
Может, дело в старой своеобразной дружбе, а может, в моей врожденной романтичности, которую за тридцать лет жизнь так и не искоренила, но в последние годы Карина напоминала мне женщин с портретов начала девятнадцатого столетия. Темные кудри, которые она неизменно старалась выпрямить, шоколадные живые глаза и замечательная в своей припухлости фигура. Наверное, оттого, что когда-то в юности она была грудастой худышкой, нынешняя, принявшая естественную женственность фигура удручала хозяйку. А как по мне, так выглядело изумительно аппетитно. Чего стоят взгляды «мальчиков» за соседним столом.
— Расслабься и плыви. Ты ж давно знала, что любишь.
— Давно, но не так. Ты… Это… Понимаешь, раньше я знала, где кончаюсь я, где начинается он. А сегодня поняла, что уносит!
Вот в этом Карочка не изменилась со студенческой скамьи. Будучи пьяной, она излагала мысли кратко, странно, но понятно.
— Ну и что? Его-то, очевидно, унесло давно и прочно, иначе с чего бы вполне себе прагматичный пузатик начнет заморачиваться по романтике бракосочетаний?
Карина перестала отчаянно хрустеть гренками.
— Я с этой стороны как-то не думала…
— Редкий мужик любит сложности в отношениях с женщиной. Только в отношениях со своими великовозрастными игрушками они запоминательны и внимательны, а супротив — это уже чаще всего не мужики или не совсем мужики. Тебе не кажется, что тебе повезло?
— Э-э-э, — обеспокоено протянула Кариночка. — Мне и так боязно, а ты еще больше пугаешь.
Я состроила суровую физиономию и подняла указательный палец на манер великого старца.
— Мудрость излагать будешь? — догадалась подруга.
— Подожди. Я готовлюсь.
— Ну.
— Да. Вот, — я откашлялась. — Не ссы!
— Спасибо, помогла!
Мы заулыбались друг другу.
— Сарказм?
— Поймала.
— Прошу прощения, — вмешался в наше уединение приятный мужской голос. — Вера Поликарповна?
Мы с подругой одновременно уставились на новое действующее лицо. И если Каринчик недоуменно сморщила нос и нахмурилась, как бы всем своим видом вопрошая: «чего надо?» и «кто тебя звал?», то мой организм выдал львиную долю адреналина, ведь над нами возвышался «ОН» и искренне улыбался.
— Здрасьте, — привороженно промямлила тридцатилетняя и вроде бы умная женщина.
— Ёпт, — не удержалась Карина.
— Вы меня, наверное, не помните, — понял по-своему наши реплики мой вкусовой идеал. — Неделю назад я к вам заглядывал с директором. Всего на минутку…
На этом он восхитительно умильно засмущался.
— В библиотеку. Помните?
То ли алкоголь реакцию замедлил, то ли идеал выглядел слишком идеально, но я не сумела дать звуковой ответ и просто кивнула.
— Отвлекать вас совсем не хотел, просто увидел и подумал, что могу поздороваться, ну и спросить. Понимаете, неделю уже мучаюсь… А что за книга?
— Книга? — озвучила мои мысли Кариша.
— Да. Тот текст, что обещали завтра детям…
— Рукописное «скитское покаяние», — перебила я его невнятные объяснения.
— Да? Спасибо, — ретировался наш собеседник в соседний зал так же быстро и неожиданно, как появился.
— Это чего сейчас было? — Карина повернулась к моему растерянному лицу.
Только разве ж я знала? И сама ничего не поняла. Второй мужик за последние сутки, которого я совсем не поняла.
Пребывать в неведении Карочке тоже не понравилось:
— Сходи проясни!
Меня почему-то такая обида вдруг накрыла и пофигизм.
— Не хочу.
— Но он же идеал, тот самый…
— Да, и пошел он, идеал! Достали.
Зла я была не на шутку, поэтому угрозу исполнила как положено. Иначе говоря, и думать забыла и о Хуане, и о парне в соседнем помещении. У них своя жизнь, у меня своя.
И даже когда таксист уже глубокой ночью доставил меня домой, я все еще упорствовала этой мыслью. Все надоели, никого не хочу.
Кое-как избавившись от босоножек и тут же рядом прямо на полу в прихожей оставив сумочку, я забрела в ванную смыть с лица косметику. Эль уже успел выветриться, оставив после себя легкое ощущение досады и тяжести в голове. А может, последнее — всего лишь следствие позднего часа.
Из ванной я прошла в комнату, не глядя включила свет и стянула платье через голову, следом сняла белье, потянулась к домашней футболке и только тогда сообразила, что устраиваю представление перед незашторенным окном. Я поспешно выключила свет.
Итак, по закону жанра сейчас там, у своего темного окна должен стоять герой и наблюдать, как героиня опрометчиво и сексуально демонстрирует свое тело. Всякое расстройство как рукой сняло. Вместо этого стало любопытно, может, и впрямь он там стоит. Для начала попыталась вглядеться в темные окна Пересвета невооруженным глазом. Не вышло. И вот уже мы с зюком в привычной позе капитана всех разведчиков маячим на кухне.
Много ли женщине для приключений надо? Даже реальность необязательна. Главное — воображение!
Что ж… По закону реальности в окнах Света царило сонное царство. Никто ни за кем не следил, и никому до меня не было никакого дела. Вот так, успокоив подругу перед свадьбой, не поняв двоих красавцев и не став объектом подглядывания, разочарованная жизнью, я отправилась в свою холостую постель, чтобы утром начать последнюю рабочую неделю перед школьными каникулами.
«Реально сидит?»
«А сидеть можно нереально?»
— Вера Поликарповна…
Я отвлеклась от переписки с Кариной, которую сама же и начала в приступе легкой паники. На меня преданно смотрел Кох. Поправлюсь, как выяснилось, Кох-младший. Васнецов собрал рюкзак и подскочил к моему столу следом за другом, едва не сбив того с ног.
— А у вас еще что-нибудь такое интересное есть?
— Есть, — тут же отозвалась я. — Собрание дневников Достоевского, к примеру. Некрасов. Все — конец девятнадцатого.
— А в школу принесете?
Я отрицательно покачала головой. К этому моменту за спинами двоих ребят уже собралась остальная толпа старшеклассников. Раздалось разочарованное гудение.
— А вы считаете, такие книги можно найти только у меня?
— Не-ет, — подозрительно сощурился Васнецов.
— Мы вас знаем, — поддакнул Кирилл, навалившись на спину Коха-младшего. — Вы нас сейчас опять отправите куда-нибудь читать то, что нормальные люди не читают, или делать то, что нормальные люди в каникулы не делают.
Старшеклассники засмеялись, зашумели.
— Эх, раскусили, — деланно огорчилась я. — Ну, не хотите, как хотите…
— Вера Поликарповна! — Мариша всегда была моей любимой студенткой.
Никогда не могла устоять перед ее безграничным любопытством и способностью увлекаться надолго и всерьез.
— Наш замечательный директор упоминал о помощи городским библиотекам волонтерами. Вы сходите к нему. Не представляете, что можно увидеть, если оказаться по ту сторону читального зала.
На этом мой диалог с учениками завершился. Протестуя, галдя, обсуждая, они удалились из библиотеки. Их место понемногу начала занимать младшая группа.
«Ты живая?» — потребовала внимания Карина.
«Не уверена», — набрала я быстро и отложила смартфон, поскольку теперь предстояла настоящая битва. К моему столу неумолимо приближался ОН, мой навязчивый идеал. Кто самая везучая женщина в мире? Кто любит приключения? Без сомнений — Вера!
Принадлежал идеал к роду Кохов, приходился очень старшим братом моему студенту, изъявил желание присутствовать на сегодняшнем уроке, а еще носил имя Тихомир. Снова судьбой посылаюсь к прадедам-славянам. Как выразился в русском дубляже отец Марти Макфлая: сэто будьба! Еще один мужик на мою голову.
И ведь раньше встречала таких вот личновкусовых идеалов, но ни разу мне не повезло пообщаться. Первый женатый, второй на корабле мимо берега проплывал, у третьего голосок тоненький… Короче, не складывалось, и вот вдруг, когда я наконец-то решила, что весь мужской пол мне по боку, и сводным сексуальным брателлой обзавелась, и братом ученика. Я всегда знала, что Судьба — матушка юморная, но не настолько же!
— Теперь понятно, как Олег умудрился увлечься чтением.
— Нет. Чтением он увлекся благодаря Маришке. Это та, что сидела справа от него.
— Эта та, с которой он в паре всегда доклады для ваших уроков делает?
Я утвердительно кивнула.
— Шахматный расчет, — Тихий Мир обворожительно заулыбался. — Уже страшно за вашего парня.
Вот тебе и идеал, Верка! Банальный, как банановая кожура. Это кто в наше-то время курсов примитивного НЛП на любую тему детсадовским способом выясняет у женщины про наличие мужчины? Хотя, может, это я с извечным девчачьим «я прекрасна настолько, что меня хотят даже статуи от фонтана» чересчур много себе фантазирую, а парень всего-навсего как попало беседу поддерживает. На этой крамольной мысли мне так отчаянно захотелось пошалить, почти как Карлсону.
Я выдвинула верхний ящик своего стола, достала оттуда призовую коробку для первоклашек, привычным жестом фокусника открыла ее и протянула собеседнику.
— Конфетку?
Тихий Мир поморгал своими серыми глазами сначала на меня, потом на жевательных червяков с солодкой, потом снова на меня, и только потом вслух немного растерянно подумал:
— А они вкусные?
— Вкусные, — подтвердила я.
Кох-старший осторожно взял конфету, покрутил в руках, внимательно рассматривая.
— Так что насчет парня?
Я пораженно уставилась на самурая. Значит, не выдумала и желаемое за действительное не приняла, еще к тому же и на неоправданную отважность сподвигла.
— Директор упомянул, что вы не замужем…
Да он чертов камикадзе!
— Вы вечером заняты?
А вот это перебор. Где подвох? Должен быть подвох! Либо маньяк, либо женатый.
— Жуйте конфетку, напишите мне свой телефон, и я вам позвоню. А пока, — я многозначительно кивком головы указала в сторону навостривших уши детей, — у меня уроки.
— Прошу прощения, — смутился Тихомир.
На написание номера и побег ему много времени не понадобилось. Я же, пока ребятня подтягивалась, успела Карише изложить сложившуюся ситуацию. Реакция последовала незамедлительная.
«Какой-то он странный».
«Что думаешь?»
«Если пойдешь, то на завтрак и в людное место…»
Карина продолжила наставительные послания на предмет осмотрительного поведения в компании малознакомого мужчины, только неблагодарный адресат вместо того, чтоб крутить на ус мудрости-разумности, углубилась в свои жизненные раздумья.
…
— Итак? — я вопросительно взглянула на Тихомира.
Ну да. Зачем откладывать свое любопытство на неопределенный срок? В понедельник на ужин позвал, в понедельник и получил встречное приглашение на кофе. Не та я уже дева, что перезванивает через сутки минимум и затем при встрече томно, молчаливо потягивает вино. Поменялись приоритеты, а с ними и поведение.
Любопытно, сумеет ли что сообразить в ответ? Вот Свет бы сейчас выдал нечто неожиданное. Подумала так и сама себе удивилась. С чего вдруг вспомнила? А главное, с чего вдруг с ним постороннего мужика сравниваю? Или его с посторонним мужчиной… В данном случае формулировка вопроса имеет значение.
Тихий Мир нахмурился.
— Вы мне так и не ответили.
— Нет.
— Ну, вот видите, а ответ хотелось бы услышать, очень.
— Так это и был ответ. — Героиня моего романа заулыбалась бы сейчас, если бы я по невнимательности сцену столь нелепого свидания оставила в рукописи.
Но я не оставляла, и улыбаться меня не тянуло. Глупо как-то все, утомительно. Наверное, пресловутое женское чутье ощущается именно так: зудящим червячком раздражения на фоне всего происходящего.
Тихомир снова потерялся в дебрях беспощадной женской логики.
Я же с каким-то отчаянным унынием вспомнила фразу Света «какой я дерзкий», а следом и сцену в такси.
— Значит, могу беспрепятственно пригласить на свидание?
Скоростной мальчик. Я прищурилась и внимательно оглядела собеседника. Мне заказ принести не успели, а он к сути своих намерений перешел.
Не может быть такого, чтоб взрослый холостой дяденька так скучно и прямолинейно шел на первую встречную даму. Противоположный пол живет в святой и наивной вере, будто авторы дамского романа — великовозрастные барышни, беспрекословно верящие в любовь. Вот неправда так неправда. Когда реальность не устраивает женщину, она создает свою… Это факт. И он справедлив для всех представительниц слабого пола нашей планеты. У каждой свой способ украсить вселенную вокруг себя. Ведь можно сделать так много всего…
Перекрасить кухню в дикий желтый; купить эти восхитительно дорогие и ужасно ненужные, но ужасно соблазнительные туфельки на высоком каблуке; пофлиртовать с начальником, чтоб получить отпуск в августе, а не в марте; повилять попой перед мужем, демонстрируя новое летнее платье; скрепя сердце съесть мороженое, хотя уже неделю на диете; выключить футбол и снова повилять попой перед мужем; на улице засмотреться на симпатичных парней с плаката; дать мужу подзатыльник за то, что не видит перемены в гардеробе жены, а видит только футбол; услышать вопрос о стоимости нового летнего платья, обратно включить футбол, принести пиво, сухарики и, виляя попой, преданно орать «Зенит чемпион!»…
— Что насчет завтра?
Углубившись в субъективную философию, как-то и думать забыла, к чему я все это начала. А к тому, что Вера — не наивная девочка. Либо Тихий Мир меня в прошлом знал, либо у него какие-то замыслы на мой счет, либо он просто не в себе. Слишком большой уже мальчик, чтоб с первого взгляда на меня запасть. В конце концов, не юная порноактриса.
— Не обижайтесь, но не интересует.
На этом моменте наступил новый сюрприз.
— Почему?
Самое любопытное, что он не лгал. Искренне так спросил, я даже впечатлилась. Свет — он воробей битый, а этот какой-то странно наивный.
— Честно?
Кох-старший кивнул.
— Ведете вы себя, как освободившийся из-под опеки жены муж. Причем не разведенный, а так… на пару недель. Время поджимает, поэтому скорость — наше все, навыки флирта не обновлялись со времен знакомства с благоверной. Короче, не обижайтесь.
Тихомир опустил взгляд на столешницу и засмеялся. Хрипловато так, негромко засмеялся — мне понравилось.
— Ну, на самом деле и вправду освободился, только не от жены, а с севера. А навыков толком и не было. Диплом сдал и сразу уехал.
— Куда? — мне почему-то «Сибирский цирюльник» Михалкова вспомнился.
— Работать, — неопределенно повел плечом Кох. — Годы в компании мужчин и немолодых женщин навыков флирта не добавляют. Бывали редкие прилеты сюда, к родным, но только меня и хватало на еду нормальную и сон.
— Звучит не очень, — проявила я интерес, а заодно и сочувствие к собеседнику.
— Выглядит еще хуже. А из жалости пойдете?
Теперь засмеялась я. Кажется, впервые в его компании.
— Может, помоложе девчонку поискать? Мы в Питере. Тут девушки не только красивые и умные, но еще и талантливые обязательно.
— Разве я собаку или зубную щетку покупаю? — неожиданно сердито проговорил Тихомир.
— Нет. Я — женщина, уставшая от мужчин, от флирта и от всего, что с этим связано. У меня масса скелетов в шкафу. За один, к примеру, как минимум с работы выгонят, — я припомнила добрым словом школьного психолога, которая исправно справлялась с тайной моего творческого начала.
А узнай остальной педагогический состав или, что хуже, ученический, уйду я с работы по собственному желанию. Ни один родитель не потерпит рядом с чадом тетку, которая «жжот», даже если эта тетка умная и пользу приносит.
Нам наконец принесли наш заказ. Пока девушка снимала с подноса чашки, Тихомир молчал, и только морщинка между бровей выдавала его недовольство моими словами.
— Никогда не боялся скелетов, особенно если их владелец мне интересен.
И вот симпатичный, настойчивый, обаятельный, я ему нравлюсь, а в душе так противненько-противненько ноет внутренний голосок: не хочу, не буду. Не хочу разбираться и понимать, говорит он правду или врет, не хочу таскаться куда-то ради того, чтоб слушать его рассказы о себе или отвечать на его вопросы, много еще чего не хочу. Это как с доступным шоколадом. В детстве налопаться не можешь, но чем старше, тем привередливее, избирательнее. Холостячкой я остаться в самом деле бесповоротно собралась.
— Вы, Тихомир, не обижайтесь, но не выйдет.
Кох-старший сердито сжал губы, но говорить вслух ничего не стал, только головой согласно кивнул. Я как можно мягче улыбнулась ему в ответ.
— Вы ведь сразу собрались отказать, верно?
Хотела было пожалеть, ответить «нет», но потом подумала, что не стоит.
— Верно.
— Думаете, что соврал насчет жены и прочего?
— Не знаю. Не хочу об этом ни думать, ни пытаться понять, где ложь, где правда. Верить слепо не умею — возраст уже не тот. У меня есть кот, мама и подруги. Еще немного, и стану практически той самой училкой из анекдотов, — попыталась я свести в шутку диалог.
Ну и заодно дать ему путь позлорадствовать в мой адрес — все проще отказ переварить. Редко я на подобные вещи расщедриваюсь, тем более малознакомым людям. То ли жалко его стало, то ли совестно, что не сразу расклад изложила.
Тихомир улыбнулся, но настроение мужику я, само собой, подпортила. Тут уж никуда не денешься. Не напрасно судьба уводила стороной от предыдущих моих идеалов, давая только поглазеть издалека. В первую встречу от Тихого Мира аж дыханье ушло, а теперь вот ощущение неприятия не покидало, пока отказ твердо не высказала.
…
— Ну и молодец!
— Как ни странно, я с тобой согласна.
Пофиг смерил хозяйку суровым, тяжелым взглядом. Но, к его несчастью, хозяйку этот взгляд только подстегнул в желании тискать свободолюбивое животное, словно плюшевую игрушку.
— И не жалеешь совсем?
— Нет, — я пожала плечами и окончательно вытянулась на кровати. — Мне, наоборот, спокойно, хорошо. Самой удивительно. Старею что ли?
— Может, взрослеешь?
— Твой вариант звучит лучше.
— Вот и хорошо. Я тут выяснила, что ты ко мне на свадьбу придешь не одна, а в сопровождении.
Я от неожиданности прекратила потягиваться и села.
— В каком смысле?
— В прямом. Ты и мужчина.
— Какой мужчина?
— Пересвет.
Больше на шутку походило, чем на реальный диалог. Кариша вполне могла так поюморить, только голос в этот раз какой-то уж чересчур серьезный.
— Это… — я запнулась, не зная, что сказать. — Чего?
— Ничего криминального. Я ему машину сегодня ободрала на Литейном и тобой прикрылась. Чего молчишь? — после недолгой паузы полюбопытствовала Каринчик.
— Речь восстанавливаю.
— А, — подруга моя бесценная засмеялась. — Я не нарочно. Зато сразу его узнала. Хочешь, любопытность скажу, благодаря которой ты потеряешь желание делать из меня Дездемону?
— Ну, скажи.
— Я как о тебе заговорила, так он в лице поменялся. До того злой был, на меня взирал, как на очередной дорожный столб, и тут вдруг — раз! — и внимательно, с интересом. Словно близнеца подсунули. Вот я и подумала, пусть сходит с тобой, поглядит на Веру при параде и без мальца. И мой на него пусть поглядит. Я пузатика, понятное дело, убеждаю в его исключительной неотразимости и непревзойденной сексуальности, но это же не означает, что реально хочу, чтоб он прекратил в себе сомневаться. Здоровая доля сомнений еще никогда не вредила человеческому эго.
— Не уходи от темы, — начала сердиться я.
— Эх, судя по голосу, вина с меня не снимается.
— Очень даже может быть… Карин, ты не шутишь?
— Нет, — голос подруги звучал теперь совсем серьезно. — Вер, не обижайся и прости. У меня в мыслях не было. Я, честно говоря, в ступор от него пришла, попыталась выкрутиться. Каюсь, про тебя заговорила просто, чтоб уехать, опаздывала безбожно. Каким образом дошло до приглашения, вообще не понимаю.
— А подробнее?
— Удочку закинула, что похож на нового сводного брата подруги. На лице ни удивления, ничего подобного не промелькнуло. Подругу, говорит, Верой звать? И все, хоть головой о стену бейся. Я и так, и эдак. Опаздываю, мол. Ни в какую. Тогда я на сороку перешла. Трещала, трещала — без толку. И только когда начала про свадьбу, он наконец ожил. Я обрадовалась, дальше — как в тумане!
— Отпустил хоть быстро?
— Быстро. Даже бесплатно.
— Бессовестная.
— О! — Карина облегченно выдохнула. — Значит, простила!
— Куда я денусь с подводной лодки?
Наверное, только с женщиной, давно и прочно переставшей верить в сказки и чудеса, может произойти сказка и чудо. Наверное, только любящий мужчина может сотворить для нее эту сказку вопреки ее убеждениям. И не каждый мужчина способен настолько знать ту, кого любит, чтобы твердо быть уверенным, что где-то в глубине ее души живет маленькая девочка, верящая в истории о принцах и принцессах.
Карина плакала.
Я сидела рядом и пыталась спасти ее макияж. Каринчик тоже честно старалась спасти свой макияж, но эмоции били через край. Так что в итоге и мои, и ее усилия оставались тщетны. Тургеневские страсти мы устроили в небольшой уютной гостиной, в окружении антикварной мебели. За приоткрытой балконной дверью нас ожидала деревянная веранда с резными перилами и плетеной мебелью, а еще чудесный ухоженный сад. Кто ж знал, что Жорж отыщет за Гатчиной восхитительное отреставрированное поместье и снимет его.
Словно в подтверждение моих мыслей Каринчик хлюпнула, вновь покрутила в руках потертый томик Диккенса и всплакнула еще немного. Эта книга и стала последней каплей, переполнившей чашу сдержанности и реализма. Она молчала, когда нас подвезли к дому, молчала, когда провели через все комнаты, молчала, когда слушала, что нас ожидает на ужин, но стоило Жоржу отвернуться и продолжить колдовать, как подругу развезло.
— Ох, чего-то я дура, похоже, — прогундосила Карина и проникновенно высморкалась.
Я сдержала смешок. Со всеми этими аналогиями про принцесс и розовых единорогов как раз подумалось, что ни первые, ни вторые не сморкаются.
— Ты не дура, ты — невеста. Это страшнее.
— Ну, спасибо! Успокоила, — она попыталась осторожно убрать с ресниц слезы. При этом на платке осталась добрая половина туши. — Притча о том, как старая дева замуж выходила.
— Была б ты на моем месте, вообще б сейчас ржала сидела. В тебе сострадания-то никакого.
— А вот это правда. — Карина заулыбалась и стерла еще немного туши. — Ладно, хорошего понемногу. Реанимируй мое лицо и пошли готовиться к празднествам.
Я озабоченно вздохнула. Если у Карины была проблема с предстоящей порчей паспорта, то у меня — опасения по поводу предстоящих гулянок. У Жоржа в наличии имелись друзья, все еще в массе своей холостые. Исключительно по желанию престарелых джентльменов в программу торжеств сегодня же включались две вечерние попойки. В стране сильно развитой демократии сие безобразие зовется «мальчишником» и «девичником». У Карины была я, у меня была Карина, загулять мы могли в любую ночь любых суток, поэтому обе были против. К сожалению, помимо нас девочек набиралось еще шесть, а мальчики, которых аж двенадцать, очень рвались устроить жениху проводы. На слове «проводы» двое из двенадцати, тех, кого я за утро уже успела увидеть, подозрительно глупо подсмеивались.
— Вер, а у меня будет большой торт с клевым мужиком внутри? — у невесты, видимо, мысли в голове крутились те же, что у меня.
— Обойдешься. Глаз закрой, — я аккуратно растушевала тени.
— Плохая ты подруга.
— Я — очень хорошая подруга. И как только у тебя пройдут приступы лютой ревности, ты это поймешь.
— Я не ревную.
— А я — балерина. Другой глаз закрой.
— И почему сразу лютой? — не унималась несчастная невеста.
Я только плечами пожала. Да она ответ и не ждала, просто старалась сохранить хоть видимость независимой несгибаемой особы.
— И я уверена, что зачинщик — Носов. Только его ума могло хватить на такую банальность.
— Ты погоди виновных искать. Они еще ничего не сделали.
Карина гневно нахмурилась и потрясла в воздухе Диккенсом.
— Насквозь вижу!
Я вынула из ее рук классика, восстановила макияж и отдала распорядителю с Жоржем. Сама же отправилась осматривать выделенную мне кровать в одной из гостевых комнат. Спать сегодня намечалось в компании двоюродной сестры жениха и ее мамы. А вот мама самого жениха, то ли к печали, то ли к радости, посещать свадебные торжества горячо оберегаемого сына отказалась. Но, как сказала Карина, сын был уверен, что родительница просто угрожает, на деле же появится пренепременно.
Пока поднимала чемодан по лестнице, вернулась к мыслям о предстоящих нервных потрясениях. Каришу пугала перспектива голой девушки в торте, меня пугала перспектива Света на мальчишнике. Я, как истинный русский электрик, не знала, какого черта он решил засветить именно здесь и сейчас. Была ведь уверена абсолютно, что он если и появится, то завтра, к основным торжествам, поулыбается фальшиво и сбежит. А тут какой-то беспощадный подвох намечался. Подвох начал ощущаться еще тогда, в этом его странном согласии посетить свадьбу незнакомых людей. Чего ради? Мне отчаянно захотелось ухватиться за сердце и охнуть. Мамочке всегда помогало, может, и мне поможет.
— Привет, — раздался звонкий голос из комнаты, стоило мне попой толкнуть входную дверь.
— Привет, Тань.
— Твоя кровать там. — Она пальцем указала на койку, что расположилась у глухой стены, рядом с входной дверью.
Себе и матери находчивая девушка застолбила спальные места получше. Кто-нибудь на ее месте поступил бы иначе? Точно не я.
— Что делаешь?
— Думаю, что у мужиков там прикольнее будет.
— Ты что-то знаешь?
— Ничего конкретного. Просто предчувствие. Ты так не считаешь?
— Есть немного.
— Жоржу устроят напоследок веселье.
Татьяна ехидно улыбнулась. А я с печальным вздохом опустилась на кровать.
Конечно, я знала, что они обе правы: и Карина, и Таня. Но в отличие от них обеих я искренне была убеждена, что мужчина, который устроил все эти торжества, не станет веселиться так, как хотят его друзья. Слишком это глупо. Или, может, я ошибаюсь.
От собственных нестабильных мыслей стало страшновато. С еще одним горестным вздохом я поднялась и отправилась на поиски кухни с хорошим крепким кофе. Со всей этой нервотрепкой горячий ароматный напиток не повредил бы.
— Карину ищешь? — надо же было мне на лестнице столкнуться с виновником общеженского беспокойства.
— Нет. Пока кофе, а потом можно и Карину, — отшутилась я.
— Давай провожу.
— Да я примерно запомнила, где тут что.
— Все равно, — Жорж развернулся и начал спускаться вниз. — Идем?
— Ага, — я немного растерялась от такой странной настойчивости.
— Как комната?
— Красивая, — я поравнялась с женихом и подозрительно на него покосилась.
Он же никогда ко мне интереса не проявлял. Ну, подруга Карины и подруга. И хрен бы с ней. А сейчас не хрен… Чего за дела?
— Как дом?
— Красивый, — как-то непроизвольно вышло ответить.
— Платье тоже?
— Ага.
— Направо, — он открыл передо мной дверь. — Что вечером планируете?
— Не знаю, — честно выдала я.
— А я думал, подруга невесты устроит проводы холостой жизни.
Я недоверчиво уставилась на Жорика. Жорик в свою очередь явно обеспокоенно уставился на меня.
После нескольких секунд созерцания я наконец сообразила, что от меня ответа ждут.
— Она давно ж ее проводила. А по случаю свадьбы напились мы еще неделю назад в пабе.
— И это все?
— А чего еще? — уперто не желала вникать в суть вопросов я.
Ощущала себя героем знаменитой песни: «Я понял, это намек, я все ловлю на лету, но не понятно, что конкретно ты имела в виду»…
— Разве подруга не устраивает безумную ночь невесте? — уже немного сердито проговорил Жорж.
И вот тут до меня дошло. Оно ревнует! Точно так же, как и Карина. Внимание. Вернунчик, сейчас нужно ответить что-то очень дальновидное и умное.
— Э, — выдала я. Потом подумала и добавила: — Ну…
И где умные мысли, когда они так нужны?
Жорж заметно занервничал, истолковывая мои нечленораздельные звуки по-своему.
— А что значит безумная ночь? Это уж лучше ты ей устраивай сам. Не спорю, когда-то до тебя у нас бывало подобное не раз, а сейчас Кариша скучная стала. Жорик то, Жорик это. Знаю я ее, опрокинет стакан от нервов и спать пойдет… В любом случае.
Жених честно постарался скрыть радость и облегчение.
— А тебе друзья что-то в этом роде намерены устроить? — тут же пошла в лобовую я, отчего Жорж снова напрягся.
— Нет!
— Тоже нервничаешь?
— Очень. Кухня там, — жених ткнул пальцем на ближайшую от нас дверь и галопом поскакал от меня прочь.
Мужики как дети, честное слово! Так запросто спалиться, что друзья девушку привести собираются. Интересно, они одну на всех притащат или не поскупятся? Хотя, какая теперь разница… После моих слов об очень верной невесте у него глаз дергаться будет с перепугу от одного только намека на чужеродную женскую особь.
…
— Нам до полного комплекта не хватает только вязания…
Юлиана с укоризной покосилась на дочь. Невеста и без того напряженная была, а уж с постоянными замечаниями Татьяны того и гляди уничтожать возьмется все в пределах видимости. Я не удержалась от нового вздоха. Сколько еще их у меня случится за сегодняшний вечер? Как старушка на завалинке.
Оставшиеся четыре милые дамы, амурные половинки четверых из двенадцати чертей Жоржа, сбившись в стайку, пили коктейли в двух метрах от нас и вполголоса общались между собой. На фразу Татьяны они среагировали приглушенными смешками и сочувственными взглядами в сторону Каринчика. Барышни явно не впервые вот так сопровождали куда-то своих суженых и успели неплохо сдружиться между собой, но не с Кариной. Она тоже суженого сопровождала, только, зная ее, предположу, что этих дам моя категоричная подруга к нужным или интересным людям не причислила, и оттого к квартету не присоединилась.
Короче говоря, развеселая вечеринка у нас выходила. Четыре бесполезные чирикающие птички, Юлиана с Татьяной, разумная я и невеста с настроем голодного аллигатора. Что может быть интереснее?
Конечно же, кормежка голодного аллигатора!
— Я в туалет, — сквозь зубы проговорила Карина и, не дожидаясь реакции со стороны своих гостей, отправилась на выход.
— Туда же! — подскочила я следом, уже понимая, в какой такой туалет она собралась.
— И я! — подпрыгнула Татьяна. — Надоело сидеть, хоть пройдусь.
Аргумент фиговенький, но Юлиана поверила, а квартет только притих немного. Полагаю, ощущают они себя не в своей тарелке. Думают, невестушка в туалете рыдать будет, а верная подруга и будущая родственница успокаивать, лапшичку на уши навинчивать, сиропом масляным сдабривать. Ну да, разбежались и прыгнули.
— Каринка, стой! — зашипела на весь темный коридор я. — Куда намылилась?
— Сюрприз устраивать!
— Приключения начинаются, — счастливо проговорила Таня.
— Не смей! — я уже даже не поняла, кому из двоих запрещаю.
Одна полна жажды крови, вторая — жажды зрелищ. И только Вера — оплот благоразумия. Мои протесты результата не принесли. Карина только ходу прибавила:
— Куда тут сворачивать?
— Направо, и на улицу. Там за верандой сразу и прятаться удобно, и обзор в окна отличный, — с готовностью ответствовала Татьяна.
— Вы совсем сдурели?! Карина!
Конечно, никто меня не услышал, и вот мы всего пару минут спустя, как три полные ду… разведчицы, таращились на закрытую тусовку мужиков.
Первой вышла из ступора Таня.
— Я не поняла. Это они вот этому так многозначительно лыбились?
— Не выступай так громко, — зашипела я на новоявленную родственницу, потянув ее за подол свитера вниз. — Может, матч редкий какой-нибудь или особый.
— Вот ерунда-то! — разочарованию Татьяны не было предела. — Развлечение для стариков: у телика посидеть. А гонора-то было! А таинственности!..
Карина, сидящая напротив, глупо захихикала. И я была с ней солидарна. Перемудрили мы, чисто по-женски перемудрили. Девица тут мерещится, девица там. А какая может быть девица, когда «Зенит — чемпион»?
Мужики одобрительно загалдели и принялись делиться друг с другом впечатлениями и пивом.
— Говорят, наши фанаты англичан переплюнули, — как-то сразу в тему вспомнилось мне.
— В плане фанатизма? — поняла меня резко подобревшая Кариша.
— Ага.
— Вы издеваетесь? — взвилась Таня.
— Они же после той драки с пустыми трибунами играют? — теперь уже бесполезные для нас троих знания выдала невеста.
— Ага.
— Да ну вас. Я пошла.
Разочарованная в жестокой действительности, сестра Жорика покинула место действия.
— Это случаем не затылок твоего Хуана?
— Где? — я подползла к Карине поближе и влипла в стекло с ее стороны.
— Так рядом с Жором. Чуть не в обнимку.
Я пораженно уставилась на лохматую шевелюру Света. Он и впрямь был там, куда указала Карина. Причем они с женихом разговаривали, словно старые друзья.
Как любой нормальной, здоровой, не лишенной бренных остатков романтизма, женщине, мне закралась крамольная мысль: а вдруг?! А вдруг наряду с прошлыми нашими встречами и его пьяным философствованием, сильно смахивающим на флирт, сегодняшнее явление Света свету состоялось исключительно ради меня? Вдруг он в друзья к Жорику прибился исключительно ради покорения меня? Такой прекрасной, такой недоступной, такой восхитительной и обязательно сексуальной, еще умной, забавной, непредсказуемой, элегантной, точно независимой, и…
— Жорик с таким лицом только дела обсуждает, — размазала меня о грешную землю Карина.
— Ты не могла это попозже сказать?
— А что? Уже размечталась, какая ты восхитительная и шикарная, и как он окольно, но ужасно мужественно к тебе через заборы лазит?
— Почти…
Каринчик приглушенно засмеялась.
— Увы, моя несчастная подруга, увы… Я Жорика знаю. Они точно о делах.
Я поморщилась и вновь взглянула на затылок Света. Общение наше было не столь долгим, как у жениха с невестой, но рабочим выпадам этого мужчины я уже успела стать свидетелем, и как бы ни хотелось мне помечтать о единорогах, правду встретить стоило лицом к лицу. Единорог обсуждал перспективы развития сенокоса на радуге.
— Чхал он на меня, — печально прошептала я.
— А кто мне про штрудель втирал слишком сладкий? Я что-то пропустила? Уже не слишком сладкий? — Карина хитро сощурилась. — Или это у нас эффект от обратного пошел?
— От обратного. Хочу, чтоб меня хотели. А ты вообще молчи! Не лютая ли ревность затащила вас, мадам, под окна будущего мужа поздним летним вечером?
— Один-один.
Мальчики снова оживились. На экране я не увидела никакого особого действа, но это я, а то они.
— Вер, — после минутной паузы прошептала подруга.
— А?
— Я не хочу назад на свой развеселый девичник.
— А чего хочешь?
— Гулять.
Она это с таким энтузиазмом произнесла, что страшно стало. И за Жорика страшно, и за людей в целом.
— Боюсь разочаровать, но рискну. Кар, мы в деревне. Тут только один магазин и тот до шести вечера работал.
Карина жалобно на меня посмотрела:
— Придумай что-нибудь эдакое! Хочу тоже веселиться, он вон не загоняется, что со мной и как я! Хочу мести! Мести хочу!
— Ну-у, некоторые утверждают, будто отсутствие признаков ревности — доверие любимой женщине.
— Вот именно, что «будто». Наивные так утверждают. Если мужик не дергается от ревности хоть чуток, значит, он либо прост и прямолинеен, как баржа, что случается, но чудовищно редко, либо не дорожит, что вероятнее всего.
И вот только я собралась начать рассказ о том, насколько жених дорожит своей мстительной невестой, как жениха понесло к двери. Карина, понятное дело, тут же позабыла, что гулять жаждала. Теперь она жаждала знать, куда нелегкая благоверного понесла.
— Вера! Как тут… Куда идти-то? Бл*!
Последнее восклицание относилось к отбитому о камень мизинцу. Много позже, вспоминая вечер в преддверии бракосочетания, я не раз удивлялась глухоте парней. Шпионки из нас были паршивые: выше дерева, громче водопада. Как они умудрились не раскрыть нас — большой вопрос. Впрочем, обо всем по порядку.
Бежим мы, значит, в темноте край дома. Карина периодически сквозь зубы шепотом матерится, потому что, во-первых, злая, во-вторых, мизинец болит. Я паровозиком за ней следую, костеря про себя Жоржа, которому неизвестно зачем понадобилось куда-то спешить, и всю планировку дома, ориентироваться в которой при свете луны было по понятным причинам сложновато. Как вдруг невезучая моя невеста издала победный рык. Никогда в ее исполнении такого не слышала. Гортанное тихое рычание, да еще и в темноте на улице.
— Ты в лес собралась, к диким предкам?
Вместо ответа она рукой на меня махнула. А мне ответ уже не требовался, поскольку мы остановились, и я наконец получила возможность оглядеться. Неверный жених в одиночку верно торчал под нашим окном, точнее, под тем окном, где мы с Кариной в «дружной» женской компании сейчас должны были веселиться, танцевать и всячески отмечать последний холостой день ее жизни.
— Вот олух, — вырвалось у меня.
— Кто бы говорил, — раздался незнакомый шепот над нашими головами.
Непростительно двум взрослым женщинам визжать даже доли секунды, но с безусловными рефлексами не поспоришь. В пятаке метров от нас заматерился тоже слегка напуганный Жорж.
Пересвет улыбнулся:
— Жор, я невесту нашел! С ней какая-то подозрительная особа.
Я сурово нахмурилась. Кто тут подозрительная особа?
Рудольфович кивком указал в мою сторону, словно отвечая на не озвученный вопрос.
— Вы что тут делаете? — Карина взяла себя в руки первой.
Как говорится, лучшее средство защиты — нападение. И средство работает безотказно до тех пор, пока на жизненном пути не попадается такой человек, как я… Ну или такой, как Пересвет.
— Он, — Свет указал на приблизившегося жениха, — ревнует. Я в открытое окно на вас любуюсь.
У меня научился крайней честности или сам такой всегда был, а я пока не ведала?
— Я не ревную, — обиделся Жора.
В свете луны замерцали счастливые глаза Карины. Как говорится, борзая след взяла и черта с два ее остановишь.
— Да? А чего ты там высматривал?
— А чего ты тут посреди ночи высматриваешь?
— Мы с Верой за приключениями собрались! Должны же отсюда до ближайшего ночного клуба такси доезжать.
Далее последовала минутная немая сцена, включающая в себя один мой пораженный взгляд, направленный на подругу, один свирепый взгляд Жоржа, направленный на меня, и один любопытный взгляд Пересвета из открытого окна дома, направленный на всех нас.
— Она ревновала, поэтому мы пошли следить за тобой, — без пауз протараторила я.
Пора было заканчивать со всем этим фарсом. Не ровен час, поругаются так в ночь перед бракосочетанием. Карина умная, она меня простит.
— Я не ревновала! — возмутилась умная Карина.
— Мы у вас под окнами сидели, когда вы матч смо… — договорить не смогла, мне рот ладонью зажали.
И кто? Родная подруга. Должна же понимать, что в предатели записалась исключительно ради ее счастья.
