В аэропорту Шереметьево-2 теперь мало кому из таможенников есть дело до тебя, скромного путешественника, и твоих вещей. Или подобное ощущение возникает от укоренившейся привычки к извечному ожиданию рукотворного шмона и то, что человек в униформе лишь поглядывает на монитор, но не бросается сразу же просеивать сквозь сито ладоней твои носильные вещи, все еще приводит бывшего «совка» в приятное недоумение? Как бы там ни было, но и таможню, и пограничный контроль проходим почти стремительно и попадаем в близкие к родственным объятия улыбающихся стюардов и стюардесс. Очередной беспосадочный рейс Москва – Токио начинается минута в минуту. Впереди – 9 тысяч километров пути и 9 или 10 часов полета (в зависимости от направления ветра) в креслах, не чересчур удобных и широких для столь длительного путешествия…

В два часа утра московского времени (в Японии уже семь часов) стюардессы, продвигаясь вдоль спящего беспокойным сном салона, методично поднимают шторки иллюминаторов. Выглянув в окошко, видишь, что тебя наяву приветствует первый символ Японии, изображаемый на государственном флаге, – огромное оранжево-красное светило.

Чуть больше года прошло со дня моего первого путешествия в Страну восходящего солнца, поэтому даже незначительные бытовые детали происшедших здесь за это время перемен замечаешь сразу. Все также холодно-вежлив японский пограничник и подчеркнуто улыбчива таможня. Впрочем, как и в Москве, задержек не происходит, и пассажиры вместе с тележками, нагруженными чемоданами и сумками, ровным потоком выливаются в залы ожидания. Несколько минут на то, чтобы оглядеться, и вот, подкатив тележку почти к дверям скоростного экспресса – до центра Токио еще 70 километров пути, – успеваешь занять место у окна. Если не купил билет в кассах, можешь приобрести его после отхода поезда у контролера, цена та же. Никому и в голову не придет попенять тебе на безбилетный проезд – такого понятия просто не существует. Контролер проверяет лишь соответствие билета занятому тобой месту, если ты предпочитаешь ездить в вагонах «с резервацией», да снабжает проездными документами припозднившихся. Но в любом случае «зайцу» придется раскошелиться по приезде на нужную станцию, ибо в город он сможет выйти только через турникет, пропускающий каждого пассажира после того, как в соответствующее отверстие будет опущен правильный проездной талончик. К услугам «зайцев» тут же дежурит очередной служащий с кассовым аппаратом величиной с ладонь.

А вот и первое новшество: световая электронная путевая карта. Год назад я любовалась электронными табло, висящими в двух концах каждого вагона каждой пригородной электрички, городского метро, суперскоростного междугородного поезда, именуемого здесь «синкансеном» (первая буква «с» произносится скорее как «ш»), непрерывно снабжающими путешественников всякой необходимой информацией. То на экране возникала симпатичная электронная красавица, отвешивала традиционные поклоны и, мило щебеча на двух языках – японском и английском, – предупреждала об очередной остановке, то возникал яркий игрушечный паровозик, тянущий вагон с быстро меняющимися цифрами – 120, 143, 196 км/час… Японцы – как дети, любят и изобретают все яркое, необычное. Словно по Мандельштаму: «…Иль птица тебя рисовала? Или раскрашивал лев, как дитя, из цветного пенала?». Электронная карта густым красным цветом по зеленому полю дороги важно и неторопливо чертит пройденный отрезок от станции к станции. Забавно. И ведь кому-то нужно, для кого-то важно. Так же важно, как экономически выгодные световые сенсоры, реагирующие на движение, – повсеместно устанавливаемые в коридорах административных зданий и различных учреждений. Или, скажем, такой пустячок, как добротные, красивые и удобные детские туфельки – «самораздвигающиеся» от 13 до 15 размера…

Но что я все о бытовом, приземленном, в то время как дорога уже взвилась вверх и взору открылась сумасшедшая панорама токийских небоскребов и просторных прямых улиц. Мы прибываем на станцию Токио – огромный транспортный узел в самом центре столицы. Сюда приходят поезда и автобусы со всей Японии, здесь же – одна из основных пересадочных станций городского метрополитена. Чтобы вконец не запутаться в хитросплетениях бесконечных переходов, подземных галерей, магазинов и кафе, иноземцу придется сосредоточиться и основательно-таки попотеть. Даже несмотря на то, что повсюду параллельно с иероглифами есть надписи на английском языке. Но если чувствуешь, что совсем уж не справляешься, смело подходи к первому встречному и проси помощи. Даже самый занятой и неизменно спешащий куда-то столичный житель, даже самый неговорящий ни на каком другом, кроме японского, языке непременно остановится и попытается хоть чем-то помочь заплутавшему гайдзину («человеку извне»). В провинции же эти вежливость и готовность оказать содействие простираются еще дальше, практически каждый японец готов предоставить себя в качестве нити Ариадны и вести или везти тебя куда-то или плутать с тобой вместе до тех пор, пока не будет достигнута нужная тебе цель. Мои друзья, супружеская чета из Львова, рассказали, как один работавший здесь по контракту польский ученый, быстро усекший эту японскую черту, весьма предприимчиво и столь же беззастенчиво стал ее использовать. «Каждый раз, когда мне нужно куда-нибудь добраться, – охотно откровенничал поляк, – я делаю вид, что никак не пойму объяснений. И знакомые японцы меня везут на автомобиле. Так удобно и, главное, абсолютно бесплатно!..» Он полагал, что его примитивные и ничуть не щепетильные манипуляции недоступны пониманию аборигенов, сдержанность и безукоризненная воспитанность которых общеизвестны. Японцы улыбаются часто, радуются, шумно восклицая, негодуют азартно, порой зло. Но кто может поручиться, что именно эти охотно демонстрируемые на публике чувства, а не совсем другие, таящиеся в глубинах души, искренни?

«Загадочная русская душа», – любим приговаривать мы, подразумевая, что ждать от этой души можно чего угодно, что она широка, раздольна, многогранна и абсолютно непредсказуема. Точка соприкосновения есть. Слово «русская» я могу смело заменить на «японская», и никто не бросит в меня камень. Потому что сказанное – правда. Вот только расшифровка значения «загадочная» будет иной.

Термином «гайдзин» современные японцы обозначают любого иностранца. Никакого унизительного или враждебного смысла он не содержит, и все же, по мнению ученых-японоведов, в нем есть какая-то доля неприятия. В XIII–XIV веках слово это трактовалось как «противник», «враг», то есть некто чужой, не принадлежащий к собственной группе – не член семьи, не сосед, не соученик, не сослуживец, но вовсе не обязательно чужестранец. В те времена Япония, как известно, была страной настолько закрытой, что значение слова «гайдзин» по отношению к иностранцу не было актуальным. Таковым оно стало лишь после падения рода сёгуна Иэясу Токугава, династии (неимператорской), принудительно объединившей всю Японию, весьма успешно правившей 300 лет, но накрепко заперевшей страну от внешнего влияния. В 1868 году сёгунат Токугавы был низвержен, и власть вновь вернулась к императорской династии, а вместе с ней кончилась и самоизоляция Японии.

По-видимому, слово «гайдзин» претерпевает нынче в японском языке ту же трансформацию, что в свое время в русском языке значение слова «немец» (в отличие, например, от слова «варвар»). И вот эту самую долю неприятия, о которой толкуют ученые мужи, «простому» иностранцу заметить не так-то просто. Во всяком случае, ручаюсь: никакого дискомфорта оно не привносит и ни обычной японской вежливости, ни, если познакомиться поближе, сердечности в отношении тебя не убавит. Говорят, правда, что иностранец, проживи он в Японии хоть 20, хоть 30 лет, никогда не станет «накама», то есть стопроцентно своим. А станет ли он таким уж стопроцентным «накама» в любой стране, проживи там хоть всю жизнь, но резко выделяясь среди местных жителей акцентом, цветом кожи или разрезом глаз?

Не имеет эта «доля неприятия» ничего общего и с таким явлением, как «Fremdenhass» (ненависть к чужакам), нынче распространенным и все больше распространяемым и в благополучной Европе, и в России, и в неблагополучных странах бывшего СССР, реально ощутивших эмиграцию, иммиграцию, беженство…

Но кто знает, во что бы вылилось значение слова «гайдзин», не будь Япония столь территориально отдельна и государственно неприступна (получить гражданство неяпонцу практически невозможно)? Ведь что ни говори, а люди есть люди, и ничто человеческое им не чуждо – ни любовь, ни ненависть, ни корысть.

Как Москве, так и в Токио самый быстрый, удобный и надежный способ передвижения по городу, конечно же, метро. А уж для приезжего человека, желающего за пару дней хорошенько познакомиться со столицей, оно и вовсе незаменимо, ибо Токио велик, богат, соблазнителен и даже одна-единственная поездка на такси способна основательно опустошить любой кошелек.

В токийском парке Уено, неподалеку от одноименной станции метро, есть много достопримечательностей, влекущих туристов: пятиярусная пагода, синтоистские и буддийские храмы, зоопарк и аквапарк, превосходная картинная галерея… Но на самую экзотическую достопримечательность я наткнулась, отойдя чуть в сторону от главной аллеи: несколько домиков, сооруженных из разноцветных зонтов для дождя. Живущие под зонтами люди – японские бомжи, и от своих российских коллег внешне они мало чем разнятся, да и по запаху схожи. Но в отличие от наших, японских бомжей попрошайками не назовешь, нищих и несчастных они из себя не изображают и рук за милостыней не протягивают. Это, видимо, просто стиль жизни. Ни в переходах метро, как в Москве, ни на улицах они не торчат. Предпочитают тусоваться в укромном уголке парка Уено и не огорчать своим видом добропорядочных граждан, пользующихся муниципальным транспортом. Да и при всем желании появиться на станции метро они не могут, ибо метрополитен – это объект, наиболее жестко и тщательно контролируемый властями в огромном многомиллионном мегаполисе.

Услугами метро в токийской столице ежедневно пользуются более шести миллионов человек и обслуживающего их персонала вполне достаточно для поддержания полного порядка на станциях и четкого движения поездов. Сотрудников метрополитена на наш, российский взгляд, так много, что порой закрадывается мысль об искусственно создаваемых рабочих местах. Судите сами: каждый подъезжающий к станции поезд встречают и провожают как минимум два-три дежурных по перрону. В часы пик их количество удваивается. Добавьте сюда билетеров-контролеров на входе и выходе, бесчисленное количество уборщиков и уборщиц, остервенело трущих все доступные и недоступные поверхности, и получится… что даже если вы приехали издалека и ни слова не понимаете по-японски, все равно не пропадете: укажут, покажут, доведут, на пальцах объяснят, и в конце концов доедете именно туда, куда стремились.

Впервые попав в японское метро, иностранец, как правило, теряется. В глазах рябит от обилия иероглифов, которыми заполонены все стенды вестибюля; электронные кассы выплевывают непонятные разноцветные билетики самой различной стоимости… Но если не торопиться и внимательно оглядеться вокруг, разобраться все-таки можно. И тогда оказывается, что о потенциальном иноязычном пассажире здесь также заботятся. А потому за стендами на японском языке следует информация на английском языке, и, выбирая маршрут, нужно просто внимательно посмотреть на цифры, обозначенные на схеме метро рядом с нужной тебе станцией: это и есть стоимость твоей поездки.

С 1927 года – именно тогда было основано токийское метро, а длина его единственной ветки от станции Асакуза до станции Уено составляла всего 2.2 км – оно является государственной собственностью. Сегодня метрополитеном на паях владеют японское и токийское муниципальное правительства с совместным капиталом. Но есть и частные линии, (они также обозначены на карте), где плата взимается особая. И если этого не учитывать, то вполне вероятна ситуация, когда придется, как это было однажды со мной, при переходе с одной станции на другую раскошелиться дважды. А стоимость проезда здесь немалая (транспорт в Японии вообще очень дорогой). Можно, конечно, приобрести сразу десять льготных билетов, но при поездках на более длинные, чем обозначено в билете, дистанции придется доплачивать непосредственно контролеру при выходе.

Удобно расположившись на мягком плюшевом сиденье, несколько минут рассматриваю электронные табло, прикрепленные над каждой дверью вагона. Первым делом на экране возник компьютерный проводник. Поклонившись окружающим, он сообщил название следующей станции и пожелал приятной поездки. Повторил информацию на английском языке и исчез. Вслед теми же сведениями с окружающими поделилась бегущая на двух языках строка. Когда поезд стал тормозить, маленький японец вновь появился на экране, поблагодарил за приятную поездку выходящих и вплотную занялся новоприбывшими. Тут рядом со мной зазвонил телефон. Мой сосед достал его из внутреннего нагрудного кармана пиджака и, извинившись перед другом, с которым до этого разговаривал, приступил к негромкой и обстоятельной беседе. Шум поезда ему нисколько не мешал. Невольно я стала с любопытством прислушиваться к необычным для меня модуляциям японской речи, а вот окружающие пассажиры не реагировали вовсе: вагон жил свой жизнью…

Спустя две недели после приезда нам подарили автомобиль. Совсем не новую, немного поцарапанную, но очаровательную Toyota Corolla, заботливо укутанную – так здесь принято – в белые кружевные подголовники. Работающий, как и мой муж в японском научно-исследовательском центре биолог из Узбекистана (все бывший наш народ) Равшан Сабиров накануне возвращения на родину после окончания контракта пришел к нам и протянул ключи: «Забирайте, ребята! Эту машину три года назад мне оставил физиолог из Англии, я объездил на ней всю страну. Теперь она ваша. Нужно только уплатить страховку…». Поначалу мы просто онемели от такого щедрого подношения – согласитесь, случай совсем не типичный, – но отказываться не стали, дав себе слово, что, когда напутешествуемся и настанет время уезжать, также найдем машине достойного хозяина…

Обследовав на следующий день свой новый автомобиль, я была озадачена, не обнаружив в нем никаких противоугонных приспособлений, даже завалящего рулевого замка не было. Но, припомнив как улыбался в аэропорту таможенник, разглядывая навесной и, на мой взгляд, вполне изящный замочек на моем чемодане, поняла, что к данным приспособлениям здесь относятся легкомысленно и предвзято, Конечно, я знала, что японские города в криминогенном отношении нельзя и сравнивать с российскими или американскими. Но ведь и в этой стране случаются преступления, а значит, имеются и преступники. Это был первый вопрос, на который я, житель вполне криминогенной, но спешно демократизированной страны, хотела получить ответ…

Япония – государство, безусловно, полицейское, с хорошо развитым, вышколенным бюрократическим аппаратом. К такому, возможно, для кого-то из японцев обидному выводу я пришла довольно скоро, вынужденная при оформлении удостоверения личности и вида на жительство оставить в полиции отпечатки пальцев. Процедура, которой в нашей стране все еще подвергают только задержанных и арестованных, здесь явление обычное. Полтора месяца спустя после того, как моя личность была дотошно проверена, изучена, классифицирована и поставлена на учет, мне вручили пластиковую карточку, где кроме фотографии и прочих идентификационных данных, в нижнем правом углу красовался отпечаток пальца…

Припарковав машину в самом неположенном месте, почти что под знаком «Стоянка запрещена», и включив, как советовали бывалые японские водители, аварийную сигнализацию, я стала ждать своего спутника, ненадолго отлучившегося по делам. Впереди и позади замерли автомобили таких же как я бедолаг, не сумевших припарковаться в положенных местах по причине их абсолютной недоступности: в Японии у меня очень скоро возникло и стало постоянным ощущение, что автомобилей здесь столько же, сколько жителей старше шестнадцати лет, и, однако же, все они умудряются каким-то образом сосуществовать и даже не очень досаждать друг другу. Две машины весело мигали спасительными огоньками, призванными показать, что у их владельцев неотложнейшие дела и отлучились они ну буквально на минутку. Остальные «средства передвижения», видимо, рассчитав, что авось пронесет, были погружены в полную задумчивость. Но японское «авось» не чета российскому, срабатывает крайне редко и неохотно.

Семь минут спустя у маленького грузовичка, стоявшего через две машины позади меня, возник мотоциклист в шлеме. И, конечно, это был полицейский. Достав блокнот, он деловито что-то в нем написал, тщательно сверил номера и наклеил листок на боковое стекло справа, там, где кресло водителя. Внутренне похолодев, я все же поняла, что спешно срываться с места уже не имеет смысла, и стала ждать справедливого наказания.

За несколько дней до этого случая один наш знакомый японский бизнесмен рассказал, как проехал однажды по городу, забыв накинуть ремень безопасности, как радовался: пронесло, никто не заметил. А через день получил по почте уведомление из полицейского управления, что за нарушение правил дорожного движения, зафиксированное патрульной службой, должен уплатить весьма существенный штраф – 15 000 иен. И, естественно, мой знакомый уплатил этот штраф немедленно, ибо каждый японец с детства знает постулат о неотвратимости наказания.

В моем случае все окончилось более чем благополучно. Расправившись со стоявшими позади моей машинами, полицейский равнодушно объехал лихо мигавшие (он совершенно не видел причин, по которым должен не доверять их владельцам или пассажирам, припарковавшимся «на минуточку») и занялся остальными, «преступившими закон». А преступили его два ниссана и спортивный мерседес…

С точки зрения моей, рядового россиянина, навиданного (пусть даже только по TV), наслышанного и начитанного о волне насилия и преступности, захлестнувших собственную страну, Япония – это оазис спокойствия и благоденствия, где «преступления», совершаемые природными силами, значительно страшнее и опаснее тех, что мог бы измыслить любой местный homo sapiens. И чего бы ни напридумывали авторы японских криминальных телесериалов, как бы ни старались угнаться за весьма почитаемыми здесь американскими кино– и телефильмами аналогичного содержания, им это удается крайне слабо: фактура не та. И даже истории, связанные с якудза – так именуются местные мафиози, – не производят на занятого своими собственными проблемами японского обывателя должного впечатления. Он, обыватель, удивляется только тогда, когда случается реальное убийство (явление для Японии не слишком частое, для провинциальных городов – уникальное, становящееся предметом многочисленных пересудов), и пристально следит за тем, как полиция, сплошь и рядом одетая в белые перчатки – обязательный атрибут униформы полицейских и водителей такси, – день за днем методично занимается поисками преступников. И, что, согласитесь, весьма подозрительно, во многих случаях их находит. Я вовсе не утверждаю, что жители Японских островов умирают исключительно естественным образом, привольно раскинувшись на своей, в крайнем случае, на больничной кровати. Среди множества причин смертности коренного населения, по данным статистики, ежегодно публикуемой японской прессой, есть даже такой, на мой вкус, экзотический пункт, как «забитый начальником подчиненный». Однако, учитывая высочайшую степень субординации и принципы иерархического подчинения работников на японских предприятиях и в учреждениях, где есть место «коллективизму», но исключены дискуссии и препирательства с вышестоящим по рангу, вышеупомянутый казус скорее всего отголосок привычек японского правящего класса VI века – удзикабанэ, где каждый представитель аристократии единолично вершил свой суд и распоряжался жизнью подданного. В отличие от более позднего общества, основанного на заимствованных из Китая законах рицурё, где господство над человеком осуществлялось уже на основе централизованной правительственной власти.

Вопрос преступления и наказания – вовсе не предмет для традиционных застольных бесед во время церемонной японской трапезы, и потому расспросы типа: а какие преступления у вас наиболее распространены, а какие у вас тюрьмы, обычно вызывали у моих собеседников легкий шок и многочисленные восклицания с протяжно выпеваемыми гласными «О-о-о!» и «А-а-а!», интонационно и мимически передающими степень их потрясения. Затем непременно следовала пауза, во время которой они честно старались, снисходя к чудачествам иностранки, найти корректный ответ на некорректно поставленный вопрос. В результате выяснилось – на этом сошлись все опрошенные, – что самый распространенный вид преступления в Японии (я была права в своих подозрениях) – кража. Нет, здесь, как правило, никто не станет вульгарно залезать к вам в карман, полосовать бритвой сумочку в надежде поживиться кошельком с деньгами и кредитными карточками, не станет также уволакивать из-под носа автомобиль или грабить припозднившегося прохожего. Проверено эмпирически. Я сама, живя в серединной Японии, в городе Оказаки, уходя, не запирала ни дверей квартиры, ни автомобиля. Японский преступник или преступница предпочитают работу с бумагами или с компьютером и по этой причине все больше «занимаются делами» на предприятиях, в банках и офисах фирм, где и куш можно сорвать побольше, и риска, по крайней мере, так считается, поменьше. А потому, по мнению моих японских друзей, департаменту полицейского сыска скучать некогда: то и дело приходится разгадывать ребусы.

