Просьба НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик-Ток, Инстаграм*, Твиттер, Фейсбук*, а также Пинтерест, Тамблер и им подобных сервисах и сайтах.

*принадлежат компании Meta, деятельность которой, запрещена на территории РФ.

Эта электронная книга является произведением художественной литературы.

Нико

Умоляющий несчастный передо мной жалкий, и я устал.

Наши сведения должны быть ложными, и он ничего не знает. Иначе он наверняка уже выложил бы всё, что мог.

Я трудился над ним до тех пор, пока мои костяшки не превратились в кровавое месиво, а мой член стал твёрдым.

Насилие всегда вызывает у меня желание секса. Это моя причудливая особенность.

Я последний раз бросаю на него взгляд, затем поворачиваюсь к Джеймсу, моей правой руке.

— Не думаю, что он что-то знает. Он бы заговорил.

— Согласен, — говорит Джеймс.

— Ты можешь вызвать уборку?

— Само собой, Нико.

— Уборка? — выкрикивает мужчина. — Нет. Подожди. Я знаю, что это значит. Ты не можешь быть серьёзным. Я ничего не сказал… ты сам это сказал — я ничего не знаю.

— Теперь знаешь, — говорит Джеймс, вытаскивая пистолет из-за спины.

Я выхожу из комнаты, тихо закрывая дверь и ухожу по коридору, вытирая кровь с рук шёлковым платком с монограммой.

Моя обувь — Gucci.

Мой носовой платок — Hermes.

Мои часы — Rolex.

Мои грехи? Бесценны.

Я покидаю грязный, сырой склад, и сажусь в свою машину, наслаждаясь урчанием двигателя на полной мощности, когда завожу её. Эта малышка никогда не разочаровывала меня. Я ещё не устал от неё, в отличии от почти всего остального в моей жизни.

Скучно.

Мне так чертовски скучно.

Христос, это повторяющееся дерьмо. Почему люди настаивают на лжи, когда они, должно быть, знают, что мы получим от них правду так или иначе? Человеческая натура никогда не прекращает удивлять меня. Может это потому, что они понимают, что умрут в любом случае? Если бы я оказался в таком затруднительном положении, то хотел бы, чтобы всё прошло безболезненно. Я бы рассказал им то, что они хотят, а потом получил бы пулю, вместо того, чтобы подвергаться длительному избиению. Уроды. Тупые грёбаные уроды. И теперь у меня разбиты костяшки. Снова. Всё же насилие — это всегда хороший выброс адреналина. Я поправляю свой стояк и спокойно выезжаю с подъездной дорожки на окраину Лондона.

Не желая находиться в компании своей семьи этим вечером, я направляюсь в клуб, где, как я знаю, будет большинство наших людей.

Это притон, но это наш притон. Для нас это место — не более чем тусовка. Большинство людей о нём не знают, и оно явно мрачновато. Нам это нравится. Несколько бильярдных столов, полный бар, женщины. Один из мужчин увлекался дартсом и установил доску для игры в дартс, и это было весело, пока не началась драка, в которой другой мужчина метнул дротик прямо ему в горло. Попробуйте объяснить это в отделении неотложной помощи. Так что теперь доска для дартса исчезла.

Я проезжаю дорогие районы Лондона. Здесь расположены наши семейные офисы. Здесь находится неприметный джентльменский клуб моего отца. Место, куда он ходит, чтобы притворяться старым и таким-уж-благородным. Как и парикмахерская и салон красоты матери. Мои охотничьи угодья несколько менее благополучны.

Ещё через десять минут езды пейзаж сменяется на более грязные окраины Сохо. Даже это место сильно пострадало от дубинки джентрификации¹. Бьюсь об заклад, это был взрыв в шестидесятых и семидесятых. Какое это было бы время для жизни. Музыка, контркультура. Теперь всё так контролируемо и безопасно. Этот район живое тому доказательство. Хипстеры переехали сюда, а проститутки уехали, и всё это стало скучновато.

И всё же это предпочтительнее, чем уёбки, которые слоняются по Белгравии, считая себя королями мира. Сохо гораздо честнее и правдивее.

Неоновый свет мигает над задней дверью нашего логова. Я паркую машину и закрываю её. Никто здесь не тронет мою малышку. Все знают кто я, и кто мои люди. Тем не менее, она дорога мне, и я забочусь о том, что принадлежит мне.

Когда я попадаю внутрь, на меня обрушиваются три вещи.

Волна шума: басы настолько громкие и глубокие, что мои кости вибрируют.

Тепло и жара, здесь почти как в парной.

И запах. Аромат дыма, алкоголя, и секса.

Я взбегаю по короткой лестнице и прохожу сквозь распахнутую дверь в большое открытое пространство.

В самой комнате шум достаточно громкий, чтобы мои проклятые зубы дребезжали, и я с раздражением смотрю на звуковую систему.

Бармен бросает на меня взгляд, как будто чувствует моё раздражённое присутствие, и благоразумно подходит к музыкальной системе и убавляет звук.

Верхний свет направлен на бар в задней части комнаты и на бильярдные столы в стороне. Над маленькой сценой в дальнем конце, где одинокая женщина танцует под музыку, есть прожектор. Один взгляд на неё говорит мне, что она не в себе из-за какого-то вещества, или чего-то ещё.

Некоторые из моих мужчин играют в бильярд. Некоторые выпивают. Несколько наблюдают за женщиной, но двое, или трое находятся с женщинами в своих тёмных нишах.

Я говорил уёбкам об этом. Если бы полиция решила устроить у нас облаву и обнаружила парней, занимающихся сексом в помещении, имеющем лицензию на продажу алкоголя, у меня были бы проблемы, и, возможно, мне сказали бы, что мне нужно подать заявление на получение лицензии на бордель.

Это не грёбаный бордель.

Я даже представить себе не могу, какой стресс случился бы у моей матери, если бы к нам пришли с обыском и сказали, что мы содержим бордель. Она бы упала в обморок. Мой отец, скорее всего, присоединился бы к ней.

Эти женщины не шлюхи, ну, не официально. Но вполне могли бы быть. Они здесь для острых ощущений, или выпивки и кокса, или подарков. Дорогие побрякушки, которыми уродливые ублюдки вроде Павла должны разбрасываться чтобы заинтересовать женщин — затратны.

А может, дело в опасности. От этого, наверное, их трусики тоже намокают.

На коленях у Павла, лицом вперёд, сидит блондинка с большими сиськами, и когда он поднимает и опускает её, я осознаю, что он трахает её. Её трусики сдвинуты в сторону, а его член торчит из штанов, исчезая каждый раз, когда она опускается. Он проскальзывает в её киску, а затем снова появляется, как блестящий леденец на палочке, когда она поднимается до самого кончика, прежде чем снова скользнуть вниз.

Если она такая мокрая, как говорит его член, значит, ей это нравится, и я не понимаю, потому что он уродливый, глупый и грубый. Должно быть, он один из тех опасных торчков, которые у нас ошиваются. Это похоже на тех девушек, которые хотят присоединиться к банде мотоциклистов, или которые любят бойцов в клетках. Из-за опасности они становятся мокрыми. Не мне судить. Я тот парень, у которого эрекция от избиения кого-то.

Павел хватает блондинку за сиськи и оттягивает её топ в одну сторону, освобождая их.

Они весьма впечатляющие, и мой стояк почти полностью возвращается.

В стороне от всего этого сидит темноволосая женщина. Она внимательно смотрит на свою бутылку пива, крутит её, изучает этикетку, как будто в ней заключён секрет жизни.

Она не желает здесь находиться, и я уверен, что она пришла с блондинкой с большими сиськами.

Мне нравится тот факт, что она не хочет быть здесь. Не знаю, какого хрена я делаю, но, похоже, у меня странная тяга к высокомерным девушкам из британского светского общества. Мне нравится их роскошь. Мне нравится омрачать их полированный блеск и позволять частичкам моего греха проступать на их фасаде «хорошей девочки».

По правде говоря, они мне очень нравятся, но найти невинную девственницу в Лондоне — всё равно, что найти горшок с золотом на конце радуги. Невозможно, блядь.

Всё же, она почти то, чего я хочу. Немного неуверенная, нервничающая, и… она поднимает взгляд, и мой член проявляет несомненный интерес — о, да, осуждающая. Она ненавидит то, что происходит вокруг неё.

С ней будет непросто.

Я подзываю бармена, и он приносит виски со льдом. Киваю в знак благодарности и сажусь на свободное место возле брюнетки.

— Ты не выглядишь счастливой от того, что находишься здесь.

Её голова дёргается, как будто я ткнул в неё электрошокером. Её глаза блуждают по чертам моего лица и расширяются, когда останавливаются на моём шраме.

— Моя подруга с твоим… другом, — она пьёт своё пиво и ковыряет пальцами этикетку.

— Он не мой друг, — говорю я.

— О. Прости.

— Не нужно извинений.

Я смотрю на неё и сдерживаю улыбку. Она так чертовски нервничает. От этого мой член становится твёрже, чем когда-либо за долгое время.

Затем она делает кое-что странное. Она смотрит на часы на запястье. Это быстрое движение. Мимолётный взгляд, после которого её запястье возвращается под барную стойку, пока другой рукой она ковыряет пивную этикетку. Выделяются две вещи. Во-первых, этот взгляд был не нервным, а деловым. Во-вторых, она носит часы Cartier, которые, если только это не подделка, стоят кучу денег.

Она, блядь, проститутка?

Я убью Павла, если он нарушил мои правила и зашёл слишком далеко, пригласив на ночь проституток. Нам сейчас не нужно это дерьмо. Совет директоров законной части нашей компании уже дышит в затылок моей семье.