Жених заулыбался и даже, кажется, еле слышно устало вздохнул. Кто бы мог подумать, что взрослый, умный человек может сам себя накручивать совершенными глупостями.
— Ребят, а ничего, если я у вас Веру уведу? — подал голос Свет.
— Забирай, — отреклась невеста.
— Оставь, — оценил свою выгоду жених.
— Всем спокойной ночи! — я решительно шагнула к окну и протянула к Пересвету обе руки. — Ваня, я вся ваша.
Подоконник возвышался в метре над землей, так что особого труда помочь мне вскарабкаться по стене Рудольфовичу не составило.
— Ты знаешь, — прервал затянувшееся молчание мой спутник, — я почему-то посчитал, что приключение с видео — это у тебя что-то экстренное и внеплановое, а сейчас начинаю подозревать, что дни без приключений — вот что у тебя внепланово.
Мы прошли по темному коридору в сопровождении фонарика в его смартфоне и повернули за угол. Голоса Карины и Жоры совсем стихли.
— Шутник, — это был единственный достойный ответ, пришедший мне в голову.
— А третья шпионка куда делась?
— Заметил, да?
— Ну, вас только глухой или пьяный не заметил бы. Так сложилось, что я был трезвее окружающих.
— Третья ушла, она футбол не любит. А ты здесь по делу, полагаю.
Свет фонаря неожиданно ударил мне по глазам.
— Как узнала? Кто информатор?
Я рассмеялась. Игра в шпионов у него отлично выходила. Лучше, чем у нас с Кариной.
— Прослушка. С Жоржем уже встречались раньше?
— Ты подозрительно проницательная. Не нравится мне это.
— А тебе в политику надо. Еще ни на один мой вопрос не ответил, хотя сказал немало!
— У тебя, скорее всего, научился.
— Сомневаюсь. Тактика разная. Я завожу диалог в бессмысленные короткие реплики, а ты во что-то философское и многословное.
Я в очередной раз предательски залюбовалась сногсшибательной довольной улыбкой, на которую на мгновение упал свет фонаря. Опять он это со мной делает. К этому мужчине вообще не стоит подходить слишком близко, компас сбивает на раз.
— Интересное наблюдение.
— Так что насчет жениха?
— Уговариваю его прорекламировать своему начальству одну замечательную, ужасно полезную вещь.
— Мне стоит спросить, какую?
— А тебе интересно?
Я задумчиво покусала губу.
— Полагаю, что это надо вот так: там есть что мне интересное?
— Абсолютно ничего.
— Тогда не буду спрашивать.
— Нестандартная женщина.
— Где?
— Ага, про разницу в диалогах я прочувствовал.
— И как ощущения?
— Противоречивые.
Последовало довольно долгое молчание. Раньше такие паузы в общении с людьми для меня не были тягостными, наоборот, я использовала их, заставляя неугодных собеседников чувствовать себя неловко. Со Светом такой фокус не подходил — это мы уже выяснили за недолгое знакомство. Так что пока он помалкивал и спокойно оглядывался по сторонам, ориентируясь в планировке дома, я нервничала и, к своему сожалению, неслабо так нервничала. Все как по учебнику, и дыхание сбивается, и сердечко в груди пошаливает, и мысли такие неприличные-неприличные, аж краснеть хочется.
— Ты наверху?
Не виноватая я, он сам напросился!
— Вообще, в лиричном настроении предпочитаю снизу. Наверх — это когда пошалить охота…
Свет фонаря снова ударил мне по глазам.
— Это ты к чему?
Я зажмурилась.
— На юмор пробрало.
— У тебя шутки, как у армейского старшины. Такие же соблазнительные, — на этой фразе ослепленную меня осторожно подтолкнули под локоть к лестнице.
Я ее как раз видела с минуту назад, так что направление определила без труда.
— А тебя где поселили?
— На первом этаже в правом крыле. Спокойной ночи.
— Спокойной, — пробормотала я и, слегка расстроенная таким окончанием диалога, шагнула на первую ступень, затем на вторую.
На третьей мне вдруг пришла в голову гениальная мысль на словах отблагодарить Света за помощь в спасении брачующихся. Я развернулась, одновременно набирая в грудь побольше воздуха, чтоб, так сказать, благодарность была обширнее, шагнула и рухнула шестидесятикилограммовым мешком вниз. Воздух с удушенным писком покинул легкие.
— Б, — сказал Пересвет.
Я до сих пор не знаю, чем «б» было в оригинале, но осмелюсь предположить, что ничем приличным.
Лучшее средство защиты — нападение.
— А нефиг в глаза мне было светить!
— Поранилась?
— Нет.
Вокруг царила кромешная тьма. Смартфон перестал светить. Мы с моим женским любопытством сориентировались мгновенно и теперь пытались определить, в какой позе лежит теплое туловище под нами. Точно не на спину его приземлилась. Он фонариком дорогу уже себе освещал, а не мне, так что, наверное, и к лестнице боком стоял…
— Нигде не болит?
Я немного подтаяла от такой заботы и даже смутилась.
— Нет.
— Тогда вставай.
Действительно! Как можно было забыть, на ком лежу? Губу раскатала, заботу он проявляет. Как же! Кряхтя и прощупывая пространство перед собой руками, я зашевелилась.
— Это мое ухо.
— Извини…
— Держи руку.
— А где она?
— Там рук нет.
— Ой…
— Достань уже телефон. Или своего нет?
— Сейчас.
Наверх я взлетела ласточкой. С юности меня не выводили из равновесия, не заставляли чувствовать себя неуклюжей и косноязычной. Касательно Света, по-моему, я это уже про себя повторяла, так что должна была бы отреагировать спокойнее, но…
Но, словно старшеклассница, я прижалась к стене рядом с лестницей и держалась обеими ладонями за свои горящие щеки. Хотелось провалиться под землю со стыда. Как я могла перейти от наглого «Хуан Рудольфович» к кроткому «ой»? С каких вообще пор Вера, нащупав в темноте ширинку шикарного по всем параметрам мужика, говорит «ой»?!
Так и не поверив собственным деяниям, я оттолкнулась от стены и на негнущихся ногах медленно отправилась в свою одинокую историческую кроватку. Надеюсь, хотя бы Карине повезло больше.
Свадебное утро наступило в пять.
Точнее в две минуты шестого. Карина прислала краткое и очень емкое смс: «спс». Я так предположила — это она все же оценила мой исключительный талант предателя.
В седьмом часу я проснулась от нового ее сообщения: «не говори мне, что ты спишь!» Не «говори», значит, и не сказала.
В восьмом, неравномерно моргая опухшими глазами, я в парадно-выходном платье, по приказу Каришы натянутом на меня как попало Татьяной, ждала своей очереди к парикмахеру.
В девятом я все еще помятая, но уже с элегантно забранными волосами, успокаивала вновь расчувствовавшуюся невесту и восстанавливала ее макияж.
В десятом вместе с остальными искала Носова.
В одиннадцатом отговаривала Карину искать биту для личного разговора с Носовым и уговаривала накрасить мне хотя бы один глаз для приличия.
В двенадцатом из первого ряда смотрела, как лучшая подруга медленно и торжественно, рука об руку с избранным мужчиной, подходит к священнослужителю.
Вот она, жизнь…
Словно в дымке утекает вся наша реальность. И даже если мерить эту дымку часами, менее скоротечной и иллюзорной она не становится. Только что ты учишь «жи-ши», и вот уже сам учишь этому кого-то, а кажется, минуло мгновение. Мы запоминаем даты, запоминаем часы, места и имена, делаем памятные фотографии, чтобы потом все это потерять в дебрях стареющей памяти и ветшающих шкафов.
— О чем задумалась?
Я вздрогнула и обернулась к Пересвету. В теории он должен был сидеть в соседнем ряду, но то была наша с невестой теория, а у этого персонажа на все и вся свои теории.
— Вдруг поняла, какая мелодия будет играть на моей свадьбе… Или на похоронах, — припомнила я свою холостяцкую тенденцию жить с котом.
Свет беззвучно засмеялся.
— И какая?
— «Есть только миг между прошлым и будущим».
— Достойный выбор.
— Одобряешь?
— Одобряю.
Я улыбнулась и перевела взгляд на виновников торжества.
— Гармоничная пара.
— Сарказм? — уточнила я, поскольку господа брачующиеся беспристрастно и по факту больше напоминали Вини-Пуха с Кроликом из любимого отечественного мультфильма, чем Золушку и Прекрасного Принца из зарубежного.
Свет нарочито осуждающе меня оглядел.
— Я вообще про их очевидно искреннюю любовь друг к другу, а не про внешность. Теперь понимаю, почему ты сидишь здесь, а не стоишь там свидетелем.
— Свидетелем я туда подойду, после того как они скажут друг другу вечное милое и красивое, а ты…
— А можно потише? — толкнула меня в бок локтем Татьяна. — Я понимаю, семейная ссора и все прочее, но вы ж мешаете!
— Вот именно! — бодро подтвердил Свет и для большего подтверждения меня зачем-то за плечо обнял и к себе прижал.
У вороны, в смысле, у Веры дыхание закончилось мгновенно. Да что там дыхание? У меня и мысли закончились. Я как уставилась стеклянными глазами на него, так и сидела. Это уже потом не раз придумаю варианты собственных ответных действий, а пока замерла, как кролик перед удавом, и все. Я ведь уже сравнивала его с Каа? Так вот, у Каа ни один мускул на лице не дрогнул, он даже в мою сторону голову не повернул, только выражение лица знакомое, то самое… из такси. То ли серьезно он это со мной, то ли шутит — не разобрать. Ну как тут быть?
— Я такой жуткий?
— Что? — вынырнула я из пучины непонимания самой себя.
— Ты так смотришь, как на динозавра ожившего.
Я икнула. Кто сболтнул про динозавра? И откуда знает, как именно смотрю, если взгляд от жениха с невестой не отводит?
Словно подслушав мои мысли, Свет повернул голову. Теперь я имела честь лицезреть бездонную завораживающую синеву его глаз лично.
Ласковых глаз…
Теплых…
Не помню, в какой момент лишилась границ разумного, но что лишилась — факт. Это в романах я пишу, что дыхание сбилось, и кровь закипела, и захотелось податься к нему и ощутить его руки на себе, и прочая болтовня. А в жизни не так. В жизни ты в доли секунды вспышкой понимаешь, что хочешь, чтобы он был внутри тебя и двигался, и удерживал. Все. Одно-единственное безумное видение, после которого ломит тело, и ты ощущаешь пульсацию собственной крови остро, как никогда.
Мое видение передалось ему. Я по взгляду это поняла, а еще поняла, что ему видение явно понравилось.
— Мне туда надо, — кивнула я робко в сторону бракосочетающихся.
— Иди, — согласился Свет, при этом обнимать он перестал, но смотреть своими глазищами — нет.
Спиной его внимание на себе ощущала. Едва свидетеля жениха не сшибла, два раза переспросила, куда подпись ставить, и все — его вина. Плохой мальчик.
— Ты чего? — обеспокоенно шепнула Карина мне на ухо, перед тем как окончательно повернуться к публике в новом семейном качестве.
— Штрудель хочу.
— У тебя семь пятниц на неделе! То хочу, то не хочу. Ешь уже. Ничего с твоим бедным нежным сердечком не станет, я за Штрудель больше переживаю.
— Вот спасибо! — оскалилась я.
— Не за что, — Карина задорно улыбнулась. — Ну что… Я в бой. Там, обрати внимание, на последнем ряду наша мама прибыла.
Я отложила ручку и повернулась следом за подругой. В указанном месте и впрямь обнаружилась суровая пожилая леди. Она немного хмурилась и презрительно поджимала губы, словно свадьба единственного сына и впрямь может считаться достойным поводом для ссоры с ним. Вслух судить не буду, но все же… Все же детей надо уметь отпускать. Всему виной моя полная непоколебимая уверенность, что ребенок — не продолжение своих родителей, а независимая единица вселенной. Зачем их рожать, если не для лучшей самостоятельной жизни? Другими словами, хотите игрушку — идите в магазин, хотите стать создателем чего-то уникального и потрясающего — смело рожайте. Кариша периодами до сих пор вслух задается вопросом, как при такой маме Жорик умудрился стать мужиком. С недостатками, ясное дело, но все-таки мужиком.
— Горько! Горько! — дружно орали приглашенные под командованием друзей жениха.
Все смеялись и аплодировали. Современные привычки и традиции никак не вязались с псевдоисторическими костюмами. Официанты разносили подносы с шампанским и закусками. В общем, свадьба загорелась.
— Хорошая пара, — заметила мне священнослужительница ЗАГС.
Я улыбнулась ей, поблагодарила за работу и отправилась вслед за всеми на веранду, где нас уже ожидали сервированные столы.
И вот идет ничего не подозревающая Вера, идет себе по травке, никого не трогает, как вдруг неожиданно понимает, что Свет был чертовски прав, утверждая, будто в ее жизни дни без приключений — это исключение из правила. Тихий Мир смотрел на меня с довольной улыбкой, в то время как я замерла и уставилась на него, мягко скажем, не без удивления.
— Привет, — еще шире улыбнулся он.
— А-ай… Я-а, — сказала красноречивая на бумаге писательница.
Это преследование?
— Я Антонину Вениаминовну привез.
— Аг… Аха, — продолжила блистать я словарным запасом.
Не преминула при этом покоситься в сторону веранды, где вышеуказанной Антонине, то есть маме Жоры, уже нашли место вблизи от новобрачных.
А ты кто такой, получается?
— Двоюродный племянник жениха.
Это так очевидно, о чем думаю?
— Случилось что?
Я с тихим затравленным писком обернулась к Свету. Он умудрился подойти совершенно бесшумно и встать рядом. Видимо, из-за ступора не заметила его приближения. Кох-старший перестал улыбаться, теперь между темных бровей пролегла морщинка.
— Пересвет, — протянул в бравом приветствии ладонь мой родственник.
— Тихомир, — ответил на рукопожатие оппонент.
— С Верой знакомы?
— Знакомы.
— Давно?
— Недавно.
— Пойдемте? — указал на остальных гостей Свет.
Тихий Мир сначала кивнул, а потом резко двинулся ко мне. Я себя роковой женщиной ощутила, честное слово. Один красивый мужик идет слева, один не шибко красивый, но обаятельный — справа, и оба меня одну хотят, и друг на друга лбы свои хмурят. А я вся такая красивая и желанная вышагиваю посередине и понятия не имею, чего с ними обоими и со всей ситуацией в целом делать. И тут еще, как назло, смеяться тянет, потому что такие глупости с мальчиками у Веры последний раз в детском саду происходили. Короче, ожила мечта любой нормальной романтичной тетки.
— Она со мной рядом сидит, — уверенно заявил Свет, когда мы втроем поднялись по деревянным ступеням.
Тихомир ответил сухим «понятно» и позволил помощнику распорядителя себя увести.
— Вообще говоря, я с ним на свидание ходила. — Первые эмоции относительно произошедшего схлынули, и я привычно уже задумалась о причинах действий Пересвета.
— Да? — без выражения проговорил Рудольфович и отодвинул мне стул.
— Ага.
— Ну, с нами ты тоже на свидание ходила.
Шампанское я глотнула носом.
— Забыла, что ли?! — а в голосе столько искреннего негодования, что впору поверить. — Постучать?
— Не надо! — выдохнула я и продолжила кашлять.
— Это ты нам изменяешь, значит.
Я застонала и закрыла лицо руками. То ли смеяться, то ли психовать. Как себя с ним вести? Выходит, опять придумала себе, что хочет, а это у него юмор такой.
Сквозь пальцы рассмотрела направленный в нашу сторону взгляд Тихомира. Выражение лица у него было мрачное.
— Не расстраивайся, — мягко проговорил у меня над ухом Свет.
— Из-за чего?
— Уступить место парню? — вопросом на вопрос ответил он.
И снова мне дышать стало трудно. Великодушие пробудилось, откуда не ждали.
— Не надо.
— Как знаешь.
Я знаю? Да ни черта я не знаю! Зачем было отгонять от меня вполне себе приличного мужчину? Чтобы потом предложить посадить его рядом? Или это чтобы я первая шагала в вашу сторону, господин Штрудель? Или у меня просто поднебесное самомнение, и никто никого от меня не отгонял?
Я взглянула на соседний стол, где в уединении обитали жених с невестой. Основной плюс нетрадиционной русской свадьбы — возможность молодой паре самим решать, что для них хорошо, а что плохо, иными словами, насладиться собственным торжеством. Близкие друзья, десяток маленьких столов, живая антуражная музыка, шустрый персонал, включая аниматоров, помогающих гостям погрузиться в реалии позапрошлого столетия. И нет сотни родственников, орущих каждые две минуты «горько», нет тамады с конкурсами, нет пьяных дебатов, и не менее пьяных танцев. Все тихо, уютно, гармонично.
Карина, почуяв мой взгляд, обернулась. Я улыбнулась ей, а она вместо своих размашистых привычек властителя вселенной смущенно заулыбалась в ответ. Жорж при этом не обратил на меня никакого внимания, как рассказывал своей суженой что-то очень важное, так и продолжил говорить. Вот такая вот любовь. Сколько бы Карина ни отрицала, как бы ни страшилась быть уязвимой и слабой для одного конкретно взятого мужчины, но она влюблена и беззащитна перед ним.
Любопытно, сколько нас таких? Способных вынести все, что только способен вынести человек. Не стонущих от перегрузок, не замечающих болезни, не пасующих перед страхами. Таких слишком сильных, чтобы позволять себе падать и не подниматься. Таких с единственной слабостью в виде мужчины, любимого и неприкосновенного. Его одного мы прощаем раз за разом вопреки всем доводам разума, вопреки всему. Именно его предательство способно заставить нас не подняться. В юности таких вещей не знаешь и всякому парню доверяешь, зато с возрастом уже поступаешь иначе. Вот и Каринка возвела вокруг своей беззащитности титановую капсулу, а Жорик все равно проник. Как-то ему это удалось. Теперь, глядя на свадьбу, догадываюсь, как.
— Грустишь?
— Философствую, — на автомате проговорила я и лишь затем обернулась к Свету.
— Вальс танцевать умеешь?
— Какой вальс?
— Не знаю. Мужик с усами сказал: «однообразный и безумный, как вихорь жизни молодой».
Я сурово оглядела мужика с усами. Цитировать любовную драму на свадьбе сам придумал?
— За намерение изложить поэтично красоту танца — пятерка, за выбор произведения для свадебного торжества — двойка.
— Дуэли не любишь?
— Не то, чтобы не люблю, скорее… не одобряю.
— Бывает. Так что там с навыками танцора?
— Не очень.
— Вот и у меня не очень, а придется.
— Да ну-у, — начала медленно отказывать я, но все тот же мужик с усами не дал закончить.
С криком «выходят пары на паркет» он схватил ближайшую к себе жертву в виде одного из брутальных друзей Жоржа и поволок того вместе с его несчастной дамой к специально оборудованной в паре метров от веранды площадке. Жених с невестой, сияя довольными улыбками, уже стояли там. Я довольной улыбкой не сияла, но за своим кавалером топала послушно.
— Слушай, а ты откуда знаешь, что отрывок из «Онегина»? — вдруг сообразила я. — Со мной-то понятно — библиотекарь. А ты?
— А я умный.
Нас как раз на этой реплике поставили в позицию лицом к лицу, так что я сумела всей своей мимикой передать крайнее возмущение.
— У тебя нос чешется?
Передача провалилась.
— Нет. Это я в негодовании.
— А-а, — понимающе протянул Свет. — Надо запомнить.
И он умудрился ни разу не улыбнуться, голос ни разу не дрогнул. В общем, как обычно. Зато глаза… Я наконец поняла, как это работает. Ему надо смотреть в глаза. Когда он задирается и шутит, они, глаза, блестят.
— … Не забываем приседать, и раз-два-три, два-два-три, три-два-три… — меж тем в микрофон ворковал усатый. — Не стесняемся и обнимаем свою даму!
— Не вопрос, — Свет ухватил меня за талию и прижал к себе.
— Но-но, — тут же полетело в нашу сторону замечание. — Кавалер в кедах, надо страстно, но не настолько. Дама может и пощечину дать.
— Не вопрос, — радостно вякнула Вера и взяла немалый такой замах правой.
Очевидно, что бить я не собиралась, и Пересвет это понял. По блеску задорному в глазах поняла. Он картинно перехватил мою руку, положил себе на плечо под прямым углом, левой отвел мою левую руку в сторону и повел на раз-два-три. Для неумеющего танцевать танцевал он неплохо. Играть так играть! В общем, я голову назад и в сторону отвела, спину выгнула и лицо вдохновенное состроила, чтоб уж наверняка.
Народ вокруг захихикал, тоже пошел хулиганить. Кариша как истинная болельщица кричала «Вера, давай». Жорик громко восхищался азартностью жены, а усач пытался руководить всем этим безобразием. Получалось у несчастного в целом неплохо.
И было мне удивительно хорошо, уютно, так, словно на своем месте. Едва сдерживая улыбку, я взглянула на Пересвета. В синих глазах без труда читалась ласка и нежность. Я от неожиданности с шага сбилась, забыла, что улыбаться хотела. Зато его перемены в моем поведении нисколько не смутили, и взгляд не отвел. У меня сначала душа в пятки убежала, а потом я, прямо как героини в моих чертовых романах, забыла, как и для чего дышать. Нет времени, нет вселенной, есть один конкретный мужчина передо мной с гипнотическим взглядом, от которого я собственного тела не чувствовала. Мы продолжали медленно кружиться где-то на краю площадки. Вспоминая позже этот потрясающий момент, я приду к уверенности, что нисколько не удивилась бы, поцелуй Свет меня. Его взгляд не оставлял сомнений. Не оставлял…
Но этот мужчина перестал бы быть собой, если б вместо поцелуя не надавил мне на кончик носа указательным пальцем и не сказал при этом громко «би-ип»!
…
— Это чего было?! — неистовствовала мне в трубку Карина.
— Стесняюсь напоминать, но у тебя первая брачная ночь, — я закончила дорисовывать замысловатый цветочек в блокноте и залюбовалась собственным творением.
— Жорик занят.
— Чем?
— Тортом. Не отвлекайся! Что пошло не так?
Пофиг спрыгнул с моих коленей и отправился проверять наличие еды в тарелках.
— Ничего. Свет всегда такой. Это его нормальное состояние.
— Вынос мозга.
— О да-а-а, — протянула я. — А ты думала, я приукрашиваю?
— Немного.
— Правда жизни, она всегда страшнее.
— Нет, я всякое в жизни видела, но… Вер, я ж не слепая. Он тебя хотел. Да что я? Всем это очевидно вокруг было! И «бип»? Как понимать?
— А никак, — пожала я плечами. — Не бери в голову.
— Хладнокровная. А что в окнах?
— Шторы и свет.
— Значит, домой сразу отправился. А не открывает?
— Я не смотрела. Все! Бросай звонки в медовый месяц и тем более в вашу личную ночь. Топай к мужу и торту, а я в ванную с пенкой.
Карина протяжно вздохнула.
— Ладно. Кота накорми, по мяуканью слышу, оголодал. Сидит, небось, втыкает в дверцу холодильника и орет.
— Угу, — я отодвинула Пофига ногой и открыла шайтан-шкаф с провизией.
— Спокойной ночи.
— А тебе бурной. Пока.
Не улыбнуться реакции подруги я не могла, а уж своей собственной реакции тем более. Так спокойно заявила, что это просто Пересвет и все, мол, смирись. Я ведь даже не удивилась его последнему поступку, хотя буквально за полчаса до того еще задавалась вопросами. И угораздило ведь.
Я разделась в комнате, обернулась в полотенце и пошла на кухню смартфон забрать, иначе просто его из ванной не услышу.
«Ты куда?»
Это я получила, уже стоя в воде.
«В смысле?»
«В душ?»
Жизнь и без него была странной, а с ним становилась все чудесатее и чудесатее, как выражалась когда-то моя племянница.
«В ванную», — набрала я и поняла, что очень хочу увидеть ответ.
«И что ты сейчас в ней делаешь?»
Стою по колено в воде и плавно офигеваю!
«Лежу в горячей воде с пеной».
Иногда стоит воздержаться от правды.
«С запахом миндаля и ванили?»
Я мельком взглянула на бутылку пены и молочко для тела. На обеих этикетках красовался изящный белый цветок и орех.
«Как ты узнал?»
«Ты так пахнешь».
Вот теперь я опустилась в ванную. Ноги ватными стали.
«У тебя короткое полотенце», — не стал тянуть со следующим сообщением Свет.
Наконец вспомнила, что шторы на кухне не закрыты, а свет включен.
«Ты за мной следишь?»
«Нет, но сейчас очень хочу».
Чем дальше, тем занятнее диалог. Ну ладненько. Был диалог, будет секс по телефону, тем более я уже сама хочу.
«Хочешь следить за мной?»
«Да».
«Прямо сейчас?»
«Да».
Ага. Понеслась.
«Только наблюдать и не вмешиваться?»
«Да».
«Даже если я буду стонать?»
«Нет», «не знаю», «что ты делаешь сейчас?»
Три сообщения подряд — довольная собой, я заулыбалась.
«А что ты видишь?»
«Вижу теплую, мягкую кошечку, которая ласкает себя. Вижу, как ты выгибаешься. Слышу, как выдыхаешь, и не знаю! Скажи мне!»
Вот теперь не до шуток. Игра и для меня прошла точку невозврата. Я бы сейчас позволила ему не только наблюдать.
«Текст набирать одновременно сложно».
Стоит удивляться, что он позвонил? Не думаю.
Я выдохнула в трубку нечто невнятное, притворяться не пришлось.
— Теперь не надо набирать, — голос у него был глухой и напряженный.
— Да, — согласилась я, а дальше…
Дальше шептала что-то невнятное, обрывками фраз описывая, что делаю, тихо стонала, слушая, как он просит делать что-то меня и выполняя эти просьбы. Его голос отражал все его эмоции и передавал их мне. Чем больше я запиналась и прерывалась, тем больше он сходил с ума, тем сильнее сходила с ума я.
Пожалуйста, не молчи…
Хочу слышать тебя…
Нежная девочка…
Скажи, как тебе нравится…
А теперь сильнее… Нет, кошечка, еще сильнее… Да, теперь верно…
Хочу видеть…
Еще никто никогда не обращался со мной вот так. Он и просил, и требовал, и руководил. И даже после моего последнего придушенного стона, он продолжал шептать что-то безумное, простое и нежное. Я с замиранием сердца слушала и до чертиков боялась, что он остановится. Боялась по двум причинам. Во-первых, понятия не имела, что делать дальше. А во-вторых, я и не хотела, чтоб он останавливался. Я вообще не хотела, чтоб он сейчас был в соседнем доме. Я хотела его здесь и сейчас со мной, со всеми его заморочками и странностями, с его болью и непонятным юмором, с его усталыми синими глазами и поразительной лаской.
— Выйди ко мне, — вдруг тихо попросил Свет.
Я замерла, даже дышать постаралась как можно тише.
— Пожалуйста, — серьезно и очень мягко добавил он.
Не знаю, слышал ли плеск воды и шорох, когда я молча встала, обернулась полотенцем и вышла в коридор, а затем на кухню. Он правда ждал. На фоне освещенного окна было несложно различить мужской силуэт. Я посильнее прижала полотенце к груди, неизвестно откуда выбравшееся смущение не давало в это мгновение покоя. Да и чувство неловкости все возрастало. Он совсем ничего не говорил, стоял там и не шевелился, а мне оставалось гадать, о чем этот мужчина вообще сейчас может думать. Вот чего никогда не могла хотя бы предположить, так это его мыслей.
— Не кусай ее так сильно.
— Кого? — испуганно встрепенулась я, потом сообразила, что он о моих губах. — А! Больше не буду.
Чем сильнее нервничаю, тем сильнее грызу нижнюю или верхнюю. Дурная привычка многих людей, не только моя.
— Устала за прошедшие два дня?
— Ну… немного.
Честно говоря, устала сильно, поэтому не хотела много с Кариной говорить и потянулась в ванную горячую мышцы расслаблять.
— Только немного?
— А может, и много, — неожиданно для себя самой честно сказала я.
И на душе так легко стало, как будто подвиг совершила, честное слово! То ли он на меня так влияет, то ли у самой просто не все дома сегодня присутствуют.
— Уже похоже на правду. Что планировалось после ванной?
— Кровать, — снова честно ответила и тут же в панике добавила. — Спать, в смысле.
Свет засмеялся, а мне захотелось провалиться на месте.
— Тогда приятных тебе снов.
— Спасибо.
Голос у меня совсем уверенно не звучал. Куда только подевалась обычная нормальная Вера? Канула в неизвестность. Сегодняшняя Вера совсем не хотела прерывать разговор, но и выдавать этот факт тоже не хотела. Помедлив, с тяжелым сердцем я подошла к окну, задернула шторы, выключила свет, затем как можно мягче прошептала ему «спокойной ночи». Он не ответил.
Стоит ли говорить, что уснуть я не могла еще долго. Ворочалась с боку на бок, размышляла, бредила, анализировала — иначе говоря, делала все, что мешает нормальной женщине спать и беречь нервы. Я перечитывала его сообщения снова и снова, слышала эхом в комнате его голос, вспоминала все его слова. Самые двойственные ощущения порождало это его «кошечка». И странно, и приятно, и неправильно, и потрясающе. Отчего-то к другой девушке или женщине я могла спокойно такое отнести, но не к себе. Так меня еще никто не называл. Вера, Верочка, милая, сладкая, была пару раз дорогой — никто особо не блистал оригинальностью. И это вроде не оригинально, и все равно даже про себя лишний раз произнести стеснялась, а почему — не знала. Зато, когда вспоминала в его исполнении, аж дыхание перехватывало.
Ну а самые пугающие ощущения порождали мысли о завтрашнем дне. Что делать? Как быть? И что будет делать он? Или не будет делать? Прошлый опыт общения с мужским полом подсказывал, что скорее не будет, чем будет. Ничего ж из ряда вон не произошло. Подумаешь, подразнил женщину по телефону — ерунда, с кем не бывает. Это женщина места себе не находит, а он, наверное, спит давно. И с чего вдруг женщину так задело произошедшее? Обещала ведь сама себе быть рассудительной, хладнокровной, умной…
В какой-то момент я просто засмеялась вслух. Осталась наедине со своими мыслями, и здравствуй, самоедство, я так скучала.
И конечно, здравствуй, бабский кретинизм, по тебе я тоже скучала!
На часах начало шестого. Промозглое питерское утро стелется туманом по дворам. Северное летнее солнце поднимается над горизонтом чуть повыше, чем ночью. Вера проверяет смартфон на наличие сообщений или звонков, осторожно выглядывает в окно на соседний дом, и лишь затем, разочарованная до глубины души, ругая себя последними словами, забирается под одеяло и засыпает.
В начале девятого неожиданно разбуженная, она тихо тает, как мороженое в пустыне, потому что на экране значится маленькая строчка: «доброе утро».
Я покрепче зажмурилась и прижала ладонь ко лбу в попытке удержать эмоции под контролем. А эмоций у меня сейчас немало. Была ведь просто уверена, что промолчит и спустит на тормозах. Теперь выходило, что нет. Не зря говорят, утро вечера мудренее. Кабы заранее знала, ночью бы столькими страхами не мучилась…
— Ой, — сообразила я вслух и быстро набрала ответ.
Отсутствие мужчин в жизни сказывается. Раз написал сам и первый, то ответ тоже ждет… может быть.
«Проснулась?»
«Проснулась».
«Не вижу».
Я рассеянно уставилась сначала на задвинутые шторы, потом на свои ноги под одеялом, на ощупь убедилась, что на голове прическа «я у мамы дурочка», соскочила с кровати и полетела в ванную. Приличная женщина на первых порах должна после сна выглядеть сексуально, а не ржачно. Умылась, волосы наспех расчесала, в простыню обернулась и на кухне открыла обзор на себя любимую.
Он ждал там же, где и вчера. Я неуверенно улыбнулась и помахала рукой. Правда, сразу же пожалела, как-то больно по-детски со стороны должно было выглядеть. Удивительно, насколько хаотичными со вчерашнего вечера сделались мои мысли, насколько я начала дергаться по пустякам. Все из-за него.
Рядом со Светом возник Тём и забавно влип носом в стекло, положив обе ладони по бокам от головы. Я засмеялась. Пересвет взглянул на сына и тоже заулыбался, потом вновь обернулся ко мне и как-то беспомощно пожал плечами. У меня от этого его движения, что называется, сердце защемило. Неужели думаешь, я забыла, что у тебя сын? Или считаешь, будто неуместно мне сейчас его видеть? Не так уж ты и хорошо разбираешься в женщинах. Или, наоборот, прекрасно разбираешься, и сейчас мной весьма умело манипулируешь.
«Мы в садик».
Я на прощание помахала мальчикам рукой и отправилась готовить себе завтрак.
У меня редкий сбор на работу происходит без приключений, но сегодняшнее утро превзошло все прочие. Проглотить кроме кофе ничего не смогла. Замечталась, на Пофига чуть не села. Он обиделся, уши прижал, хвост трубой поставил, из кухни ушел. Два раза в левый глаз кисточкой ткнула — это я так макияж наносила. Потом на улицу вышла, поняла, что сумку забыла. Короче говоря, мне дико хотелось позвонить Каринчику и пожаловаться, какая я дура, и заодно спросить, как ее не уносило на глупости от Жорика. На сочетании последних слов память услужливо подкинула картину ревущей перед свадьбой подруги с томиком классической литературы в руках. Звонить мигом расхотелось. От Жорика Карочку на глупости уносит до сих пор. Озабоченно вздохнув, я случайно наступила в грязь и отправилась в метро.
До четырех он обо мне не вспоминал. Формулировка по-женски предвзятая и не склонная к здравому смыслу, но на то я и женщина, чтоб в критический с моей точки зрения момент быть слегка не в себе. Умом-то я понимала, что мужик весь день, скорее всего, бегает, как белка бешеная, и ему попросту ни до чего. Сама все утро с учебниками пробегала.
В общем, паниковала я знатно, когда вдруг его пробрало на «что делаешь?» Ну… Прямо скажем, вопрос так себе. Но от мужеского полу не стоит ожидать чего-то менее банального, иначе разочарование будет постигать раз за разом до полной потери секса в личной жизни.
«Сижу, сняла балетки, смотрю на свои ступни и думаю».
«О чем думаешь?»
«Дословно?»
«Давай дословно».
«Шикарные ступни».
Кажется, прежняя Вера начала оправляться от шока.
«Я тоже хочу смотреть!»
Я глупо заулыбалась и непроизвольно постаралась устроиться в кресле удобнее. Пока думала над ответом, Свет задал новый вопрос. Его интересовал конец моего рабочего дня и адрес школы. Информацию я выдать-то выдала, не государственная тайна, и вот когда выдала, так боязно стало, что хоть валерьяну глотай. Он ведь, плохой мальчик, не написал, что заедет или заберет. Нет, он написал: «Это хорошо». Что «хорошо»? Где «хорошо»? Мне ждать или не ждать? Уточнять нельзя — это сдохни гордость. Если заедет, то как себя вести? Прежняя Вера вновь впала в кому женских страхов.
— Ты чего такая бледная? — Люсинда впорхнула ко мне без стука. — Как свадьба прошла?
— Нормально.
— Нормально и все?
Я постаралась отогнать наваждение и переключиться на здоровое общение со здоровым человеком.
— Нет. На самом деле здорово. Просто задумалась.
— Я заметила, что задумалась, — Люся сощурилась, взяла стул и расположилась напротив меня в позе «вы хотите об этом поговорить?»
Реакция с моей стороны получилась непроизвольной:
— Вот только не надо!
— Чего не надо?
— Люсик!
— Да ладно. Расслабься, — она заулыбалась. — Я и так вижу, что в голове у тебя какой-то весьма примечательный мужчина.
— А?
— Б! Ты свое лицо в зеркале видела?
Я взяла смартфон и попыталась рассмотреть свое отражение в темном экране.
— Женщина побывала на необычной свадьбе в шикарном платье, на следующий день сидит рассеянная и все, что может сказать — нормально. При этом никакого отпечатка скорби на лице незаметно, зато заметно удовлетворение от чего-то, действительно впечатлившего эту самую женщину. Тут мужчина. И учитывая, что в качестве женщины — ты, это какой-то ух какой мужчина. Колись.
— Люся!
— Мда? — с готовностью отозвалась довольная собой Люся.
— Психолог ты!
— Это оскорбление?
— Жестокая правда жизни.
— Значит, я права. Реально так хорош?
Я вдруг почувствовала смущение и странное удовлетворение.
— Не то слово. — И на искренность потянуло в довесок ко всему остальному.
Боже, помоги мне грешной.
Люся присвистнула.
— Эк тебя накрыло… Ну, ничего, — она успокаивающе похлопала меня по колену. — Меня тоже от будущего мужа крыло не по-детски.
— Спасибо! Успокоила.
— Да не за что. Обращайся. Фотографии не готовы еще?
— Нет, — я с радостью перешла к другой теме. — Но у меня на телефоне есть. Секунду…
Проболтали мы больше часа, потом я приняла еще несколько книг. Формально время убила, но говорить, что не заметила этих двух часов, не буду. Заметила и даже очень. Особенно трудно шли последние минут двадцать шестого часа и последующие десять от седьмого часа. Сотню раз убедилась, что косметика на месте, столько же раз пожалела, что оделась как хиппи. На одиннадцатой минуте поднялась, взяла сумку и отправилась на выход. Успеет — ладно, не успеет — тоже ладно.
Я прилично отошла от школы, когда рядом со мной, засияв аварийкой, тормознул знакомый четырехколесный монстр. Свет выскочил оттуда как ошпаренный. Я взглянула на него и замерла. Впервые у него такое выражение лица видела. Хмурое, беспомощное, даже немного потерянное.
— Привет, — а еще, судя по интонации, он нервничал.
— Привет, — осторожно поздоровалась я.
— Уходишь? Меня с собой возьмешь?
Вот опять он это делает. У меня и слова закончились, и какая-либо конкретная реакция тоже. Его поведение вообще поддается анализу?!
— В метро? — не нашлось у меня вопроса умнее.
— Можно и в метро.
— А машина?
— А ты в нее сядешь?
Ну, все. Теперь окончательно ничего не понимаю. Может, с ним и не надо мне пытаться понимать? Может, просто плыть по течению?
— Я уже ставила такой эксперимент.
Он заулыбался так, что у меня сердце екнуло. У двух прохожих молодых особ сложилась та же реакция. Обернулись обе.
Свет дверь мне открыл, подождал, пока сяду, закрыл, машину обежал и за руль чуть ли не рухнул. Теперь настала моя очередь улыбаться.
— Меня, выходит, до дома довезут?
— А ты хочешь до дома? — в голубых глазах невозможно было прочесть ничего, только конкретный вопрос.
Не очень запомнила, какое междометие сказала — на то веская причина появилась. Позади засигналили, я обернулась и обнаружила на заднем сиденье немалый такой букет ярко-алых роз.
— Чтоб тебя, — сказал Свет и постучал лбом по рулю.
У меня, наверное, удивленное выражение с лица не сходило после того, как он приехал. И немудрено. Я в разных переделках бывала, но то, что происходило сейчас, было реально странно.
— Это тебе, — обреченно проговорил мой собеседник, не отрывая головы от баранки.
— Да? — я снова оглянулась на букет. — Красивый.
Он про него забыл, что ли? Или забыл отдать тому, кому вез, а теперь мне передаривает, раз увидела?
— А можно, мы не домой поедем? — теперь у него вообще по-детски получилось, даже формулировка вопроса.
К тому же голову так и не поднял.
— Можно, — меня начало пробирать на смех и удержаться не выходило.
Через мгновение смеялись вдвоем.
— А куда тогда? — уточнила я, когда он вырулил на дорогу. — За Тёмкой?
— Н… Нет, его мама твоя забрала.
Подозрения наконец взяли верх над природной скромностью. Это похоже на каноническое свидание. Забрал с работы, привез цветы. А ну-ка!
— Так куда мы?
— Ну, — замялся Свет, — ужинать.
В точку! Это свидание!
Это свидание?!
— Значит, цветы и правда мне? — сказала я, прежде чем подумала.
