Катя, женщина разумная и рассудительная, вот чего сначала никак не могла понять: почему не имейл? Зачем идти таким сложным путем? Тратить силы и время. Резать газеты, клеить, ксерокопии, потом доставка… Бред какой-то. А потом до нее дошло: как раз все правильно. Что бы она сделала с имейлом идиотского содержания? Скорее всего, проглядела бы одним глазом и уничтожила, не вдумываясь в смысл. А тут все-таки конверт, письмо — осязаемый, реальный предмет. Опять же усилия чьи-то очевидны, соответственно возникает мысль: вдруг это не просто так? Результат, впрочем, оказался тот же самый: подержала в руках, повертела и понесла выкидывать, потому что сказанное в письме никаким боком не соотносилось с ее жизнью и просто не могло быть ничем иным, кроме дурацкого розыгрыша. «Если ценишь жизнь — свою и близких, никому ничего НЕ ГОВОРИ!» «НЕ ГОВОРИ» — это она сразу заметила — заглавными буквами, разнокалиберными, но заглавными. Что-то такое знакомое… А, ну как же: «Мне нужен труп, я выбрал вас. До скорой встречи. Фантомас». Кто-то решил возродить добрую традицию шестидесятых. Словом, чушь — и быть бы письму в помойке, если бы на пути в кухню Катю не остановил телефонный звонок.

Звонил Илья, бывший муж, как раз в это время находившийся в стадии ухода от второй жены к третьей. Этот бывший Илья, и вторая жена его, Ника, и сама Катя когда-то, сто лет назад, входили в одну компанию. В то, что называлось тогда «наша компания»… Третья жена была сильно помоложе. Катя ее толком не знала. Ника же как была, так и осталась Катиной хорошей приятельницей. Как-то так вышло, что Катя в свое время уступила мужа не только без боя, но даже с большим облегчением. Потому что замуж выходят не для того, чтоб зализывать раны. Это, впрочем, отдельная история…

Илья пребывал в состоянии крайнего раздражения, говорил много и неразборчиво, закрывая трубку рукой, чтобы его не услышали там, откуда он звонил. Он так и не отучился делиться с Катей своими горестями и требовать утешения. Катя привычно слушала вполуха, листая валявшийся на столе журнал. Чем-то он был недоволен, на что-то жаловался, что-то все делали не так, как ему хотелось бы, Ника — в частности… Нет, ну надо же, он же еще и жалуется, что за человек! Вдруг в потоке промелькнула фраза, зацепившая Катино внимание: «Она и так в истерике, а тут еще бумажка эта идиотская, мудачье какое-то забавляется, плюнуть и растереть, а она чуть ли не в милицию…»

— Постой, — сказала Катя, — какая бумажка?

— Ты не слушаешь, что ли? Письмо какое-то, буквы из газеты вырезаны, мальчишки какие-нибудь, хулиганы, говорю тебе — чушь собачья!..

— Позови Нику, а? — Катя почему-то не сомневалась, что он звонит из дому, просто закрылся с телефоном у себя в кабинете.

Илья, должно быть, подумал, что она решила наконец объяснить Нике, как следует расставаться с мужем. Катя слышала, как он кричит с плохо скрытым энтузиазмом: «Ника! Ника, ты где? Иди, Катя с тобой хочет поговорить».

Разумеется, письмо оказалось точно такое же. Ника из-за него нервничала, а впрочем, скорее всего, не из-за него — оно просто подвернулось под руку в качестве дополнительного предлога. Катя добросовестно ее успокаивала. Сама она пока не нервничала, но — удивилась и, вместо того чтобы выбросить, заложила письмо в журнал.

Дальше события стали развиваться в бешеном темпе. Нику, как выяснилось впоследствии, Катина реакция не удовлетворила. Она сочла, что Катя относится чересчур легкомысленно — то ли в силу присущего ей непрошибаемого спокойствия, то ли подыгрывает Илье, — и позвонила пожаловаться еще одной общей подруге, Лере. Выяснилось, что Лера в тот же день получила такое же письмо и уже успела позвонить Женьке. А кто-то из них позвонил Миреле. Или не так: Ника позвонила Женьке сама, независимо от Леры, а Мирела, кажется, позвонила Нике… Словом, порядок созвона совершенно не важен, а важен результат: выяснилось, что пять человек, все — подруги юности, примерно в одно и то же время получили письма одинакового нелепого содержания с угрозами и требованием никому ничего не сообщать.

Катина уверенность в том, что все это не стоит выеденного яйца, немного поколебалась.

Договорились встретиться у Женьки, невольно возродив старую традицию. Когда-то давно встречались чаще всего у нее, потому что все жили с родителями, а Женькиных почти никогда не было дома. Командировки какие-то бесконечные, что-то они там строили, кажется, в Монголии… Женька была сознательная, сессию всегда сдавала в срок, да и все они, в общем, тоже оправдывали родительское доверие, но квартирку эту использовали в хвост и в гриву… (Катя, пока ехала туда, улыбалась, вспоминая.) Теперь-то можно было встречаться у кого угодно, но Женька сразу спросила: «Во сколько вас ждать?» — как будто дело происходило сто лет назад, и никому не пришло в голову спрашивать: а почему именно у тебя.

В те времена, сто лет назад, в любой компании почти все девочки были Ленами. А у них почему-то — ни одной Лены. Зато была Мирела. Плюс к сравнительно экзотическим Валерии с Вероникой — еще и Мирела. Странное имя… В честь бабушки-цыганки, которую Катя долго считала плодом Миркиной фантазии и которая оказалась самой что ни на есть настоящей. Кто-то говорил, что Мирела значит «восхищающая». Вполне подходяще, если так…

А они, кстати, обычно называли ее просто Миркой… Катя вдруг вспомнила: был такой майор Соколов, преподаватель военного дела… Тоже, разумеется, заглядывался на Мирелу, как и все прочие. Долго мялся, прежде чем разрешить сомнения: «Я извиняюсь, Мирра, вы какой национальности? Еврейской?» Катя хмыкнула. Она вдруг очень ясно вспомнила майора Соколова и развеселилась.

Собираться всей компанией они перестали давным-давно. Изредка перезванивались, кто-то с кем-то иногда виделся, иногда встречались в публичных местах, но все вместе — нет. А традиции встречаться только женским составом и раньше никогда не было. Эта встреча, впрочем, тоже была не вполне девичником — скорее, военным советом. Сначала, правда, поговорили о том о сем. Никто как будто не хотел первым касаться неприятной темы. Сидели в гостиной, пили красненькое, жевали бутерброды. Женька просила прощения — не успела ничего приготовить, только вернулась из командировки, из Питера. Вернулась — и тут же на тебе: сюрпризец в почтовом ящике! Как-то сбило ее это с панталыку, запланировала кучу дел, да так ничего и не сделала.

От Женькиных извинений естественным образом перешли к обсуждению. И тут же поняли, что толком обсудить ничего не могут. В частности, потому, что реагируют на эту историю совершенно по-разному. Катя все-таки склонялась к тому, что лучше на все это плюнуть, Мирела согласно кивала, но вид у нее был озадаченный. Ника нервничала, кусала губу и говорила, что неплохо бы все ж таки разобраться. А вообще они в тот день все были как-то на себя не похожи. Женька, обычно разговорчивая и категоричная, сидела тихонько, забившись в угол дивана, и жаловалась на головную боль. Черт дернул ехать ночным поездом, не хотелось день терять, много от него проку, от такого дня… Лера, далеко не самая трепетная из них, в прошлом большая пофигистка, почему-то на этот раз впала в истерику. Рассуждать была не в состоянии и упорно повторяла, что, во-первых, это неспроста и, во-вторых, что нужно обратиться в милицию. Последняя мысль изумила всех одинаково.

— Ты это серьезно? — осторожно поинтересовалась Ника.

— Что — это?

— Ну вот это, насчет милиции.

— Абсолютно. Серьезнее некуда.

— И как ты себе это представляешь? Понесешь им цидульку?

— Понесу!

— Лера, я тебя умоляю! Тебя там никто слушать не станет. Ну ты сама подумай!

— А я им скажу…

— Что?

— Ничего, — Лера мрачно махнула рукой. — Неважно. Но ведь так же тоже нельзя! Ведь что-то же надо… «Не говори!» Да ради бога! Я человек не принципиальный, охотно промолчу, если надо — но о чем?! О чем — молчать? Не ходить — куда?

Что-то такое Кате померещилось в этот момент, что-то смутно знакомое… когда-то что-то такое уже было…

— Так вот я же и говорю, что это чушь какая-то, — осторожно вклинилась она. — Даже стыдно как-то всерьез разговаривать.

— Пять, Катя! Пять писем, кто-то не поленился. И этот кто-то знает про наши отношения. И почему именно нам?

— А вот это, кстати, не очевидно, — пробормотала Мирела. — Откуда мы знаем, может, их еще пол-Москвы получили?

— Действительно…

— Да подите вы куда подальше с вашей формальной логикой! — Лера стукнула кулаком по ручке кресла. — Я обзванивала знакомых…

— И я, — вставила Ника.

— Вот видите! Никто ничего не слышал! Никто, кроме нас! Оставь, Мирка, — я знаю, что вы с Катькой сейчас скажете! Да, я не могла обзвонить все человечество! Ну и что? Простой здравый смысл говорит, что это нам адресовано, нам — и никому другому!

Лера заводилась все больше. Женя страдальчески сжимала виски.

— Не кричи, ради бога, — сказала Мирела. — Хорошо, пусть так. Дальше что?

— Не знаю, не знаю что!.. Я бы в милицию…

— С ума сошла!

И снова по кругу. Словом, типичное переливание из пустого в порожнее. Так и разошлись, ни до чего не договорившись.

Катя, впрочем, не сомневалась, что так оно и будет. О чем тут можно было договориться? Так — перетереть, выпустить пар. Когда перед уходом стояли в передней — натягивали сапоги, заматывали шарфы, возникла минутная неловкость: зачем собирались, на что рассчитывали? Продолжать разговор не имело смысла, а говорить о другом как-то не выходило. Женя усердно рылась в сумке, валявшейся в передней на тумбочке, и бормотала себе под нос: «Да где ж оно, черт возьми! Неужели кончилось?»

— Лекарство ищешь? — догадалась Мирела. — У меня экседрин есть, хочешь? Я всегда привожу…

— Нет, спасибо… Мне без анальгина не помогает. Да тут оно где-то, сейчас… Или я потом выскочу, аптека в доме…

Расцеловались и разошлись. По дороге домой Катя думала не столько о письмах, сколько о том, что все «девочки» выглядят очень даже неплохо для своих сорока с хвостиком, что Ника явно унывает и надо бы как-нибудь в ближайшее время встретиться с ней, убедить плюнуть на Илью и встряхнуться. А потом в сумке зазвонил мобильник, и она полностью переключилась на собственные текущие дела.

Дела, например, такие. Звонила Катина дочка Варя — сказать, что едет домой, и не одна, а с бойфрендом, которого давным-давно собиралась представить Кате, но все никак не могла собраться. Для порядку спрашивала, удобно ли сегодня, хотя яснее ясного было, что Катя по такому случаю отменит все прочие дела. Катя сказала, конечно, удобно, что за вопрос! — но сама немного растерялась, потому что вечером должен был прийти Гриша, ее собственный бойфренд. Варя относилась к нему вполне лояльно, но — кто его знает — может, сегодня лучше бы без посторонних. Не вполне посторонних, впрочем…

С Гришей было вот что: он был моложе. Не то что бы очень намного… как посмотреть… на целых шесть лет. Катю эта разница временами угнетала, а временами казалось — вроде ничего страшного. Главная беда состояла в том, что они были знакомы в детстве — то есть в Гришином детстве, а Катином отрочестве, хотя потом и потеряли друг друга на много лет. У Катиной матери была приятельница, а у приятельницы — сын. «Катиной матери подруги сын», — как сказала бы Катина бабушка. У Кати осталось о нем довольно смутное воспоминание, зато он говорил, что Катя поразила его в детстве на всю жизнь. И что-то о том, как он увидел ее в белом платье перед выпускным балом… Ох, лучше бы он этого не говорил! У нее, значит, выпускной, а ему в это время — сколько? — одиннадцать, что ли? Кошмар!

Они встретились около года назад, случайно, у общих знакомых. Гриша, как выяснилось, — вполне взрослый, разведенный, два сына-школьника. Катя же примерно к этому моменту почти совсем перестала понимать, зачем нужен муж. Дети — да, дети — другое дело, это — sine qua non[1], плюс любовники время от времени. Свобода, независимость — как хорошо! Так она и жила много лет после развода с Ильей. Гриша пока как будто вписывался в эту схему, но что-то было не так, отношения куда-то двигались, в какую-то неожиданную сторону. Катя пока не знала, как к этому относиться.

С Варькой Гриша довольно легко нашел общий язык, но кто знает, как оно будет с этим бойфрендом… Сказать, что ли, Грише, чтобы не приходил?

Катя немного помаялась над этим вопросом, выбирая пирожные, а потом решила пустить это дело на самотек.

Зря она опасалась. Варькин Антон заранее нравился ей по рассказам и в жизни оказался не хуже, очень славный. Держался хорошо, свободно. При этом временами поглядывал на Варьку, словно проверяя, довольна ли она им, все ли в порядке, — и правильно делал, это Кате тоже понравилось. Вообще на Варьку он смотрел как надо. И с Гришей они с ходу нашли общий язык — сперва геном и клонирование (один — биофизик, другой — студент биофака), а потом просто всё подряд. Словом, получился славный семейный вечер. Просто отлично. Ни малейшей неловкости, ни одной тягостной паузы. Сидели, болтали, ели-пили, смеялись — и так, пока не зазвонил телефон. Варька, довольная, оживленная, первой метнулась в соседнюю комнату и через минуту вернулась с трубкой. Лицо растерянное, глаза широко распахнуты, вид испуганный. Трубку она держала как-то странно — в вытянутой руке.

— Это тебя. Лера. Кажется, что-то случилось…

По первому же «але» стало понятно: что-то очень нехорошо.

— Что случилось? — замирая, спросила Катя.

— Женьку машина сбила.

— Господи, как?!

— Не знаю, не знаю, ничего не знаю! Я позвонила, хотела узнать, как ее голова… а там свекровь, с Петькой осталась, Федор в больницу поехал… Плохо все, Кать. Она в реанимации… Ты поедешь?

Потом была довольно бессмысленная поездка в больницу, бесконечное сидение под дверью реанимации, лица, сизые от больничного освещения, тягостное молчание… Надо что-то сказать Женькиному Феде, поддержать как-то, а как? Что тут скажешь? Ника и Мирела тоже приехали, — минут через десять после Кати с Лерой, Лера им позвонила.

Ничего хорошего врач не сказал. Кома — и что дальше будет, никому неизвестно.

Из больницы вышли в мрачном молчании. Нике с Мирелой было в одну сторону, Кате с Лерой — в другую. Так и шли молча. Вдруг Лера остановилась и выкрикнула чуть ли не злобно:

— Какого черта ее на улицу понесло, хотела бы я знать?

— Вопрос из старинной комедии. Вообще на улицу не выходить?

— Она же ложиться собиралась. Куда ее понесло на ночь глядя? Голова болела, таблетку хотела принять…

— Может, за таблетками и пошла, — задумчиво сказала Катя. — У нее кончились, что ли, помнишь? Хотя нет, тогда бы она далеко не ушла, аптека-то у них в доме…

— Так она и не ушла, ее во дворе сбили!

— Как — во дворе?

— А вот так! Не знаю я как! Пронеслась какая-то сволочь, причем, видимо, на полной скорости, ну и не остановилась, ясное дело. Вроде кто-то издали увидел и подбежал. Так Федя говорит. Темно там было, ничего толком не разглядишь. Ни номера, ни цвета — ничего…

Последние слова она договаривала, думая как будто о другом. В эту же секунду между ними прошло что-то странное, смутная мысль, заставившая обеих вздрогнуть и застыть на месте. А потом Лера заговорила снова, ухватив Катю за рукав и глядя ей в лицо совершенно горячечным взглядом.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Может значить, — поправила Катя, все еще надеясь победить подступающий хаос логикой. — А может и не значить. Пойдем, холодно стоять.

Лера покорно сделала пару шагов, но тут же снова остановилась.

— Катя, пожалуйста! — в голосе звучало что-то похожее на настоящую мольбу. — Ну послушай, я же не прошу тебя со мной соглашаться! По-твоему, это совпадение, тебе так комфортнее — пускай, на здоровье. Но, пожалуйста, пожалуйста, давай рассмотрим другую возможность! Давай обсудим как следует, чтоб все по полочкам, как ты умеешь. Я не говорю сегодня — сегодня ночь на дворе. А завтра? Давай завтра, а? Пересечемся где-нибудь…

Катя, конечно, согласилась. Во-первых, все равно не переубедить. Но не только. Было кое-что еще. Гораздо легче было «раскладывать по полочкам», сочинять детектив, чем представлять себе Женьку без сознания на больничной койке. А вовсе об этом не думать — нет, такой опции уже не существовало, увы.

И вот, Катя честно попробовала рассуждать. Единственное, что она себе позволила, — это начать со слов: «Если исходить из того…» и подчеркнуть это «если» для порядка и для очистки совести. Дело было в кафе, они вчетвером встретились там на следующий день.

— Если исходить из того, что эти письма написаны всерьез и адресованы именно нам, то, очевидно, следует предположить, что мы, все пятеро, обладаем какой-то информацией, которая представляет для кого-то опасность.

Н-да, не особенно… «какой-то», «кого-то», и вообще — тоже мне дедукция! Те, однако, слушали как завороженные. Следовало продолжать. Но тут неожиданно вступила Лера.

— И если так, то значит, Женька действительно что-то знала. Или первая догадалась, о чем речь. И наверное, решила, что лучше не молчать…

— Ерунда! — с досадой прервала Мирела. — Откуда, по-твоему, этот человек мог узнать, что она собирается делать?

— Какой человек?

— Ну этот… злодей. Давай дальше, Кать.

— Да, — сказала Катя. — Мне тоже кажется, что про Женьку пока лучше не надо. Значит, смотрите: единственное, что мы можем сейчас сделать, — это попытаться понять, о чем в этих письмах идет речь. Если поймем, то, может быть, угадаем, кто их написал. Дальше: это должно быть что-то такое, что знаем, видели, слышали именно мы. Я бы, пожалуй, сказала — наше общее воспоминание.

— Воспоминание? — переспросила Ника.

— Разумеется, воспоминание, что же еще? — отрезала Мирела. — Много у нас в последнее время общих впечатлений?

— Ну да, вот и я о том же, — кивнула Катя. — А прошлое у нас как раз общее. Остается пустячок: выковырять из нашего общего прошлого что-нибудь такое… подозрительное. И тут я пас.

— И я.

— И я. Ничего подозрительного…

— Постойте! — вдруг пробормотала Лера, перебегая глазами с одной на другую. — Как же вы так говорите? А… А Гарик?

Тут Катя, надо сказать, растерялась. «Что же с памятью, граждане?» — как любил интересоваться Булгаков. То есть даже не с памятью, а вообще с головой! Что за нелепые фокусы выкидывает сознание? Лера ведь совершенно права…

— Это был несчастный случай! — неожиданно выкрикнула Мирела и добавила странным, придушенным голосом: — Ведь милиция…

— Да, я знаю, они проверяли… Да, сказали: несчастный случай. Слушайте, мы никогда про это не… да и вообще… мало виделись… с тех пор, — Лера говорила горячо и сбивчиво, обводя всех странным взглядом. — Но скажите мне — вы что, правда верите, что он мог закрыть эту чертову заслонку? Вы что, не помните?