Она смотрит на меня, нервная и неуверенная, и я действительно смотрю на неё в ответ. По-настоящему воспринимаю её. Язык её тела говорит о неуверенности, но её глаза — в них нет страха или нервозности. Они закалены.

Я придвигаюсь ближе.

— Кто заплатил тебе?

— Что? — она моргает, глядя на меня, будто ей дали пощёчину. — Заплатил мне?

Отличная игра.

— Да. Чтобы быть здесь и изображать из себя маленькую мисс Невинность.

Теперь она смеётся.

— Никто не платил мне, Нико.

Она знает моё имя. Что за хрень?

— Я фанатка. Это была небольшая игра, потому что мне нравится притворяться невинной маленькой мухой, попавшей в паутину большого, плохого паука. Ты — самый большой и самый плохой из всех. Как я уже сказала, я твоя поклонница.

Теперь она направляется на опасную территорию.

— Что, чёрт возьми, это значит? — вряд ли я рок-звезда, так что это странный выбор слова с её стороны.

— Мне нравится твоя работа. Я нахожу её… захватывающей, — она наклоняется ближе. — Твой большой друг, в данный момент трахающий мою подругу, рассказал мне, что тебе нравятся… немного более состоятельнее, чем я. Немного паиньки². Так что я решила сыграть роль.

— Ты хочешь сказать, что ты и твоя подруга — фанатки преступных группировок? Это ниша для фанатов.

Она пожимает плечами.

— Я работаю на Картера Джонсона. На самом деле, он хочет, чтобы я была в офисе в шесть утра, так что я не могу задерживаться допоздна сегодня. Или я могу превратиться в тыкву.

Картер Джонсон. Что ж, это интересно. Он ещё не на моём уровне, но старается. Он также не входит в нашу прямую сферу деятельности, так что не является конкурентом. Тем не менее, её присутствие здесь означает, что она может быть шпионкой.

— Я не шпионю за тобой, — смеётся она, будто читает мои мысли. — Картер не интересуется, что у тебя есть, или чем ты занимаешься. Он хочет расширить сферу азартных игр. Можно получить много прибыли, наживаясь на тех, кто готов бросить всё на последнюю ставку, — она надувает свой красивый ротик и снова ковыряется в этикетке. — Даже так, его рынок сильно отличается от твоего. У тебя казино высокого уровня, у нас — низкие ставки. Вы ни в коем случае не конкурируете.

Её рука скользит по горлышку бутылки, поглаживая его, пока не упирается в основание, а мизинец проводит по потёртому дереву барной стойки. Ногти у неё короткие, аккуратные, бледно-розового цвета. В голове мелькает образ этих пальцев, ласкающих мой член, и я наклоняюсь ближе.

— Так ты моя фанатка, почему? Тебе нравится моя торговля драгоценными металлами?

Она смеётся, и этот смех глубокий, гортанный, и сексуальный.

Ладно, может то, что она не маленькая мисс невинность не так уж и плохо. Сегодня я так заряжен адреналином, что было бы плохой идеей лечь в постель с девственницей. Но эта девушка знает, чего хочет.

— Не-а, — говорит она, пожимая одним плечом. — Это скорее шрам, глаза, тело. Я видела тебя здесь. Мне нравилось то, что я видела. Когда Мисти, — та, что прыгает на члене твоего вышибалы, начала возиться с ним, я спросила, можно ли мне присоединиться однажды ночью.

Её глаза расширились, когда она увидела мой шрам вблизи, и я воспринял это за страх, хотя, вероятно, это было что-то другое.

— Здесь шумно и неприятный запах. Хочешь пойти куда-нибудь, где потише? — это отстойная фраза, но рыбка была у меня на крючке до того, как я узнал, что собираюсь рыбачить. Сейчас мне не нужна хорошая наживка.

— Да.

Просто. Легко. Прямо. Почему бы мне не делать так чаще? Вместо заносчивых стерв, к которым у меня, похоже, странная склонность.

Мне нравятся избалованные и богатые, но сегодня я собираюсь повеселиться с…

— Как тебя зовут?

— Пиппа.

— Пойдём, Пиппа, — я соскальзываю с барного стула и протягиваю руку.

Она принимает её и улыбается.

Нико

Тонкая струйка пота стекает по моей коже, когда я двигаю бёдрами.

Пиппа стоит перед зеркалом в полный рост в углу комнаты, облокотившись на антикварный французский столик у изножья моей кровати. Её лицо краснеет, когда она видит в зеркале как мы трахаемся.

Я наматываю её волосы на кулак и крепко натягиваю их над кожей головы.

— Блядь, да, — кричит она.

Я лениво шлёпаю её по заднице, и смотрю, как она покачивается, затем делаю это снова, любуясь покраснением её кожи.

Мы находимся в холостяцкой квартире, которая есть у меня в городе, и здесь нет ничего, что могло бы пригодиться её боссу, даже если она шпионит за мной. Вряд ли, ведь это было бы равносильно желанию умереть.

Интересно, что подумает Картер Джонсон о том, что одна из его подчинённых трахается с другим боссом.

Эта мысль заставляет меня ухмыльнуться.

— С чего ты смеёшься? — спрашивает Пиппа, задыхаясь от глубокого толчка.

— Мне интересно, что бы Картер сказал на это.

— Он счёл бы это слегка забавным.

— Может, он бы ревновал. Возможно, он сам хотел бы попробовать тебя.

— Нет. Картеру нравятся парни. Он с гораздо большей вероятностью захотел бы попробовать тебя, Нико.

Я откладываю эту информацию, и на краткое мгновение задумываюсь о том, чтобы покопаться ещё, но затем её руки так сильно сжимают стол, что костяшки пальцев белеют. Её тугая киска пульсирует вокруг моего члена, и она прижимается ко мне, из-за чего я теряю ход своих мыслей.

Отпуская напряжение, беспокойство о дерьме, которое происходит с нашим бизнесом, раздражение на Павла за то, что он в открытую трахает девочек в клубе, я перестаю сдерживаться и трахаю её сильнее и быстрее.

В зеркале мы похожи на двух животных, а не на цивилизованных людей, и от этого зрелища я окончательно теряю самообладание, когда наполняю презерватив.

Целуя её в плечо и шлёпая по заднице, я вытаскиваю член из Пиппы и прохожу в ванную комнату, где избавляюсь от презерватива, затем пью воду из-под крана.

— Могу я принять душ? — спрашивает Пиппа.

— Нет. Мне нужно идти, — говорю я.

— Что? Ты выгоняешь меня? Это мудацкий поступок³, — она права, но раз уж я кончил, то хочу, чтобы она ушла. Мне нужно разобраться со многими вещами. Можно было бы ей об этом сказать, но я не люблю привязывать к себе людей таким образом. Это слабый, жалкий ход. Лучше быть честным и дать им понять, что всё кончено.

— Я пришлю тебе большой букет цветов завтра, — я улыбаюсь ей.

— Я бы предпочла второй раунд.

Я хватаю её за запястье и сжимаю его достаточно сильно, чтобы причинить боль. Её глаза расширяются, и она стонет. Ладно, это не та реакция, на которую я рассчитывал или ожидал, но из-за этого я снова становлюсь твёрдым.

— Мне это нравится, Нико.

Боже, это заманчиво, но она работает на человека, который может и не является прямым соперником, но он, безусловно, опасен и работает близко с моим участком земли.

— Что ты делаешь для Картера? — спрашиваю я, поглаживая большим пальцем внутреннюю сторону её запястья.

— Я его ассистентка. Я веду его дневник, организовываю встречи, и, прежде чем ты начнешь беспокоиться, скажу, что ты ничего от меня не добьёшься.

— Ты уже сказала мне, что ему нравятся парни.

Она смеётся.

— О, Нико, он и сам бы тебе об этом сказал.

Мой телефон жужжит, и я иду к комоду, смотрю на него и вздыхаю. Сообщение разрушает все остатки вожделения. Блядь.

— Прости, Пиппа, но мне действительно пора. Мне нужно уехать из города сегодня вечером, — я переворачиваю её запястье и целую внутреннюю сторону. — Ты не любишь цветы?

— Нет.

— Что тебе нравится?

— Ну, если второго раунда не будет, то я ничего не хочу. Нико, ты подарил мне чертовски сильный оргазм. Ты мне ничего не должен. Я не куплена и не оплачена.

Она хватает свою сумку, и я замечаю, что это Chanel. Тогда всё просто. Я позвоню в один из больших лондонских торговых центров, и попрошу доставить для неё что-то утром.

— Если тебе когда-нибудь захочется ещё развлечься, ты знаешь, где я.

— Да. Я знаю. Но я не хочу. Я не прихожу дважды.

Её лицо сникает, но она исправляется. Они все одинаковые. Как бы они не старались играть по мужским правилам, им всегда хочется большего. Я редко этого хочу.

Я ещё раз шлёпаю её по заднице, когда она выходит за дверь, и не обращаю внимания на гневный оскал, который заработал. Захлопнув дверь, я возвращаюсь к своему телефону.

Эндорфины после секса исчезают в порыве кислотного гнева.

Приезжай в загородное поместье. Как можно скорее. Предпочтительнее вчера. Мы с матерью хотим срочно поговорить с тобой.

Мой отец — заносчивый, властный, высокомерный ублюдок. Я стискиваю зубы, когда читаю и перечитываю надменное требование. Что, чёрт возьми, теперь?

Я решаю не уезжать сегодня. Пусть подождут день или два.

После того, как смыл с себя Пиппу, я проскальзываю меж своих шёлковых простыней, и закрываю глаза.

Следующим утром моё дерьмовое настроение только ухудшается. Совет директоров требует встретиться на следующей неделе. Блядь. Уверен, поэтому отец прислал свою повестку. Совет слишком долго был занозой в моей заднице. В этом и заключается проблема ведения легального бизнеса. Если бы мы были в старой стране, со старыми порядками, я бы быстро и жестоко расправился с теми, кто усложняет жизнь. К сожалению, капитализм, как ни крути, не позволяет убивать открыто.