Он от дороги отвлекся и на меня посмотрел, как на самое странное создание в мире. Только в то мгновение меня это мало взволновало. С радостным писком я полезла за букетом. Серьезно. Мне последний раз цветы по душе дарили чудовищно давно. Вроде просто — много алых роз, но почему-то давно. Банальный у меня вкус, наверное, слишком, чтобы кто-то мог посчитать такой подарок подходящим.
Возвращаясь в исходное положение, успела заметить на его лице довольную улыбку, которую он поспешно скрыл.
— Чем сегодня занималась?
— Книги принимала. Конец года.
Свет слегка придушенно засмеялся и тут же смутился.
— Что? — не поняла я.
— Прости.
Логика издала предсмертный стон.
— За что? И не смей увиливать! — тут же угадала я его намерения.
— Ты не похожа на сотрудника школы.
— Почему? Одинокая кошатница за тридцать. Полный набор.
Мой собеседник улыбнулся и покусал губу.
— Мне другое подумалось.
— Романы? — догадалась я. — Об этой стороне моей жизни там не знают.
Свет ничего не ответил, заулыбался только снова. Чует мое сердце, недоговорил.
Откуда-то сбоку в очередной раз засигналили. Вечер рабочего понедельника питерские водители встречали в пробках и взаимной сдержанной ненависти. Мы с моим спутником тоже не избежали этой участи.
— Можно радио включить, — прервал затянувшуюся паузу Пересвет.
— Можно, — согласилась я и озадаченно уставилась на технику.
К счастью, спутник меня понял без слов.
— Какое?
— «Эрмитаж».
На этом тема исчерпала себя.
Как правило такое молчание ощущается тяжело, сложно, словно ты должница вселенская, но не теперь. Я взглянула на профиль мужчины рядом. Он сосредоточенно следил за дорогой, немного хмурился и иногда сердито стискивал зубы. Тонкие длинные пальцы лежали на руле. Под смуглой кожей проступали вены — рукава он закатал до локтя, так что обзор мне открывался соблазнительный. Непроизвольно представилось, как эти руки выглядели бы на мне вчера. Я поспешно отвернулась к окну и зажмурилась. Несмотря на неуместность и попытку остановить, фантазии не прекратились. Снова в голове воскресали слова, им сказанные накануне. Я всем телом начала ощущать исходящее от него тепло, и совсем бы не возражала, если бы он наплевал на мир вокруг и прямо сейчас сделал лично все то, о чем вчера только просил.
Свет протяжно выдохнул. Я обернулась к нему и угодила в плен потемневших синих глаз. Он быстро отвел взгляд, словно я его с поличным за кражей поймала. Неужто теми же фантазиями грешен? Или это от меня ты цепляешь?
Теперь, не отворачиваясь к окну, я представила, каково это — очутиться гораздо ближе к нему, чем уже есть. К черту ожидание, я хотела его немедленно. Свет опять глубоко вздохнул и сильнее сжал руль. Я сама своему открытию не поверила.
Хотела было в третий раз проверить, но связь в обратную сторону тоже работала. Всем телом ощутила бешеную пульсацию крови, пальцы на руках стало покалывать. Я сильнее вжалась в кресло, только это не помогло, а напротив, усилило болезненное желание.
Во что мы играем?
Мелодия звонка его смартфона заставила вздрогнуть обоих. В первое мгновение сосредоточиться на собеседнике Пересвета я не могла, только потом поняла, что он говорит с моей мамой. Причем голос моего спутника сменил первоначальную хрипловатую расслабленность на твердость. Мама сообщала что-то беспокойное и я наконец заставила себя собраться с мыслями и вслушаться в диалог.
— Я понял. Да… Нет, это ничего не болит. Тут другое. Я уже еду.
К сожалению, это все что я услышала.
— С Тёмом что-то?
От прежнего рассеянного очаровательного сексуального Света не осталось и следа. Теперь это был совершенно другой мужчина: напряженный, сосредоточенный и, если я не ошиблась, злой.
— Плачет, не успокаивается, — нехотя кратко пояснил он.
Я осмотрела общую дорожную атмосферу. Добираться до мамы часа полтора — это при большом везении. Решение пришло мгновенно. Я отстегнула ремень, открыла дверь и выскочила на улицу.
— На метро быстрее, — все, что сказала удивленным голубым глазам прежде, чем убежать…
— Вера! — Альбертович даже не удивился моему явлению.
— Ты давно тут? — я на ходу разулась и направилась в гостиную, откуда раздавался плач.
— Сам только зашел.
Новый папенька явно был напуган. Не по-мужски это, Рудольф, не по-мужски. Где тот лысый бугай, к которому я прониклась уважением при первом знакомстве? Впрочем, увидев маменьку и Тёма, поняла, что паника в этом кругу зародилась не случайно. Кругом матросы, и ни одного капитана. Предстояло в корне изменить ситуацию.
— Мам, тебе плохо?
— Нет-нет. Он не падал и ничего такого… Там птичка на кухне в окне была, мы минуточку на нее посмотрели, она улетела. Вот тут он вдруг как начал плакать, а потом кричать и потом по стеклу руками колотить, и отвлечь всякое… Никак… Просто я ж одна с ним… Ой, — тихо выдохнула родительница и руку никуда прижимать не стала.
Это означало только одно: на этот раз маме действительно плохо.
— Тёма мне, — начала отдавать команды я. — Рудольф!
— Да?
— Направо от дома, сразу за детским садом — травмпункт. Ее туда. Там три минуты бегом.
— Понял.
Альбертовича не смутили ни мой командирский тон, ни отсутствие сопровождающих объяснений. Как заправский солдат он приступил к исполнению. С кухонного стола забрал мобильный, из гостиной — свою вторую половинку. После недолгой возни и неуверенного мамочкиного протеста хлопнула входная дверь.
— Ну что, герой? Теперь ты.
Я потерла о юбку неожиданно вспотевшие ладони. Вел себя Тём страшно, на самом деле страшно. Не так, как в прошлый раз, когда стаканы побились. О, вовсе нет.
Он лежал на диване. Его всего трясло. Глаза красные, опухшие, нос тоже. Каким-то диковатым шепотом между вскриками и завываниями он как заклинание повторял одно слово: «Птичка». Весь мокрый от слез, он не пытался встать или что-то сделать. Казалось, просто чисто физически этот крошечный человечек не в состоянии остановиться. Сама природа не дала ему такого механизма. И мне сейчас предстояло стать этим недостающим механизмом. Вот задачка на миллион!
— Тём, — окликнула я, присев на краешек дивана.
Он не ответил, вообще никак не отреагировал.
— Артём, — позвала я громче, чем спровоцировала новый приступ дрожи.
А еще он тоненько взвыл, как маленький раненый волчонок. До того как заговорила, так не делал. Пока Вера терпела полную неудачу, но пути назад не было. Позади вообще ничего не было. Глубоко вздохнув, я постаралась дотронуться до малыша, но снова встретила провал. Тём в ответ меня ударить ногой попытался еще до того, как я ладонь близко поднесла, причем он не целился. Впечатление складывалось такое, словно ослепленный паникой, он защищается.
Я снова потерла мокрые ладони о юбку. Паника уже и меня захлестывала. И вот тут мне в голову мысль странная пришла. Реально странная, простая и совсем нелогичная, но поскольку иных идей не водилось, я бросилась ее исполнять. Нужна птичка? Будет птичка!
Прохлопав ящиками мамочкиных шкафов, я нашла бумагу, сколько было цветных фломастеров, карандашей, ручек, уселась на пол рядом с диваном и начала изображать птичку. Худо-бедно рисовать умела, так что должно получиться похоже.
— У птички что есть? Клюв, — вслух бормотала я. — Еще вот крылья и хвост. Ты голубя, наверное, видел, да, Тём?
Над ухом у меня затихли и протяжно, тяжело, со всхлипами вздохнули. Честно признаться, я сама не поверила. Осторожно голову повернула, а он к краю подполз и вниз, на рисунок смотрит. Мне аж самой заплакать захотелось. Я и не думала, что настолько напряжена.
— У птиц перья. Ты знал?
Тём снова всхлипнул.
— Голуби серые, иногда встречаются белые. И сидеть он будет на веточке.
Малой позу не сменил, только подушку дивана зубами рвать начал. Хватает и тянет на себя обивку, пока та из его мертвой хватки не выскользнет. Клац, клац, клац… У меня холод по спине прошел.
— Я б листья изобразила, но у меня зеленого нет.
Голубь получился почти похожий. Я медленно подняла рисунок, приближая его к глазам Тёма. Клацанье прервалось так же неожиданно, как и началось. Продолжая всхлипывать, парень сел и забрал у меня лист.
— Это-это?
— Это птичка, — уверенно произнесла я, не сводя с его лица напряженного взгляда.
— Птичка, — шепнул Тём и поднес рисунок близко к глазам. — Птичка, — уже мягче повторил он и улыбнулся.
На этой улыбке у меня сложилось ощущение, что я сейчас в обморок-то и уйду, как самая что ни на есть настоящая нежная леди. Жаль, расслабляться было рано.
Я осторожно протянула руку к Артёму. На этот раз он не отбивался. Погладила его по спине, по рукам, потом ноги помяла. Он все позволил, голову только не дал, отклонился. Минут пять спустя мне уже удалось его полотенцем влажным умыть и футболку переодеть. Дальше я и вовсе обнаглела: забралась на диван, на колени себе его посадила, обняла, глажу и по рисунку про голубей рассказываю, причем в лицах. Никогда не думала, что умею правдоподобно курлыкать.
Рудольф сообщение прислал, что с мамой все хорошо. Я в ответ ситуацию свою обрисовала и попросила его любой ценой свозить мамочку куда-нибудь поужинать. Знаю ее, отбиваться же начнет. Мол, тут ей доверили, а она не справилась. Пусть погуляет, на свидание сходит, как нормальная женщина.
Я успела телефон отложить, когда в дверь зазвонили. Открывать пришлось с Тёмом на руках, слазить с меня он категорически отказался. Свет хмуро оглядел нас обоих, без слов зашел и закрыл входную дверь.
— Где мама?
— С Рудольфом. Это ты его позвал?
— Да, он ближе всех был.
— Иди, — вмешался в наш диалог малец.
Причем команда адресовывалась мне. Я возражать не стала, сразу как-то поняла, чего хочет. Развернулась и пошла обратно на диван.
— С ней все нормально?
— Да, все хорошо, на улицу их отправила, — ответила я через плечо.
Больше Пересвет ничего не спросил, только я отчетливо ощущала, что ему паршиво. И сложно описать, насколько паршиво. Быть бессильным и беспомощным там, где должен быть решением всех проблем — страшно. Еще хуже мчаться куда-то, где должен быть решением, и по прибытии оказаться опоздавшим. Человеческая натура проста, он сейчас чувствует себя ненужным. И это никуда не годилось! С сыном разобралась, на очереди папа. Поехали, Вера.
— А дальше что делать? — я вопросительно взглянула на Пересвета.
Сын целиком и полностью твой, и только ты знаешь его, и можешь что-то решить, можешь научить меня. Ты мне нужен сейчас. И ему очень нужен сейчас. Слышишь?
Он услышал.
— Тём, хочешь гулять?
— Хочешь гулять, — оторвался от рисунка ребятенок и проворно соскочил с моих колен.
Я беспомощно, недоверчиво и совсем не весело хихикнула. Не удержалась. Уж, больно резко они это со мной вдвоем. Напряжение сказалось.
— А ты хочешь гулять? — понял мое состояние Свет и окончательно взял бразды правления в свои руки.
Я нервно закивала головой. Конечно, да, тем более ты уже явно решил за меня — вопрос скорее утвердительно прозвучал, нежели вопросительно.
— Тогда обувайтесь. Поехали машину забирать.
— Откуда? — не поняла я.
— Оттуда, где я ее бросил. На метро быстрее, — с этими словами он наклонился, взял немного онемевшую меня за плечи и поднял. — Идем?
— Аг… Да.
Мы пошли. Сначала в коридор, где на Тёма без лишних слов натянули кроссовки, потом на улицу, где меня совершенно неожиданно обняли за талию. Так обыденно, как будто привычно. Наверное, стресс сказался, соображала я туго и оттого бурной внешней реакции не изобразила. А может, дело было в Тёмке, ладошку которого отец не отпускал ни на минуту. Было страшно потревожить.
В метро меня продолжили из личного пространства не отпускать. И вроде ненавязчиво, не неприятно, не грубо, но такое отношение все равно смущало. Я поначалу не догадалась, что с моей головой такое, а потом поняла. Слишком привыкла быть одна, слишком сама по себе, чтобы понять, что он сильнее, тем более принять. И речь не о физическом неравенстве — я женщина самая что ни на есть обыкновенная, а потому редкий мужик слабее меня. Нет. Речь о силе иного толка: быть ведущим в мгновение, когда женщина в состоянии быть только ведомой, когда женщина слаба.
Сколько раз прежде, в момент, когда мне действительно нужна была поддержка, нужен был кто-то уверенный рядом, оказывалось, что этот кто-то занят, в командировке, на объекте, на охоте и еще бог знает где, но только не со мной. И ведь нельзя меня отнести к вечно страдающим по любому поводу дурочкам или немощным барышням, способным лишь разглагольствовать о том, сколько всего много и сразу им должен «настаящий мущина». Все мы люди, и если ты слабый, сильной буду я, но и если я слаба, будь сильным ты. Все просто. Не раз я становилась во главе состава, не раз принимала решения и тянула за собой, когда была нужна, вот только взамен той же отдачи не получала. Как вдруг…
Как вдруг, откуда ни возьмись…
Смешно звучит зачин, словно в сказке. В моей личной сказке. А я его за Динозавра приняла. На стереотипах личных зациклилась, совсем со своей самоуверенностью позабыла, что из любого правила найдутся исключения. Вот, пожалуйста. Слабость показала только прозрачным намеком, а он уже и ведущий, и защитник.
Тём давно позабыл о слезах и вообще всяком горе. Прижимая крепко лист с птицей к груди, он шагал уверенной, пружинистой походкой. Лицо парня сияло удовлетворением от происходящего вокруг.
— Юный путешественник, да? — задумчиво спросила я.
Или вернее будет сказать, пробормотала, потому что вслух я произносить вопрос не собиралась. По рассеянности вырвалось.
— Да, это он с детства любит. Ну, или просто выбора не было, за собой его кругом таскал, вот и привык.
— За собой кругом?
Свет кивнул.
— Он уже и на концерте побывал, шашлыки со мной готовил не раз, по городу пешком в основном.
Я засмеялась:
— А что за концерт?
— Да так. Ни о чем. Джазовые импровизации, по случайности попали, послушали минут сорок и ушли.
— И как ему? Понравилось?
— Понравилось. Еще как. Он мне и барабанщика сам барабанщиком обзывал и гитариста. Обычно же молчит. И даже говорил, на чем оба играют.
Это было, на самом деле, очень интересное наблюдение и очень важное. Я как-то непроизвольно уловила. Значит, есть в жизни Тёма нечто, что способно его заставить больше общаться с окружающими.
Мы сошли с эскалатора и направились к выходу. Впервые мне не понадобилось толкать дверь. Ее и открыли, и придержали.
— А что за садик? — уже более уверенно я себе позволяла вопросы задавать.
— Частный, в группе наполнение маленькое, и у него сопровождающий есть. Студентка. Толку от студентки, правда, немного.
— Почему?
— Не справляется. Туда.
Последняя фраза относилась к пикапу, припаркованному у края дороги. Недалеко уехал после моего побега, на той же станции и спустился.
— А в чем не справляется?
Мы сели в машину, Свет повозился немного, застегивая ремень безопасности сына. Сам сын возился с обнаруженным на сиденье бесхозным букетом роз. Я искренне понадеялась, что хоть одна розочка да уцелеет. Очень хотелось сохранить на память.
— Во всем. Начиная с того, что он с ней не разговаривает.
— В смысле? — не поняла я. — Совсем?
Свет взглянул на меня ласково, немного устало и одарил сногсшибательной улыбкой.
— Совсем. Он говорить считает нужным только с людьми, которые ему нравятся, а таких наперечет.
— А… — заикнулась я, вспоминая, как мне конфеты односложно предложили при первом же знакомстве.
— Куда едем?
Это был новый вопрос, на который водитель ждал ответ. И кроме меня ответить было некому. Помощь пришла, откуда не ждали — от Артема:
— Домой.
— Только сначала за пиццей заедем. Есть охота, — категорично рассудил водитель.
— Пицца, — подтвердил отпрыск водителя.
Вот оно, главное мужское правило! Война войной, а обед по расписанию. Пофиг мне этот постулат забыть не дал, большое ему кошачье спасибо. Иначе сейчас бы не смогла быстро переключиться с Тёмычевой головы на такую банальную вещь, как еда.
— Пицца, — пожала плечами я и пристегнулась.
Два с половиной часа, что были потрачены на маленькое семейное происшествие, пошли впрок дорожной карте Питера. Теперь мы ехали по городским улицам, а не красиво стояли. Ехали втроем. И что примечательно, мне это нравилось. Конечно, утраченное свидание немного отдавалось печалью, но втроем было то ли интереснее, то ли привычнее, то ли полноценнее. Я и сама толком не поняла свои ощущения.
— А врачи?
Помирать, так с музыкой. Наглеть, так по полной.
Я совершенно нормально приму, если он меня сейчас высадит и вообще больше близко ни к себе, ни к сыну не подпустит. Тёмыч для него — святое. Это я уяснила хорошо.
— А что врачи? Невролог простыню выписывает такую, что волосы дыбом. Причем каждый свою. Пока их было трое, и три разных назначения. Он у меня без печени останется, если все это пить будет. При этом Тём с ними не разговаривает. У дефектолога бумажку какую-то важную порвал, причем нарочно. В саду логопед с ним занимается. Если верить ее словам, то все у них отлично складывается. Я поначалу порадовался, теперь уже нет.
— Нет?
— А результата нет.
Я оглянулась. Тём планомерно отрывал розам лепестки и бросал на пол. Делал он это очень увлеченно, очень сосредоточенно и откровенно наслаждался процессом. Точно, как с салфетками. Юный разрушитель. Я дотянулась и осторожно свистнула из выпотрошенного букета одну уцелевшую розочку.
— Тём! — привлеченный моими телодвижениями, Свет тоже обернулся и узрел безобразие.
Голос был раздосадованный, немного отчаянный, а лицо виноватое — мне понравилось. На букет-то было наплевать, а вот это так непроизвольно теплом по душе прошло, аж дыхание сбилось.
— Да они все равно завянут, — махнула я рукой и с улыбкой перевела взгляд на цветок на своих коленях. — А эту сохраню.
— Зачем? — растерялся Свет.
— А мне первый раз за долгое время подарили то, что я на самом деле люблю.
Что я говорила про правду бессмысленную и беспощадную? Это снова была она.
Мой собеседник засмеялся.
— Могла бы так красиво сказать, что сохранишь, потому что подарок от меня, такого замечательного и бесценного.
— Да? — почти правдоподобное удивление изобразила.
— Нет?
— Чего? — ушла в тупик я.
— Пицца! — радостно крикнул Артем.
— Две! — так же радостно дополнил его папа.
Я застонала и закрыла лицо руками.
— Ну-ну, — успокаивающе погладил меня по спине Свет. — Ты привыкнешь.
Теперь дара речи вообще лишилась.
Привыкну?! В каком смысле привыкну?
Это как-то неосмотрительно долгосрочно прозвучало. Разве нет? Или он просто по ситуации пошутил, а я ищу скрытый смысл там, где его нет? Черт бы побрал женскую склонность замечать все то, что замечать не надо!
— Пиццерия. Пошли выбирать?
Вот так я снова оказалась в «Пандоре», в знакомой квартире, на знакомой кухне. Сидела и завороженно наблюдала, как Артём ест бровями. Нет. Серьезно! Мало того, что он рот открывал так, что туда помещалось полкуска сразу, так он еще и брови при этом вверх поднимал. А потом жевал в том же духе: брови вверх-вниз ходят. В прошлые разы ни с конфетами, ни с печеньем разноцветным так не было. То ли я мелких редко видела, то ли оригинал попался. Умял оригинал куска четыре, не меньше. Запил чаем, руки об скатерть вытер, сказал «спать» и уверенно пошел на выход.
— Я сейчас, — сорвался следом Свет.
При этом он сам еще не поел, на ходу откусил побольше, руки быстро помыл и убежал. У меня нежность в душе шевельнулась. А это уже совсем плохой признак. Это уже «на себя возьму все грехи твои, обретешь покой на моей груди». Это полный провал, Штирлиц!
От переживаний вкус еды совсем потерялся. Сидеть и ждать было выше моих сил, нужно чем-то себя занять, поэтому я сделала первое, что в голову пришло — посуду помыла. Я — женщина, мне простительно в отчаянные моменты быть странной. В итоге тарелка, нож и два несчастных стакана нервы не успокоили, зато нервы хозяина вывели на одну ступень с моими. Он, когда пришел и объял взглядом произошедшее безобразие, такое лицо сделал виноватое, что у меня снова нежность шевельнулась.
«Обретешь покой на моей груди, и святой слезой излечу от ран».
Организм требовал спасения и текилы. Много текилы.
— Спать лег?
Я сидела на краешке стула и кусала нижнюю губу, пытаясь придумать, как себя вести дальше.
— Лег, — кивнул Пересвет.
Он сидел напротив и внимательно меня изучал. Хотела сказать, что помню о привычке Тёма не засыпать сразу, но быстро язык прикусила. Прозвучит так, словно я поскорее наедине хочу остаться, а я совсем не хотела. Точнее, не то, чтобы не хотела — хотела, только страшно… Дожила, малахольная, сама про себя перед собой оправдываюсь.
— Хочешь вина?
— А ты? — зачем спросила, сама не поняла.
Свет опустил голову и засмеялся, потом исподлобья на меня взглянул по-мальчишески так, озорно. Я неосознанно залюбовалась, потом спохватилась. Точно, малахольная! А с чего взяла, что мне не пора? У него у ребенка стресс такой был. Поздравляю, Верочка, ты — тормоз. Ноги в руки и домой.
Я резко поднялась:
— Пойду.
Теперь лицо Пересвета выражало недоумение:
— Куда?
— Д-домой, — я заикнулась и неуверенно показала рукой в сторону многоэтажки напротив.
— А я? — недоумение прошло, теперь он смотрел на меня внимательно, серьезно, мягко.
Рот я открыла, что сказать не придумала, закрыла, пошевелиться тоже не смогла. Уставилась только на него перепуганно и все. Сам виноват. Откуда я знаю, как на твои вопросы отвечать? Я вообще с тобой, плохой мальчик, ничего не знаю и ничего не понимаю.
Словно сквозь дрему наблюдала, как он быстро поднялся, приблизился и поцеловал. Вот просто так склонился и поцеловал, не обнимая, не глядя перед этим в глаза и не касаясь даже рукой. Вроде бы ничего особенного, просто губ коснулся легко и тут же отстранился, но все равно, предупреждать же надо! Я сам факт-то отметила, а осознать не успела, так что как смотрела на него испуганно, так и продолжила, если не больше.
— А так останешься? — и ни тени улыбки на лице.
Наоборот, глаза темные от чуть расширившихся зрачков, взгляд пристальный, напряженный.
Я снова не нашлась что ответить, только плечом неопределенно повела и губу нижнюю грызть начала. Свет поднял руку и осторожно большим пальцем провел по ней.
— Не делай так.
Вот теперь точно в обморок грохнусь. По крайней мере тело одолела самая настоящая слабость, а голова напрочь отказалась соображать. Ни мыслить, ни говорить, ни шевелиться.
От нижней губы он перешел к верхней, потом точно так же осторожно провел до левого виска и спустился на шею. Взгляд его при этом неотрывно путешествовал вслед за пальцем. Казалось, нет ничего важнее в мире, чем то, что он видит в данный момент.
Второй поцелуй отличался от первого и был таким же, как предшествовавшая ему ласка. Осторожный, нежный, тягучий. Этим поцелуем Свет не настаивал ни на чем. Я чувствовала лишь его губы и дыхание, глубокое, иногда замирающее. У меня самой кровь в ушах шумела, а сердце колотилось так, что он не мог не заметить. Уже обе его руки мягко удерживали мое лицо. Было так восхитительно ощущать тепло его ладоней, не сопротивляться этому теплу, вбирать в себя. Свет вдруг немного отстранился. Не больше миллиметра разделяло наши губы, когда он прошептал:
— Ты всегда так пахнешь?
— Как? — мой шепот получился сквозь прерывистый вздох.
— Ванилью, чем-то пряным и немного горьким.
Я вновь не нашла ничего осмысленнее, чем неуверенно пожать плечами. Он улыбнулся и вернулся к поцелую.
Точнее почти вернулся. Почти, потому что в дверь позвонили. В коридоре мгновенно раздался детский топот. Я вздрогнула, а Свет невнятно пробормотал что-то краткое, но, подозреваю, емкое. Нехотя он отпустил меня и пошел открывать.
Я спряталась за кухонную стену — не хотелось попадаться на глаза незваному гостю. Зато, когда голос незваного гостя оказался голосом Альбертовича, приехавшего узнать у сына состояние внука, я ухватила сумку, свой цветочек и, невпопад распрощавшись со всеми, убежала домой.
Даже особо не запомнила, как улицу пересекла и как на свой этаж поднялась. Очухалась только, когда уже стояла в квартире, прижавшись спиной к входной двери. Сердце все еще колотилось, и я все еще чувствовала его прикосновения. Такие реальные, такие теплые. И его дыхание.
Скинув туфли, переодевшись и смыв косметику, я забралась на кровать и обняла подушку. Это единственное, что хотелось делать. Спрятаться в своем надежном убежище и подумать, хорошо подумать, чтоб все понимать, чтобы не быть такой потерянной и перепуганной. Нельзя в тридцать лет от пары поцелуев быть такой потерянной и перепуганной!
«Убежала».
Прийти в себя он мне не дал.
«Я не разбудил?»
Издеваешься? Да у меня теперь только следующей ночью сон появится. Все тело ломит от слабости и напряжения.
«Нет, просто лежу».
«Со светом?»
С кем еще, как не с тобой. Но в сообщении я, конечно, написала иначе:
«Подглядываешь?»
«Завидую».
«Чему?»
Снова не поняла, к чему он ведет. Уже и не удивилась особо. Привыкаю не понимать.
«Кровати. Ты на ней. Теплая, нежная, ласковая».
Сладкое томление, что появилось в груди сразу, как он написал, резко разрослось, отдаваясь в теле еще большей слабостью. Нужно было что-то ответить, а меня только на усталый выдох хватило. И это я не от него устала, вовсе нет. Я устала от своей беспомощности в отношении него, от своих безуспешных попыток сопротивляться этой беспомощности. Да, моя рациональная часть понимала, что не в состоянии разгадать головоломку под названием Пересвет. Нужно было расслабиться и плыть по течению. Но есть ведь и иррациональная я. И в этой части мной вертел страх быть обманутой, быть раненой. Кто знает, что у Света на уме? Я не знала.
Свет меж тем, не получив ничего, отступил:
«Спокойной ночи».
«Спокойной ночи».
Вот такая я глупая. Вместо того чтобы соблазнять мужика, бегаю от него.
Прежде чем начать ворочаться до утра в безуспешной попытке заснуть, позвонила маме. Только по ее переживанию Альбертович мог появиться у сына, вместо того чтобы элементарно позвонить. Это мужчине по телефону скажи «все отлично», и он поверит, а женщина, она не такая. Женщина убедиться лично должна, на то она и женщина. В нашем случае через особо доверенного гонца. Раньше таким гонцом была я. Эх, любовь у них самая настоящая… и взаимная. Быть исполнительным гонцом в бессмысленном поручении — тоже показатель.
Что не смогу уснуть — это я знала, что буду усиленно анализировать и перетряхивать память — тоже, но вот что несколько часов спустя в пальто, накинутом поверх ночной рубашки, буду стоять у дверей Пандоры — это я не предугадала.
Время застыло где-то между понедельником и вторником, сердце тоже замерло в груди. Причина, по которой я вела себя сейчас, как окончательно свихнувшаяся, проста и незатейлива. Если Свет расценит мой побег и последующее молчание логично, то с утра он не напишет и встречать не попытается, и целовать тоже. Зачем, если женщина не хочет, верно? Только женщина хотела, очень хотела, просто трусиха. А он не в курсе, что она — трусиха. Самым правильным мне привиделось срочное и радикальное исправление ситуации. Ключевое слово «радикальное». И вот она я!
— Кто там?
Судя по голосу, гостя ночного незваного он линчевать желает. Ну и ладно.
— Вера.
Дверь запищала.
Пока в лифте поднималась, успела и зубами поскрипеть, и пальцы позаламывать — полный набор сумасшедшей.
Он меня в проеме открытой двери ждал. Щурился от света, волосы взъерошенные. Обнаженный по пояс — да, это я тоже заметила. Такое попробуй не заметить. А на лице явное беспокойство. Нормальные ж люди посреди ночи прибегают, когда ситуация из ряда вон. Пожар, наводнение, ранение… Будем считать, что у Веры тоже ранение.
Ничего не говоря, я стремительно к нему подбежала и поцеловала. Пришлось правда чуть ли не на пальцах подняться на манер балерины, но зато в душе покой обосновался и удовлетворение. Он точно от меня не поцелуя ждал. Сначала растерялся, потом коротко засмеялся мне в губы и наклонился. За последнее ему спасибо, балерина из меня никудышная, еще доли секунды, и ступни бы судорогой свело…
— И? — Карина нетерпеливо подалась вперед.
— И все, — я смущенно покрутила бокал с кофе в руках. — Поцеловала, покраснела, кажется, даже что-то невнятное такое сказала, и убежала.
Каринчик сделала нарочито подозрительное лицо:
— Кто вы, мамзель? Где моя умная Вера? Сознавайтесь!
Я нервно засмеялась.
— Пала в неравном бою.
— Погоди. Он ничего не сделал и не ответил?
Перед глазами тут же возник полуобнаженный Свет. Нет, он ничего не сделал, только улыбался так искренне ласково, обворожительно и, может быть, немного довольно. Это из-за его улыбки я покраснела и сбежала опять.
— Дай угадаю, — не унималась подруга. — Тебе сейчас стыдно за ночной прикол?
— Есть такое.
— Так, он до сих пор не семафорил? Или ты просто, как подтаявшая снегурочка, половину моих вопросов не слышишь.
Я прикусила губу:
— Второе. Он в восемь написал «доброе утро».
— Хм, — Кариша озадаченно нахмурилась. — Это все?
— Все.
Вообще-то нет. Там было «доброе утро, кошечка». Но этого я в жизни никому не скажу. Это только мое, собственное, особенное.
— Значит, жди. Должен под вечер объявиться.
— Жду. Ты так и не рассказала, куда Жорик тебя везет.
— Да еще бы. Ты меня из колеи выбила со своим Хуаном.
— Он не Хуан, — твердо заявила я.
Карина нахмурилась:
— Ты уверена, что все мне о нем рассказала?
— Да вроде все.
И тут слукавила. Про Артёма промолчала, точнее, про его своеобразности, а сама Каринчик не догадалась. И дело не в доверии, как можно решить, исходя из моего поведения. Дело в том, что у меня язык не поворачивался в принципе. Словно это чужая жизненно важная тайна, в которую меня посвятили по случайности. Не имела я никакого права ее раскрывать.
— Нет, не все, — Карина сердилась. — Я тебя знаю. Ни деньги, ни внешность, ни обходительность, ни самые милые детишки не заставят тебя быть такой. Тебе вообще потрясающе наплевать на все эти важности. Не можешь его проанализировать — это привлечет, но не настолько, чтоб ты плевала на свой самый главный в жизни страх подпустить к себе мужика ближе желтой черты. А он у тебя явно и сразу шагает за эту черту. Так в чем подвох?
— Желтой черты? — удивилась я странному сравнению.
Подруга поморщилась:
— Ну да. В метро недавно проехалась, аналогия сама напросилась.
Я грустно улыбнулась. Она действительно меня знала очень хорошо, так же хорошо, как я ее.
— Ты боялась того же самого. Почему замужем сейчас?
Карина мгновенно стушевалась, причем настолько, что на спинку стула откинулась, руки на колени убрала. Вот так из нападения сходу убежала в смущение и отстраненность.
— Ты ведь, как я, в людей никогда особо не верила. Люди — всего лишь люди. Не хорошие и не плохие. Каждый способен предать, стоит лишь спровоцировать. Каждый способен сказать «люблю» сегодня и «не люблю» завтра. Просто слово в устах просто человека: любит, не любит, снова любит — бесконечная история длиною в столетия. Иногда в этой веренице попадаются те, кто чувствуют «люблю» только раз. Какова вероятность, что судьба сведет таких двоих? Ты такая, я такая. Мы всегда сходились с тобой на этом страхе раствориться в том, кто имеет точку зрения на отношения, отличную от нашей. Я прячусь от боли за романами и юмором, ты пряталась за сарказмом и цинизмом. Так что сделал он такого, что ты растворилась в нем? Ты бы сбежала, так же как я, не будь Жорик тем самым.
Никогда не видела у Карины такого выражения лица. Ее разом одолели нежность, покой и вина. Она ласково и беспомощно улыбнулась.
— Я сбегала.
Я растерянно на нее уставилась. Секунду назад речь сказала длинную, но исключительно из желания не быть пойманной на утаивании важной информации. В итоге же прямой наводкой попала в чужой секрет.
— А по порядку?
— По порядку… — Карина вздохнула, подняла руку и поводила пальцами по краю стола. — Я после бассейна того, когда уже все устаканилось, вдруг обнаружила, что рядом со мной мужчина. Слишком близко мужчина, и хуже всего, что он меня самой обычной видел: без косметики, с больными ногами. Я в азарте боя просто не заметила, что не ставлю границ для него. Вер, я в жизни так не паниковала. Резко прекратила отвечать на его звонки, а приехал — не открыла. Как школьница, честное слово.
— И он перестал звонить и приходить, — догадалась я.
Карина кивнула.
— Перестал, как только из-за двери сказала, что ничего со мной не случилось, и я просто не хочу его видеть. Он-то перестал, а у меня ломка началась. Помнишь период, когда я не могла с работы никак уйти?
— Помню.
— Ну, вот это я не «не могла», это не хотела. Плохо помню, что вечерами одна делала. Короче, здравствуй, депрессия, я так скучала. Неделю так убила, пока этот чудак средь бела дня пьяный не заявился ко мне на работу. Мимо охраны как-то прошел, он сам не знает точно, как, говорит, там вроде никого не было. На весь офис требовал объяснить, что с ним не так. Ты смеешься, а я себе тогда не поверила. Он, дурень, решил, что я еще с кем-то встречаюсь.
Кариша снова ласково улыбнулась.
— Я тогда не рассердилась, испугалась только, его на улицу вывела. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Наехал на меня, да еще злобно так. Говорит, такие, как ты, живут за счет мужиков. Еще пару вещей выдал в том же духе, совсем неприятных…
— И ты его побила, — спрогнозировала я реакцию подруги.
Она засмеялась.
— Не угадала! Разревелась я. Неделя предыдущая сказалась. Вместо того чтоб разозлиться, я позорно обиделась. Себя стало жалко до слез. Жорик аж побледнел и протрезвел. Вот так и стояли мы на парковке: он меня обнимает и нелепые извинения в три этажа строит, а я реву навзрыд. Под конец всей этой эпопеи несчастным голосом карты раскрыл. Оказалось, Вер, что я чертовски красивая и умная, и еще много чего, и для меня надо быть как минимум вполовину таким же. Он, чудак, ждал с самого начала, что я его брошу, и не удивился, когда перестала отвечать на звонки.
— И?
— Что «и»?
— И дальше? Чем дело на парковке закончилось?
Карина пожала плечами:
— Ничем особенным. Сказала правду. Во-первых, что боюсь предательства и никого к себе не подпускаю. Во-вторых, что он дурак.
— Радикально.
— А кто б говорил! — кажется, Карочка начала приходить в себя.
— Ну вот и славно. Не одна я такая двинутая.
— Не стоит благодарностей. Значит, не хочешь говорить, что в нем такого особенного?
— Не то, чтобы не хочу, не могу пока, — решила я быть абсолютно честной. — Ты не обижайся.
— И не собиралась. Там с парнем что-то, да? Мужик, судя по твоей реакции на него, — загляденье. Загляденье в одиночестве не ходит без веской причины. И вдруг тебя подпускает, значит, веская причина нейтрализовалась. Ты, судя по твоим рассказам, общий язык с кидом нашла. Я в теме?
— Очень.
— Тогда продолжу развивать мысль. Найти общий язык с ребенком — задача не настолько сложная. До тебя бы с ней справились точно. А раз не справились, значит, там какая-то сложность, — Карина стала совсем серьезной. — Вер, у него же не рак какой-нибудь?
— Нет! — сама перепугалась я. — Ничего подобного. Нет.
— Ну и слава богу, — подруга облегченно выдохнула. — А то у меня вчера, когда сообразила, аж сердце в пятки ушло.
— Нет. Не грузись. Ты лучше скажи, куда тебя повезут?
— Меня-то? На родину товарища Буонапарте.
— Ого, — восхитилась я. — Там живет романтика?
— Не знаю, — Карина пожала плечами. — Я впервые расслабилась, поэтому не спрашиваю. Понятия не имею, что он задумал, и самое занятное, что мне это начало нравиться.
— Когда отбываете?
— Завтра. За тебя волноваться?
— Не стоит, — я отмахнулась. — И чтоб ты заметила, тебе звонят. Экран моргает.
Карина вздрогнула и мгновенно ответила на вызов. Поминали Жоржа, вот и получайте, дамочки. Он прямо тут, за окнами кафетерия, требует внимания законной супруги. Супруга, конечно, строптивость для приличия проявила, но я-то знала, что ей эта строптивость в тягость, потому отпустила предательницу с миром.
Кто для нее я, и кто он? Не зря ведь мы когда-то давно договор заключили о взаимном недопущении друг друга до своих мужчин. Это она Света видела не раз — так сложилось, а Жорика мне официально не представляла больше полгода. И сейчас, если я попытаюсь моргнуть глазом ее суженому, хоть намек на флирт выдать, она меня живьем закопает. То же самое относительно нее и Света с моей стороны. Кто-то, наверное, скажет, что это не настоящая дружба. Что настоящая дружба преодолевает все. Что ж, у каждого свои убеждения, отвечу я.
Преодолевает все. Такой восхитительно идеальный возвышенный образ, такой сказочный, такой сладкий… Жаль, что нереальный. А наша дружба вполне реальная. Кривая, косая, с оговорками, зато реальная. Мы честно скрываем друг от друга самое сокровенное, честно не уступаем друг другу понравившихся мужчин, честно не раскидываем взаимных комплиментов. Ни пижамных вечеринок, ни совместных походов в спа, ни парного гардеробного пасьянса. Она — это она, я — это я. В чем-то разные, в чем-то схожие друзья, мы во всем порознь. Как не бывает двух хозяек на одной кухне, так не бывает двух подруг на одной охотничьей территории.
Рассчитавшись, я отправилась обратно в школу. Там как раз положенный всем сотрудникам обед в школьной столовой к концу подходил. Обед классический: первое, второе, чай и булка. Все на высоте, очень вкусно, и я часто пользуюсь этой замечательной привилегией, но иногда меня тянет к изменам. Прямо как сегодня. Во-первых, кофе в школе в принципе не водится, а я без него никуда, во-вторых, на привилегию стекается весь рабочий коллектив, а это тихий ужас. По отдельности нормальные люди, образованные, убежденные. Все вместе — клуб вязания и феминизма. Проще говоря, толпа женщин, обсуждающих все и вся, плюс пара-тройка мужчин, которых обхаживают как королей, плюс я, из которой упорно вытягивают подробности личной жизни. Меня порой терзает смутное сомнение, что Люсинда вегетарианкой заделалась только по причине не посещать столовую.
Алевтина Васильевна по-матерински улыбнулась из-за стойки и подмигнула:
— Как там подруга?
— Хорошо.