Вскоре мне еще больше повезло. Если бы кому-либо из наших российских заключенных продемонстрировали тот документальный фильм о томящихся за решеткой в Стране восходящего солнца «коллегах» (я набрела на него совершенно случайно во время бесцельного перебирания кнопок дистанционного управления телевизора, почти отчаявшись продраться сквозь бесконечную жизнерадостную рекламу), то, во-первых, немногие из них увиденному поверили бы, а потому даже и завидовать бы не стали. А во-вторых, говорят, в Дании есть городок, где своей очереди посидеть в местной комфортабельной тюрьме правонарушители дожидаются аж по несколько месяцев.

В Японии своя специфика, и не последнюю роль здесь играет почти патологическая любовь японцев к чистоте. Если верить фильму, тюрьма, где сидят любители легкой наживы и прочие незаконопослушные граждане, не комфортабельна. Она – стерильна. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Два часа, не отрываясь, я следила за телекамерой, передвигающейся по тюремным коридорам, заезжающей то в мужскую камеру, перед которой, прежде, чем войти, четверо ее обитателей снимают и аккуратно раскладывают по полочкам обувь и переодеваются в домашние тапочки, то в женскую, где по стенам развешаны на плечиках «домашние платья»: их женщины наденут после работы. То следом за другой группой заключенных, закончивших работу, отправлялась в душевую, где у каждого своя бутылочка шампуня, свой одноразовый бритвенный прибор… А потом вместе с ними же, хорошо отмытыми, возвращалась в камеру, застланную татами, смотрела, как они задергивают шторы – я не оговорилась – на забранных решетками окнах и ждут ужина, съев который, после переклички, по сигналу дежурного офицера раскатывают свои футоны и отправляются ко сну. Дотошные телевизионщики показали и карцер – крохотный каменный застенок, где уже не было ни расстеленных на полу татами, ни занавесок на окнах, и вылизанные до блеска места общего пользования – они не в камерах, отдельно.

Когда же телеоператор влез на кухню и продемонстрировал поваров в белых колпаках и в стерильных перчатках, раскладывающих по тарелкам тот самый стерильно приготовленный ужин с четко распланированным количеством необходимых калорий и витаминов, я уже точно знала, что это мне напоминает: пионерский лагерь нашего детства. Но, конечно же, без этой вот безумной стерильности. Там, в лагере, мы точно так же ходили строем, дружно запевали песни, делали под музыку зарядку на чистом воздухе и убирали прилегающую территорию. Вот только у воспитателей лица были подобрее. Японские надзиратели, все как один, обладают совершенно бесстрастным выражением лица, леденящим кровь взглядом, бесцеремонно громким голосом и неизменными белыми перчатками. Лиц заключенных четко не показали ни разу: то ли пекутся о том, чтобы после отбытия срока у подопечных не было проблем «в миру», то ли в лицах тех такая безысходность, что может повредить имиджу страны. И, конечно же, здесь заботятся о том, чтобы каждый зэк овладел какой-либо полезной обществу профессией. Готовят в основном будущих работников сервиса: парикмахеров, прачек, дворников, поваров… Справедливости ради отмечу, что работают заключенные много и тяжко, ни на секунду не отвлекаясь – служба надзора дело свое исполняет великолепно. А вот забота о спасении заблудших душ, как правило, возложена на буддийских монахов, ежедневно посещающих тюрьму…

Словом, японская тюрьма, опять же если верить телефильму, не самое худшее место, куда может занести судьба человека, посетившего эту страну (есть уже и российские авантюристы-первопроходцы, охочие до заморской тюремной «баланды»). Вот только последние кадры выбились из общей картины: два офицера провожают к воротам заключенного, отсидевшего свой срок. «До свидания», – говорят ему. И тот, не оборачиваясь – спина выдает крайнюю степень напряжения, – цедит глухо: «Я бы хотел никогда больше не видеть этого места»…

В 1993 году один физик из Ташкента приехал работать по контракту в Японию и устроил прием для членов местного общества японско-евразийской дружбы, ранее именовавшейся обществом японско-советской дружбы. Знаменитый узбекский плов, приготовленный его женой, оказался настолько удачен, что рассказ об этом пиршестве попал в местную газету, а потом и на глаза Ясуо Одаки, удачливому японскому бизнесмену, фокуснику-любителю и просто отзывчивому человеку. С городом Ташкентом, о котором рассказывалось в заметке, у него была особая связь.

С той поры как молодой военнопленный, сержант капитулировавшей квантунской армии Ясуо Одаки вполне сносно научился произносить русские слова, прошло 45 лет, срок достаточный, чтобы многие из тех слов, когда-то выговариваемых с легкостью, теперь вспоминались с неимоверным трудом, другие позабылись и вовсе. Но когда он прочитал в газете, что в Оказаки появились люди из Ташкента, города, где он провел в плену три тяжелейших и все-таки незабываемых года, мысли о правильном произношении волновали менее всего. Он просто поднял телефонную трубку, позвонил в институт и таким образом вновь попал в орбиту людей, говорящих по-русски. Время от времени мы вели с Одаки-саном неспешные беседы, дающие – и эмоционально, и информационно – значительно больше, чем любая самая расчудесно написанная книга о Японии и японцах.

Ясуо Одаки призвали в армию в 1943-м. Отправили в Манчжурию, на сталелитейный завод, где к великому его счастью пришлось не воевать с оружием в руках, а исполнять знакомые функции химика-технолога. Через год получил звание сержанта и восемь солдат-лаборантов в подчинение. А спустя еще полгода война закончилась. Поступил приказ от императора о капитуляции. Еще целую неделю раздавленные этим известием японцы просто сидели и дисциплинированно ждали советскую армию, чтобы сдать оружие. Потом еще три месяца, уже в качестве военнопленных, продолжали привычную работу армейских химиков. Но однажды их всех затолкали в вагоны и повезли. Куда? Охрана отмахивалась: «В Токио, в Токио, домой!». Выяснилось: в Ташкент.

– Одаки-сан, – спрашиваю, – как с вами обращались солдаты, взявшие вас в плен?

– Нормально обращались. Не били, не издевались, но, конечно, ругались, кричали. Я, правда, тогда еще не понимал – что они кричат. В Ташкенте нас определили работать на кирпичный завод. Лагерь для военнопленных располагался тут же, за заводским забором. Конечно, условия были тяжелые, голодали сильно. Но мне повезло, работа досталась нетрудная: вместе с двумя русскими стариками я плотничал в мастерской. Слово за слово через полтора года уже немного знал язык. Это, правда, не поощрялось: если кто из начальства увидит в руках бумагу, карандаш или русскую книгу, – хорошего не жди. Считалось, что если ты выучишься языку, то сбежишь. А куда бежать?.. Вскоре снова удача, меня направили на открывшиеся в то время в Ташкенте антифашистские курсы. В каждом лагере из военнопленных были отобраны по одному – два человека.

– А почему именно вы?

– Наверное, потому, что каждую свободную минуту я старался читать газету.

– Вы же сказали, что читать было нельзя…

– Это русские газеты – нельзя, я же читал газету, которая издавалась в Хабаровске специально для японских пленных и завозилась в лагеря. Многие японцы даже брать в руки ее отказывались, говорили, мол, пропаганда. А я хотел все знать. Один из русских политработников, часто бывавший в нашем лагере, как-то спросил: «Интересно?» Я ответил: «Интересно». Вот и послали на курсы. Учился три месяца, потом сдал экзамен по истории компартии. Четверых курсантов, меня в том числе, направили в распоряжение политотдела МВД Узбекистана. Мы назывались пропагандистами и выезжали в лагеря, помогали создавать в них так называемые демократические группы.

– А как вас встречали соотечественники?

– Вначале очень плохо. Говорили: «Ты – шпион Советского Союза!..»

Потом постепенно все изменилось. Моей главной задачей было по мере сил облегчать условия существования японских военнопленных. И нередко это сделать удавалось. Соответственно изменилось и отношение ко мне.

– Вас увлекли коммунистические идеи?

– Вначале чрезвычайно увлекли, и я охотно выполнял свою работу. Коммунистическая пропаганда, как и любая, умело выстроенная и пущенная в дело пропаганда, – сильная, дурманящая мозги вещь. Но скоро мне выдали пропуск, по которому я мог свободно передвигаться по Ташкенту. И я ходил, внимательно прислушивался к тому, что люди говорят, наблюдал, как они живут. Очень скоро сделал выводы, о которых, конечно же, тогда благоразумно молчал. Но одно для меня стало совершенно очевидным: такая политическая и экономическая система для моей страны абсолютно неприемлема. Большинство же военнопленных жили в лагере кучно и так же кучно работали. Язык никто не учил и ничего самостоятельно понять не мог. В сентябре 1948 года, когда нас освободили из плена и отправили обратно домой в Японию, в душе я уже был законченным антикоммунистом. Но полюбил и страну, в которой был пленником, и народ, среди которого жил.

– После возвращения на родину вам никто не предъявлял претензий, мол, вот ты, коммунист…

– Нет, ничего такого не было. Тогда многие японцы возвращались из плена, как они сами считали, «коммунистами». Но очень скоро эти идеи и у них из голов повыветрились.

– Вы теперь, что называется, бизнесмен на заслуженном отдыхе. Если не секрет, какую сумму ежемесячно получает такой японский пенсионер?

– У меня пенсия небольшая – 200 тысяч иен в месяц. Плюс военная пенсия – 50 тысяч.

– А сколько тогда большая пенсия?

Смеется: «250 000 иен. Потому я теперь и могу себе позволить путешествия в Ташкент». Смотрит на меня внимательно и говорит: «А теперь я расскажу ту же историю моего плена в ином ракурсе».

…С девушкой по имени Сарвара он познакомился через пару дней после приезда в Ташкент, когда по долгу плотницкой службы ходил по цехам завода ремонтировать то одно, то другое. Сарвара улыбнулась, поманила рукой и протянула драгоценный кусок хлеба: «На, поешь»… Потом она не раз «дарила» (он употребляет именно это слово) своему постоянно голодающему избраннику хлеб, печенье, даже конфеты. Местному населению общаться с пленными было строго-настрого запрещено, это приравнивалось к преступлению. Но наши герои были молоды и потому безрассудны. Спустя полтора года после знакомства Сарвара решилась пригласить Одаки-сана в гости. Она жила тут же при заводе, в общежитии. Делила комнату с другой девушкой, тоже работницей кирпичного завода. Сбегала на базар, потратив все свои скудные сбережения, приготовила обед. Только-только наши голодные романтики приступили к еде, как неожиданно вернулась соседка Сарвары и, увидев гостя, подняла крик на все общежитие: «У нас в комнате пленный!!!». Пришлось «пленнику» спасаться бегством через окно. Но о романтическом знакомстве и так уже было известно многим, военному патрулю даже не пришлось искать беглеца, он сам явился с повинной.

Никаких особенных последствий, казалось бы, данное происшествие не имело. Ясуо Одаки просто отослали учиться на курсы в Ташкент. Когда он вернулся, Сарвары на заводе уже не было. Он искал ее, ходил по цехам, расспрашивал рабочих. Но, к его удивлению, люди отводили глаза и отвечали: «Не знаю, уволилась, наверное». Он так ничего и не понял тогда. Уже позже, прочитав книги Солженицына, пришел к потрясшему его выводу, что Сарвару не миновала горькая участь лагерницы. И в том, что с ней случилось, есть доля его вины. В 1994 году, то есть спустя 46 лет, вновь очутившись в Ташкенте, он первым делом продолжил поиски. Кирпичный завод был на месте, даже нашлись люди, помнившие молодого военнопленного. Жив был и старый начальник завода. Но о девушке Сарваре по-прежнему сведений не отыскалось. Никто не торопился открывать перед иностранцем, тем более бывшим военнопленным, государственные архивные тайны. Так что, скорее всего, догадки его верны, Сарвара стала той самой лагерной пылью, о которой ему довелось впоследствии прочитать в книгах.

Тогда он сделал последнее, что ему оставалось: попросил своих друзей, живущих в Ташкенте, купить и передать от его имени пять красивых ковров в дар трем ташкентским храмам, где должны быть прочитаны молитвы в память о девушке по имени Сарвара.

Я уже привыкла, что каждый раз, заходя в гости, знакомые японцы приносят фрукты – отборные, аппетитные, изящно упакованные в подарочном отделе супермаркета. Здесь так принято. Как принято, скажем, у нас одаривать неизменными коробками шоколадных конфет – универсальный презент на все случаи и времена. Правда, когда меня спросили, что берут с собой, отправляясь в гости в России, я, ни секунды не задумываясь, неосторожно выпалила: «Бутылку водки!». «О-о-о!» – интонационно восхитился собеседник, ибо уже имел возможность опробовать наше зелье, оперативно сшибающее с ног любого японца.

Он оказался оригиналом, этот школьный учитель, и в следующий свой приход преподнес не бутылку водки, и даже не сакэ, а…книжку под названием «Конституция Японии. Перевод на русский язык» (где только раздобыл!). Конечно же, красиво упакованную и перетянутую ленточкой. Может, я просто не в курсе и здесь у них такой обычай – дарить друг другу государственные документы для детального изучения? А что? Ведь подарили же мне недавно витамины в таблетках! Даритель так и заявил: «Это мой тебе презент. Для здоровья».

«Мы, японский народ, действуя через посредство наших должным образом избранных представителей в Парламенте, исполнены решимости обеспечить для себя и для своих потомков плоды мирного сотрудничества со всеми нациями и благословение свободы для всей нашей страны…» – прочитала я начальные строки документа, введенного в действие 3 мая 1947 года. Видимо, японцы с тех самых пор действительно избирают своих представителей в Парламент должным образом, иначе как можно объяснить факт, что и себя, и своих потомков они достаточно быстро обеспечили «плодами мирного сотрудничества» на многие-многие десятилетия вперед. Да и «благословением свободы» с помощью своих избранников сумели распорядиться весьма по-хозяйски. Вот она, та больная тема, на которую немедленно выруливаешь, начав читать строчки чужой лаконичной конституции. Добредя до статьи 50, я и вовсе затосковала: «Члены обеих палат, за исключением случаев, предусмотренных законом, не могут быть задержаны в период сессии парламента». Понимаете, никакой такой особо оговоренной неприкосновенностью их «слуги народа» не наделяются – только на период сессии, а в любое другое время на «слуг» сих, как и на любого японского подданного, можно заводить уголовные дела и за милую душу сажать в кутузку, если на то есть основания. А потому и не требуется проворовавшимся банкирам, преступным авторитетам или нашкодившим чиновникам всех мастей любыми неправедными путями протыриваться в парламент за спасительным мандатом: себе – на радость и успокоение, народу – на горе и муку. Поразительно: и дела уголовные заводят, доводя их до судебных процессов, и под стражу народных избранников берут, и в отставку со скандалом отправляют. Все как у людей. А народ по телевизору видит, что, как и записано в Конституции, «все государственные и муниципальные служащие являются слугами всего общества, а не какой-либо одной его части».

«Ну вот, – бросит мне кто-нибудь упрек, – почитала бы сначала свою собственную конституцию! Ее ведь тоже не идиоты писали. В ней тоже все выстрадано. Да и собственный менталитет учтен». И, вероятно, будет прав, потому что не станет демократическое общество придумывать вредную для себя конституцию. Но вот выполнять ее – это уже другой вопрос. Да и статьи, обозначенной в японском документе номером 50, у нас не найти. Наши народные избранники подарили себе привилегию неприкосновенности, как и многие другие привилегии, сами. И представляется разумным, если избиратели в процессе избирательной кампании будут прямо спрашивать, есть ли у них в программе, будь то блок, партия или независимый кандидат, пункт об отмене привилегий депутатам? Возникнет опять же резонный вопрос, а за что тогда работать депутату, не щадя живота своего? А вот за что. Как и во всех цивилизованных странах, «привилегии» придут после окончания депутатского срока. Депутат, грамотно и честно проработавший в парламенте, заработавший должный авторитет, безусловно, сможет рассчитывать на высокую должность и зарплату, скажем, в солидной фирме либо возглавить собственное дело. А уж провинциальный депутат с такими связями в Москве… Вот пусть за это и «пашут».

Каждое утро по японскому телевизионному каналу BS-1 транслируются международные новостные программы. Среди прочих десять-пятнадцать минут перемалываются и события российской жизни: злоупотребления, коррупция, война, теракты, психоз предвыборной гонки за спасительными мандатами…… Нажал кнопочку – и, пожалуйста, к вашим услугам прелести российской действительности в синхронном переводе на японский язык.

Мой японский знакомый – из тех, кто с любопытством смотрит эти передачи и добросовестно пытается услышанное осмыслить. И даже задает вопросы, на которые приходится что-то отвечать. Иногда кажется, мы понимаем друг друга. Но кто может поручиться за загадочную японскую душу? Дискуссий у нас не получается, ибо сами эти понятия – дискуссия, спор – противоречат японскому характеру. Здесь привыкли слушать и самостоятельно делать выводы. Да и о чем спорить: если каждый день тебе демонстрируют очередную экстремальную ситуацию вперемешку с непрерывной чернухой, и ежу станет понятно, что «так жить нельзя!»

В очередной свой визит мой политически подкованный гость презрел оригинальничание, принес, как и раньше, корзинку яблок. И вновь я могу сколь угодно долго гадать, а нет ли в яблоках намека?

Господин Коджима, другой мой знакомый, учитель истории и экономики, которому в Японии я помогала учить русский язык (сие достойное увлечение началось у него еще в институте и продолжается по сей день), написал по моему заданию сочинение на тему: «Политическая и экономическая ситуация в стране». Ситуацию Коджима-сан уложил в несколько лаконичных строк:

«В последнее время у нас в Японии много коррупции. Влиятельные политики получают деньги от компаний или политических групп. За это политики помогают компаниям или группам.

Почему мы не попробуем поменять эту конструкцию? По-моему, японская экономика стала очень сильной, а наша жизнь – очень приятной. Поэтому люди не желают менять эту конструкцию».

«Сильная экономика» и «приятная жизнь» – согласитесь, стимулы достаточно серьезные, чтобы не реагировать слишком болезненно на возникшую параллельно коррупцию и не испытывать желания немедленных и радикальных перемен. Да что там японская коррупция! Как я уже сказала, ежедневные новости российского телевидения красочно демонстрируют всем и каждому размах и мощь коррупции русской.

Наблюдая воочию все эти прелести российской действительности, японский обыватель-налогоплательщик умиротворенно вздыхает: «К счастью, нам подобное не грозит. Император – «символ государства и единства нации», правда, как и английская королева, лишенный какой-либо реальной власти, но пользующийся безмерным уважением и восхищением подданных, бессменно находится в старинном императорском дворце и своего поста никому, кроме наследного принца, уступить и не подумает. Премьер-министр и правительство работают в своих правительственных дворцах из стекла и бетона в токийском районе Касумигасэки и хотя и подвергаются ротации, но без всяких верховных приказаний и рекомендаций. Исключительно в результате демократической процедуры перевыборов. Да и экономика страны улучшается день ото дня, потому что вся страна без устали трудится. Что же касается коррупции, то все уличенные в ней власти предержащие в обязательном порядке отвечают по всей строгости закона.