Быстро принимаю душ и одеваюсь, не утруждаясь позавтракать, и отправляюсь в путь до часа пик.

Я отправляю сообщение Джеймсу, чтобы он пробыл здесь пару дней, а потом уехал из города в деревню. Когда я наконец подъезжаю к дому нашей семьи, то сдерживаю горький смех. Отец купил эту громаду, потому что считает, что в ней он выглядит как деревенский помещик. Самое забавное, что это современный дом, построенный в начале девятнадцатых-двадцатых годов так, чтобы выглядел как старинный. Это глупость. Подделка. Мой глупый отец купился на эту безвкусную фальшивку.

Он зачал меня, и я уважаю его за это и за его способность сохранять различные синдикаты в Италии под контролем Андретти. Но в последние годы он всё чаще принимает необдуманные решения. Я поддерживаю его желание переключить большую часть деловой активности на законные интересы, но по практическим и денежным причинам, в то время, как, я уверен, он хочет сделать это, чтобы лучше вписаться в британское общество. Он так очарован этими ублюдками, но они не лучше нас. На самом деле, я бы сказал, что многие из них намного хуже. Заносчивые, глупые Итонские мальчишки⁴, которые живут в телах взрослых мужчин, которые никогда не делали ничего по-настоящему мужественного в своей жизни.

Они из тех, кто считает, что стрелять по птицам — это воплощение крутизны.

Уёбки.

Экономка открывает дверь до того, как я достигаю нижней ступеньки.

— Мистер Андретти. Добро пожаловать, сэр.

— Спасибо, Лиза.

Я прохожу мимо неё и вручаю Дживсу своё пальто. Это не его настоящее имя, но мы с сестрой прозвали его так, потому что он носит форму дворецкого, что чертовски смешно. Держу пари, он ненавидит то, как низко пал. Когда-то он работал на герцога Росфорта, а теперь, несмотря на всё его историческое наследие, работает на гангстера в притворном историческом доме, который с таким же успехом мог быть построен парком развлечений.

— Нико! Дорогой, — мама выбегает из гостиной и заключает меня в свои объятия. — Постарайся не заводить его, у него снова высокое давление, — шепчет она.

— Он способен сам довести себя до такого состояния, — отмечаю я.

Она вздыхает.

— Нико. Я люблю тебя, но ты знаешь, что у нас не может быть ещё больше семейных скандалов. Твоя сестра и так нанесла достаточно вреда.

— Я ничего не сделал, — протестую я.

— Да, ты сделал, мальчишка, — раздаётся крик.

О, чёрт меня побери. Если он начинает это с «мальчишки», то мы закончим тем, что будем кричать друг на друга, а мама будет плакать.

— Что, чёрт возьми, я сделал? — требую, врываясь в гостиную.

Он сидит на ужасном, жёстком диване, на котором, по его мнению, располагают свои задницы богатые британцы, и потягивает чай.

— Ты снова в газетах.

— Что? — я бросаю взгляд на прессу на мраморном столе перед ним.

Он поднимает газету, переворачивает пять страниц, а потом машет ею мне. На меня смотрит лицо. Знакомое. Поэтому я редко возвращаюсь повторно. Это лицо звезды сериалов. Женщина, с которой я трахался несколько раз и которая становилась всё более навязчивой. В конце концов я оторвал её от себя и бросил на произвол судьбы.

Судя по всему, её судьба сложилась так, что она выпила две бутылки таблеток с бутылкой шампанского и ей промыли желудок, если верить заголовку.

Ебать.

— Она упоминала обо мне?

— Нет, идиот. Но в газетах есть фото, где ты с ней в каком-то убогом клубе, и ты последний мужчина, с которым она связывалась. Одна из её подруг говорит: «Она была так увлечена Нико Андретти, хотя мы все пытались сказать ей, что он — плохие новости»⁵.

— Плохие новости, — выкрикивает мама, будто это худшее, что она когда-либо слышала.

— Знаете, вы оба так отчаянно пытаетесь вписаться сюда, но вместо того, чтобы показать стойкость духа⁶, как это делают британцы, вы всё ещё слишком драматизируете.

Отец встаёт и тремя удивительно бодрыми шагами оказывается у меня перед носом. Он ударяет меня по голове газетой.

Я сжимаю руки в кулаки. Он мой отец. Я бы не ударил его в ответ, но, Боже мой, иногда меня охватывает сильное желание.

— Совет директоров назначил встречу. Они хотят, чтобы ты покинул компанию.

Я смеюсь с этого.

— Это я — компания.

— Сын, они могут избавиться от тебя, — он бросает газету на стол.

— Пусть. Кому не похуй? — если придётся, я создам другую компанию, и проведу вражеское поглощение. Я мог бы разобраться с этим по-своему, если бы старик дал мне больше свободы действий. Несколько удачных угроз тут и там сработали бы на ура. Он слишком обеспокоен тем, что старые пройдохи из его джентльменского клуба могут услышать о его сыне-головорезе, и поэтому решительно против этого.

— Мне не похуй! — он начинает выкрикивать в мой адрес ряд итальянских ругательств, что в переводе означает приблизительно: ты хочешь трахнуть души наших мёртвых предков, тупая свинья?

— Совет директоров имеет значение, — спокойно говорит мама.

Она всегда пытается сгладить ситуацию, и у неё есть право голоса, но в конечном итоге она всегда поддерживает отца, как и подобает её воспитанию. Ей приходится уговаривать и льстить ему, чтобы он двигался в нужном ей направлении. Наверняка, быть ею — утомительно. Я всегда считал, что у неё вдвое больше ума, чем у моего отца, но ей приходится использовать его, чтобы мягко манипулировать мужем, заставляя делать всё так, как она считает нужным.

— Пока ты не сможешь получить достаточно рычагов влияния, чтобы сделать членов клуба, недовольных твоим поведением, ненужными, — они имеют значение. Нравится тебе это или нет, — она права, и это только больше меня бесит.

— Наша власть не заключается в этом совете директоров и этой компании, — я закипаю. — Она — в пропитанной кровью земле нашей родины.

— Да, Нико, это так, — моя мама вышагивает, её волосы так туго закручены в элегантный шиньон, что, должно быть, ранят кожу головы. — Нам нужна легитимность, которую дают нам совет директоров и компания. Всё труднее вести дела по-старому. В регионе твоего кузена вся община ополчилась против семей. Их вытесняют.

Я не спорю, потому что, когда я спокоен и не раздражён, я знаю, что она права.

Если вести дела законно, можно получать гораздо больше денег без огромных рисков. Многие наши богатства связаны с торговлей драгоценными металлами, и в этом мире существует удивительная текучесть и проницаемость границ между незаконным и законным.

Имея крупное юридическое лицо, можно избежать слишком тщательного контроля. Кроме того, это отличный способ отмывания денег. Обычные направления, как казино, так тесно связаны с преступным миром, что любой, кто в них инвестирует, считается мафией. Конечно, они есть и у нас, ведь через казино можно столько отмыть, но это рискованно.

Недвижимость и роскошные курорты — не такой большой риск. Я понимаю, почему мы ведём организацию в том направлении, в котором ведём, мне просто не нравится, когда это влияет на то, как я проживаю свою грёбаную жизнь. Я ни перед кем не отчитываюсь.

— У нас есть решение, — говорит мама. — Твой отец много думал об этом, — её глаза умоляют.

Она умоляет меня послушать и, хотя бы выслушать его.

— Да, это успокоит всех и заставит совет отступить. Как только они это сделают, ты сможешь работать над тем, чтобы сделать более проблемных членов неактуальными. Но нам нужно время, — говорит отец, смахивая волосы с высокого лба.

Я мог бы сделать создателей проблем неактуальными уже завтра, но отец не позволит мне их убрать, так что вот так мы здесь.

— Что за решение?

Мне не понятно, что, по их мнению, успокоит совет. По мне, так они — кучка старомодных пуритан⁷. Если бы я был главным, создавая это дерьмо, я бы не позволил им иметь столько власти. Наверняка я бы проверил их личные убеждения более тщательно. В том, что этого не произошло, виноват мой отец.

— Ты женишься, — говорит отец.

Я разражаюсь смехом.

— Прости. Я не расслышал. Мне показалось, что ты сказал, я должен жениться. Очевидно, что это не так, так как это абсурдная идея.

— Нам нужно, чтобы ты сделал это, Нико. Ради бизнеса и ради семьи, — мама берёт моё лицо в свои ладони, её кожа сухая на моих щеках, — Пожалуйста, мой сынок. Сделай это ради имени и чести Андретти.

Так это больше, чем бизнес? Это также о нашей чести? Ну нахуй, они действительно собираются надавить на это, причём сильно. Их решительные лица говорят мне всё, что мне нужно знать.

— Жениться на ком? Мама, я не могу просто взять и вырвать невесту из воздуха. Иисусе.

— Мы нашли кое-кого, — говорит она. Её лёгкая улыбка подсказывает мне, что она имеет в виду, что это она нашла кое-кого.

Отец может быть тем, кто устанавливает закон своим криком и вспыльчивостью, и, в конце концов, именно он наверняка будет договариваться с другой семьёй, как и должно быть, но мама решит, кто будет этой женщиной. Я могу только молиться, чтобы она поступила правильно. Хорошая молодая девственница из старой страны — не так уж и плохо. Я смогу испортить её именно так, как мне понравится, и подстроить её под свои самые тёмные желания.

Мама улыбается мне.