Как же не помнить…

…Поезд приходил в *** в четыре с чем-то утра. Ночью какие-то безумцы-истопники зачем-то раскалили вагон докрасна, дышать невозможно, поэтому первый момент на перроне показался блаженством, и прошло еще несколько минут, пока они осознали, какой на самом деле стоит зверский холод. Руки-ноги закоченели в два счета, ноздри стали противно слипаться. А до тепла между тем было идти и идти, шесть километров лесом. И главное — совсем ночь. Луна — то есть, то нет, сосны черные, темнее неба, на снегу тени… И холод, холод жуткий. Кате-то как раз было все равно: холодно — не холодно. Ей больше глаза мешали. Жгло, щипало, веки тяжелые, хоть пальцами подымай. От недосыпа, конечно, и не только в поезде. Она вообще в последние дни мало спала. Стас улетал в этот самый день. До самолета оставалось несколько часов. Была задача — на часы не смотреть. Все, переворачиваем страницу. Да, впрочем, смотри не смотри, в этой темноте разве что-нибудь разглядишь. Сосны расплываются, тени расплываются — да что я, сплю, что ли? Или опять плачу?

Она сначала вообще не хотела ехать, не было настроения, но Илья ее уговорил. Уговаривал очень грамотно: ни слова о Катиных проблемах, поедем, там знаешь как здорово! как же — все поедут, а ты нет?! там лес, изба деревенская, настоящая, стены дышат, нас в усадьбу пустят, хранители — родительские друзья, захочешь — можем пожить, как помещики! водочка после морозца знаешь как хорошо идет? Гарик гитару возьмет, погуляем в лесу, водочки примем, песенку споем, стишки почитаем, поехали! И только под самый конец добавил: чего в Москве-то сидеть? Все равно никакого толку не будет.

Тоска тоской, но мороз в конце концов все-таки взял свое. Через полчаса Катя, как и все прочие, уже не чаяла как добраться до места. Когда лес кончился и открылось поле, а за ним показались очертания крыш, раздался единодушный вопль восторга. Однако радоваться, как выяснилось, было рано. Для них, городских жителей, дом автоматически означал защиту от холода. А между тем в нетопленой избе оказалось чуть ли не холоднее, чем на улице, — возможно, от обманутого ожидания.

Там была одна просторная комната, поделенная на три части двумя здоровенными печками, доходившими почти до потолка. «Эта — русская, а эта — просто, — объяснил Илья. — Ничего, щас протопим!» Но «щас» не вышло. Не хотели растапливаться ни та ни другая. Занимались этим делом Илья — как хозяин дома, и Сашка — как большой русофил, любитель русской старины, раз пятнадцать со вкусом повторивший: «сени» и «горница». Почему-то эта картинка так и стояла перед глазами: Илья, тощий, долговязый, согнулся перед печкой в три погибели, рядом — Сашка, человек-шкаф, на корточках. Остальные подносили дрова и разбирали, стуча зубами, сумки. Дрова подтащили, сумки разобрали, а огонь все не разгорался, и так — пока за дело не взялся Гарик. Тут же все и затрещало, и загорелось как надо. «Я не деревенский житель и не печных дел мастер, — сообщил он, кивая и раскланиваясь в ответ на аплодисменты. — Я просто пироман и потому про огонь знаю». А вечером, когда они, перестаравшись, натопили до такой степени, что пришлось раздеваться до нижнего белья, тот же Гарик объяснял им, что это как раз хорошо, тепло продержится до утра, и еще объяснял, почему ни в коем случае нельзя закрывать заслонку, пока не погаснут последние огоньки и все не прогорит до конца. И ворошил угли кочергой, пока наконец не сказал с удовлетворением: все, вот теперь можно. С тех пор, куда бы они ни ездили, он всегда отвечал у них за огонь — будь то костер или печка.

Из той поездки запомнилось кое-что забавное. Например, такое: с утра к их избе потянулись «ходоки» — местные жители с подношениями: солеными огурцами, грибами, мочеными яблоками, капустой. Илья принимал, благодарил, краснел, недоумевал, а они всей компашкой покатывались со смеху и говорили: ну что ж ты хочешь, все правильно — барчук приехал, из самой Москвы. На самом деле, местные так выражали любовь к Илюшиным родителям, милейшим людям, которые сто раз помогали им решать самые разные проблемы. Лучшей закуски под водку, кажется, никто из них никогда не пробовал.

И еще другое, совсем не забавное. Мясо. Какими глазами те же местные смотрели на мясо, которое они, по указанию Илюшиных родителей, привезли из Москвы «на подарки». Такими глазами… Часть кусков протухла в жарком вагоне, и теперь воняла на всю избу, они с Никой зажали носы и побежали на улицу — скорее выбросить, но на пороге их перехватила хранительница усадьбы. «Вы что, девочки? — говорила она, чуть ли не задыхаясь. — Выбрасывать? Господь с вами! Отдайте мне, если вам не нужно, мне внуков кормить нечем!» — «Пожалуйста, конечно… — беспомощно бормотали Катя с Никой. — Только оно же протухло, слышите, запах какой?..» — «А я его в уксусе вымочу, в уксусе…» А сама смотрит на это мясо, смотрит… Вот жизнь собачья!.. Катю до сих пор передергивало от одного воспоминания.

Вообще же все было в точности так, как обещал Илья. Чистейший пьяный воздух, долгие прогулки, треп, снежки с эротическим подтекстом, треп, бесконечный треп, застолье, песни, стихи, треп… Катина беда, разумеется, никуда не делась, но временно свернулась клубочком, дожидаясь возможности выбросить лапу и оцарапать растопыренными когтями. Водочка тут, конечно, немало способствовала, чего греха таить. И в этом Илья не обманул, очень хорошо она шла с морозца под местные соления. Ледяная глыба внутри послушно подтаивала, развязывался язык, и ни с того ни с сего мелькала неожиданная мыслишка: а вдруг все еще ничего — как его там? — жизнь не кончается в девятнадцать лет? Ну вот, и была какая-то пьяноватая, бестолковая ночь с Ильей, за печкой, — уж очень просил, да и вообще — чего там! — от которой, несмотря на весь пьяноватый надрывчик, как ни странно, не осталось неприятного осадка, скорее наоборот.

А еще поездка запомнилась тем, что именно там в одном из полночных разговоров Васька впервые упомянул об отце, и это было началом конца…

Нет, стоп, позвольте, опять чепуха какая-то, это память снова выкидывает номера! Какое же начало конца, когда это была чуть ли не первая их совместная поездка? Не было там никакого Васи и быть не могло, и Мирелы тоже не было. Они скоро появятся: сначала она, потом он, с небольшим интервалом, и тогда все пойдет по-другому, очень многое изменится, но еще не сейчас, их пока нет. Васькин отец… и все это — это другая поездка, через три года. Последний год учебы.

Но ведь непостижимо, просто в голове не укладывается. Катя в себя не могла прийти. Как, скажите на милость, можно было не сопоставить, не вспомнить вот этого самого, вот этого всего: про поездки, про печку? Почему они с такой готовностью поверили в несчастный случай? Дело не в том, что этого не могло быть. Конечно, все их воспоминания ничего не доказывают. Мог быть и несчастный случай, никто не застрахован от самых идиотских ошибок. Но не задуматься, не усомниться ни на секунду! Интересно, что вспомнила именно Лерка. Ну Лерке-то, допустим, и карты в руки — в ту, первую, поездку в ***ское они с Гариком еще были вместе, но ведь дело же не в этом, они-то все тоже там были! Самое удивительное: стоило Лерке заикнуться — и пожалуйста, никаких сомнений, все знают, о чем она!

— Почему ты молчала? — вопрос вертелся у всех, но задала его Ника.

— Когда?

— Тогда! Когда это случилось!

Лера обвела их растерянным взглядом.

— Мне только сейчас пришло в голову… Честное слово… Вот когда стали говорить о подозрительном…

— Коллективное затмение… — пробормотала Катя. — Ладно, допустим, кто-то видел там, на даче, что-то подозрительное. Можно принять как рабочую версию. А если так…

— А если так, — перебила Мирела, — то надо, во-первых, вспомнить, кто там был. Всех вспомнить. Потом выяснить, кто не получал письма. Кто получил, тот не писал.

— Вот Илья, например, не получал… — Ника поежилась. — Но что-то я не думаю, что это он…

Миркина логика, конечно, хромала. Логика у нее часто хромала, плевать она хотела на логику, что называется — не удостаивала быть умною. Кто получил, тот не писал, — это еще куда ни шло, хотя тоже… Теоретически любая из них могла написать сама себе, чтобы отвести подозрения. Но это ладно, это, допустим, маловероятно. Утверждать, что справедливо обратное, и подозревать всех, кто был в тот вечер на даче, а письма не получил… — вот это, конечно, натяжка, но вообще-то правда хорошо бы вспомнить, кто там был и как все было. И еще хорошо бы…

— И еще неплохо бы понять, почему письма пришли только женшинам, — сказала Катя вслух. — А самое странное — знаете что? Почему сейчас. Сколько лет прошло? Десять? Даже больше! Ведь об это вот все разбивается, понимаете? Ну допустим, кто-то боится, что его застукали, но почему он сейчас спохватился-то? Почему не вылез тогда же и почему не успокоился за столько лет?

— Значит, что-то другое, — развела руками Мирела.

— А не было ничего другого! — азартно выкрикнула Лера. — В смысле: ничего подозрительного! Правда ведь, Кать?

— Не знаю… Пожалуй… Ну хорошо, давайте, что ли, все-таки попробуем вспомнить, как там все было, детали какие-нибудь…

— Хорошо бы фотографии найти, — добавила Ника. — Лучше вспоминается. Кто-то ведь снимал, помните?

— Да, надо будет поискать.

Пустынное кафе к вечеру неожиданно заполнилось людьми. Становилось довольно шумно. Теперь им приходилось то и дело наклоняться друг к другу и повышать голос. Катя представила, как выглядит их группка со стороны: четыре элегантные дамы, сидят, как заговорщицы, голова к голове и выкрикивают время от времени странные вещи.

— Давайте все подумаем дома как следует, — предложила она. — А потом встретимся и сравним — кто что вспомнил.

На том и порешили.

Придя домой, Катя при первой же возможности взялась за дело. Перерыла ящик с фотоальбомами, извлекла нужные и принялась их рассматривать. Да… В одну и ту же реку как раз, может, и можно… — чего там, вода и вода! А вот тот, кто входит во второй раз, уж точно не равен себе, входившему в первый. А впрочем, может, Гераклит об этом и говорил… или вовсе не говорил ничего похожего.

Вот они все лежат тут перед ней в виде плоских прямоугольничков — неужели это мы? А в общем, почему бы и нет? Очень даже похожи, если присмотреться. Если присмотреться. И пока еще все вместе и собираются дружить до глубокой старости. И никакие личные конфликты тому не помеха. О нет! Потому что объединяет их нечто куда более серьезное.

А объединяет их вот что. Все они очень не любят Софью Власьевну, советскую власть. Она же, Софья Власьевна, до поры до времени не проявляет к ним специального интереса, но и забыть о себе не дает ни на секунду, проникая во все поры существования.

Пока Катя была маленькая, мать постоянно просила деда говорить на эту тему шепотом. Был вечный страх — вот выйдет во двор, придет в детский сад или в школу и, не дай бог, ляпнет что-нибудь из услышанного дома. Дед был сильный человек, отмотал в лагере пять лет и не сломался. Шепот давался ему с трудом, не хотел он шептать, особенно у себя дома, но приходилось — ради дочери и внучки. Многие тогда росли под такой вот шепот. Вроде даже и не прислушивались особенно и не знали толком, о чем они там, но этого и не требовалось — что-то все равно оседало в подсознании. Да и взрослые рано или поздно уставали шептаться. Дед, кстати, сидел не только у Кати. У Ильи тоже. И у Васи, но с Васей вообще — отдельная история. А Мирелкину бабушку-цыганку выслали на север, мать родилась в ссылке, в Норильске.

Вообще в этом смысле у всех складывалось по-разному. У Лерки, например, никто не сидел и никого никуда не ссылали. Родители, классические шестидесятники — костер, гитара, лыжи за печкой, — никак не могли смириться с тем, что Софья Власьевна их надула и снова показала звериный лик. Днем покорно конструировали в каком-то ящике подводную лодку, а дома, вечером, отводили душу.

Или, например, Женька. Здесь вообще сработал совсем другой механизм — от противного. Родители часто уезжали в командировки, вызывали на помощь бабушку. Бабушка была тот еще экземпляр — старая большевичка, идейная и непоколебимая. Переборщила она со своей пропагандой и агитацией — у Женьки выработалась стойкая идиосинкразия. Принципиальность, впрочем, передалась по наследству…

Да стоит ли вообще искать корни? Кому-то хватало просто оглянуться вокруг.

Итак, они ее очень не любят. А мало что сближает так, как общий противник, особенно если он злобен, коварен и вездесущ. Личные конфликты, конечно, есть — куда ж от них денешься. Кто-то, скажем, распускает сплетни, кто-то кого-то бросает, кто-то кого-то отбивает… Лера, например, самым бессовестным образом увела Гарика у Ники, и Ника страдала. Гарик этот вообще до появления Мирелы был чем-то вроде переходящего приза. Все это имело место, но на фоне главного как-то бледнело, что ли, теряло вес. Не становилось уважительной причиной для ссоры или тем более разрыва. Ну и какая же тут, спрашивается, самостоятельность и внутренняя независимость, если выходит, что не кто иной, как она, сука Софья Власьевна, диктовала им, что хорошо, что плохо, что важно, а что не важно? Парадокс, что и говорить… Катя спохватилась, что думает не о том, и снова принялась за фотографии.

Смешные какие… Вот эти, первые, — с картошки. Кто же там фотографировал? Ни за что не вспомнить… Видок у них у всех тот еще. Грязные, встрепанные, в ватниках. Баня там, помнится, была раз в неделю. Вот Женька — кудрявая, круглолицая, очень серьезная, смотрит почему-то непримиримо. Ох как страшно представлять себе ее голову в бинтах, на подушке… Нет, об этом сейчас нельзя. Временно вытесняем. Слезами горю не поможешь и всякое такое… Смотрим дальше. Рядом — Лерка. Светлые волосы — по плечам, вид, несмотря на ватник, чрезвычайно кокетливый. Ника машет кому-то рукой — фотографу? и кто же все-таки этот фотограф, спрашивается? — и улыбается. Даже в ватнике видно, что миниатюрная черная челка до бровей, высокие скулы, глаза чуть раскосые. Странно, сейчас эта раскосость как будто меньше заметна. А вот и она сама, Катя. Длинная, выше всех. Еще не постриглась, волосы гладко зачесаны и стянуты в хвост. Глаза большие, круглые, смотрят с интересом. Почему-то вспомнилось, что тогда она себе на этой фотографии ужасно не понравилась. А теперь кажется — очень даже ничего.

На этой фотографии почему-то одни девочки. На другой — все вместе, на фоне большого сарая, сбоку — какие-то петухи и гуси, как в Тарусе. Собственно, только гусей и можно толком разглядеть, лиц не видно совершенно. Можно понять, что у мальчиков длинные волосы образца семидесятых — у всех, кроме Сашки, он перед картошкой предусмотрительно побрился наголо. И бачки, бачки у Гарика! Очень трогательные бачки, просто прелесть!

Ни Васьки, ни Мирелы, разумеется, еще нет. Это — самое начало. Там, на этой картошке, сложился костяк их компании.

Было примерно так. Вечером возвращались с поля, еле волоча ноги. Промерзшие, усталые, с одной мыслью — поскорее добраться до койки. А дальше начинались чудеса. Стоило кому-нибудь взять в руки гитару или включить магнитофон, как открывалось второе дыхание — если не у всех, то у многих. Вдруг выяснялось, что, в общем, даже и поплясать можно, а уж попеть и послушать — вообще за милую душу, как же без этого.

Главным гитаристом был Гарик. И вот как-то раз сидели вечерком, как обычно, слушали, подпевали. И так: «Геркулесовы столбы», «Смит-вессон калибра тридцать восемь»[2], Окуджава немножко, а потом он возьми да и спой, ни на кого не глядя, песенку запрещенного барда. Сама по себе песенка была довольно нейтральная, тут все дело было в имени автора, которое уже некоторое время было под строжайшим запретом. И — началось… Кто-то ничего не заметил, кто-то подтянулся поближе, кто-то даже подпел. Так они осторожно обнюхались в первый раз. А потом пошло: цитатки из запрещенных и полузапрещенных авторов, тайные имена — слова-знаки, слова-маячки, по которым они распознавали друг друга. И… собственно, вот так оно и сложилось…

Мысли окончательно уехали куда-то вбок. Катя встала и принялась расхаживать взад-вперед. Тут вошла Варька, с мороза, раскрасневшаяся, окинула взглядом стол с разложенными на нем фотографиями, вышагивающую по комнате Катю и отчего-то насторожилась:

— Ностальгия?

— Что-то вроде… — Катя, разумеется, не собиралась выдавать настоящую причину и рассказывать о письме — совершенно незачем девочку пугать.

— А чего ходишь-бродишь?

— Да так… Растекаюсь мыслию по древу.

— Не хочешь говорить?

— Да нет, почему, пожалуйста.

И Катя рассказала вот как раз об этом: как Гарик спел, о словах-маячках. Варька удивилась.

— У тебя получается похоже на… ну я не знаю… на какую-то революционную ячейку. Подпольную.

— Да ничего подобного! — возмутилась Катя. — Во-первых и в-главных, мы не собирались ни с кем сражаться. А во-вторых, там вообще было совсем другое…

— Что — другое?

— Любовь. Эр-ротика.

Девочка смотрела с недоумением:

— Ты же сама только что…

— Сейчас объясню, — заторопилась Катя, сама удивляясь своему волнению. — Это не то… не о том! Это… как тебе сказать… это такое sine qua non… обязательное условие. Так обозначался круг людей, с которыми вообще имело смысл общаться, понимаешь? Да и сейчас это есть, что ты мне говоришь! Есть категории людей, с которыми ты, например, ни за что не стала бы… Стала бы ты общаться… ну я не знаю… со сталинистом, например, или с нацистом? Ну то-то! Не стала бы! Просто сейчас спектр шире, а тогда только мы и они…

— Удобно, — задумчиво проговорила Варька.

— Еще как удобно! Не зря мы так бинарные оппозиции любили. Потом-то, после советской власти, вдруг выяснилось, что взгляды у нас у всех вообще-то совершенно разные. Ты не представляешь, какой был шок.

— А что там насчет любви?

А насчет любви — все. Все было пропитано и пронизано ею до последней точечки. Любовный воздух, любовная атмосфера — совсем как в доме у Ростовых во втором томе, только с учетом сексуальной революции, разумеется. Все, все было пропитано этой энергией — каждый жест, каждое слово. Вот чего невозможно объяснить — даже это самое противостояние власти как-то… возбуждало. До поры до времени, во всяком случае, пока не стало по-настоящему страшно. И вот это: «Смеешь выйти на площадь?..», и даже обсуждение — кто у нас тут стукач…

К третьему курсу локальные любовные бури, сотрясавшие их компанию, как будто улеглись. Наступил период гармонии и относительного равновесия. Ника пережила расставание с Гариком и закрутила роман с Володей — рабфаковцем, человеком с богатой биографией, прибившимся к их компании как раз об эту пору. В результате получилось так: Ника — с Володей, Лера — с Гариком, Женька, как ни странно, с Сашей — не союз, а гремучая смесь, перманентный скандал. У Женьки — бешеный темперамент, Сашка — медлительный, вальяжный, оба упрямые как черти, но ведь существовали же как-то вместе, и довольно долго. А Катя медленно, но верно дрейфовала к Илье. В те времена он умел отвлекать ее от грустных мыслей. И вообще — ей было все равно, а ему зачем-то очень надо.