Я скованно заулыбалась в ответ. Конечно, знаю, куда отправится диалог. У нас с Васильевной, суровым школьным вахтером, любой диалог уходит в одно русло:
— Каково ей замужем?
— Не знаю, я не спрашивала.
— Ну-у, — пожилая женщина всплеснула руками. — Как так-то? Спроси. Сама-то замуж еще не собралась?
Я отрицательно покачала головой:
— Нет. Совсем не тянет.
Ну вот, а теперь мне в энный раз начнут сватать любимого племянника. Алевтина, женщина милая, добрая, забавная, почему-то решила, что я идеально подхожу сыну ее сестры, сорокалетнему неженатому мальчику. Я о нем за последние полгода много узнала: высокий, русый красавец тридцати девяти лет, любит выращивать цветы, отгадывать кроссворды, рыбачить, посещать музеи, что-то там еще, запамятовала. В настойчивости и смекалке Васильевне не откажешь. Фотографию красавца ни разу не показала, про зарплату и место работы не заикнулась, про истинные причины неженатости тоже молчит. Не встретил ту самую, мол.
Привет, сорокалетний девственник.
За такие измышления женщин стервами называют. Что ж, я — стерва, и сегодня стерву спас звонок.
— Уже обеденный перерыв прошел?! — запричитала я. — Все, я побежала. Вам удачно спровадить факультативщиков.
Алевтина Васильевна сказала печальное «ах» и полезла в ящик за ключом от раздевалки.
Я почти добралась до родной библиотеки, когда в коридоре на повороте вдруг врезалась в Коха-старшего.
— Извините, — на автомате промямлила я до того, как узнала его.
А как узнала, так и стушевалась, и лицо, наверное, виноватое сделала. Тихий Мир тоже не совсем стандартно отреагировал. Он на меня посмотрел и вместо ответного «простите» спросил:
— Автограф дадите?
— Кому?
— Мне.
Сделалось немного дурно.
— Я не очень понимаю, о чем вы…
— А я книгу как раз читаю. Это мне Жорка сказал, что подруга его жены — писатель. Знаете, восемьдесят девятая страница про зверя… — Тихий Мир не договорил, но покраснел и даже смутился.
Сначала Свет со своим «хочу вживую и на себе», теперь этот помидоркой прикидывается. Далась им эта страница! Ничего ж из ряда вон там нет. Ну, да, неприличненько, но не более.
Я огляделась по сторонам в поисках лишних ушей. По счастливой случайности рядом пока никого не было. Спасибо лету и последним рабочим дням.
— Вас ввели в заблуждение. Это не я, просто моя полная тезка, — я постаралась улыбнуться как можно вежливее. — Каринка шутит, а все потом думают, что и правда писатель. Извините.
Тихомир нахмурился, немного помолчал:
— Простите. Неудобно получилось.
— Да ничего. — Я чуть ли не поклон ему отвесила, прежде чем убежать.
Вот не везет, так не везет. Что ж он такой непутевый. Мог ведь сообразить, что в школе со мной о таких вещах не стоит заговаривать.
Практически опустошенная сегодняшним днем, я упала на свой стул и откинулась на спинку. Поразмышляла немного, затем нашла пресловутый отрывок и перечитала его снова. Когда Свет захотел, мне было жарко, теперь, когда Мир захотел, стало не по себе. Сценка та же, мужчины разные и, как следствие, моя собственная реакция полярно разная. О многом говорит, слишком о многом. Я вздохнула, закрыла вкладку с текстом и открыла поисковик. Свободное время у меня хорошо тратилось на выуживание полезной литературы по особым детям. До обеда успела записаться на семинар «запуск речи у неговорящих детей». Описание мероприятия звучало весьма по теме. Статьи и форумы — это здорово, но нужно нечто большее. Осталось дождаться четверга.
Часа через полтора ко мне заглянули последние в этом году студенты и испарились.
Время шло, а он не звонил, не писал и, кажется, совсем обо мне не вспоминал. Да-да, глупа настолько, что позволила себе постоянно думать о нем, постоянно переживать об ответах и приветах с его стороны. Выговор за такую опрометчивость. Приключения продолжаются! Зюк и «Пандора», Пофиг и YouTube, девичник и свадьба, а теперь, внимание, товарищи, Вера и любовь.
Промаялась я до шести. Сердитая, обиженная, расстроенная, собрала вещи, на выходе едва не нагрубила настойчивой Алевтине, уже на крыльце получила нудное и пространное замечание от одной из представительниц педагогического состава относительно своей слишком неформальной одежды. Короче, когда зазвонил телефон, голос у меня был тот еще.
— Да?!
— Походу я успел накосячить.
— Что? — тон я сбавила, но не потому, что подобрела, а потому что реплику не поняла.
Все мое внимание на данный момент занимала дорога. Как раз через переход шла.
Свет немного замялся.
— А если мы тебя к нам на ужин пригласим сегодня, ты придешь?
Я шагнула на тротуар и замерла от вдруг посетившего мою дурную голову прозрения. У него сиделки нет! Конечно, он мне не писал и не звонил. Пригласить на свидание не может, а бессмысленные милые милости писать — возраст уже не тот. Стало стыдно за свой первоначальный тон. Умная, умная, а догадаться, что у мужика сложности, не смогла. Хотя куда уж очевиднее.
— И что на ужин? — немного виновато промямлила я.
— Понятия не имею. — При этом он в сторону от трубки гаркнул нечто суровое невидимому собеседнику.
И что работа непростая, я, конечно, тоже догадаться не смогла. Стало стыдно вдвойне.
— Совсем?
— Я туда ближе определюсь, что мне упакуют.
— Во сколько приходить? — Потом подумала и добавила. — Я с работы иду. Артёма забрать из сада?
— Не надо, — голос Света мгновенно стал напряженным.
— Прости, — испугалась искренне я. — Просто показалось, что у тебя там день сегодня тяжелый, а мне не сложно совсем, вот и предложила… Извини…
Я буквально кожей ощущала, как он раздосадован и зол:
— Ну зачем… За что прощать-то? Я просто сам.
— Ладно.
Мало глупостей было, вытворила еще одну. Теперь и на ужин не позовет.
— К девяти.
— Что?
— К девяти приходи.
— Ладно, — во второй раз пробормотала я.
— До встречи.
— До встречи.
Вот и вся беседа. И снова мысли Света за семью печатями. Может, на самом деле это не он такой таинственный, а я влюблена с самого начала и оттого разгадать не могу. Не понимала же сегодня о нем абсолютно очевидного, еще и обидеться умудрилась.
Я постучала пяткой по тротуарной плитке, поняла, что как перешла дорогу, так и стою в смятении от телефонного разговора, вздохнула и двинулась в сторону метро.
Не стоило предлагать вот так сына его забрать из сада. Зачем вмешалась? Только расстроила и разозлила. Вчера и так ребятенка успокоила без присутствия отца, а сын — его, не мой. Чувство собственности вполне ожидаемо и понятно. Я бы тоже напрягалась, если бы посторонний человек без разрешения заменял моему чаду меня.
Самолюбие еще предлагало вариант: Вера настолько ценна, что невольно возникает у Света страх, как бы не восприняла она, будто ее ради ребенка приваживают. Только я этот вариант отмела. Не стоит обольщаться, даже если в ходу была именно последняя причина отказа. Слишком большие ожидания еще никому пользы не приносили. Пусть лучше он сам однажды скажет, что Вера ценна. Пока же буду считать причиной отказа ревность.
Мимо пролетела стайка велосипедистов. Пара впередиидущих бабушек шарахнулась от них в сторону, едва не угодив кипенно-белыми кроссовками в грязь. Да, это Питер, тут многие бабушки ходят в кроссовках, иногда в кедах, джинсах, толстовках, и платочки на голову вяжут под подбородком. Сочетание непередаваемое.
Бабушки встрепенулись, поделились друг с другом впечатлениями от пережитого, навострили свои финские палочки и резво защелкали ими о тротуар. Путь их лежал в ближайший парк, где они сполна сумеют насладиться своей спортивной прогулкой. Может, и я когда-то буду в платочке вот так щелкать в лесопарковую зону, а Каринка рядом светить своей татуировкой на морщинистой шее. Всех белок и детей разом распугаем. Хотя, нет. Я проводила взглядом барышню своего возраста с синими волосами. Белки и дети привыкнут. У них элементарно выбора не будет.
Пока в метро селедку в банке изображала, все пыталась придумать, что бы такое полезное парням сделать. Только не слишком очевидное, а то Свет меня съест. Поначалу взяла неоригинальное: подарок Тёмке, торт, вино. Потом вино сменилось на текилу. Из моего опыта вино красное у Света и без того имеется в наличии постоянно, к тому же я в нем не слишком разбираюсь. Вслед за текилой пришло мясное ассорти с острым перцем и лепешками. Дорого, быстро, по-мужски, до девяти сварганить успею точно. И к черту торт. А чтоб хозяин-барин на меня не сердился, подарком Пофига заделаю. Не покупной, не в постоянное владение, но конкретно Тёмычу пользы больше, чем от любой игрушки.
И четверку неострых кусочков для детского потребления не забыть.
Решила — сделала.
В девять с копейками я вышла из лифта с ляганом укрытого под фольгу горячего мяса, домашними лепешками и бутылкой текилы под мышкой. Феофан в знак протеста против шлейки и принудительного выгула ехал боком по полу.
Свет ждал у открытой двери, а когда дождался, нахмурился так, что я аж стушевалась. Потом одернула себя, расхрабрилась да как заявила:
— Я текилу люблю, к ней мясо подходит, а товарищ на поводке — это Тёму.
«Да что тут долго говорить! — кричал расхрабрившийся окончательно Заяц. — Ежели мне попадётся волк, так я его сам съем…»
Волк внимательно изучил мое лицо, затем ляган, выглянул на бастующего кота и сурово отчеканил:
— Проходите.
Заяц прошел без происшествий, мясо с алкоголем тоже. Коту повезло меньше. Он балдой в порог врезался. А поскольку хозяйка не оглядывалась, просто тянула его на поводке за собой и все, то совершил он еще и кувырок через голову. Свет тихо посмеялся и закрыл за нами дверь. Много позже он в красках опишет мне ту судьбоносную на его взгляд картину, а пока только наблюдал и веселился.
— Держи, — решила я продолжать быть смелой и протянула хозяину гостинцы. — А где Тём? За квартиру не переживай, потискают, и я его домой закину, чтоб не натворил ничего.
— Хорошо, — улыбнулся как-то непонятно Пересвет и понес на кухню все, что я ему сдала.
— Киса!
А вот и Тём.
Киса резко прекратила нервно вылизывать зад, выпучила глаза и попыталась дать деру. Но не тут-то было. Скорость у Тёма оказалась недетская.
— Киса, — прощебетал парень еще раз и попер явно тяжелую для него зверюгу к отцу.
На кухне меня ждал сюрприз в виде роллов.
— Ого! — восхитилась я.
Логично. Каждая третья женщина любит эту разноцветную, странную на вкус фигню. Свет оторвался от созерцания горки дымящегося мяса, которое успел развернуть, и взглянул на меня с надеждой.
— Значит, угадал?
А ты стремился угадать? С ума сойти… Конечно, угадал, да еще как! И я, похоже, угадала.
— Очень! Там сбоку отдельно завернуто — это Тёму.
По-моему, мне только что удалось смутить несгибаемого и непобедимого.
Пофиг издал нервное рычание, отвлекая нас обоих от игры в переглядки. Ничего криминального со зверем не делали, Тёмыч об него всего лишь щеку тер, но домашней избалованной кисе сложно понять такое непочтительное отношение. И если в первый раз он испугался, то во второй решил отстаивать свое право на свободу личности.
— Пофиг, терпи! — шикнула я на питомца.
От моего сурового замечания хвост по полу застучал с удвоенной силой. Звук привлек Тёма. Вместо объятий малой начал ловить подвижную часть тела Феофана, словно котенок бантик. Его и на хихиканье пробирало от такой незатейливой забавы. Кот снова выпучил глаза и забил хвостом сильнее, чем спровоцировал громкий детский смех.
Короче, в кису играли минут пятнадцать. Как по мне, так такого адреналина Феофан не находил ни в одной уличной битве. Он прижимал уши, впивал когти в кафель, пару раз клыки показал, с тройку — зашипел. Последняя кошачья суперспособность особенно восхищала юного исследователя, он даже спровоцировать шипение пытался искусственно. И все это под моим чутким наблюдением и на фоне накрывающего на стол Пересвета.
— Все. Закругляйтесь, вивисекторы. Люди за стол, кота мне. Ключи тоже. — Последняя фраза ко мне относилась.
Я это поняла по вопросительному взгляду и протянутой открытой ладони.
— Ну, — поторопил меня Свет. А я как, сидя на полу, смотрела на него снизу-вверх, так и не пошевелилась. — От квартиры твоей, — уточнил он.
— Я сама!
Очнулась — уже хорошо. Раз не могу в его компании быть умной, соблазнительной и обворожительной, так хоть мелким достижениям радоваться надо.
Свет такое лицо сделал уныло-усталое. Весь его вид сейчас выражал недовольство.
— Дай ключи.
Стало очевидно, что игру под названием «взаимная вежливость» хозяин не любит. То есть понятно, что я искренне сама Пофига уносить собиралась, Свет тоже искренне. Мы оба это понимали, но кому-то придется уступить, и судя по всему, этот кто-то — я.
К тому моменту, когда Пересвет вернулся, Тём доедал мелко наструганное лично мной лично для него мясо, попеременно обильно поливая каждый кусочек кетчупом. Я боялась, что он не захочет кота отдавать, что заупрямится, и я останусь один на один с плачущим ребенком, но на удивление все обошлось. Стоило мальцу услышать про кетчуп, как зверь остался в прошлом. Сына Свет знал как облупленного.
— Ест?
— Ест, — подтвердила я.
— А ты?
— Тебя жду.
Это уже личные убеждения. Если уж ужинать вместе, то действительно вместе.
Свет смущенно улыбнулся, помыл руки и присоединился к нам. Плохо помню, что именно происходило тогда за столом. Ели, о чем-то разговаривали, смеялись. Тём временами пристально меня рассматривал, но дискомфорта у меня его взгляд не вызывал никакого. Знания — сила. Когда ведаешь, почему гремит гром, перестаешь его бояться. Свет с удовольствием уплетал мясо. Хорошо запомнила, как испытывала при этом тихое удовлетворение. И дело не во мне, дело в нем. Точнее, во всех его движениях в тот вечер, позах, даже в интонациях. Он действовал, словно крадучись, осторожно, с опаской, и при этом с таким блаженством, такой неподдельной самоотдачей, что у меня теплая волна по телу проходила одна за другой. И в груди тяжесть разрасталась. Ощущение, что я человеку сделала вселенское добро.
Нервничать я начала, когда Тёма спать отправили. Разговор продолжался, но не слишком клеился. Текила обжигала горло, но не отдавалась в голове… Свет снова стал непроницаем. Он сидел ко мне очень близко, лицом к лицу. Яркие глаза изучали меня медленно и неотрывно. Кажется, ничего особенного, да только в то мгновение я всем телом ощущала его. И это не просто пристальный взгляд, это твердое знание того, что со мной будут делать. Я готова была поклясться, что пошаговое знание. Ни пошевелиться, ни испугаться, ни подумать. Только затаить дыхание и ждать — его территория, его правила.
Словно прочитав мои мысли, Свет улыбнулся. Я завороженно наблюдала, как эта легкая улыбка появляется и исчезает на его лице. Только мгновение, и его дыхание на губах ощутила. Абсолютно, невозможно близко. Он по-прежнему не касался меня, не целовал, только терпеливо ждал. А я тонула в потемневших глазах и совершенно не могла понять, чего он ждет. Мысли парализовало. Все, что я видела — это его черные, расширенные зрачки. Все, что чувствовала — его запах и частое, прерывистое дыхание.
Он на доли секунды приблизил свое лицо сильнее, почти коснулся моих губ и вновь взглянул с ожиданием. И вот тогда я поняла. Словно в вязком тягучем сне исполнила его просьбу. Свет едва заметно вздрогнул и перестал дышать. Еще мгновение, и я потерялась в пространстве и времени. Это был не поцелуй, это был безмолвный рассказ, насколько сильно он меня хочет. Безумно сильно, так, что мне оставалось только принимать и быть ведомой.
Тело покалывало и жгло. Я толком не разбирала свои собственные ощущения, только его. Его желания, его удовольствие. Ловила каждый беззвучный стон, каждое движение языка. Я жаждала сделать все, что хочет он, все, что попросит.
Не прерывая поцелуя, Свет перетянул меня себе на колени. Я оказалась в далеко недвусмысленной позе прижата к нему. От резкого соприкосновения с моим телом он застонал вслух. Совсем тихо, но у меня желтые точки перед глазами запрыгали. Его ладони казались горячими, обжигающими, нежными. С каждым их движением я прижималась к нему теснее. До безумия хотела чувствовать его сильнее, больше, хотела быть для него. И с каждым моим движением Свет прижимал меня ближе, его поцелуй становился все безумнее. Это уже был секс, он уже кончал в меня, прямо сейчас.
Сначала на пол улетела моя майка, за ней юбка и сразу белье. С его одеждой оказалось сложнее. Снять чертовы джинсы, когда абсолютно не в состоянии оторваться от мужчины, ох как непросто. И когда вместо помощи он не отпускает твои губы, а от прикосновений твоих пальцев вздрагивает и надломленно стонет.
И когда я избавилась от его одежды, когда вновь оказалась прижата к нему, когда почувствовала его в себе всего целиком, он вдруг замер и зажмурился. Недовольная таким поворотом дел, я едва заметно приподнялась и опустилась. Свет застонал уже не надломленно, а отчаянно и совсем дико. Он с силой удержал меня за бедра, не позволяя вообще шевелиться.
Никто еще не давал мне столько власти над собой. Осознания такого безграничного желания доставить мне удовольствие любой ценой, даже ценой своего собственного. Склонившись к нему совсем близко, не касаясь губ губами, я поймала его дыхание, заставила смотреть мне в глаза и, невзирая на все протесты и запреты, еще раз резко приподнялась и опустилась. Свет выгнулся, до боли прижал меня к себе и почти взвыл. Я со всепоглощающим, безраздельным удовольствием наблюдала за его эмоциями. За отчаянием, виной, блаженством, стыдом. Казалось, его парализовало, он не шевелился. Или боялся пошевелиться.
Я осторожно, нежно, очень нежно, медленно поцеловала его. Была моя очередь безмолвно рассказать, насколько восхитительное удовольствие он мне только что доставил. Только слепцы верят, что секс — всего лишь потребность, банальный инстинкт, или простой физиологический акт. Секс не таится в теле, он всегда в голове. Чего мы хотим, чего боимся, о чем мечтаем, что постыдное прячем в темных уголках сознания. Все это краски, которыми мы и расписываем свое удовольствие.
Свет принял мое объяснение, в синих глазах появилась улыбка, а затем и на губах. Он вдруг потянулся и лизнул мне кончик носа. Я сморщилась, потерла его рукой, но реакция не возымела должного действия. Свет лизнул меня за ухом. Я зажалась и засмеялась:
— Щекотно!
Его улыбка стала шире:
— Сильно? — голос был тихий, хрипловатый, такой пробирал до самых костей.
Я отрицательно покачала головой.
— А так? — теперь он легко подул мне на шею.
Я зажмурилась, засмеялась и закрыла ему рот ладонью. Увы, это плохого мальчика не остановило, он мне ладонь лизнул.
— Ай!
Я отдернула руку.
В коридоре послышалось шуршание, возня, затем тихий топот. Сообразить, что это Тём — сообразила, испугаться — испугалась, на большее мне времени не хватило. Зато Свет успел все то же самое, плюс дотянуться до моей юбки на полу и накрыть ею меня с головой.
Ощущения непередаваемые! Поза — неприличней некуда, полностью закрыта тканью со спины, дышать боюсь, думать не могу, смотрю только перепуганными глазами на лицо Пересвета и все. А тот за сыном следит напряженно.
Босые ступни прошлепали по кафельному полу, чашка звякнула о кувшин с водой, затем кувшин глухо ухнул о буфет, и спустя несколько секунд обладатель босых ног удалился.
Свет взглянул на меня. В синих глазах искрился смех.
— Боже, — прошипела я, спрятала лицо в ладонях и уткнулась ему в плечо.
— Он иногда лунатит.
С меня сняли юбку и ласково погладили по голове.
Я пробубнила «все равно ужас», но настолько невнятно, что он вряд ли разобрал.
— Он не пьет воду. Наливает только и уходит.
А вот это заинтересовало настолько, что стыд ушел на второй план. Я перестала прятаться и оглянулась. Стакан и вправду стоял полный. Еще одна любопытная особенность. Интересно, часто Тём так делает? Включен ли он в такие моменты? Сможет осознанно откликнуться? И что будет, если оставить возле кувшина сразу полный стакан?.. У меня в голове еще пара вопросов приобретала конкретную форму, когда теплые ладони мое лицо обняли, мягко возвращая к зрительному контакту с их обладателем. Дальше последовал поцелуй. Очень настойчивый поцелуй и осторожный. Я прерывисто вздохнула и отложила все вопросы на потом.
Свет улыбнулся мне в губы.
— Если я тебя отпущу, пойдешь со мной?
Вообще-то первой реакцией было спросить «куда?», но вовремя себя одернула и вместо очевидно неуместных уточнений утвердительно кивнула. Меня аккуратно сняли с колен и повели в спальню. Окна не были зашторены, и в освещении уличных огней комната казалась таинственной и немного пугающей. Впечатление совсем не схожее с тем, которое производило это же помещение сквозь линзы зюка. Невольно напомнило, как я безбожно ошибалась с самого начала.
Свет обнял меня со спины и поцеловал за ухом. Я улыбнулась в ответ и прижалась к нему.
— Уже не щекотно?
— Не-а.
— Это интересно. — Он медленно провел указательным пальцем от скулы до плеча, заставив меня склонить голову, подставляя шею под новые прикосновения.
Я не услышала, скорее почувствовала его беззвучный смех. Свет осторожно подтолкнул меня к кровати. Сообразила, что послушалась, только когда уже лежала на ней, а темный силуэт хозяина квартиры нависал надо мной. На фоне окна я совершенно не видела выражение его лица, не видела его глаз, но чувствовала его запах и тепло ладоней, ласкающих мое тело. В противоположность он видел меня хорошо и откровенно наслаждался этим. По едва заметным движениям головы я наблюдала, как он внимательно изучает каждый участок, которого касается. Словно перед ним не женщина, а картина. Словно совершенная картина… Я и пребывала в блаженстве, и была напугана таким его поведением одновременно. Хоть одна женщина довольна своим телом? Конечно, нет! Вот и я никогда не считала себя красавицей, а он, кажется, считал, и это порождало панику.
Беспокойство несомненно отразилось на моем лице, а Свет его заметил. Он склонился и легким поцелуем коснулся моих губ, затем чуть отстранился. Ласка продолжилась, но теперь он не изучал меня, теперь он ловил каждый мой блаженный выдох, каждый мой тихий стон, едва заметно повторяя их за мной следом. Он не ощущал сам, он чувствовал то, что чувствую я. Ему нравились мои эмоции, и он стремился сделать их как можно ярче, испытывая каждую вместе со мной, наслаждаясь тем, что испытывает. И когда я забыла обо всем на свете, когда давно перестала контролировать себя, теряясь в диком и всепоглощающем удовольствии, он вошел в меня. Я ощущала только его, он был всюду. Его горячее, тяжелое тело. Он кончал в меня и одновременно целовал так, что сам по себе поцелуй напоминал секс. Если можно было кому-то принадлежать полностью, то сейчас я принадлежала ему. Не было мыслей или желаний, вселенной не было, только он.
Свет не отпустил меня даже тогда, когда безумие закончилось. Я лежала под легким одеялом в его объятиях и не то, что говорить, дышать боялась. Он водил пальцами левой руки по моей спине вверх-вниз и молчал. Мысли в голове появились, но настолько невнятные и путанные, что странно вспоминать впоследствии было. Я зажмурилась и попыталась собраться, хоть немного сосредоточиться. Да вот беда: все, на чем я могла сосредоточиться — это тепло его кожи под моей щекой, дорожка потревоженных рецепторов на спине и ощущение собственной абсолютной удовлетворенности.
Некоторое время спустя я осторожно запрокинула голову и взглянула на его лицо. Свет отрешенно созерцал вид за окном — успела заметить до того, как он переключил внимание на меня.
— Не делай так, — улыбнулся вдруг он.
— Как? — не поняла я.
Вместо ответа мне осторожно указательным пальцем прижали нижнюю губу. Я смутилась. На самом деле не такая уж и частая привычка, просто с ним выходит так чересчур.
— О чем задумалась?
Вопрос на миллион! Если б сама знала.
Я тихо рассмеялась собственной беспомощности.
— Понятия не имею. А ты?
— Я первый спросил.
На этом наступило довольно долгое молчание. Я непроизвольно улыбалась и обдумывала, что бы такое ответить или хотя бы просто сказать.
Неожиданно ко мне пришла первая за последние полчаса умная мысль. Это я знаю, что по утрам после операции таблетки пью. Я и не вспоминала по понятным причинам о предохранении, но он-то не знает. Не знает и молчит. И, кажется, не собирается говорить. Большая девочка, сама разберется? Вроде нет. Не похоже на него. Может, самой речь завести?
— Свет, — едва слышно прошептала я.
— М-м? — сонно отозвался он.
Я приподнялась и взглянула на уплывающего в царство Морфея путника, затем улеглась обратно на его теплую грудь и быстро задремала. Удивительно. Ведь была убеждена, что пережитое за вечер не отпустит как минимум до утра. Но нет. Все сложилось иначе.
— Кошечка, — хрипловато с улыбкой шептали мне на ухо. — Встать все равно придется.
Я подтянула к себе подушку и уткнулась в нее лицом.
— Придется, — упорствовал сексуальный голос из сна.
И ощущения поглаживания по спине и волосам были такие реальные, такие настоящие. У меня часто бывает, если трое суток подряд спать по два-три часа. От стресса организм выдает невозможно реальные сны. К примеру, я столько раз по-разному умирала: утопление, удушение, пуля. Наверное, точнее называть подобные видения бредом. В обычном состоянии из самого страшного сна можно вырваться, видишь нечто жуткое, но дальним краем сознания цепляешь, что происходящее нереально. Здесь иначе. Уши, глаза, кожа — все чувствует этот бред. Но, как говорится, нет худа без добра. Сколько сцен в романах я описала благодаря этим видениям — не счесть.
— Кошечка…
Я потянулась, разминая поясницу, тяжело вздохнула и только после этого сообразила, что не сплю. Я же не дома!
Медленно, с опаской я оторвала голову от подушки и повернулась лицом к говорящему. Свет сидел на полу рядом с кроватью и улыбался.
— Проснулась?
— Привет, — прошептала я, щурясь от света.
Он мне волосы за ухо убрал.
— Пойдем завтракать?
Я села и наконец обратила внимание, что он одет, а еще подумала о горячем душе. Это в дамском романе после сладкой ночи можно встать, одеться и отправиться навстречу новым приключениям. В реальности после сладкой ночи прилипаешь к простыне буквально. Вот я сейчас бедром к одеялу прилипла.
В синих глазах искрилось понимание и смех. Свет кивком головы указал мне на стопку моей одежды справа, рядом с ней лежало сложенное махровое полотенце. Я смутилась.
— Пойдем, провожу до ванной. — Его явно забавляла моя реакция.
Тридцать два года, а веду себя как подросток — стыдоба. Я встрепенулась, стараясь вернуть саму себя в прежнее русло самоуверенности.
— Пойдем.
Меня взяли за руку и помогли встать с кровати. В идеале я сейчас должна была красиво изогнуться и легко вскочить на ноги, чтобы, так сказать, подтвердить это потрясающее, сводящее с ума «кошечка». Но увы… Увы… Вера была б не Вера, если б у нее не свело ногу, и она с громким вскриком и не менее громким стуком не рухнула бы на пол, утянув за собой джентльмена.
Джентльмен сначала испугался, потом получил объяснения и пытался помочь. К счастью, у меня такие приступы быстро проходят, так что пару минут спустя мне вновь помогали подняться. А дальше…
— У тебя права упали, — сказала я, поднимаясь с пола вместе с обнаруженными документами. — А это что?
— Пропуск, — Свет забрал у меня из рук белую пластиковую карточку.
Права я не сразу отдала, любопытно было на фотографию взглянуть. Взглянула…
Ему двадцать девять!
— Ты чего? — Свет осторожно забрал из моей обездвиженной руки документ и, склонившись, заглянул в глаза.
Я старше!
— Эй, — он недоверчиво улыбнулся, когда я в ответ взгляд на него подняла.
У меня от шока на лице все мысли написаны были. Ведь даже в голову не приходило!
— Кошечка, — позвал Свет, по щеке погладил, потом кончика носа указательным пальцем коснулся. — Вернись ко мне.
— Мне тридцать два, — сипловато выдала все тайны я.
Кто возьмет в разведку? Никто. Свет рассмеялся.
— Я знаю.
Знал и молчал?
Последовавший за его репликой поцелуй немного успокоил.
— Вообще-то обидно, — пробормотал мне в губы Пересвет.
— Обидно?
— Ты хоть что-нибудь у Рудольфа обо мне спрашивала?
— Н-нет, — заикнулась я.
На рассказ о том, что ради него бинокль купила, отвага недюжинная нужна. Может, и признаюсь, но потом.
Секундочку.
— А ты спрашивал обо мне?
— Нет, — дежурным тоном выдал Свет, вручил мне в руки одежду с полотенцем, развернул и, аккуратно подталкивая в спину, повел к двери.
— Погоди, — я перебирала ногами и озадаченно хмурилась. — А откуда ты тогда знаешь…
— Кофе хочешь?
— Хочу! Так откуда ты знаешь…
— С сахаром?
— С сахаром. Откуда…
— Со сливками?
— Без. Отку…
— Ванная там. — Меня вывели в коридор и указали на дверь справа.
— Блин! — выразила я в словесной форме всю боль поражения.
— Блин! — крикнул с кухни Тём.
— Ой, — теперь шепнула, убедилась, что Света новое слово в словарном запасе сына не огорчило, и скользнула в ванную.
Полдня спустя я зашла в клинику и, поздоровавшись с девушкой за стойкой, контрольным дозвоном вызвала на совместную прогулку Аню.
— Привет, — улыбнулась она мне. — Тебя точно смотреть не надо?
— Нет.
— Ну тогда пойдем в ресторанчик напротив. И атмосфера приятная, и меню чудесное, и wi-fi. — Моя зубная фея поправила ноутбук под мышкой и направилась к выходу.
— Сын знакомых, говоришь? — спросила она, когда мы вышли на улицу.
— Угу. — Я шла рядом и, честно говоря, нервничала.
Во-первых, никто меня не просил, влезаю в чужие дела без ведома, без допуска. Во-вторых, что там за фрукт еще попадется.
— А он точно хороший врач?
Аня удивленно на меня взглянула.
— Точно. Там стаж такой, с тяжелыми детьми работал. Не переживай.
Я вздохнула и продолжила нервничать. Причем чем ближе мы подходили к пункту назначения, тем сильнее я нервничала.
Сделав заказ и получив пароль, мы приступили к реализации моей просьбы и Аниной идеи по мотивам этой просьбы. Она связалась со своей подругой, которая в свою очередь связалась со своим отцом и попросила того проконсультировать меня, да еще и онлайн. Чудеса.
— Здравствуйте.
Я ожидала в наушниках услышать пожилой скрипучий голос, но голос был молод и бодр, хотя сам обладатель морщинист и сед.
— Надя мне объяснила в общих чертах, — добавил несколько секунд спустя дедушка. — Но без ребенка я вам что скажу?
Начало хорошее. Нет. На самом деле хорошее. Человек сразу взял за рога: задал единственно правильный вопрос. Следующие минут двадцать я злила дяденьку непомерно. Про Тёмыча, по существу, мало же что знаю, а детали как раз и требовались. Когда гулить начал? Когда первые слова пошли? Какая беременность? Как протекала? Какие роды? Как ребенок выражал радость до года, после года? И прочее, и прочее. Чем больше я не знала, тем сильнее злился мой собеседник. В итоге я просто рассказала все, что успела увидеть, и что я конкретно хочу от него. Мне не требовался ни диагноз, ни лечение. Я хотела знать направление движения. Это он, великий и могучий, знает все, я же не знаю ровным счетом ничего. Когда не знаешь, что искать, как ты это что-то найдешь? Вникнув и осмыслив мою позицию, дедуля сменил гнев на милость. Мне выдали имена, пароли, явки.
Довольная, я доела свой грибной суп, поболтала с Аней на тему Нади и ее отца, и счастливым галопом поскакала обратно в школу. Последний рабочий день перед отпуском как-никак. До шести надо было продержаться.
На первое, заходя в корпус, избежать длинного рассказа, какая сказка меня ожидает в замужестве с сорокалетним мальчиком. На второе, не попасться на глаза активистам женской части рабочего состава. Они ж отмечать пойдут, а я не хочу. Отговорку заранее всем сообщила, но активисты, они на то и активисты, что им все преграды нипочем. Не то чтобы с коллективом нашим скучно. Вовсе нет. Вот что-что, а кутить женщины редко не умеют. Просто все дамы у нас замужние, разведенные, встречающиеся вслепую, с детьми, с внуками. Разговоры будут соответствующие, потом кто-то потанцует, еще могут попеть. Люсинда там отдаст честь за сорок минут и душевно слиняет, она умеет исчезать, а я не умею. На меня всегда обижаются.
Ну и на третье… Я устало опустилась на стул в своем, с позволения сказать, кабинете и зажмурилась. На третье и на самое основное справиться с червяком под кодовым названием «двадцать девять». Как?! Как я могла так прохлопать ушами? Даже в голову не пришло узнать у Рудольфа или мамы возраст Света. Он ведь со своими частично поседевшими висками, морщинками на лбу и вокруг глаз, со своим усталым взглядом совсем не выглядит на двадцать девять. Да и вел себя всегда так, словно старше. Я скрестила руки на столе и уронила на них голову.
Это по законам процветающего феминизма ничего ужасного не произошло, но по женским законам случилась катастрофа. Ему двадцать девять, мне тридцать два. Когда ему будет тридцать два, мне будет тридцать пять. Когда ему будет тридцать пять, мне будет тридцать восемь! Он девушкам будет нравиться, а я довесок, который не стенка, подвинется. Здравствуй, паника.
Я подняла голову, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, возвращая душевное равновесие. Кто вообще сказал, что я с ним в кровати встречу свое не то, что сорокалетие, но и завтрашний день? Забежала вперед паровоза и вот накручиваю себя. Все глупости. Покопалась в сумке, достала оттуда зеркало, внимательно критично себя осмотрела и пришла к естественному выводу, что красивая, моложе своего возраста выгляжу и вообще конфетка. Позитива хватило минут на двадцать. Там опять одолела печаль «я на три года старше». После печали снова пришло восхищение собственной исключительной прелестностью. И так до самого вечера веселые горки: вверх-вниз, вверх-вниз… Каринка узнает, прибьет.
Позвонил он на этапе, когда я шла к метро и боролась с навязчивой мыслью, что совратила ребенка.
— Привет, — изобразила я умирающую лебедь.
— Тебе плохо?
Голос у него был обеспокоенный, и чего-то мне с непривычки да с моего угнетенного состояния так понравилось это. Так понравилось, что аж на душе тепло стало, уютно и ласково.
— Нет, просто устала.
— Тяжелый день? Зато завтра отпуск начинается.
А интонации не изменил от моего «нет».
— Ты и это знаешь?
— Не нарочно.
Вместо ответа я тихо засмеялась.
Наступила неловкая пауза. Не знаю, что его выдавало, но я была абсолютно уверена, я слышала, всем существом своим чувствовала, что он хочет и боится мне что-то сказать.
— Вер, — неуверенно начал Свет и снова замолчал.
— А? — Единственное, что можно в такой ситуации сделать — набраться терпения и нарочито не обращать внимания на любую его неуверенность.
— А ты… Как там кот? Отошел?
Кот?! Серьезно?
Все хуже, чем я думала. Придется снова побыть радикальной.
— Феофан-то? В загул ушел, завтра вернется, думаю. Не хотите в гости ко мне? Я вас накормлю.
Он прерывисто выдохнул в трубку. Как же надо было нервничать, чтоб так теперь выдыхать.
— Чем? — и голос поменялся, стал бодрый, улыбка в нем слышалась и смущение легкое.
— Пока не знаю.
— А блины можно?
Я так секунд на пять дар речи-то посеяла. Там, где не надо, мы, выходит, не просто наглые, мы наглее некуда. Как блины, так смелый, как женщина, так ни «бе», ни «ме».
— Можно, — максимально спокойно и мягко согласилась я.
— Здорово! — обрадовался Свет, сказал «пока» и на этом диалог закончил.
Милый молодой человек придержал мне двери, сначала одну, потом вторую. Я благодарно улыбнулась юноше. Это совсем другое поколение, поколение, рожденное после девяностых. Как бы их ни ругали за привязанность к гаджетам, играм, рекламе и прочим благам цивилизации, они в большинстве своем отличные ребята. Во многом дальновиднее и умнее нас в их возрасте. В них нет той социальной, жизненной наивности, которая была в нас. Да, по мере взросления они могут быть глупы, несдержанны, упрямы, но если понимать, что это проходящее, то имеем в голом остатке удивительных человечков.
Взять мальчишек. Помимо техники, учебы, секса и внешкольных секций, все как один — политические и экономические эксперты. Что-то там спорят, обсуждают, шутят, причем у них все это звучит в два раза умнее, чем у большинства «взрослых». И я это не в школе своей вижу, а в метро изо дня в день. Девчонки. В мое время подавляющее большинство считало красивым ходить на каблуках, носить золотые кольца да серьги, надевать короткие юбки, часто неприлично короткие. Теперь иначе: джинсы, кеды, безразмерный свитер, серьги в ушах едва видно, кольца простенькие серебряные. А еще они не курят, у них это неэстетично, ниже их достоинства. Конечно, не все и не везде так, зависит от семьи, от воспитания, от окружения.
Иллюстрацией к мыслям о девочках в вагон вместе со мной забилась тройка таких малышек. В руках у каждой доска. Часто наблюдаю: идешь с утра или вечером, а они женственные, хрупкие, с рюкзаками лавируют по тротуарам между прохожих. Завораживает. Мальчишек много больше, но завораживают именно девчонки.
Мысли вернулись к Пересвету и Артёму. Младшего трогать пока нельзя, как бы ни жаждалось. Рано. Все-таки чужой ребенок. Зато старшего… Чем дальше в лес, тем меньше елок. От образа Динозавра вообще ничего не осталось. Он, очевидно, впервые оказался в ситуации, когда нужно объединить женщину и себя с сыном, а не с собой одним. Вот задачка. К тому же не просто женщину, а женщину, которую страшно оттолкнуть. Скромность, конечно — добродетель, но в умеренном количестве. После проведенной с ним ночи стоит смотреть правде в глаза. Ни один мужчина не станет наслаждаться только тем, что доставляет удовольствие женщине, если женщина эта не ценнее для него собственного удовольствия. Ох, загнула.
Свет, несмотря на всю свою внешнюю непробиваемость да невозмутимость, зверь раненый. И рана эта не заживала, только глубже становилась. Один на один с непростым ребенком, работой, и никаких тебе бабушек, готовых взвалить часть ответственности за чадо на себя. С Рудольфа спрос невелик, насколько я успела заметить. И ведь не сломался, не увильнул, не спихнул мальца на какую-нибудь влюбленную барышню, напротив, не подпускает, отгораживает. И меня ж не подпускал. Я сама вломилась, а Тём заговорил. Да мы ему выбора практически не оставили!
На последней мысли хихикнула. Окружающие с подозрением на меня покосились. Когда все вынужденно столь тесны в физическом контакте, случайный смех вызывает вполне оправданное беспокойство. Мало ли что заставило соседку смеяться. Может, щекотит ее кто. Вдруг этот кто доберется и до остальных. Я состроила извиняющееся лицо и вновь погрузилась в думы.