Однако, и факт этот общеизвестен, для любого японца значительно горше тюрьмы сознание того, что перед своими близкими он опозорен. Сама по телевизору наблюдала, как президент одного из крупнейших банков страны, уличенный в недобросовестности, плакал и на коленях просил прощения у сотрудников за то, что не оправдал их доверия. Эти слезы, это публичное стояние на коленях многим в России показались бы не совместимыми с такими понятиями, как мужское достоинство и честь. В Японии эти слезы – высшее свидетельство осознания мужчиной своей вины перед согражданами и глубокого, искреннего раскаяния. В былые дни после такой сцены обычно следовало харакири (сэппуку). Не знаю, какова дальнейшая судьба того чиновника, времена, и это понятно, изменились, но даже сегодня самоубийство после перенесенного публичного позора многим японцам видится вполне достойным выходом из ситуации. Но, конечно же, я не склонна думать, что все японские мужчины-самоубийцы решаются на этот крайний шаг, смывая позор. Японское общество такой же сложный организм, как и любое другое общество, и жизненных катастроф у японцев не меньше, чем в других странах.

Мы не японцы, и харакири, конечно, не наш стиль и не наша стихия. Нас и так уже перекормили смертями в результате странных войн и криминальных разборок. Мы – сложная страна некающихся грешников, не признающих такие понятия как покаяние и искупление. И наши запятнанные олигархи, политики, банкиры, чиновники и даже военные, после каждого очередного скандала продолжают жить по двум формулам: «Плюнь в глаза – божья роса!» и «Стыд глаза не выест».

Умные, умные японские власти. Это их ноу-хау. Демонстрируя по телевидению каждое божье утро убедительные российские новости не в пересказе комментатора, не кусочками, вплетенными с собственные новостные программы (хотя и этого тоже предостаточно), а как есть – вживую и целиком, они на самом-то деле создают самим себе яркую и убедительную рекламу. Демонстрируют своему народу пример того, как жить нельзя.

А теперь ответьте: кому захочется после очередной порции такого действенного вливания возникать по поводу необходимости изменений в собственной, экономически вполне приятной, устоявшейся, ну, подумаешь, немного коррумпированной жизненной «конструкции».

8 июля 1853 года корабли американского адмирала Мэтью К. Перри бросили якоря в тихоокеанском заливе близ города Эдо, что в переводе с японского означает «дверь реки». Уже тогда число жителей этого крупнейшего в Японии портового города превышало миллион человек. Говорят, что удивленному и потрясенному чиновнику сёгуната Токугава, вступившему в переговоры с нежданными и нежеланными гостями, так прямо и было заявлено, мол, отныне Японии необходимо отказаться от своей почти двухсотлетней политики изоляции страны и открыть гавани. В качестве же аргумента была презентована действующая модель железнодорожного поезда. Японские чиновники – и поныне славящиеся своей чопорной сдержанностью – тогда при виде маленького дымящего локомотива не сумели удержать восторженных криков.

Пятнадцать лет спустя, в 1868 году, после падения «сёгунов» и возвращения на престол императорской династии, город будет переименован в Токио – «Восточную столицу», а число жителей утроится. Минет всего четыре года, и с помощью английских инженеров торжественно откроется первая железнодорожная линия протяженностью в 29 километров – от вокзала Симбаси в Токио до порта Иокогама. А через двадцать лет будет пущен первый локомотив японского производства, и члены нового, уже императорского правительства почти в полном составе приедут на вокзал, чтобы отправиться в первый рейс. Перед входом в вагон, как и полагается, когда заходишь в любой дом в Японии, правительственные сановники разулись. Путешествие было приятным и необременительным, но едва поезд прибыл в Иокогаму, выяснилось, что выйти на перрон не в чем, обувь высоких гостей осталась дожидаться на токийском вокзале…

Этот случай весьма точно передает японский менталитет: внутри дома должно быть идеально чисто. Японцу невыносимо ступить в любое «домашнее» помещение в уличной обуви – поступок, равносильный тому, как если бы он уселся за трапезу с грязными, немытыми руками. И по сей день первое, что обязан сделать каждый посетитель японского ресторана, – это сменить уличную обувь на приготовленные для гостей домашние тапочки. А перед принятием пищи – тщательно протереть руки влажным горячим полотенцем, мгновенно поднесенным расторопными официантами. Пока вы предаетесь пороку чревоугодия, рассевшись на своеобразном подиуме вокруг низких столиков, туфли будут аккуратно поставлены носками наружу – чтобы, покидая ресторан, клиентам было удобно их надеть. В отличие от ресторанов, при осмотре музеев и многих исторических храмов приходится самому беспокоиться о том, чтобы снятая обувь была поставлена правильно, но правило незыблемо: уличная обувь остается у порога. А дальше двигаешься по мягким и чистым соломенным татами либо по натертым до блеска деревянным полам в тапочках, в чулках, в носках-варежках (таби), напоминающих копытца, в носках-перчатках (кенкоу), заботливо обволакивающих каждый в отдельности палец… Вариантов множество, кому какой нравится. Все это – особенности японского бытия, они давно уже закреплены на уровне подкоркового слоя, но, боюсь, весьма плохо приложимы к традиционным западным меркам и понятиям.

Впрочем, так же разнятся и наши представления, скажем, о том, как правильно содержать в чистоте тело, а попросту говоря – как правильно мыться. Дом, в котором я жила в Японии, типично европейский, вот только ванная комната оборудована по местным стандартам, а сама ванна похожа на глубокую стальную квадратную бочку. По японским правилам ритуал следующий: сначала перед ванной, где пол выложен специальной плиткой и решеткой для слива воды, нужно несколько раз тщательно намылиться и принять душ. Затем – уже стерильно отмытым – влезть в бочку, наполненную горячей водой, и – кайфовать. В ту же воду, так же предварительно простерилизовав себя, усаживается и следующий член семейства… Если бы кто-нибудь из знакомых японцев прознал, что душ нам привычнее принимать… в бочке, он бы испытал потрясение от подобного варварства. Как-то одного российского профессора пригласил погостить в доме своих родителей на острове Кюсю японский коллега-ученый. Московскому сенсею как почетному гостю каждый вечер оказывали честь первым посетить ванную, где уже ждала наполненная водой пресловутая «бочка». Сенсей отправлялся туда, сразу же преспокойно приступал к «заключительному аккорду мытья», а затем аккуратно спускал воду… и таким образом лишал все остальное семейство привычного вечернего удовольствия, ибо «бочка» глубока, и воды горячей требует прорву, и времени, чтобы наполнить ее, нужно немало, не говоря о том, что дорого. Однако за все время гостевания московского профессора хозяева ни разу не признались, что остались без ванны. Догадался он об этом значительно позже. Но одной его оплошности даже эти крайне вежливые и терпимые люди не стерпели. Намекнули, правда, весьма деликатно.

В японских домах на полу всюду постелены соломенные татами. Заходишь, снимаешь обувь и оставляешь ее в прихожей. Ступенькой выше начинается коридор, где обувают тапочки. Когда же приспичит посетить туалет, перед его дверью нужно переобуть коридорные тапочки, надеть специальные туалетные. Но в комнатах, застеленных поверх татами коврами, коридорные тапочки нужно снять вообще, ибо там еще более стерильно. Рассеянный профессор в коридорных тапочках расхаживал из комнаты в комнату, не глядя по сторонам. Однако очень скоро пришлось обратить блуждающий взор долу… С тех пор он с удовольствием рассказывает друзьям о своей оплошности.

– И зачем только я так наряжалась!? – досадовала моя украинская подруга Ира Коваленко, получившая приглашение посетить японскую школу. – Тщательно подбирала костюм, подходящие к нему туфли…

Переступив порог школы в элегантных туфельках на высоких каблуках, она была вынуждена с ними тут же расстаться и шлепать по этажам в домашниках. А это, согласитесь, уже совсем другая эстетика. Но когда диктуют рационализм и традиция, эстетике положено молчать. Самое сильное впечатление на мою подругу произвели учителя-мужчины: все как один в элегантных строгих костюмах, при галстуках и… в мягких домашних тапочках.

Подозреваю, что именно этот всепроникающий диктат домашней тапочки причина того, что полки японских обувных магазинов отнюдь не ломятся от модной, разнообразной и красивой обуви, которую хочется немедленно примерить, а японские элегантные дамы вынуждены подбирать одежду с учетом того, как та будет смотреться в ансамбле с… домашними тапочками. Зато уж самих тапочек – всех видов, фасонов и расцветок – океан! Есть из чего выбрать. Так что вместо стихов о любовании прелестной женской ножкой, обутой в изящную туфельку, вполне возможны современные «гимны домашней тапочке».

Плохо, конечно, что обувной промышленности Японии грозит опасность однобокого развития. Но, с другой стороны, опять же ни «Труссарди», ни «Диор», ни «Босс» здесь особо не развернутся. Спрос не тот. Ведь за что приходится сражаться мировому обувному дизайнеру? Чтобы туфельку очень хотелось надеть и совсем не хотелось с ней расстаться. А японский главный критерий? Чтобы надеть обувь было легко и удобно и так же удобно и быстро – скинуть.

… Вдохновленная нынешней немыслимой чистотой в доме, когда даже японский сантехник – не говоря уже о званных и незваных гостях, – заходя починить неисправный кран, снимает на пятачке у входа обувь, я присмотрела для своего московского дома чудную деревянную «вешалку-распялку для тапочек». И даже представила, как поголовно наряжу в тапочки друзей, которые соберутся отметить мое возвращение на родину. Однако вспомнила, что в наших краях предложить гостю разуться может только самый нетактичный хозяин, для которого сохранить в чистоте ковер куда важнее сохранения собственного реноме. Не говоря о том, что подобная просьба свидетельствует, как минимум, о дурном воспитании.

– Слушай, ты непременно должен приобрести вешалку для тапочек, – уговариваю я знакомого из Ташкента, рассудив, что для меня сей предмет домашнего обихода, конечно, лишний, но идея-то здравая!

– Для чего? – удивился он, – у нас испокон веку в уличной обуви в дома не заходят…

В давние-предавние времена, году в 1736-м, ну, самое позднее в 1740-м, священнослужитель храма Камо из города Киото по имени Тадашиге Хакахаши придумал себе хобби: из обрезков ивы, распиленной для хозяйственных нужд, начал вырезать человечков, а затем с помощью клея и кусочков материи одевать их в костюмы. Чурбачки были самые разные, и куклы того времени тоже получались разные – высокие и низкие (но не более 5 – 10 сантиметров), худые и полные, девочки и мальчики, кавалеры и придворные дамы. Тщательно отшлифованная древесина постепенно превращалась в складные фигурки; материал на «тело» ложился плотно, проделанные ножиком, где полагается, бороздки, смазанные клеем, помогали выровнять шероховатости.

А потом кукол стали продавать в ларьке при храме Камо. Люди раскупали их охотно, ведь прототипами кукол были они сами – горожане, воины, священники храма, дамы и кавалеры, состоящие на службе у императорской семьи. Имя им дали – «кимекоми нингё»: киме – деревянная грань, коми – вставлять, монтировать, но иногда называли и по имени храма, где они были придуманы: каме нингё. Слово «нингё» (кукла) состоит из двух иероглифов, которые дословно можно перевести так: «человеческая форма». И отношение к ним в Японии соответствующее. Когда куклы, любые, даже детские игрушки, отживают свой век, их ни в коем случае не выбрасывают на помойку, а несут в буддийский храм и складывают в определенном месте. На вопрос: «Почему так?» – дается исчерпывающий ответ: «Потому что у всех у них есть лица». Когда старых кукол набирается достаточное количество, их сжигают на костре, и все то время, пока горит огонь, читают над ними молитвы.

«Тебе нравятся японские куклы?» – спросила знакомая итальянка в мой самый первый приезд в Страну восходящего солнца. Даже приблизительно еще не представляя, что это за куклы такие, я сказала: «Конечно, нравятся!» «Приходи завтра, будем учиться их делать», – предложила Стефания. Так я попала в кружок избранных – школу высокого искусства кимекоми нингё.

Дело в том, что к японскому образу мыслей и к японской действительности европейское деление на искусство «большое» и «малое», на «чистое» и «прикладное» неприменимо. В книгах японских искусствоведов художественное ремесло поставлено в один ряд с искусством пластики, живописи, архитектуры.

Изготовление японских кукол – очень старый вид искусства, первые фигурки, выполненные из глины, относятся еще к эпохе Дзёмон (10 000–300-е годы до нашей эры). Однако всенародным увлечением оно стало значительно позднее, в период Эдо (1603–1868). Возникло множество стилей, методов, направлений: глиняные цути нингё, бумажные ками-бина, прелестные деревянные кокэши, торжественные и дорогие хина нингё. У этих последних кукол есть даже собственный праздник. Каждый год 3 марта в Японии отмечается Хинамацури – Праздник девочек, и каждая японская семья, в которой подрастают дочки или внучки, задолго до этого дня выставляет в парадной комнате на специально установленной семиярусной подставке-лестнице целый императорский двор в пышных, богатых нарядах. На верхней ступеньке – две царственные особы, император и императрица, ступенью ниже – три придворные дамы. Причем та кукла, что в середине, обязательно сидит, а дамы по краям приветствуют чету монархов стоя. Следом за ними – пять придворных музыкантов с инструментами, потом – семеро слуг, охранников. На двух нижних ступеньках располагаются предметы домашнего убранства: разукрашенный паланкин, миниатюрные сундуки, шкатулки для драгоценностей, домашняя утварь, цветы. Эти наборы кукол очень дорогие (от 200 000 йен до миллиона и выше), так что отнюдь не каждая семья может себе позволить купить их сразу. Многие собирают деньги на «императорский двор» годами, и все-таки лучше, чтобы он появился у малышки в первый или, в крайнем случае, во второй год ее жизни, а когда девочка вырастет и выйдет замуж, то заберет кукол с собой. Потом она передаст эту коллекцию дочери, та – своей дочери…

4 марта кукол следует, не мешкая, разложить по коробкам и убрать до следующего года. Существует даже поверье: чем скорее уберешь кукол, тем больше вероятность, что девочка в невестах не засидится и удачно выйдет замуж.

Но есть люди, которые не покупают кукол в магазине, они создают их для своих родных и знакомых сами. Ясуко Кавагучи, сенсей, в чьей школе я училась кукольному мастерству, денег за обучение не берет принципиально. Для нее, как она объясняет, важен сам процесс творчества, а деньги она зарабатывает профессией учителя английского языка. Ясуко-сан – молодая бабушка, внучке недавно исполнилось полгода, и уже к марту девочка получила в подарок полную коллекцию: императорский двор, исполненный в стиле кимекоми нингё. Наш сенсей всегда учит нас на собственном примере и, закончив объяснять тот или иной прием теоретически, наглядно демонстрирует его на кукле, которую делает. Именно так, от урока к уроку, и рождалась «коллекция для внучки».

Вообще-то, учиться в Японии означает, прежде всего, копировать, подражать, и это здесь отнюдь не рассматривается как нечто негативное. Потому что, как правило, копируется то, что кажется прекрасным, что восхищает и вызывает потребность повторения. Таков уж менталитет, складывавшийся веками. Ученик не должен постоянно обращаться к учителю с вопросами, он должен внимательно наблюдать за его действиями и усваивать приемы путем многократного повторения, до тех пор, пока не достигнет совершенства сам. И только тогда он может попытаться добавить или придумать что-то свое. И хотя к нашей вполне европеизированной Ясуко-сан это утверждение относится в последнюю очередь (она натура мятущаяся, творческая и приветствует те же качества в других), именно копируя ее манеру и подражая ей, мы пришли к собственному пониманию сути творческого процесса под названием «кимекоми нингё» и даже попытались двинуться дальше.

В один прекрасный день, закончив десятую по счету куклу, изображавшую придворную даму и по совместительству знаменитую писательницу Сэй-Сёнагон, я принялась рассматривать альбом старинных японских гравюр известных художников. Прекрасные женщины и мужчины, одетые в старинные многослойные наряды, удивительно фактурные, гармоничные и таинственные. А что, если попробовать перенести эти образы, используя стиль «кимекоми», шелк и парчу, несколько изменив исходный материал, в настенные картины-аппликации?

Кстати, исходным материалом для кимекоми нингё сегодня уже служит не дерево. Еще в эпоху Мейджи, которая приходится на 1868–1911 годы, токийский художник по куклам Эйкичи Йошино внес в методику по их изготовлению радикальные, даже революционные изменения: корпус куклы он придумал делать из смеси опилок и специального клея. Новый материал получил название «тосо». А очень скоро тосо вывел кимекоми нингё на потребительский рынок и сделал их доступными для покупателей. Расширились и сюжеты, появились персонажи театров Кабуки, Но. А самое главное, каким-то странным образом тосо помог куклам приобрести пластику живого движения и эффект легкого дыхания. Затем технику кимекоми продолжали совершенствовать сын художника Киоджи Йошино и его ученик Шундзан Нагава (Первый). Оба они впоследствии создали свои собственные стили и удостоились титула «Мастер кукол кимекоми». После 1911 года ученик Киоджи Йошино Матаро Канабаяши (Первый) несколько поменял тематику и от абстрактной старины перешел к реалистичному изображению тех или иных знаменитостей, сделав основной темой своих работ элегантный мир красоты периода Хэйян. Появились куклы-двойники известных актеров, писателей, музыкантов. Размеры кукол также изменились от 20 см до 30 см и выше, костюмы теперь были из очень дорогих материалов – шелк, парча, золотое шитье, изысканные аксессуары. А в наши дни такими красочными стали все куклы кимекоми, начиная от эпохи Эдо до наших дней.

Идея аппликации в стиле кимекоми оказалась далеко не новой, такие картинки продаются в японских магазинах: множество девочек и мальчиков с кукольными лицами, стилизованные император и императрица. Вот только объемных, многослойных картин-аппликаций, созданных по мотивам старинных гравюр, никто еще делать не додумался. И я, закупив все необходимые материалы, приступила к работе. Спустя два месяца показала первые опыты подругам-японкам. Реакция была ошеломительная: на этот раз у меня самой появились прилежные ученики. «Русская Ирина-сан учит нас, японок, делать японские картины», – весело смеялись они и охотно «копировали» мою «манеру и приемы».

Перед отъездом я решила подарить одну из готовых работ японской знакомой, не учившейся в «моей школе», и решила узнать, какую из гравюр японских мастеров она выберет в качестве образца. Подруга подошла к этому вопросу крайне новаторски (и кто только придумал, что в японской культуре представление об индивидуальности никогда не получало самостоятельного развития). Указав на «Красотку» Хисикава Морунобу, она деловито распорядилась: «Только, пожалуйста, сделай новую работу так: кимоно пусть будет такое, как на картине Утамаро, пояс такой, как у Каноо Масанобу, а прическа, как на картине Судзуки Харунобу».

«Как одеться в театр?» – спросила я супругов Обата, пригласивших нас с мужем в театр Но. Вопрос не казался мне праздным, ибо из проштудированной еще в институте литературы я знала, что в традиционном театре Но зрители сидят под открытым небом – прямо на земле или на деревянных скамьях, а сами спектакли длятся долго-долго, перемежаясь представлениями другого театрального жанра – Кёгэн, короткой пьесы с использованием комедийных приемов.

«Туда, как правило, надевают что-нибудь нарядное, – ответила Обата-сан, – кимоно, либо вечернее платье…»

Представление о японском театре, почерпнутое из книг, и впрямь оказалось устаревшим: спектакль играли внутри высокого и просторного здания с красиво изогнутой крышей, длился он чуть более двух с половиной часов, зрительный зал располагал двумя ярусами удобных кресел, и только сцена была точно такой, какой изображают ее старинные ксилографии. Вопреки уверениям нашей японской приятельницы, мол, зрители разоденутся в пух и прах, в нарядных кимоно были шесть дам, две из которых явные туристки из Европы. Остальная публика до боли напомнила ту, что заполняет вечерами московские театры, а в антрактах жует бутерброды с колбасой или красной рыбой в театральных буфетах.

Однако, если в России театр, по известной всем схеме, начинается с вешалки, то здесь сей важный атрибут даже не предусмотрен. Лишь у входа в здание располагаются стойки для зонтиков с индивидуальными замками и электронными номерками-отмычками. А в фойе нарасхват идут наушники-переводчики с двумя кнопочками: одна для синхронного перевода на английский, вторая – с древнеяпонского на современный японский.