— Это идеально. Чистый брак по расчёту. Тебе не нужно ни любить её, ни прикасаться к ней, — она приглаживает свои волосы. — На самом деле, её отец запретил тебе к ней прикасаться. Вы с ней поженитесь, совет успокоится, а ты получишь год. Год, в течение которого ты должен сделать свой ход и лишить тех, кто доставляет неприятности, их акций и власти, но правильным способом. Без кровопролития. Твоя невеста получит хорошее вознаграждение, а мы — репутацию её старой английской фамилии.

Значит, не милая юная девственница с родины. Хреново.

— Кто она?

Она кашляет, и её щеки краснеют. Мама кладёт руки мне на плечи, и я сразу понимаю, что ответ мне не понравится.

Я делаю шаг назад из её объятий, но её лицо остаётся непоколебимым, как и у отца.

Они заставят меня это сделать. Это будет какая-то ужасная дочь британских аристократов с зубами, как у лошади, и ногами, как стволы деревьев, и они заставят меня сделать это.

Тюремная дверь захлопывается, когда мои родители смотрят на меня с единой решимостью.

Нико

— Что это, блядь, за место? — ворчит Джеймс, когда мы проезжаем сквозь туман.

— Очевидно, Шотландия.

— Да, это я знаю. Почему мы здесь? Здесь ничего нет.

— Моя будущая невеста здесь. Ты это знаешь. Мы уже обсуждали это, — Джеймс сейчас чертовски меня раздражает. Он отличная правая рука и ужасающий силовик, который может заставить исчезнуть кого-угодно, но его комментарии в этом путешествии не ценные.

— Когда мы доберёмся туда, можешь подождать меня в машине, — говорю я с гневом.

— Как хороший пёсик, — говорит он с мрачным смешком.

— Да. Как хороший пёсик. А сейчас, прекрати тявкать.

Он вздыхает, но не спорит. Я включаю радио и, когда нахожу что-то сносное, оставляю этот канал.

Пейзажи, когда нам удаётся разглядеть их сквозь мрак, прекрасны, я полагаю, если вам нравятся вереск, болота и серое небо. Это далеко от солнца и жары Италии или суеты и современности Лондона. Это место кажется таким же пропитанным историей, как и туманом.

Я следую за спутниковой картой, пока не получаю указание свернуть на узкую дорогу. Вот пара ворот, высоких и богато украшенных, а возле них — обветшалое здание.

— Иисус. Оно пригодно для жизни?

Я сердито смотрю на Джеймса. Он намеренно такой тупой?

— Это не настоящий дом, ублюдок. Это сторожевой домик у ворот.

— Я знаю, но, если главный дом в таком же состоянии, мы будем жить в плесени и сырости.

— Я так близок к тому, чтобы убить тебя голыми руками, — я убираю правую руку с руля и держу большой и указательный пальцы на миллиметровом расстоянии.

— Ты сделаешь это?

Я обдумываю его вопрос. Я знаю, что он имеет в виду брак, а не убийство. Если я убью его, то потеряю свой козырь. Я вздыхаю и проглатываю свой гнев на отца.

— Честно говоря, не знаю. Я понимаю, почему мои родители отчаянно хотят, чтобы я согласился на эту херню, но я ещё не решил.

Когда мы приближаемся к главному дому, Джеймс наклоняется вперёд, и смотрит вверх на дом, издавая длинный, тихий свист.

— Ладно, босс, беру свои слова обратно. Это место невероятное. Сколько же ему лет?

— Я выгляжу, как грёбаный археолог? Я не знаю.

— Думаю, ты имеешь ввиду историка, — говорит он. — Археологи раскапывают вещи.

— Историк, археолог, архитектор. Да кому не пофиг? Семья старая — так сказала моя мать. Старая и важная.

— Это полный пиздец, — ворчит он.

Почему он стенает? Это должен делать не он, а я.

— И всё же, — говорит он с ухмылкой. — Возможно, будет забавно поиграть несколько месяцев в лорда поместья. Может, найдём каких-нибудь местных девиц, чтобы привезти сюда и держать в качестве грелки для постели.

Он смеётся.

— Ты можешь укрепить Прима Нокта.

— Прима что, блядь? — Я паркую машину и поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как он посмеивается над своим комментарием.

— Ну, знаешь, когда лорд поместья может взять любую женщину, какую захочет, особенно в её первую брачную ночь.

Я хмурюсь.

— В самом деле? Это то, чем они здесь занимались?

Теперь его лицо становится серьёзным.

— Я трахался с кем попало, но я не знаю. Я читал, что так поступали англичане, и это было одной из причин восстания шотландцев.

— Если это правда, то они поступили правильно. Это пиздец.

Господи, даже я не думаю, что зашёл бы так далеко, будучи феодалом.

— Ты понимаешь, что я не собираюсь быть лордом, или лордом, феодалом, или кем-то ещё.

Он снова смеётся, и откидывается на своём месте, подняв руки за головой.

— Уверен, что хочешь, чтобы я остался здесь?

— Да. Оставайся здесь. Надеюсь, это не займёт много времени.

— Ладно, босс.

Десять минут спустя я уже сижу на просторной кухне, которая что-то напоминает мне из телесериала о Генри Восьмом. Она такая старая и большая, что должен признать, я впечатлён. Где будущая невеста? Сучка опаздывает.

Никто не заставляет меня ждать, и уж тем более женщины, которые должны облизывать мои ботинки Prada за то, что я вообще потрудился прийти к ним на встречу.

Я бросаю взгляд на свои часы и закатываю глаза к потолку, надеясь, что Бог даст мне терпение не задушить мою будущую жену прежде, чем она сможет сказать хоть слово. У неё есть ещё две минуты, затем я уйду.

Я бросаю телефон на стол и сжимаю руки в кулаки, когда раздаётся приближающийся стук каблуков.

В комнату входит женщина лет сорока на вид. Она старше меня, но это не проблема. Я трахал немало женщин постарше, но надменное выражение лица сразу же говорит мне, что я её возненавижу.

Не надменность в том смысле, что мне хочется взять её на колени и сбить с неё спесь, или две, а обычное старомодное, ложно укоренившееся чувство собственного достоинства. Эта сука считает себя лучше меня.

Я откидываюсь назад и осматриваю её.

— Вовремя, — говорю я.

Её брови взлетают вверх.

— Уверяю, я тоже рада познакомиться, — огрызается она.

— Я занятой человек. У меня нет времени ждать тебя.

— О, вижу, ты будешь весёлым мужем, — она разражается неприятным смехом и опирается на стол, сжимая руки в маленькие кулачки. — Я не люблю, когда со мной разговаривают подобным образом.

Я разрываюсь между тем, чтобы встать, схватить её за горло и вселить здравое чувство страха передо мной, и тем фактом, что, поскольку я решил, что ненавижу её с первого взгляда, то могу уйти в любой момент.

— Дорогая, мне плевать. Это деловая договорённость. Ничего больше. И не более того. Я хочу быть здесь так же, как ты хочешь, чтобы я был здесь. Так почему бы нам не покончить с этим дерьмом и не определить наши условия.

— Я не уверена, что это сработает, — огрызается Иветта.

Христос, да она должна стоять передо мной на коленях, умоляя, чтобы это случилось, если судить по её семейным финансам.

— Меня устраивает.

Она кладёт руки на бёдра, и по её лицу расплывается холодная, дикая улыбка.

— Ты потеряешь контроль над компанией, если не женишься, как хороший мальчик.

Я ухмыляюсь её дерзости. Как ни странно, я заинтригован. Либо у женщины бредовый уровень самоуважения, либо она блестящая актриса.

— И ты потеряешь этот дом без денег моей семьи. Послушай, сладкий пирожок. Есть чёртова куча женщин, на которых я мог бы жениться, чтобы удовлетворить совет директоров, — это не совсем так. Большинство женщин с её прошлым бежали бы от меня за милю. А тут ещё этот дом. Он достался ей от брака с каким-то старым аристократом, и его фамилия тоже.

Если я женюсь на ней, и она возьмёт мою фамилию, я получу почётный титул аристократа по браку, и это поместье станет моим. Хотя бы на время. Где-то поблизости есть падчерица, но я возьму отсюда всё, что хочу, прежде чем она доберётся до него.

Этот дом сырой, депрессивный, и дерьмово старый, но у него удивительный потенциал. Он должен стоить целое состояние, и я уже заметил мебель, которая стоит больше, чем дома некоторых людей. Мне нужно только немного попользоваться этим местом, и я смогу пригласить сюда этих старых хмырей из правления, чтобы они постреляли рябчиков, и они будут лебезить у моих ног, пока я буду тихонько тянуть ковёр из-под них.⁸

Я не допускаю, чтобы это отразилось на моём лице и притворяюсь полностью безразличным.

— Причина, по которой я вообще здесь сижу — это услуга моему отцу. Он хочет, чтобы наши семьи договорились. Услуга за услугу, если хочешь. Вы даёте нам немного старого британского класса, которому вы якобы принадлежите, а мы даём вам немного наших новоиспечённых денег. Дело в том, что, если тебе это не нужно, я могу уйти в другое место. А ты можешь?

Её напряжённые плечи говорят мне, что нет.

Я сцепляю пальцы вместе, будто нахожусь глубоко в своих мыслях.

— Ну же, дорогая. Ты уже в возрасте. У тебя уже двое детей. Вышла замуж и овдовела. Вот если бы ты была редкой красавицей, тогда другое дело. Красота не знает возраста, и есть женщины за пятьдесят, которых я трахал и любил каждую минуту. Красота — это неопределимая и ценная вещь, и мы оба знаем, что ты ею не обладаешь, — может я и зашёл слишком далеко с этой гадостью, но я хочу посмотреть, что нужно, чтобы надавить на её кнопки. Её челюсть сжата, глаза сужены, но она не издаёт ни звука. — Ты явно средненькая и выглядишь хорошо только потому, что тратишь долг маленькой страны на поддержание своего потрёпанного фасада.