Оттого и возраста не поняла, что у него жизнь с Тёмом срок считает год за два. По инерции из-за трех злополучных лет снова слегка приуныла. Пока я «мама», «папа», «деда», «баба» лопотала, его и не было еще. Знаю, мнительная, чудовищно мнительная, причем там, где меньше всего надо, но попробуй перебори вот так сразу. На это время нужно.
Я к дому подходила, когда из припаркованной старенькой неотечественной железки вывалилась красотка и звонко застучала каблучками мне наперерез. Узнала я ее на расстоянии метра от себя.
— Здравствуйте! — сногсшибательно улыбнулась она мне.
Я в свою очередь сыграла искреннее удивление. Про себя же уныло отметила два момента. Во-первых, вблизи девчонка яркая, голос сексуальный, и мозг, судя по выражению глаз, там найдется. Во-вторых, она меня младше точно.
Значит, для сравнения, помимо возраста… Алая помада против полного отсутствия таковой у меня. Аккуратные тонкие стрелки, великолепно подчеркивающие пушистые длинные ресницы, против моих неравномерно растушеванных черных теней и хоть и накрашенных, но коротких ресниц. Распущенные осветленные русые волосы лежат идеально — загляденье. У меня заколотые, тоже осветленные, но исключительно по причине того, что я их в медно-рыжий в прошлом году бабахнула. Цвет вымылся, осветление осталось. Русая — это, конечно, красиво, но не когда ты тридцать лет кряду русая. Надоедает. Тянет на радикальные идеи. На барышне блуза шелковая, бриджи — и стильно, и весь сексуальный рельеф как на ладони. На мне юбка темная в цветочек до щиколоток, бесформенная хлопковая рубашка в псевдославянском стиле, не в цветочек, но положение не спасает. На барышне изящные туфельки, сумочку на цепочке она держит в руках. На мне кеды, безразмерная тряпичная сумка с надписью «люби, дыши» спадает с плеча, а в руках два продуктовых пакета размером «русская баба может все».
Печалька, короче.
— Вы, наверное, Вера, — в голосе девушки слышалось легкое напряжение.
Я поставила пакеты на асфальт и, придерживая их, взглянула на собеседницу снизу-вверх:
— С кем имею честь?
Как же нужно бояться потерять мужика, чтоб идти на столь примитивную хитрость.
С чего я взяла, что она в панике, а не глупа? Все просто. Девчонка сама была не в восторге от своего поступка. Никакой злобы в мой адрес, только испуганный, но решительный взгляд.
Сейчас мне скажут, что Свет ее.
— Я девушка Света. К нему приехала, и вдруг смотрю, вы идете. Я сразу вас по описанию узнала, — она снова сногсшибательно заулыбалась.
Писала бы книгу, развернула бы все это безобразие в полноценную кошачью драку, но как минимум не моя книга, как максимум, стара я стала для таких вещей.
— Послушайте, девушка Света, — я кряхтя выпрямилась со своими двумя пакетами. — Идите ждите Света дальше, а я пойду. Мне еще блинов делать до хрена.
Я завернула за угол и направилась к парадной. Останавливать меня никто не стал.
В девятом часу раздался звонок в дверь. К тому моменту у меня уже все было готово. На столе пир, на уме хулиганство. Дверь открыла, дичь впустила. Артём разулся, на кухню с деловым видом пошел. Я из рук Света цветы взяла, нос в них подержала, а потом, глядя на его довольное лицо, не менее довольно спросила:
— Там внизу тебя твоя девушка ждала. Дождалась?
Ну вот и все, барышня. Ничего личного, как говорится. Не стоило показываться на глаза старшей тетеньке. Тетенька не вчера родилась, как избавляться от ненужных ей людей, знает не понаслышке. С этого момента прекрасная юная мисс вне игры.
— Какая девушка? — искренне озадачился Свет и как-то поник.
Я засмеялась. Рассчитывала подержаться подольше, но уж больно беспомощно он сейчас смотрелся. Меня к садистам причислят за такие нечеловечные бесчинства. Бог с ней, с блондинкой, и с играми. Пусть поест и будет спокоен.
— Да, ладно, шучу. Голодные? — я ласково ему улыбнулась.
— Нет, погоди! — растерянность в синих глазах сменила явная догадка. — Кто меня ждал?
— Да никто тебя не ждал. Меня ждали. Просто не удержалась, пошутила.
Не бери в голову, чудак. Я все прекрасно знаю, все понимаю.
— Как она выглядела? Что сказала?
Лучше б поцеловала за цветы с порога и молчала, честное слово!
— Блондинка молодая красивая. Назвала меня по имени, сказала, что тебя ждет, что твоя девушка.
— У меня нет девушки. — Свет смотрел напряженно, выжидающе и сердито.
Последняя эмоция, понятное дело, не ко мне относилась. На кухне что-то грузно упало.
— Это-это? — поинтересовался оттуда же вслед за грохотом детский голосок.
Свет помчался на помощь, я помчалась следом.
— Это-это орхидея, малыш… Была, — задумчиво добавила я после секундной паузы, когда совершенно невредимый Тём склонился и под папино отчаянное «нельзя» переломил стебель пополам.
— Цветочек, — кивнул довольный ребенок и сел за стол, сжимая в правой руке безвинно убиенное комнатное растение.
Свет уныло понаблюдал за сыном, потом оглядел горшок с землей, который Тёмыч спустил на пол с подоконника (неудивительно, что такой грохот вышел, тара не из легких), и наконец перевел на меня взгляд виноватых синих глаз.
— Прости.
Я как можно мягче улыбнулась, и следом, глядя на его смущение от этой улыбки, засмеялась, сначала тихо, а когда и он начал смеяться в ответ, уже громче.
Вот на такой позитивной ноте начался наш совместный ужин, или не совсем совместный. Я только чай пила да за парнями наблюдала. Тём болтал под столом ногами так, что подпрыгивало все туловище, увлеченно жевал и не переставал любоваться трофеем. Свет ногами не болтал, но жевал тоже увлеченно. Когда к трапезе приступили, я поняла, почему он по телефону так нескромен был в отношении еды. Вернее, догадалась. Не напрасно вчера ощущение было, словно я этим мясом ему благо великое сотворила. По факту, так и было. Он сейчас напоминал ребенка больше, чем его сын. Счастливый маленький мальчик летом в деревне наигрался на улице, а вечером бабушка позвала блины с медом и сметаной есть. И нет боли, нет проблем, есть только небольшая уютная кухня, запах жареного теста и теплый поздний вечер за окном.
Синие глаза, что временами поглядывали в мою сторону, сделались совершенно идеально синими. Безмятежность и покой делали их цвет удивительно чистым.
— Признайся… — не выдержала я.
От такого многообещающего начала Свет испуганно на меня уставился.
— …Ты или цыган, или турок.
— Почему? — Мальчик на какое угодно продолжение, видимо, рассчитывал, но точно не на такое.
— Откуда еще такие глазищи унаследовать мог?
Свет смущенно засмеялся, взгляд на тарелку свою перевел и плечами пожал вместо ответа, а через минуту вдруг спросил:
— Ты ведь теперь в отпуске?
Я кивнула.
— А в пятницу и выходные что делать будешь?
Роман дописывать надо, меня читатели скушают, но так же не ответишь. Если так ответишь, то есть вероятность, что в пятницу и выходные буду и впрямь роман дописывать, а не делать что-то, что уже там без меня запланировано. Надо теперь исхитриться и ответить как-то очень подходяще, очень умно. И чтоб пригласил, и чтоб не подумал, что бездельница:
— Ну…
— Поехали с нами вокруг Ладоги?
Я так-то потерянная была, а после его поспешного вопроса и вовсе замерла без движения.
В его деле (то бишь приглашении дамы на продолжительный пикник) главное — решительность и внезапность. В моем деле (выдаче достойного истинной леди ответа) главное — вдумчивость. Надо уточнить детали, не соглашаться сразу, побыть недоступной.
— Поехали, — радостно кивнула я, понимая, что с недоступностью у меня проблемы возникли.
— Ты только пару теплых вещей не забудь, а с остальным мы сами.
— Хорошо.
Я заулыбалась. Чувство неповторимое, когда тебя стараются заведомо лишить проблем. В общем, мне понравилось, что тут еще скажешь больше? Но пару минут спустя поняла, что можно сказать и больше. Точнее, ощутить. Свет доел, поднялся и пошел посуду мыть. Не так, как это обычно мужчины делают. «А чем мыть?» «Куда складывать?» «А вытирать?» «Это от чего?» Не так. Он просто тихо поднялся и помыл свою тарелку, потом еще одну, потом вилки и так далее. И весь его вид не говорил: прерви меня, я просто в рыцаря играю. Напротив, когда я рот открыла, он на меня сурово так взглянул, что прерывать его перехотелось на корню. А потом моя сказка на сегодня закончилась: младшему пора было спать.
Уходили они забавно. Один сытый и счастливый сжимал в руке стебель с тремя фиолетовыми соцветиями. Второй сытый и несчастный не сводил с меня взгляда печальных синих глаз. И я любовалась ими обоими, пока двери лифта не скрыли их от моего взора.
Впрочем, положение сохранялось в таком виде недолго. Каких-то полчаса спустя Свет позвонил:
— Привет, — не удержалась я от неприлично нежного и ласкового тона.
Он помедлил, собираясь с отвагой и наконец начал говорить то, что, полагаю, хотел сказать весь вечер.
— Кошечка, — почти умоляюще пробормотал он.
Я и сама не поняла, что вопросительное промямлила в ответ. Когда он так называет, да еще таким тоном — это свихнуться можно.
— Ты придешь? — теперь тон его сделался виноватым.
И замечу, не напрасно. Настолько нахальным со мной не был пока никто, это в сочетании с общей беспомощностью подкупало. Хотелось уже бежать к нему со всех ног, но сдаваться вот так сразу тоже не дело.
— Зачем? — еще более ласково и нежно проговорила я.
Свет нервно засмеялся.
— Чтобы…
— Чтобы что? — побыть безжалостной всегда упоительно, особенно, если речь заходит о сексе.
— Иди сюда, — его голос стал ниже и немного жестче.
Игра хороша, но, судя по неожиданно изменившемуся настрою собеседника, пора было сдаваться.
— Иду.
Двери лифта в «Пандоре» с тихим шуршанием отъехали в сторону, и я оказалась прямиком в теплых объятиях.
— Пришла, — прошептал он мне в губы, прежде чем продолжить целовать, и, прежде чем настойчиво уводить за собой в квартиру.
Прижатая к стене в его спальне, остро ощущая его желание сильнее, чем свое, чувствуя его спешку и удовлетворение от каждой мелочи во мне, я вдруг осознала, почему никак не могла понять его поведение. Свет сильный, умный, ответственный, он абсолютный, но он ребенок. Очень рано повзрослевший ребенок. Непредсказуемый, безгранично обаятельный сорванец. И именно со мной этот сорванец высовывает нос постоянно. А разве можно предугадать поведение первого на деревне хулигана? Сложно. Вот и я не справилась.
— Вера, — пробормотал он с исступлением, и я послушно извернулась, позволяя раздеть себя.
А потом я вновь оказалась на его кровати и вновь изнемогала от его любопытного, изучающего взора, от нежных горячих ладоней. Время тянулось патокой. Я чувствовала, твердо знала, сколь сильно он хочет, но он заставлял себя терпеть, позволял себе мучиться желанием, умножая его ежесекундно мной. Странная, сладкая, изощренная пытка для него и бесконечное безумное наслаждение для меня. Разве передашь словами, как потрясающе видеть и чувствовать, что мужчина изнемогает, слышать, как он надрывно стонет от каждого твоего легкого движения и вздоха, знать, что причина тому — ты.
Знание мне понравилось, слишком понравилось.
Я уперлась обеими ладонями ему в грудь и заставила перекатиться на спину. В таком положении могла видеть его лицо, и, судя по выражению, Свет совсем не возражал оказаться подо мной. Больше — в его глазах читались восторг и напряженное ожидание. Он замер, кажется, и дышать глубоко боялся. Теперь к мучениям приступила я. Была его очередь быть моим предметом изучения.
Всего минута. Он выдержал максимум минуту, после которой мне пришлось ловить его руки. Теперь я старалась удержать их, крепко прижав к матрасу, а ласку продолжила губами и языком. Впрочем, так он выдержал еще меньше.
С измученным стоном Свет силой попытался освободить руки. После недолгой борьбы вновь сдался. Получив это маленькое добровольное поражение, я не стала изводить его дальше.
Горячий, сильный, нежный, безумный. Весь мой и весь во мне. Он шептал и выгибался. В почерневших глазах не читалось ничего, кроме дикого напряжения. Он лишь прикрывал их и стискивал зубы в такт моим движениям. Сжимал мои пальцы, уже не замечая, что я по-прежнему удерживаю его руки. Я сама через мгновение потерялась в нем. Все, что слышала — мое имя, которое он с изнеможением шептал снова и снова. Все, что чувствовала — наслаждение, током проходящее по телу от каждого его движения во мне, его стремление быть глубже. Чем лучше ему удавалось последнее, тем острее, ярче становилось наслаждение.
Теперь он сжимал мои пальцы до боли, метался подо мной. Не чувствовал себя, свое тело. Он чувствовал меня, существовал для меня, кончал в меня. Женщина никогда не отдается мужчине настолько, насколько мужчина способен отдаваться ей. Насколько он способен принадлежать ей, насколько беспомощен перед ней. Со всем своим физическим превосходством и природной выносливостью он всегда слаб лишь перед одним созданием — женщиной.
Я неотрывно наблюдала за Светом, стараясь проникнуть в его мысли и чувства. Каждое мое движение, каждый вздох должны были продлить его безумие. Не столь важно получить удовольствие самой, сколь растянуть удовольствие для него. Пусть дольше вот так мечется, пусть дольше растворяется во мне — я приложу максимум усилий. И дело вовсе не в альтруизме или влюбленности, как может показаться на первый взгляд. Нет. Есть в моем характере одна тяжелая черта: я — бесспорная и абсолютная собственница, когда речь заходит о мужчине… моем мужчине. А Свет мой. Он сам так решил.
Стремление обладать целиком, заставить принадлежать только мне — вот истинная цель того, что я делаю, и оно же мое высшее удовольствие. Нет ничего более ценного, чем жить с постоянным осознанием того, что ты нужна. Нужна не потому, что носки найти не могут или ужин приготовить, а потому что обнять никого другого не могут. А такое днем с огнем не сыщешь, вот и стремлюсь я всегда инстинктивно завладеть, не отпустить, и сама же несказанно наслаждаюсь этим процессом. Словно игра в кошки-мышки. Поймаю или не поймаю?
— Кошечка, — едва слышно обессиленно прошептал Свет.
Моя сексуальная, восхитительная дичь пристально изучала меня. Я заулыбалась такому совпадению моих мыслей и его обращения, да еще сказку вспомнила о глупом мышонке. Короче говоря, Свет не представляет, с кем связался.
Он поочередно покосился на свои запястья, которые я все еще удерживала, и с немного смущенной озорной улыбкой вновь взглянул на меня.
— Не-а, не отпущу, — с наигранной беспечностью ответила я.
Свет ухватил меня за пальцы, резко и с разочаровывающей легкостью завел наши руки себе за голову так, что я почти упала на него.
— Кто кого не отпустит? — с плохо скрываемым смехом удивился он мне в губы.
— Блин…
Его поцелуи бесподобны, это я уже успела заметить. Они на меня гипнотически действуют. Не отрываясь, он потянул наши руки выше, прижимая меня к себе сильнее таким образом. Теперь я совсем лежала на его груди, потеряв возможность всякого маневра. Да и разве пришло бы мне в голову совершать маневры? Добровольно отказаться от восхитительного молчаливого рассказа, какая я желанная? Никогда. Все его тело, не только губы или язык, даже глубокое сбивчивое дыхание ярче всяких слов говорили обо мне, о его личном восприятии меня.
— Значит, настроение не лиричное? — вдруг прервал поцелуй Свет, в синих глазах затаилась улыбка.
— Что?
— В лиричном настроении ты предпочитаешь быть снизу.
Он это запомнил?
— Ты это запомнил? — растерялась я, в мгновение лишившись как минимум половины прежнего настроя на секс.
Свет вдруг стал серьезным, его взгляд сместился на мои губы:
— Разве такое забудешь?
Вся утерянная половина вернулась обратно. Я напряженно следила за выражением его лица, стараясь не упустить ни единой эмоции.
— Разве забудешь тот свитер, в котором ты по квартире ходишь?
Свитер?
Я прерывисто вздохнула.
Единственный свитер, о котором он мог говорить в таком контексте — мой междустирочный домашний. У женщин частенько имеется такая суперстильная тряпочка, которую и надеть не наденешь, и выкинуть рука не поднимется. Вот у меня такая была. Неприлично модный, неприлично дырявый, дорогой, вязанный, довольно длинный свитер… а может, кофта. Сама терялась, как правильнее это называть. Купила я незаменимую вещь под влиянием двух давящих факторов: Карины, утверждавшей, будто бы мне просто необходимо что-то вызывающее и ужасно сексуальное, и пятидесятипроцентной скидки.
Придя домой, я обнаружила, что даже с джинсами и майкой вещь делает меня не просто сексуальной и вызывающей, вещь записывает меня в штатные порноактрисы. В сердцах я забросила безобразие в дальний угол шкафа и постаралась забыть свою досадную оплошность как страшный сон. Через пару месяцев достала и начала носить в качестве домашнего платья из принципа «все остальное в стирке, а меня никто не видит».
— Разве забудешь, как ты выгибаешь спину, держа руки над головой, и эта шерстяная сетка натягивается на твоей груди? — Свет сжал мои пальцы сильнее, а я задержала дыхание и замерла, всем телом отчетливо ощущая, как он напряжен.
— Кошечка, — прошептал он мне в губы. — Разве можно было потом смотреть на тебя и не видеть, как ты плавно встаешь из-за стола и поправляешь ткань, медленно проводя ладонями по талии и бедрам? — на последних словах он сменил положение наших тел.
Теперь я лежала на спине и во все глаза смотрела на лицо Света, хотя вот так черт его видеть не могла. Он положил обе руки мне на талию и мучительно медленно провел ими вниз до середины бедра.
— Ты ласкала себя так дважды…
Ласкала?!
— А подол той паутины заканчивался здесь. — Он провел пальцами черту намного выше середины бедра.
Я удивленно выдохнула, когда меня неожиданно повернули на бок. Свет прижался к моей спине и вновь скользнул ладонью от талии вниз:
— Я мог бы помочь тебе тогда. — Свет коснулся губами плеча, очертил языком мочку уха. + Или сейчас…
Будто пытки ради, проводил теперь пальцами вверх-вниз по внутренней стороне моих бедер.
— Позови, — напряженно попросил он.
Я выгнулась и едва слышно застонала.
Свет прижался ко мне сильнее:
— Позови, — прошептал он над моим виском, — как могла бы позвать тогда.
Я положила свою ладонь поверх его, направляя и разменивая пытку на наслаждение. Он не сопротивлялся, только дыхание стало тяжелым, прерывистым. Я твердо знала, что Свет следит за мной, ловит каждый стон, наслаждается происходящим и ждет. И чем сильнее я выгибалась, чем протяжнее стонала, тем сильнее прижимался он ко мне, и тем отчетливее я чувствовала его болезненное напряжение. Пока наконец не решила, что не выдержу сама:
— Иди ко мне…
Этого хватило, чтобы Свет мгновенно с надрывным вздохом исполнил просьбу. И он вовсе не отдавался мне, как это было несколько минут назад. Совсем нет. Словно месть за то мгновение, когда видел меня и не мог получить. Лежа под ним на животе, я не имела возможности пошевелиться. Не имела, да и не хотела. Свет сжимал мои волосы и осторожно, но ощутимо тянул их на себя, вынуждая запрокидывать голову. От этого каждое движение его бедер отзывалось болезненным, бесконечным наслаждением. Сильнее, дольше, глубже — это все, о чем я могла думать, все, что могла беззвучно шептать. Побыть чьей-то собственностью не менее потрясающе, чем обладать кем-то. Чувствовать, как обладают тобой, как мягко подчиняют себе — сладкое и безумное удовольствие.
Он произносил мое имя снова и снова, иногда едва различимо, иногда отчетливо, всегда с разной интонацией. Заговор или заклинание. Языческий обряд. Знающий имя твое обладает властью над тобой…
Вновь, как вчера, Свет лег на спину и, подтянув меня к себе, прижал к груди. Я чувствовала на виске его теплое дыхание и совершенно осознанно старалась свернуться так, чтобы поместиться в его руках вся. Сумасшествие — вот что означал мой порыв. Я добровольно доверилась другому человеку. Самая безрассудная, самая опасная авантюра в мире — доверять всецело кому-то, кроме себя. И я пустилась в эту авантюру.
Досадуя на себя и свою слабость, решила немного отвлечься на в целом несущественную, но весьма интересующую меня тему.
— Свет, — как можно ласковее позвала я.
Он издал хрипловатый неразборчивый звук, в задумке призванный, видимо, быть вопросительным.
— Ты когда меня видел?
— В понедельник, сразу после каруселей.
Судьбоносный день я припомнила быстро. Именно тогда встретила Тихомира и действительно полночи провела на кухне за ноутбуком с кофе в своем междустирочном одеянии. И шторы, очевидно, задвигать до конца не трудилась — так коситься на окна соседа было удобнее. Повезло еще, что за зюк не хваталась. В ту ночь у него свет не загорался, зюк и не был нужен. И да…
— А как ты…
— Бинокль у сына одолжил, — сонно проговорил Свет.
Я запрокинула голову, вглядываясь в его лицо. Он блаженно улыбнулся и нажал указательным пальцем мне на кончик носа.
— Тебе разве не должно сейчас быть стыдно? — со смехом удивилась я.
Он лениво поморщился:
— Мне стыдно.
При этом лицо его осталось ангельски безмятежным. С таким лицом не говорят «мне стыдно», с таким лицом вопрошают, что такое стыд.
Я все продолжала улыбаться, рассматривая его закрытые глаза. Как и вчера, Свет мгновенно начал засыпать. Была бы помоложе, поглупее, может, и обиделась бы на такое на первый взгляд очевидное пренебрежение своей персоной. Но поскольку время глупостей давно осталось в прошлом, я ничего кроме безмерного удовлетворения своим достижением не ощутила. Нет большего чуда, чем быть источником тепла и покоя для уставшего одинокого человека. Не я одна доверилась ему, он только что сделал то же самое. Хотя, вру. Он еще вчера это сделал. А может, и раньше, просто я под натиском своих впечатлений и страхов не заметила.
Мысли вновь прыгнули на сногсшибательное признание. Я вдруг осознала, почему поведение Света в последующую субботу у мамы показалось мне таким странным. Эта его подозрительная радостная взволнованность при виде меня, и неожиданное подтверждение Рудольфу, что подружились. Теперь, когда ключевое звено получено, все вставало на свои места. Цепь событий выстроилась в логичный и стройный ряд.
Легкое опьянение сняло контроль, он играл со мной в переглядки за столом, подмигнул. И такси…
«А грешник давно надеется, что она все-таки ненадолго слетит к нему».
Я не удержалась от самодовольной улыбки. Эта его фраза тоже обрела смысл.
И телефонный диалог. Вот почему он хотел сцену из книги вживую и на себе. Я с тихим вздохом осознала, что он сцену читал и при этом ведь точно не постороннюю девушку на месте героини представлял, а вполне конкретного автора во вполне конкретном одеянии.
Догадка мне понравилась. Очень!
Я вновь взглянула на лицо Света. Он спал. Обнимал меня и спал.
Безумно хотелось побыть любопытной, расспросить, узнать подробности, но увы… Терпение — добродетель.
Я осторожно провела пальцами по его уже колючей щеке и протяжно вздохнула, сожалея о том, что не могу забрать часть его усталости и боли на себя. Сегодня оставалось не тревожить чужой сон и найти свой.
— Кошечка, — шептал сексуальный голос надо мной. — Вера…
Я шевелилась, но так вяло, что наверняка не производила впечатления человека пробудившегося.
— Кошечка. — Теперь меня погладили по шее и груди, отчего я протяжно вздохнула и выгнулась.
Потом ощутила его губы на плече, ключицах, животе. И его руки, его теплые нежные пальцы. Я вздохнула и застонала. Сон и явь слились воедино, порождая причудливое состояние транса.
Сквозь приоткрытые веки увидела его сосредоточенное лицо. Он снова изучал, снова наслаждался лаской, только, кажется, на этот раз намеревался провести меня по этой блаженной дороге одну. Сделав это маленькое открытие, я испуганно замерла.
— Вера, — предупреждающе шепнул он мне на ухо и начал свою игру заново.
Позволять мужчине изучать себя при свете дня настолько тщательно — дикость, но я с легкостью пошла на эту дикость, только бы не останавливался он в своем любопытстве. Он и не останавливался.
На сей раз Свет желал понять, как и отчего Вера с ума сходит. И понимал ведь, искал и находил, а я только вздыхала в голос да ногтями по простыне скрипела. Вот такая счастливая подопытная.
— Проснулась? — с улыбкой спросил он, когда я немного успокоилась и дыхание выровняла.
— Издеваешься?
Он засмеялся.
— Кто над кем сейчас издевался — это еще посмотреть. У тебя десять минут. Не управишься — отнесу в машину, в чем застану.
Я прекратила нежиться, распахнула глаза и уставилась на Света:
— А сколько времени?
— Двенадцатый час.
— Двенадцатый?! — я завернулась в одеяло, села и оглянулась в поисках одежды и полотенца. — Мне же вещи собрать надо…
— Уже.
Я непонимающе взглянула на Пересвета.
— Что значит «уже»?
— Мы с сыном с утра сходили и все нужное тебе собрали. — Он поднялся с кровати и потянул замершую меня следом. Потом задорно, по-мальчишески улыбнулся, легко поцеловал меня в лоб и направился к двери. — Десять минут!
Бинокль, тщательно упрятанный в кухонном шкафу, перестал казаться хоть сколько-нибудь весомым преступлением.
Целеустремленный мальчик, ничего не скажешь.
Я подтянула одеяло и, найдя-таки вещи, отправилась в ванную укладываться в выделенное время. А дальше, как в информатике с черным ящиком. Свет впоследствии с ним порой будет сравнивать мою голову. Мы не знаем, как он, ящик, работает, но знаем, что будет, если воздействовать на него определённым образом. Итак, параметры на входе: блаженное ощущение, что Вера — выспавшаяся, удовлетворенная женщина, и пара минут под струями теплой воды. Черный ящик, то бишь Вера, сработал, и от параметров на выходе включилась сигнализация.
Не то, чтобы я вдруг записала Света в маньяки. Нет. Но, в конце концов, какая женщина не допустит хотя бы мимолетной тревоги, что в ее личное пространство вот так без спросу вторглись? И неважно, что я сама в этом вопросе — не ангел, вторгалась в его пространство не раз, что изучил он меня ближе некуда уже буквально, что засыпаю третьи сутки подряд в его кровати, что вчера даже домой заходить не стала. Неважно! Все меркнет перед вполне конкретными, приземленными фактами. У меня зюк на кухне, хоть и спрятанный! Кавардак в нижнем белье, кровать не заправлена, схемы по роману по всей гостиной разложены. Там Эдуард в тумбочке! Особенно пугала встреча Света с Эдуардом. Я покраснела, пулей выскочила из ванной и тут же столкнулась с субъектом своего беспокойства.
— Ты чего? — мгновенно уловил неладное субъект.
— А где вещи?
Он окинул меня быстрым удивленным взглядом, проверяя, видимо, все ли на месте. Все было на месте.
— Какие?
— Которые вы мне собрали.
— А! — обрадовался Свет и снова по-мальчишески заулыбался. — На кухне. Пошли.
И вот повторенная эта его улыбка заронила в мысли некоторое подозрение, что я что-то упускаю. Что-то очень важное…
Пофиг распластался посреди кухни в обнимку с куском мяса вполовину него самого, самозабвенно чавкал и тихо, но вполне впечатляюще рычал. Тём сидел рядом и уточнял параметры связи между расположением его ладошки в пространстве и громкостью звука, издаваемого котом.
— Это все мои вещи? — догадалась я.
Свет окончательно стал похож на довольного своей находчивостью мальчишку.
— А тебе еще что-то нужно?
Я как-то неопределенно нервно хихикнула.
— Не смешно, да? — поник мальчишка и тут же начал оправдываться. — Тебя же дома вчера не было, мы с Тёмом и решили, что зверя покормить надо.
Мне захотелось подойти, обнять и убедить, что шутка ну очень смешная. Просто невероятно смешная! Но никакая мужская гордость не выживет в такой откровенной жалости. В общем, ничего мне не оставалось, кроме как продолжать диалог.
— И давно зверь кормится?
Свет задумчиво почесал щеку, глядя на Феофана.
— Не очень. Это второй кусок. Я не знал, что коты столько кушают.
Я бы не сказала, что Поф кушал, скорее, откровенно жрал. Потому что родная хозяйка в жизни ему столько сырого мяса не давала, да еще такими кусками.
— Поверь, он тоже не знал, что столько кушает.
— Да? — Свет перевел озадаченный взгляд на меня.
Я засмеялась. Сознанием владела удивительная легкость. Снова с этим мужчиной жизнь меня носом тычет в мою глупую упрямую уверенность, будто опыт, набранный с годами, никогда не подводит. Кто сказал, Вера, что его фраза «все нужное тебе собрали» не шутка? Почему, будучи неоднократным свидетелем его привычки шутить странно и с серьезной миной, ты доверилась своим страхам и домыслам, а не знаниям о нем? Разве так поступает умная женщина?
Пока я сама себя отчитывала, Свет меня обнял и к виску губами прижался:
— Хочешь, правда соберу схожу все, что нужно? Только скажи, где и что лежит.
— Нет, — я отрицательно покачала головой и, снедаемая виной, вжалась в него посильнее. — Я сама быстро.
Благодаря моей глупости он теперь считать будет, что на самом деле должен был сумку организовать.
— Спасибо, — ласково добавила я.
— За что?
— За то, что про кота вспомнили.
Над моей макушкой прозвучал удивленный смешок:
— Не за что. Так мы едем?
— Да! — гонимая чувством вины, я сознательно пропустила мимо ушей его очевидный приказ и нетерпимость к проволочкам.
Впрочем, даже если бы не допустила сейчас ошибки, все равно не обратила бы внимание на тон вопроса. Если речь заходит о мужчине, никогда не стоит ожидать, что он стопроцентно разделит рабочее и домашнее. Какова его ступень на лестнице управления там, в его стихии, где он добытчик, такие наклонности он и будет выдавать семье и друзьям. Обижаться, да и вообще хоть как-то реагировать по факту бесполезно, можно только сесть и мягко объяснить, если уж совсем начальственные наклонности удручают. Меня пока не удручали.
Час спустя я сидела на переднем сиденье, наблюдала, как Свет пристегивает сына, и перебирала в уме, все ли пункты плана по отъезду из дома выполнила.
— Кота проверять не надо просить? — уточнил Пересвет, располагаясь на водительском месте.
— Да, надо бы, — я отчаянно грызла нижнюю губу.
Слишком много мой зверь съел, чтобы оставлять его на три дня без присмотра.
— Маму?
Я произнесла невнятное «угу» и еще более отчаянно взглянула на Света. Свет в свою очередь озадаченно взглянул на меня.
— Что? — не стал долго ждать он.
И почему бы ему прямо сейчас не побыть проницательным? Я бы была премного благодарна. Вздохнув и понадеявшись на отечественный спасительный «авось», я натянуто улыбнулась и приступила к звонку.
— …А куда ты собралась? — ожидаемо уточнила мама. — И с кем? — добавила она самый сложный для меня вопрос на сегодняшний день.
Причем терять дар речи было нельзя, врать тоже нежелательно. Мамчик такое быстро отлавливает и тогда уж безжалостно выбивает все подробности и нюансы великой тайны. Ох, попал Альбертович! Но это так… Лирическое отступление.
— На Ладогу, — начала я, вспоминая, что точнее не представляю, куда меня везут.
— А конкретнее? — интонация родительницы мгновенно стала подозрительной.
Я прикрыла микрофон и шепотом переадресовала мамин вопрос Свету, затем открыла микрофон и переадресовала ответ Света маме, но, к сожалению, подозрительность была разбужена, а тайна обозначена.
— Это ты с кем едешь и на чем?
— С кем? — пошла я на бессмысленную и очевидную хитрость.
— Да, с кем?
Отчаянно старалась выдумать быстрый и правдоподобный ответ, когда вдруг случилось негаданное. Свет забрал из моих рук телефон. Весь свой последующий короткий и информативный диалог с мамой он не сводил с меня внимательного взгляда. Я под этим взглядом себя не слишком уютно чувствовала.
Вот так и вышла в наших отношениях первая настоящая нестыковка. Я понадеялась, что он сейчас скажет хоть что-то, замечание сделает, к примеру, или пошутит, и тогда у меня появится возможность описать свою точку зрения, но Свет промолчал. Телефон только протянул мне обратно, пристегнулся и двигатель завел.
Я тихо вздохнула.
Откуда же я знать могла, что ты скрывать меня не намерен от родных? Я тебя никогда не стала бы, кабы не страшилась твоей реакции. И как теперь всю эту такую, оказывается, глобальную сложность объяснить молчаливому, слегка угрюмому мужчине?
На ум тут же пришла вчерашняя лекция по запуску речи, имена специалистов и прочая полезная информация для Тёмыча, о которой мне еще предстояло без опасных последствий поведать Пересвету. И как я с такой сложной задачей разбираться буду, если даже мелкую не то, что не предотвратила, но и решить не знаю, как. Я еще раз тихонечко вздохнула и вместо губы погрызла ноготь.
— О чем задумалась? — неожиданно ласково спросил Свет.
Я тут же прекратила рассеянно созерцать вид перекрестка перед собой и взялась созерцать причину своих сложностей.
— Не знаю.
— Совсем? — рассмеялся мой непредсказуемый спутник.
— Совсем, — счастливо выдохнула я.
Свет смерил меня теплым нежным взглядом и обратился к сыну:
— Тём, радио включить?
— Фкутить, — коряво согласился ребенок.
Тихие волны блюза затопили салон. Удивительный жанр музыки, особый, уникальный. Ты молод, но не юнец, ты в возрасте, но не старик. Ты отшельник, но не скит, ты бродяга, но не бездомный. Немного философ, немного мудрец, немного эксцентрик. Ценишь старое, но не цепляешься за прошлое, ищешь новое, но не теряешь себя. Не знаю, есть ли жанр музыки, больше подходящий Питеру в это время года, чем блюз. Сырой, ветреный, жаркий на солнце и ледяной в тени, еще плохо одетый зеленью, он так похож на бродячего музыканта с проседью на висках, в потертой куртке и с гитарой за спиной. Того самого музыканта, что в подвале ближайшего к вам паба в свое удовольствие под кружку пива играет со сцены блюз.
В начале лета, когда здесь правят белые ночи, температура воздуха никогда не бывает постоянной. Может, на календаре и значится июнь, но это не мешает жителям и гостям добровольно кутаться в пальто или куртку и затягивать капюшон посильнее. А потом, всего через пару часов, те же несчастные уже в майках обмахиваются импровизированными веерами. Если по весне вы здесь, и на улице вам попадается парень в шортах, пуховике и шапке, не спешите смеяться! Этот чудак либо местный, либо из Финляндии его нелегкая в северную столицу занесла. Не суть важно. Просто знайте, он так одет неспроста. В июне ваш нос обгорает и простывает одновременно.
«Это Питер, детка!» — звучит фраза из уст в уста или пишется от стены к стене.
Редкий человек, владеющий русским языком, побывав здесь единожды, покидает город без ощущения знания глубокой молчаливой тайны, без ощущения печали от предстоящей разлуки. Влюбившись в северную столицу, человек проносит эту любовь через всю свою жизнь, куда бы судьба его ни забросила. Может быть, в Париж, что зовут городом любви, или Лондон, что хранит в памяти и недрах своих величие Римской империи, но сны будут о холодном северном граните, о серебряной мутной Неве, о пронизывающем морском ветре. Город, будто мыслящее создание, находит в вашей голове, в вашей душе, что-то очень ценное для себя, что-то очень нужное и больше не отпускает. Вы — кусочек мозаики его составляющей.
— О чем опять мечтаешь? — ворвался в мои субъективные размышления голос Пересвета.
Я с улыбкой пожала плечами:
— Не знаю. Про дорогу думала. ЗСД проехали.
— Давно, — подтвердил мой спутник и тоже улыбнулся, но как-то немного смущенно.
Может, ошибаюсь, но хотел он что-то еще добавить, только передумал. Потом, мгновение спустя, вновь решился и вновь передумал. Я с двояким чувством страха и любопытства следила за этой борьбой. В конце концов, победила отвага.
— Не очень хотела говорить, что с нами едешь.
Вообще, полагаю, в задумке это был вопрос, но прозвучало скорее утвердительно, чем вопросительно. Я как можно незаметнее глубоко вздохнула, сердце от волнения перешло на учащенный ритм. А теперь, дамы и господа, трюк не для слабонервных. Шагаем по лезвию над пропастью.
— Я думала, ты, наверное, не захочешь, чтоб я говорила.
Кажется, короткая фраза, простая, немного нелепая. Верно?
Неверно. За пару секунд я в уме перебрала больше двадцати иных вариантов ответов, пока не пришла к этому смягченному нападению. Оправдание не примет, в правдивом объяснении заподозрит ложь, на более жесткое нападение точно обидится. Нужно было так составить, чтоб и усредняло все пункты, и коротко было. Все нюансы, все оттенки учесть.
Прошла или сорвалась — ждать долго не придется.
Свет озадаченно нахмурился, потом волосы на затылке своем потрепал, обогнал вереницу дальнобойщиков и лишь после этого заговорил:
— С чего ты решила, что не захочу?
Прошла. Вот они: досада на мою глупость, легкая злость на всю ситуацию в целом, раздражение от необходимости обсуждать нашу нестыковку.
— Не знаю, — я беспомощно пожала плечами.
Конечно, знаю. Такие мужчины, как ты, хороший мальчик, — ветер. Разве можно поймать ветер? Любая попытка обернется заведомой неудачей. Только его и видели. Так могла ли я совершить такую ошибку, представляя тебя матери совсем в ином качестве, нежели пасынок? Нет. Ветер приходит сам и остается сам.
Жаль, правду сказать пока не могу.
Свет свирепо посопел, побарабанил пальцами по рулю и тихо пробубнил:
— Нет, я хотел.
Я удержалась от улыбки. Честно говоря, еще бы и поцеловала с удовольствием, не только улыбнулась, уж больно он очаровательно беспомощно выглядел со своей новообразовавшейся обидой. Женщина, которой он доверился, считала его хуже, чем он есть на самом деле — печаль-беда. Он серьезно к ней, а она, видите ли, подозревала, что не совсем.
Я в очередной раз оглянулась на Тёма, отмечая для себя его поведение. Парень почти час провел в молчании за созерцанием вида за окном. На обычных детей его возраста мало похоже, но для Тёма, видимо, все шло в рамках нормы. Эти самые рамки мне и хотелось себе заметить.
Что папа, что сын… Ох, чувствую, достанется опрометчивой Вере по первое число. Мало мне в жизни адреналина-то было, надо побольше!
Первую остановку мы сделали в древней Кореле, ныне Приозерске. Для начала поели, а потом за город взялись. Они, мои спутники, здесь были не в первый раз и даже не во второй, а потому у Веры было целых два гида. Тот, что постарше, увлеченно жестикулировал и уводил в дебри отечественной истории с периодической привязкой описываемых событий к конкретной местности. Младший тоже жестикулировал и тоже уводил, но молча, за руку. В общем, под влиянием обоих Вера выглядела для окружающих эксцентричной тетей: поддерживая мудреную дискуссию о вариациях происхождения первого русского князя, она лезла на гусеницу танка. Тёмыч не тот мужчина, которому можно отказать, его папа тем более.
«В 879 году «умре Рюрикъ въ Кореле въ воине, тамо положен бысть в городе Кореле».