Сначала – для разгона – играли сатирическую пьесу Кёгэн. Называлась она «Зеркало» и повествовала о том, как некий муж отправился из деревни в город за покупками. Погулял, выпил в ресторанчике сакэ, и ушлому уличному торговцу удалось всучить подвыпившему деревенщине ручное зеркальце. Вернулся муж домой и отдал зеркало молодой, но сварливой и глупой жене. Та долго не могла понять назначение привезенного подарка, заглянув, наконец, в зеркало, убедилась, что красивая молодая женщина, глядящая на нее из непонятного предмета – новая пассия ее неверного супруга. Долго выясняли молодожены отношения, но, как и во всех пьесах этого жанра, остроумных и развлекательных, недоразумение разрешилось благополучно и весело.

Считается, что жанры Кёгэн и Но, хотя и очень разные, изначально вышли из одного корня – танца плодородия «самбасё», который еще и сегодня часто можно видеть во время некоторых синтоистских праздников, а также одного из древних японских театральных жанров Саругаку. И все же, несмотря на то, что веселые комедии неизменно сопровождают классические трагедии Но, ни один актер Кёгэна играть в пьесе Но не сможет. Это совсем иная «опера».

Утверждают, что театр Но, с тех пор как сложился и полностью сформировался в XIV–XV веках, никаких изменений в последующие годы уже не претерпел, сумел непостижимым образом сохранить свои вековые традиции. И что зритель, пришедший на представление в 2006 году, может быть уверен: он видит спектакль именно таким, каким видели его и предки – пятьсот лет тому назад. Та же светло-бежевая, очень теплого оттенка деревянная сцена с «зеркальным помостом», та же декорация – нарисованная на заднике изысканная стилизованная сосна, то же количество маленьких сосенок перед боковым проходом, откуда появляются актеры, те же неизменные три барабанщика и один флейтист, небольшой хор, сидящий на коленях по правую сторону сцены… И та же, что и века назад, драматургия…

А за кулисами скрыта комната с множеством зеркал. В этой комнате перед началом спектакля актеры «настраиваются». Их задача – сконцентрироваться настолько, чтобы видеть только одно свое изображение, ощутить его как некий абстрактный образ. Только тогда можно выходить на сцену.

И вот музыканты занимают свои места перед «зеркальным помостом». Справа элегантно рассаживается хор, расправляя складки одеяний и укладывая на полу у ног, строго в соответствии с правилами, мужские веера. Раздаются звуки барабана, затем флейты. И особым, присущим только этому театру, размеренным скользящим шагом – ступня перед ступней – из бокового прохода появляется первый актер. На лице – маска, в руках – веер, на плечах – пышное мужское кимоно. Флейта издает то нежно-трепетные, то пронзительно-визгливые звуки. Актер плывет и плывет, бесконечно, как в замедленной киносъемке, все движения отточены и скупы, ни одного лишнего. Затем в боковом проходе возникает новый персонаж, он тоже в маске. Без масок в спектакле играют только музыканты, хор и «второстепенные герои». У всех серьезные, сосредоточенные, вытянутые лица. Что творится за выразительными масками – можно только фантазировать. Главный герой начинает выпевать свою роль неестественным утробным речитативом очень похожим на «пение» Маши Распутиной, правда, несколько менее противным. Одна сцена сменяет другую, но ни декорация, ни костюмы – великолепные! – не меняются, а тягучее пение завораживает, затягивает. Все в спектакле условно, все символично, почти иллюзорно, все перенесено в далекий мир фантазии и религиозной мистики. По моему ощущению, ни один вид абстрактного искусства еще не достиг той степени абстракции, который присущ старинному и традиционному японскому театру Но. То, как двигаются актеры, как звучат музыка, пение – все современно и зрелищно, а каждую сцену зрители искренне переживают вместе с актерами.

… У человека по имени Охаку жена ждет ребенка. И как-то ночью ей снится сон: с неба падает красивый барабан. Родившегося мальчика так и называют: Тэнко – «Небесный барабан». Вскоре не оказалось в округе более искусного музыканта, чем Тэнко, извлекающий из своего барабана волшебные звуки. Молва об этом барабане достигла дворца императора, который решил во что бы то ни стало завладеть волшебным инструментом. И тогда слуги правителя утопили мальчика в реке, а барабан отвезли во дворец. Но кто бы не бил по доставленному инструменту, барабан оставался нем. Тогда решают вызвать во дворец Охаку отца мальчика, чтобы, как приказал правитель, он попробовал ударить в барабан. Может быть, именно в этот инструмент вселилась душа Тэнко, и если палочки возьмет в руки его отец, небесный барабан отзовется. Многое вспоминает старый Охаку, пока его везут во дворец. А хор поет о том, как тоскует душа старика по сыну, как страшится предстоящего свидания с господином. Охаку знает, что, если не угодит ему, может последовать вслед за Тэнко…

И вот Охаку во дворце. Перед ним установлен барабан, в руках у него – палочки. Но Охаку все медлит, все не решается взмахнуть руками. А хор поет, сгущая и сгущая напряжение, поет о великом горе, постигшем старика-отца, о предстоящем трагическом испытании… Наконец, когда страдания и героя, и зрительного зала достигают кульминации, раздается удар – и барабан отзывается чудесным небесным звуком. Сын ответил отцу. Счастлив и доволен император. Он щедро награждает Охаку и отпускает его восвояси. А слугам приказывает на берегу реки, где погиб мальчик, отслужить панихиду по Тэнко, чтобы душа его обрела покой.

И вот в глубокой ночи появляется дух Тэнко. Примиренный и умиротворенный, он играет на чудесном барабане и танцует. А когда ночь близится к исходу, и звучат удары большого колокола, успокоенный, Тэнко навсегда возвращается в мир иной.

Как и смешные пьесы Кёгэна, спектакли Но заканчиваются оптимистично и благоприятственно. Внутреннее напряжение, четко ощущаемое на протяжении всего действа, сменяется ощущением свободы и степенного спокойствия у зрителей. А у исполнителей – в этом признался старый актер, играющий на сцене Но уже более пяти десятков лет, следовательно, хорошо знающий то, о чем говорит, – приливом новых жизненных сил. Так что нет никаких оснований опасаться за судьбу самого архаического из всех существующих нынче на земле театральных жанров.

Как-то, войдя в Киото во дворец сёгуна и увидев настенные росписи, я была поражена их сходством с работами художника Густава Климта. Я знала эти японские росписи по буклетам и репродукциям, но только при личной встрече с ними необычное сходство старинной живописи с современными картинами знаменитого австрийца, украсившими венский дворец «Бельведер», бросилось в глаза. Вот так и с театром Но. Мы-то думаем, что это достижения исключительно современного сознания – постмодернизм, авангардизм… Античный греческий театр тоже начинался с масок и также был формализован. Несложные, не многоплановые сюжеты, втиснутое в определенные рамки действие… В первозданном виде, как театр Но, он не сохранился, шагнул далеко в современность. В японском менталитете есть, видимо, что-то такое, что заставляет этот народ свято хранить вековые традиции. И вдруг оказывается, что это – круто и своевременно. И театр заполняется до отказа, и среди зрителей много молодежи.

Жил-был художник один. Домик имел – традиционный японский дом, выстроенный ровно сто лет тому назад, – с изогнутой крышей и высоким коньком над ней, с причудливым японским садом, где традиционно изысканно изогнулись японские деревца, с бумажными раздвижными перегородками вместо дверей и специальной комнатой для чайной церемонии. А вместо холстов в доме художника живут большие и красивые морские раковины, на внутренней стороне которых он пишет немеркнущими красками свои фантазии.

Давным-давно, на последней большой войне, художник – а тогда молодой летчик военно-воздушных сил Японии – вылетел на разведку. Под крылом его самолета вместо снарядов, как обычно, была закреплена специальная кинокамера… В тот день ему не повезло: в воздухе завязался настоящий бой, и американцы его сбили. В строй он уже не вернулся. А когда выписался из госпиталя, вместо пары рук, с помощью которых он до войны писал акварели, осталась всего одна. К счастью, правая…

Хойо Курино не любит говорить о минувшей войне и никогда не пишет о ней ни картин-воспоминаний, ни картин-предупреждений. Он с тех пор вообще не пишет больших полотен. Только миниатюры – на створках прекрасных раковин. На нижней створке – сюжет, взятый из японской истории, на верхней – посвященная ему танка. Работы выразительны и внутренне экспрессивны, хотя поначалу вполне могут показаться лишь элегантно-безмятежными. Но элегантность и изысканность – вообще две основные составляющие его жизни и творчества. И сами отливающие жемчужным блеском раковины, и непременные золотые волны по верхнему и нижнему краю каждой работы, и утонченные лица и силуэты героев, и солнечные блики в листве дерева, выписанные тончайшей кистью, все это – дышит. «Гэндзи-моногатари», по мотивам которой Курино-сан создает свои картины, общепризнанный в Японии литературный памятник. Временем его создания называют одиннадцатый век. «Моногатари» в переводе с японского означает «повесть», хотя на самом деле «Гэндзи-моногатари» – это композиционно сложная, многослойная, длинная, но живая и увлекательная история любовных конфликтов двух поколений мужчин из знаменитой аристократической семьи Гэндзи. В книге немало элементов народных преданий и сказок, от которых ведут свое происхождение более ранние японские моногатари. Но в отличие от них нет изображения чего-то сверхъестественного и необычного. Просто и доступно, в реалистической манере, скрупулезно описывается повседневный быт японской аристократии того времени. Современниками «Гэндзи-моногатари» рассматривалась всего лишь как развлекательное чтиво для женщин и детей, нынешними японцами – как образец национальной классической литературы. И сегодня книга эта, несмотря на ряд претензий, предъявляемых ей литературной критикой, обладает такой притягательной силой, что захватывает сердца и женщин, и детей, и художников.

На персональных выставках Хойо Курино его раковины располагают на высоких подставках, чтобы посетители могли и любоваться миниатюрой, и читать танка. Работы его стоят дорого, но в богатой и благополучной Японии высокая цена – не помеха, успеху она только сопутствует. А еще больше раковин уплывает за океан, в частные коллекции. На одной из последних выставок было продано сразу четыреста раковин. Уложенные в коробочки из светлого дерева, укутанные в желтую мягкую ткань, они предназначаются тем, кто любит и ценит Красоту в Искусстве. Каждая проходит долгий – два года! – период подготовки, слой за слоем грунтуется, лакируется, прежде чем мастер коснется ее кистью. А впереди ждет еще более долгая (господин Курино утверждает: как минимум 300 лет) жизнь на радость людям.

Искусство, которым так замечательно владеет художник, исконно японское и достаточно древнее, первые расписанные с помощью красок и лака раковины представлены в музее знаменитого сёгуна Токугавы в Нагойе и датируются Х веком. Но сегодня в Стране восходящего солнца этим профессионально занимаются лишь четверо художников. И, как говорят сведущие люди, Курино-сан – лучший из них. А вот среди дилетантов роспись раковин весьма и весьма популярна. Япония – удивительная страна еще и потому, что здесь и каждый взрослый, и каждый ребенок непременно имеют какое-нибудь хобби. Один из первых вопросов, который тебе обязательно зададут при знакомстве, будет звучать именно так: «А какое у тебя хобби?» Здесь – я просто уверена в этом – самое большое количество на душу населения всевозможных кружков, секций, обществ… Не входить по крайней мере хотя бы в одно из них – как минимум неприлично. Люди танцуют, поют, создают композиции из цветов и керамики, обучаются искусству оригами, изучают иностранные языки, играют на старинных национальных инструментах, расписывают раковины… И восхищаются работами больших мастеров, таких как художник Хойо Курино.

После торжественной чайной церемонии в старом доме, вдоволь напившись густой зеленой пены, вдоволь насидевшись на коленках, вдоволь насмотревшись на прекрасные творения, уже не чувствуя онемевших ног, я все же делаю попытку встать. Попытка не удается, и художник, которому, видно, стоит больших усилий не расхохотаться, поднимает с татами одну из уже рассмотренных нами деревянных коробочек с драгоценным содержимым, завернутым в мягкую ткань, и протягивает мне. «Время от времени будешь в нее заглядывать, – говорит он, – а потом также аккуратно заворачивать и укладывать в футляр». «Почему время от времени? – машинально удивляюсь я, слишком занятая мыслью, что принять такой подарок – неловко. «Потому что моими работами лучше любоваться время от времени, – серьезно ответил художник. – Тогда каждый раз можно рассчитывать на небольшие открытия»…

Восьмидесятилетие Хойо Курино праздновали неделю. В отличие от России, где целый сонм представителей художественной элиты, полагающих себя всенародными любимцами, уже привык лихо отмечать круглые и не слишком круглые даты в кругу одних и тех же друзей-шоуменов, но с непременным присутствием многомиллионной аудитории телезрителей, в Японии эта достойная традиция пока неизвестна. А посему, не столь продвинутое японское ТВ отличилось демонстрацией документального фильма о художнике и его уникальных творениях – прекрасных морских раковинах на сюжеты «Гендзи-моногатари. На ту же тему и росписи Курино-сана по фарфору.

Для традиционной японской живописи всегда было характерно большое разнообразие художественных форм. Это могли быть все те же морские раковины, бумажные картины в обрамлении шелка, разворачивающиеся свитки, расписные веера различного предназначения, декоративные ширмы…

Впервые иллюстрировать «Повесть о Гендзи» здесь начали в XII веке: многометровые живописные свитки (эмакимоно) очень подробно рассказывали историю похождений блистательного принца Гэндзи. С тех пор менялись времена, стили, художественные школы, на смену одним живописцам приходили другие, стиль ямато-э сменился монохромной живописью тушью в дзэнской манере, суми-э, тот в свою очередь уступил место укиё-э, популярнейшему стилю японского изобразительного искусства периода Эдо, но пристрастие японских живописцев к «Гендзи-моногатари» так и осталось непреходящим.

Кстати, говорят, что эстетика укиё-э в свою очередь оказала огромное влияние на становление европейского импрессионизма. В самой Японии укиё-э долгое время считался жанром «низким», поскольку изображал повседневную жизнь такой, какая она есть – непостоянным миром наслаждений и чувственных удовольствий, проплывающих мимо. Укиё-э дословно переводится, как «картинки плывущего мира». Большая часть этих «картинок», которым местные жители не придавали особого значения, утеряна, другая перешла к зарубежным коллекционерам, как правило, американским, закупавшим их в огромных количествах и беспрепятственно вывозившим из страны. Японцы, конечно, опомнились, спохватились, но было уже поздно. Теперь старинные японские картины и гравюры в стиле укиё-э с работами величайших японских художников, таких, как Хисикава Моронобу, Тории Киёнобу, Судзуки Харунобу, Китагава Утамаро, Утагава Хиросигэ, время от времени «гостят» в Японии в качестве экспонатов той или иной выставки и, поверьте, на вернисажах яблоку негде бывает упасть.

В дни, предшествующие юбилею господина Курино, родственники, друзья и знакомые прислали множество поздравительных открыток, писем и телеграмм. Почитатели быстренько раскупили экспонаты выставки-продажи, устроенной в честь дня рождения Мастера. Многие работы Курино-сана давно принадлежат музеям или служат украшением богатых частных коллекций. Цена их растет год от года, принося автору не только почет и уважение, но и основательный доход. И потому юбиляр созвал своих гостей на праздник в самый лучший ресторан города.

Здесь следует сделать крошечное отступление и объяснить, что вследствие возникшей в последнее время в России моды на все японское (Европа и Америка этим увлечены уже давно), некоторые люди искренне полагают, что ужин в каком-нибудь дорогом японском ресторане в Москве аналогичен такому же времяпрепровождению в Японии. Не верьте! Кроме запредельных цен у них больше нет ничего общего. Да и «сабису» (то есть сервис) существенно отличается. Из сказанного, однако, совсем не следует делать вывод, что московский или парижский японские рестораны плохи. Нет, они просто другие, адаптированные к местным вкусам, условиям и менталитету. Так же, как адаптированы к европейскому вкусу почти все китайские рестораны.

Так уж получилось, что узнавать своего ближайшего соседа, Японию, современные россияне начали лишь недавно. Причин тому много. Одна из них – двухвековая самоизоляция Японии. Вторая причина – почти семидесятилетнее вынужденное затворничество самой страны Советов, надежно укрытой от соседей собственным «железным занавесом». А между этими событиями – Русско-японская война, Первая мировая война, Вторая мировая…

После начавшейся в нашей стране «перестройки» и открытия границ, точек соприкосновения у двух стран, двух культур, стало значительно больше. Но для многих россиян своеобразие Японии, как правило, сводится всего лишь к плакатной экзотике, где высшим достижением японской кулинарии объявлено суши, самой красивой горой – Фуджи-сан, самым рекламным деревом – сакура, не говоря уж о гейшах, кимоно и самураях. Все это, конечно, в жизни японцев присутствует. И разнообразные способы изготовления суши (кстати, еда эта для японцев вполне обыденна, как для нас бутерброды, борщ или котлеты), и привычный ежегодный обряд любования цветущей вишней, и Фудзияма, и подогретый сакэ, и кимоно, и театр Но, и театр Кабуки, и танка, и хайку, и иероглифы… Вот только гейш стало мало, их все больше заменяют откровенные «ночные бабочки» (впрочем, полным-полно и «дневных»), да самураи ушли в далекое прошлое, но продолжают жить в картинах художника Хойо Курино и его собратьев по искусству. И нужно четко понимать: все, о чем говорилось выше, вовсе не экзотика, а часть обычной, повседневной жизни, куда более обычной, чем для россиянина сегодня матрешки, блины с икрой или воспеваемые в пошловатой песенке «водка, баня, гармонь и лосось». Здесь даже сочинением стихов по классическим канонам увлекаются тысячи жителей страны, а ежедневные газеты регулярно их публикуют на своих страницах.

Съезд гостей Курино-сана начался ближе к семи вечера. Дамы в разноцветных праздничных кимоно, с широкими поясами, причудливо завязанными на спине в красивый бант, мужчины в строгих европейских костюмах, при галстуках, парковали свои автомобили на стоянке у небольшого двухэтажного домика. Они проходили в банкетный зал (абсолютно пустой, если не считать расстеленных на полу татами, украшенных причудливой резьбой деревянных стенных панелей и решетчатых бумажных экранов с типично японским цветочным орнаментом, прикрывающих окна вместо занавесок) и рассаживались на квадратных подушках по периметру помещения, лицом к токонома. Токонома – это ниша, где обычно висит главное украшение комнаты. В данном случае в нишу поместили старинный манускрипт из семейных реликвий художника, а перед ней расположился сам виновник торжества.

Поначалу все приглашенные сидели так, как обычно японцы сидят во время официальных и церемониальных обедов, в позе сэйдза, на пятках, выпрямив корпус и сложив на коленях ладони. Не шелохнулись даже тогда, когда официантки внесли и поставили перед каждым гостем маленькие черные столики, покрытые лаком. Пару минут спустя, когда на столиках появились первые подносы с едой, стало понятно, что представшая стороннему взгляду картина, очень напоминает средневековые сюжеты из миниатюр Мастера. Видимо, так и было задумано изначально: оживший сюжет из «Гендзи-моногатари» в старинном интерьере. Нет, интерьер был все-таки не совсем старинный, картину, как всегда, портили мужчины, не пожелавшие соответствовать задуманному моменту, поступиться удобствами и нарядиться в традиционный наряд средневековых самураев – хакама и хаори с нанесенными на спину, рукава и грудь родовыми гербами.

Но вот уже позади официальные поздравления и здравицы, произнесено заветное слово «кампай» (традиционное пожелание здоровья и благополучия), съеден первый комочек риса (именно с него начинается любое японское застолье), и мужчины, позволяют себе расслабиться в позе агура, усаживаются поудобнее, скрестив ноги. Женщины в позе агура не сидят, им дозволен лишь несколько облегченный вариант сэйдза.