Дело в том, что у Кати была Большая Любовь. Все об этом знали, и до поры до времени Катя была у них всеобщим конфидентом — иногда жилеткой, иногда третейским судьей, потому что сама в их любовных драмах не участвовала.

Большая Любовь случилась в апреле. Был такой денек… чудесный апрельский денек, теплый и пасмурный, — любимая Катина погода. Все давным-давно перегорело и забылось, но ей и сейчас иногда казалось, что такие дни, как этот, до краев наполненные жизнью, не могут просто исчезнуть, должны как-то сохраняться, существовать где-то в параллельном пространстве. Ей казалось — стоит напрячь специальную струну в душе, и она увидит себя — тогдашнюю, себя — столетней давности. Вот сейчас — взглянуть в темное окно, очень пристально, изо всех сил напрячь зрение, и сквозь заоконную темноту, сквозь отражение кухни, проступит серенький свет апрельского дня. Еще пристальнее — и можно увидеть: вот она идет по улице… узкая, чуть сутулая спина, короткая юбка, высокие сапоги, сумка через плечо. Идет, размышляет о чем-то, перепрыгивает через лужи и понятия не имеет о том, что ее ожидает.

Накануне мать уехала в командировку и оставила поручение: заехать в больницу к одному чудесному старику, бывшему сидельцу, другу покойного деда. Часа три Катя провела в магазинах, выстаивая длиннющие очереди за колбасой и сыром, чтобы не идти в больницу с пустыми руками. Весеннее настроение за это время упало на несколько градусов. Потом был набитый троллейбус, получасовая тряска, потом — тоскливый больничный коридор… а тут еще выяснилось, что у старика уже есть посетитель — разговаривают о чем-то голова к голове, и Катя там вроде бы совсем ни к чему. Она немного потопталась на пороге, но тут какой-то, лежавший у двери, спросил довольно сварливо: «Ты чего тут? К кому?» — и старик поднял голову, просиял улыбкой и призывно махнул рукой. Посетитель обернулся и посмотрел на Катю. Она прошла под любопытными взглядами мимо ряда кроватей. «Познакомьтесь, — сказал старик: — Стас — сын моего друга, Катя — внучка моего друга».

И что? Сразу грянули ангельские трубы? Нет, кажется, не сразу. Понравился — да, понравился сразу. Но это еще было не то. Кажется, что-то случилось в тот момент, когда они, пройдя пешком почти весь троллейбусный маршрут, дошли то того пункта, откуда им нужно было идти в разные стороны. Выходит, сначала был страх потери, а уже через него — любовь? Но какая, в сущности, разница! Стасу, как выяснилось, тоже не захотелось расставаться…

Они встретились на следующий день, и пошло-поехало… Начался сумасшедший роман, закрутивший, захвативший Катю до полного забвения всего прочего. Стас был старше почти на пятнадцать лет, женат, в состоянии полуразвода. Художник. Время от времени он водил Катю на подпольные выставки своих друзей и подпольные же концерты бардов и рок-музыкантов. Потом они вместе ехали к нему домой — жена какое-то время назад ушла жить к родителям. Девочки, обычно Лера или Ника, по очереди добросовестно прикрывали Катю. Считалось, что она ночует у кого-нибудь из них. Признаться матери было невозможно, и не только потому, что Стас был женат. Она вообще пришла бы в ужас от такой скоропалительной и бездумной потери невинности. И ранней, боже мой, ранней! Интересно, тогда вообще, что ли, всем казалось, что в семнадцать лет — это рано, или это только ее мать была такая? Шут его знает, теперь не вспомнишь, не поймешь…

Кате нравились его картины. Ей, конечно, вообще нравилось все, что он делает. Но картины и правда были хорошие. Одна из них до сих пор висела у нее… Она догадывалась, что он занимается чем-то еще, что есть какая-то часть жизни, в которую он не хочет ее посвящать, — но это ее не особенно беспокоило. Она так дорожила тем, что есть, что ее совсем не тянуло испробовать запретный ключик к запретной комнате. Нельзя — так нельзя, и всему свое время.

Время пришло, и Катя все узнала, а лучше бы оно не приходило.

Это было уже осенью, поздней осенью. Только увидела его, и сразу поняла: что-то не так. Он ходил взад-вперед по комнате, закуривал одну от другой и говорил, говорил… В Нью-Йорке вышел каталог, его вызывали на Лубянку, продержали четыре часа, сказали… в общем, много чего сказали… Мораль такая: больше терпеть не будем, выбирай — или на Запад, или на восток, причем выбирать надо быстро. Значит, придется ехать, никуда не денешься. И еще о каком-то приятеле питерском, тоже художнике, художнике и поэте… Толя его звали… какая-то сложная фамилия, двойная, что-то-Мирский. Катя, нынешняя Катя, с изумлением обнаружила, что не может вспомнить, напрочь вылетело из головы. Приятель медлил, тянул, не хотел ехать, и его арестовали… а он такой счастливый был в последнее время, полюбил какую-то девушку, совсем молоденькую, похоже на нас с тобой… Вот и тянул, не ехал, а теперь арестовали… В общем, ничего тут не поделаешь, против лома нет приема…

Катя вдруг рванулась — уйти, выйти, поскорее, куда-нибудь, на воздух… Не от обиды, какая тут обида! — от горя, от ужаса. Стас поймал за руку, развернул к себе… И была какая-то совсем уж безумная ночь, а под утро Катя наконец услышала те слова, которых, на самом деле, конечно, ждала: «Ты поедешь?» И — приступ радости от маленькой этой победы, идиотский приступ, потому что — какая тут радость? Страшно очень… И как быть с мамой?

Вдруг обожгло воспоминание. Рабфаковец Володя, Никин Володя, подходит к ней с рюмкой водки в руке, уже сильно пьяный, — где же это было? — и вдруг говорит свистящим шепотом: «Плюнь! Смотри, какой Илья хороший парень! Никуда тебя не выпустят — и не надейся. Я знаю, что говорю, имел с ними дело, приходилось». И вот странность: почему ей было так ясно, что он «имел с ними дело» с этой стороны, а не с той? Ведь ни тени подозрения в тот момент не мелькнуло.

Справедливости ради следует сказать, что мелькнуло оно впервые не сейчас, сто лет спустя, а еще тогда, в те давние времена. Но не тогда, когда он сказал: «не выпустят», а позже, когда в разгар Васиной истории он как-то плавно и незаметно исчез с их горизонта. И вот что особенно странно — ведь он, в сущности, даже и не врал в собственном смысле слова. Так, намекал многозначительно на какие-то сложности биографии, а они слушали развесив уши и вчитывали в его рассказ все, что хотели. Какой-то вылет из института (ну да, конечно!), армия, невозможность вернуться в Москву (вот оно, вот!), плавание на траулере, потом подвернулся вариант рабфака, и он сообразил, что можно сперва туда, а оттуда уже — в институт и в Москву.

А самое забавное вот что. Ведь сколько они обсуждали вопрос о стукачах! Что каждый десятый, если не пятый… Что в любой компании есть кто-то, кто за всеми приглядывает… Да больше того! Прямо так и ставили вопрос: а вот интересно, кто же на нас-то стучит? Но все это лежало в той же плоскости — остроты ощущений. Никак невозможно было всерьез поверить, что прямо вот тут, среди нас, кто-то, кто сидит сейчас рядом с тобой за этим столом и культурно выпивает… Никто по-настоящему не верил. Как-то все это совмещалось у них в головах.

Он сказал: «не выпустят», но до этого «выпустят не выпустят» вообще-то в тот момент еще не дошло. Для начала нужно было самой на что-то решиться. С одной стороны, она понимала, что поедет за Стасом куда угодно, как жена декабриста. Но с другой… представить себе, скажем, разговор с матерью было немыслимо, и Катя пока молчала, ожидая развития событий, которые от нее не зависели. Она ведь собиралась уехать не сама по себе, а в качестве Стасовой жены. Соответственно, нужно было сначала пожениться, а для этого Стасу нужно было развестись.

В один из этих дней, слепившихся в памяти в один безумный, сумбурный ком, случился эпизод с вызовом к замдекана. Его самого в кабинете не оказалось. На стуле у окна сидел какой-то незнакомый седой мальчик, поднявшийся ей навстречу. Катя не поняла, сколько ему лет, но увещевал он ее вполне по-отечески. То есть интонация была отеческая, что не мешало ему употреблять довольно сильные выражения. Очень ласково, только что по головке не гладя и как бы соболезнуя, он спрашивал, как же ее, такую хорошую девушку, угораздило связаться с мерзавцем и изменником Родины? И понимает ли она, что такая связь сама по себе — не что иное, как первый шаг к измене? Нет, разумеется, никто ее не подозревает, все понимают, что ее соблазнил и сбил с толку человек взрослый и опытный. Но не пора ли задуматься и дать ему отпор? Все-таки она уже тоже не ребенок, и пора отвечать за свои поступки. А иначе — кто же будет за них отвечать? Родные и близкие?

Катя сидела, уставившись в пол, и не верила, что все это происходит с ней. Увещевания не требовали ответа и оборвались ни с того ни с сего: «идите и подумайте», она вышла на ватных ногах, так и не сказав ни слова. О, сколько раз она потом отвечала ему, лежа в постели, говорила презрительно и смело, язвила и напоследок хлопала дверью, прекрасно при этом понимая, что, повторись эта ситуация — и опять будет то же самое: ватные ноги, парализующий страх, немота…

Не выпустят… Может, и не выпустили бы, и даже скорее всего, но все повернулось другой стороной. Этот день тоже не забыть. Уже зима была… Гоголевский, холод собачий… Почему-то они не сразу поехали к Стасу, а долго ходили взад-вперед по этому Гоголевскому, хотя было очень холодно, и снова у Кати было это идиотское чувство: не может быть, чтобы это со мной… Стас говорил, что выхода нет, жене угрожают, нельзя ей здесь оставаться, если останется, ей не жить, он обязан ее вывезти, он себе не простит, если что. Правду говорил? Да наверное, правду, но Кате-то что было с этой правдой делать? И еще мучило что-то такое, почерпнутое неизвестно откуда, — о том, что если в конфликте долга и чувства побеждает долг, то, может, чувства-то и не было вовсе. И хоть нельзя, нельзя, нельзя его винить, но что делать-то, господи?

Так все, собственно говоря, и кончилось. Не сразу, правда, не в тот день. А лучше было бы, наверно, сразу. Последние встречи были чистым мучением… а впрочем, ведь и это неправда. К мучению примешивалось наслаждение, как-то невероятно обострившееся, — видимо, в преддверии конца, и от этого все было еще хуже, еще труднее. А потом как-то разом времени не осталось. И был декабрь, разговор с Ильей, запах вокзала, поезд, лес, моченые яблоки, печка…

Ну и все, хватит. Довольно растекаться мыслью, того и гляди растечешься в лужу. Теперь нужно проделать все в обратном порядке: из Алисиного колодца, из кроличьей норы, из ночной темноты в освещенное окно — и домой, к столу, к фотографиям. Нельзя же так — есть ведь конкретная задача. Если вот так зависать над каждой фотографией, то до дела можно вообще не добраться.

А что нам, собственно, нужно? Нужно попробовать найти хотя бы одну фотографию с того вечера на Васиной даче, который так ужасно закончился. Катя взяла себя в руки и стала откладывать проходные фотографии в сторону, почти не глядя. Только на одной из них она задержалась, и то буквально на несколько секунд — на первой из попавшихся ей Мирелкиных фотографий.

Нет, ничего по фотографии нельзя понять, удивительное дело. Смуглая, с черными глазами, с черной гривой, хорошенькая… Ну да, хорошенькая, и даже очень, но разве можно, глядя на эту фотографию, понять, почему все как один с ума сходили, стоило ей появиться на горизонте, причем речь не только об «их» мальчиках — самые разные мужики в ее присутствии теряли разум. Словами тем более не передашь, нечего и пытаться. Как-то она так двигалась, так смотрела, так улыбалась, что воздух вокруг нее мгновенно заряжался. Она перевелась к ним на третьем курсе, и вся относительная гармония, достигнутая к этому моменту, тотчас же пошла прахом. Стойку сделали все, но повели себя по-разному. Илья, например, довольно быстро сообразил, что ничего ему тут не светит, и не стал убиваться. А некоторые совершенно слетели с катушек. Гарик, например. Сама же Мирелка казалась совершенно непрошибаемой — и так до появления Васи.

Хорошо, но где же все-таки фотографии c того вечера? Ведь были, был там чей-то фотоаппарат — кажется, Васькин, — и они немножко пощелкали друг друга, передавая его из рук в руки. Фотографии вышли никудышные, освещение было паршивое, это все ерунда, — где они, вот что хотелось бы знать! Катя почти отчаялась, и тут фотография все-таки нашлась. Правда, всего одна, но все лучше, чем ничего, и то хлеб.

Фотография оказалась еще хуже, чем ей запомнилось. Совершенно ничего не разобрать! Катя перешла к письменному столу и зажгла яркую настольную лампу. Ну да, на этой фотографии они даже не в комнате, где хотя бы свет горел, а снаружи, на крыльце. Интересно, кому это взбрело в голову фотографировать на улице — дождь ведь лил почти непрерывно. И холодно было.

Вообще весьма странная была затея — собраться в такую погоду на даче. Глупость, конечно. Но тут не приходится спрашивать, кому это взбрело в голову, потому что с этим как раз все понятно. Васина была идея. Была бы не его, а кого-то другого, еще, может, и поспорили бы. Но тут… Уж очень специальная была ситуация. Вася прямо помешался на этой своей дачке. Дача вообще-то была теткина — наследство покойного мужа-профессора. Васька на этой даче вырос, называл ее малой родиной. Скучал очень, именно туда почему-то больше всего хотелось, все эти годы мечтал: если бы вернуться… привел бы ее в божеский вид, утеплил как-нибудь, там бы и жили, честное слово. И действительно, когда вернулись, там практически и поселились.

Сколько же лет их не было, Васи с Мирелой? Десять? Да, что-то около того, может, немного меньше. Воды, во всяком случае, утекло как следует. Много всего происходило. Женились, разводились, рожали детей. Работали. Ходили на митинги, защищали Белый дом. Да что говорить — за это время власть в стране поменялась, Софья Власьевна отбросила-таки копыта! Вася в Америке успел стать профессором, выпустил три книжки, стал одним из главных экспертов по некоторым больным вопросам советской истории. Иногда его голос прорывался сквозь глушилки, а в последнее время стал слышен ясно и четко, не хуже, чем радиостанция «Маяк».

Звонка вообще-то следовало ожидать, и почему он стал для всех неожиданностью — неясно. В конце концов Вася с Мирелой были далеко не первыми, кто вернулся в это время из-за границы, временно или насовсем. Тем не менее факт остается фактом — все они немного растерялись: и Катя, и Илья, и все прочие. Но это еще ладно, это даже можно понять — десять лет назад прощались навсегда. Кусок льдины откололся и уплыл в неведомые дали, а теперь вот взял и приплыл обратно — вообще-то так не бывает. Проблема в том, что и вся льдина примерно тогда же раскололась на мелкие кусочки. Их приезд неизбежно будил кое-какие воспоминания… о некоторых вещах, вспоминать которые совсем не хотелось. Тут они, впрочем, оказывались в неравном положении: у кого-то таких воспоминаний было больше, у кого-то — меньше. То же — и с комплексом вины… Но Васька с его невероятной цельностью, с его максимализмом, с его поразительной, почти детской наивностью — Васька ничего этого, кажется, знать не знал и ничего такого не подозревал! Он лелеял совсем другую картину: десять лет назад его насильственным образом оторвали от верных друзей, все это время он был далеко, но они-то, они-то были все вместе, и вот теперь он мог наконец с ними воссоединиться. Всерьез в это верил? Совсем ничего не понимал? Кто его знает… трудно сказать. Всю жизнь было у него это замечательное свойство — смотреть с высоты птичьего полета, игнорируя детали.

В общем, приехали. Васька горел желанием встретиться, и непременно на даче. Они, к Мирелкиному ужасу, вселились туда чуть ли не на второй день после приезда. Накануне назначенной встречи Вася выступал по телевизору. Они с Мирелой тогда вообще были нарасхват: Васина биография производила впечатление, да и больные вопросы советской истории вдруг резко всех заинтересовали.

Погода все дни была ничего, но как раз в ту субботу с утра резко похолодало и зарядил дождь, сперва мелкий, но к вечеру разошедшийся как следует. Илья тогда уже приобрел вымечтанную «пятерочку». На ней и поехали, Илья — за рулем.

Всю дорогу ругались без остановки. Теперь уж не вспомнить из-за чего. Скорее всего, вообще без причины. Просто ехать было трудно, дождь заливал ветровое стекло, дороги толком не видно, пару раз они проскакивали нужные повороты. Илья нервничал, злился, ругал Ваську за глупую идею, Катю — за то, что не сказала вовремя, где свернуть. Катя, вообще-то умевшая гасить эти вспышки, почему-то начала огрызаться в ответ. Что-то тревожило ее с самого утра, а что — не поймешь, она сама толком не знала. Как-то плохо она себе представляла предстоящую встречу — может, в этом было дело? С другой стороны, с Ильей к этому моменту вообще шло вразнос. Трещали и лопались непрочные связи. Потому что замуж выходят не для того… ну и так далее.

Наконец добрались. Какие-то машины уже стояли под забором. Кажется, они приехали последними. Вылезли наружу и побежали к дому, поминутно поскальзываясь на узкой дорожке между останками флоксов. Васька с Мирелой услышали машину и выскочили на крыльцо. За ними — все остальные, успевшие принять по рюмочке и оттого слегка размякшие. Как там было в начале — неизвестно, но к этому моменту никакой неловкости вроде бы не ощущалось, сплошная суматоха и восторг узнавания. Васька, если присмотреться, в общем, совершенно такой же. «Князь Гвидон», как называли его университетские гардеробщицы. По нему, кстати, тоже много народа с ума сходило, в своем роде не хуже Мирелки, только ему, в отличие от нее, было на это плевать. Ему вообще было плевать на многое, на что вообще-то должно быть не наплевать. Что-то такое в нем всегда было… Не то чтобы Рахметов, но и не без того. Катя почти не сомневалась, что именно эта незаинтересованность Мирелу и сразила, — мысль очевидная. Васька был чуть ли не единственным, кто не пал ее жертвой с первого взгляда. Мирела влюбленная, Мирела страдающая — это было невероятно, в это нельзя было поверить, кто бы мог подумать, что им доведется увидеть такое. В итоге-то она и здесь своего добилась, но расстановка сил осталась прежней. В этой паре догоняющей была она. Причем что-то подсказывало Кате, что как была, так и осталась. Взгляды, жесты — трудно объяснить…

Но это все, в конце концов, не так важно, и не об этом сейчас речь. А речь о том, что происходило в тот вечер. Нужно попробовать вспомнить… и понять, не было ли там чего-нибудь необычного. Совершенно нелепая постановка вопроса, в сущности. Сама эта встреча, десять лет спустя, никак не относилась к разряду обычных вещей. Но речь опять же не об этом. Не вел ли себя кто-нибудь странно — вот что надо вспомнить. Да пожалуй, что нет… Итак, что там было потом?