Следующий отрезок нашего маршрута, Приозерск-Лахденпохья, оставил в моей памяти неизгладимое впечатление. «У нас кладут асфальт местами и немного, чтоб всякий оккупант на подступах застрял», — так когда-то в незабвенное страшное время пел Сергей Трофимов. Что ж… Здесь асфальт не клали в принципе и никогда. Вот такая вот веселая штука: в теории, то есть на карте, трасса есть, в реале она есть, но местами как в строительном карьере. Не удивлюсь, если автолюбители сами и деревья тут вырубали, ну или просто сшибали. Русские водители, они такие, они это могут… По нетрезвому новую трассу проложить.
Я — подросток девяностых. Помню старый тарахтящий пустой Орск с маленькой стеклянной банкой майонеза на средней полке, мешок гречки в углу на завтрак, обед и ужин, и критичное отсутствие в семье средств к существованию. Говорят, есть такое еврейское проклятие: чтоб вам жить в интересное время. Не знаю, правда есть такое или лжет молва, но тем не менее к нашим родителям подходит как нельзя лучше. Как это поколение умудрялось выживать на руинах старой экономики, без отсутствия новой? Я помню трупы на стройках, на чердаке. Помню, как меня не выпускали на улицу после восьми. Помню людей посреди белого дня, ножами проткнутых. Да как наши родители вообще это умудрялись?! И кормить, и беречь. Только в голодной разрушенной стране могла стать популярной песня о колбасе. Это теперь я могу зайти в гипермаркет и купить киви. А тогда кто из нас, юнцов девяностых, пробовал киви? Наши родители доставали апельсины. Боже, пусть младшее поколение никогда не узнает значение этого «доставали». Пусть это слово существует в своем истинном значении.
К хорошему быстро привыкаешь, а когда вдруг попадаешь туда, где этого хорошего нет, давно забытое всплывает. И вот столкнулась я с непередаваемым аттракционом в виде отсутствия асфальтового покрытия на якобы трассе и перед глазами воспоминания промелькнули. Надо к отцу съездить, мало ли помощь требуется, и маме заранее рассказывать, чтоб не пугалась больше, куда я еду и с кем.
Поздним вечером мы добрались до Сортавалы. Точнее сказать, почти добрались, потому как в сам город мы не въезжали, а свернули на неосвещенную проселочную дорогу. Единственное, что я знала о выбранном моими спутниками новом направлении — там озеро.
— Свет, — позвала я.
— А? — он при этом сосредоточенно хмурился, и лицо у него от этого добрее не становилось.
— Вы меня топить везете?
— Ага.
И никаких эмоций, как не отрывался от дороги, так и продолжал.
— Ну ладно, — взгрустнулось мне об утерянном шутливом диалоге.
Честно говоря, я действительно немного нервничала. То есть меня предупредили, что будет гостиница. А что за гостиница, какая — нет. Вот и сиди, Вера, гадай. Все-таки, когда жизнь свою контролируешь сама, сюрпризы тяжело идут.
Потом был шлагбаум и хмурый лысый охранник, потом домик администрации и наконец наш домик, точнее, очаровательный двухэтажный деревянный коттедж со встроенной сауной.
— Это гостиница? — уточнила я, стоя в дверях и глядя, как Тём по-хозяйски разбирается с пультом от телика.
Свет смерил меня счастливым мальчишеским взглядом, разулся и понес мою сумку наверх. Вот такой вот сюрприз.
— На! — Тём протянул мне пульт. — Включи.
В его исполнении это слышалось, как «фкути».
— Что включить? — тут же погрузилась я в проблемы ребенка.
Вместо ответа Артём повторил свое «фкути», я снова переспросила и снова услышала просьбу, только более нервно высказанную. Я буквально секунду помедлила, соображая, что делать, но этой секунды хватило, чтобы Тём разочаровался в моих интеллектуальных способностях напрочь. Малой сердито засопел (копия папа), выдернул у меня из рук пульт и пошел обратно к шайтан-ящику. Видимо, разобраться самому проще, чем объяснить что-то взрослому.
Я озадаченно посмотрела на затылок с густой шевелюрой.
— Мультики.
— Что? — растерянно взглянула я на Света.
Он, оказывается, уже спустился и наблюдал за нами.
— Ему мультики нужны.
— А…
К сожалению, это все, что сумела произнести.
— Только короткие. Он длинные не смотрит и не вникает.
Мультиков не нашлось. Тём выбрал телеканал «Моя планета», где на экране на текущий момент верблюды расхаживали, и на том притих.
— Пойду добывать пропитание.
Оставив сына со мной, Свет ускакал реализовывать обозначенную задумку. Я в свою очередь уже теряться не стала, немного послушала равномерный голос диктора, разулась и приблизилась осторожно к дивану, где расположился мой временный подопечный. Надо уже какой-то подход к нему искать, иначе я буду не я.
И вот что занятно. Подсела я к Тёму, к боку его прижалась и смотрю то на верблюдов, то на него. А он меня вроде привычно игнорирует. Вроде, да не вроде! Я не разумом, я совершенно абсурдным шестым чувством поняла, что он меня ощущает. Не говорит, головы не поворачивает, но всем существом знает: Вера рядом. И странно это так, и как себя вести, тоже неясно. Но делать все равно что-то необходимо, потому что давеча на лекции оговорено было не раз: чем раньше начинаешь работать с дитем, тем лучше.
Очевидное утверждение, до невероятного очевидное, но, как это ни парадоксально, пока это утверждение не сформулируют тебе вслух применительно к нужной ситуации, ты не осознаешь его до конца. Как слепой котенок, тычешься носом в миску с молоком. Вроде еда под носом, а съесть не можешь. Так и здесь. Работать с Тёмом много и давно надо, а как — неясно, с чего начать — тоже.
Сколько раз в детстве мы слышим одно и то же слово, прежде чем повторить его, сколько раз повторяем затем это слово, прежде чем применить верно, и сколько раз еще применяем его, прежде чем выговорить верно? Вернитесь в то время, о котором давно позабыли. Сколько раз нам перекладывали ручку в пальцах взрослые, прежде чем мы научились ее держать? Сколько раз мы надевали шапку задом наперед или криво, прежде чем надеть ее верно и ровно? И так в любом теперь уже мелком бытовом привычном элементарном действии. Мы не помним этого времени, ведь тогда нас везде и во всем вел один важный главный инстинкт — умение подражать. И не просто подражать, а делать это слепо, не задумываясь о цели и причинах действий объекта подражания. Я мелкая по примеру отца газеты с умным видом читала. Долго читала, вверх ногами, потому что читать-то не умела. У каждого из наших родителей есть такой рассказ о нас. И вот ключевые вопросы: зачем я это делала? Что руководило моими действиями в тот момент? Мы, маленькие человечки, постигали этот мир именно так. Повторяя снова и снова любые замеченные у старших действия или слова. А теперь представим, что нет в нас этого важного основополагающего инстинкта. Хотя тут, пожалуй, лучше начать с речи. Представим, что нет в нас понимания обращенной речи. Неважно, почему, важно только, что наш мозг вдруг работает и развивается иначе…
Повторять звуки, которые издают взрослые, шипя, щелкая, рыча и свистя? Зачем? Зачем они вообще издают эти ненужные бессмысленные на наше новое измененное восприятие звуки?
Нет понимания обращенной речи и незачем ее повторять.
Нет речи — нет контакта с родителями.
Нет контакта с внешним окружением — начинается погружение в себя и отставание в развитии.
Что она там щелкает и шипит так громко? Разве она не видит, как потрясающе завораживающе переливается тягучая жидкость из флакона, если ее сливать в раковину? Разве она не понимает, как упоительно снова и снова погружать пальцы в мягкое мыло, разминая, разламывая его на части? Зачем смотреть на такого же, как она, только чужого, и шипеть и рычать, как она, если этот чужой совершенно не интересный и не завораживающий?
Речь, такая привычная для нас, такая обыденная и такая непонятная для большинства из них. Но ведь помимо речи в головах этих детей происходит еще масса уникальностей. К уникальностям я отношу и неспособность попугайничать, и, например, неспособность сосредоточиться, удержать внимание. И не забудем тех, кто не может остановиться, кого обычно величают гиперактивными. Это пока то, в чем я успела разобраться и во что попыталась вникнуть. Где-то, конечно же, упустила и упростила, не врач и не психолог все-таки, а только библиотекарь. Зато библиотекарь, которая не раз ставила себя на место других, абсолютно вживаясь в чужую оболочку, в том числе на место своих учеников, которая в любом самом маломальском поступке человека находит первопричину. Хочешь понять кого-то, будь этим кем-то.
Словно услышав мои мысли, парень повернул голову и принялся пристально, без эмоций, последовательно меня рассматривать. Маленький инопланетянин с большими задумчивыми глазами.
— Дай телефон, — сказал инопланетянин, нахмурившись.
— На, — в том же тоне ответила я, протягивая свой аппарат.
На этом все. Больше ко мне интерес не проявили, к телевизору тоже. Я за прошедшие недели успела новых сказок скачать, на что он сразу внимание обратил. Мне вот эта его внимательность мгновенная лучше всякой благодарности была. Для него старалась, и он сразу заметил. Угодила.
— Невредимые? — завалился с улицы встревоженный Свет.
— Сильно невредимые, — улыбнулась я его беспокойству. — Тебе помочь?
— Не-а! На ужин пюре с котлетами. Пойдет?
— А пить?
— Тёму — чай, тебе — вино.
Гений! «Детям — мороженое, бабе — цветы, и смотри, не перепутай!»
— Я тоже чай хочу.
— Можешь чай, но потом вино. Иначе трезвая будешь.
Хотела уточнить, в каком он это смысле, но и так понятно, в каком. Потом хотела пошутить, но подходящей и смешной реплики не придумалось. А поскольку я рот за эти попытки открывала и закрывала раза четыре, решила не выпендриваться и быть собой. Если не знаешь, что говорить, говори правду.
— Я одна спаиваться не буду.
— Конечно, не будешь, — подтвердил Свет. — Я рядом посижу, понаблюдаю.
Я рассмеялась и покачала головой. Мы это уже проходили. Снова он обличает в форму шутки свое желание меня. Что-то схожее в такси делал. Если добавить сюда нервозность в первое официальное свидание, странности на свадьбе Карочки и очевидное желание удержать мою временами скромную персону, то выписывается замечательная картина. Кто-то чуточку побаивается быть открытым. Для этого кого-то в принципе непривычно быть открытым. Впрочем, я эту особенность уже подмечала. Что ж… Будем искать подходы и к старшему мужчине:
— А потом?
— А потом в душ.
— И баиньки?
Свет шутливо нахмурился:
— Как-то ты перескочила сразу на концовку…
Завершать диалог на этой многообещающей его реплике я не стала. Тём, погруженный в сказки, нас не слушал. Так что мы вдвоем накрывали на стол и продолжали свое шутливое интеллектуальное противостояние, в народе прозываемое флиртом.
О влюбленных людях слышишь разное. То говорят, вы друг друга стоите. То вспоминают приговор: противоположности притягиваются. На мой взгляд, дело вовсе не в общих интересах или дополнении друг друга кусочками пазла. Все много сложнее, прозаичнее и при этом удивительнее. Спроси меня кто в шестнадцать лет, знаю ли я, что такое любовь, взращенная на книгах Остин, Бронте и Санд, я ответила бы без колебаний: да, знаю. В шестнадцать вообще о жизни много знаешь. С возрастом же планомерно начинаешь понимать, что жизнь куда сложнее, чем казалась в юности, и ты, к своему глубокому разочарованию, ни черта о ней не ведаешь и, скорее всего, не проведаешь, как ни старайся. Чем больше ты ее изучаешь, тем больше своих граней она тебе открывает, и запутаться в этих гранях слишком легко. Словно у Гессе: «Но сам мир, все сущее вокруг нас и в нас самих никогда не бывает односторонним. Никогда человек или деяние не бывает исключительно Сансарой или исключительно Нирваной, никогда человек не бывает ни совершенным святым, ни совершенным грешником».
Любовь сюда входит.
Поначалу нас ведет инстинкт, банальный инстинкт размножения. Те же млекопитающие. Внешность, запах, здоровье. Мы выбираем физически лучших, и это логично, отклонения — угроза нездорового слабого потомства. Дальше в игру вступает интеллект. Знания и опыт, накопленный в прошлом, правят бал. И он, интеллект, в подавляющем большинстве случаев оказывается сильнее. Тот, кто нам не понравился на первый взгляд, вдруг при общении оказывается привлекательным, а тот, кого мы выделили в первую очередь, разочаровывает до отвращения.
И тогда в большинстве случаев первого мы восхваляем, говоря о красоте душевной, а второго корим за несоответствие определенным стандартам. Только, если вдуматься, если разобраться, разве оно верно? Всем нашим симпатиям и антипатиям причиной становится не субъект внимания, а наша собственная родная личность. С каждым новым испытанием госпожи Судьбы мы покрываемся трещинками, иногда теряем целые кусочки себя. И находим всегда того, кто способен починить нас, стереть нашу боль и наши раны. Пусть не все, пусть лишь на время, но именно этих людей мы в итоге привечаем. И по той же причине они в ответ привечают нас. А те, кто по неосторожности или по собственным ранам посыпают нас солью, конечно, всегда вызывают только самые негативные эмоции.
Не знаю, можно ли назвать это любовью, и существует ли единое понятие любви вообще. У каждого человека свои раны и понятие любви тоже складывается свое. Так приземленно, так непоэтично, но так поразительно сложно и неповторимо. Тонкий, хрупкий механизм, созданный матушкой природой. Сколько было, есть и будет людей, столько было, есть и будет историй любви, ведь даже двое в паре никогда не любят друг друга одинаково, у каждого свои эмоции, свое восприятие, своя правда.
Во всех этих жизненных романах мне нравятся пары, что доживают до глубокой старости рука об руку. Видеть друг друга из года в год и не уставать, узнавать все недостатки и слабости друг друга и не разочаровываться, прощать ошибки, понимать страхи, не предавать, не упрекать — вот то прекрасное и вечное, что мы ищем. Им по семьдесят, за плечами пятьдесят лет совместной жизни, а они идут по улице за ручку и иногда нежно поглядывают друг на друга, подслеповато щурясь. Разве бывает что-то более романтичное и захватывающее?
И разве бывает что-то более редкое?
От последней мысли мне всегда жутко. Насколько мы сложные, насколько разные, что не можем найти свою истинную половину в этом мире.
— Я так подозреваю, ты склонна к философии.
— Что? — вынырнула я из своих раздумий.
— Говорю, ешь, остынет, — Свет смотрел на меня с ласковой насмешкой. — О чем задумалась?
Как-то по девичьи покраснела я и приступила к ужину. Фокус с игнорированием неудобного вопроса не прошел.
— Не отвертишься. О чем думала?
— О Ромео и Джульетте.
Теперь Свет смотрел удивленно.
— Любимое произведение?
— Не очень. Не о любви история, а о глупых родителях. Не обращай внимания. Просто на ум пришло… По работе, — изобрела я лихое оправдание и тут же перешла в нападение. — Читал?
Обычно люди стесняются говорить о классике, которая им не понравилась или которую не возникло желания читать. С детства нам внушают: прочитал список — воспитанный людь, не прочитал — не воспитанный. Как не читал? Это же классика! Как не понравилось? Это же классика! Но мой Ромео оказался мужчиной крайне честным и без комплексов.
— Не-а, — покачал он головой и бесстыжих синих глаз не отвел.
Я сначала опешила, потом рассмеялась:
— А что читал?
— Тома Сойера перечитывал и Финна.
Ну да. Логично. Разве станет хулиган читать про Ромео? Он перечитает про такого же хулигана, как он сам.
— Позволю себе предположение… Джером К. Джером?
— Есть.
— Ильф и Петров?
— Не раз.
— «Стальная крыса»? — выдала я экспериментальное направление, исходя из предыдущих предпочтений.
— Грешен, — заулыбался Свет и тут же добавил. — Но к фантастике равнодушен.
— А к фэнтези?
Мне нравилась та легкость, с какой он понимал меня. Знакомы всего ничего, а ощущение, словно всю жизнь знаю. Ни разу такого не испытывала.
— Похоже, что уже нет.
От смущения я сместила взгляд на Тёма, что умудрялся и есть, и лазить в моем телефонном аппарате одновременно.
— Она из роддома вернулась чужая, — начал Свет неожиданно. — За ним не следила совсем, забывала кормить, переодевать, книги читала одну за другой и, собственно, все. Я с работы возвращался, мы ссорились.
Я как уставилась на него с начала краткой исповеди, так и не моргала. Не дышала и не шевелилась. Тут мало вникнуть в суть сказанного, тут еще и проанализировать надо, и разумную ответную реакцию выдать, а в такие мгновения за мимикой перестаешь следить непроизвольно.
— Через тройку месяцев ушла, — добавил равнодушно Свет.
При этом выражение лица у него было потерянное и виноватое. Он словно мне в каком-то жутком грехе каялся. В виски, спину и руки холодом отдало от его признания. Тёмыч ухом не повел, он отца и не услышал — слишком занят в своем обособленном мире, чтоб отвлекаться на внешний. Зато я вся обратилась в слух.
— Отвечать не обязательно. Я ни о чем по сути…
Это мой Том Сойер произнес уже поспешно. Вроде как сказал лишнего и теперь страшится, жалеет, что сказал.
Всего полдня спустя мне шагать над пропастью снова. Дойду или не дойду? Будем пытаться рассуждать дальновидно и благоразумно. Любые комментарии относительно его заявления будут неуместны — раз. Ответить обязательно надо — два. Ответить не что-то отвлеченное, а что-то отвлекающее его от боли — три.
— Младшего человека в сауне греть будем?
— Будем, — расслабился Свет.
Дошла. Снова. Сия расщелина невелика была, но она только первая из целой череды. С темой матери Тёма мне повозиться предстоит немало. В прошлом, к печали своей, я уже сталкивалась с послеродовой депрессией. Одна из тех вещей, которую врагу не пожелаешь. Страдает и сама мать, и малыш, и отец.
Зато теперь причину обрело странное презрение Пересвета к писателям любовного фронта в первое наше знакомство. Какие еще книги может запоем одну за другой читать женщина в состоянии душевного опустошения? Конечно, в преобладающем большинстве случаев — это дамские романы. У каждого свой наркотик, на краткий миг меняющий реальность на волшебный сон. Но даже сновидений должно быть в меру.
На начальном этапе я олицетворяла для Света все то, что разрушило его семью. Странно это. Огрызался он на меня, я считала его выпады глупостью, женоненавистничеством, издевалась и огрызалась в ответ. А в итоге просто человек с глубокой болью в душе, которую я одним своим видом усугубляла. Что ж… Об ушедшем не жалеют. Старые ошибки исправляют, новые предотвращают — другого нам не дано.
Греть младшего в сауне было процессом забавным. Я еще ни разу с ребенком вот так не возилась. Ощущение странное. Я его, ощущение, признаться, не очень поняла, даже охарактеризовать не смогла. Никогда не обращала особого внимания, что у детей все такое маленькое. То есть ты живешь себе и знаешь, как само собой разумеющееся, что все у них мелкое. А тут я рассматривать начала. Ноготки на руках меньше копейки. Вроде ерунда. Но я ж как будто вселенную неизведанную открыла! Как говаривает мамочка, и смех, и грех.
Стою рядом с кроватью, его вытираю, он у меня с волос резинку сорвать пытается, и это завораживает. Сам процесс завораживает.
Я под гнетом новых открытий в парилку к Свету зашла, забралась на лавку и призадумалась. Великая мыслительница. Минут так на пять тягостного молчания призадумалась. Что молчание тягостное я, естественно, не ощущала, зато Свет прочувствовал в полной мере.
— Все, сдаюсь! — выдернул он меня из размышлений.
— А?
— Можно, я тебя поцелую?
— В каком смысле? — не поняла я.
Никто ведь не спрашивает разрешения поцеловать на полном серьезе, тем более Свет, тем более после того, что по ночам было. Наверняка очередная шутка.
— В прямом.
Он встал напротив меня и наклонился так, что своим носом едва моего не коснулся.
Или правда спрашивает?
В глазах ни тени улыбки.
— Можно, — решилась я на серьезный ответ.
Свет удовлетворенно кивнул и чмокнул меня в нос.
— Блин, так и знала!
Даже не удивилась, честное слово. Я начинаю распознавать, когда мне предстоит не предугадать его действий.
Он сел совсем близко, обнял за плечи, прижал к себе и острый свой подбородок на макушку мне поставил. По факту, физически сидеть в парилке вот так — не райское удовольствие. Еще и голова у него тяжелая. Но по душевному состоянию — что-то поразительное. Это уже не просто доверие с его стороны, это эмоциональная самоотдача. Я на мгновение замерла, оценивая, тщательно анализируя происходящее, затем обняла его в ответ. Свет протяжно вздохнул и сменил подбородок на щеку. Теперь к моей маковке прижималось нечто мягкое.
Безграничный океан, тихий, теплый, ласковый, успокаивающий. Ты набираешь воздуха в легкие и с опаской заглядываешь в его глубины, ожидая увидеть там знакомых и незнакомых чудовищ. Но вместо чудовищ плавают радужные очаровательные создания, а тревога сама собой вдруг начинает угасать. И ты выныриваешь, объятая подозрением, будто все это обман, наваждение, попытка завлечь тебя неизведанным хищником. Потом, обдумав произошедшее, ты снова на свой страх и риск ныряешь, готовая стать добровольным обедом. Только чем глубже погружаешься, тем радужнее создания, тем роднее окружающий мир, тем покойнее на сердце. Никто в этом океане не обманывал тебя, кроме тебя самой.
Где-то в глубине души я все еще готова стать обедом, но это лишь уходящая привычка быть одной, не доверять никому и никогда.
— Не бойся, — сказал Свет и отпустил.
Жизнь у меня перед глазами не проносилась, пока я вниз по тросу ехала. Ничего подобного. Я просто решила, что вот сейчас доеду, отстегнусь, дождусь, пока он ко мне спустится, и убью его!
«Не бойся, Вера, это не страшно». Какой там не страшно! Я визжать с перепугу хотела. Останавливала и без того уже подсмеивающаяся надо мной компания организаторов всего этого безобразия.
— Ну как? — спросил меня принимающий мужчина, когда я почувствовала под ногами обманчиво твердую поверхность льда, над которой уже появился небольшой слой воды.
Он минут десять с интересом наблюдал, как меня сюда спускают. Вместо ответа я издала нервный смешок.
— Ну, бывает, — сочувственно проговорил он и отстегнул ремни. — Давайте сына вашего с мужем примем.
У меня вышло еще одно придушенное «ха-ха». Переизбыток адреналина налицо, вернее, на речь.
Я задрала голову, туда, где у края шахты на Света и Тема одевали необходимое для спуска снаряжение. Объективно, высота не такая уж и большая: два, может, три человеческих роста. Если задуматься, не страшно, но не когда ты висишь над этой высотой, удерживаемая хитросплетением ремней и веревок. Никакая цивилизация не лишила меня древнего, как мир, инстинкта самосохранения.
Все еще прохладное в Карелии июньское солнце подтопило лед в центре шахты, туда, куда доставали его яркие лучи, но не в остальных пещерах, скрытых под толщей мраморного потолка. Я отступила в тень и взглянула на колонну рядом с собой. Зеленоватая прозрачная поверхность льда хорошо просвечивала, и можно было без труда рассмотреть, как колонна уходит вниз, исчезая в темных глубинах подземного озера.
Сердце ухнуло в груди от нового приступа страха. Слышать звенящую радостную капель вокруг и осознавать, что до дна такое же расстояние, как до потолка, жутковато.
— Ха-ха-а! — огласил рукотворные пещеры победный вопль Тёма.
Пристегнутый к животу отца, он ехал вниз и счастливо горланил. А спустя всего пару минут на меня взглянули смеющиеся и одновременно виноватые глаза Света.
— Сильно испугалась? — едва сдерживая улыбку, ласково спросил он.
— Сильно, — вдруг захотелось побыть маленькой и слабой.
Убивать при таком нежном отношении, понятное дело, передумала, но и изображать бравого солдата тоже желания не возникало. Более того, ответ «все в порядке» рождал в душе волну протеста и отвращения.
Свет обнял меня свободной рукой, притянул к себе и поцеловал в макушку. Ладошку Тёма он не отпускал ни на секунду.
— Пойдем, осмотришься. В глубине очень красиво.
Я кивнула, а младший попытался ботинком сбить ближайший ледяной сталагмит. За руку Тёмыча удерживали не только во имя его безопасности, но и во имя целостности общечеловеческих природных богатств.
Как любой уголок нашей маленькой голубой планеты, Карелия — место уникальное. Можно вдаваться в длинные захватывающие рассказы об истории этого края, о его курносом населении и культурных особенностях, об удивительном, мелодичном и совершенно чуждом нашему слуху языке. Но я бы вперед всего поговорила о карельской природе.
Все мы помним старые легенды о Бабе Яге, что жила в избе на столбах в окружении частокола и черепов, о топях, где обитают кикиморы и бродят неприкаянные огни, о тяжелом белом тумане, что проводит нас в потусторонний мир. Здесь деревья, сплетаясь корнями и ветвями, держатся друг за друга, не доверяя слою влажной гнили, на которой растут. Скалы и пологие расщелины, заполненные ледяной водой и погибшей растительностью. Запах сырости, тумана и грибов. Мох в этом мире абсолютный властитель. Он повсюду. Нежно-салатовый или совсем белесый, немного бордовый, часто насыщенно-изумрудный, с теплом он одевает Карелию во все оттенки зеленого. Серые сырые камни и такие же серые сырые скалы порой обнажаются, когда деревья, не удержавшись, под весом собственных стволов падают набок. Поверженные богатыри, им предстоит стать слоем гнили, на которой вырастут их потомки. Брусника, черника, голубика. Низкорослые, жесткие, они лежат необъятными коврами среди грибов и мха. Нет-нет да и встретится под ногами царская особа в бедной бледно-розовой короне, госпожа костяника. Здесь ты не знаешь, что старые сказки — вымысел. У Карелии своя реальность.
— Нравится?
— Безумно, — искренне созналась я, глядя на ледяные колонны и сталагмиты, освещенные горящими свечами.
Мраморный карьер — часть уникальной реальности. Сотворенный человеком и обрамленный природой, он меня приворожил раз и навсегда еще в юности. Но никогда не доводилось видеть его вот так, дико, без печати музейщиков. Я наконец усмирила страхи и распробовала вкус подаренного Светом лакомства.
Сам Свет, пока я философствовала, раз пять успел предотвратить порчу природной красоты. Под сводами то и дело разносился его сердитый голос: «Тёма, нельзя», «Тёма, не трогай». Иногда это звучало просто, как «стоять». При последнем его уже угрожающем «Артемий» я беззвучно засмеялась, прикрыв рот ладонью.
— Чего? — не понял Свет.
Я сначала головой покачала отрицательно, давая себе время справиться с приступом смеха, потом вслух произнесла:
— Артемий Пересветович?
Свет тоже проглотил смешок.
— Ну и что? Я мучился, пусть он теперь мучается.
Пересвет Рудольфович и Рудольф Альбертович. Я снова засмеялась:
— Папа твой по тому же принципу действовал?
Свет с улыбкой пожал плечами и потянул на себя Тёма, сделавшего очередную попытку к бегству. Естественно, попытка закончилась провалом.
И тут мне в голову пришла мысль, которая должна была появиться до того, как я на имени парня внимание заострила. А еще умной себя считала и дальновидной. Никогда нельзя быть уверенной на все сто ни в чем. Человек навсегда останется человеком и допустит ошибку. Вот и я допустила. Кто, Вера, сказал тебе, что имя сыну выбирал сам Пересвет?
Я взялась пристально, напряженно рассматривать профиль своего спутника, стараясь как можно быстрее оценить, насколько сильно пересолила. О том, как выгляжу со стороны, совершенно не думала. И тоже напрасно. Свет повернулся ко мне и вопросительно поднял брови. Мне очень хотелось извиниться, по возможности объясниться, только ведь не зная броду, могу хуже сделать. Ничего не оставалось, как неопределенно плечом повести и улыбнуться.
Свет отреагировал на мою мимику неожиданно. Он коротко рассмеялся:
— Ты чего такая виноватая?
Что ответить, я не нашла, поэтому теперь обоими плечами пожала и изобразила по моей задумке задорную улыбку.
Наверное, задумка провалилась, потому что он засмеялся снова. Но на этот раз поразительно легко и открыто, словно я его насмешила, как не смешил никто и никогда. Если раньше им в похожие моменты искренности любовалась, то теперь я замерла, пораженная увиденным. Сейчас из нас двоих он был старше, читал меня как книгу, испытывал родительскую нежность к моим стремлениям быть по-взрослому осмотрительной. Непривычное ощущение. Возмутительное ощущение!
— Ну-ну, — еще больше зашелся смехом Свет, на секунду прижал меня посильнее и легко похлопал ладонью по плечу.
— У меня на лице, что ли, все написано?
— В целом, да. Теперь почти все читаю, а поначалу не понимал совсем.
Последние два утверждения привлекли. Он меня читать пытался?
— А чего не понимал?
— Всего, наверное, — Свет пожал плечами.
— Например?
Кажется, он уже пожалел, что выдал мне конец нитки в клубке. Вера упрямая, пока не размотает, не отстанет.
— Ну, к примеру, почему Хуан?
Вера глупая, пока не нарвется, головой не подумает.
— Э… — сказала многозначительно я.
— Так почему?
Я бы могла соврать, но врать было нельзя. Не стоит начинать отношения со лжи. Ложь чаще всего впоследствии всплывает, только уже не мелким снежком, а настоящей лавиной. Оставалось одно — рассказать так, чтоб умилить. Первая пропасть на сегодня. Ну-с. Приступим:
— А можно, я потом как-нибудь расскажу?
— Нет.
— А ты сердиться не будешь?
— Не-ет, — настороженно проговорил Свет, не отрывая от меня своих синих глаз.
— Точно?
— Точно.
Я открыла рот, набирая воздуха, и закрыла. Стыдно было на самом деле. Глупость ведь творила несусветную.
— Ну?
— Сейчас… Мне стыдно.
— Сильно стыдно?
— Очень.
— Тогда рассказывай.
— У меня бинокль есть, а твои окна напротив были и без штор, — почти не делая пауз, протараторила я.
Сработало? Нет?
— А Хуан — это комплимент или оскорбление? — Свет смотрел на меня слегка недоверчиво.
— Комплимент.
— Какая любопытная подробность. Мне надо чаще вопросы задавать, — с серьезным лицом проговорил он.
В бездонном омуте его глаз при этом прыгали чертенята. Я расслабилась и позволила себе немного погордиться своей везучестью. Про зюк рассказала гораздо раньше, чем ожидала. Удача, однако.
— Значит, я тебе понравился еще до знакомства?
Неудача, однако.
Я замерла, растерявшись от нового неожиданного вопроса. Какие выводы сразу сделал… Загляденье. И промолчать-то в ответ нельзя. Разговор хоть и в шутливом тоне, но весьма серьезный.
— Ну, как бы сказать…
Свет вдруг смутился и немного нервно рассмеялся:
— Намек понял.
— Я о тебе ничего не знала. Знала два твоих предпочтения: футбол и блондинки.
Последнее слово я произнесла, внимательно, осторожно следя за мимикой своего спутника. Мое предположение целиком и полностью оправдалось. Про девушку он умудрился забыть напрочь. Теперь вспомнил и пуще прежнего смутился. Вот так, плохой мальчик. Поменяемся местами. Что скажешь мне о ней?
Лицо Света вдруг обрело непроницаемость и некоторую суровость. Он пожал плечами, словно ничего существенного между нами не прозвучало. Так. Погоду обсуждали. И все. И диалог закончен. И ничего он мне не скажет.
Часто, очень часто общение с сильным полом напоминает лабиринт с массой совершенно неожиданных тупиков. Напарываясь на такой тупик, так и хочется картинно всплеснуть руками и воскликнуть: «Мужчины!» Сейчас как раз с языка готово было сорваться это восклицание.
— Обиделся?
Не знаю, правильно или неправильно, но я никогда в таких случаях не оставляю мужчину наедине с его тупиком. Неуютно мне, когда у него за пазухой секреты столь очевидные. И пусть не доберусь я до сути, пусть секрет останется, но мимо ушей не пропущу ни за что. Короче, либо электрик от бога — интуитивно знаю, как спасти вселенную от тьмы, либо экстремал от бога — написано на будке «опасно», и все равно лезу внутрь.
— Нет, — сказал как отрезал Свет, и уже мягко добавил. — Иди туда встань. Фотографию сделаю.
— Так точно! — я отдала честь и направилась в сторону ледяных колонн, при этом Тёма с собой прихватила, чего Пересвет явно не ожидал.
Малой был не против. Он с удовольствием залез ко мне на руки, и даже улыбнулся фотографу. Всего снимков вышло три. Теперь они стоят у нас на комоде вереницей, в той последовательности, в которой были сделаны. На первом мы очаровательны и улыбчивы. На втором Вера застыла в немом удивлении, а сосредоточенный и серьезный Тём взбирается с ногами Вере на плечо. На третьем Вера, закусив от напряжения кончик языка, удерживает вытянувшегося в почти полный рост Артёма. Артём же пытается дотянуться до ледяного сталактита. Полцарства за сосульку!
— Куда дальше?
— На реку Кулисмайоки к водопаду Юканкоски.
Я не удержалась от смешка:
— Ладно, выговариваешь… Как ты это запоминаешь?
Свет усмехнулся и перевернул решетку с колбасками.
— Я тебя поразил? Круто выгляжу?
Тём попытался запихнуть в мангал сырую ветку, но был вовремя остановлен отцом.
— Круто, — согласилась я.
Шумели рускеальские водопады. Помимо нас обедом на углях наслаждались еще две дружные компании. Я взглянула наверх, туда, где начинались пороги. Синее небо, серый камень, белая пена и изумрудная зелень. Бесконечное очарование суровой северной природы. Где-то здесь, совсем рядом, в этом бесконечном очаровании умирали Рита, Лиза, Женя, Галя и Соня.
— О чем задумалась?
Я взглянула на Пересвета и пожала плечами:
— Не знаю.
Свет сощурился, пристально изучая мое лицо. Затем медленно дотянулся и указательным пальцем легко надавил мне между бровей.
— Не хмурься тогда.
Он это сказал почти беззвучно. Не знаю, прочла ли по губам или услышала, или, быть может, и то, и другое. Не могу в полной уверенности сказать. В то мгновение я не осознавала себя, не понимала ничего, кроме ласковой бездны в его глазах. Она не затягивала и не топила, не захлестывала волнами страсти и не давала ощущения понимания или покоя. Свет не восхищался мной, не принимал, как единомышленницу или любовницу, не оценивал меня и не просчитывал отношения наперед. Он просто смотрел и видел…
Меня.
Такую, какая есть. Ненакрашенную, с белесыми ресницами и бровями, с веснушками на носу и прыщом на виске. С дурной привычкой уходить в себя и из самых незначительных диалогов или происшествий устраивать настоящий шахматный турнир. Это Вера, такая, какая есть. Та, что болеет и ревет, боится и ненавидит, смеется и сражается, иногда забывает, куда положила лифчик и что герои ее очередного романа говорили в первой главе.
Все, что когда-то в жизни я принимала за любовь, вдруг в одно мгновение потускнело, потеряло всякую форму и смысл. Я прерывисто протяжно вздохнула, утопая в новых, неизведанных пока ощущениях.
Свет осторожно очертил пальцем мой нос и контур губ, потом приблизился почти вплотную и с улыбкой прошептал:
— И все-таки я тебе нравился.
Я тихо, расслабленно засмеялась. Разве мог он оставаться серьезным? Конечно, не мог!
— Обоснуй.
В синих глазах заплясали чертенята.
— Хм… Станет ли женщина подглядывать за тем, кто ей не нравится? Женщина, может, и станет, Вера — точно нет, — последнее он пробормотал мне в губы.
— Уверен?
— Ага.
Я чувствовала каждое его слово, его дыхание. Диалог на грани поцелуя. Разговаривать вот так было непривычно, но поразительно приятно.
— Хочешь сказать, я первая начала?
Свет прикусил нижнюю губу, пытаясь скрыть счастливую улыбку:
— Да.
— И тебе это нравится? — я проявила искреннее недоверие к такой его реакции.
— Да, — теперь скрыть улыбку он не смог. — Соблазни меня. Ты ведь старше и опытнее, научи меня.
Глаза у него при этом потемнели, зрачки расширились, дыхание сбилось.
Маньяк! Я тут переживаю, что старше, а он «научи». Дожила. Что ответить, не нашла, поэтому просто растерянно, недоверчиво смотрела на Света.
— Сделаю все, что скажешь, все, что захочешь, — он перестал улыбаться.
Я прерывисто вздохнула.
— Это-это? — раздался сбоку детский голосок, а рядом с моим лицом вдруг возникла какая-то серая бесформенная тряпка.
Я в ужасе отшатнулась.
— Это мусор и его надо выкинуть, — давясь смехом, объяснил сыну Свет.
— Это-это? — не обратил внимания на отца Тём.
Только когда он вопрос повторно задал, я поняла, что обращаются конкретно ко мне.
— Это мусор и его надо выкинуть, — повторила я неуверенно.
— Мусор, — кивнул Артём и понес тряпку к контейнеру на краю парковки.
Свет наигранно изобразил негодование:
— Ничего себе! Папа никому не нужен, да?
И смех, и грех. Мне хотелось обнять их обоих, причем одновременно, а перед Светом еще и извиниться. Артёма совсем не трогало, что я вторгаюсь в его владения. Напротив, за столь короткий срок я стала для парня чем-то интересным. Зато Свет, затягивая меня в свою жизнь, сына непроизвольно ревновал, иначе никакой шутки вслух произносить не стал бы.
— Мне нужен, — проговорила я в порыве нежности и тут же смутилась.
Фраза получилась из ряда «сначала сказала, потом подумала». Причем смущение мое никак не было связано с неуместностью или глупостью произнесенной реплики. Вовсе нет. Все уместно. Проблема была в моем личном страхе проявить привязанность смело и первой.
Свет внимательно посмотрел мне в глаза. Он не хмурился и не улыбался, только изучал, и еще, кажется, пытался понять для себя что-то. Беззвучный вопрос мне задает, а я смотрю на него и не слышу.
Скажи вслух.
Но вслух он сказал совсем другое:
— Как насчет подержать нам мыло?
— Возражений не имею.
— А из бутылки на руки полить?
— Легко.
— А последить за обедом и вовремя перевернуть?
— С этим сложнее. Хвоста нет. Переворачивать нечем.
— Да? — Свет легко понял мой юмор. Встал на колени и заглянул мне за спину. — Ты смотри, точно нет.
После чего ладонью мне провел там, где этого самого хвоста нет. Я замерла и покраснела.
— Рудольфович! — Посторонний бодрый мужской голос положил конец нашей идиллии.
Так ведь не бывает, что в жизни все идет гладко. Останови на улице человека и расспроси о судьбе. У кого дорога ровная? У одних туман и ни черта не видно, у других серпантин, у третьих солнце слепит и асфальта мало. Взрослые, образованные люди, а через плечо до сих пор плюемся, по дереву стучим. Бывают же отрезки пути, по которым ехать восхитительно. Подлиннее такие отрезки хотим. Моя ровная дорога временно покрылась ухабами.
Сидела я рядом с мангалом, обнимала Тёма, кормила его колбасками с хлебом и старалась меньше поглядывать в сторону сослуживцев Света. Их было шестеро. Направлялись они в карьер. Трое мужчин, одна девчонка-подросток, ее мама и знакомая яркая блондинка, та самая «девушка Света». Мила — зато имя ее узнала, уж не знаю, к добру или нет. Время покажет.
Ну что, мой свет, помогать я тебе здесь не буду. Придется разбираться самому. Только Тема заберу. Не хочу, чтоб посторонние лезли к ребенку. Судя по любопытным взглядам, они малыша видят впервые.