Выдерживаю такую «облегченную» позу ровно пять минут, и начинаю вертеться, перекидывая собственный вес справа – налево, слева – направо, но все без толку: спина ноет, конечности одна за другой отмирают. Мои соседки сидят ровнехонько, непринужденно выпрямив спины, то и дело изящно подливают сакэ своим спутникам в крошечные чашечки, провоцируя тех на ответное действие. Японец или японка никогда не наполнят за столом собственную рюмку, такой жест здесь просто немыслим, и потому любителям выпить, а таковых в Японии большинство, приходится во время праздничной трапезы изрядно потрудиться, наполняя бокалы ближних и дальних соседей, вынужденных, даже если им этого совершенно не хочется, ответить тем же. Любовь к горячительным напиткам здесь отнюдь не считается пороком, и осуждения ни у кого не вызывают ни почтенный преподаватель вуза, крепящий взаимопонимание со своими студентами после рабочего дня в ресторане, ни элегантная бизнес-вумен, лихо закладывающая за воротник во время дружеской корпоративной вечеринки. Уже много веков в синтоистских храмах священнослужители подносят сакэ богам и даже утверждают, что сварено оно было впервые специально для жертвоприношений именно семи японским божествам. А во время свадебной церемонии главный служитель культа наливает освященное сакэ жениху и невесте, и те поочередно три раза осушают крохотные фарфоровые чашечки и обязательно каждый раз тремя глотками. Это главные минуты свадебного обряда, после чего жених и невеста признаются мужем и женой.

Подносы с красиво сервированной едой, где в каждой пиале, на каждой тарелочке или блюдечке возлежали явные шедевры японского кулинарного искусства, сменили друг друга ровно десять раз. Крошечные, казалось бы, порции, укладываясь в желудке слой за слоем и, доставив массу удовольствия вкусовым рецепторам, так и остались в большинстве своем неопознанными: по старинной ли рецептуре приготовлены, по современной ли? Но один деликатес я все-таки опознала, его уже довелось попробовать во время поездки на остров Кюсю. Называется это чрезвычайно нежное и дорогое блюдо «кобэ-биф». Для его приготовления используют мясо телят, предварительно откормленных остатками продуктов пивоварения. Еще одно условие для того, чтобы получилось именно такое нежное кушанье: животных полагается ежедневно массировать под музыку Моцарта и тогда, утверждают знатоки, жир равномерно распределяется между мышечными волокнами и мясо становится похожим на нежно-розовый с белыми полосками мрамор.

Моцарт тоже явно не укладывался в средневековые рамки, а уж когда появился последний поднос с чашечками кофе и крохотными пирожными, вопрос о пользе и вреде эклектики отпал сам собой.

На следующий день торжества продолжались чайной церемонией, но уже не в ресторане, а в доме самого художника. Приглашенных на сей раз, насчитывалось не более 10 человек. Откушав по всем правилам этикета душистого чая, взбитого с помощью специальной кисточки в светло-зеленую пену, проговорив все полагающиеся в таких случаях речи, гости приступили к смакованию главного «блюда» дня: осмотру самых – самых последних работ художника и особо ценных предметов из собранной им коллекции японского антиквариата. Перламутровые шедевры Курино-сана были любовно завернуты в мягкие кусочки нежно-желтой ткани ткани и разложены в специальные деревянные шкатулки с печатью Мастера. Раковины полагалось осторожно извлекать из коробок, разворачивать и любоваться работами, не поднимая их (в целях безопасности) над полом выше 30 сантиметров. Обойдя круг склоненных в почтительном восхищении рук, раковины одна за другой уплывали обратно в мастерскую, а на смену им помощники Курино-сана выносили другие. Затем настал черед антикварных вещиц из коллекции художника. На появившиеся чаши и сосуды из лака гости боялись даже дышать и почти не решались оторвать их от мягких татами выше 15 сантиметров. Но для того, чтобы по-настоящему оценить эти вещи – неброские, сдержанных темных расцветок, нужно либо родиться японцем, либо быть очень тонким ценителем и знатоком японской старины. Увы, мы таковыми не являлись и потому мой спутник, исследователь по натуре и по профессии, получив в руки очередную крохотную чайную коробочку, любопытствуя, сложил два пальца и энергично постучал ногтем по лакированной поверхности. Я увидела, как замер и побледнел хозяин дома. Повернувшись к нашему другу-японцу, благодаря которому мы и были удостоены этого приглашения, он тихо и терпеливо попросил: «Скажи своему гайдзину, что это очень старая чайница из настоящего лака, стоит она 300 тысяч долларов, столько же, сколько весь мой дом. Пожалуйста, пусть он с ней обращается достойно».

Отец Казумасы Мивы с войны не вернулся, сгинул где-то в русских лесах под Владивостоком. Ни писем от него не осталось, ни открыток. Четырехлетний Казумаса запомнил только руки, крепко-крепко сжимавшие его при прощании, да жесткое сукно военного френча. Его двухлетний брат не запомнил и этого.

Следы пропавшего без вести в 1945 году японского солдата Сигеичи Мивы, 1911 года рождения, семья искала упорно, десятилетия подряд обращалась в соответствующие официальные организации бывшего Советского Союза. В 1999 году из Приморского краевого фонда мира в Японию пришло письмо, в котором сообщалось, что разыскиваемый отец семейства наконец-то нашелся: в 1945 году он был взят в плен и вместе с другими японскими солдатами работал на лесоповале возле поселка Реттиховка Черниговского района Приморского края. А в 1946-м вместе с 11 другими военнопленными Сигеичи Мива был похоронен на кладбище вблизи лесозаготовительного участка, о чем спустя два года и был составлен акт, подписанный представителями военной части номер 75138 с одной стороны, и военнопленным солдатом-японцем по имени Хатори Сабуро – с другой. Семье сообщить об этом прискорбном факте то ли забыли, то ли еще что.

Господин Казумаса Мива предпринял все усилия, чтобы как можно скорее оказаться в Реттиховке, отыскать отцовскую могилу и перевезти прах покойного на родину.

С тех пор каждый свой отпуск в августе он проводит в этом поселке и его живописных окрестностях, расширяя и расширяя круг печального поиска. Именно там, в 20 километрах по окружности, разбросаны могилы почти пятисот военнопленных японцев. Нашел даже старожила, который был лесничим этого района 50 лет назад и знал расположение захоронений.

В первый же свой приезд Мива-сан заказал панихиду по умершим соотечественникам. При содействии местных властей на одной из братских могил установил гранитную плиту в память всех японских военнопленных, похороненных в районе поселка Реттиховка. Несколько дней спустя гранит был разбит на мелкие кусочки. Иностранцу поселковые власти объяснили, мол, это «шалости местных школьников».

На следующий год Мива-сан привез в Реттиховку новый памятник из розового мрамора, который заказал на заводе во Владивостоке. А в дар местной школе преподнес стереопроигрыватель, громкоговоритель, электропианино, по пятнадцать футбольных, волейбольных, баскетбольных мячей… Довольны были все – и хозяева, и гости. А спустя время новую плиту постигла та же печальная участь.

С тех пор доброволец-поисковик каждое лето везет в российскую глубинку подарки: одноколесные велосипеды для детишек, сельскохозяйственную технику для взрослых, рассматривает многочисленные предложения по созданию совместных предприятий, этаких «контор по закупке рогов и копыт» на немыслимо не выгодных для иностранной стороны условиях, пытается пробивать эти абсурдные проекты у себя на родине. Он готов на все, на любую благотворительность только бы разрешили продолжать поиски так до сих пор и не найденного отца и не разрушали мраморный памятник, который он с маниакальным упорством каждый раз восстанавливает. Он упорно ищет, и уже идентифицировал и возвратил многим японским семьям их пропавших без вести, но не позабытых мертвецов. Он зубрит русские слова и предложения, для того чтобы иметь возможность самому, без переводчика, общаться со своими новыми друзьями в Приморье. Он пишет безответные письма в официальные российские органы с просьбой помочь ему получить «Учетное дело», заведенное в Главном управлении по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР на солдата Сигеичи Миву, чтобы хоть что-то еще узнать о своем погибшем отце.

А представители краевого Фонда мира тем временем увещевают несознательных местных жителей, особо склонных к насильственному свержению мраморных плит, и приводят простые, как политинформация, но понятные населению доводы: «Стремление господина Мивы к мирному сосуществованию, дружбе между народами основывается не только на поисках праха отца. Еще ребенком Мива-сан пережил ужас ядерной бомбардировки. Поэтому он хочет, чтобы наши народы жили в мире, чтобы дети наши знали историю страны, поселка, помнили о людях, о войне, какой бы горькой ни была эта память. Факт пребывания в нашем крае японских военнопленных – это тоже история… Поэтому господин Мива ведет большую работу с детьми, считая, что именно с малых лет в человеке нужно воспитывать доброту, уважение, почитание старших…»

А еще он пишет письма мне и задает очень больные вопросы, на которые наивно рассчитывает получить ответы. «В прошлом году, – пишет он, – я спросил директора школы в Реттиховке: «Катались ребята на тех одноколесных велосипедах, которые я им подарил?» «Нет, – сказала директор, – мы храним велосипеды на складе, так как ребята их могут сломать!».

«Что мне делать? – сокрушается в письме Мива-сан. – Как вы думаете? Чему учат ребят русские учителя? Я смотрел на открытку с изображением красивого русского храма и мысленно видел другую фотографию, напечатанную в наших японских газетах: маленькие дети робко стоят у стены в московском метро и держат плакат с просьбой о помощи. Но никто им не помогает. Незадолго до этого в телепередаче я услышал, что там же, в Москве, на одной из главных улиц установили ящик: для сбора денег на ремонт храмов. Меня это потрясло. Что важнее для страны: накормить маленьких детей или помочь реставрировать храмы? Что важнее для страны: Бог или ее маленькие граждане? И неужели есть надобность в подобном Божьем испытании малышей?

Я желаю помочь этим маленьким бедным детям! Невзирая на возможное наказание за оскорбление Бога. Я желаю их накормить досыта, пусть даже один раз! Даже если Бог запретил им по тем или иным причинам употреблять в пищу свинину или говядину. Дети не знают наставлений Бога, они об этом не заботятся! Это мы, взрослые, должны заботиться о нашем будущем. Сначала о детях. Потом – о храмах! И тогда потомки будут беречь память о предках».

На дворе август. У Казумасы Мивы снова большие сборы – в Россию, в Приморье, в Реттиховку.

Каждая молодая японка, достигшая брачного возраста и желающая бракосочетаться по национальному обряду, знает, что самое ответственное, но и самое упоительное время – это месяц перед свадьбой. Именно тогда, отложив все остальные неотложные дела, она может заняться делом для женщины жизненно важным: подготовкой свадебного гардероба. Как правило, он состоит из особым образом расшитого шелкового кимоно и двух европейских бальных туалетов, в которые невесту должны последовательно облачать в течение всего дня свадьбы.

Рассказывают, что еще лет этак двадцать назад свадебный наряд невесты придумывался аж целый год, и целый год народные мастера кроили и вышивали вручную немыслимой красоты и роскоши кимоно и другие необходимые детали праздничного одеяния. Сегодня этот промысел захирел и грозит окончательно погибнуть по причине чрезвычайно высоких расценок на изготовление и вышивку даже одного шелкового платья вручную. Поэтому современные японские невесты, немыслимо упростив сию волнительную процедуру, предпочитают заказывать свадебные туалеты в специальных ателье проката. Каждый визит невесты в ателье занимает от четырех до пяти часов: сначала девушку гримируют, причесывают, закалывая волосы янтарными черепаховыми гребнями, затем облачают в облюбованное кимоно (а это, поверьте, очень сложный и трудоемкий процесс) и выпускают на подиум, где в свете юпитеров и специальной подсветки она позирует фотографам. И вновь переодевание, новый грим, глоточек зеленого чая, чтобы подкрепиться…

Еженедельно измочаленная, но решительно настроенная невеста, как правило, осиливает два подобных похода. По окончании съемок из ателье присылают фотографии «примерок, составляется альбом, и обе семьи – невесты и жениха – держат совет, где каждый высказывается в пользу того или иного ателье. В результате победившему предприятию достается неплохой куш. А если к этому присовокупить наряды жениха!..

Остальным (и примерки, и фотографии в ателье делаются бесплатно) остается надеяться на грядущую удачу, ибо, несмотря на дороговизну свадебных аксессуаров, женихи и невесты, предпочитающие соединять судьбы, следуя дедовским обычаям, не переводятся. Но правда и то, что все больше потенциальных японских молодоженов выбирают местом своего бракосочетания другие страны, к примеру, Гавайи, где процедура становления семейным человеком значительно дешевле, чем в Японии. А новыми моделями праздничных кимоно они вполне могут полюбоваться и на телеэкране в конкурсных показах. Моя приятельница – владелица магазина Panasonic Йоко Ока-вара выдавала дочь замуж по старинному обычаю. Все формальности были соблюдены, наряды заказаны, гости созваны. В день свадьбы с десяти часов утра начался обряд «одевания невесты». Приглашенные, рассевшись вокруг низких столиков с разнообразным и тщательно продуманным угощением, пили и ели, внимательно наблюдая за каждой деталью надеваемого туалета. Девушки в ярких шелковых кимоно разносили чашечки солоноватого свадебного чая с плавающими в нем лепестками сакуры и пятнышками мягкого золота, которое, как здесь считается, полезно для организма. Щелкали фотоаппараты, работали кинокамеры, желающие могли запечатлеть себя рядом с небеленой, наряженной, готовой к походу в синтоистский храм невестой и женихом, также облаченным в национальный свадебный костюм. Самой невесте, прелестной, грациозной двадцатишестилетней девушке, в этот день ни пить, ни есть не полагалось. Да и при всем желании сделать этого она не могла. Туго спеленутая, она могла лишь чуть-чуть дышать и чуть-чуть перебирать ногами, семеня к храму, где вскоре предстояло свершиться таинству брака…

Вечерний ритуал после регистрации в мэрии предусматривал появление невесты в европейской одежде…

Именно невеста в белом свадебном кимоно с опущенными долу подведенными глазами вспоминалась мне, когда я смотрела многочисленные программы японского телевидения. Что делать, воспитанному за последние годы на крутой эротике вперемешку с изощренным насилием и морем крови российскому глазу, японское телевизионное целомудрие непременно покажется пресным и скучным: трупы – не страшными, поцелуи – дозированными.

Как выяснилось, японские парламентарии уже давно сумели сделать то, над чем их российские коллеги и поныне тщетно бьются: в Японии действует закон, согласно которому демонстрация телепродукции, связанной с сексом и насилием, строго регламентирована, а до полуночи передачи подобного толка показывать вообще запрещено. Кроме того, существуют специальные кодированные телеканалы, включающие за специальную плату, но тоже не в дневное время, «взрослое» кино.

Но японский телезритель, в отличие от меня, телезрителя российского, видимо, не скучает, ему этого просто не дают делать многочисленные ток-шоу всех мастей и видов. Лидируют, как правило, передачи кулинарные. Ведущие этих передач – красивые японки – необыкновенно популярны и народом любимы. Они – телезвезды: деятельные, веселые, очаровательно-непосредственные. Правда, на улицах таких красоток не встретишь. Но, говорят, здесь, как и во Франции, красивые женщины по улицам не разгуливают. Они – рулят. Японки вообще лихо разъезжают в громадных джипах и сверху вниз смотрят на мужчин в обычных лимузинах (вот и говори после этого о подчиненности японской женщины в быту).

Впечатление от кулинарных передач следующее: здесь готовят и тут же поедают все, что способно расти, летать, бегать и особенно плавать… Один знакомый японец, увидев ужас в моих глазах, когда в супермаркете я разглядывала упаковку маленьких белых червячков, стал горячо меня заверять, что это и не червячки вовсе, а мальки рыб. Будто одно другого лучше. Но я-то видела ток-шоу, где молоденькая журналистка путешествовала по прибрежным городкам, ловила вместе с рыбаками разную живность, затем в местных ресторанчиках, которых здесь видимо-невидимо, улов сей готовился галантными поварами в белых колпаках, а девушка все это пробовала, непременно выражая крайнюю степень восторга. Лишь однажды, когда в слипшийся, заформованный комок риса впечатали двух прокопченных хрустящих ящериц с длинными хвостами, я увидела в глазах дегустаторши смятение. Но, подавив его, она мужественно схрумкала и сей деликатес. Восторгу зрителей в студии не было предела.

Японские знакомые, с которыми я поделилась впечатлением от увиденной картинки, были шокированы. «Знаем, – сказали мне сухо, – что вы прекрасный журналист престижной газеты, но здесь возникло некоторое недоразумение. Мы думаем, иногда корреспонденты нарочно передают неверную информацию о другой стране, чтобы удивить и очаровать своих читателей. Мы полагаем, что в вашем случае во всем виноват языковой барьер, ведь, Ирина-сан, вы не очень хорошо знаете наш язык… У европейцев часто возникает превратное представление о японской кухне. Так, например, уборщица-француженка в японском посольстве в Париже испугалась, когда нашла «черных червей» в тазу на кухне, но, оказалось, это были «хидзики», морские водоросли, которые она никогда в жизни не видела. Один англичанин решил было, что японцы едят змей, увидев в рыбном магазине в Японии обыкновенного угря. Да, Ирина-сан, мы едим самые разные виды морской живности! Но мы не едим ящериц! Это неправда. Опасаемся, что, прочитав ваш рассказ, читатели решат, что мы, японцы, и впрямь питаемся ящерицами и издеваемся над рыбой! Вы, очевидно, нас путаете с китайцами»…

Мои слабые попытки объяснить, что я видела это собственными глазами, особого успеха не имели. После бурного обмена мнениями, решение было вынесено следующее: скорее всего на рис была положена вовсе никакая не ящерица, а самый обыкновенный рак-кузнечик! Признаюсь, до сих пор не знаю, что это такое.

Нашему приятелю – доктору физико-математических наук и страстному российскому рыболову тоже довелось как-то поучаствовать в японской рыбалке. Коллеги по работе пригласили. Выдали ему специальную удочку с крючком, который сделан так, чтобы ни в коем случае не повредить рыбью губу. Забросил он крючок в воду, глядь, уж клюет. Вытащил рыбку, счастливый, довольный. Ему говорят: «Полюбовался? А теперь аккуратненько сними ее с крючка и брось обратно в воду. А потом иди в кассу, заплати энную сумму за причиненный рыбке моральный ущерб и удовлетворение собственных охотничьих инстинктов». Оказалось, чем больше выловишь рыбок, тем более ощутимы будут твои финансовые потери – что поделать, за удовольствие нужно платить. Зато японские экологи и защитники прав животных довольны: рыбным промыслом должны заниматься профессиональные рыбаки, а все остальные – платить и кушать. В стране, где практически каждое растение, посаженное человеком, пронумеровано и запротоколировано, а законопослушные граждане не срубят без разрешения не то, что дерево, даже веточку в лесу, экологам есть, где разгуляться и что защищать.

Но традиции есть традиции, и методы приготовления национальных блюд «зелеными» не контролируются. А на мой, не столь утонченный взгляд, можно бы и поконтролировать. Ресторанчик, в который нас пригласили на обед в честь очередного национального праздника, специализируется на суши. Так называются блюда из риса, покрываемого кусочками разного вида сырой рыбы. В больших ресторанных аквариумах – целый подводный мир, представителей которого вылавливают по первому твоему требованию и через несколько минут подают к столу. Вот повар достает с помощью сачка из воды упитанную скумбрию, виртуозным движением ножа срезает со спины филейные части, оставляя нетронутыми плавники, и пускает ошалевшую рыбину обратно в аквариум, но уже в другой, в тот, где плавают ее товарки, такие же, как эта, с заголенными, просвечивающими на свету ребрами и хребтом. Зрелище фантасмагорическое, не для слабонервных. Над этими бедолагами, конечно, позднее смилостивятся и тоже съедят, но уже за другую, более умеренную цену. А может быть, подадут к столу в виде сашими, то есть тем же способом разделанную рыбу, живую, уложат на блюдо со льдом, пришпилят деревянной палочкой, чтобы не дергалась, а зияющие ребра укроют тонко и красиво нарезанным филе… Говорят, что в Австралии данное блюдо также любимо, но, в отличие от Японии, «объявлено вне закона»: в ресторанах его не отведать – запрещено, ибо подобное обращение с живой рыбой считается живодерством.