Всё ещё ничего. Я разрываюсь между неохотным чувством уважения и растущим нетерпением.

— Значит, так. Мы женимся. Мы разыграем это, а потом расстанемся, и ты получишь деньги. Никакого траха. Я не хочу тебя трахать. Ты оставишь меня в покое.

Она разражается жёстким смехом.

— Эта часть меня вполне устраивает. Ты думаешь, я хочу, чтобы эти пальцы касались любой части меня? Мой отец говорит, что татуировки есть только у моряков и преступников.

Звучит так, будто её отец всё ещё живёт в двадцатых годах, в эпоху Гэтсби.

— Я уверен, что видел несколько рок-звёзд и звёзд спорта с ними, но, опять же, я преступник, так что… — я ухмыляюсь и щёлкаю костяшками пальцев. Вот она, брешь в броне, которую я ищу. Она смотрит на мои руки и тяжело сглатывает. Когда она поднимает на меня свой взгляд, там появляется небольшой нервный трепет, и это поднимает мне настроение. Мне нравится пугать людей. У меня появляется странное чувство спокойствия, когда кто-то в моей власти. Я бы не сказал, что она напугана, не сейчас. Тем не менее, она более осторожна, чем была несколько минут назад. Мы движемся в верном направлении.

— Похоже, мы на одной волне, когда речь идёт о сексе, — она поднимает подбородок. Я вижу, как ложная бравада окрашивает её лицо, прежде чем она говорит дальше. Она покрывает её черты лица, как слой краски. — Ты мне противен, и я вполне довольна тем, что ты держишь свои грязные лапы подальше от меня. Однако на людях ты будешь прикасаться ко мне, как будто ты меня обожаешь. Мои друзья поверят, что это любовная связь. Только так это сработает. Тебе нужна репутация нашей фамилии? Тогда весь мир должен поверить, что это правда, и только если я сошла с ума и влюбилась в тебя по уши, они смогут хоть отдалённо представить, что кто-то моего статуса и положения может быть с таким… ничтожеством, как ты. Так что на людях мы будем выглядеть именно так.

— Вполне правдоподобно, — я ухмыляюсь ей и решаю не подмигивать, так как это будет слишком навязчиво. — Я действительно свожу дам с ума.

— Пожалуйста. Я только недавно поела. Не хочу, чтобы меня вырвало, — Иветта вздрагивает.

— Вести себя так, как будто мы нравимся друг другу. Я смогу это сделать. На людях я буду вести себя так, как будто я в восторге от тебя. Мы делаем это ровно один год, не два. Мне не нужно так много времени, чтобы разобраться с чёртовым правительством. Я не раздумываю так, как мой отец, который стал старше. В течение нескольких месяцев эти ублюдки будут либо на моей стороне, либо уйдут. Один год. Ни больше ни меньше. В тот момент я получу то, что хочу, а ты сможешь инициировать развод. Я сделаю это для тебя лёгким. Я начну спать с кем попало, — чёрт, я буду трахаться с кем попало с первого же дня.

Я ни за что не соглашусь сблизиться с Иветтой. Она мертва внутри. Обычно мне нравятся испорченные люди, но не похожи на неё. Она холодная и жёсткая, но и скучная. Совершенно фальшивая, и, если присмотреться, можно разглядеть её испорченную душу. Она похожа на портрет, который подправили, но под ним остались только потрескавшаяся краска и увядшая бумага.

— Нет, — Иветта поднимает руку, удивляя меня ожесточённостью своей реакции. — Ни в коем случае. Я не хочу, чтобы из меня делали дуру таким образом. Это будет взаимно. Мы разлюбили друг друга. Это была безумная ошибка. Мы были глупы, и наша любовь быстро перегорела.

Господи, как жалко. Её так сильно заботит, что думают люди. Но это работает на меня. Так я смогу контролировать её в течение следующего года. Пока что не стану разыгрывать свою партию. Если я соглашусь на этот безумный план, надену ей на палец кольцо, а потом использую её хрупкое эго, чтобы манипулировать ею, чтобы она позволила мне делать всё, что я захочу.

Здесь должен быть персонал. Если я захочу поставить горничных на колени, и заставить каждую из них сосать мой член каждое воскресное утро, Иветта улыбнётся, и примет это, иначе, я позволю всему миру узнать, что её брак был жалким.

Я улыбаюсь ей и пожимаю плечами.

— Хорошо. Неважно. Мы подадим на взаимный развод. Ты получишь сладкий миллион, чтобы держать это место в своих руках, а я получу то, что хочу от совета директоров. А пока я буду трахаться с кем захочу. Поскольку мне нужно быть незаметным, это будет происходить под твоей крышей, поэтому я предлагаю тебе прекратить принимать постояльцев со следующей недели, — я не добавляю, что, если она откажется, я сделаю это публично и выставлю её униженной женщиной, которой она так боится быть.

Она задыхается.

— Я не могу. У нас есть заказы вплоть до Пасхи. Рождество наступит через пару месяцев. Мне придётся заплатить им, если я отменю заказы. Они могут потребовать назад свои залоги.

С меня хватит. Я встаю, обхожу стул и хватаюсь за его спинку, наполовину сжимая дерево так, как я хочу задушить Иветту.

— Я покрою их залоги, — я говорю так, будто обращаюсь к ребёнку. — Я хочу, чтобы постояльцы исчезли, когда я заселюсь.

Её глаза расширены, но я не закончил.

— Я хочу своё крыло. Мои люди будут здесь со мной. Охрана. Им потребуются комнаты. Возможно, будет лучше переоборудовать спальню в том крыле, которое ты нам предоставишь, под гостиную, потому что, дорогая, ты не захочешь, чтобы мои люди занимали место в твоей гостиной, — я смеюсь над этой мыслью. Уже через несколько дней после переезда сюда её драгоценные дочки будут прыгать на члене Павла. — К ним будут приходить и уходить женщины, и ни ты, ни твои дочери не проронят ни слова. Взамен я даю тебе одно обещание. Мы не тронем твоих дочерей.

Она вздрагивает, и по ней пробегает мелкая дрожь, словно она сдерживает свой страх.

— Это угроза?

На самом деле нет. Я просто указал на то, что, если она хочет, чтобы её дочери были вне поля зрения моих мужчин, она должна позволить им иметь много кисок.

— Иветта, если я буду угрожать тебе, то ты, чёрт возьми, будешь знать об этом. Если ты позволишь мне и моим людям делать то, что мы хотим, то тебя и твоих дочерей оставят в покое. Дейзи и Айрис просто должны держаться на своей стороне дома.

Её глаза расширяются ещё больше. Она не думала, что я проведу исследование и узнаю имена её дочерей? Её достаточно фотографируют, когда она расхаживает с ними по унылым маленьким барам и тому подобным заведениям. Я настаиваю на своём.

— Некоторые из моих мужчин могут быть дикими, если выпьют. На людях мы будем вести себя как влюбленные, и я буду поглаживать твое эго. А через год мы пойдём разными путями. Моя семья имеет авторитет, который укрепит временное слияние с твоей семьёй, я получу контроль над компанией, а ты — деньги.

Она тяжело вздыхает, поджав губы, но затем кивает.

— Отлично. Я хочу полностью контролировать свадьбу. Я не могу решить, сделать ли нам грандиозную свадьбу, или просто сказать, что мы вдвоём сбежали и поженились. Мне нужно время подумать. Давай пока ничего не будем объявлять.

Мне похуй, если мы поженимся, одетые в мешковину и измазаны пеплом, а потом будем танцевать вокруг майского столба⁹. Всё это фальшивка и показуха, и пока она не хочет, чтобы я неделями планировал всё вместе с ней, я буду приходить вовремя и бормотать «да». Я сыграю свою роль. Хотя я всё ещё не до конца решил, что собираюсь это сделать.

Я должен.

Это поможет моей семье.

Иветту будет легко контролировать. Я уже раскусил её. Надменная и снобистская, но всё это прикрывает хрупкое эго и потребность в восхищении.

Я ещё раз киваю ей, желая покончить с этим. Мне нужно поговорить с Джеймсом и узнать, как он думает, я должен поступить.

— Хорошо, — она поджимает свои накрашенные губы. — Тогда твой отец и мой прояснят все финансовые детали, а затем назначим дату. Уходи через чёрный вход.

Иветта выходит из комнаты с таким видом, будто она королева, а я какой-то низкий конюх, которого она привела на кухню, чтобы наказать.

Уходи через чёрный вход.

Твою мать. У меня возникает искушение пойти за ней, притащить её сюда, положить себе на колени и шлёпать, пока она не закричит. Но меня это не волнует. Она смешна.

— Христос, — я качаю головой. — Фригидная стерва.

Ладно, пора уходить. Нужно уладить кое-какие дела в Лондоне.

В кармане лежит монета, и я пропускаю её между пальцев, раздумывая над тем, чтобы бросить её, чтобы решить свою судьбу. Я действительно не знаю, стоит ли беспокоиться об этом дерьме.

Прохладный металл скользит по моим пальцам в кармане, пока я направляюсь к двери, когда слышу это.

Скрежет металла о каменный пол. Что за хрень? У Иветты кто-то шпионит? Подслушивает этот разговор из кладовки в углу?

Сжав руки в кулаки, я направляюсь в тёмное помещение, чтобы исследовать его.

Нико

В темноте возле чулана от меня скрывается миниатюрная блондинка.

Она убегает, когда ударяется о что-то ногой и замирает. Она просто останавливается, как олень в свете фар.

Какая интригующая реакция. Неужели она думает, что если откажется смотреть, то я уйду? Это напоминает мне о том, как маленькие дети думают, что если они не смотрят, тогда то, чего они боятся, тоже не может их увидеть.