Катя с Ильей приехали последними, но все-таки засветло — если понятие света вообще применимо к такому дню. Еще успели до настоящей темноты сфотографироваться все вместе на крыльце и, когда дождь временно поутих, прогуляться по участку. Васька сиял и делился строительными планами. Показал, в частности, маленький домик-сарайчик с печкой-буржуйкой, в котором собирался оборудовать… что?.. кажется, кабинет. Тот самый сарайчик…

Потом вернулись в дом и сели за стол. Выпивать, закусывать, трепаться. Поразительное ощущение — как будто не было этих десяти лет. Впрочем, опять не так. Это сначала вдруг показалось, что все, как было. И Гарик точно так же берет гитарку… Гарик, кстати, если уж говорить о странностях, был в тот день какой-то совершенно бешеный, в неслыханном возбуждении. Хотя, с другой стороны, что же тут странного? Мирела приехала… Она безотказно действовала на него сильнее любого кокаина. К тому же он, бедный, должно быть, просто разрывался между великой страстью к Миреле и лояльностью к Ваське. Все прочие вели себя вроде нормально, во всяком случае старались.

Значит, кто там был? Хозяева, они с Ильей, Гарик. Женька с Сашей приехали вместе, хотя вообще-то к тому времени уже расстались. Расстались вроде бы вполне мирно, по обоюдному согласию, и всячески подчеркивали, что остаются друзьями. («Это все ради детей и общих знакомых, — объясняла Женя Кате, когда они вместе уносили грязные тарелки, — чтобы никого не травмировать. А вообще-то, Кать, на самом деле, между нами сейчас — ну совсем ничего общего, чужие люди…») Значит, Женька, Саша. Лера была одна. Почему, кстати? Совсем на нее непохоже. Что-то происходило тогда в ее личной жизни, а что — не вспомнить. Остается надеяться, что это не имеет отношения… Ника тогда еще была с Андреем, с ним и приехала. Роман их нелепый длился, наверное, уже лет десять. То они сходились, то расходились, и так — без конца, довольно мучительно. Ну да, он ведь появился незадолго до Володиного исчезновения, значит, как раз десять, даже чуть больше. Андрей этот… тот еще тип. Ужасно противно он выступил тем вечером. Но это было позже, ближе к ночи. А вообще-то Кате теперь казалось, что она всегда его недолюбливала. Так, кто еще? Кажется, заходили какие-то соседи по даче…

Сначала все было нормально… Женька что-то кому-то горячо доказывала, Сашка басил умиротворяюще, Лерка хохотала, Ника поглядывала исподлобья и улыбалась тихонько. Гарик время от времени брался за гитару. Вася смотрел на всех с удовольствием. Да, сначала все было ничего…

А потом винт все-таки свинтился. Случилось короткое безобразие, скандал, правда довольно быстро потухший. Из-за чего? Скорее всего, ерунда какая-нибудь, но все-таки надо вспомнить. Легко сказать… Что-то, кажется, насчет славянофильства, патриотизма, спор какой-то. Ну да, это ведь был как раз тот период, о котором Катя рассказывала Варьке, — когда они с изумлением обнаружили, что взгляды у них совершенно разные и все никак не могли к этой мысли привыкнуть. Если насчет славянофильства, значит, видимо, Сашка что-то высказал и кто-то на него набросился. Нет, позвольте, что-то не то.

Катя вдруг вспомнила: вот что было странно — отчего-то раскричалась Мирела. И кричала, кажется, что-то вполне в Сашкином духе. Кто бы мог подумать, что эти проблемы ее так занимают! Да, а потом еще книжку какую-то искали, что-то проверить. Толстого, что ли? Бред какой-то. При чем там был Толстой? Его еще потом, кажется, вином залили. Не из-за этого ли Мирелка разозлилась? Никак не вспоминалось толком, какие-то обрывки.

Незначительный вроде бы эпизод, и улеглось все довольно быстро, но что-то никак не давало Кате от него отвлечься и вспоминать дальше. Как будто кто-то именно в этом месте говорил: «Теплее… теплее… горячо». Горячо-горячо… а что горячо-то? Ну поорали… Вряд ли после этого Сашка или Мирела отправились убивать Гарика за недостаток патриотизма. Непонятно.

Ну хорошо, оставим это. Значит, ветер, дождь, какая-то совершенно чернильная темнота за окнами, а внутри — свет и краски. И тепло. Вообще дом, при всей обшарпанности, был какой-то на удивление обжитой, не заброшенный. Кажется, Васькины мать и тетка жили там время от времени, пока Васьки не было. В этом доме все было точно так же, как десять лет назад, — так Кате казалось во всяком случае. Кресло-качалка, венские стулья, резной буфет, пейзажики на стенах — все то же. И деревянная лошадка в углу.

После короткой и странной Мирелкиной вспышки о политике какое-то время старались не говорить. Рассказывали байки, травили анекдоты, произносили тосты, вспоминали забавное. Потом все-таки не выдержали и начали опять съезжать на политику — потому что иначе, кажется, не бывает, но тут случился еще один странный эпизод: явление Гариковой жены Леночки.

Нет-нет, стоп, опять не так. Еще до Леночки, до Леночкиного приезда… тишь-гладь снова нарушилась, снова закипел смерчик. Возник еще один спор, не такой громкий, без крика, но ожесточенный и куда более серьезный.

Вася с Гариком заговорили о чем-то не вполне понятном. Вроде бы Гарик собирался Васе что-то вернуть. Этого чего-то у него с собой не было, поэтому они договаривались встретиться в ближайшие дни. Гарик подпускал таинственности, было непонятно, о чем речь, потом промелькнуло слово «гильзы». Какие гильзы? Те самые, от вальтера. И еще медальон.

— И медальон? Какой медальон? — Женька смотрела на Гарика широко распахнутыми глазами.

— Ну как тебе сказать? Что значит — какой? Обыкновенный. Красивый… С гравировкой. А внутри — прядка и фотография.

— А разве?..

— Да, вот так.

Это была неожиданность. Они знали только о дневнике. Вася сказал: нет, вы просто не обратили внимания — это потому, что сам я тогда рассчитывал только на дневник. Гильзы, медальон — доказательства, по сути, гораздо более сильные, но в тех условиях — как их можно было использовать? Тут нужно настоящее международное расследование. Могилы раскопать. Об этом тогда, ясное дело, думать не приходилось. В общем, гильзы эти — это было что-то такое… в лучшем случае, для потомства. Причем далекого. А вот как раз дневник можно было задействовать. Тогда казалось, что бомба — именно он. И соответственно, наибольшая опасность. Поэтому дневник Вася держал у себя и договаривался о публикации в «Хронике». Все остальное он передал на хранение Гарику. Гарик сам убедил его, что не стоит держать все в одном месте.

Тут вот что было важно. Теперь, когда времена изменились, они оба, и Вася, и Гарик, возлагали на эти гильзы и медальон большие надежды. Если начнется настоящее расследование, если могилы действительно раскопают… Вот тут-то и выяснилось, что не все смотрят на это дело одинаково. Катю это тогда ужасно поразило, это свое изумление она помнила очень хорошо — трогательная такая наивность. Пускай у нас, как выяснилось, разные взгляды, но тут уже не о взглядах речь, тут — правда или неправда, продолжать врать или наконец сознаться. Но оказалось, что возможен и другой аргумент: целесообразность. Кто же тогда спорил с Васей? Кто говорил, что не нужно выносить сор из избы? И даже, кажется, еще почище: не выставлять родную мать на позор? Сашка — ну да, конечно… Басил что-то насчет того, что дело прошлое и теперь — чего уж. Чего бить себя в грудь, репутация у нас и так — сам знаешь. Ничему тут не поможешь, ничего хорошего из этого не выйдет, ну выльешь еще одно ведро помоев — и что? Надо в будущее смотреть, а не копаться черт знает в чем, будущее — вот что важно. Но про родную мать — это не он. Андрей. В ответ на Васькины слова о нарывах, которые вскрывают, чтоб выздороветь… Что-то о мазохизме, и вот это — о матери, и чтоб не позорить.

Странно, вдруг подумалось ей, а ведь тогда, сто лет назад, на поляночке в Измайловском парке он высказывался как-то очень достойно. Не поддаться, не потерять лицо — что-то в этом роде. Хотя он в тот момент был в их компании человек новый, Ваську практически не знал, от него, вообще говоря, ничего и не требовалось. Непонятно…

И еще одно… Гарик погиб в ту самую ночь — значит, что же, выходит, Вася эти гильзы так и не получил? Ей ни разу не приходило в голову об этом спросить. После истории с Гариком как-то не до того было…

Одному богу известно, что могло бы выйти из этого спора, но тут как раз Леночка и появилась и, к счастью, всех отвлекла.

Кате в какой-то момент показалось, что вокруг дома кто-то ходит, заглядывая в окна. Ощущение было жутковатое. Она встала и, подойдя к окну, стала изо всех сил вглядываться в темноту, но, разумеется, ничего не разглядела. Ровно в этот момент, к большому ее облегчению, раздался стук в дверь, и на пороге возникла небольшая фигурка в куртке с капюшоном, закрывавшим пол-лица. Под капюшоном обнаружилась Гарикова жена Леночка — хрупкая, изящная, светлые волосы скручены на затылке, очки залеплены дождем. Катя несколько раз сталкивалась с ними обоими в разных публичных местах. Катя-то сталкивалась, а вот Мирела и Вася, безусловно, видели ее впервые в жизни. Гарик между тем отнюдь не торопился ее представлять. Он смотрел на нее без особого интереса, как будто немного рассеянно, со странным и, в общем, довольно благожелательным неравнодушием — и молчал. Возникло замешательство, странная пауза. Леночкины глаза с жадным любопытством остановились на Миреле. Катя подумала, что, кажется, начинает понимать, что происходит. Сцена выходила чрезвычайно нелепая. Длилась она максимум пару секунд, но показалась, как водится, вечностью.

Леночка наконец спохватилась, вспыхнула и заговорила:

— Извините за вторжение. Я — Лена, жена Игоря, — она зачем-то указала подбородком на Гарика. — Он так много о вас рассказывал, мне захотелось посмотреть, познакомиться…

Прозвучало довольно беспомощно, но Вася к этому моменту уже сориентировался, бросился к ней, стал помогать снять куртку, попутно приговаривая:

— О чем вы говорите? Какие тут извинения! Мы очень рады! Проходите, проходите, пожалуйста!

На Гарика он бросил взгляд, исполненный негодования.

Тут все как-то разом засуетились, загалдели хором, все испытывали потребность загладить неловкость. Мирела, вообще-то не особенно приветливая, с чего-то вдруг сделалась чрезвычайно весела и ласкова, обнимала гостью за плечи, усаживала за стол, что-то такое щебетала. Все это — сияя улыбкой, с видом человека, только что получившего хороший подарок.

Неловкость, однако, никуда не делась, да и не могла деться. Для этого требовалось как минимум усилие всех действующих лиц. Леночка же не делала решительно ничего, чтобы помочь разрядить обстановку. Она покорно ела то, что подкладывали ей на тарелку, выпила рюмку водки, но не говорила ни слова. Сидела неподвижно, отрешенно уставившись в стол прямо перед собой. Гарик тоже не делал попыток облегчить положение. Так просидели минут пятнадцать, перекидываясь мучительно короткими репликами, после чего Гарик вдруг впервые за все время обратился прямо к жене:

— Как ты меня нашла?

— Я же знаю этот поселок… Ты же мне говорил… показывал раньше… Ты не помнишь? — Вид у Леночки сделался совершенно несчастный.

Гарик, не отвечая, встал и вышел в соседнюю комнату. Леночка вскочила и, пробормотав на ходу какое-то извинение, побежала следом за ним.

— М-да-а… — мрачно протянул Илья.

— Это что же такое было? — ошарашенно осведомился Вася.

Женькино лицо выражало сложную смесь изумления с возмущением.

— Он что же — запретил ей приезжать, что ли?

— Почему — запретил? Не взял…

— Все равно — черт-те что! Так себя не ведут!

С этим трудно было спорить. И не очень понятно, что делать дальше.

Так прошло минут десять. Потом дверь открылась, Гарик вошел в комнату и с самым безмятежным видом плюхнулся на диван. Все переглянулись в растерянности.

— Прости, пожалуйста, а где… твоя жена? — нервно поинтересовалась Лера.

В эту же секунду за окном зашумела машина.

— Жена-то? — рассеянно переспросил Гарик. — Уехала она. Я ее через заднюю террасу выпустил. Слышишь, уезжает? На машине на нашей уехала. О-па! Так что теперь я здесь ночую, хошь не хошь. — Тут он обвел взглядом всю компанию, оценил выражение лиц и как будто спохватился: — Ребята, вы чего? Вы сердитесь, что ли? Извините, ради бога, что так вышло! Да вы не волнуйтесь, ничего страшного — ну проблемы у нас, да — проблемы, а у кого их нет? Завтра разберемся на свежую голову.

И — странное дело: ведь не то чтобы он кого-нибудь убедил и поведение его не стало казаться более нормальным — да нет, конечно, ничего подобного. Просто все вдруг как-то разом сдулись, почувствовали, что устали от смешанных впечатлений этого вечера — и вот уже кто-то согласно кивает: ну да, дескать, бывает всякое, и Васька говорит: конечно, оставайся, о чем разговор! И вообще — все оставайтесь, места хватит, куда вы поедете на ночь глядя, вы же бухие все как один! И вот уже Мирка, — а от ее радостного возбуждения, кстати, и следа не осталось, — роется в шкафах в поисках постельного белья.

Иными словами, решение остаться ночевать было принято экспромтом, из-за того что Гарик остался без машины. Соответственно, тот, кто закрыл эту чертову заслонку — если только он не плод их воспаленной фантазии, — действовал тоже экспромтом. И это, вероятно, очень важно, только вот почему это важно? Что именно из этого следует и что это нам дает?

Катя некоторое время колебалась: оставаться или ехать. Варьку в тот день подкинули родителям Ильи. Когда такое случалось, он всегда предупреждал заранее: звонка не ждите, вернемся поздно, — просто на всякий случай. Так что возможность остаться была, надо было только пораньше встать и заехать сперва за Варькой, а потом уже ехать домой. Не очень-то хотелось рано вставать… Да и ночевать не дома… С другой стороны, Илья выпил как следует. Почему, кстати? Ведь собирался не пить или пить совсем мало, чтобы спокойно сесть за руль. Нет, все-таки странно все себя вели, и Илья не исключение, и сама она, конечно, тоже не исключение…

Места в доме действительно хватило на всех. Гарик сам попросился в сарайчик. Сказал — как ни жутко теперь об этом вспоминать, — что хочет протопить печку — вы же помните, как я это дело люблю! Утром Катя с Ильей встали рано, другие только начинали шевелиться, и тут же укатили. А той ночью они с Ильей занимались любовью, то и дело шипя друг на друга: «Тише!.. тише!», потому что то один, то другой то и дело забывал, что за тонкими стенками полно народу, а потом Катя уснула и спала довольно крепко. Иногда ей сквозь сон слышались какие-то шаги и скрип двери. Может, снилось, а может, и нет. Но тут уж точно не было ничего удивительного: сортир-то был во дворе.

Заехали за Варькой, посидели у родителей, потом поехали домой. Илья паршиво себя чувствовал, жаловался на голову, очевидно, похмелье. Обычно у него не бывало похмелья, а тут отчего-то разыгралось. В остальном был день как день, вполне нормальный день, — и так до самого телефонного звонка. Звонил Вася… голос жуткий, деревянный… Он сказал: несчастный случай… или нет, не так — кажется, он сказал: случилось несчастье… Потом позвонила потрясенная Лерка, что-то бормотавшая сквозь слезы о жуткой хрупкости жизни, потом — Ника. Рассказывали примерно одно и то же. Утром все долго спали, потом стали потихоньку выползать наружу. Наконец собрались. Гарика не было, но это никого не удивило, потому что он вообще был известный любитель поспать. Дождь прекратился, теплее не стало, но, знаешь: воздух здоровый, ядреный — в общем, очень хорошо сделалось, поэтому после завтрака они еще погуляли и только потом собрались уезжать. И тут кто-то — Женька, кажется, а может, Мирела — спохватился, что Гарик-то так и дрыхнет. Васька говорил что-то вроде: да пусть себе спит хоть до вечера, но Мирела настояла, чтобы он его разбудил. Васька пошел в сарайчик — ну и вот… и увидел… Пытался искусственное дыхание делать, но какое там! Он как-то там в первый момент не удержался и вскрикнул, когда понял, что случилось. Тогда они все подбежали. Нике плохо стало, Мирела ее откачивала, а сама зеленая, еле на ногах стоит. Потом Вася в сторожку побежал — звонить. Скорая приехала, милиция. Сказали: пока ничего официального, но вообще-то — угарный газ, никаких сомнений. Заслонку закрыл раньше времени. Их всех потом опрашивали, только что отпустили…

Есть ли вероятность, что он сам совершил жуткую ошибку, закрыл эту несчастную заслонку? Разумеется, есть. Против этого — только их воспоминания о том, как сам же он им втолковывал основные правила обращения с печкой. Ну так что? Errare humanum est[3], да и выпил он все-таки. На заслонке нашли отпечатки пальцев Васи, Мирелы и самого Гарика — и это было совершенно естественно. Есть ли вероятность, что это сделал кто-то другой? Приходится признать, что есть, — особенно в свете последних событий. Одним словом, пациент либо жив, либо мертв… довольно трудно искать виновных, когда сам не знаешь, есть они или нет.

А от фотографии от этой толку мало. Вот тут, сбоку явно стоит кто-то еще, еще какие-то люди, но кто это? Кажется, заходили какие-то соседи — из тех, что жили на даче почти круглый год. Катя подумала, что надо спросить, не осталось ли у кого-нибудь еще фотографий с того вечера — может быть, найдутся какие-нибудь получше качеством. И еще неплохо бы все-таки вспомнить, из-за чего они ссорились там, на даче, почему так завелась Мирела…

Но все это — завтра, а сейчас необходимо было отвлечься, мысли все равно начали ходить по кругу. Катя поставила себе такую задачу — отвлечься, и даже частично преуспела. Попила чаю с Варькой, поговорила по телефону с Гришей, переделала кое-какие домашние дела. Но стоило лечь в кровать — и всё, сна ни в одном глазу, в голове какой-то вихрь из обрывков воспоминаний вперемешку с последними событиями.

…А еще Лерка сказала какую-то фразу, то ли вчера у Женьки, то ли сегодня в кафе… Что-то такое насчет принципиальности, что показалось странно знакомым. И все — теперь уж точно не заснуть, пока не вспомнишь. И главное — наверняка ведь окажется чепуха какая-нибудь, мелочь! Катя в раздражении перевернулась на спину и уставилась в смутно белевший потолок, изо всех сил пытаясь вспомнить. Ну да, она сказала: «Я человек не принципиальный, охотно промолчу, если надо». Совсем как тогда, почти дословно…

Какой-то калейдоскоп… И неизвестно, откуда начинать. Значит, еще раз: как оно было? Третий курс, достигнуто относительное равновесие. Як — при Цыпе, Як Цедрак — при Цыпе Дрипе. Тут-то и появляется Мирела, переехавшая с семьей из Питера. И всё — прости-прощай гармония и покой, Мирелка проквасила всю честную компанию. Мужики коллективно сошли с ума, кто-то вовремя спохватился и взял себя в руки, кто-то не сумел. Страсти кипели вокруг нее, не переставая. Помимо мальчиков из их компании, то и дело появлялись какие-то посторонние, самого разного возраста, с безумными глазами, от некоторых требовалось ее защищать, с другими она справлялась сама. И так — почти год, до появления Васьки. Занятно, кстати, что за все это время они как-то умудрились не разругаться друг с другом. Все-таки магнит, тянувший их друг к дружке, был сильнее. Кроме того, девочкам приходилось делать лицо и не подавать вида, что Мирелкин успех их задевает. Просто ничего другого не оставалось.