Вы когда-нибудь слышали о фугу? Так называют эту рыбу в Японии. Она считается здесь самым большим деликатесом, и подают ее только в самых лучших, самых дорогих ресторанах. Готовить рыбу фугу могут только повара, имеющие государственную лицензию. Дело в том, что фугу потенциально смертельна для человека, ибо содержит яд – тетродотоксин. Наименьшее его количество – в филейных частях, взятых со спины. Именно их и едят. Но как бы ни старались повара, каждый год в Японии умирает около ста гурманов, полакомившихся небрежно приготовленным блюдом из фугу. Почему люди идут на такой риск, когда вполне могли бы ограничиться блюдом омаров или креветок?

Именно этим кулинарным вопросом я была озабочена накануне поездки в Японию, когда прочитала о таинственной и смертельной фугу. Неужели это так вкусно, что и устоять невозможно? Сведущие люди объяснили, что дело совсем не во вкусе, что он здесь вообще не играет никакой роли. То, чего ищут любители фугу, – это вполне законные наркотические ощущения. В одной из прочитанных мною книг о приготовлении фугу было написано следующее: «Смысл заключается в том, чтобы не избавляться от токсина полностью, а оставлять его как раз достаточно для того, чтобы вызвать у обедающего чувство легкой эйфории. Легкое опьянение, легкое головокружение, легкое ощущение онемелости вокруг рта…»

Теоретически неплохо подкованная, я тем не менее попыталась уточнить сведения по заинтересовавшему меня вопросу непосредственно у аборигенов. Кого бы ни спрашивала, в ответ слышала восторженные восклицания: «О, фугу! Конечно, знаю. Это очень-очень-очень вкусно. Наркотик? Ни в коем случае! Опасная? Нет, просто очень вкусная, но и очень дорогая рыба!» Оказалось, никто из опрошенных мной японцев в жизни своей эту фугу не ел, но наслышан о ней предостаточно. Лишь один наш знакомый – господин Кацуя Иноуэ, директор лаборатории в Институте молекулярных исследований – был знатоком фугу не понаслышке. И именно ему принадлежала идея накормить надоедливую и привередливую иностранку этой самой фугу, чтобы вопреки всяким домыслам на деле продемонстрировать исключительные вкусовые качества национального деликатеса.

Сказать, что я струсила, – это значит ничего не сказать. Но не позориться же в самом деле, когда на тебя смотрит как минимум десять пар японских глаз – именно столько приглашенных «на фугу» сотрудников лаборатории, где работал мой муж, собрал в тот вечер гостеприимный Иноуэ-сан. И, конечно же, стол ломился от изысканных, красиво сервированных угощений. Но право испробовать первый кусочек драгоценного лакомства принадлежал гостю, то есть мне. Только после того, как проглочу кусочек (таков ритуал), я должна была предложить дегустируемое блюдо соседу. А до тех пор – в знак уважения – никто к нему не притронется. Похолодев, я вспомнила напутствие подруги-биолога: «Тетродотоксин – яд нервно-паралитический, действует мгновенно, так что воздержись, не ешь первой»… Но выбора не было…

Проглотив тонюсенький, почти прозрачный ломтик сашими, щедро приправленный особым соевым соусом, ничего особенного я не ощутила. Вкус тоже был не бог весть какой. Во рту рыба не таяла, наоборот, осталось стойкое ощущение вязкости. Убедившись, что вполне жива и здорова, я осмелела и съела еще кусочек, затем другой… Почувствовала, как слегка немеет во рту, а в груди разливается приятная теплота. И стало мне так замечательно, так хорошо! Вот оно! То, ради чего японские гурманы рискуют жизнью…

Я самым тривиальным образом впала в эйфорию. Но разве это чувство передашь, разве об этом расскажешь? Поверьте, в японскую рулетку каждый должен сыграть сам!

Я увидела его много лет назад, а потом прочитала о нем статью в немецком журнале, название которого забыла. Представьте себе: длинный-предлинный стол, покрытый белой скатертью. За этим столом на 28-м этаже токийского небоскреба в полном молчании восседают сто японцев. Торжественную тишину нарушает лишь нежное позвякивание бесчисленных нитей жемчуга, которые они перебирают чуткими, осторожными пальцами, трепетно ощупывают и, уложив обратно в деревянные футляры, передают по очереди друг другу. Во главе стола сидит седобородый и седовласый пожилой господин. Петлица его хорошо пошитого пиджака украшена крупной жемчужиной в золотой оправе. Рудольф Фоль, немецкий бизнесмен, единственный неазиат, допущенный на эксклюзивную биржу жемчуга. Токио стал его домом в 1937 году, а японцы испытывают к нему особое почтение.

Этой необычной чести, по мнению Фоля, он обязан прежде всего Адольфу Гитлеру. Сын портного из Шпандау, готовившийся к многообещающей карьере дизайнера автомобилей, в 1936 году был обвинен в том, что не пожелал вытянуть руку в нацистском приветствии и тем самым нанес фюреру неслыханное оскорбление. К тому же оказался весьма несдержан на язык. Донес на Фоля его лучший друг. Чтобы избежать концлагеря, молодому человеку пришлось спасаться бегством: сначала – в Иоганнесбург, затем – в Шанхай. Однако из Китая страх погнал его вместе с другими соотечественниками дальше, в Манилу. Сильный тайфун вынудил путешественников повернуть в сторону японского берега и причалить к порту города Кобэ. Фоль решил остаться в Японии.

В жемчужный бизнес он тоже попал по воле случая. Молодому немцу очень пришелся по душе большой магазин в Токио, торгующий жемчугом, и он охотно водил туда многочисленных приезжающих друзей и знакомых. В результате владелец магазина, японец, предложил Фолю стать партнером. Токио в те годы кишмя кишел немцами, возвращающимися в Германию из США, и все они жаждали вложить свои деньги в жемчуг, чтобы хоть как-то застраховаться от возможных финансовых потерь на неспокойной родине. А во время войны жемчужное дело и вовсе стало процветать. Поскольку деньги тогда особой цены не имели, а ничего более ценного, чем жемчуг, было невозможно купить, многие крупные промышленники, руководители японских концернов из страха перед поражением вкладывали в перламутровые сокровища значительную часть своих доходов.

Перед окончанием войны случилось так, что Фоль оказался едва ли не единственным торговцем жемчугом в Токио. Японские конкуренты свои магазины позакрывали, ибо, начиная с 1940 года ношение жемчуга в общественных местах властями расценивалось, как признак упаднических настроений и было попросту запрещено. Тогда Фоль скупил на корню все производство выращенного жемчуга концерна Митцубиси и в благодарность за удачу, вскарабкавшись на Фудзияму, швырнул в кратер вулкана пригоршню прекрасных жемчужин. И все же в Японии, союзнице гитлеровской Германии, немецкий беженец не мог чувствовать себя в безопасности. У него так и хранилась многие годы повестка, которую он получил 1942 году, предписывающая немедленно явиться в немецкое посольство к полковнику Мейзингеру. Этого приглашения, равносильного смертному приговору, страшились все немцы, жившие в Японии.

От Фоля потребовали незамедлительного возвращения в рейх. Как мог, он оттягивал свой отъезд до тех пор, пока из-за начавшейся блокады это стало просто невозможным. Однако по настоянию Мейзингера японские власти арестовали Фоля и отправили в лагерь для военнопленных.

После войны ему пришлось восстанавливать бизнес заново. Легендарный жемчужный король Кокичи Микимото, разработавший способ искусственного выращивания жемчуга, принял немца у себя дома. Такой чести он не оказывал ни одному торговцу. Фотографию той редкостной аудиенции Рудольф Фоль использовал часто – как лучшую и ценнейшую рекламу своей фирмы «Тихоокеанский жемчуг». На жемчужных аукционах жемчуг, продаваемый этой фирмой, ценится по-прежнему очень высоко. А ведь японское производство выращенного жемчуга сейчас в кризисе. Причина кризиса одна: импорт не слишком качественного сырья из дешевых стран-поставщиков, таких, к примеру, как Китай. В стране жемчуга Японии сегодня все чаще используют жемчуг привозной, его перерабатывают, подкрашивают, придавая нужный желтоватый или свинцовый оттенок.

Но «Тихоокеанский жемчуг» вовсе не намерен покидать Токио. Здесь убеждены: покупатели нуждаются в первосортном товаре.

В самом начале сезона, который принято именовать отопительным, в японских магазинах возникли диковинного вида одеяла-скатерти. Блуждая по этажу очередного гипермаркета, я пыталась самостоятельно вычислить утилитарное предназначение экзотического предмета. Эта задача решилась этажом выше. Здесь покупатели любовались теми же одеялами-скатертями, но уже укутавшими со всех сторон низкие японские столы. Под столами, приподняв длинную полу котацу – так называлась заинтересовавшая меня вещь, – можно лицезреть глубокое квадратное или прямоугольное отверстие, с расположенным в самом низу электрообогревателем. Я уже вполне освоилась с коврами, одеялами и сиденьями для унитазов – все с электрическим подогревом и электронным управлением, с хитроумными грелками различных видов и фасонов для любой части мерзнущего тела. И все же котацу показались чем-то уж совсем авангардным.

На самом деле этот весьма необходимый японцу предмет домашнего обихода имеет длиннющую родословную, которую легко проследить, перелистывая, например, художественные альбомы или разглядывая выставки старинных японских картин. Возможно, современные японцы, живущие в новых домах Токио или Осаки, уже способны обходиться без котацу и обогревать себя и свое жилище предельно дорогим здесь кондиционированным горячим воздухом. Но большинство, особенно в провинции, предпочитают старый дедовский способ: сел за стол ужинать, опустил ноги в теплое отверстие на полу, а колени прикрыл теплым котацу (стол сверху скатерти-одеяла покрывают еще одной крышкой) – дешево и сердито. Получается некая разновидность камина или печки, но только разновидность недорогая, ибо сама комната, как правило, не отапливается. В былые времена вместо электрической печки в яму укладывались горячие уголья. Популярны в Японии и керосиновые печки (опять же, совсем иные, чем те, что предстают в нашем воображении), ибо керосин менее дорог, чем газ и электричество. Словом, с приходом в Страну восходящего солнца холодов для каждой японской семьи наступает и время великой личной экономии. Можно, конечно, такой жесткой экономией не заниматься, ведь известно, что страна год от года богатеет, а на учтенных банковских счетах населения и в неучтенных личных «чулках» скопился солидный капитал. Но тогда придется выкладывать ежемесячно за обогрев кондиционером одной комнаты (проверено эмпирически) около 200 долларов! Ясно, что такая цифра мало кому придется по вкусу.

Выходит, японцы предпочитают простужаться и болеть? Да, действительно, людей с белыми марлевыми повязками, прикрывающими нос и рот, и одетых в холода, как правило, не слишком тепло, можно встретить на каждом шагу: пеших, на велосипедах, в автомобилях, в магазинах, в офисах, в банках. Поначалу я была уверена, что Япония наводнена аллергиками и маски служат им защитой от неблагоприятного воздействия окружающей среды. Но мне быстренько разъяснили, что это всего лишь те, кто умудрился простудиться – чихающие и кашляющие. А здесь считается абсолютно неприличным сопеть и кашлять без повязки, подвергая опасности здоровых людей. Но неприличным считается также и подолгу болеть, сидя дома. Да и как болеть, если на все про все – на отпуск, и болезни – полагается двадцать дней в году. Такого, как у нас понятия – «взять больничный» – не существует (тяжелые болезни – речь особая, предприятия и фирмы к этому вопросу подходят индивидуально). Каждый день, проведенный дома наедине с недомоганием, пропорционально уменьшает отпуск. Вот и решай: болеть или работать, превозмогая недуги с помощью марлевых масок и трудового энтузиазма. Однако и абсолютного здоровяка, вдруг востребовавшего законный отпуск целиком и полностью, в стране неисправимых работоголиков тоже не каждый день встретишь. Действует то же магическое правило: «считается неприличным». И потому все работают – допоздна, до упора, часто до изнеможения, порой – в ущерб эффективности, а пять-семь дней отпуска, которые себе позволяют, стараются присовокупить к длинному новогоднему празднику или к «золотой неделе» в начале мая.

Такое отношение к работе и к болезни воспитывается с младых ногтей. Чтобы дети не болели, их всячески закаливают. Особенно преуспела в этом школа: ученики и ученицы здесь круглый год обходятся без курток и пальто. Лишь в самые холодные дни января-февраля, когда температура опускается ниже нулевой отметки, дети надевают шарфик и перчатки. Но девочки круглогодично щеголяют в белых носках или гольфах, приспущенных на особый манер фалдами и приклеенных прямо к коже особым легко смываемым клеем. Ни тебе колготок, ни чулок… А молодые девицы постшкольного периода дефилируют по улицам в коротеньких юбочках и модных сапогах на высоченной платформе, обутых на босу ногу, и сверкают голыми коленками. А если надевают в праздники кимоно, то к ним полагаются дзоури (японская разновидность въетнамок) и белые носки в форме варежки, именуемые таби.

Заболевший, несмотря на все изначальные предосторожности, японец, ни за что не станет заниматься самолечением и не побежит в аптеку в поисках популярного антибиотика. Да и антибиотики в японских аптеках не продаются. Их выписывает врач в поликлинике или больнице, и то с большой осторожностью и на ограниченный срок. Медикаменты выдают непосредственно в поликлинике, и только то количество, которое обозначено в рецепте. Поэтому мне понятно недоумение Ватанабе Мидзуэ, гида-переводчика, работающей с россиянами, чью статью мне довелось прочитать в японском журнале. Под рубрикой «Русские глазами японцев» она делится своими наблюдениями о том, как знакомые ей россияне относятся к своему здоровью и приходит к выводу, что в этом отношении они коренным образом отличаются от японцев, так как активно занимаются самолечением. «Они, – удивляется автор статьи, – не очень боятся побочного действия какого-либо лекарства, охотно покупают их в своих аптеках, а простудившись, принимают антибиотики. Когда спрашиваешь, откуда им известны названия препаратов, объясняют, что нужную информацию черпают из медицинских справочников, которые есть в каждой семье. Иногда создается впечатление, что каждый русский обладает такими же глубокими познаниями в области медицины, что и дипломированный врач».

«И все же – почему они не так обращают внимание на безопасность лекарств и их побочные действия, как мы, японцы?» – удивляется переводчица. И не без лукавства дает ответ: «То ли в России мало подобной информации, то ли русские вообще равнодушны к подобным пустячным вопросам…»

«Однажды, – пишет Ватанабе Мидзуэ, – деловая дама из России, с которой я работала, пожаловалась на боли в сердце и сильное головокружение. Я повела ее к врачу и там с удивлением узнала, что накануне, почувствовав недомогание, моя подопечная без всяких сомнений приняла лекарство от стенокардии, привезенное из России. Это сильное средство обычно использует ее мать, сердечница. После того, как сделали кардиограмму и другие обследования, оказалось, что никаких признаков сердечной болезни нет, и что в данном случае боль в сердце была вызвана стрессом, а головокружение – побочное действие принятых медикаментов.

Мой знакомый российский химик, – продолжает удивляться автор статьи, – рассказывал мне, что среди богатых людей в России весьма споро расходится некое лекарство от старения, которое без всяких врачебных рецептов распространяет в России некая немецкая фирма. Я тогда еще его спросила: «Может быть, в свое время президент Ельцин принимал это лекарство и потому держался у власти?» Он на полном серьезе ответил: «Нет, еще с советских времен традиционно для этих целей русские политические лидеры принимают лекарство, сделанное из радиоактивного вещества». Безусловно, это шутка, но также и наглядная иллюстрация того, что Россия – страна чудес, даже если обращать внимание только на то, как ее жители относятся к своему здоровью».

С госпожой Ватанабе Мидзуэ, дотошно и тщательно исследовавшей коренное отличие японцев от россиян, и утверждающей, что, дескать, японцы не прибегают к самолечению, я полностью расхожусь во мнении. Еще как прибегают! Только каждый народ спасается и закаляется по-своему: кто-то при помощи пилюль и инъекций, а кто-то – вкалывая день за днем без больничных листов и длительного отпуска.

С высоты восьмого этажа и в лунном свете существо, медленно бороздящее голубые воды бассейна, походило на толстого бегемотика, то и дело разевающего пасть. Расставленные аккуратными кругами столики, кресла и шезлонги были уже пусты. Постояльцы четырехзвездочного отеля Holiday Inn, любители загара и водных удовольствий, теперь развлекались в ночных ресторанах и барах древней японской столицы – Киото. Многочисленная обслуга отеля после праведных дневных трудов спала крепким сном. Пыхтел лишь маленький водный пылесос, которому предстояло до восхода солнца очистить бассейн от всяческой «заразы» и подготовить его к новому трудовому дню…

Holiday Inn – гостиница респектабельная и недешевая. Как говорят сами японцы, построена она с учетом того комфорта, к которому привыкли американские туристы и бизнесмены – именно они основной гостевой контингент отеля. Конечно, останавливаются здесь и приезжие из старушки-Европы, и российские граждане, активно и разнообразно заявляющие о своем праве жить «не хуже других». Но пальма первенства, без сомнения, у американцев. После многолетнего присутствия на японской земле в качестве граждан страны-победительницы, они и сегодня чувствуют себя в краю Восходящего солнца превосходно. Наверное, поэтому в обычном двухместном номере отеля каждая из двух кроватей – размером с двуспальную, гигантский телеэкран и где только можно – роботы, роботы, роботы. Думаю, излишне вспоминать о ежедневно сменяемых в ванной зубных щетках с внедренной в щетину зубной пастой, об унитазах, управляемых десятком-другим непонятного назначения кнопок, о говорящих лифтах, о самых разнообразных «умных» системах виртуальной реальности.

Вообще-то жизнь в Японии полностью соответствует нашим современным представлениям о мире научной фантастики. Здесь, на Японских островах, работа писателя-фантаста, по-видимому, может сводиться к тому, чтобы просто воссоздавать повседневную действительность. Один мой знакомый, приехав по делам и вдоволь наглядевшись на футуристическую японскую среду, глубокомысленно заметил: «Боюсь, все это может привести к декадентскому гедонизму»…

В обшитый зеркалами лифт отеля вплыла крупная и уже рыхлая, несмотря на сравнительно не старый возраст, дама, оглядела нас и радостно защебетала по-английски: «Какое счастье наконец-то увидеть нормальные лица! Если б вы только знали, как мне надоело все узкоглазое!» Уже успевшая влюбиться в Японию, я тут же окрысилась: «Зачем же вы именно сюда приехали?!» «Я путешествую, – вполне миролюбиво ответила дама, – но я ведь не предполагала, что здесь так много японцев!.. О, так вы из России! А я из Австралии. Но по происхождению – украинка. Русского языка, правда, не знаю, но родители научили меня украинскому», – завершила она свой английский монолог. И продолжила его на ломаном русском, который по ее твердому убеждению и был украинским. Разубеждать ее я, конечно же, не стала, к тому же это явно было бы без толку. Но вспомнила другую даму, уже московскую свою знакомую, которая перед самым моим отъездом молила, чтобы я помогла ей исправить допущенную – ну исключительно по неведению! – ошибку. «Понимаешь, – говорила она, искренне горюя, – месяц назад я была в Токио, но не догадалась забрать из отеля, где жила, халат. Такой красивый, с широкими рукавами. Юката называется. Их каждый день в отеле меняют, как и полотенца, на новые. А старые, говорят, выбрасывают. Мои сослуживцы, чтобы добро зря не пропадало, халаты те с собой забрали, а я вот не догадалась. Ты уж привези мне, пожалуйста, хотя бы один!».