Она боится меня? Я её не знаю. Я уверен, что это не одна из дочерей. Судя по тому, что я помню — они высокие, и зачем им красться по кладовой? Она одета как служанка.

Её волосы великолепные, и я борюсь с желанием пропустить их сквозь пальцы. Мне всегда нравились роскошные волосы, а у неё густые, шелковистые волны. Даже в этой тёмной комнате блондинка сияет как маяк невинности, искушая более тёмную часть моей души.

— Ты знаешь, что говорят о любопытстве, — шепчу я прямо возле её уха.

Её тело дёргается, но она не убегает, как я ожидал. Мне бы понравилось, если бы она это сделала. Я бы с удовольствием погнался за ней. Девушка медленно поворачивается и поднимает голову.

Твою мать.

Она потрясающая.

Совершенно прекрасна.

Когда она смотрит на меня, в этом тусклом свете, я словно попадаю в другой мир. На долгое мгновение время вокруг меня останавливается, и я просто упиваюсь этим видением передо мной.

Она такая красивая, что это каким-то образом задевает меня. Как будто она не имеет права владеть всем этим совершенством на своём лице, когда она одета в потрёпанную одежду и покрыта… сажей?

Её глаза невероятные. Они напоминают мне глубины Карибского моря, а её светлые волосы обрамляют их, будто солнце.

У меня появляется странное желание погладить её по щеке. Моя первоначальная реакция на это создание — тревога. Это заставляет ещё больше злиться на неё за то, что она подглядывает.

— Кто ты, чёрт возьми?

— Д-дочь, — говорит она, заикаясь на полуслове.

Я качаю головой. Маленькая лживая ведьма.

— Нет. Нет, ты точно не Дейзи и не Айрис. Я проверил Иветту и двух её девочек. Ты не одна из них. Я бы запомнил тебя, если бы ты была в полученной мной информации.

Я бы точно её запомнил. Она, как обстановка в этом доме — вне времени. Как будто она лучше вписывается в прошлое, чем в настоящее. Что-то в ней неземное и потустороннее. А ещё в ней есть что-то кричаще невинное, и, может быть, это не так уж и глубоко в душе, но что-то мне подсказывает, что так оно и есть — и это? Это заставляет мой рот наполняться слюной.

Меня осеняет странная мысль. Что, если она привидение? Она настолько эфирная, что я могу в это поверить.

— А, так ты падчерица, — значит, не призрак. Я не обратил особого внимания на падчерицу, когда изучал всё это, потому что на прилагаемой фотографии был изображён обычный подросток, шестнадцати, или около того, лет. Одета в самый худший наряд и с длинными, ужасными волосами. Я бегло просмотрел информацию о девушке, но как только прочитал, что она ещё не достигла возраста, позволяющего ей получить траст, и не достигнет его ещё год, потерял всякий интерес.

Почему фото, которое мы получили такое старое? Сколько ей сейчас? Девятнадцать? Двадцать?

Молодая, но точно законная.

«Честная игра», — появляется мысль в тёмном уголке моего сознания.

— Да, — она кивает.

— Синди, верно?

— Да.

— Хорошо. Дерьмо, фотография, которую я получил, должно быть, устарела, — я не могу перестать смотреть на неё, и мне кажется, что я смотрю глубже, чем на поверхность, в её проклятую душу. Воздух между нами замер так же, как и она, когда я подкрался к ней сзади. Я уверен, что могу спросить у неё сейчас о чём угодно, и она расскажет мне только правду.

Весь дом словно затаил дыхание.

Желание подойти и прикоснуться к ней овладевает мной, но тут она начинает дрожать.

Как кролик, почуявший поблизости хищника, она застыла на месте, но при этом, блядь, дрожит.

И я твёрже, чем был за последние месяцы.

Её реакция восхитительна.

Но пока она продолжает смотреть на меня, происходит что-то странное, такое чувство, будто мы общаемся только взглядами. Я не собираюсь первым разрывать зрительный контакт, но, чёрт возьми, это мощное, диковатое дерьмо. Потом, слава Богу, она начинает говорить и заклинание рушится.

— Это нормально — вести досье на свою новую семью? — спрашивает она. Её подбородок слегка вздёрнут, как будто она пытается храбриться, но дрожащие пухлые губы выдают её страх.

— Для меня — да. Когда ты успела так повзрослеть?

Её глаза не отрываются от меня, даже когда она делает шаг назад. Я следую за ней, прижимая её к мешкам на полу, и я делаю это даже не специально, чтобы поиздеваться над ней, моё тело просто следует за ней, как на поводке.

— Ты будешь моим новым… Кем ты будешь? — она поднимает одну руку вверх, будто так может остановить меня, если я захочу пойти дальше. Это не так.

Её лицо становится отвлечённым.

— Если Иветта — моя мачеха, а ты женишься на ней, то ты — мой приёмный отчим?

— Не думаю, что это складывается таким образом, — говорю я, пока по моему лицу расплывается улыбка. С ней будет весело. Я с ужасом ждал этого, но надо же. Этот лакомый кусочек под моей крышей? Это полностью меняет ситуацию. Мы не делаем ничего неуместного, и всё же это самая горячая прелюдия, в которой я когда-либо участвовал.

— Ты шпионила за нами, Синди? — я наклоняю голову в одну сторону.

— Нет, — говорит она слишком быстро. — Я пришла сюда искать… картофель.

Её лицо краснеет и щёки вспыхивают, когда я смотрю на неё.

Я хочу сорвать с неё этот мешок. Хочу опустить её на пол и слизывать сажу и пепел с её кожи. Хочу толкнуться в неё и прикрыть её крики ладонью.

Я ничего этого не делаю. Вместо этого смотрю на неё с недоверием.

— Картофель.

— Да, картофель. Он мне нужен для блюда, которое я собираюсь приготовить. Я услышала ваш разговор и попыталась уйти, но споткнулась.

Она ужасная лгунья. В ней действительно есть что-то такое чистое. Восхитительно чистое. Как, чёрт возьми, она застряла в этой ситуации с коровой вроде Иветты? Должно быть, её отец был глупым и недобросовестно выполнял свои обязанности, раз оставил её в таком положении.

Бедная малышка Синди. Чистая, как падающий снег, запертая с этими гадюками, и теперь я собираюсь войти в её жизнь, и запятнать своими следами её первозданную белизну.

— Ты не слышала большую часть разговора? — спрашиваю, словно кот играет с испуганной мышкой.

— Нет.

Очередная ложь. Прозвучало чуть более нагло, но всё же это явно неправда. Её щёки почти розовые. Уверен, что её попка будет такого же цвета после хорошей порки. Ей бы понравилось быть перекинутой через моё колено, с поднятым платьем и моей ладонью, согревающей её задницу, или она бы боролась? Готов поспорить, она бы изворачивалась, не понимая, что только делает меня ещё твёрже.

Твою мать, если бы она только знала, как сильно мне сейчас приходится сдерживаться, она бы не стояла здесь и не дрожала. Она бы бежала и звала на помощь.

— Разве ты не знаешь, что лгать — это грех? — спрашиваю у неё.

Она тяжело сглатывает, и я наклоняюсь ближе и вдыхаю. Её запах одновременно пьянящий и свежий. Невинность, под которой скрывается что-то порочное.

— Ты выглядишь такой хорошей девочкой. Ты хорошая девочка, Синди?

Я так близко, что слышу её дыхание.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Неровное и учащённое.

Она либо напугана, либо возбуждена.

Может, смесь того и другого.

Уверен, что это головокружительная комбинация.

— Бог не любит маленьких грешников, — я почти ожидаю, что сам Большой Парень ударит меня молнией за то, что я такой отвратительный лицемер. Мы все знаем, кто здесь грешник.

— Мне всё равно, так или иначе. Я не влюблена в Бога.

— Влюблена в Бога? Он же не грёбаный бойз-бенд. Ты хочешь сказать, что ты не верующая? — я верующий, или я должен сказать, что был им.

Я столько грешил, что Бог отвернулся от меня, и теперь я — игрушка Дьявола.

Может, однажды, я смогу искупить свою вину. С другой стороны, возможно, нет. Всегда так много чудесных, новых грехов, которые нужно совершить. Например, взять эту прекрасную штучку передо мной и сделать её своей игрушкой.

Иногда я иду на исповедь и отмываюсь от грязи, но через несколько дней снова покрываюсь липким, медовым налётом новых проступков.

Я давно пал духом, и подъём обратно слишком крутой, чтобы я мог даже попытаться.

Если бы я погрузился в Синди и забрал её невинность, смог бы я покрыть ею себя? Как щитом от своей испорченности. Не думаю, что это сработает.

— Это тоже. А теперь извини. Мне действительно пора идти, — она отворачивается от меня, наконец-то двигаясь.

— Я думал, тебе нужна картошка. Чтобы готовить. Кухня в той стороне.

Она поворачивается, и я показываю большим пальцем себе за спину.

— Я передумала, — она посылает мне милую, фальшивую улыбку, и теперь, когда она вырвалась из моей хватки и собирается сбежать, она становится ещё более дерзкой. В её словах звучит вызов.

Это становится всё лучше и лучше. Мне нравится эта маленькая вспышка огня в ней. В конце концов, нет никакого удовольствия от игры, если один из игроков просто сдаётся и позволяет второму выиграть. Держу пари, Синди будет отлично бороться.

— Тебе лучше скорректировать своё отношение за несколько недель, — я поднимаю одну бровь и смотрю на неё.

— О, почему? — кажется, она не понимает, почему ей нужно что-то делать.

Я мог бы позволить ей ещё немного понежиться в своей невинности, но решил этого не делать.

— Потому что, милая, я буду жить в этом доме, и я буду твоим новым папочкой.