Свет мой был напряжен и хмур. Он что-то стоя обсуждал по работе с мужской половиной группы, пока женщины организовывали обед. Иногда коротко, но искренне смеялся над шутками собеседников. А еще старался заметно прикрыть нас с Тёмом собой.
«Это Вера и Артём». Так нас представили почтенной публике и тут же загородили. Последнему я была несказанно рада, общаться с чужими людьми не хотелось.
По спине прошел неприятный холодок, я подняла взгляд и поймала Милу. Она пристально рассматривала нас с малым. Как и остальные незваные гости, мальчика, очевидно, видела впервые. Свет снова засмеялся, чем мгновенно привлек ее внимание. Мила не пыталась с ним флиртовать, не пыталась даже заговорить, смотрела только с обидой и болью. Не буду говорить, что жалела ее. Это неправда. Не буду говорить, что не ревновала. Это тоже неправда. С самой собой стоит быть честной.
Мне ее убить хотелось!
Она смотрела на Пересвета и во взгляде ее читалась изрядная доля надежды. Вроде как не посторонняя ему долгое время была. На меня она тоже изредка смотрела и пыталась найти объяснение: почему? Что во мне такого уникального или особенного. Я могла бы подсказать, но, полагаю, она и сама когда-нибудь найдет ответ. Или не найдет. Это уже не мое дело.
Мое дело сидело у меня на коленях и увлеченно жевало. Самое забавное, Тем сам себе брать или держать ничего и не пытался. Он рот открывал. А что туда вкладывать и сколько, предоставлял решать мне.
Я и раньше держала детей на коленях, кормить тоже доводилось, но никогда эти два процесса не порождали во мне спокойствие. Если уж быть честной, то испытывала я по большей части раздражение, смешанное с недоумением. Обычно детей мне поручали по инициативе маминых подруг. Вера ведь должна ощутить прелести материнства. К сожалению, Вера не находила ничего прелестного в положении десятиминутной няньки. Дети как дети. Никакого благоговейного трепета или всепоглощающего умиления. Я почему-то всегда смотрела в широко распахнутые наивные глаза «лялечки» и думала, что на месте матери или бабушки ни за что бы не стала доверять ребенка чужой женщине без крайней необходимости.
Теперь же я думала о том, что Тём ощутимый, теплый и живой. Странные и непонятные эпитеты, но они лучше всего описывали мои чувства в тот момент. Тяжелый, как тройка Пофигов, с острыми локтями и невероятно тонкими запястьями, Артём неустанно ерзал на моих коленях. Никогда не замечала, насколько тонкие и длинные у детей косточки. Он прижимался теплой спиной к моему животу и груди и иногда запрокидывал голову, заглядывая мне в лицо.
В большинстве женских романов не рассказывают, каково это на самом деле, привязаться к чужому ребенку. Есть он, есть она, есть тыдыщ, и на десяток страниц из ста у него есть дитя. Дитя, как правило, от пяти до четырнадцати лет. Достаточно большой, чтобы не портить тыдыщ искусственным вскармливанием и ночными дежурствами у детской кровати, недостаточно большой, чтобы иметь уже собственное сложившееся мнение. Она проводит с дитем серьезный, проникновенный, но ужасно нежный диалог, и дитя вдруг говорит: «А можно, я буду звать тебя мамой?» И она отвечает: «Ну конечно, можно!» В процессе книги наша героиня за дитя заступается пару раз, пару раз гладит по головке, а потом живут они все вместе долго и счастливо и рожают еще. Мне почему-то всегда вспоминаются фигурки школьников на обочинах. Такие плоские муляжи для безответственных водителей. Едешь по заснеженному Питеру, а возле столба девочка с рюкзаком, в летней юбочке и с бантиками. Если не приглядываться, на живую немного похожа, пугает своим несезонным одеянием.
Встречаются и забавности совсем, когда автор уверяла, будто ее героиня все теми же шаблонными приемами за неделю-другую входила в доверие к подростку. И вот они уже к эпилогу такие друзья, прямо не разлей вода. Серьезно? Нет разума, более живого и колкого, чем разум подростка. Ранимые, с обостренными инстинктами и неуемным любопытством, умные, хитрые, вспыльчивые, вступившие в борьбу за место под солнцем среди взрослых, они родным-то родителям не доверяют до конца. А уж чужой тете, что додумалась побаловаться проникновенными наставлениями, доверять не станут никогда. Хотя могут притвориться. Половина моих учителей жизненными наставлениями увлекалась. Не припомню, чтоб я их слушала.
— Доедайте и поехали, — мягко проговорил рядом с моим виском Свет.
Я вздрогнула, застигнутая врасплох, и обернулась. Старший из моих двоих мальчиков смотрел на меня с улыбкой. Конечно, я не хотела, чтоб он был подавлен или расстроен, но ожидала, что будет как минимум напряжен. Незваные зрители нас не покинули, мы их пока тоже, но он почему-то улыбался. Я постаралась найти скрытые эмоции в глубине синих глаз. Не нашла. На душе у Света было легко. Насвистывая «Цыганочку», он принялся тушить угли и разбирать мангал.
Украдкой я взглянула на реакцию новых знакомых. Никому не было никакого дела, кроме Милы, само собой. Стараясь не думать об этой девушке, я докормила Тёма. Затем не без помощи нашего папы мы вымыли руки и тихо удалились в машину. Свет присоединился к нам минут через десять.
— Все пристегнулись?
Я кивнула.
— Тогда поехали.
…
— И вы поехали?
— Нет, у водопадов заночевали, — прошептала я в трубку. — Конечно, поехали.
— Фиговенько, — точно так же шепотом констатировала Карина.
— Думаешь?
— Ну, тебя там экстремисткой теперь считают.
— Экстремалкой, — поправила я.
— Не надейся. Экстремисткой и обидчицей. — Кариша, как обычно, в довольно категоричных формулировках подводила итог услышанному. — Мальчикам пофиг, а вот девочки милую Милу пожалели, а тебя поругали. Разлучница.
Я закрыла глаза ладонью.
— Разлучница? Я?
— Не дергайся. Никто, кроме Милы, так не думает. Просто поддержать-то надо, сказать то, что девчонке сейчас хочется услышать больше всего. Людям правда вообще редко нужна. Ты не выясняла, кем милая Мила трудится?
— Нет пока.
Карина вздохнула.
— Ладно. Как вернешься, звони.
— Пока, — шепнула я.
— Пока, — повторил с заднего сиденья Артём.
Я оглянулась. Мы с малым сидели в машине и ждали, пока наш капитан за бортом установит контакт с представителями местного гостиничного бизнеса.
— Тём, — позвала я.
Ответа не ждала, уже даже не считала такое «не ожидание» чем-то из ряда вон. Единственное, что я хотела — взгляд, хотя бы мимолетный. Конечно, и его я не получила. Но, как говорится, вода камень точит.
— Тём, — позвала я еще раз.
Не сработало.
В третий и четвертый раз тоже не помогло.
— Артём! — проговорила я как можно отчетливее.
И опять провал.
Тогда я развернулась, забралась с ногами на свое сиденье, потянулась и взяла малыша за локоть:
— Артём.
Он перевел равнодушный взгляд с окна на воротник моей футболки.
— Артём хочет спать? — опробовала я непривычный способ речи.
Вместо ответа он чуть подался вперед и подцепил пальчиками цепочку у меня на шее.
— Артём хочет спать? — повторила я, слегка потерев его локоть.
Тём молча вытащил у меня из-под футболки крестик и нахмурился, изучая новую вещицу.
— Артём хочет есть? — на этот раз помассировала его руку от локтя до кисти.
— Артем хочет есть.
У меня от неожиданности аж сердце в пятки провалилось. Я упрямая, конечно, но совсем не ожидала, что чего-то с первого захода добьюсь.
— Артём хочет спать?
Тем подергал цепочку.
— Артём хочет сок?
— Хочешь сок!
— Артём хочет голову мыть?
Мне Свет эту страшную тайну как раз днем выдал, что сын больше стрижки ненавидит помывку.
Тем издал протестующий возглас, крестик из руки выпустил, а взгляд перевел с меня на сиденье отца.
— Значит, кушать и сок, — подвела я итог, стараясь успокоить пострадавшие детские нервы.
Сидит чужая тетка, эксперименты над ребенком ставит. Злыдня. С довольной улыбкой я вернулась на свое место. Диалог совсем короткий получился, но зато сколько важного выяснила. Во-первых, мы тактильные. Надо привлечь внимание — прикоснись. Во-вторых, мы не используем слово «нет». А значит, слово «да» тоже. И само собой, мы даже не в курсе, на кой пес эти два чудо-слова нужны человечеству. В-третьих, у нас в словаре пара «я-ты» усложняет восприятие любой информации. Он Артём или Тём. Конкретно он и никто другой поблизости. Все просто и предельно понятно. Он мог бы быть «я», если бы люди вокруг не называли себя «я». Он наверняка хотел обозначить себя «ты», ведь люди вокруг называют его «ты». Но когда он говорит о себе «ты», люди отвечают: «неправильно, ты должен говорить про себя «я», а я буду говорить про тебя «ты». Достаточно на секунду отринуть привычное восприятие действительности, очистить эмоции и разум, чтобы взглянуть на мир глазами Тёмыча и понять, насколько бессмысленно для него звучит подобное требование. Зачем тогда вообще нужны все эти «я-ты»? Разве жизнь без них не стала бы проще и понятнее?
— Мы хотим кушать и сок, — заявила я, стоило Свету открыть дверь. — Где ночуем?
— Мы с тобой в лесу.
При этом уже привычно у него на лице ни один мускул не дрогнул. Повисла недолгая пауза, пока я соображала, что бы такое сказать.
— В следующий раз, а пока в гостинице, — добавил Свет, и уголки губ дернулись в едва уловимой улыбке.
Шутка, прямо скажем, была глупая, но я засмеялась. Мы всегда так поступаем с людьми, к которым испытываем самые яркие сильные положительные эмоции. Искренне смеемся над тем, что раньше считали несмешным, и искренне изучаем темы, которые раньше считали не стоящими внимания. В ряды футбольных фанатов меня пока не тянуло, но скоро потянет точно, раз юмор его увлекает. Выражение лица Света было такое довольное, что у меня сердце защемило. Дожила. За высшее блаженство почитаю угождать этому мальчишке одинокому, рано повзрослевшему.
Номер в гостинице оказался двухместным с одной большой кроватью и одной дополнительно выданной раскладушкой за отдельную плату. Ужин и сок мы организовали себе сами: провизией запаслись заранее, а микроволновая печь нашлась на первом этаже в комнате персонала.
Тём поел, посетил душ и, взгромоздившись на большую кровать, уснул. Причем уснул не абы как, а поперек и в позе морской звезды. День, наполненный эмоциями, сказался на нервной системе ребенка.
— Кто следующий? — прошептал Свет, укрывая сына одеялом.
— Не знаю! — соврала тихонько я и, подхватив полотенце со сменной одеждой, убежала в душ.
Как говорится, кто успел, тот и съел. Не буду лукавить и утверждать, будто не знала, что он придет. Знала, поэтому первым делом смыла косметику, чтоб под водой пандой не стать. Вторым делом разделась. Разделась, как обычно мы, женщины, это делаем, рассчитывая, что за нами кто-то может наблюдать. Мы ведь всегда неосознанно с самого детства привыкаем контролировать себя. Чем выше вероятность столкнуться с мужчиной, тем женственнее себя ведем. Это наедине с собой, в квартире, в ванной, где нет окон, я могу стягивать джинсы, просто наступая на штанины по очереди, при этом с всклокоченной шевелюрой чистить зубы, а потом долго пялиться на себя в зеркало, размышляя над мотивами Вселенной, сотворившей мою левую грудь больше и ниже правой. Почему бы не сделать их одинаковыми? Печаль.
Расчеты подвели. Свет вошел, когда я стояла под струями теплой воды. Оперся о стену плечом, чуть отодвинул штору и с озорной улыбкой взглянул на меня. С такой улыбкой шкодят, а не к обнаженной женщине в душ заглядывают. Я покачала головой и засмеялась:
— Ты похож на семиклассника в магазине женского белья.
Вместо ответа Свет улыбнулся еще шире, закусил кончик языка и потянул ладони к моей талии.
— На очень смелого семиклассника, — пробормотала я, безуспешно стараясь увернуться от его попыток поймать меня.
Сотворить такой фокус в условиях крохотного уголка размером метр на полтора, отделенного от остальной части комнаты шторой, невозможно. Я попалась, а он вымок. И, в общем, все.
Он просто обнял меня сзади, не обращая внимания на свою одежду и струи воды, прижался лбом к моему виску и тихо, тяжело вздохнул. Я замерла, мгновенно обратившись в слух. Одну руку положила поверх его ладони на своем животе, другой обхватила его затылок, прижав к себе сильнее.
Было бы гораздо проще, если бы ты умел рассказывать вслух, что тревожит тебя, усталый мальчик, отчего больно душе твоей. Я знаю, что ты вот прямо сейчас мне это рассказываешь, и я слышу и понимаю то, что слышу. Но все же, если бы ты умел говорить, то давно был бы счастлив и без меня. Может, с Милой, а может, с той, что была до нее, неважно. Важно, что в глубине синих глаз не таилась бы бесконечная боль. Нужно быть действительно ненормальной Верой, чтоб уметь находить щели в той толстой непробиваемой стене, которую ты возвел вокруг себя.
А может, все не так. И нужно быть нормальной Верой, чтобы жить с уверенностью в малой значимости всяких слов. Слова могут солгать. Сколько раз на дню человек лжет? Разве сосчитаешь? Зато движения и жесты не лгут почти никогда. Он может сейчас сказать, что я ему неважна, и я не поверю, а может сказать обратное, и я поверю. Одно его объятие красноречивее тысячи слов.
Свет потерся щекой о мой висок и выдохнул мне в волосы за ухом.
— Хитростью душ отбираешь? — с улыбкой ласково проговорила я.
— Да, — при этом ответ у него получился хрипловатый, не слишком внятный.
Я выключила воду, развернулась в его объятиях и снизу-вверх взглянула в синие глаза. Он устал, и устал очень сильно. Белки украшала бледно-розовая сеточка лопнувших капилляров. Я перестала улыбаться.
— Пойдем спать.
Свет немного смутился, но, несмотря на это, согласно кивнул. Он только с какой-то виноватой печалью проследил, как я домылась, оделась, взлохматила ему влажные волосы на макушке и ушла в комнату.
Мы лежали в кровати, и он уже дремал в моих объятиях, уткнувшись лбом мне в подбородок, когда его смартфон тихо прожужжал. Свет застонал и нехотя потянулся к аппарату. Увиденное на экране заставило сонного мальчика неприязненно поджать губы и, отбросив смартфон, вновь прижаться ко мне. Только на этот раз прижимался мальчик сильнее, словно спрятаться пытался.
— Случилось что-то? — спросила я вслух.
Он отрицательно покачал головой и затих. Потом через пару минут вдруг поднял веки, запрокинул голову и взглянул мне в глаза. Что Свет там искал, не знаю, но то, что искал, нашел, потому что его губы сжались в тонкую линию, придав лицу выражение суровой уверенности. Он чуть отстранился, вложил мне свой смартфон в руку и выжидающе замер.
Я открыла последнее сообщение. Номер не определился, но по содержанию автор устанавливался легко. Со всей красноречивостью и смелостью нетрезвой женщины длинной, очень длинной тирадой Мила сообщала Свету какая он скотина. Я усмехнулась, вообразив, насколько стыдно будет утром Миле за написанное.
— Можно звук отключить, а будильник на моем поставить, — шепотом прокомментировала я.
Свет вздохнул. Лица его за светящимся экраном я не видела, но готова была поклясться, что вздох был удивленным и одновременно облегченным. Не каждый день делаешь решительные шаги навстречу доверию к женщине, и тем более не каждый день женщина оправдывает это доверие. Разве могла я предпочесть свою гордыню и эгоизм входу в святая святых твоей души, который ты для меня открываешь лично? Да ни за что!
Я вернула ему смартфон и, после того как глаза привыкли к темноте, уточнила:
— Ставлю?
Он кивнул.
Вот так я преодолела еще одну опасную пропасть на пути к заветной цели. Хотя эта пропасть показалась не такой уж и сложной на фоне остальных. Практика начала сказываться.
На соседней кровати перевернулся и забормотал во сне что-то невнятное Тём. Свет подскочил и пошел проверять сына. Убедившись, что с ребенком все хорошо, он вернулся в мои объятия.
— А ты в комнате своей по ночам спишь? — осенила меня догадка.
Свет усмехнулся мне в шею.
— Если честно, у меня это как-то не получается. У него если что-то болит, он же просто стонет и не говорит, что у него болит, а на вопросы отвечает повтором того же вопроса, или невпопад ответы дает. Если сезонный грипп, то почти всегда первые три-пять дней температура под тридцать девять и только после нее нос и горло. Поднимается температура всегда в ночь, очень редко днем. Я спать не могу, если не слышу, как он дышит, или не вижу его.
То есть ты проваливался в полусон со мной, а затем, когда засыпала я, уходил. Все-таки я эгоистка, как бы мне ни хотелось ею не оказаться.
— Давай его к нам переложим?
— Не надо. Я слышу.
— Тогда кровать его давай подвинем ближе? Вставать ночью не придется, — поспешно добавила в попытке избежать отказа.
Свет немного поразмыслил и воплотил в жизнь мое предложение.
Этой ночью я еще долго не сомкнула глаз, перебирая в уме все, что произошло с того судьбоносного момента, когда в окнах «Пандоры» появился он, мой Свет. Вспоминала, анализировала, просчитывала наилучшие варианты устранения недопонимания, почти по жестам, по секундам смаковала близость с ним. Последнее отняло больше всего времени. Речь не только о сексе, а вообще обо всех тех моментах, когда в груди теплеет и перехватывает дыхание, и сердце ускоряет ритм. Не столько нам важен поцелуй, сколько жажда его. Чем сильнее жажда, тем ярче удовлетворение от ее утоления. И даже простые прикосновения… Эмоциональная близость тем слаще, чем изощреннее и длиннее прелюдия к ней.
Женщины чертовски зависят от этой близости. От ее яркости. За годы работы с любовными романами я поняла одну простую вещь: женщины в большинстве своем обладают невероятной жаждой в отношении любви и невероятной эмпатией в отношении любых эмоций. Читая роман, она чувствует все то, что чувствуют герои. Когда ее собственные эмоции сияют солнцем в ее жизни, ей не нужна чужая любовь, но стоит солнцу потускнеть, она вянет и замерзает. И тогда она ищет новый источник света, пусть временный, искусственный — неважно. Важно лишь, что он помогает ей выжить.
Я — женщина.
Мой свет перевернулся на спину, пробормотал сонное «Вера» и, зажав мою ладонь в своей, положил себе на грудь. Ну а через минуту я выяснила, что мой романтичный герой может безбожно храпеть. Эротично-философский настрой как рукой сняло.
Я смотрела на немного унылого, виноватого Германовича и, честно говоря, не испытывала ничего, кроме веселого пофигизма.
— Товарищ директор!
От моего обращения «товарищ директор» вздрогнул.
— Госпожа С, руководящая десятым «Б», состоит в браке с внешкольным господином С и одновременно в полубраке с господином У, отвечающем за школьную сами знаете что. У старших их похождения по укромным углам — притча во языцех. Госпожа М, руководящая одиннадцатым «А», увлекается хождением по клубам с дамской увеселительной программой, ее инстаграм — кладезь информации по мужской анатомии и алкогольным напиткам. Госпожа…
— Достаточно, — прервал меня окончательно потускневший Германович.
— Жаль. Я так долго могу. Впрочем, я это все к чему? А все это я к тому, что по собственному писать почему-то именно мне.
— Остальные родителям не попадались.
Директор снял очки с носа, бросил их на стол и устало потер переносицу. Я с жалостью и одновременно злостью наблюдала за его действиями.
— Вы сами-то что думаете?
Германович вздохнул.
— Это как раз то, что я давно не хочу делать — думать.
— Кто меня сдал?
— Не знаю, — он снова надел очки. — Активная тройка из родительского комитета на дачу ко мне явились поскандалить. Весь отдых испортили. У жены давление поднялось.
Германович помолчал, глядя в одну точку перед собой, потом поднял на меня немного заинтересованный взгляд.
— Сильная порнография, что ли? Я не читал, так, просмотрел мельком. Обложки красивые.
— Да какая порнография! — возмутилась я. — Эротика с оглядкой на подрастающее поколение, без анатомических подробностей и названий.
Мой собеседник еще раз тяжело вздохнул:
— Эх, Вера, кем мне вас заменять?
— Тройкой залетных. Пусть по очереди изворачиваются, увлекая это поколение гиков чтением классики.
Нет. Все-таки я немного обижена.
Из школы я вышла злая и расстроенная. Хотелось пнуть что-нибудь или даже кого-нибудь. Или не пнуть, а просто убить активисток родительского комитета. Хотя, может, они и правы.
В сумке зазвонил телефон.
— Вер, это не я. Клянусь! У меня даже муж не знал! — Люся на том конце искренне испугалась.
— Да бог с тобой. Я это и так знаю. У Коха старший брат к концу года узнал. Видела его?
— Видела.
— Оттуда, скорее всего, и пошло. Он у меня в школьном коридоре спрашивал о моих романах, может, кто услышал. А может, и сам в семье сболтнул.
— Приезжай ко мне. Ты где сейчас?
Я улыбнулась.
— Как-нибудь потом. Побродить хочу. Солнышко, на улице прелесть погодка. Пофилософствую.
— Только звони, пожалуйста, если что.
— Договорились.
Я послушала еще немного суровых наставлений Люси и, распрощавшись, побрела по той самой собачьей зеленой территории. Вот и второй плюс: больше здесь мне ходить не понадобится. Первый плюс я обнаружила на выходе: никто не будет мне больше навязывать жениха. А еще, пожалуй, больше не понадобится слушать сплетни, кто с кем почему, когда, за что и сколько у кого детей. Это жирный плюс!
Я миновала собачью территорию и ступила на тротуар. Злость ушла, осталась только обида и глобальная жалость к себе. Пили все, а платить по счету мне одной. На глаза навернулись слезы. Да, уже за тридцать, да, гордо причисляю себя к сильным женщинам мира сего, да, не такая уж и потрясная работа была. И все же… И все же хотелось разреветься. Не раздумывая я вынула телефон и позвонила Свету.
— Привет, — пробормотала я в трубку и шмыгнула.
— Ты чего? — мгновенно сориентировался мой собеседник.
— Меня уволили.
Я это сказала, и на душе стало так легко сразу, словно Свет мог решить все мои проблемы.
— Понятно, — сосредоточенно проговорил он, немного помолчал, затем продолжил. — Ты где?
— Вышла из школы.
— В метро идешь?
— Нет. Поброжу немного. До Дворцовой прогуляюсь. Давно там не была.
— Пешком?
— Это ближе, чем кажется, — улыбнулась я его реакции.
— Давай ты лучше ко мне приедешь сейчас, и мы вместе пойдем.
— А твоя работа?
Это эгоистично. Чудовищно эгоистично! Конечно, у него работа, но мне так хотелось оказаться важнее работы, именно сейчас, именно в эту минуту. Пусть придет, пусть будет рядом, пусть я буду чувствовать себя защищенной.
— Работа никуда не денется, — сделал он для меня то, что раньше делали только родители.
Я стиснула зубы и попыталась проглотить всхлип, но увы. Слезы покатились по щекам, а предательский прерывистый вздох все-таки вырвался наружу.
— Ты там плачешь? — ласково удивился Свет.
В качестве ответа у меня получился только новый всхлип.
— Дурочка! — еще более нежно проговорил он. — Нашла, о чем реветь.
— Сама знаю, — голос дрожал.
Я склонила голову, чтобы прохожие не заметили слез, и старалась стереть их на ходу незаметно, не потревожив при этом макияж.
— Родители чьи-нибудь про твои книги узнали и скандал устроили?
— Так очевидно?
— Ну а какая еще может быть в твоем случае причина? И тебе предложили уволиться самой. И ты, наверное, уже даже заявление написала, да?
— Ага.
Свет рассмеялся.
— Иди ко мне.
— Иду, — согласилась я и пошла.
— Дурочка, — повторил Свет, обнимая ревущую меня.
Короче говоря, когда ты знаешь, что одна и полагаться, кроме как на себя, не на кого, то реветь тянет только в случае передозировки жизненных отвратительностей и неудач. Но какой бы сильной и выносливой ты ни была сама по себе, в момент, когда ты слышишь голос человека, на которого можешь положиться, которому доверяешь, сила и выносливость летят к чертям. Вот тогда реветь тянет и очень сильно. Не потому, что так уж невыносимо, а просто потому, что он рядом и решил, что сегодня из вас двоих сильный — он, и значит, ты имеешь право побыть сегодня слабой. «Каждый день ты со мной, словно я за стеной каменной спряталась, и самой смешно…»
— Ты зачем написала бумажку эту?
Свет говорил мне в волосы, из-за этого его голос звучал глухо.
— Всегда с плеча рубишь? Не думая, да?
— Не-ет, — протянула я ему в рубашку, из-за чего мой голос тоже звучал глухо, — обычно я умнее.
Он засмеялся.
— Сейчас не похожа, но точно тебе говорю, обычно умная.
— Эх, ты, умная, — Свет погладил меня по спине. — Кончай реветь. Поехали в Пушкин за пончиками.
Оторвалась нехотя от его груди и позволила вести себя. Если задуматься, я мечтала ему позвонить еще до выхода из школы, еще до того, как покинула кабинет директора. Подумала о Пересвете, когда поняла, что происходит. Впервые в жизни у меня было куда отступать. Бороться даже в голову не пришло. И, честно говоря, я об этом не жалела.
— И все-таки я это сделал, — на этих словах Свет сильнее сжал рукой мою талию.
Я удивленно взглянула на него:
— Что сделал?
Не знаю, что больше заставило задать этот вопрос: его жест или слова.
— Позволил собой манипулировать.
Позволил собой… Что?!
Я вскинула голову, одаривая говорливого мальчика свирепым взглядом, и одновременно рванула в сторону. И тут же догадалась, для чего секундой ранее он усилил хватку. Мы, оказывается, точно знали, как Вера отреагирует!
Прервать объятие не получилось, скорее уж наоборот. Не удивлюсь, если от его пальцев на животе синяки останутся. А на мой взгляд он ответил деланно испуганным выражением лица, потом, как ни в чем не бывало добавил:
— Ты куда?
Честно, не знаю, какие эмоции выражала моя мимика. В тот момент я испытывала одновременно и умиление, и возмущение, и восхищение, а в таком состоянии просто не можешь ничего произнести. Хуже! Не помнишь, зачем надо шевелиться.
— Не знаю! Куда-нибудь! — нашлась я после продолжительной паузы.
— А я?
Ему б премию за игру в невинность.
— А ты иди обратно на работу.
— Не хочу, — он умиротворенно заулыбался, второй рукой подтянул мою голову ближе и поцеловал в висок. — Я с тобой хочу.
Тот факт, что я при этом честно сопротивлялась, похоже, беспокоил только меня.
— Я же тобой управляю!
— Вот видишь, признаешь, — его улыбка только шире стала. — Но ничего. Мне нравится. Продолжай управлять.
Серьезно? Это кто кем тут еще манипулирует.
Свет осторожно подтолкнул меня в направлении парковки.
Очередная пропасть. И выбор у меня невелик. Я могу развернуться и уйти, сохранив свою гордость нетронутой, но уничтожить при этом большую часть его гордыни. Ведь он только что открытым текстом указал мне на свою незаживающую рану. «Без замашек на манипулирование». Кажется, так он сформулировал в прошлом. И в этом случае он не пойдет за мной следом сейчас и не придет позже. Настолько необходимой, настолько нужной по-настоящему сильному мужчине женщина может стать лишь после долгих лет гибкой мудрости. Конечно, в женских романах отчаянно сильный по всем фронтам герой отчаянно сильно преследует непомерно горделивую героиню, с которой знаком уже целых два дня, но это только в женских романах.
Или же я могу наступить на горло своей гордыне и просто пойти за ним следом, приняв его таким, какой он есть. Но в этом случае он никогда уже не отнесется ко мне иначе. Я навсегда останусь женщиной, которую он будет считать себя вправе вот так запросто обидеть. Он максимально осторожно, на свой взгляд, дал понять, что не примет молча ни одну попытку схитрить или обмануть его, и что без своего на то желания не сделает для меня ничего. Заранее очертил границу, за рамки которой у меня нет и не будет права выйти.
Из двух зол выбирают меньшее?
Хватило доли секунды на принятие решения. Я глубоко вздохнула и не стала сопротивляться его попыткам вести меня к машине.
Иные женщины осудят мой выбор. Я не против. Не истина в последней инстанции. Но это моя жизнь, и она у меня одна, другой не будет. Предпочту первый вариант, и сотни раз пожалею об этом.
— Обиделась? — мягко спросил Свет.
На мгновение я взглянула на него, затем опустила голову, переключив внимание на тротуар. Отрицательно покачала головой и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла не слишком хорошо. К чему спрашивать, если ты заранее знал, что собираешься обидеть?
Больше он ничего не сказал, только хмурился. Хмурился, пока вел по парковке, хмурился и исподтишка поглядывал на мои губы, пока держал открытой для меня пассажирскую дверь, хмурился, пока мы выезжали из города. При этом я для себя неожиданно оказалась заложницей этого тяжелого молчания. Обидно действительно было, но только первые пару минут, я ведь добровольно пренебрегла своим эго, знала, на что иду. Разве не мог он просто принять мой поступок? Ему снова нужно, чтобы я переступила через себя? Это уже слишком.
Я внимательно вгляделась в его профиль и тогда заметила то, что развеяло все тревожные мысли. Да, он ждал, когда я снова сделаю шаг навстречу. Но ждал не потому, что желал установить для меня еще большие границы. Вовсе нет. Он чувствовал себя виноватым, причем очень, и все это время ждал, когда я его прощу. Стоило ему ощутить мое внимание, как пальцы тут же сжали руль сильнее. Он повернулся ко мне, и я увидела немного испуганные синие глаза и упрямо сжатые челюсти, потом он отвернулся, а через мгновение снова бездонная синева, но уже беспокойная.
Устало вздохнула и откинулась на спинку сиденья, прикрыв глаза. На изобретение правильных слов время нужно и силы. Только минуту. Подумаю минуту, с силами соберусь, и ты, беспокойный мальчик, успокоишься.
Левой ладони коснулось что-то нежное и теплое. Я вздрогнула и вернулась в реальность. Источником тепла оказался Свет. Пока горел красный сигнал светофора, он осторожно сжимал мою руку. Значит, говорить мне не понадобится. Я переплела его пальцы со своими и получила счастливый взгляд, полный искреннего обожания.
Я прокралась на кухню и сделала то, что давно хотела сделать — налила воду в стакан. Свет отмокал в ванной с журналом, смысл большинства статей в котором я понимала с трудом и только после устного перевода их на человеческий язык. Устный перевод, к слову, у техномальчика получался неплохо. Впрочем, речь о Тёмыче.
Налила себе чаю с конфетами, как истинный охотник, заняла удобную позицию и принялась ждать. Караулить долго не понадобилось, Тём был точен, как часы. Наступил мой момент истины. По коридору прошлепали маленькие босые ступни. Мальчишка показался в проеме кухонной двери, окинул меня сонным невидящим взглядом, подошел к кувшину, взял его, на мгновение замер, рассматривая стакан, затем поставил кувшин и зашлепал на выход. Все.
Только когда его шаги стихли, я поняла, что задержала дыхание. Это со стороны кажется, будто ничего страшного в разрыве шаблона нет. Но все зависит от того, на какую ступень важности ставится этот шаблон. Все мы нервничаем, все переживаем повседневные стрессы, и все мы или перенимаем уже известные, или изобретаем новые способы справляться с этими стрессами. И в гонке за ежедневный покой сами не обращаем внимания, как обзаводимся навязчивыми маленькими и не слишком маленькими привычками. Сигареты, алкоголь, еда. Можно позаковыристее: трихотилломания, ониомания. Многие из нас в легкой форме переживают компульсивные ритуалы. Закрыв входную дверь на ключ, я дергаю ее два раза, и не потому, что не уверена, что она закрыта. Нет. Я твердо знаю, что закрыла, но мне так спокойнее — проверить. По сути, я стремлюсь предотвратить беспокойство, в котором буду пребывать вдали от квартиры, если у меня вдруг возникнет хоть грамм сомнения.
Беда в том, чтобы избавиться от успокаивающей нас привычки, придется понервничать. И вот тут как раз и прятались мои страхи по поводу Тёма. Я не знала, что именно закрывал стакан воды. Было ли это что-то незначительное или наоборот, что-то невероятно сильное? Мне повезло. Попался первый вариант. А может, привычка уже и не покрывала ничего, осталась как след.
— О чем задумалась?
Я подпрыгнула, застигнутая врасплох Пересветом. Он засмеялся, глядя, как я хватаюсь за сердце и стараюсь восстановить дыхание:
— Прости, — он опустился на колени перед моим стулом. — Наконец-то ты меня испугалась.
Замечание, хоть и сказанное со смехом, звучало странно и более чем серьезно. Я взяла себя в руки и взглянула в прищуренные ласковые глаза.
— В каком смысле?
Свет с улыбкой пожал плечами, поднялся, потрепал меня по макушке и направился в коридор:
— А мне чай нальешь? — сказал он тихо, но я услышала.
Переспрашивать, какой чай и с чем, не стала. Уже запомнила. К тому моменту, когда он вернулся одетый, на столе стояли две чашки.
— Выходил? — спросил Свет, указав на кувшин.
Я кивнула, затем, немного помедлив, добавила:
— Но стакан был полный, так что он просто посмотрел и ушел.
Свет нахмурился. От его пристального сосредоточенного взгляда стало немного не по себе, правда, ненадолго. Уже через минуту он недоверчиво улыбнулся.
— Серьезно?
Я снова кивнула, чем спровоцировала появление на свет потерянного мальчика. Он рассеянно потрепал себе волосы на затылке, покрутил чашку с чаем вокруг оси, а под конец решился показать мне свои синие глаза. И в них я без труда различила упрек.
— Не злишься? — почти шепотом задала я вопрос.
Конечно, никаких пагубных намерений с моей стороны не было. Но разве это имеет значение, когда речь идет о ребенке? Какие у меня права на Артёма? Никаких!
Свет отрицательно покачал головой и сел на соседний стул, придвинув его ко мне как можно ближе:
— Да на что. — Он опять потрепал пятерней волосы. — Я же сам разрешил.
Наверное, если бы я столько лет подряд не наблюдала, как взрослеют дети, если бы не общалась с ними, если бы не привязывалась ко многим, то просто не поняла бы эмоций Света. С одной стороны, он действительно не злился и осознанно дал мне право маневра, с другой, он не привык доверять и не обороняться. Как итог, он просто не знал, как реагировать на произошедшее.
— Через пару ночей, если не случится ничего, надо будет, наверное, кувшин убрать. Да?
Лучше думай об этом.
— Я сам, — выдал себя Свет и тут же попытался исправиться. — В смысле, с тобой его подожду.
Я кивнула.
Потом мы помолчали. Долго помолчали.
Он думал о чем-то своем, наболевшем. Это без труда читалось по его сведенным на переносице бровям, морщинкам на лбу и плотно сжатым губам. Ну, а я на всем этом суровом великолепии ловила малейшие изменения в попытке проанализировать, что же там наболело.
— Ты переедешь сюда? — вдруг повернулся ко мне Свет и прямо взглянул в глаза.
Я чего угодно ожидала, но точно не такого вопроса. Вместо слов у меня вышло многозначительное молчание, и ответный взгляд, в котором, по моим догадкам, не читалось ни единой здравой мысли. И было от чего!
Разговор такой неплохо как-то издалека начинать. Идеально начать с признания в любви, которое я, к слову, пока еще не слышала, затем плавно перейти к фразе «видеть тебя ежесекундно» и лишь затем предлагать половину своего шкафа. Вера, конечно, женщина шикарная и всепонимающая, но не настолько же всепонимающая!
Свет занервничал. Он зубы сжал, хотя взгляда не отвел, продолжая ждать ответ.
Я открыла рот, честно стараясь сымпровизировать, но у писательницы даже междометий произнести не получилось.
Чем дольше я колебалась, тем сильнее Свет напоминал каменное изваяние. В какой-то момент стало казаться, что в его теле напряжены все мышцы. Шевелиться тоже перестал, только упрямо смотрел мне в глаза. И я готова была поклясться, что он все понимает. Он знал, отчего я молчу. Знал, как именно стоило задать вопрос. Но из-за какого-то детского бессмысленного упрямства поступал ровно наоборот. И сам же страдал, осознавая, насколько мала вероятность положительного ответа. А в том, что он хотел положительный ответ, я не сомневалась.
Эх, Вера — шикарная, всепонимающая дура!
— Хорошо.
Каменный идол ожил. И я ни разу еще не видела идола таким счастливым. При этом он не взялся обнимать меня или хоть сколько бурно реагировать. Нет. Он просто заулыбался, а глаза приобрели ярко-голубой оттенок.
— Хорошо, — повторил он, сорвавшись на шепот.
Потом мучительно медленно склонился и поцеловал губы, следом кончик носа, переносицу и снова губы. Я растерянно и неотрывно за ним наблюдала.
— А еще блинов сделаешь? — задал новый вопрос человек-неожиданность в перерыве между поцелуями.
Если так дальше пойдет, начну подозревать, что он эти свои вопросы генерирует в произвольном порядке.
— Хорошо, — кивнула я, завороженная зрелищем темнеющих глаз.
Он заранее знал, что и тут не откажу, по взгляду было очевидно.
— А капусты тушеной?
— Да.
Я уже даже не удивилась, сразу согласилась. Чего терять-то?
— И сырники?
— Ага.
Глаза Света окончательно потемнели от расширившихся зрачков. Я только после своего «ага» поняла, что чем больше соглашаюсь, тем сильнее он меня хочет. А когда поняла, замерла, позабыв о том искреннем возмущении, которое порождала в душе его наглость.
— Ага, — повторил он, взял меня за руку и потянул за собой в спальню.
Не знаю точно, почему, но еще до того, как он меня поднял со стула, я слегка насторожилась. Слишком лукавый взгляд, слишком целенаправленно вел.
Оказавшись в комнате, он взял меня за плечи, подвел к кровати, а на мой удивленный взор ответил озорной многообещающей улыбкой. Ему безумно хотелось что-то сделать, и он определенно не собирался ставить меня в известность, что именно. Я немного испугалась. Никогда не была поклонницей экстремальных видов секса. Женщина старомодная, предпочитаю нежность и ласку.
Свет открыл дверь шкафа, безошибочно достал оттуда что-то и с еще более многообещающей улыбкой вернулся ко мне. Я недоверчиво выдохнула. Мои опасения оказались напрасными. Озорной мальчик принес мой модный одомашненный свитер в дырочку. Дальше Свет, закусив нижнюю губу и глядя на меня так, словно я самый вкусный на свете десерт, сменил всю мою одежду на порнографичный свитер. Результат ему понравился гораздо больше, чем процесс. У него это на лице было написано. А затем он медленно приступил к основному действу. С горящими восторгом и желанием глазами Свет медленно, осторожно начал натягивать ткань на мне, подолгу любуясь своими действиями. Он сам себя дразнил, доводил до исступления. Я слушала его сбивающееся глубокое дыхание, видела, как приоткрываются его губы каждый раз, когда его пальцы случайно соприкасались с моей кожей. И пусть я не шевелилась, но он и меня доводил до исступления своей игрой. Наблюдать, как ты сводишь с ума — наслаждение.
Вдоволь налюбовавшись, мальчик вновь взял меня за плечи. На этот раз, чтобы уложить на кровать. Я едва слышно вслух выдохнула, ощутив его губы и язык на своем бедре. Сначала на одном, затем на втором. Свет продвигался выше, заставляя меня стонать и выгибаться в нетерпении. Невозможный, абсолютный, потрясающий, упрямый. Он по-прежнему не стремился угодить мне, он угождал себе, продолжал дразнить себя. Только теперь ему нужен был и мой голос. Мой шепот, стоны, его имя из моих уст. Его руки, губы и язык, я потерялась в них, не помнила ни себя, ни мира вокруг. Не помнила до тех пор, пока не почувствовала его в себе. В этот момент он стал всем моим миром.