Японцы предпочитают останавливаться в отелях так называемого «японского стиля». Пристрастие европейцев к кроватям, диванам и столам на высоких ножках для них странно и необъяснимо. Несравненно удобнее – татами и футоны, коротконогие обеденные столики, бочкообразные ванны и унитазы, утопленные в пол. Им не всегда удается справиться с ножом и вилкой, гораздо эстетичнее, полагают они, орудовать во время трапезы деревянными палочками. А еще они ходят за покупками в суперунивермаги «Матцусакайя», где, как, например, в Нагойе, здание поделено на две части: в одной – многоэтажный слоеный пирог магазинов, в другой – от пола первого этажа до потолка седьмого царит орган, специально выписанный из Канады. Сидя в кафе, нависающих над «органным залом», покупатели отдыхают и слушают Баха.

Но если уж снова вспомнить о футуризме, то, пожалуй, наиболее экзотическое изобретение японского ума – капсюль-отели. Представьте себе стены в доме, напоминающие поставленные на попа пчелиные соты. Размер каждой ячейки-капсулы – 2х1 квадратных метра. На четырех этажах гостиницы таких капсул 660. При регистрации постоялец получает брелок с ключом от своего номера и домашние тапочки. На полу каждой «комнаты» постелены татами, над постелью – лампочка для чтения, будильник, красная кнопка вызова обслуживающего персонала, в ногах – телевизор.

Капсюль-отель – это место, где коротают ночь многие деловые японцы, по той или иной причине не успевшие добраться вовремя домой, командированные провинциалы и просто загулявшие горожане. Переночевать здесь значительно дешевле, чем, скажем, ехать домой на такси, упустив последний поезд. За одну ночь придется заплатить около 40 долларов США, в то время как за такси вы должны будете выложить уже 200 долларов.

Решив сэкономить немного денег, мы попытались было заказать номер в таком отеле по телефону. С другого конца провода нам очень серьезно объяснили, что в подобных ночлежках номера не резервируют, просто приходят поздно вечером и занимают место. Потом, помявшись, добавили: «Однако иностранцам, не знающим японского языка, в нашем отеле, опасаемся, будет не очень комфортно. К тому же это гостиница только для мужчин».

Увы, провести ночь в японском футуристическом раю – капсюль-отеле – и на себе прочувствовать все его прелести так и не удалось. И теперь вряд ли удастся. Нет у нас в России таких отелей. И в Европе нет. И в Соединенных Штатах Америки тоже нет. А вот пожить еще раз в гостинице Holiday Inn, пожалуйста. В любом городе мира. Говорят, что и в Москве она также отвечает всем международным стандартам отелей подобного класса: есть и фитнесс-центр с бассейном, и две сауны, и зимний сад… И уж непременно отыщется какая-нибудь дама из Австралии, Англии или Швейцарии, которая, встретив в лифте своего брата-туриста, холеного европейца, прощебечет: «Какое счастье, наконец-то вижу нормальное лицо!..»

Первый же вопрос, который возникает у иностранцев, посещающих завод Toyota в Японии, почти всегда звучит одинаково: «Отчего имя человека, создавшего это предприятие – Кииширо Тойода – потеряло букву «д» и превратилось нынче в Тойоту? Вопрос вполне резонный, тем более, что это же название носят не только всемирно известные марки автомобилей, примерно каждые 6 секунд сходящие здесь с конвейера, но и сам город, где расположился завод (прежде он назывался Коромо). Обычно, девушки-экскурсоводы дают любознательным экскурсантам вполне кокетливый, но лукавый ответ: Господин Тойода и его семья считали, что такое звучание более демократично и полностью соответствует «автомобилю для народа». На самом деле все значительно прозаичнее и разгадку следует искать в особенностях японского языка и японского характера: чтобы написать иероглифами слово «тойода» приходилось взмахивать кисточкой девять раз, а такое количество движений считалось «несчастливым». Для того, чтобы это не сказалось на объемах продаж, руководство фирмы, после долгих колебаний решилось слегка подкорректировать «несчастливую» фамилию: теперь взмахов восемь, а это число считается в Японии не только счастливым, но обещает богатство и процветание. Основатели фирмы не прогадали: сегодня это одна из самых процветающих в мире промышленных империй.

Где же начало триумфального шествия компании Toyota по всему миру?

Начиналось все с автоматических вязальных станков, которые в 1926 году стал выпускать Сакичи Тойода, один из самых знаменитых японских изобретателей. Он владел фабрикой по производству ткацкого оборудования, которое сам же придумывал и проектировал. Им был разработан особый принцип действия ткацкого станка: как только рвалась нить, станок автоматически прекращал свою работу для того, чтобы не портить ткань. Этот же принцип, как утверждают, стал залогом успеха и автомобилей Toyota, которые позднее начал выпускать его старший сын Киичиро. Известно, что на заводах компании существует правило: как только хоть у одного из рабочих на конвейере возникнет проблема, он должен остановить всю линию, чтобы не допустить брака. В память об истоках фирмы Тойода-младший сделал логотипом Тойоты две переплетенные петли трикотажного вязания, расположенные в форме буквы «Т».

Итак, в 1933 году Кииширо Тойода, получив в наследство компанию отца, продал патент на прядильные машины английской компании Platt Brothers за 100 000 фунтов стерлингов и на эти деньги открыл новый департамент по производству легковых и грузовых автомобилей, позже выделившийся в компанию Toyota Motor Corporation. Качество первых автомобилей, выпущенных Тойодой в 1936 году (а это была модель Toyoda AA), можно было назвать каким угодно, но только не японским. Скорее, американским. И по сей день туристы из Америки, приезжающие в музей Toyota, с восторгом бросаясь к автомобилю, который стоит на пьедестале и открывает выставку, увидев его название, останавливаются, шокированные. В очертаниях машины любой знаток автомобильной истории Америки без сомнения распознает Chrysler Airfow – один из самых авангардных и в то же время неудачных американских автомобилей. А на табличке почему-то написано, что это и есть знаменитая первая японская модель.

Все дело в том, что Кииширо Тойода даже и не думал о машине собственной разработки. Для этого у него не было ни средств, ни начальной базы. Поэтому кузов просто-напросто скопировали у Chrysler Airfow, из двигателя соорудили вариацию на тему американского мотора Chevrolet и изготовили три опытных образца. Потом в течение месяца выпустили 150 автомобилей. До 1942 года на свет появилось 1404 подобные машины. Принцип: не следует изобретать то, что уже изобретено другими, оказался не так уж плох, равно как и другой: самое совершенное изобретение окажется бесполезным, если его нельзя в кратчайший срок внедрить в производство. Вообще-то, этих двух принципов Япония придерживается последовательно. Вместо того чтобы выделять значительные капиталовложения на собственные фундаментальные исследования, на создание собственной технологической базы, Toyota вначале предпочитала новейшую технологию импортировать и направлять свой научный потенциал на ее усовершенствование. Эта стратегия в течение какого-то времени вполне себя оправдывала. А вера Кииширо Тойоды в светлое будущее японского автомобилестроения была столь велика, что он без колебаний пожертвовал все собственные сбережения – 45 миллионов йен – на строительство нового завода Toyota Motor Co в Ходоше. Завод вступил в строй в 1938 году. И все-таки в те времена не так-то просто было стать производителем в Японии. Многих ресурсов попросту не было. Если бы не избыток основного ресурса – трудолюбивой японской рабочей силы – то, возможно, история компании Toyota получилась бы совсем короткой.

Руководитель компании проблему ресурсов осознал быстро, предложил своим сотрудникам искать новые подходы к проблемам материалов, а также основал несколько компаний, занимающихся добычей необходимого сырья и его переработкой. В 1941–1942 годах он создал дочерние компании: сталелитейную, металлообрабатывающих станков и автомобильных комплектующих. В это же время на свет появилась новая модель. Она уже не была подражанием американцам, на этот раз конструкторы позаимствовали дизайн-идею у европейцев. Очередное творение сильно напоминало модель PV-60, выпускавшуюся фирмой Volvo.

Но история повернулась так, что во время Второй мировой войны на заводах Toyota собирали только армейские грузовики с деревянными сиденьями, тормозами на задних колесах и одной передней фарой. Большой прибыли от таких заказов не было, к тому же, как известно, войну Япония проиграла.

В годы оккупации, развитие автомобильной промышленности было искусственно заторможено введением различного рода запретов и ограничений. И возобновить производство легковых машин компании удалось лишь в 1947 году, именно тогда появился прототип S первой послевоенной серии. Это была малолитражка с хребтовой рамой и подвеской на витых пружинах, что для японского автомобилестроения того периода являлось необычным. Новшество понравилось японцам, тем не менее, денег на покупку машины у обычной японской семьи еще не было. Даже малолитражка в дни кризиса стоила слишком много. И повторилась история любой фирмы страны, потерпевшей поражение в войне: начались проблемы с финансами. А в 1950 году, в условиях жесточайшего финансового кризиса, компания, потеряв 200 тысяч долларов, пережила угрозу банкротства и первую и, справедливости ради отметим, единственную забастовку своих рабочих. Дело в том, что, стремясь сохранить производство, руководство фирмы пыталось лавировать, задерживая выдачу зарплаты. И это только усугубило ситуацию. Длительные переговоры с профсоюзами помогли выработать соглашение, устраивавшее обе стороны, хотя 1600 рабочих мест все же сократили. Пришлось радикально менять и финансовую и корпоративную политику, в результате которой отдел реализации выделился в отдельную компанию – Toyota Sales Co.

Вскоре удалась привлечь и значительные инвестиции. На фирме ввели революционную систему – «предложение новых идей»: за дельные предложения по совершенствованию производственного цикла и технологий сотрудникам фирмы выплачивались солидные денежные премии. Особую известность получила разработанная Таичи Оно уникальная для тех лет система ведения бизнеса «кайдзен» – пошаговое, ежедневное усовершенствование производства, позволяющее устранять все виды потерь (материалов, времени, производственных мощностей). В 1962 году система получила свое воплощение на предприятиях группы Toyota и доказала свою эффективность, способствуя успеху компании.

Но, безусловно, становлению фирмы Toyota Motor очень помогла война в Корее, начавшаяся 26 июня 1950 года. Если бы не эта война, – констатировали японские экономисты, – автомобильная промышленность страны вряд ли смогла в будущем развиться столь быстро и мощно. В числе других японских автомобильных компаний Toyota выполняла специальные заказы американской армии и сумела восстановить производство не только грузовиков и автобусов, но и легковых автомобилей. В 1950 году компания произвела всего 400 легковых автомобилей, в 1955-м – почти 7,5 тысяч, а в 1960-м – свыше 42 тысяч автомобилей. Американские спецзаказы позволили Toyota войти в число ведущих промышленных компаний страны. Прибыли росли, а с ними и капиталовложения.

В 1952 году, когда начался расцвет созданного им детища, Кииширо Тойода скончался. К тому времени, накопив опыт, в отличие от других японских автомобильных фирм, Toyota уже не покупает лицензии у западных компаний, а активно разрабатывает собственные оригинальные конструкции. Создаются собственные обширные конструкторские бюро. Правда, исследования требовали больших ассигнований, но положительно влияли на имидж, а главное – обеспечили технологический прорыв в будущее. Гамма выпускаемых машин расширялась: внедорожник BJ, позднее переименованный в Land Cruiser, роскошная Toyopet Crown…

В Японии часто говорят о пирамидальной структуре общества, когда оно рассматривается как одна большая семья, на вершине которой стоит император. Эта пирамида, в свою очередь, состоит из бесчисленных маленьких пирамид со своим главой. Каждая из пирамид, вплоть до самой большой, держится на безусловной лояльности по отношению к тому, кто в данное время ее возглавляет. Toyota – одна их таких пирамид. Здесь все – и система кадров, и зачисление на службу на всю жизнь (сейчас это, правда, несколько видоизменилось), и вознаграждение за многолетний труд по выходе на пенсию, и такие чисто внешние символы, как эмблема на производственной одежде, исполнение заводского гимна перед началом работы, – конкретные проявления того, что одни назовут феодальными пережитками, другие – характерными чертами японского капитализма.

Свой «технологический прорыв в будущее» компания Toyota осуществила прежде всего, и это самое главное, – за счет японской ментальности, безграничного стремления японцев к обучению, перениманию, копированию. Вообще-то, учиться, в Японии означает, прежде всего, копировать, подражать и это здесь отнюдь не рассматривается как нечто негативное. И компания Toyota поначалу охотно перенимала новейшие западные разработки, развивала их, преломляла через себя, а потом резко и вовремя повернувшись, добилась того, что сегодня уже ведущие мировые концерны перенимают этот опыт у японцев. Японская индустрия в лице Toyota учитывает национальные особенности и обращает на пользу дела такие национальные черты, как организованность, зацикленность на одной идее, рабскую, по сути, преданность, коллективизм, – черты, которые с точки зрения западного бизнеса (более ценящего такие качества, как индивидуализм и развитие путем противопоставления одного индивида другому) могут оказаться тормозом. Тот момент, когда закончился процесс перенимания и начался этап экспорта не просто японских автомобилей, а японского способа организации автомобильного производства, явился переломным в становлении Toyota как индустриального гиганта.

Прежде всего, компания попыталась выйти на мировой рынок. Легковой автомобиль Toyopet crown разработали в ноябре 1955 года. Ни по цене, ни по качеству он не уступал ввозившимся в Японию заграничным, большей частью американским, моделям. Этот автомобиль хорошо проявил себя на родине, где его расценивали как прочную и надежную семейную автомашину, вполне приспособленную к узким японским дорогам, на которых развивать высокие скорости не только не разрешалось (чуть превысишь скорость, и автомобиль начинает подавать пронзительные предупредительные сигналы), но и было просто невозможно. Toyopet широко использовались в городах в качестве такси и считались в наибольшей степени приспособленными к городским условиям эксплуатации. Однако японские малолитражки не годились для скоростных американских дорог и поездок на большие расстояния. Поэтому попытка экспортировать этот автомобиль в США в 1957 году закончилась неудачей. Инженеры компании извлекли урок и разработали шестилетнюю программу реконструкции. Перестройку компания провела очень мобильно: в соответствии с потребностями рынка и в рекордные сроки серьезно переработала конструкцию автомобиля. Больше того, компания сумела найти для себя надежную нишу, которая значительно упрочила ее позиции: ставка была сделана на то, что американцы предпочитали иметь в легковом автомобиле экономического класса такие престижные элементы, как мягкая обивка сидений, затемненные стекла, ковры в салоне и многое другое. Прошло не так уж много лет, и недорогие, но комфортабельные автомобили Toyota Corona и Toyota Corolla стали одними из самых популярных машин в Штатах.

Постепенно была создана производственная система, обеспечивавшая оптимальные масштабы производства, невысокие издержки и, главное, отличное качество автомобилей за счет строгого контроля на каждом рабочем месте непосредственным исполнителем, имеющим к тому же высокую квалификацию. Год от года модели Toyota все меньше копировали автомобили других марок и консервативные технические решения. Конечно, с технической точки зрения модели шестидесятых годов все еще не представляли собой ничего необычного, но зато привлекали внимание полным оснащением и низкой ценой. Такая ситуация продолжалась до начала восьмидесятых, когда появились переднеприводные и более технически совершенные автомобили.

Нефтяной шок 1973 года вызвал рост цен на бензин и привел к тому, что покупатели стали отдавать предпочтение малогабаритным, экономичным автомобилям. А именно над подобными моделями долгие годы работали японские конструкторы фирмы Toyota в расчете на условия внутреннего рынка. В США покупатели месяцами были готовы ждать поставок японских автомобилей. И Toyota продолжает гибкую политику поощрения своих торговых агентов, всячески укрепляет «политику товарищества» внутри компании, прибегает к жесткой сырьевой экономии. Буквально из отходов производства удалось собрать материальные резервы, достаточные для выпуска новых моделей Sprinter, Carina и Celica. Конечно, значительные средства пришлось выделить на создание более эффективной выхлопной системы, так как еще в 1970 году конгресс США принял законодательный акт, нацеленный на борьбу с загрязнением воздуха выхлопными газами, а в середине 70-х аналогичные законы приняла и Япония. И уже в 1974 году Япония обошла по экспорту автомобилей Германию.

Уже в начале 80-х Япония производила больше машин, чем США, а сама Toyota по этому показателю вышла на второе место в мире, уступив лишь General Motors. В то время было достигнуто одно из главных соглашений по сотрудничеству между этими двумя компаниями. В феврале 1983 года Toyota подписала многолетнее соглашение с General Motors и приобрела контрольный пакет акций крупнейшего английского производителя спортивных машин – фирмы Lotus (эта компания является одной из самых перспективных в плане инвестирования в технологии будущего). Именно в те годы были начаты множество программ Toyota, которые, как надеются идеологи компании, будут постоянно приносить ей огромную прибыль.

Эта история целиком и полностью принадлежит моему мужу. Но каждый раз, когда он ее рассказывает, я нахожу в ней все новые и новые достоинства. Она мне так нравится, что я решила ее «приватизировать» и изложить без всяких прикрас.

Однажды японский профессор Кацуя Иноуэ предложил своему московскому коллеге провести новогодние каникулы (по японскому календарю) на острове Кюсю, у его родителей. Большое семейство Иноуэ оказалось на редкость сердечным и доброжелательным. Жить в их доме с традиционным японским укладом было интересно и приятно.

Время летело быстро. Хозяева вместе с гостем объездили весь остров, заглянули даже в кратер действующего вулкана Асо. По вечерам Иноуэ-старший учил москвича играть в японскую настольную игру го. Как принято в Японии, все так искренне восхищались успехами новоиспеченного игрока, что он и сам почти поверил в них.

В один из дней Кацуя, тщательно следивший за досугом гостя, сказал:

– Ашот! Сегодня вечером у тебя особенно богатый выбор. Ты можешь пойти со мной и моим братом в ресторан. Мы собираемся поесть нудлы а ля кюсю – рисовые макароны в бульоне со специями. Можешь остаться дома и поиграть в го с моим отцом. А хочешь, мы отвезем тебя в традиционные японские серные бани, так часика на полтора? А по окончании сеанса заедем за тобой. Ты хотя в серных банях уже бывал, но эта – нечто фантастическое! Скажи, – оборачивается к брату. Тот с готовностью кивает.

Московский профессор сказал:

– Какие сомнения, Кацуя, конечно, иду с вами в ресторан!

Ребята слегка растерялись:

– Если ты хочешь, – промямлил Кацуя. – Видишь ли, ты, конечно, уже ел нудлы в Японии. Но все дело в том, что каждая область у нас имеет свой особый рецепт их приготовления. Мы, уроженцы Кюсю, очень любим именно свои нудлы.

– Ну, вот и отлично, я их тоже попробую.

Братья озадачились:

– Понимаешь, Ашот, наши нудлы пропитываются особым соком из разных пород рыб. Мы очень любим такие. А в других районах Японии, в Оказаки, например, где ты их пробовал, их таким соком не пропитывают.

– Ну и ладненько, – храбро заявляет приглашаемый. – Попробую теперь с пропиткой.

Младший брат откровенно ухмыляется. Сам Кацуя терпеливо продолжает:

– Это очень специальная пропитка, у нее необычный вкус и резкий запах. Но мы на Кюсю очень любим это блюдо. Можно готовить так и в других местах Японии. Но нигде больше так почему-то не делают. А вот мой отец, кстати, очень высокого мнения о тебе и твоей игре. Говорит, что еще не встречал такого способного ученика.

Гость начинает врубаться:

– Постой, так ты хочешь сказать, что не все японцы любят это кушанье?

– Да, они это наше блюдо… даже есть его не могут! Но мы, уроженцы Кюсю, привыкли к нему с детства.

– Ну, Кацуя, ты даешь! – веселится мой супруг. – Хочешь сказать, что и я не смогу съесть их?

Приятель мнется… Брат приятеля переступает с ноги на ногу.

– В общем… по-видимому… может ты и прав.

Тут москвич развеселился окончательно.