Господи, просто произнеся эти слова я стаю таким твёрдым, что могу лопнуть. Это даже не моя причуда, но мне слишком сильно нравится дразниться с маленькой Синди.

С ней будет очень весело.

Я подмигиваю ей, прохожу через кухню и хватаю телефон, когда ухожу.

Я не могу удержаться от последней подколки и начинаю насвистывать мелодию. Возможно, она её не узнает, но я готов поспорить, что тогда она найдет её. Она кажется мне такой. Искренняя, но слишком любопытная для своего же блага.

Это старая рок-песня о парне, одержимом девушкой, которую он называет соблазнительница Салли.

Удивительно, что её ещё не запретили.

Я должен заставить себя не оборачиваться, чтобы в последний раз взглянуть на своего ангела прежде чем уйти.

Стук её шагов вверх по лестнице заставляет меня рассмеяться, когда я выхожу из дома.

Нико

— Ты выглядишь совсем не в том настроении, в котором уходил, — Джеймс наблюдает, как я проскальзываю на водительское сидение.

— Ты знал, что у Иветты есть падчерица?

Он хмурится.

— Да. Она была в информационном досье.

— Конечно, ну вот, фотография была давней.

— В общем доступе не было ничего более свежего. Я полагаю, ей было около пятнадцати на той фотографии. Но она отшельница. О, подожди. Насколько я помню, было несколько фотографий с похорон её отца, но они были зернистыми, и на ней была вуаль.

Конечно вуаль была, благочестивая маленькая ведьма.

— Ну, она чертовски лакомая.

Он сжимает переносицу, как будто у него только что разболелась голова.

— Что? — требую я.

— Пожалуйста, не говори мне, что ты весь такой счастливый, потому что хочешь трахнуть падчерицу. Это сделает сделку, которую мы планируем заключить с Иветтой, недействительной.

— Можешь оставить Иветту мне. Она не доставит никаких проблем.

— О, я думаю, доставит, — он смеётся. — Эта женщина — холодный, бессердечный человек. Её будет нелегко запугать.

— Когда мы будем здесь с Павлом, Юрием и всеми нашими людьми, она будет запугана.

Он садится на своё место.

— Нико, ты не можешь трахнуть падчерицу.

— Кто сказал, что я собираюсь её трахать?

— А ты не собираешься?

Я поворачиваюсь к нему и почти смеюсь с его озадаченного выражения лица.

— Возможно со временем, но не сразу, — я хочу поиграть с ней. Впервые в жизни идея погони прельщает меня больше, чем идея поймать что-то. Обычно я не веду долгую игру. Я выбираю женщину, трахаю её и выбрасываю. Повторяю. Но Синди будет занятным развлечением, пока я застрял в этой дыре.

— Так почему ты такой радостный?

— Потому что, Джеймс, я собираюсь играть с ней. Забавляться с ней. С ней будет очень весело, — я произношу слово «весело», как будто это сочный кусок стейка.

Он качает головой.

— Иногда я беспокоюсь о том, насколько ты ебанутый.

Я смеюсь с этого.

— Джеймс, перестань. Это чайник, обзывающий горшок, нет?¹⁰

Его единственный ответ — низкое, грозное предупреждающее рычание.

Я полностью его игнорирую.

— Я имею в виду, что не я был тем, кто на прошлой неделе нагнул над столом какую-то несчастную женщину и трудился над её задницей с хлыстом, не так ли?

Это была сумасшедшая сцена, на которую я попал. Женщине в задницу было вставлено что-то, с прикреплённым к нему хвостом. Джеймс — тёмный, тёмная лошадка. Каламбур.

— Это было безопасно, вменяемо, по обоюдному согласию, — бормочет Джеймс.

— Я уверен, что так всегда, Джеймс, — сильный сарказм звучит в моём голосе.

— Так, блядь, и есть, Нико. Знаешь, почему? Потому что один неверный шаг в наши дни может погубить тебя, так что да, когда я играю, я делаю это по правилам. Ты делаешь это, чтобы успокоить грёбаный совет директоров и занять его место. Если ты трахнешь падчерицу и устроишь очередной скандал, то мы вернёмся к началу.

Шины взвизгивают, когда я сворачиваю с дороги на парковочную стоянку на скорости шестьдесят миль в час. Джеймс выбрасывает руку перед собой, ударяя по консоли, опираясь на неё, когда я резко жму на тормоз.

— Мы? — я кричу. — Мы? Когда я проверял в последний раз, это был мой семейный бизнес, и ты работал на меня.

Он смотрит на меня, так ужасающе спокойно. Этот человек редко выходит из себя, поэтому он так ценен. И поэтому он слегка пугает. То, что он делает? Он делает всё рационально, спокойно, с полностью включенным мозгом и контролируемыми эмоциями.

— Нико. Сейчас я тоже вложился. Я инвестировал деньги в различные части бизнеса, и в некоторых из этих областей мы партнёры.

Он прав, но прямо сейчас я взбешён.

— Ты считаешь меня дураком? — спрашиваю я.

Его глаза темнеют, когда он наблюдает за мной. Я так зол, что сейчас наступило ложное спокойствие. Я стрелял в людей, когда бывал в таком настроении, и я уверен, что он знает об этом слишком хорошо.

— Нет, Нико, совершенно нет.

— Значит можешь быть уверен: что бы я ни делал или не делал с этой покрытой сажей маленькой конфеткой, я не испорчу нам жизнь.

— Покрытая сажей?

Я смеюсь.

— На ней была одежда, больше похожая на лохмотья, и она была вся в саже.

— Я думал, она была горячей.

— О, мой друг, она была. Самое изысканное, что я когда-либо видел, — я не стал вдаваться в дальнейшие подробности о том, что от того, как она дрожала, мой член до сих пор твёрдый и ноющий.

Он качает головой и выдыхает.

— Я никогда не видел, чтобы ты так реагировал на женщину, которую только что встретил.

— Нет, полагаю, что нет. Но это всего лишь игра. Я не собираюсь делать ничего безумного, чтобы навредить нашим деловым интересам, хорошо?

Я вздыхаю и провожу рукой по челюсти.

— Слушай, я хотел сказать этой чертовой заносчивой, чувствительной сучке Иветте, чтобы она засунула свою сделку себе в задницу. Я не собирался этого делать.

Его лицо становится серьёзным.

— Это вызвало бы огромные проблемы.

— Я знаю. Я бы преодолел эти проблемы, но это заняло бы намного больше времени. Я собирался прийти сюда и сказать тебе, что это невозможно. Это неудача. Но затем я увидел Синди, которая пряталась в кладовой, как средневековая служанка, и она была просто чертовски изысканная. Это поможет скоротать время. Обсуждение закончено.

Он вздыхает, но я могу сказать, что он принял моё странное увлечение будущей падчерицей, потому что он больше не спорит.

Я поднимаю руки вверх.

— Я не буду делать ничего, что бы поставило под угрозу сделку с Иветтой. И как только мы окажемся в этом грёбаном доме, и я обручусь с этой сучкой, мы начнём действовать, да?

— Христос, да.

— Я хочу, чтобы членов совета, которые выступают против меня, исследовали. Найми лучших, как мы и договаривались. Вникни во все аспекты их жизни. Я хочу знать, даже если у них был штраф за парковку десять лет назад.

Затем мы постепенно будем угрожать, шантажировать, и уничтожать их. Если мы сделаем это достаточно быстро и нейтрализуем их вовремя, то, возможно, мне даже не придётся жениться на этой корове.

Я запускаю двигатель и выезжаю на пустую дорогу.

— Я уже работаю над этим, — говорит Джеймс. — В их жизни не останется ни одного неперевёрнутого камешка.

— Отлично.

Я улыбаюсь, пока еду и оглядываюсь на вересковые пустоши в зеркале заднего вида.

Когда мы все переедем, Синди не поймёт, что с ней произошло.

Нико

Это был вихрь деятельности по подготовке к переезду. Дом находится в чёртовой глуши в Шотландии, так что все относительно важные дела, связанные с личным присутствием, я должен был уладить. Я буду часто возвращаться в Лондон, но, по крайней мере, поначалу я буду находиться там довольно долго. Не хочу, чтобы здесь возникали проблемы.

Я разделил своих людей на две команды. Те, кто поедут со мной в Шотландию, и те, которые останутся в Лондоне и обеспечат, чтобы в моё отсутствие всё шло гладко.

Конечно, мне следовало оставить Джеймса здесь, в Лондоне, но что-то подсказывает мне, что Иветта будет кошмаром, с которым придётся иметь дело, и я не могу доверять ни ей, ни её змее-отцу, Лайонелу. Я могу справиться с ней, но мой способ оставит меня холостым, поэтому мне нужен Джеймс. Он может сохранять спокойствие и следить за соблюдением закона, пока я не возьму совет директоров за яйца, и тогда смогу делать с Иветтой всё, что я, блядь, хочу.

Громкий стук в дверь кабинета сотрясает воздух, достаточно громкий, чтобы потревожить вечный сон мертвецов на кладбище в пяти домах отсюда.

— Входи, — в комнату не спеша входит Павел, как ленивый, тупой медведь.

— Босс, мы можем взять с собой женщин?

Нахуй мою жизнь.

— Нет.

— Но, босс, мужчины могут…

— В Шотландии есть женщины. Там ты сможешь найти несколько новых игрушек для траха.

— У нас будет место, где мы сможем расслабиться? Просто хочу убедиться, что ребята будут… управляемы.

Он шутит? Он тот, о чьём контроле я беспокоюсь. Он и Юрий — двое смертоносных, несомненно преступных безумцев, но мне нравится верить, что Юрий имеет больше самоконтроля, чем этот ублюдок передо мной.