Варька как-то раз спросила Катю: «А ты ей не завидовала?» — и Катя ответила, не задумываясь ни на секунду: «Завидовала, а как же!» Дальше она объяснять не стала, потому что этого все равно не объяснишь. Тут ведь не в искусстве обольщения дело. Во всяком случае, не только — это уж точно! Мужики — это еще ладно, это можно было снести, но тут было еще кое-что: стопроцентная природность, что-то как будто даже диковатое — и ни тени второго плана, никакого самоанализа! Живая жизнь как она есть. Как тут не позавидовать! И потом, эта мысль: а от нее бы Стас уехал? Нет-нет да и мелькнет. Глупость, конечно…

Васино воздействие тоже было дай бог — в известном смысле не слабее Мирелкиного, но совсем другое. Та по природе была нарушителем порядка. От Васьки же, наоборот, исходило ощущение какой-то спокойной силы и ясности. Такая вот эманация, и в придачу к ней — «Гвидонова» внешность… Его популярность хоть и уступала Мирелкиной, но все же была с ней сопоставима. Какие-то бесконечные записки, звонки, обожательницы. К некоторым он снисходил, но, как правило, ненадолго. Самое странное, что отставленные девушки почему-то не держали на него зла. Как-то он умудрялся ускользать из рук, не обижая. Илья когда-то сказал, посмеиваясь: «Васька в войне полов — над схваткой…» Неизвестно, что это означало, но в тот момент показалось совершенно правильным.

Мирела сначала не подавала виду — только личная жизнь ее стала еще бурней, хотя, казалось бы, куда уж. Но потом вдруг сломалась и странно притихла. Они не сразу поняли в чем дело. Не сразу, но, впрочем, довольно скоро. Первой догадалась Лера — может быть, потому, что Мирелкино могущество ее задевало сильнее других — с Мирелкиным появлением стал увядать и постепенно сошел на нет ее роман с Гариком. Ничего она не могла с собой поделать — следила особенно пристально. «Да вы что, не видите, как она на него смотрит! Кать, ты что, не видишь?» Не увидеть было нельзя. Как только слова были сказаны, все встало на свои места. Пришел Миркин черед превратиться из мучителя в жертву, из охотника — в дичь.

Впрочем, и это длилось недолго. Мирела все-таки была истинным мастером своего дела, а мастерство, как известно, не пропьешь. Другой вопрос, что полностью подчинить Ваську все-таки не вышло. Возможно, его великолепное хладнокровие помешало, кто знает… Интересно, однако, вот что. Когда у них с Мирелой начался роман, точнее, когда об этом стало известно, всем почему-то показалось, что все правильно, все так, как должно быть. Все как будто заранее знали, что этим кончится. И это притом что обоих ревновала масса народу. То есть горевать — многие горевали, но вот это ощущение, что так и надо, — оно было у всех или почти у всех.

И снова установилось относительное равновесие, Як на Цыпе… Именно потому, что Мирела выбрала Ваську, а не кого-нибудь другого, с этим смирились. Или… не смирились? Откуда, собственно, такая уверенность? Сражаться в этой ситуации было довольно бесполезно — это да, но кто его знает: разве не мог кто-нибудь затаить весьма сильные чувства? Очень может быть, что Гарик вовсе не успокоился, и даже скорее всего, — он-то был на ней совершенно помешан… Да и с Володей, скажем, у нее были какие-то отдельные отношения… Ну хорошо, допустим даже, что это так — тут-то уж точно никакой связи… Если бы кто-то затаил ревность и ненависть на сто лет, то убили бы — кого? Ваську? Мирелу? Уж не Гарика, во всяком случае. И вообще — ну не бред ли все это?!

Да, так Лерка сказала: «Принципиальностью не страдаю…» Кто бы мог подумать, что именно спокойный Вася до такой степени перевернет их существование? Вероятно, никто, включая самого Васю. «Принципиальностью не страдаю…»

Зимой опять поехали в ***ское, зимние каникулы, пятый курс. Поехали как-то экспромтом, сначала строили другие планы, подмосковный дом отдыха, что-нибудь такое. Женькины родители обещали достать путевки и почти уже договорились с кем-то, но никак не выходило достать на всех, и тут Сашка сказал: «Ребята, а зачем традицию ломать? От добра добра не ищут». И все подумали — правда зачем? Тем более пятый курс, как там дальше все сложится… Нет, они не собирались расставаться, даже мысли такой не было, просто пока у них все еще был общий график, а там — кто знает. Собрались буквально за полдня и поехали.

Там было славно, очень хорошо, пожалуй, даже лучше, чем в прошлые разы. Зима была мягче, но не таяло, небольшой морозец, снег пушистый на ветках, на окнах, скрипит под ногами. Сумерки волшебные. И вместе им было в тот раз как-то особенно хорошо. Может быть, дело было как раз в том, что заканчивался совместный этап их жизни, славный, в общем, этап — и кто его знает, что будет дальше. Вот тогда-то, в один из этих прекрасных вечеров, под перебор струн и потрескивание дров, Васька вдруг заговорил об отце. Сказал, что получил от него письмо…

Васькину мать, Анну Дмитриевну, они видели всего несколько раз и в основном мельком. Пересекались случайно, когда забегали к Ваське домой, но это бывало редко, потому что Васька с матерью жили в коммуналке, кроме них там были еще соседи — тихий алкоголик, которому было все равно, есть гости или нет, но еще там жила семья с младенцем, и они, конечно, требовали тишины. Комнаты — крошечные, кроме того, часть пространства съедало пианино: Анна Дмитриевна преподавала музыку в районной музыкальной школе. С Васькиными друзьями она была приветлива, но общаться явно не рвалась, а, наоборот, стремилась сразу куда-нибудь уйти. Тихая, замкнутая женщина — ничего общего с Васькой! — но с совершенно такими же, как у него, немыслимо синими глазами. Другим членом семьи Васька считал тетку — старшую сестру матери, но она жила где-то в другом месте и с ней никто из них не встречался. Тетка была бездетной вдовой известного ученого-химика, от которого ей осталась та самая дача в академическом поселке. Васька провел там все детство и всегда уезжал туда при первой возможности.

Отца не было, и о нем Васька не знал ровным счетом ничего. Тут имелась какая-то странность. У некоторых из них родители развелись, и Ника, например, совсем не общалась с отцом. Но она, по крайней мере, знала, кто он по профессии, сколько ему лет и где он живет. Катя видела своего довольно редко, но все-таки видела. Вообще нельзя сказать, чтобы они часто обсуждали родителей, но однажды в каком-то полупьяном разговоре Васька вдруг разоткровенничался и пустился в рассуждения.

— Нет, я понимаю, всякое бывает. Я знаю варианты: поматросил — и бросил, или там разовка, случайность. Но они ведь были женаты! Что же это может значить, скажите на милость? Что он мог такого сделать, чтобы мать его вычеркнула, насовсем, навсегда? Табу, понимаете? Нельзя о нем спрашивать — и все тут!

— А ты пробовал?

— Пробовал. Без толку.

— Она что, просто молчит?

— Нет, не просто молчит. То есть — молчит, да. Но не просто. У нее делается такое лицо, что продолжать невозможно. Нельзя. Не знаю, как объяснить. Нельзя — и все тут, уж вы мне поверьте.

— Откуда же ты знаешь, что они были женаты? — поинтересовалась Катя.

— Тетка. От тетки. Я пристал к ней с ножом к горлу, где-то классе в седьмом.

— И что она тебе рассказала?

— Издалека начала. От деда с бабкой. Скорее всего, отвлечь хотела. Но это я все и так знал.

— Знал — что?

— А я разве не рассказывал? Про деда с бабкой? Дед музыкант был, талантливый, блестящий. Все у него было в порядке, все как надо — концерты, гастроли. Гастроли, да. Вот из-за гастролей-то из-за этих… В общем, агент английской разведки, десять лет без права переписки. Тетке было пять, а мать родилась в тридцать восьмом, через полгода после того, как его забрали…

— Господи… — пробомотала Ника.

— Да, весело, чего говорить. Бабка их одна тянула, война, голодуха. У нее родственники были в Калинине, она к ним переехала, чтоб хоть кто-то рядом… И вроде выдержала все, вытянула, но, по сути дела, как-то сломалась, совсем другая стала без деда — тихая, забитая, такая… напуганная навечно. А на фотках старых — хохочет, глаза сияют, прямо видно. Тетка потом в Москву уехала, а мать там оставалась, в Калинине, школу заканчивала. Она красивая была очень… да и сейчас, собственно… Тетка говорит: очень, очень красивая, но застенчивая и… тоже тихая, как бабка… как-то на ней сказалось. Надо было, говорит, ее с собой забрать, простить себе, говорит, не могу. А с другой стороны, теперь у нас ты есть — я то есть…

Он умолк, задумчиво водя пальцем по краю стакана, не обращая внимания на возникавший от этого пронзительный звук.

— Так что было-то? — не выдержал Сашка.

— То-то и оно… Хотел бы я знать. Тут она начинает… как бы это сказать… пробуксовывать, что ли. Вроде и говорит, но как-то так, что ничего толком понять нельзя. В общем, я так понял, что она в один прекрасный день приехала в Калинин их навестить, а мать — замужем. И если кто-нибудь сейчас спросит: за кем? — то я ему дам в зубы, честное слово. Не знаю за кем. Знаю, что намного старше, лет чуть ли не на двадцать, если не больше. Знаю, что импозантный, с орденами, красивый, виски там седые, то да се…

— То есть ты хочешь сказать, что она тебе не сказала, как его звать, а про виски сказала?

— Именно. Может, она сестру оправдать хотела — дескать, явился такой Казанова… Не знаю.

— Ну? А потом?

— А потом они разошлись. Причем как-то лихо. Мать в Москву уехала, к тетке. Беременная уехала. Как только поняла, так сразу и уехала.

— А бабушка твоя?

— Умерла, еще до того. Ну вот, и это, в общем, все. Дальше — стенка. Я ей говорю: ну ты же знаешь, что между ними было, скажи мне. Она стала что-то бормотать про выпивку, что он напивался, вытворял черт-те что…

— Вась… — осторожно начал Илья. — Так, может, в этом все и дело? Может, все проще? Что тут странного? Если он, допустим, алкаш… он ведь мог, скажем, ну я не знаю… мог и руку на нее поднять… За это можно возненавидеть. Может, ты здесь малость перемудрил, а?

— Во-во, молодец, Илюх! Тетка моя, она тоже старалась что-то в этом роде… Только не вышло у нее, потому что врать как следует не умеет. В общем, почти так и сказала, потом что-то еще, про припадки какие-то, белую горячку, путано, ничего понять нельзя, а потом вдруг чуть не со слезами: «Оставь ты меня в покое, ради бога! И никогда, слышишь, никогда не спрашивай ее, не говори с ней об этом! Не вздумай! И со мной не говори больше! Забудь! Нет такого человека и не было!» А ты что, Илюх, думаешь, меня бы такой вариант не устроил? Банально слишком?

Илья пожал плечами.

— Не знаю… Да ты не злись. Нормальное предположение…

— Я не злюсь. Я просто знаю, что там что-то не так, что-то другое. Хотелось бы понять, да не выйдет.

Самое интересное, подумала Катя, что он нас тогда не убедил. Не только Илью — никого не убедил. Всем нам мерещился какой-то алкоголик, распускающий руки. То ли Вася почувствовал это, то ли просто устал — во всяком случае, как-то закрылся, ушел в скорлупу. Разговор плавно сошел на нет. И все, больше эта тема не возникала — и так вплоть до того самого вечера в ***ском.

Странно, кстати, что за всю неделю, проведенную в ***ском, они не заметили, что Ваську что-то беспокоит. Вася, конечно, человек специфический — маленький спартанец с лисицей, черт бы его побрал… но что-то ведь должно было быть. Разговор зашел как бы случайно, вечером, накануне отъезда — обсуждали, кажется, планы на остаток каникул. Тут-то Вася и сообщил как будто между прочим:

— Мне, видимо, придется к отцу съездить.

Все буквально онемели от изумления. Никто даже не спросил ничего — сидели и таращились на него как бараны на новые ворота.

— Я письмо от него получил…

И снова пауза. Но тут Женька не выдержала:

— Получил — и что?! Он же… ты же… Ты же сам рассказывал! Мама твоя его знать не хочет! И тетка твоя сказала: забудь! А ты?! А он, значит, двадцать лет не появлялся, а как появился, ты — слушаюсь, ваше благородие, рад стараться! Да что ж это такое? Илюш, ты чего молчишь? Кать?

— Погоди, Жень, — попросил Васька, страдальчески хмурясь, — и только в этот момент обнаружилось, что он далеко не так спокоен, как кажется. — Ты не понимаешь… Он вроде умирает. Рак в последней стадии. Пишет, что поговорить хочет… ну, в общем, попрощаться…

— Да он с тобой и не здоровался! — Женька не могла остановиться.

— Не горячись, Жень, — вмешался Сашка. — Ты уж как-то того… слишком. Не тебе решать.

— Умирает все-таки… Вдруг раскаялся? — неуверенно предположила Ника. — Бывает такое…

— Если умирает… А вдруг соврал?

— Да зачем ему?

— Не надо никуда ездить! — вдруг выкрикнула Мирела. — Не надо, не надо!

До того она сидела в уголке дивана, поджав под себя ноги, и молчала, не сводя с Васи странного, тяжелого взгляда. Голос прозвенел почти истерически. Предчувствие? Теперь-то кажется, что да, но, с другой стороны, Мирелка вообще не выносила, когда он уезжал без нее. Так что тогда они особого внимания не обратили. Васька пересел к ней поближе, приобнял за плечи и пробормотал что-то вроде:

— Туда и обратно… Оглянуться не успеешь.

Он уехал в Калинин через день после их возвращения в Москву и действительно очень быстро вернулся. А вернувшись, позвонил Кате и попросил встретиться по какому-то пустяковому делу — книжку передать или что-то такое. Катя так до сих пор и не знала — то ли с самого начала хотел поговорить именно с ней, то ли из-за этой книжки она ему первая подвернулась. Пожалуй, все-таки хотел поговорить. Но почему именно с ней? Это так и осталось загадкой. Встретились на троллейбусной остановке у бассейна «Москва», Катя спросила: «Ну как?», и они побрели по набережной куда глаза глядят. Была оттепель, сыро, ветер дул какой-то совсем весенний. Вот тут никаких проблем с памятью, этот разговор она запомнила отлично. Васька был на себя не похож. Как будто вообще не он — и манера речи совсем другая. Обычно он четко формулировал мысли и смотрел на собеседника внимательно и открыто. А тут… Глаза все время куда-то вбок, в сторону, при этом как-то странно кривился, дергался, как будто мучительно выдавливая из себя слова и обрывки фраз. Катя с трудом понимала, о чем он…

— Не надо было ездить, права была Мирка. Хотя… хотя, наверное, надо знать. Чтобы кто-нибудь знал. Да, надо, конечно. Но как же все это… черт…

— Он тебя обманул? Не умирает? — это было первое, что пришло Кате в голову.

— Нет, умирать-то он умирает… Знаешь, тут никаких справок не надо, только взглянуть. Тощий, желтый, и из глаз что-то такое выглядывает… не спутаешь. Говорит: счет на дни. Я думаю — правда.

Катя молча ждала, каким-то тридесятым чувством угадав, что спрашивать ни о чем не нужно.

— Знаешь, зачем он меня позвал? Секрет рассказать. Подмигивает, ерничает, зубы скалит… шут! Это… Это, Кать, я не знаю, это Федор Павлович какой-то! Нет! Какой там Федор Павлович — хуже, в тыщу раз хуже! Достоевскому такое не снилось! Он думал, что в «Бесах» такое изобразил, такой ужас, дальше некуда. Что они понимали! Дети наивные! Помнишь, я рассказывал: тетка говорила — орден. Я думал: воевал, наверно. И мать, небось, так же думала. Воевал он! Хрена лысого! В НКВД он воевал, в Калининском областном управлении. Там и орден свой заработал за заслуги перед Отечеством. Там монастырь был, Нилова пустынь, в нем лагерь устроили, в монастыре… Туда поляков свезли.

— К-каких поляков? — еще не понимая толком, но уже холодея от ужаса, спросила Катя.

— Поляков, офицеров польских… Их арестовали, когда мы с Гитлером Польшу поделили. В тридцать девятом. Больше ста тысяч по нескольким лагерям распихали. Подержали полгодика, а потом — в расход. Лично папаня мой… участвовал то есть. Один из. Ему предложили — он согласился. Орден обещали, то да се. Да он и сам, как я понимаю, не возражал. Он их, понимаешь ли, не любил никогда, поляков этих. Тут, понимаешь ли, семейные корни. Его отец в двадцатом белополяков рубал с Тухачевским на пару. Он их рубал, а они — его. Так Варшаву и не взяли. И вообще, говорит, больно много о себе понимают. В общем, выдали им немецкие вальтеры, хорошие, говорит, пистолеты, надежные, понадежнее наших ТТ. Подробненько так все разъясняет… Тут еще вот что: ТТ, оказывается, башку в щепки разносит, если в упор стрелять, а от вальтера маленькая такая дырка, аккуратненькая такая, красота! А приходилось-то в упор. Потому что в камере места мало. Их в камере стреляли, а потом уж на грузовике свозили в лес, хоронить. А в камере все стенки войлоком обиты — чтоб не так слышно. Хорошо все продумано, да? А знаешь, зачем еще эти вальтеры были нужны? Чтоб на немцев свалить, если что. И свалили.

Он на секунду замолк, переводя дыхание. Катя хотела заговорить, но он остановил ее жестом.

— Погоди… Ну вот… Выдали, значит, вальтеры эти и разнарядку дали, дневную норму. В первый день, говорит, человек четыреста ликвидировали — его словечко. Но потом кто послабее — те сдавать начали, так что норму им понизили. Слегка.

— Вась, и он тебе все это сам… по своей воле?

— А кто ж его неволил?

— Не понимаю… — беспомощно пробормотала Катя.

— Да? А я, знаешь, кажется, понял.

— Вроде исповеди, да?

— То есть ты думаешь, он раскаялся, так? Погоди, Кать, сейчас мы до этого дойдем. Он ведь со мной и о матери говорил… Анюта, говорит, такая красавица была, такая красавица, прямо чистый ангел. Очень, говорит, я к ней привязался, прямо жить без нее не мог. А она меня, говорит, предала. Сбежала. Испугалась. Я, говорит, напугал ее сильно. Все водочка виновата. Ну и потом возраст. Возраст, конечно, тоже. Тогда, в сороковом, накачивались каждый божий день — и хоть бы хны. Наутро — встал и пошел как ни в чем не бывало. А тут, говорит, черт его знает, припадки какие-то начались. А знаешь, Кать, какие у него припадки? Ему, как он говорит, «полячишки» эти стали являться. Сначала — как выпьет, а потом уже и без этого. Приходят, выстраиваются к нему спиной, у каждого в затылке — дырочка, небольшая, аккуратненькая, и всё норовят повернуться. Лицом повернуться. А он тогда — р-раз за свой ТТ и давай в них палить по новой. Вальтеры-то у них отобрали, а ТТ подарили — специальные, именные, наградные. Теперь представь, Кать, как это для матери выглядело. Могло бы просто за белую горячку сойти, но он как-то во время такого припадка наговорил лишнего. Орал на поляков, а она подслушала. Рассказал ей, одним словом… Вечером рассказал, утром проснулся — а ее нет.