Так случалось только с ним. Каждый раз я осознавала, что Свет и есть вся моя вселенная, он один.
— Кошечка, — прошептал едва слышно он над моим виском.
Я подняла голову, стараясь увидеть его лицо в этот момент, и, к своему удивлению, обнаружила, что мой герой глаза закрыл и что-то беззвучно произносит, касаясь губами моих волос.
— Что? — вырвался у меня вопрос прежде, чем я успела обдумать его уместность.
Свет вздрогнул, открыл глаза, приподнявшись на руках, внимательно взглянул на меня и, конечно же, промолчал. Я прерывисто вздохнула.
Ладно, упрямый мальчик, будь по-твоему. Хочешь молчать, но все получать, молчи и получай. Пока… Ты все равно со временем начнешь говорить мне вслух свои переживания, или Вера — не Вера. Наступит день, когда я буду знать всю твою боль, все твои страхи, научусь уводить и растворять их. Наступит день, когда ты не будешь прятаться от меня за упрямством и тишиной. Наступит день, когда…
— Я люблю тебя, — тихо произнес Свет.
Я от неожиданности замерла. Поверить было просто невозможно. Я ведь уже морально приготовилась услышать что-то наподобие через пару лет точно, учитывая его характер. Вон какие мысли глобальные развила, а он — раз! — и удивил. Нет. Все-таки права была Карина, я не могу точно узнать, о чем он думает, как ни стараюсь.
Теперь Свет прерывисто вздохнул, возвращая меня в реальность.
Занятая своими переживаниями и удивлениями, не сообразила, что такое признание от настолько закрытого человека требует немедленного ответа, иначе человек, отважившийся на такое признание, закроется сильнее, чем раньше. Беда только в том, что я тоже раненая, мне точно так же сложно сказать «люблю». Но разве он об этом догадывается?
Я склонила голову чуть набок и вгляделась в лицо Света, безуспешно стараясь рассмотреть его черты на фоне окна, потом прошептала:
— А еще раз!
Я тоже упрямая. Если буду признаваться в любви, то так, как хочу сама. Свет явно пришел в замешательство, но удержать улыбку не сумел:
— Я тебя люблю.
— М-м-м, — протянула я голосом человека, отведавшего потрясающий деликатес, и поерзала на кровати.
Свет тихо застонал. Правда, от чего конкретно, я не поняла. То ли от нашего диалога, то ли от того, что ерзала, лежа под ним. Задумываться мне пока было некогда:
— А еще.
— Я тебя люблю! — уже громче и суровее повторил Свет.
Донельзя довольная, с блаженной улыбкой, я потянулась и прикрыла глаза, наблюдая за возмущенным мальчиком сквозь ресницы.
— Вера! — ожидаемо не выдержал моего единоличного нескрываемого счастья он.
Упрямец. Ты ведь прекрасно знаешь, что я тебя люблю. Ты нарочно заставил меня через гордость переступить, требуя ответа о переезде сюда и не предлагая при этом ничего взамен. Теперь вернул долг и снова хочешь больше.
— Да-а? — протянула я. — Что, мой любимый мальчик?
Любимый мальчик на первой части моей реплики напрягся, а потом резко растаял. Я буквально ощутила, как расслабилось его тело, стало чуть тяжелее. А еще оказалось, что, когда мой романтичный герой доволен и смущен одновременно, он пыхтеть начинает, как еж.
— Еще! — немного ехидно прошептал он.
Решил отомстить. Ну попробуй, мой пыхтящий герой. Я, может, не такая неожиданная, как ты, но зато я — женщина. А когда женщина признается от души, она это делает незабываемо! Правда, не всегда вовремя, но это уже другая история.
Я уперлась ему в грудь ладонями и заставила перекатиться на спину. Сама села сверху, склонилась к его виску и, почти касаясь губами кожи, проговорила:
— Любимый мальчик.
Чуть отстранилась. На этот раз объектом моего внимания стали его губы. Я прижала ладонь к его щеке и очертила большим пальцем сначала верхнюю, затем нижнюю. Он едва слышно выдохнул.
— Упрямый, удивительный, сексуальный, нежный…
Свет замер и перестал дышать. Я не отрывала взгляда от его рта, но всем существом чувствовала, знала, что он пристально, напряженно смотрит на меня.
— Я люблю тебя. И ты слишком уверен в себе, чтобы не знать, что люблю.
Вот теперь я прямо взглянула ему в глаза. Мгновение он о чем-то размышлял, после чего приподнялся и медленно, осторожно поцеловал.
— Солнце скрылось за горизонтом, его последние лучи окрасили облака в золотисто-алый цвет. Вера тихо прикрыла за собой дверь и ступила на веранду, где, опершись о перила, стоял ее возлюбленный. Свет задумчиво любовался закатом и курил трубку…
— Какую трубку? — не поняла я.
— Верка! Сбилась из-за тебя, — возмутилась Карочка. — А ведь сочиняла без запинки.
— Так при чем тут трубка? Свет вообще не курит, — не унималась я.
Мы сидели под стенами Петропавловской крепости, любуясь видом Невы и Троицкого моста.
— Он и ковбойских шляп не носит. А ты не носишь длинных платьев и грубых фартуков. А еще я почему-то подумала, что ты можешь быть суфражисткой, ветеринаром, вегетарианкой и первой защитницей животных. Твоя семья отреклась от тебя из-за отказа выйти замуж за пузатого семидесятилетнего владельца банка. Поэтому ты поставила все на кон и отправилась в далекое путешествие на дикий запад…
— А русской версии нет?
— Из русского я только рекламу какого-то мыла про Настю видела. У нас эта ниша чудовищно пустая. Кроме классиков никого. Короче, не перебивай. Где-то на пути встретила ты его, такого мужественного, одинокого и с ребенком. Он спас тебя, ты спасла его. Какое, кстати, соотношение предпочитаешь?
— Спасения к спасению? — догадалась я о грядущем сарказме в адрес авторов женского чтива.
— Да. Берем скромно один к двум? Или стандартно один к пяти? Или «я у мамы комплекс в кубе», спасаем мужика в соотношении один к двадцати?
— Я сдохну его двадцать раз спасать.
— Зато ближе к эпилогу он заплачет, когда ты изящно, не запыхавшись, не вспотев и даже не матерясь, родишь ему ребеночка.
— Закругляйся!
— Нет, погоди. А злодей? А бой? А экшн? Это надо до взаимных признаний в любви, хотя можно и после. Кто у нас главный плохиш? Рано в закат. Сначала похищение героини злодеем, потом бой спасителя со злодеем, потом спаситель раненый, но недобитый, торжественно выносит героиню из пожара, в котором сгорает злодей, потом поцелуй, потом закат…
— А роддом?
— А потом роддом. Или ты думаешь, он нашу героиню не беременной выносил?
— А свадьба?
Каринка возмущенно выдохнула.
— Слушай, ты же умная. Придумай сама, куда там свадьбу впихивать.
Я засмеялась.
Мимо проплыла пестрая ладья с викингами, привлекая неизменно уйму внимания среди собравшейся на берегу ребятни. Конечно, викинги пока еще были одеты в джинсы, а поверх льняных рубах носили толстовки или свитера, но даже так, в свой тренировочный заплыв, ребята производили неизгладимое впечатление.
— Представляешь, что через неделю будет тут твориться?
— Представляю. Я Тёма приведу.
— С папой?
— Реконструкторы в пятницу высаживаться на остров будут. В пятницу наш папа работает.
— Ваш папа? — Карина не сводила с меня растерянного взгляда. — Ты сколько спишь с ним уже?
— Месяц, наверное… — я пожала плечами. — Счастливые часов не наблюдают.
— Больные тоже. Вер, ты понимаешь, что я вижу?
— Что Тёма считаю за своего?
— Верный диагноз.
Карина хотела еще что-то добавить, но в мгновение передумала и постаралась скрыть от меня вновь ожившие в ее душе страхи. Напрасно. Я боролась с тем же.
С самого первого знакомства Тём принял меня. Я находила с ним общий язык и пути подхода. В обществе друг друга мы не испытывали дискомфорт. В теории сомневаться в том, кого любишь — кощунство. В реальной жизни — распространенная практика. В конце концов, люди всегда просто люди. Сказочных принцев и принцесс не существует. Все мы подвержены страхам, соблазнам, все мы совершаем ошибки. И Свет — не исключение.
— Знаешь, Кариш, наверное, это странно, — я на секунду замолчала, собираясь с мыслями.
Подруга поняла меня без слов. Она тяжело вздохнула, придвинулась ближе, обняла и склонила мою голову себе на плечо.
— Наверное, это странно, но я не против.
— Осознанно идешь?
— Абсолютно, — я натянуто улыбнулась.
Не настолько самоуверенна, чтобы считать, что Свет не мог искать во мне по большей части маму Тёму, нежели действительно соблазнительную женщину для себя. И конечно, эта мысль, появившись, не давала покоя, пока я не усмирила ее одним простым решением, к которому вполне была готова и в котором с каждым прожитым днем утверждалась все сильнее.
— Артём — мой, независимо от Света, — я вдруг встрепенулась, чего сама не ожидала, подняла голову и взглянула в глаза Каринке. — Он умный. Очень умный, только говорить ни фига не может! У него бесподобная память зрительная. Он способен воспроизвести самые незначительные детали, при этом его голова всю эту информацию может обработать…
— В каком смысле обработать? — не поняла Карина.
— У психолога недавно малыша приводили с феноменальной памятью, но абсолютно никакого. Он запоминает все, но это такой объем информации колоссальный, что его голова не справляется. Наверное, в будущем я научусь реагировать спокойнее, только пока не выходит. У меня аж внутри похолодело, — я прижала руку к груди, указывая, где именно ощущала тот жуткий холод.
Карина смотрела на меня неотрывно и как-то затравленно.
— У него музыкальный слух. А еще нам попался отличный логопед-дефектолог. Я Тёма не оставлю, Карин, — на последнем утверждении мой боевой тембр закончился и начался умоляющий.
Как любому нормальному человеку, мне требовалась поддержка близкого. Да, я сама приняла решение, но честный отзыв Карины мне был очень нужен.
Она молчала недолго, минуту или две, показавшихся мне бесконечными.
— А я ведь с самого начала так и знала! — неожиданно громко прозвучавшее восклицание заставило вздрогнуть. — Я так и знала, что, если б не мелкий, ты бы им не заинтересовалась!
Я рассмеялась. Конечно, сказанное не было честным отзывом, скорее, попыткой поддержать близкую душу вопреки всем личным сомнениям. Или было, но лишь отчасти. Свет заинтересовал меня в тот момент, когда я начала понимать, что динозавр выходит за рамки приписанного образа. А Тём… Тём был отдельным созданием. Он напугал меня, затем удивил и привел в замешательство. Сейчас, глядя на этого ребенка, я думала о том, какой он непривычный, какой непохожий, думала о его будущем и почему-то о девушках. Повзрослев, Артём станет действительно красивым парнем, похожим на отца. И больше всего меня пугало, что его внешность и разум не найдут гармонии, что не найдется проводника, который поможет эту гармонию построить. Ну, или хотя бы поможет попытаться построить.
— Недоверием потянуло, — Кариша поежилась, как от холода.
— Не недоверием, а субъективной философией.
— И что на повестке? Жизнь? Смерть?
— Любовь, — я вновь склонила голову на плечо подруги. — Он не был динозавром никогда, это и привлекло. Хотя ты и так знаешь.
— Знаю, — вздохнула Каринчик, на этот раз озвучив истинные свои мысли.
Мы замолчали, вслушиваясь в детский смех за спиной, равномерный гул автомобильного потока, надрывные вопли чаек и рык проплывающих мимо экскурсионных кораблей.
— Вер… Этот мальчик, — Карина осеклась и тяжело, прерывисто вздохнула. Я знала, что именно она хочет спросить, и знала, насколько тяжело подбирать слова для такого вопроса. — Ты хочешь победить в сражении за его голову?
Я задумчиво покусала щеку:
— Победить? Как-то не задумывалась об этом. Слишком призрачная, далекая и неясная цель. Я хочу сразиться — так прозвучит вернее всего.
— А если у тебя ничего не получится?
— Значит, не получится. Лучше драться и проиграть, чем не драться вовсе.
— Маньячка.
— Симметрично.
В пятницу мы с Тёмом сидели на том же месте, созерцали тот же вид, жевали бутерброды, а наш папа не просто работал, наш папа укатил из страны, причем укатил почти на месяц. Позади негромко шумел новоявленный рынок, стучал молот кузнеца, изредка бряцали оружием и доспехами проходящие мимо воины. Тём поначалу на них озирался, но с каждой минутой ему становилось все хуже, поэтому он уже не обращал на них внимания.
Хуже в моем случае — это не то же, что у окружающих мам. Хуже — это значит, мой ребенок уставал все сильнее. У Тёма была еще одна особенность. Когда он утомлялся, он начинал смеяться. Сначала короткими припадками, которые со стороны выглядели, в общем, нормально. Кажется, ребенок думает о чем-то смешном. Затем приступы становились длиннее, пока не переходили в сплошное бессмысленное хихиканье. Он расслаблял руки, вжимал голову в плечи, закрывал глаза и хохотал. Чтоб такие моменты смягчить, я уводила его в места, где он мог бы отдохнуть от впечатлений и от людей. Помогало не сильно. Как с этим справляться более эффективно, к сожалению, пока не изобрела.
Задумалась, не заметила, что к нам приближается крайне мелких габаритов пес, о чем впоследствии естественно пожалела. Тёмычу нравились крупные собаки, щенки в том числе, но взрослых маленьких он не любил, а в таком состоянии и вовсе мог пнуть ногой. Свет объяснил, что нестандартная реакция у парня появилась с полтора года назад, когда одна такая псина его напугала, выскочив из-за спины с диким лаем. Короче говоря, мстителя я не поймала, собака взвизгнула, залаяла, Тём захохотал пуще прежнего, а хозяйка кинулась в атаку. Меня назвали плохой матерью, моего ребенка назвали невоспитанным садистом, обиженного жизнью пса посадили в сумку и гордо удалились. Театр абсурда, не иначе.
Улыбнувшись своим мыслям и тяжело вздохнув, я села обратно.
— Хочешь пить, — сказал Тём, протягивая мне пустую кружку.
Я достала термос, налила ему еще чая и снова задумалась. На первый взгляд может показаться, что эти дети ничего не понимают и не пытаются контролировать свои особенности. Но это только на первый взгляд. Стоит понаблюдать, присмотреться внимательнее и начинаешь замечать неочевидные, но вполне естественные вещи. За свои недолгие годы жизни большая часть малышни во многом приспосабливается к своим странностям. Хотя, вернее будет сказать: они максимально подстраивают свои странности под свои нужды и окружающую действительность. К примеру, вот сейчас между приступами смеха Тём умудрялся есть и пить. У меня бывали истерики, и, честно сознаюсь, я в такие моменты ничего делать не могу. В такие моменты водой-то давишься, а этот по сторонам смотрит, бутерброд жует и чай пьет.
Или взять мальчишку, с мамой которого разговорились с неделю назад, пока с Тёмом ждали психолога. Парню четыре, а говорить не может. Так он умеет всем телом изобразить не просто, что ему надо, а вещи посложнее: впечатления, мысли, страхи. Нашим туристам на чужбине такая изобретательность и не снилась.
— Тём хочет еще бутерброд?
— Еще бутерброд, — выговорил только половину букв, но мне понравилось.
В сложных словах он часто меняет местами слоги или добавляет новые и правильно произносит не с первого раза. Если потренировать, то запоминает и уже не путает. Слово «бутерброд» у нас относилось как раз к освоенным. В первоначальном варианте это был «брутеброд». «Гамбургер» с рекламного щита возле дома до моего вмешательства у Тёмыча звался «бумбульгер». Еще у меня на конкретный момент было непобедимое слово…
Купили мы совместно на книжной ярмарке великолепную иллюстрированную книгу о Рождестве. Красочная, уютная, запоминающаяся, с игровыми вкладышами. Тём был от нее в восторге, я была в восторге от того, что Тём в восторге, а Свет был в восторге от нас обоих над книгой и от того, как сын произносит новое незнакомое слово «гномики».
— Дыкгомики! — авторитетно повторял ребенок, тыча пальцем в милых маленьких человечков в зеленых колпачках почти на каждой странице.
В общем, мы уже неделю пытались запомнить, что «гномики» — это «гномики». И даже Карина, предательница, надо мной смеялась. Ей тоже вариант Артёма импонировал больше.
— Гно-ми-ки, — делая долгие паузы, как можно четче проговорила я.
— Гно-ми-ки, — повторил Тём.
Одна из особенностей эхоалалии, когда ты в контакте с ребенком. Ты можешь произнести слово без предисловий и знать, что он точно его повторит, не вникая, для чего повторяет и по какой причине.
— Гномики, — теперь без пауз.
— Дыкгомики, — без пауз произнес малыш.
Вот такая солянка. Родной язык для него словно иностранный, очень сложный иностранный язык. Пришлось повторить фокус с произношением по слогам. Когда-нибудь я его переборю, и он скажет правильно.
Мысли сами собой перешли к Свету и его спокойному молчаливому упрямству, которое, видимо, и помогало ему справляться в одиночку с сыном и жизнью в целом. Хотя для меня, человека из другого мира, такая его особенность выглядела больше странностью. Ни разу еще он не повысил голос несмотря на то, что поводов порой было отбавляй. Нет, он мог поругаться, но выглядело это иначе: суровый тихий низкий голос и каждое слово чеканное. А вот чтоб иначе — ни разу. Раньше всегда думала, как неприятно, как пугающе, когда кто-то небезразличный тебе срывается на крик, и как я ошибалась. Когда кто-то небезразличный тебе сжимает зубы и тихо цедит ледяным тоном минимум необходимых для ответа слов, а затем молчит и не выходит из такого состояния часами, вот что пугает. Вот от чего становится жутко.
Таким видела его только раз пока, и не я вызвала гнев, но, взглянув, поняла, что придется несладко. Не бывает так, чтоб люди не ссорились совсем. У каждого свое личное на все мнение, и сложно представить двоих, чьи взгляды абсолютно идентичны. Так просто не бывает. В романах ссора и вовсе стандартный, набивший оскомину поворот сюжета. Не могу назвать сходу ни одну дамскую книгу, где герой с героиней не вступают в конфликты друг с другом. Причем конфликты эти чаще всего наигранные и разрешаются наигранно: герой приходит с повинной головой прощения просить, это если героиня была права, а если она была не права, то он ее спасает от какого-нибудь злодея, в руки которого она попадает по собственной неправоте, и все равно просит прощения. За что в этом случае просит — дело пятое, автор придумает. Особняком стоят книги, где героиня — бой-баба: и коня на скаку остановит, и в избу, как говорится, войдет, и борщ заварит, и кочергу голыми руками согнет, и по подиуму обязательно пройдет. Тут, как правило, герой — персонаж внешне идеальный, но характером неприметный, со всем согласный, за все благодарный, вечно растерянный и больше для антуража. Героине просто ссориться не с кем. Всех врагов одной левой. Сама себе и тычинка, и пестик. Впрочем, это я уже перешла к теории авторских проблем. Женщина в своих фантазиях или книгах ищет всегда то, чего ей не хватает в жизни. Боже, сколько мужчины могли бы извлечь для себя полезного, прочти они хоть раз книги, что читают их подруги и жены. Это же открытая энциклопедия «чего хочет ваша женщина от А до Я». Удовлетворите ее, и она превратит вашу жизнь в рай. Не удовлетворите — добро пожаловать в ад.
И снова я увязла в субъективной философии.
Короче говоря, если в романах сюжет без ссор развить задача нетривиальная, то что говорить о жизни. В жизни мужчина не придет просить прощения. В жизни у него есть такая же гордыня, такой же эгоизм и уверенность в собственной правоте, с которыми придется считаться. В жизни он такой же человек. Ошибается, обжигается, болеет, боится и упрямится, а главное, о чем-то мечтает. Его книги — такая же энциклопедия желаний.
Рай стоит строить взаимно.
Тём захватил прядь моих волос и минуты две внимательно рассматривал, прежде чем отпустить. Это был первый раз, когда он заинтересовался напрямую мной. Я попыталась тут же воспользоваться ситуацией и положить ему ладонь на плечо, но не вышло.
— Идти, — проинформировал меня малый и поднялся.
— Куда?
Я бегом собрала пожитки.
— Идти.
— Куда идти?
— Идти.
Конечно, я знала, куда «идти», поскольку удерживала Тёма за руку в то время, как он пытался вырваться и побежать в сторону рыцарей. При этом его все еще на смех пробивало. Так что со стороны выглядело странно и смахивало на издевательство, но мне нужно было получить ответ. А если не получить, то подсказать так, чтоб он его проанализировал и запомнил.
— Куда мы идем? — попробовала я уже знакомую ему постановку.
— Дядя дралась.
— Дядя дрался.
— Дядя дралась, — не услышал моей поправки Артём и побежал.
Не отпускать его в таком состоянии дольше было нельзя. Слишком много людей. Каждый отдельно взятый человек в заданную единицу времени в радиусе слышимости — это минус одна капля в чаше его самоконтроля. А оглушающие негармоничные звуки — это сразу чашу до половины осушить. В «Пандоре» непроходящий ремонт то у одного соседа, то у другого. Никакая звукоизоляция не спасает от перфоратора по утрам. Тём в целом хорошо переносит звук. Музыку обожает. Но мне повезло, бывает иначе.
Вряд ли соседи, делая дыры в стенах, представляют, что где-то за этими стенами сидит ребенок, раскачивается взад-вперед со стеклянными от страха глазами, кричит и пытается, может, заткнуть уши, может расцарапать себя или рвать волосы, а родитель пытается спешно его одеть и вывести на улицу.
Чужие проблемы — чужой мир, незримый для нас мир.
— Кошечка…
Я смотрела на его уставшее, осунувшееся лицо на экране. Здесь у нас ночь и Тём давно спал, у моего Света начинался день, и он только что закончил умываться. Вот только организм хозяину не верил. Часовые пояса — неприятная вещь. А еще Света мучил факт, что я с сыном одна. И дело не в том, что он мне Тёма не доверял. Доверял и еще как! Сам косноязычно признался, что пока мы с малым наедине в кафе сидели после каруселей, он спокоен был, и его чуть позже сей факт слегка пугал. Нет. Дело было во мне. Мы прожили вместе только месяц, и вот он уже оставил меня с ребенком одну. И не на пару дней. И улетел не в соседний город.
— Не выспался, — прервала я его странное извинение.
Свет улыбнулся.
— Не очень.
Мы замолчали. Он не знал, что говорить, я не знала, что говорить. Смотрели друг на друга, как двое немых влюбленных. Удивительно легкое и приятное ощущение.
— Устала?
Хороший вопрос, только задавал он его уже в третий раз.
— Нет, — в третий раз ответила я.
Свет вздохнул и опустил взгляд на клавиатуру своего ноутбука. Что-то его беспокоило помимо временной разлуки.
— Почему ты одна была?
Угадала.
От неожиданности не сумела скрыть удивление. Кто же так в лоб спрашивает у женщины? Или просто впервые захотел спросить, оттого так неуклюже?
Как водится, Свет понял свою оплошность по моей реакции, но сворачивать в обход отказался. Упрямо поджатые губы лучше всяких слов передали его решимость.
Я подперла щеку кулаком и улыбнулась настойчивому мальчику на том конце Земли. Снова заставляет идти над пропастью. Только теперь, когда узнала его чуть лучше, походы давались легче. Слова и жесты научилась подбирать интуитивно, не тратя силы на страх или раздумья.
— Мне так больше нравилось.
— Или не одна?
Вопрос второй был задан спешно, так что прозвучал почти одновременно с моей репликой.
— Одна.
— Тот парень, Тихомир…
Свет фразу не закончил. Ему с трудом удавалось обсуждать отношения или эмоции. Каждый раз, ощущая себя некомфортно, озорной мальчик начинал шутить или замолкал. Именно так на свадьбе Кариши я получила вместо поцелуя «бип». Первый хулиган на деревне смутился, что какая-то девочка посмела понравиться, и в качестве комплимента дал ей по голове учебником.
За этой умильной мыслью я не сразу сориентировалась, кто такой Тихомир. Забыла, как бы странно ни звучало.
— Кто?
Свет сжал челюсти. Ему мой ответ не понравился. Почему — над этим я еще голову поломаю.
— На свидание с ним ходила.
— А-а, — хотела было пояснить про обеденный кофе, ради любопытства и возможности «отшить» мягко и без свидетелей, но вовремя спохватилась.
Каким бы потрясающим Свет ни был, но рассказывать о таком пока рано. Ревность — удивительное явление. Очень часто, пугающе часто я слышу, как молодые, а порой и взрослые женщины отзываются о ревности с пренебрежением или презрением. Мол, ревнует, значит неуверен в себе или того хуже — не доверяет. Чушь! Чудовищная чушь. В пределах разумного ревность — нужный и крайне важный элемент любви. Элемент, без которого страсть сохранить невозможно. Без страсти любовь становится всего лишь дружбой.
Мы не эфемерные создания из света и благочестия, мы — люди. И наши отношения — не утопия. Природа наделила нас инстинктами, подарила нам способность желать и наслаждаться. И если мужчина желает женщину, то он волей-неволей будет отгонять соперника. А если он не считает никого вокруг своей женщины соперником, то либо он эгоцентричен настолько, что мнит себя абсолютным идеалом, либо он не дорожит женщиной настолько, чтобы переживать, что она заинтересуется другим. Иными словами, если мужчина не ревнует совсем, то это повод для беспокойства, а вовсе не доказательство того, что он женщине «доверяет». Доказательством доверия могут служить только его попытки скрыть ревность.
Никогда не стоит гасить пламя ни в себе, ни в нем, но никогда и не стоит раздувать настолько, чтобы оно спалило все вокруг. С умом разведенный костер будет поддерживать жизнь в любви столько, сколько будет гореть.
Не так давно вместе, чтобы я вот так сразу дала мужчине возможность не ревновать. Рано.
— Хотела так.
Свет нахмурился, обдумывая услышанное.
— Хотела быть одна, — подсказала я.
Даже самый разумный человек, ревнуя, может с легкостью вообразить несусветную глупость. Свет вполне мог призадуматься, к какой такой части нашего диалога относилось утверждение «хотела так».
— Хотела жить в своей квартире, пить с утра кофе, работать в библиотеке, орать по вечерам Пофига из окна…
Свет улыбнулся.
— По ночам снова пить кофе и сочинять свои романы. Добрые, милые, романтичные, где все у всех всегда везде хорошо, где от секса и любви кружится голова… Ну, и за соседом в бинокль наблюдать.
Теперь он засмеялся.
— Маньячка!
Ты не первый с таким восклицанием.
— О, да! — я покосилась на часы. — Ты опоздаешь.
— Очень даже может быть, — спокойно кивнул Свет и не шелохнулся с места.
Я рассмеялась в ответ.
— Иди!
На этом мы прервались. За эту ночь он напишет не раз. Я прочту, может, сразу, а может, только утром, если усну. Потом он снова позвонит. В современном мире разлука выглядит не так пугающе, как во времена наших родителей.
Я отставила ноутбук в сторону и вытянулась на кровати. На его кровати. Моя кровать все еще находилась в квартире по соседству, и она пока меня ждала. Заколачивать пожарный выход нельзя. Хотя бы для того, чтоб суженый знал, что задняя дверь есть в наличии и всегда может быть открыта. И неважно, что ты не собираешься ее открывать. Ему об этом знать необязательно.
Пофиг запрыгнул ко мне, и с благосклонным мурчанием лег рядом, прижавшись своим теплым тарахтящим боком к моей ноге. Он прекрасно освоился в новой квартире, нашел немало укрытий, откуда Тёмыч не мог его выковырять, а привычку Света кормить питомца любимой женщины до отвала вообще считал жизненной благодатью. Новообретенное существование Пофига Кариша называла мужским раем: бабы, мясо, мордобой.
От кота мысли вильнули в иную сторону. В сторону моих пусть необоснованных, но все же страхов, связанных с «той женщиной». Называть ее матерью, даже с приставкой «биологическая», у меня язык не поворачивался. Не интересовалась она никогда судьбой ребенка, чтоб так называться. А зачать да родить — наука не великая. С этим и подростки справляются.
Слишком полюбила я двух одиноких мальчиков, чтобы однажды наблюдать, как в нашу жизнь врывается их прошлое. Прав на Тёма у той женщины не было, сама от них отказалась. Свет вспоминал о ней с неохотой и точно так же не интересовался ее судьбой. Еще поведал мне как-то наедине Альбертович, что счастье бывшей невестки давно протекало в столице с новым мужем и новым ребенком. Я от всей души желала ей стабильности и покоя, чтобы эта женщина никогда не появилась на пороге нашего дома…
В дверь позвонили.
Словно ошпаренная, я соскочила с кровати. Во-первых, незваный ночной гость мне так ребенка разбудит, во-вторых, сердце от страха в пятки провалилось. Неужели мысли материализовались?
Напротив глазка стояла знакомая блондинка.
Все-таки по мне можно легко определить, что романы пишу. Ожидаю сказочных поворотов. Только в книге бы на моем пороге сейчас возникла та особа. Это было бы логичной развязкой всего романа. Ведь тогда бы в жизни главной героини, то есть меня, появилась стабильность и однозначная уверенность, что этот этап войны за семейное счастье преодолен. Но увы…
Мила явно не меня ожидала увидеть. Не зря, видимо, в тот день на водопадах узнала ее имя.
— Чем могу помочь? — я первая нарушила молчание.
— Ничем, — проговорила гостья, глядя на меня пустым взглядом. — А Свет дома?
— Нет.
Честно говоря, я удивилась. Разве она не в курсе, где он?
— Я сменила работу, — словно отвечая на мой вопрос, проговорила Мила. — Что во мне не так?
Догадаться, что девчонка не совсем трезвая, труда не составило.
— Ты как сюда добралась?
— На метро и пешком. Что во мне не так? — ее слегка повело в сторону.
В облегающих джинсах, на каблуках, в коротком топе под расстегнутым пиджаком, пьяная, посреди ночи она выглядела, как потенциальная жертва насилия. Каким только чудом уцелела по пути сюда!
— Ты у него это хотела спросить?
Мила кивнула.
— Он не ответит.
— Я тебя ненавижу, — произнесла она с нескрываемой злобой.
У меня был выбор: захлопнуть дверь или вызвать ей такси. Будь я помладше, скорее всего, выбрала бы первый вариант. Но младше я не была.
— Заходи.
Мила шарахнулась, когда я отступила в сторону, пропуская ее внутрь.
— Хочешь знать, какая я? Заходи.
У нее тоже был выбор. Будь она постарше, развернулась бы и навсегда выкинула меня и Света из своей жизни. Но старше она не была.
Осторожно, немного испуганно девчонка шагнула через порог.
— Сядь на кухне. Я сейчас приду.
Мила колебалась мгновение, затем подчинилась.
Я проверила Тёма, и тихо из комнаты позвонила Карише. Если кто и был мне сейчас необходим, то это она.
По возвращении нашла бывшую девушку Света сидящей на краешке стула и упирающейся лбом в край стола.
— Он там, в комнате, да?
— Кто? — не поняла я, хотя и догадалась.
Милу вряд ли заинтересует ребенок, только его отец. Не того типа она человек.
— Свет.
Догадка оказалась верной.
— Нет. Там только Тём.
— Кто? — промямлила она.
— Сын.
— Он никогда не говорил про сына.
Я улыбнулась. Невероятной скрытности мужчина. Как можно было успешно утаивать личную жизнь от коллег по работе, мне, наверное, останется лишь гадать.
Мила подняла голову и смерила меня оценивающим взглядом.
— Чем я хуже?
Да вот хотя бы этим вопросом «кто». Тогда, на водопадах, он назвал имя сына, но она не запомнила, и теперь не подумала, что Тём может быть тут. И я готова поклясться, окажись она на моем месте в день нашего первого со Светом свидания, наверняка сокрушалась бы и раздражалась об утерянном из-за его ребенка совместном ужине. Она всегда будет воспринимать Тёма как помеху или довесок, но не как полноправного члена семьи. Это слишком очевидно. Да и не пытается девушка Мила относиться как-то иначе. Все, что сейчас она пытается сделать — пожалеть себя.
Так я подумала, но вслух произнесла:
— Ничем.
Как любая раненая женщина, она еще долго будет привязана к Свету, пытаясь понять, почему ей предпочли другую. И никакие разумные доводы тут не помогут. Она будет снова и снова в мыслях возвращаться ко мне, оценивая «соперницу» со всех сторон. Маниакально будет искать доказательства, что у нас со Светом не ладятся отношения, что он несчастлив, что он мне изменяет. Будет жаждать общения с людьми, которые захотят ей снова и снова повторять, что она лучше меня, и рассуждать о моих недостатках, реальных и надуманных.
Будто в подтверждение милая Мила продолжала смотреть на меня, как на товар. Не упустила ни одной детали.
Утром она вспомнит об этом визите со стыдом, но уже через пару часов найдет своему поведению оправдание и обвинит в своих бедах Веру. Любопытно, что не себя и не Света обвинит, а именно меня. Она — ангел, он — ничего не понимающий красавчик-тюфяк, а я — хитрая-прехитрая гарпия-разлучница. И пусть вся правда останется за порогом тщеславия и эгоизма, пока балом правит приятная душе слепая сказка.
— Я у тебя ночевать останусь.
Это мне уже заявила Кариша, вернувшись под утро из организованного мной заезда.
— На квартиру с этого ракурса гляну и заодно покараулю. Не дай бог вернется, красотка.
— Думаешь, вернется?
— Не знаю, — подруга пожала плечами и тихо застонала, потягиваясь на диване в гостиной. — Старость пришла — спина болит. Мила наша молчала всю дорогу и носом клевала. Еле растолкала, чтоб в квартиру поднять. А что там ей в голову взбредет после пробуждения, кто предугадает? Она еще что-нибудь тебе говорила?
Я вздохнула и легла на пол рядом.
— Да. Сказала, что я старая, чтоб рожать ребенка.
— Очаровательно.
— Я тоже так подумала.
— А Свет что думает?
— Мы об этом не говорили еще. Но вообще он мне сознался, что у маменьки моей обо мне многое выведал. Она ему даже умудрилась «нечаянно» рассказать, что я таблетки после той операции пью. И про саму операцию тоже.
Кариша от переизбытка эмоций руками всплеснула.
— Я тебе тогда говорила! С ним начинаешь диалог, а потом как в тумане!
Я рассмеялась.
— Знаю. С ним нельзя ничему удивляться.
— Как думаешь, — после недолгой паузы едва слышно проговорила Карина, — Мила… Это и был злодей в твоей сказке? Тот самый, с которым героиня в конце всегда сражается. Или им был Тихомир? Или еще может оказаться бывшая жена?
Как ни крути, а мы подруги. Мысли схожие и вопросы схожие.
— Мила мало похожа на злодея, бывшую жену Света я никогда не видела, Кох-старший тоже на роль плохиша не годится. Да и жизнь сама по себе мало напоминает сказку. Вереница случайных встреч и событий, у которых нет четкого плана. Нет пролога или эпилога, нет разбиения на главы. Нет добрых и злых персонажей. И итоговой битвы не бывает. Жизнь вся целиком, сама по себе, уже непрерывная итоговая битва.
— Ты про Тёма?
— И про него тоже.
— Мы точно едем не туда!
— Навигатор сказал, что нам точно туда.
— У меня на карте от Рисана до Херцег-Нови нарисована нормальная дорога! Это не нормальная дорога, — я ткнула пальцем в лобовое стекло, туда, где прямо перед бампером нашего автомобиля в неизвестность вела асфальтированная полоса шириной меньше трех метров.
Близко к полосе подступали деревья с густой кроной, коварно маскируя обрыв с одной стороны и уходящий вверх крутой подъем горы — с другой.
— Почему не нормальная? Асфальт-то есть.
— Но машин-то нет! Ни за нами, ни навстречу еще ни одной не попалось.
— Кошечка, если нам встречная машина попадется, мы километра два задом сдавать будем до ближайшего расширения, — Свет коротко посигналил, вписываясь в очередной крутой поворот.
— Я об этом и говорю.
— О чем?
— О том, что это не может быть нормальная дорога.
— Почему?
С тихим обессиленным рычанием я постучала себя по лбу картой.
— Что такое? — наигранно обеспокоенно поинтересовался Свет.
Вместо ответа у меня получился нервный смешок.
— Считаешь, надо повернуть обратно?
— Да!
— Ну ладно, — озорной мальчик пожал плечами и остановился.
Я выдохнула, запоздало сообразив, в чем дело. Конечно, он и сам прекрасно знал, что навигатор подводит, давно принял решение развернуться, просто искал подходящую площадку, а со мной спорить… так это его любимое занятие, и он всегда находит пути эти споры спровоцировать.
— Так?
Теперь мы ехали в обратную сторону.
— Так, — я состроила недовольную гримасу.
Свет на секунду взглянул на меня со своей привычной сногсшибательной улыбкой на губах.
— Ты как-то нахмурилась. Почему?
— Корова! — радостно провозгласил с заднего сиденья Тём.
Теперь он выговаривал все буквы, за исключением «р», поэтому у него получилось уже хорошо понятное «коова».
Автомобиль резко затормозил. На дороге перед новым витком серпантина действительно стояла «коова». Красивая, с колокольчиком на шее. Она лениво жевала и не менее лениво нас изучала.
— Точно, малыш, — подтвердила я, гадая откуда она могла здесь появиться.
— Горная корова, — сочинил поправку Свет.
— И кто задом будет сдавать? Мы или горная корова?
— Давай спросим.
Среагировать я не успела, наш находчивый водитель действительно открыл окно и, высунувшись, довольно громко проговорил:
— Мадам, нам бы проехать!
Дальше я своим глазам не поверила. Каким-то чудом мадам его поняла. Она сначала пошла к одной обочине, но там был обрыв, так что она развернулась и отправилась ко второй. А там уже вполне резво полезла наверх, за деревья, по одной ей известной тропе.
— Невероятно! — искренне восхитилась я.
— Травку кушать, — поддакнул Тём.
— Выйдешь за нас замуж?
— Й… М… А? — не вписалась Вера в новый виток диалога.
— Спрашиваю, замуж за нас выйдешь?
Год назад я бы начала мямлить и размышлять о том, какой Свет непредсказуемый и странный. Но это было год назад. Теперь надолго выбить меня из колеи не выйдет.
— А можно это было спросить не между гордым горным жвачным и поисками трассы до Херцег-Нови?
— Можно, — согласился как ни в чем не бывало потенциальный муж. — Но у меня с романтикой проблемы. Красиво говорить не умею и в свечах, цветах обязательно портачу. Зато врасплох заставать умею. Так выйдешь или да?
— Или да?!
— Ответ принят.
— А-а! — я не удержалась от возмущенного возгласа, потом и от смеха тоже не удержалась. — Я не говорила «да»!
— Как не говорила? Только что второй раз сказала.
Я снова зарычала и снова постучала себя картой по лбу. Потом засмеялась еще, потом подумала и тихо проговорила:
— Я тебя люблю.
Свет едва заметно расслабился, протянул правую руку и на мгновение коснулся кончиками пальцев моего бедра. Я дала согласие серьезно, и он безмолвно обрадовался. Никакие красивые, банальные жесты никогда не заменили бы той искренности, с которой он делает все, что затрагивает меня или сына. Никогда.
Вот такая вот сказка о любви, в которой есть Артемий, Свет и Вера, в которой Тихому Миру предпочли «Пандору», а Милу не считали милой, в которой Карине не страшны никакие шторма, даже если на борту ее судна Жорж, и в которой нет никого преданнее Рудольфа.
— Значит, любишь? — отвлек меня от размышлений первый на деревне хулиган.
— Люблю.
— Сильно любишь?
— Сильно люблю.
— Это хорошо.
— В каком смысле хорошо?
— В смысле восемьдесят девятой страницы.
— Опять?!.