— Павел, если кто-то переступит черту, он встретит мой гнев, — я не отвожу от него взгляда, позволяя моим словам впитаться. — У нас есть целое крыло поместья, и мужчины могут делать всё, что им заблагорассудится, в том жилом пространстве, которое мы присвоим. Относись к этому, как к клубу. Мне насрать. Не трогай дочерей. Оставь Иветту в покое, и всё будет хорошо.

— Не трогать дочерей. Оставить жену в покое. Понял.

— Она ещё мне не жена, — я огрызаюсь. — Павел.

— Да, босс?

— Съебись и закрой за собой дверь.

— Да, босс.

Он уходит, а я потираю вечную хмурую отметину, формирующуюся между моими бровями, в то время как мой череп пульсирует от начинающейся головной боли.

По прихоти мне нужно отвлечься, и я набираю данные Синди. Её имя, фамилия, возраст, дата рождения. Ввожу информацию в Google и ищу фотографии. Сначала нет ничего, кроме тех, которые я уже видел, но затем на четвёртой странице появляется новое изображение.

Здесь она с Иветтой, Дейзи, Айрис и своим отцом. Старик был ещё жив в это время, значит, ей сколько? Может быть, восемнадцать, или девятнадцать?

Они стоят перед домом, одна рука её отца лежит на плечах Синди, вторая — на талии Иветты. Улыбки для камеры могут быть самыми разными. У Иветты — фальшивая. Одна из тех странных улыбок, которые знаменитости выдают на таких мероприятиях, как «Оскар», когда они только что проиграли своему ненавистному сопернику.

Айрис кажется искренне счастливой. Дейзи выглядит так, будто она в другой плоскости от всех остальных. Пустая улыбка. Пустые глаза. Дорогой папочка выглядит по-настоящему счастливым, его улыбка доходит до глаз и морщит кожу вокруг них.

Теперь Синди.

Она одета в простое свободное платье, её волосы, золотые на солнце, свисают за плечами густыми, блестящими волнами.

Я увеличиваю фотографию. Её улыбка едва заметна. Она не касается её глаз, и её глаза… о, они полны печали.

Синди, кто тебя так расстроил? Это была Иветта?

Есть ещё пара фотографий с той же съёмки. Это должно было быть какое-то счастливое семейное дерьмо, на котором настаивала Иветта, потому что фотографии постановочные и вынужденные, как и вся её личность. На некоторых из них семья сидит на большом пледе, а рядом с ними стоит открытая ими корзина для пикника.

Я закатываю глаза от посредственности этой сцены. Иветта явно не понимает истинного счастья, и эта имитация — её толкование этого. Как будто кто-то попросил робота или ИИ показать счастливую семью.

Всё это происходит по принуждению, и её дочери выглядят всё более скучающими, а Синди — всё более неловкой. Иветта при этом улыбается странной, пустой улыбкой.

Затем я перестаю прокручивать.

На экране — фотография Синди в одиночестве. Она сидит на пледе, колени подняты, и её руки обхватывают ноги. Она смотрит немного влево, поэтому её лицо не полностью в профиль. Её взгляд наполнен сильной тоской.

Это фото не постановочное.

Фотограф сделал это фото без её ведома. Я понимаю, почему. Она выглядит неземной и прекрасной. Будто ангел упал с неба и приземлился на одеяло.

Я хочу забрать этого ангела и наполнить её своим греховным семенем. Продаст ли она мне свою душу?

Господи, вчера ночью я трахнул какую-то шикарную рыженькую, и всё же я твёрдый, глядя на Синди на одеяле, уставившуюся в пространство. Такая несчастная и такая чертовски соблазнительная.

Я представляю, как ползу к ней по одеялу, толкаю её на спину и поднимаю её платье по ногам, а она протестует против неуместности того, что я делаю это на улице, где все могут увидеть.

— Нико, не надо, — она опускает платье, а я хватаю её за запястья и сжимаю их над головой, просовывая руку в трусики. Они будут из простого белого хлопка, невинного и чистого, как она сама. Затем я просунул бы пальцы между её складочками, и она была бы вся горячая и мокрая.

Я стону и расстёгиваю штаны, доставая свой твёрдый, ноющий член.

Никто не входит в моё личное пространство без стука, даже Джеймс. Я в безопасности, чтобы заниматься здесь любым развратным дерьмом, каким захочу.

Я смотрю на лицо Синди, её глаза, пока представляю, как пробую её. Вздохи, перемешиваются с её бормотанием, умоляющим меня остановиться, потому что кто-то может увидеть, но потом она стонет и тычет свою киску мне в лицо, соблазняя меня, несмотря на её протесты.

Её трахали? Готов поспорить, что её никогда не трахал кто-то вроде меня. Может, какие-то местные парни, но я этом сомневаюсь. Она выглядит чопорной. Набожной. Паинькой.

Я хочу испачкать её в моём грехе так же, как она была испачкана в пепле.

Я бы кончил на неё и втирал бы сперму в её кожу. Может, я бы заставил её идти домой без трусиков, с моим семенем, стекающим по её бёдрам. Мы бы остановились поговорить с какими-то местными людьми, и Синди будет в ужасе, когда мокрый беспорядок остынет на её коже. Потом, когда мы будем вне поля их зрения, я бы толкнул её в живую изгородь, и воспользовался бы своими пальцами, чтобы затолкать мою сперму внутрь неё, где ей самое место.

При этой мысли я с ворчанием кончаю и забрызгиваю её фотографию на одеяле своей спермой. Если я не могу пометить её настоящую, то запятнаю её фотографию.

Когда я кончаю и оргазм сходит, оставляя меня ленивым и сытым на некоторое время, я смеюсь над её образом. Синди всё ещё сидит на одеяле, но теперь она покрыта мной.

— Я получу от этого огромное удовольствие, — говорю я её образу, вытирая экран шёлковым платком. — Ты даже не представляешь, что тебя ждёт.

Стук в мою дверь тихий и сдержанный.

— Входи.

Джеймс заходит в мой кабинет, одетый в костюм, что значит, что он решал какие-то юридические дела, или что-то ещё для нас.

— Ты выглядишь странно спокойным, учитывая, что в ближайшие несколько дней мы переезжаем в эту пропитанную туманом дыру, — он качает головой.

— Это может быть забавным. Я с нетерпением жду этого.

Его глаза сужаются, когда он садится.

— Всё ещё думаешь о падчерице?

— Да.

— Хм-м-м, — это всё, что он говорит в ответ.

— Готов уезжать? — спрашиваю я.

— Да. Всё уже упаковано. Положи ещё несколько джемперов, — он закатывает глаза. — Там всегда грёбаный холод.

— Я уверен, что это преувеличено. Это не так уж и далеко на север.

— Всего лишь слегка преувеличено. Поверь, там не так жарко, как в Лондоне летом, и часто идут дожди. А ещё есть мошки.

— Что?

Он смеётся.

— Маленькие мухи, которые кусаются, очень много.

О, чудесно. Я снова проклинаю своего отца за то, что отправил меня в эту дурацкую командировку, но потом мой взгляд снова падает на фото Синди на её покрывале, и моё настроение немного поднимается.

Я собираюсь отвлечься там, в кишащем мошкой, пропитанном дождями высокогорье.

Моя угнетённая новая одержимость будет там. Блондинка с лицом ангела и кожей, покрытой пеплом.

Джеймс вздыхает и качает головой.

— Глядя на тебя, могу сказать, что мы вот-вот попадём в мир новой херни.

Я ухмыляюсь в ответ, потому что он может быть прав.

— Встретимся в холле, — говорю я ему.

Затем, когда он уходит, я ещё раз смотрю на фотографию. Двумя пальцами я тянусь и поглаживаю её по щеке.

— Синди, твой новый отчим уже в пути.

[←1]

Джентрифика́ция (англ. gentrification) — реконструкция (ревитализация) пришедших в упадок городских кварталов путём благоустройства и последующего привлечения более состоятельных жителей.

[←2]

Goody Two-Shoes — это человек, который всегда следует правилам и никогда не делает ничего плохого. Паинька.

[←3]

прямой перевод dick move — движение члена, может иметь значение: херовый поступок, свинство, подлость

[←4]

Итонский мальчик — парень который выглядит так, будто учится/поступает в Итонскую школу. Как правило, хорошо выглядит и/или богат. Итонский колледж — частная британская школа для мальчиков. Колледж был основан в 1440 году королём Генрихом VI. За время своего существования выпустил 21 премьер-министра Великобритании.

[←5]

«он/она — плохие новости» — неофициальное выражение, используемое для того, чтобы сказать, что кто-то может доставить неприятности

[←6]

stiff upper lip — жёсткая верхняя губа — способность сохранять спокойствие и не показывать своих чувств в сложной или расстраивающей ситуации

[←7]

Пуританство, пуританизм, пуританская мораль — образ жизни, для которого характерны крайняя строгость нравов, целомудрие и аскетическое ограничение потребностей, расчётливость и бережливость, трудолюбие и целеустремлённость; например, игрушки считались бесполезными, а дети с малолетства помогали взрослым в работе.

[←8]

Лишить всякой поддержки и помощи, обычно внезапно. Например, «Прекращение выплаты пособия выбило у него землю из-под ног, заставив искать работу». Этот метафорический термин указывает на то, что у человека из-под ног выдёргивают ковёр, на котором он стоит, так что он или она падает.

[←9]

Майское дерево — украшенное дерево или высокий столб, который по традиции устанавливается ежегодно к первому мая, на Троицу или Иванов день на площадях в деревнях и городах Германии, Австрии, Чехии, Словакии, России, Скандинавии и других европейских стран. Вокруг дерева обычно устраиваются хороводы и состязания.

[←10]

«Горшок, обзывающий чайник чёрным», или как здесь «чайник, обзывающий горшок» — ситуация, когда один человек критикует другого за недостатки, которые есть и у него самого.