— Почему он дал ей уйти? — Катя с трудом унимала дрожь. — Почему потом не появлялся, не преследовал? Ведь если он сейчас тебе написал, значит, знал, где вы, все это время знал…

— Вроде не в его характере, да? Отпустить с миром? Выяснил, Кать, это я тоже выяснил. Он мне сам сказал, без наводящих вопросов. Я, говорит, так ее любил, что нипочем не отпустил бы…

Но тут у него промашка вышла. Не знаю уж, много ли мать поняла из его рассказа, но, надо полагать, достаточно. Она ему перед уходом письмо оставила… Чтоб не думал ее разыскивать, а то она пойдет куда следует и расскажет, какой поклеп он возводит на компетентные органы.

— Молодец Анна Дмитриевна!

— Изящно сработала, скажи! Я сам от нее такого не ожидал. Пришлось ему утереться. Адрес-то он все-таки для порядку выяснил, через бывших сотрудничков, надо полагать, и вообще был в курсе — знал, например, что я родился и как меня зовут, но вылезать не рискнул. Так вот, Кать, насчет раскаяния… Он их и по сей день ненавидит, поляков этих, за то, что в могиле не лежат спокойно. Какой-то у него такой вывих в башке получился, такой, знаешь, выверт психики… впрочем, это для специалиста — вроде он понимает, что это глюки, даже сказал: может, и хорошо, что рак, а то бы в дурдом засунули. Это с одной стороны, а с другой — суки, никак не отвяжутся, мало им… Это он о расстрелянных так… Ты, значит, думаешь, ему исповедаться захотелось? Душу облегчить? Нет, Кать, тут совсем не то. Это месть, скорее. И ненависть. Какая-то квинтэссенция ненависти — ко всем, ко всему миру, а к матери и ко мне — в особенности: по-твоему, я — дерьмо, а ты — праведник, святая невинность? Так вот на тебе, получай! Я тебе расскажу, ты ужаснешься, да, но будешь молчать как миленький, будешь с этим жить — потому что ты такой же, как я! Такая примерно логика. Но тут он, впрочем, ошибся.

Катя почувствовала, как по позвоночнику мерзкой ледяной змейкой ползет страх.

— Что ты собираешься делать?

— Это — вопрос. Но уж точно не молчать. Нельзя об этом молчать. Надо, чтоб знали.

— Вась… Но ведь если ты просто начнешь такое рассказывать… Ты понимаешь, о чем я? Ведь никаких документов, ничего…

— Ну, положим, кое-что у меня имеется…

— Что?

— А он, видишь ли, все это в письменном виде изложил, можно сказать, с адресами и явками.

— Не может быть… — растерянно пробормотала Катя.

— Может-может, еще как может. Потом — открыточка, которую он за каким-то хреном у трупа из кармана вытащил — этот поляк домой писал, надеялся как-нибудь отправить. Ну и там еще кое-что… Мне же не в суд со всем этим идти. Думаю, хватит.

— А куда? Куда ты с этим пойдешь?

— Не знаю пока. Надо подумать. Есть идеи…

Они еще немного побродили молча. Катя не знала, что сказать, и только машинально гладила рукав Васиной куртки.

— Кать, я хотел тебя попросить, — сказал Вася на прощание, — ты пока не говори никому, ладно? Я сам…

И все, жизнь пошла своим чередом. Последний семестр, понятные тревоги и заботы: госы, дипломы, что будет потом — может, аспирантура?.. Конечно, Катя ничего не забыла, но ведь если думать об этом все время, об ужасе — все время, то можно ведь и с ума сойти?

В апреле… да, кажется, в апреле, в начале, Вася сказал, что надо бы собраться, обсудить одну вещь. Договорились встретиться у Женьки, как обычно. Катя шла туда со странным чувством: все это уже было однажды. Она уже шла по весенней улице, прыгала через лужи, с наслаждением вдыхала весенний воздух, весенний запах, и все у нее было очень даже неплохо… А потом в ее жизнь вдруг вторглась тупая, посторонняя сила и все, все разрушила…

Васька был совсем не такой, как тогда, во время разговора на набережной. Он был гораздо больше похож на себя обычного, но какой-то особенно собранный и сосредоточенный. Первым делом попросил унести из комнаты телефон. Женька послушно потащила его в коридор, цепляясь шнуром за ножки стульев и растерянно оглядываясь. Все расселись, у каждого было в этой комнате свое, облюбованное место. Никто, кроме Кати, не знал, что Васька собирается обсуждать, но что-то такое повисло в воздухе, что не оставляло сомнений — случилось что-то из ряда вон. Впрочем, как же — никто? Мирка-то знала, наверное. Не могла не знать. Хотя… с Васи сталось бы: если сказано — никому, значит — никому, до общего разговора. По Мирке же ничего нельзя было понять. Она снова, как тогда, в ***ском, забилась в угол дивана и непрерывно вертела колечко на среднем пальце, глядя на него как загипнотизированная. Если знала, вдруг подумала Катя, то каково же ей было!

В этот раз Вася ни слова не упомянул о матери. Он четко и деловито, как будто воспроизводя заученный текст, рассказал о том, что произошло в Ниловой пустыни весной сорокового года, и закончил тем, что у него есть доказательства… ну, может, не доказательства, но материальные подтверждения.

В комнате повисла мертвая тишина. Через пару минут ее нарушил странный свистящий звук, исходивший от Леры. Катя не сразу поняла, что она безостановочно шепчет: «Гос-споди! Гос-споди! Гос-споди!»

Вася обвел их всех взглядом.

— Теперь такая вещь, ребята. Я считаю, что такую информацию держать при себе нельзя. И я, кажется, нашел, что с ней делать. Есть одно издание… в Питере…

— Подпольное? — пискнула Лера.

— Нет, «Звезда» и «Ленинград»! — неожиданно рявкнул Илья, но тут же спохватился: — Пардон…

— Почему я вам об этом рассказываю? — Васька встал и начал расхаживать взад-вперед, как лектор в аудитории. Места для маневра было немного, два шага туда, два обратно, у Кати очень скоро зарябило в глазах. — Я не хотел сначала… Не хотел вас втягивать. В конце концов, это моя ответственность. Но потом я понял, что должен предупредить. Понимаете, если что, то вас в любом случае в покое не оставят. Все знают, что мы — одно, одна компания. Я подумал, лучше вам знать что и как. Но я к чему все это говорю… Я, конечно, очень надеюсь, что это дело не раскроется. То есть что до меня не доберутся. Но… но, прямо скажем, могут и добраться. В общем, мораль такая: если что — не геройствуйте. Клеймите меня, отрекайтесь смело, я не обижусь. Наоборот, я вас прошу. Мне так будет спокойнее. Чтобы не вышло, что я вас всех подставил.

— Дайте мне огня кто-нибудь, — попросил Володя.

Все машинально повернулись к нему. Саша кинул коробок спичек. Володя закурил, затянулся, выпустил дым, все это — не торопясь, с видимым удовольствием, и проговорил сквозь окутавшее его сизое облако:

— Лихо ты, однако, распорядился… А ты, Вась, хорошо подумал? О матери своей, например, подумал? Или, скажем, о Мирке? Или, например, о том, что на факультете гайки все равно закручивать начнут — отрекайся не отрекайся? Что всем только хуже станет? Ты это для кого затеял-то? Для себя?

Васька замер на месте и несколько секунд стоял молча. Катя заметила, что на скулах у него перекатываются желваки, и подумала как-то отстраненно, что сейчас он Володю, наверное, ударит. Ника вскочила на ноги, но в этот момент Вася заговорил негромко и очень спокойно. Слишком спокойно, если уж на то пошло.

— Да. Для себя. Я много думал, Володь, можешь мне поверить… вот как раз про то, о чем ты только что… Нет вариантов. Я не могу иначе.

— Hier stehe ich, ich kann nicht anders?..[4] И пепел Клааса стучит в твое сердце? Ну что ж, коли так — что я могу сказать? Валяй…

Володя демонстративно откинулся на спинку дивана — дескать, все, мавр сделал свое дело… умываю руки, мол. Мирела молчала, как будто он упомянул не ее, а кого-то другого. Катя лихорадочно пыталась сообразить, на чьей она сама стороне. То есть нет, не так. На Васиной, конечно. Инстинктивно — на Васиной. Но ведь и в Володиных словах что-то было, разве нет?

И все-таки все они надеялись, что обойдется. Вот уж, воистину, святая невинность! Как можно было до такой степени недооценивать доблестные органы? Чудеса, ей-богу! Сколько человек было в той расстрельной команде? По пальцам пересчитать… Пройтись по личным делам, по родственникам, сопоставить одно с другим — и готово. И еще, если не стукнул никто. Насчет стукнул — это отдельная история.

А с другой стороны… Ну предположим, знали бы они заранее, чем это кончится, — и что? Остановило бы это Ваську? Да нет, конечно. Ничего бы, в общем, не изменилось. Вот интересно, а Анну Дмитриевну он тоже заранее предупредил? Ах, бескомпромиссность, конечно, прекрасная вещь, достойная всяческого уважения… и все-таки, все-таки…

Васю арестовали в мае. Взяли с поличным — и его, и того человека, которому он передавал материалы, прямо в момент передачи и повязали. Мирка перестала появляться в университете. Пару раз они пытались ей дозвониться — но без толку. Дня три прожили под дамокловым мечом, оглушенные, перепуганные, пригнув головы в мрачном ожидании. В эти три дня успели перекинуться парой слов и договориться — все очень просто, мы ничего не знаем, Вася никому ничего не говорил, а за что его, чего он наделал-то? На четвертый их стали вызывать по одному, кого все в тот же кабинет замдекана, кого — в непонятные маленькие комнатки, обнаружившиеся чуть ли не на каждом этаже.

Так Катя столкнулась с «ними» вторично. На этот раз ее собеседником был какой-то лысый, одутловатый, с мягким, мятым лицом. Вопросы были ожидаемые: знали ли вы о планах вашего друга, говорил ли он вам, куда едет и зачем, — и все в таком духе. Катя даже поразилась этой бесхитростности. Спрашивал лениво, как будто отбывая скучный, но необходимый номер. Важным моментом, о котором они договорились заранее, было вот что: они не должны были знать, за что его арестовали. Значит, было бы естественно проявить ненастойчивое любопытство. Как раз отсутствие любопытства могло показаться подозрительным — так они рассуждали заранее. Но дело-то было в том, что никакими силами Катя не смогла бы выдавить из себя хоть одно лишнее слово. Иными словами, она инстинктивно повела себя в соответствии с инструкциями диссидентов со стажем. Лерка — та, как впоследствии выяснилось, попыталась сыграть дурочку, хлопала ресницами: а чего он такого натворил-то? — но получила в ответ коронное: «Вопросы здесь задаю я» — и прикусила язык.

Катя же отвечала односложно и только на поставленные вопросы: «не знала», «не говорил», «не звонил». Чувствовала она себя при этом очень странно. Страх, давивший все три предыдущих дня, не то чтобы прошел совсем, но как-то полинял, уступив, казалось бы, совершенно неуместной в этой ситуации скуке, липкой, тягучей, серой скуке, от которой тошнило почти физически. Эта тошнотворность превращала скуку в тоску. Лысый напротив откровенно зевал. «Ленивого прислали, — мысленно отметила Катя. — Это хорошо».

Ленивый-то ленивый, но все никак не отвязывался. Задавал какие-то идиотские вопросы: читать любите? А что любите читать? А друзья ваши? Потом вдруг как будто слегка встряхнулся, нацелил на Катю светло-карие в красных прожилках глаза и произнес:

— А ведь наши пути уже как-то раз пересекались. Был уже с вами разговор. Не я лично беседовал, но коллеги мои, товарищи. Выходит, вы у нас вроде рецидивиста. Видите, Катерина Михална, что у нас с вами получается. Ну допустим, ваш приятель ничего вам не рассказывал, готовил свою диверсию в одиночестве. Допустим. Кавалер ваш тоже вас в курс своих дел не вводил. Допустим и это. Но вот смотрю я на вас и не могу понять. Такая вы хорошая девушка, симпатичная, комсомолка — наша, в общем, казалось бы, девушка… Так почему же к вам, я извиняюсь, всякое дерьмо липнет? Ухажер этот ваш… художник от слова «худо». Теперь вот эта история. Как вы сами-то это объясняете?

Катя угрюмо молчала, не поднимая глаз.

— Странно, правда? И ведь смотрите, что получается. Ведь им-то на вас, по большому счету, плевать. Ну что, ухажер-то ваш, не понимал, что ли, что мы вами заинтересуемся? Или приятель этот ваш? Понимали оба, всё понимали прекрасно. Остановило их это? Да ничего подобного! Им, Катерина, дорогая, по большому счету до вас и дела нет. А вы мне тут… — Он горестно махнул рукой и как-то странно сморщился.

«Не разрыдался бы», — подумала Катя. Лысый, однако, рыдать не стал, а вместо этого вроде бы снова заскучал:

— В общем, так, Катерина. Вы сейчас идите… учитесь. Пусть тут пока ваши комсомольцы и партийное начальство разбираются, что у них под носом творится. А мы посмотрим… проследим. Вам же рекомендую подумать хорошенько. Поняли меня?

Катя кивнула, поднялась и пошла к двери. На полпути ее догнал очередной зевок и размытые им слова:

— До скорого…

Катя застыла на месте и, не удержавшись, обернулась.

— А вы как думали? — лысый раздвинул мятые щеки в ухмылке и махнул рукой: — Идите, идите…

Катя не обратила особого внимания на его слова о комсомольцах, которые должны разобраться. Шут с ними, с комсомольцами, нехай разбираются на здоровье. Главное — эти ее отпустили, можно выйти на улицу и пойти в любую сторону. Можно валять дурака, сесть на лавочку, сосчитать ворон, мороженое съесть. А ведь могло выйти совсем, совсем по-другому. А вышло так! Свобода! Она даже о Васе забыла на какое-то время и очень скоро горько устыдилась. Такое было в тот момент чувство облегчения. Что нам комсомольцы после седых мальчиков и лысых клоунов!

Напрасно она так легко к этому относилась, как выяснилось. Эйфория прошла довольно быстро, и опять подступило: ничего ведь не изменилось, Васька все там же, надежды никакой, Анне Дмитриевне пока ничего толком не говорят, от помощи она отказывается — да и какая тут, собственно, помощь? И где, наконец, Мирелка?

«Комсомольцев и партийное начальство» она тоже недооценила. Им, без сомнения, здорово нагорело за недостаток бдительности, и теперь они что было сил старались вернуть доверие. Секретарь партбюро орал на них, брызжа слюной: «Выступите как миленькие, все выступите! Чтоб не думали, что мы тут у себя антисоветчиков растим!» Нетрудно было догадаться, что говорили местному партийному начальству лысый и иже с ним. «Выступите» относилось к назначенному через две недели общему собранию факультета. По замыслу «комсомольцев», каждый из них непременно должен был выступить и заклеймить Васю позором. Илья попробовал брыкаться: да как же я буду его клеймить, если я не знаю, в чем его обвиняют? За что клеймить-то? «За распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», — ласково поведал один из комсомольских начальников. — Статья такая есть — может, слышали?»

«Заведомо ложных!» «Заведомо!» Суки! — Катю захлестнула такая волна ненависти, что голова закружилась.

Илья сжал ее руку и сказал:

— Но среди нас-то он ничего не распространял.

Тут откуда ни возьмись за спиной начальника возник аспирант по имени Толя, пару раз проводивший у них семинары, — вежливый, тихий, незаметный: «Виктор Алексеич, позвольте мне…» Просто подошел, встал рядом, произнес два-три слова, и сразу стало ясно — и кто тут бал правит, и что доблестные органы пристально следят за развитием событий, как и было обещано.

Толя не кричал и слюной не брызгал, наоборот — говорил вполголоса, заставляя напрягать слух. Вот так, тихонечко, в два счета растолковал, что им, в сущности, жутко повезло, потому что насчет собрания были большие сомнения, но в конце концов удалось упросить представителей компетентных органов разрешить людям оправдаться публично. Представители органов исходят из того, что даже если (он умело выделил голосом это «если») предположить, что они действительно не участвовали в готовящемся преступлении и ничего о нем не знали, то длительное общение с личностью такого рода все же никак не могло пройти для них бесследно. И вот теперь им дается великолепный шанс доказать, что они действительно потрясены случившимся.

— Разумеется, вы можете отказаться, — шелестел он. — Никто вас не неволит. Но тогда уж позвольте и нам действовать по своему усмотрению. Например, правильно ли оставлять людей с таким направлением мыслей в студенческой среде? Да ваши же товарищи этого не потерпят! Что касается дальнейших бесед, то они будут, по всей вероятности, уже не здесь и не с нами…

Все это было несколько топорно, но действенно. Яснее не скажешь. И ведь что интересно — никакого, по сути дела, практического смысла, чистое искусство, игра в бисер… Никакой информации от них не ждали, никаких новых сведений. И Ваське они, в сущности, ничем повредить не могли. От них требовалось одно: ритуально оскверниться. О, Софья Власьевна это любила! У Достоевского было: повязать кровью, а оказалось, что можно и дерьмом. Тут крылось особое мучение и большой соблазн. Ведь никому никакого вреда! Несколько отвратительных минут — и все: забыть, плюнуть и растереть, жить дальше. При наличии некоторой фантазии можно было пойти еще дальше и рассудить так: вот отличный способ оставить их в дураках — побубнить три минуты требуемую ахинею, в которую никто не верит, и избавиться от них, по крайней мере, на какое-то время. Если бы только не это нелепое чувство, что потом это будешь уже не ты.

Это — с одной стороны. Но ведь есть еще и страх. Сохранить достоинство, зато потом оказаться лицом к лицу с одним из этих — причем так, что уже не уйти? И тут же какие-то малодушные мыслишки вроде: Васька — несгибаемый, Васька — Рахметов, не всем же такими быть. Значит, выступить? И опять сначала: нет, невозможно. Тупик. Порочный круг. Налево пойдешь, направо пойдешь…

До назначенного дня собрания они виделись дважды, оба раза — в Измайловском парке. Сидели на травке, на солнечной поляночке — было у них там такое любимое место. В промежутке между этими встречами рабфаковец Володя исчез с их горизонта. Катя пару раз видела его в университетских коридорах, он кивал в знак приветствия, но тут же отворачивался. Ника предполагала, что дело в ней — в явно наступившем между ними охлаждении — кстати, в это время уже и Андрей появился, — но у Кати возникли по этому поводу другие соображения. На первой прогулке он еще присутствовал, был мрачен, молчалив, в их судорожных попытках выработать дальнейшую тактику не участвовал. И только в самом конце вдруг бросил сквозь зубы:

— Выпрут из универа. Посадить — не посадят.

Это был его прощальный подарок, и, даже когда с ним все стало более или менее ясно, Катя не могла избавиться от извращенного чувства благодарности. В сущности, он обозначил для нее ту самую границу, которую она сама лихорадочно пыталась и не могла найти. Черт с ним, с универом, он того не стоит! А вот свобода стоит. Не в высоком смысле слова — той свободы не было и не будет, это уже ясно, а самая примитивная, физическая свобода, чтобы не в клетке… Под такой угрозой она бы, скорее всего, сломалась, а исключение… что ж, исключение можно и пережить.

Между двумя встречами прошел какой-то водораздел. В первый раз они пытались выработать общую тактику, во второй каждый говорил за себя. Дело было не в разногласиях. «Каждый умирает в одиночку» — вот что это было. Такой момент, когда надо решать самому и никто не поможет. Собственно, и в первый раз было то же самое, но тогда они этого еще как-то не поняли. А поняли только теперь, когда времени совсем не осталось и проклятое собрание подошло так близко, что стало реальностью.