– Это я-то? Да ты вспомни, кто вчера ел нарезанную ломтиками медузу в сливовом соусе? Кто, я тебя спрашиваю?

– Ты. Мы все были очень удивлены, – вежливо отвечает Иноуэ-сан. Брат согласно кивает.

– А этот… китовый хрящ. Не мясо даже – хрящ! Помнишь, вечером мы макали хрящ в проспиртованную рисовую пасту и ели? И запивали все это сакэ. Ведь ели?

– Ели.

– И я ел?

– И ты.

– А сырую конину? Тоже ваш островной деликатес… Ты еще говорил, что это специально выведенная порода толстеньких «съедобных» лошадей по виду напоминающих коров. Я ел?

– Ну, ел.

– Вот-вот, – продолжает заезжий гурман, – так что нечего стращать меня какими-то макаронами. Хоть и с пропиткой.

Прослушав перечень съеденных деликатесов, теперь развеселился брат. Он еще не знал, что перечень этот далеко не полный. А Кацуя смутился окончательно.

– Видишь ли, Ашот, мы, хотя и очень любим свои нудлы, но понимаем, что у них весьма специфический вкус.

– Да что ты мне мозги-то пудришь! – не сдается отважный любитель экзотики – Я хочу попробовать. Я в Оказаки, если помнишь, ел даже ферментированную красную фасоль. (Вареная красная фасоль заквашивается специальным образом подобно молоку для получения простокваши и обладает сильным гнилостным запахом – И.Т.). Она ведь вся уже текла, и запах еще тот стоял по всей округе! Вспомни, ваш гость американец не только не попробовал, но даже отодвинулся от стола. Ты еще смеялся: «Иностранцы – все без исключения – не выносят это блюдо» А я его съел.

– Да, помню, – мямлит хозяин…

– А сырую свежую рыбу, сашими? А живого кальмара, который трепыхался и жалобно на нас глядел? Помнишь?

– Да… но…

– А осьминогов, жареных, печеных, отварных!.. А ракушки?

– Да помню, Ашот, все помню. Мы все удивляемся.

Но гость окончательно припер его к стенке:

– А позавчера за завтраком мы с тобой что ели?

– Что? – опешили оба брата.

– Мы разбили в блюдечко сырое яйцо, наложили сверху сырую рыбью печенку с кровью и ели! И я еще приговаривал, что вкусно.

Братья заметно успокоились:

– Помним.

И тут московский профессор пускает в ход последний козырь:

– А фугу? Я же жизнью рисковал, но ел! И сырую, и вареную. Ел?

– Ел. Ты молодец, Ашот! Мы все тобой восхищаемся.

– Ну?

– Понимаешь, мы, уроженцы Кюсю…

– Так ты хочешь сказать, что я эти твои чертовы нудлы ну, никак съесть не смогу?

– Ну, да. – Оба брата облегченно вздохнули.

Не сказав ни разу слова «нет», они сумели все растолковать.

… Вечер гость провел с Иноуэ-старшим. С его помощью обыграл в го зашедшего на огонек соседа…

Братья явились из ресторана сытые и довольные. И весь вечер хвалили успехи московского ученого в этой древней и мудрой игре…

Что это было?

P.S. Прошло несколько лет. Во время очередной командировки в Японию Ашоту удалось-таки разгадать тайну блюда с «необычным вкусом и резким запахом», от которого его постарались избавить сердобольные хозяева. Они даже представить не могли, что для «московского профессора в бытность его студентом, а потом – аспирантом это блюдо «со специфическим вкусом» было вовсе не экзотикой, а рутинным обедом из обычной российской столовки. Да-да, обычный российский макаронный суп из очень жирной свинины, в стране Восходящего Солнца приправляемый японскими специями. Вот теперь стало ясно отчего японцы, если, конечно, они не уроженцы острова Кюсю, как правило, выбирают более «диетические кушанья».

Воздушное судно «Боинг 777» японской авиакомпании «АНА», которым мы летим из Сан-Франциско в Токио (я – в третий раз, мой муж Ашот – уж и не помню, в который), оказалось оснащено всякими замечательными прибамбасами, создающими непривычный для пассажиров, путешествующих, как правило, американским эконом-классом, удобства и комфорт. Тут тебе и регулируемые на разной высоте подставки для ног, фиксаторы головы и шеи, электронное меню обедов и завтраков японской и европейской кухни, японское мороженое в стаканчиках, нарезанные аккуратными столбиками ананасы и несколько сортов дынь, традиционные японские сладости и… большие вытянутые вверх овальные окна-иллюминаторы, демонстрирующие ошеломительный панорамный пейзаж кипенно-белых облаков на фоне ярко-синего неба, которые медленное «утро красит нежным цветом», и вдруг стремительно взлетает ввысь огромный красный круг – точь в точь как на японском флаге.

До центра Хиросимы, цели нашего путешествия, добираемся только к вечеру. И тут выясняется, что забыли взять распечатку с названием заказанной для нас гостиницы и номерами телефонов организаторов научной конференции, на которую, собственно говоря, и приехали. Пришлось ночевать в первом же подвернувшемся отеле.

Отель подвернулся пятизвездочный. Со всеми вытекающими из этого плюсами и минусами. Но когда наутро, еще затемно, я проснулась и выглянула из окна комнаты с загодя распахнутыми шторами, все минусы, благодаря силе пылкого воображения, растуманились и испарились. Внизу расстилалась Хиросима – город, растертый в пыль и прах и из праха восстановленный. Ни Оппенгеймер, ни Артур Кемптон, ни Эрнест Лоуренс, никто из физиков, членов Комитета по выбору цели, не приезжали после Хиросимы в Японию. А если бы приехали, что бы чувствовали вступив на эту землю?

Под дверью номера, как пресловутый рояль в кустах, обнаружился свежий номер местной газеты, выходящей на английском языке. И в нем – статья. О двух советских дипломатах – Михаиле Иванове (на самом деле – сотруднике ГРУ) и секретаре посольства Германе Сергееве (очень возможно, что тоже разведчике). 16 августа 1945 года оба этих джентльмена были направлены в Хиросиму и Нагасаки, поскольку СССР, не обладавшему тогда ядерным оружием, было необходимо срочно получить все возможные разведданные. Добирались из Токио до Нагасаки целую ночь. Иванов сосредоточенно пил виски Suntory. Сергеев – нервничал. Но они успели, оказались на месте раньше американских специалистов, которым осмотр провести удалось только 20 августа. О чудовищной картине, увиденной Ивановым и Сергеевым в Хиросиме, даже рассказывать не имеет смысла – об этом знают все в мире. Задачу, перед ними поставленную, дипломаты полностью выполнили, уехали с полным чемоданом образцов, взятых в эпицентре взрыва – они тогда понятия не имели, что это смертельно опасно. Спустя несколько дней Иванов с Сергеевым уже были в Москве…

Герман Сергеев умер от облучения. Михаил Иванов выжил, написал подробный отчет о поездке, представил его лично Сталину и Берии и … дожил до 101 года. Он умер в 2014-м. А отчет, им написанный, говорят, исчез, пропал, испарился, видно. Осталось такое понятие, как «стакан Иванова»: на атомных объектах СССР ввели правило, согласно которому сотрудники обязательно должны были употреблять алкоголь. В умеренных дозах, конечно. Никакого научного подтверждения тому, что спиртные напитки защищают от облучения, так и не было найдено. Однако «стакан Иванова» наливают до сего дня.

На китайского писателя, знатока и переводчика Гоголя и Куприна, меня «вывела» подруга – поэт Лидия Григорьева… Услышав о предстоящей нам с мужем поездке в Пекин, объявила, что знакома с одним – за-ме-чательным! – литератором, преподающим в Пекинском педагогическом университете русский язык и литературу, и дала визитную карточку десятилетней давности. Визитка, конечно, устарела: профессор Лань Иннянь уж несколько лет как перестал преподавать, вышел на пенсию и занимается теперь исключительно литературным трудом, пишет свои книги, переводит русскую художественную литературу… На факультете, однако, остались его ученики, они-то и назвали правильный телефон…

Высокий, стройный и моложавый, первым делом он осведомился о моем отчестве. «А мне вас как величать?» – вежливо спрашиваю в ответ. Улыбается. «Зовите, – говорит, – Николаем Васильевичем, так будет проще…» «Как Гоголя?» – догадываюсь я. «Как Гоголя», – скромно соглашается профессор, и я вспоминаю, что подруга рассказывала: профессор Лань, увлеченный автором «Мертвых душ», обошел и объехал все, ну буквально все гоголевские места в нашем бывшем отечестве…

Мой новый знакомый родился в семье китайского философа и эстета, выпускника Гейдельбергского университета. Отец «Николая Васильевича» изучал там Канта, а затем перевел и издал в Китае его «Критику чистого разума». Вообще-то человек он был весьма и весьма известный в стране, общался даже с Чан Кайши. А после создания КНР Мао Цзедун почему-то взял и назначил его генеральным прокурором. Все его дети – а их было семеро – получили весьма порядочное образование. Младший из них – мой собеседник – окончил Пекинский университет, стал дипломированным преподавателем и, как и отец, увлекся переводами книг, но с русского языка.

– Говорят, у Конфуция было три тысячи учеников… – заявляю я в качестве «прелюдии к теме».

– Нет, – возражает профессор Лань, – настоящих учеников было семьдесят два. Остальные приходили время от времени Конфуция просто послушать, просто взглянуть на него. А знаете, – неожиданно восклицает он, – дворец Конфуция на его родине похож на императорский в Пекине, только меньше. И сад похож. Журавли слетаются туда по вечерам, очень красиво летят и рассаживаются на верхушках деревьев вокруг дома Конфуция, вокруг храма Конфуция, у кладбища, где похоронен Конфуций…

– А почему вы начали заниматься русской литературой? И почему Гоголем?

– Еще в школе мне попалась книга Вересаева «Гоголь в жизни». Я прочитал ее, в переводе, естественно, и мне очень эта книга понравилась. А потом прочитал «Миргород», «Старосветских помещиков»…

– По ментальности это так далеко от всего китайского, от того же Конфуция. Как же вам вдруг понравилось?

– Мне очень по душе гоголевский юмор. Для меня это лучший писатель в русской литературе. Характеры, которые он выписал, до сих пор и живы, и актуальны. Ноздрев, например, или Хлестаков, или Манилов… И это вовсе не так от нас далеко, как вы полагаете.

– Вы находите, что такие характеры присущи и китайцам?

– Характеров типа Ноздрева у китайцев действительно мало. Мы, китайцы, более скромные. И все же Гоголь у нас пользуется огромной популярностью, нам очень интересна его философия. В моем переводе вышли «Вечера на хуторе близ Диканьки» и книга «Гоголь в воспоминаниях современников».

В 1951 году, когда поступил учиться на факультет русского языка в университет, там преподавали русские профессора из Советского Союза. Прежде чем отправиться на работу в Китай, они удостоились приема у самого Сталина. Он каждому пожал руку и прочитал наставление, как нужно правильно работать, чтобы сделать Китай другом Советского Союза…

А потом наш «папаша» с вашим Никитой взяли и поссорились, так же как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем… Русские профессора вернулись к себе на родину, но к тому времени я, уже ими выученный, начал переводить рассказы Паустовского (в те годы он мне очень нравился) «Снег» и «Шиповник». Закончив работу, отдал ее в издательство, где рукопись была одобрена. Но тут как на грех началась кампания против правых элементов (читай, против интеллигенции). Нет, это еще не была «культурная революция», лишь ее преддверие. Но мой сопереводчик, девушка, с которой мы вместе работали, попала в число этих самых «правых элементов». У меня в тот год умер отец, поэтому я, видимо, и не разделил ее судьбу. Книгу, однако, так и не напечатали.

– Какой же ваш перевод и когда был впервые напечатан?

– «Дом на набережной» Юрия Трифонова. Сразу после «культурной революции», в 1978 году. А потом я принялся за «Яму» Куприна и «Вечера на хуторе…» Гоголя.

Задолго до «культурной революции» молодой преподаватель, тогда еще жизнью не битый, позволил себе в одной из полемических статей не согласиться с мнением весьма важного лица. За что и поплатился, ибо сановник сей, спустя срок, оказался членом знаменитой «банды четырех». Тогда это, правда, несколько иначе называлось. Тут-то Ланю оплошность со статьей и припомнили. Для начала сами студенты выгнали его из аудитории, где он читал лекцию по иностранной литературе. На грудь повесили средневековый щит с надписью «Нечисть». С этим щитом он был обязан ходить по территории института. А вскоре и вовсе выслали из столицы в провинцию – на исправление, или, как тогда говорилось, на закалку. Вспоминая тех «студентов-красногвардейцев», профессор Лань даже сегодня передергивается: «Это был ужас! Все мои друзья и знакомые от них натерпелись. И дети их тоже натерпелись. «Дети нечистей», – вот какое им было придумано название, они не имели права даже школу посещать!» А вскоре школы и институты в стране вообще позакрывали – на десять долгих лет, даже грамоте перестали учить население.

– Вас ведь во время «культурной революции» определили в свинари?

– Да, в 1972 году (мне уже под сорок было) выслали ухаживать за поросятами в деревню. Очень далеко. Работа была нетяжелая, но очень грязная. Но был в этой ситуации и большой плюс: милые поросята не могли «стучать» на меня. В свинарник ко мне никто не заходил. Для тех, в чьи обязанности входил контроль за мной, воздух в свинарнике был слишком тяжел, да и грязи по колено. Я тоже, как вы понимаете, не имел права свободно разгуливать. Поэтому сидел и спокойно читал Тургенева и Гоголя, книги я тайком вывез с собой. Мне даже рукописи никуда прятать не приходилось. И знаете, что я вам скажу: поросята очень умные оказались, такие же умные, как собаки, привыкли ко мне и беспрекословно слушались.

– А членов вашей семьи репрессии коснулись?

– Конечно. Жену, она актриса Детского театра, тоже «изолировали» на перевоспитание в провинцию, где она обязана была зубрить речи вождя, его цитаты. Театр закрыли, актеров распихали по захолустьям. Кто-то не выдержал, покончил счеты с жизнью, кто-то сломался и смирился… Страшное было время.

– А как сегодня народ относится к вождю?

– А как у вас сегодня оценивают Ленина?

– По-разному оценивают. Так же как и Сталина. Кто-то любит, кто-то ненавидит. Равнодушных пока еще мало. Вот к фараону Хеопсу, который при строительстве пирамиды погубил людей без числа, нынче равнодушны все без исключения, никто уж ненавистью не пылает. Слишком давно это было. А Ленин со Сталиным эмоционально еще историей не стали.

– Что ж, а в нашей стране официальная точка зрения такова: «Мао Цзедун – великий вождь, хотя у него в старости и были серьезные ошибки. Но для великой китайской революции он сделал много». Люди моего возраста его не любят. А молодежь истории не знает. Цензура, знаете ли…

О трагических событиях времен «культурной революции» сегодняшняя китайская молодежь действительно не знает почти ничего. Свидетельства современников – только намеки, даже если кто-то что-то и напишет, не напечатают. И пострадает даже не столько сам автор книги-откровения, сколько редактор, допустивший произведение до печати. У нас ведь тоже при Брежневе целое поколение выросло, знать не знавшее, кто такие были Берия, Ежов, Каганович. И печально знаменитое ждановское постановление было уже почти шито-крыто. Продержись тот режим еще лет этак двадцать – тридцать, кто знает, может, все бы и стало глубокой историей.

– Профессор Лань, – говорю я, – недавно по китайскому телевидению показывали длинный-предлинный сериал про Мао. Извините, но это такая была развесистая клюква: и добрый он, и интеллигентный он, и приятный во всех отношениях, ну просто душка. А ведь и хитер был, как и наш «отец народов», и коварен, и даже более восточен, что ли…

– Я редко смотрю телевизор. Однажды, правда, видел китайский телефильм «Как закалялась сталь». Его снимали на Украине. О-о-й!

– Можно ли в Китае прожить трудом литератора?

– Я зарабатываю до 30 тысяч юаней в год. Это значительно больше, чем моя пенсия. Если ты не ленив, то заработать можно.

– То есть русская литература в Китае по-прежнему востребована? То, что вы переводите, печатают?

– Ну, почти так. Я ведь более или менее престижный автор. Если, конечно, не допущу какую-нибудь политическую ошибку.

– Вы или те, кого вы переводите?

– И я, и они. Но в основном цензура распространяется на китайских авторов.

– А утверждают, что в Китае жить сегодня стало легче.

– И жить стало легче, и разговаривать можно свободнее. Раньше повсюду были доносчики, теперь их мало, и народ стал более свободно высказываться. Что думают, то и говорят.

– А в журналистике и литературе, конечно же, популярен «второй слой»?

– Иносказаний более чем достаточно. Этот литературный прием понимают все. Привыкли. И если кто-то нападает, скажем, на Сталина, то остальные понимают, что речь на самом деле о собственных пенатах.

– Что из переведенного вами, естественно, кроме Гоголя, вы считаете главным?

– Роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Композиционно это, конечно, книга поэта. Но два издания уже выдержала и хорошо раскупается. Недавно перевел «Нечистую силу» Пикуля. Тираж – 100 000 экземпляров. Пятое переиздание выдержала «Яма» Куприна. Опубликовал и свою книгу очерков о судьбах русских писателей – о Маяковском, Есенине, Исаковском, Фадееве… На очереди переводы рассказов Теффи. Как видите, худо ли, бедно, но в Китае имеют представление о русской литературе – и не только о классике. Много ли русских читателей могут хотя бы назвать имена десяти современных китайских писателей?.. А у нас сегодня есть немало интересных, в том числе и очень молодых, авторов. Не хочу никого обижать лично, но порой такое складывается впечатление, что ваши китаеведы заняты исключительно погоней за деньгами, подрабатывают, где могут и на чем могут, а это, согласитесь, отнюдь не способствует лучшему пониманию культуры и литературы Китая.

– А есть ли у китайских писателей такое понятие: «писать в стол» в надежде на то, что когда-нибудь режим изменится, твое произведение обязательно увидит свет и будет оценено по достоинству?

– Есть, конечно. Но я не хочу писать в стол. Я хочу видеть свои книги напечатанными.

Сегодня уже стало традицией восхищаться всем, что так или иначе связано со словом Япония. И Россия здесь не исключение. Иногда мы – искренне – считаем Японию сродни даже некой инопланетной цивилизации. Это придыхание европейцев перед иероглифами, эти восторги кимоно, пагодами, знаменитыми картинами с экзотическими женщинами в восточных нарядах, да что там – обычными палочками для суши, единоборствами карате и дзюдо, все это «изысканное», «утонченное», «непостижимое» продолжают волновать и будоражить наше сознание. По мере того как Страна восходящего солнца вынужденно открывалась миру, японцы умело распорядились выпавшими им возможностями, грамотно использовали, как теперь выражаются, тренд и создали замечательный, великолепный и загадочный образ своей страны.

Теперь, когда Китай с опозданием, но тоже вступает на «стезю открытости», рядовой путешественник подсознательно сопротивляется «пропаганде»: что мы, иероглифов и пагод не видели? палочек в руках не держали? риса не ели? Да, Китай, и что с того?». Пиетета ко всему японскому, тому, что складывалось долго, но упорно в отношении Японии, уже достичь сложно. Место первопроходца занято!

Если вам удастся разговорить «осведомленного» китайского обывателя (а мне довелось), то вы почти наверняка услышите: «Они же все у нас взяли! Мы – центр этой цивилизации, а Япония – ее далекая провинция! Вся их культура, весь их быт – кимоно, палочки, письменность – это все наше!»

А если поговорите с «осведомленным» жителем японских островов, он, с присущей им всем учтивостью, вежливо, загадочно (и снисходительно) улыбнется. Что, скорее всего, означает: «Ну, да. А если и так! И что? Мы же ничего не украли. Да, переняли, выучились, но – трансформировали, но – переосмыслили и присовокупили ко всему этому собственную самобытность!»

Тривиальная истина: кто не успел – тот опоздал. Поучительный пример.