Это тоже можно было увидеть, если постараться. Но только в виде картины под стеклом. Яркие краски, яркое солнце, пронзительно зеленая трава. И — живописная группа: несколько юношей и девушек в небрежных позах. Все прекрасно, но стекло треснуло, тоненькие ниточки разбегаются во все стороны, отделяя юношей и девушек друг от друга.

Вариантов у них было три. Прийти на собрание и ритуально оскверниться, проклясть Ваську в едином порыве со всем коллективом. Прийти на собрание и выступить в Васькину защиту. Прийти на собрание и промолчать, не выступить вовсе. Третий вариант мог показаться выходом, но это, конечно, была иллюзия. Не это от них требовалось. Был еще и четвертый вариант, «трифоновский» — не приходить вовсе. Но для этого нужен был серьезный предлог, суперсерьезный, иначе получалось что-то вроде бойкота собрания, то есть вариант, по сути дела, почти равносильный второму по губительности последствий.

Катя, которая, благодаря Володиному прогнозу, нашла в себе силы отмести вариант осквернения, колебалась между вторым вариантом и третьим. Конечно, хорошо было бы выступить в Васину защиту. Но тут возникала пара дополнительных соображений. Во-первых, было совершенно непонятно, что именно говорить в такой ситуации. Если мы не представляем, в чем состоит его вина, то что тут можно сказать? «Я знаю Васю почти три года, он очень хороший человек, и я не могу поверить, что он мог клеветать на наш прекраснейший в мире строй?» Так, что ли? То есть все-таки немножечко оскверниться? Не лучше ли просто промолчать? А второе соображение… это было и не соображение вовсе, а скорее предчувствие, что страх, залегший ледяной лужицей где-то на уровне солнечного сплетения, попросту не даст возможности высказаться. Да-да, страх, несмотря ни на какие Володины прогнозы. Животный, унизительный, непобедимый. Катя себя не переоценивала.

К варианту прийти и не выступить склонялся и Илья. Остальные никак не могли ни к чему склониться. Вот тут-то Лера и сказала свое: «Я человек не принципиальный. — И тут же: — И нечего на меня так смотреть! — Хотя никто на нее не смотрел, все, наоборот, глаза отводили. — Вася сам говорил: не геройствуйте, мне так будет спокойнее!»

— «Не геройствуйте!» — неожиданно зло передразнил Сашка. — Позаботился, сука! Индульгенцию, понимаешь ли, выдал. Ему ведь, в общем, плевать на нас было, правда?

— Как ты можешь так говорить? — возмутилась Женя.

И Ника — эхом:

— Нет, ну так все-таки тоже нельзя…

— Нельзя? Почему нельзя? Очень даже можно. Люблю я это абстрактное благородство. Полякам-то этим, в общем, уже все равно. А нам — нет, нам не все равно, нам все это еще расхлебывать и расхлебывать. Почему меня насильно в герои тянут? Прав был Володька…

Женя вскочила на ноги.

— Он делал то, что считал нужным! Не мог не делать! Как вы не понимаете! По-вашему, надо было сидеть тихо и все скрывать? Гарик, скажи! Почему ты молчишь? Катя!

Гарик угрюмо пожал плечами. Катя не успела ответить, Лера тоже вскочила:

— А я, между прочим, никого ни в чем не упрекаю! Он не мог иначе, очень хорошо, а я не могу со всей этой шоблой сражаться! Я не упрекаю, но и вы меня не упрекайте! И нечего меня презирать!

— Да кто тебя презирает? Никто не презирает… — Женя слегка растерялась.

— Какое там… — пробормотала Ника. — Какое, на фиг, презрение, когда я сама пока не знаю, что буду делать.

— Неужели язык повернется — Ваську с дерьмом смешивать, самим мараться?! — Женька вдруг закрыла лицо руками.

Катя не могла придумать ничего, кроме одного:

— Не нужно никого агитировать. Пусть каждый решает за себя.

— Катерина, как обычно — над схваткой, — съязвил Сашка.

— Иди ты знаешь куда… — Катя ужасно разозлилась. — А ты как хочешь — единым фронтом, да? То-то славно у тебя получается! Женьку бы сагитировал для начала…

Илья хмыкнул и, кажется, собрался наконец что-то сказать, но тут вдруг вылез Андрей — и что-то такое про момент истины, про то, что нельзя поддаваться, нельзя потерять лицо, потом ведь себе не простим, не сможем друг другу в глаза смотреть…

— А тебе и не придется смотреть! — азартно выкрикнула Лера. — Ты здесь вообще пятая спица в колеснице! Ты его и не знал почти, тебя никто и не спросит!

Кажется, примерно в этот момент появилась Мирела.

В тот день, перед тем как выйти из дома, Катя в очередной раз набрала ее номер — скорее машинально, без особой надежды. И вдруг, впервые за все это время, услышала Миркин голос. Катя даже немного растерялась от неожиданности.

— Мирка! Как ты? Где ты была? Мы все время звонили…

— Да я тут… Я в Ленинград ездила… к родне…

И что-то еще об этой родне, что надо было срочно, только что вернулась… Как назло, было очень плохо слышно, ничего не разобрать.

— Мирка, — кричала Катя, с трудом продираясь сквозь какой-то немыслимый гул и треск, — мы сегодня договорились собраться в Измайловском через полчаса, но тебе, наверно, не до того?

Снова шум, треск, Катя с трудом догадалась, что Мирела спрашивает: «В обычном месте?» — и прокричала в ответ:

— Да! Где всегда! Ты придешь?

Из следующей фразы она уловила слово «попозже» и сказала:

— Хорошо! Ждем! — очень надеясь, что расслышала правильно.

Все знали, что она придет, Катя, естественно, всех предупредила. И все-таки она появилась неожиданно — просто вышла из-за дерева и остановилась, глядя немного растерянно и да, да — улыбаясь. Длинная, в пол цветастая юбка, узкие ступни в плетеных сандалиях… никогда еще она не казалась Кате до такой степени похожей на настоящую цыганку. В юбке, что ли, было дело? Юбка — само собой… Но тут не только юбка. Тут и поза, и взгляд, косящий и странный, влажный черный глаз — не то Мариулы, не то кобылки, сведенной конокрадом. Это была Катина первая мысль, а вторая: «Только бы она не слышала, что мы здесь наговорили…»

Все повскакали и бросились к ней, Гарик, конечно, впереди всех. И все наперебой, хором:

— Мирка! Мирелка! Мирочка! Как ты?

А она, не переставая улыбаться:

— Все хорошо, спасибо. — И, отвечая на немой вопрос, всеобщее изумление: — Правда, ребята, все в порядке, все будет хорошо. Его не засудят.

Кажется, она именно так и сказала: «не засудят».

Они даже отступили от нее на шаг, как в плохой театральной постановке. Никто не знал, как реагировать на такое. Первым взял себя в руки Илья.

— А откуда такая уверенность — можно узнать?

— Вообще-то не очень можно. Но я вам скажу, вы только Васе не говорите, ладно?

Это прозвучало совсем уж дико. Илья беспомощно развел руками.

— Я ходила к гадалке. Бабушкина подруга. Совсем старенькая, давно уж не работает, но меня пустила, из-за бабушки. Она всё-о знает! Васю скоро выпустят.

— Вы с ней, может, еще и колдовали?

— Может… Только Васе не говорите!

У них с Васькой действительно бывали стычки из-за Мирелкиного увлечения мистикой. Васька это плохо переносил. То есть… стычки — какие там стычки! Васька сказал: брось ты, ради бога, ерунда все это, Мирка сказала: да? ну ладно… — вот и вся стычка.

Все-таки ей в эти дни досталось больше всех, поэтому они относились к ней немножко как к больной, иначе кто-нибудь непременно не удержался бы и наорал на нее как следует. А тут — переглянулись и промолчали.

Самое же поразительное состояло в том, что она оказалась права. Не «засудили» Васю. Не то чтобы совсем выпустили, но и не «засудили», а вместо этого неожиданно выслали за границу. Совершенно внезапно, ночью, без всякого предупреждения, не дав ни с кем попрощаться. И снова была мысль: а как же Мирела? Страшно было за нее: заграница все равно что загробное царство. Но Мирела держалась прекрасно, не унывала — гадалка снова сказала ей что-то утешительное, и она объявила твердо: «Буду к нему пробиваться». Такая у нее была установка. И снова сбылось. Конечно, не просто и не сразу. Но где-то в конце сентября ее выпустили. В конце сентября… То есть неполных четыре месяца… Не срок, конечно. Некоторые ждали годами, а некоторые и вовсе не дождались. Но этим двоим словно кто-то ворожил — Миркина гадалка? Илья говорил: тут что-то, связанное с этой расстрельной историей. Почему-то им проще было выкинуть его из страны, чем разбираться здесь, а почему — нам не понять, тут какая-то особая логика, не человеческая…

Собрание же не состоялось. Его отменили. Причем как-то так — как ни в чем не бывало. Просто на стенке вдруг появилось объявление, что собрание факультета переносится на осень в связи с защитой дипломов. Как будто защита дипломов — это что-то стихийное, внезапно возникшее, о чем раньше никто не подозревал! Но главное — на осень, а они-то заканчивали весной! Иными словами, для них оно отменилось вовсе. Какое-нибудь собрание осенью непременно состоится — по поводу очередного партийного съезда или, скажем, в защиту американских индейцев — да какая, к дьяволу, разница, к ним-то оно уже не могло иметь никакого отношения!

В общем, началось как данс макабр, а кончилось чуть ли не рождественской историей. Обычно бывало совсем по-другому. Но, в конце концов, прав Илья: кто может знать, чем они там руководствовались, на Лубянке, какие подводные течения привели к тому, что все вышло, как вышло.

Хеппи-энд был слегка подпорчен одним фактом: отчего-то после этой истории их компания стала стремительно разваливаться. Тут, конечно, и само окончание университета сработало, новая жизнь, у всех всё по-разному. Но не все же институтские компании на этом разваливаются. А у них — развалилась, солнечная поляночка стояла костью в горле. Не вышло у них, чтоб «один — за всех, и все — за одного». Нет, не вышло.

Утром, прежде чем сесть за перевод, Катя позвонила в больницу. Услышала: «Состояние стабильно тяжелое», — вернулась к компьютеру, попыталась еще попереводить, все без толку. Бесполезно. Необходимо было что-то предпринять, но что? Катя вытащила заложенное в журнал письмо и некоторое время рассматривала его с отвращением. Конечно, все-таки был минимальный шанс, что это идиотская шутка. Но минимальный, прямо скажем. За ночь в Катином сознании, как выяснилось, случился переворот. Неизвестно откуда взялась уверенность, что уж эти-то две вещи: письма и история с Женей — точно между собой связаны. И вечер на даче беспокоил все сильнее и сильнее. Ну и что же это я такое знаю, что могло бы вогнать кого-то в смертельный страх? Ничего я такого не знаю. Женька, что ли, знала? Странно… вроде она так же не понимала, о чем речь, как все прочие. С фотографиями, что ли, разобраться для начала?

У Ники фотографий не обнаружилось, зато она вспомнила, кто снимал — Сашка. Он же потом и раздаривал кое-какие снимки. Значит, у него вполне могло остаться что-то еще. Катя сразу же ему позвонила, но тут все снова застопорилось. Фотоархив, как выяснилось, остался у Жени. Не так-то просто было звонить Феде и напрашиваться в гости — в нынешней-то ситуации. Катя никак не могла решиться, но потом все-таки взяла себя в руки и позвонила.

— Понимаешь, — торопливо объясняла она, — это не для забавы, мне нужно кое-что выяснить… — Уже начала говорить: — Это, может быть, как-то… — хотела сказать: — связано, — но вовремя прикусила язык.

Федя, к счастью, не заметил. Он вообще не очень вникал в смысл просьбы и ухватился за нее даже с какой-то радостью.

— Тут коробка стоит. Сейчас проверю. Да, всё на месте. Хочешь, я тебе заброшу?

Так было даже легче. Лучше, чем сидеть несколько часов в Женькиной квартире, отбирая нужные снимки и пытаясь найти то, не знаю что.

Коробка оказалась довольно приличных размеров, Катя даже слегка растерялась. Пока она размышляла, не позвать ли на помощь «девочек», те объявились сами, одна за другой. Сперва по телефону, но каждая с вопросом, можно ли приехать. Вчетвером дело пошло довольно живо, хотя все-таки они просидели над этим часа два, не меньше. В результате нашлось две фотографии. Одна — совершенно такая же, как у Кати. Другая — не то чтобы лучшего качества, но ракурс там был чуточку другой. Лера и Илья, к примеру, вышли совсем смазанными, зато было видно каких-то малопонятных людей, стоявших с флангов. Что и требовалось, собственно.

— Вот это, например — кто? — Катя мучительно вглядывалась в смутно знакомые лица.

— Соседи. Помнишь, заходили соседи? Какая-то пара и еще приятель с ними.

— Да… что-то такое… Погодите! Вот эту я никак разглядеть не могу.

«Эта», собственно, была и на той фотографии, что у Кати. Здесь ее было чуть лучше видно. Полноватая, с волосами до плеч. Стояла рядом с Васей и смотрела на него, почти отвернувшись от камеры. Лера взяла фотографию в руки.

— Стойте! Так ведь это… Монашка!

— Монашка?

— Ну да, Монашка, Машка-Монашка, Васькина соседка, хвостиком за ним таскалась, да что ж вы ничего не помните?

Хороший вопрос. Кате прямо сильно не по себе стало. Правда, почему я так плохо все это помню? Значения не придавала? Мысли были другим заняты? Видимо, так — и все равно странно. Пришла какая-то корова и слизала языком целые куски прошлого. А кличка той корове — ретроградная амнезия. Удачно, что Лерку она как-то миновала.

Ну конечно, Маша, была такая… Катя вдруг все очень ясно вспомнила, даже некоторые детали. Хорошенькая, пожалуй, глаза такие яркие, голубые, но какая-то… черт его знает… какая-то не такая, как будто ущербная в чем-то. Что-то в ней было чуть-чуть нелепое, неуклюжее… Вот о ком уже сто лет ни слуху ни духу. Откуда она взялась-то вообще? Учиться с ними не училась… Ну да, Лера же сказала: Васина соседка. Да, да, точно! Только бывшая. То есть к тому моменту уже бывшая. В детстве жила на соседней даче. Васька ей как-то покровительствовал, она его, разумеется, обожала. Действительно, ходила за ним как хвостик и как-то так сбоку, незаметно прилепилась к их компании. Почему-то мальчики совершенно на нее не реагировали. «Сексапила — ноль», — вздыхал Гарик. Он, кстати, иногда оказывал ей знаки внимания, надеясь вызвать к жизни этот самый сексапил — из чистого гуманизма.

Там еще вот что вышло забавно. Вдруг выяснилось, что она «идейная» комсомолка, убежденная и страстная. Васька всю школу ее опекал, а потом на какое-то время отвлекся, упустил и — на тебе! А она вообще была такая… тихая, но восторженная. И был какой-то нелепый разговор на новогодней вечеринке: такой справедливости, как у нас, нигде в мире нету, раз сидел — значит, было за что, — примерно так, и это среди них — ну чистый театр абсурда. Васька тогда обещал с ней поработать. Потом она на какое-то время пропала, а позже, весной, возникла опять, но с совсем другими настроениями. О социализме-коммунизме ни звука — Великий пост, Страстная, куличи… Монашкой, впрочем, ее прозвали задолго до метаморфозы. Гарик, разумеется, фрустрированный безуспешными попытками «разбудить в ней женщину».

Значит, она там тоже была — на даче в тот вечер…

— А вот интересно, она тоже получила эту штуку или нет? — вдохновилась Лера. — Вот это надо непременно выяснить!

«Почему так уж непременно? — подумала Катя. — Хотя действительно любопытно…»

— Вы знаете, где она? — спросила Мирела. — Координаты какие-нибудь?

Координат ни у кого не оказалось.

— А где же ее тогда искать?

— Вася, скорее всего, знает… — предположила Ника. — Спроси, Мирка!

— Как же я спрошу? Я ему вообще про все это не рассказывала…

— Почему? — удивилась Катя.

— Не знаю… Зачем голову морочить, пока ничего не понятно?

— То есть… И про Женьку не говорила?

— Про Женьку говорила. Что несчастный случай.

— А давай я его спрошу, — предложила Лера. — Под каким-нибудь благовидным предлогом. Придумаю чего-нибудь. Он доверчивый.

Мирела задумчиво накручивала черную прядь на палец. Катя невольно улыбнулась — очень знакомый жест. Так Мирка всегда делала, когда не знала, что сказать.

— Ошибаешься… — пробормотала она в конце концов. — Он проницательный. Я подумаю…

Сразу после ухода «девочек» позвонил Илья.

— Ника ушла?

— Только что.

— Кать, может, ты мне скажешь, что у вас там делается?

— Что ты имеешь в виду?

— Сходки эти ваши таинственные. Что происходит?

— Что ж ты Нику не спросишь?

— Спрашивал. Не говорит. Да мы с ней вообще едва разговариваем.

— Илюш, — вдруг не выдержала Катя, — а что ты там, собственно, торчишь, если все решил? Уходя уходи… Только изводите друг друга.

— Скоро перееду. У меня там ремонт, в той квартире. Кать, так скажи мне, с чего это вы вдруг встречаться стали чуть ли не каждый день?

— Ни с чего. Просто так. Прошлое вспоминаем…

— Прошлое вспоминаете… Не хочешь говорить — не надо.

Илья сухо попрощался и повесил трубку. Катя задумалась. Странно получается… Мирела не рассказывает Васе, чтобы его не тревожить. Ника почему-то ничего не говорит Илье. Просто сводит общение к минимуму? Возможно… Но самое странное, что ведь и она, Катя, спрашивая Сашу о фотографиях, почему-то не сказала ему правды о том, зачем они ей понадобились. Сплела что-то относительно правдоподобное. А почему, собственно? Откуда эта идея союза тайного и сугубо дамского?

Вечером, когда сидели с Варькой на кухне и пили чай, позвонила Лера.

— Кать, я нашла телефон этой Маши.

— Каким образом?

— У меня все записные книжки хранятся, за много лет, за каким-то чертом, сама не знаю.

— Так ведь он, небось, тыщу раз переменился? Потом, она могла переехать.

— Не переменился. Я позвонила.

— Ну ты даешь! — искренне восхитилась Катя. — Очень оперативно. И что?

— И ничего. Ее там нет.

— Переехала?

— М-м… не совсем… хотя можно, наверно, и так сказать. Я с отцом ее говорила. Она, Маша, в монастырь ушла.

— В монастырь? Совсем?

— А не совсем — это как?

— Ну не знаю… Как Алеша Карамазов.

— А-а… Нет, она, кажется, совсем.

— Ух ты! Ничего себе!

— Постриг, кажется, еще не приняла, но вот-вот примет. Он, знаешь, как-то мутно изъяснялся, отец ее. Пьяный, по-моему, причем как следует. «На послушании» — это он еще как-то выговорил, а потом пошло какое-то «рясф», «ряфс» — это он пытался сказать «рясофорная», я угадала. Или, может, «не рясофорная».

— Так. Замечательно, — сказала Катя. — Значит, я думаю, вопрос закрыт.

— Насчет писем-то? Конечно, чего уж тут… Он, кстати, спрашивал, кто звонит. Я ему телефоны оставила, свой и твой тоже — сама не знаю зачем, на всякий случай.

Отчего-то Катин детективный азарт после этого эпизода заметно поугас. Дело тут было не только и не столько в Маше и не в том, что до нее не удалось добраться. Просто, если вдуматься, во всем этом вообще не было никакого смысла. С какой стати, например, они решили, что Машу необходимо найти? Ну допустим, выяснилось бы, что она тоже получила анонимку — и что? Или не получила. Опять-таки — что из этого? Как сказала Мирела: кто не получил, тот и послал? Но это ведь чепуха. Похоже на сон… такая логика во сне бывает. Нашли фотографию — кто это на ней? Ах, вот кто! Ну так надо ее немедленно обнаружить. Сплошные химеры. Катя не могла понять, почему она на это повелась. Конечно, следствие тогда производилось не бог весть как, у милиции других забот хватало. И все-таки — по свежим следам. Смешно сейчас на что-то рассчитывать.

И вообще — подлец-человек действительно ко многому привыкает. Какое-то время просуществовали в режиме чрезвычайной ситуации — сколько можно? Через несколько дней вернулись к нормальной жизни, куда ж денешься, повседневные дела требовали внимания. То есть почти нормальной — если не считать звонков в больницу, в которой так пока ничего и не менялось.

На пятый день нормальной жизни позвонила Маша.

Была сурова, никакой вводной части, лирики, никаких «как дела?» — и слава богу, потому что — как отвечать на такой вопрос, если не виделись десять лет? Да и в те времена нельзя сказать, что общались по-настоящему.

— Ты мне звонила…

— Не я, — зачем-то уточнила Катя. — Лера. Но это неважно.

— Это хорошо, что неважно. Я лучше с тобой поговорю. Так в чем дело-то?

Катя попыталась собраться с мыслями. Не особенно хотелось посвящать лишнего человека в детали их доморощенного следствия, ею же самою и развенчанного. С другой стороны, нужно же было как-то объяснить их звонок.

— Понимаешь, — не совсем уверенно начала она, — тут такое дело… Мы тут… несколько человек… письма получили… То есть одно и то же письмо. Очень странное, с угрозами…

— С какими угрозами? — суровости как не бывало, в Машином голосе вдруг зазвучало жадное любопытство.

— Да ерунда, бред какой-то… «Никуда не ходи, никому ничего не рассказывай, а то хуже будет!» Примерно в этом роде.

Тут Кате померещилось нечто странное. Маша как будто хихикнула. Уверенности у Кати не было: может, и правда померещилось, может, просто закашлялась. Катя предпочла на этом не фокусироваться — все равно совершенно непонятно, что с этим делать, и торопливо понеслась дальше:

— Ну вот… Мы хотели спросить, не получала ли ты чего-нибудь такого. Мы же не знали, что… что ты не в Москве…

Вот и все. Объяснение дано, разговор можно было сворачивать. Однако не тут-то было.

Ответ превзошел все ожидания.

— Нет, писем я не получала, — заявила Маша. — А вот кто их послал — знаю.

И — никакого хихиканья, тон абсолютно серьезный. Катя ушам своим не поверила.

— То есть как — знаешь?

— Так. Знаю.

— Скажи… — беспомощно попросила Катя.

Было странное чувство: попалась на крючок чужого бреда и покорно подаю реплики, плохой спектакль. Маша молчала.

— Маш?

— Тебе, пожалуй, скажу… Но не сейчас.

— Почему не сейчас?

— Не хочу по телефону.

— А чем тебе телефон плох? Прослушки боишься?

— Да при чем здесь! Мне тебя видеть надо. Понимаешь? В лицо смотреть.

— Ничего не понимаю, — откровенно призналась Катя. — Зачем тебе на меня смотреть?

— Не понимаешь — и не надо. В общем, так. Если хочешь узнать — приезжай. Причем, Кать, одна! Понимаешь? Одна! Ни при ком другом говорить не буду. И вообще, если не трудно, будь добра, никому о моем звонке не рассказывай.

— Чепуха какая-то! — Катя вдруг разозлилась. — И где ты вообще?

— Это под Владимиром. Я тебе расскажу, как ехать.

— А я, может, еще и не поеду!

«Кажется, это называется “хорохориться”, — мелькнула совершенно лишняя мысль. — Но ведь и правда так: может, поеду, а может, и нет».

Маша не стала возражать:

— А это, Кать, твое дело. Давай я перезвоню тебе через пару дней?

— Давай я сама перезвоню, — предложила Катя. — Только малость соберусь с мыслями.

— Нет, — отрезала Маша. — Так не выйдет. Неудобно. Сюда так просто не звонят.

— Ну хорошо, тогда ты звони. Погоди… скажи, пожалуйста, ты это серьезно?

— Куда серьезнее! Говорю же — знаю!

Нелепый разговор закончился, оставив Катю в полном недоумении. Истории, совсем будто завядшей, был дан новый толчок. Еще и поделиться было не с кем. Маша напоследок повторила:

— Значит, Кать, смотри — никому о моем звонке не рассказывай.

— А почему, собственно?

— Ну как — почему? Ты ж не знаешь, кого я назову…

То есть, строго говоря, Машино «не рассказывай» относилось только к тем, кто был в этой истории так или иначе замешан, а значит, с кем-нибудь, не имеющим отношения, можно было и поделиться. Но вводить в курс дела новые лица, рассказывать о вечере на даче, об их странных, неопределенных подозрениях… Слишком сложно, муторно.

Теперь предстояло решить — ехать или не ехать. Ехать не хотелось, но, по некотором размышлении, Катя стала склоняться к тому, что все-таки придется. Что-то ведь она имела в виду, эта Маша? Значит, мысль о том, что анонимки — дурацкий розыгрыш, по-видимому, можно благополучно похерить — едва ли она стала бы из-за розыгрыша выписывать Катю к себе. Хотя, с другой стороны, кто ее знает? Хорошо, если ехать — то на чем? На автобусе? На электричке? На машине? Конечно, это зависит от того, где именно это место находится. Пожалуй, все-таки на машине — если снега не будет. И лучше всего в субботу днем, чтобы машин поменьше…

Кроме того, следовало подумать, что сказать Варьке. Что-то подсказывало Кате, что девочка не придет в восторг от ее одиноких поездок в неизвестном направлении с неизвестной целью. И Гриша! Гриша, который только что вернулся с этой своей конференции и рассчитывал вместе провести выходные…

Грише, собственно говоря, можно было и правду сказать — если б не надо было вводить в курс прошлых событий. Тут еще вот что. Катя инстинктивно опасалась, что сторонний человек с логическим складом ума разнесет их построения в пух и прах и докажет, как дважды два, что ехать никуда не следует. А между тем она совершенно точно знала, что, не съездив, не будет знать покоя. В результате Грише была выдана сильно усеченная версия: еду в монастырь повидаться со старой подругой. Почему так срочно, именно сейчас? А потому, что она как раз на днях примет постриг, и там уж неизвестно, как и что будет. Вышло, однако, не так, как она предполагала.

— Постриг? — с недоумением переспросил Гриша. — Но не схиму же? Чего ей с тобой прощаться? Казалось бы, должны быть другие заботы… Впрочем, ладно, это не мое дело. Кать, у меня идея. Давай поедем вместе. Закажем гостиницу. Пара дней во Владимире, погуляем — прекрасно! А?

— Понимаешь, — заторопилась Катя, — она ведь только меня хочет видеть, больше никого…

— И не увидит! Я к ней не пойду. Не будет же она с тобой с утра до вечера.

Катя начала было перебирать благовидные предлоги для отказа, но тут беззаконной кометой ворвалась мысль: почему бы и нет? Действительно, почему? Ехать гораздо веселее, и выходные вдвоем — в общем, неплохо… пожалуй… а разговору с Машей он и правда не помешает.

На следующий день позвонила Маша. Продиктовала адрес, объяснила, как ехать, велела к семи подойти к воротам монастыря. Почему-то уточнила:

— Дальше не ходи, там и стой. Я тебя встречу.

Договорились выехать в субботу утром.

Ночью Кате приснилась любовь. Это был странный сон, повторяющийся не часто, но упорно. Точнее, не совсем так. Сниться при этом могли совершенно разные вещи, но стояло за ними всегда одно. Именно это и повторялось, возвращалось ни с того ни с сего, без всяких видимых причин. Все эти сны были на самом деле одним сном, который только притворялся, что меняется, пряча свою суть за разными сюжетами и деталями. Сон был о любви, но не эротический, нет. Физиология там, безусловно, была, но как-то в подтексте, ни до чего такого дело не доходило, только предчувствие, какие-то прикосновения, взгляды — детский сад какой-то не то девятнадцатый век. Это был сон об очень сильном и остром чувстве, эта острота чувства и была его главным предметом. Как будто на свете вместо покоя и воли вдруг обнаружилось счастье, какая-то квинтэссенция счастья, впрочем, Катя, никогда и не думала, что его не бывает. Вопрос личного выбора, думала Катя, кому что важнее. В этом сне всегда присутствовал Стас. Но вот что удивительно — наяву она совсем по нему не скучала, если вспоминала, то совершенно спокойно. Перегорело совсем, и давно. А подсознание до сих пор брыкалось и отказывалось этот факт признавать. После этого сна Катя всегда просыпалась не то чтобы разбитая, но как будто немного не в себе, какая-то очумелая и растерянная. Невозможно было сразу опомниться. Ощущение не проходило с пробуждением. Какое-то время оно жило своей жизнью, как отдельное живое существо, потом попадало на дневной свет, сталкивалось с реальностью, утыкалось в пустоту и в растерянности утягивалось обратно, куда-то в ночную тьму. Но даже после этого что-то от него оставалось.

И вот то ли из-за этого сна, то ли потому, что слишком много приходилось в последнее время копаться в прошлом, Кате полезли в голову какие-то странные мысли, обрывки мыслей, что-то о яркости красок, поставленных самой себе барьерах, неправильном отношении к жизни. Перед поездкой это было совсем ни к чему. Катя завернулась в халат и отправилась на кухню варить кофе — чем крепче, тем лучше, чтобы поскорее стряхнуть с себя сон и опомниться. Первую порцию выпила, тут же сварила вторую и перелила в термос. Сунула термос в сумку, туда же — зубную щетку, попутно проверила, все ли взяла, хотя что там особенно брать — на полтора-то дня. В голове немного прояснилось.

С той первой Илюшиной «пятерочки» прошло много времени. Катя давным-давно получила права. Вообще-то она всегда предпочитала вести сама, но на этот раз погода ее смутила. Снега вроде не обещали, но темно-серые тучи прямо над головой не внушали доверия. Путь предстоял неблизкий… Словом, в этот раз Катя сдалась и села на пассажирское место.

И все-таки что-то с ней делалось странное. Сон, что ли, продолжал действовать? Как будто сдвинулась, спозла какая-то пелена, все виделось как-то ярче, четче, чище. Разумеется, грязный городской снег не побелел и низкие серые тучи никуда не делись, но сквозь них как будто стало просвечивать что-то еще, что-то другое… А потом, когда выехали из города, эти белые сугробы и деревья на фоне серого неба, то темные, хвойные, то совсем прозрачные, штрихами процарапанные, похоже на гравюру, — это было совсем прекрасно. Кате не сиделось на месте, хотелось выскочить из машины, идти куда-то быстрым шагом, может быть, даже петь. И еще кое-чего хотелось. Профиль мужчины за рулем вызывал вместо привычной симпатии, смешанной с нежностью, острое нетерпение. Кажется, впервые она забыла про разницу в возрасте. В голове вертелось: что же, выходит, до сих пор я жила только год — тот, что со Стасом? И когда наконец добрались до гостиницы, закрылись в номере, она успела мельком подумать: зачем же я выстроила себе эту клетку? И сколько в ней пробыла?

Выходить из номера ужасно не хотелось. Даже мелькала шальная мысль: плюнуть на все — и остаться. Но всерьез, конечно, вопрос не стоял. Не может же человек в одночасье полностью переродиться и начать жить одними инстинктами. И так уж…

Гриша вышел следом за ней в прихожую.

— Давай все-таки вместе поедем. Как только она появится, я уйду, обещаю.

— Не надо, Гриш, — сказала Катя. — Она, знаешь… непредсказуемая. Легко спугнуть.

«И упрямая, как сто чертей, — добавила она про себя. — Вполне может отказаться разговаривать — из принципа. Увидит, что я не одна, и просто уйдет. По телефону ведь говорить отказалась».

— Да ты не волнуйся, тут ведь недалеко совсем.

Все-таки на улице ей в первый момент сделалось неуютно. Темно, морозно, все незнакомое. Она подтянула шарф до самого носа и заторопилась к машине.

Ехать действительно было минут двадцать от силы. Катя расстелила на пассажирском сиденье план, нарисованный с Машиных слов, и добралась по нему без сучка, без задоринки. Монастырь был небольшой. С противоположной стороны — обрыв и река, Катя знала, потому что заранее нашла его в интернете, а с этой, перед воротами, — чистое поле. Через него к воротам вела асфальтированная дорожка. Фонарей было несколько, и все отчего-то далеко от ворот, с Катиной стороны — дорожки, ворота и стены монастыря тонули в темноте. Вокруг ни души.

Катя выбралась из машины и двинулась вперед, старательно вглядываясь в темноту. Сначала ей показалось, что у ворот никого нет, и она испугалась, что опоздала или что-нибудь перепутала. И потом, кто ее знает, эту Машу, — может, она с тех пор вообще передумала. Катя остановилась в нерешительности и в этот момент увидела, что вдоль стены к воротам движется какая-то фигура. «Не из монастыря идет, а снаружи», — машинально отметила Катя. Это ее немного смутило. С одной стороны, она почти не сомневалась, что это Маша, с другой… уж очень безлюдно было кругом. Она невольно оглянулась на машину. Но тут фигура помахала рукой, окликнула ее по имени и, отделившись от стены, пошла навстречу.

Дутый пуховик, вязаная шапка-шлем, по-детски пухлые щеки, голубые глаза — вот интересно, узнала бы я ее в толпе? Кто его знает…

Вообще Катя, надо сказать, совершенно не представляла, чего от нее ждать. По телефону она была не особенно приветлива. Кроме того, непонятно, где разговаривать. В чистом поле, что ли? Или, может, в машине?

Оказалось, не в поле, и не в машине.

— Пойдем, — сказала Маша, — тут недалеко.

— Куда? — не поняла Катя.

— Ко мне. Я тут рядом… снимаю.

— А ты разве не?.. — Катя невольно взглянула на монастырскую стену.

— Почти. Мне позволено с тобой повидаться.

Она так и сказала — позволено.

— Ты на машине? Еще лучше! Холод такой… Можно?

— Садись, конечно! — Катя распахнула дверцу.

Маша показывала дорогу, но вообще-то ехали они ровно в ту сторону, откуда Катя только что приехала. До гостиницы не доехали, правда. Остановились где-то на полпути. Кате стоило больших усилий не спросить, за каким лядом надо было встречаться под монастырской стеной. Ей все больше казалось, что ее втянули в какой-то нелепый спектакль и она покорно участвует в нем, причем не зная собственной роли.

— Направо, — скомандовала Маша. — И все, приехали.

Машина остановилась у невысокого темного забора. Где-то громко и визгливо залаяла собака. Пока Маша возилась с калиткой, открылась дверь дома, и в освещенном проеме появилась женская фигура. Женщина куталась в платок и вытягивала шею, видимо, всматриваясь в темноту.

— Маш, ты, что ли? Куда это тебя, мать моя, носило на ночь глядя? Это что же, приехал кто, что ль?

Маша приветственно помахала рукой.

— Все в порядке, Вера Ивановна. Подружка приехала из Москвы.

— Хозяйка, — пояснила она, обернувшись к Кате.

Дом был довольно просторный и неожиданно теплый — АГВ, что, конечно, было очень кстати. Маша, войдя внутрь, тоже как-то потеплела, оттаяла, стала улыбаться. Катя села на диван, придвинутый к столу. Стол был накрыт скатертью с кистями и бахромой. Тут же сработал рефлекс, что-то из детства — немедленно сплести косичку. Катя с большим трудом удержалась, зажала руки между коленями.

— Посиди минутку, — сказала Маша. — Я чайник поставлю.

Чайник так чайник. Конечно, лучше бы сразу поговорить и уйти, без всякого чая. Катя машинально ощупала в кармане мобильник. Отключить, что ли? А то Гриша позвонит, придется шифроваться, говорить так, как будто звонят из Москвы. Надо ему эсэмэску послать, вот что. Просто написать, что все в порядке… Так она и сделала, а потом принялась разглядывать комнату. Над столом — абажур (надо же!), на стене — коврик с оленями, на другой стене — иконы, интересно: Машины или хозяйские? Как бы это разговор половчее начать? Тут вошла Маша с чайником.

— Тебе крепкий?

— Средний.

Маша кивнула.

— Ну рассказывай, как вы там все? Тыщу лет не видались!

— Да вроде все ничего… — Катя запнулась, подумав о Женьке.

Было непонятно: рассказывать об этом или нет. Она решила повременить и выдала для начала краткую сводку обо всех в самых общих чертах.

— Я ведь и Васю тыщу лет не видала, — задумчиво проговорила Маша. — Кто бы мне сказал, что так будет, ни за что не поверила бы… Он ведь у нас теперь знаменитость? Я передачу смотрела… И Мирелу показывали, не меняется, все такая же.

Передачу Катя тоже видела. И не одну.

Катя все не понимала, как подступиться, и в конце концов решила идти напролом.

— Маша, ты извини, но мне очень нужно понять… Ты сказала, что знаешь…

— Про письма-то? Знаю.

— Ну и кто это, по-твоему?

— Она, голубушка, она самая. Манон.

— Манон?

— Манон, Кармен… Мирела, короче.

«А ведь она ее ненавидит, — вдруг подумала Катя. И тут же: — Нет, она же не может, не должна!»

— Откуда ты знаешь?

— Потому что сначала я ей написала.

— Ты написала Миреле?

— Да.

— Когда?

— Ну-у… я не помню. Недели три назад.

— И что ты ей написала?

Маша вдруг замялась.

— Не так это просто, Кать. Я тут подумала — может, и не стоит об этом рассказывать.

— Поздновато ты спохватилась, не находишь?

Катя тут же прикусила язык и отругала себя, что сорвалась. Надо было не огрызаться, а смиренно слушать и уговаривать, ничего не поделаешь. Ей повезло — отчего-то Маша пропустила ее реплику мимо ушей.

— Ладно, скажу, — вдруг решилась она. — Я написала, чтобы она рассказала Васе все как есть, всю правду, и покаялась. А если не расскажет, то все равно он узнает. И все узнают.

— Какую правду? Рассказала — о чем? Я не понимаю!

— О Гарике.

Катя почувствовала, что ее начинает бить дрожь. Оказалось, она была совершенно не готова к тому, что их «дедукция» может иметь отношение к реальности. Мирела? Безумие в чистом виде, да и только! Какое-то шестое чувство подсказывало ей не подавать вида, что она понимает, о чем речь.

— Правду о Гарике? Какую правду?

— Не догадываешься?

— Н-нет.

— Что она спала с ним — вот какую! — выкрикнула Маша и вдруг добавила совсем другим тоном, спокойным и важным: — В измене покаяться.

— Что-о? — Катя не знала, смеяться ей или плакать. — Так ты… Так это всё — об этом?!

Кажется, все-таки смеяться. Откуда-то изнутри, как пузырьки газировки, стал подниматься к горлу смех — какой-то дурной и неукротимый. Больших усилий стоило не выпустить его наружу. Катя поспешно уткнулась носом в чашку. Засмеяться значило бы закончить разговор. А между тем многое оставалось совершенно непроясненным. Что же это выходит — Мирка получила это послание, но вместо покаяния устроила небольшой цирк с анонимками? Позвольте… А… а Женька? Это что же, тоже Мирела? Чушь какая-то. То, что сперва показалось забавным, вдруг повернулось совсем другой стороной. Катя начала с самого естественного вопроса:

— Откуда ты знаешь?

— Видела.

— Что ты видела?

— Видела, как они трахаются. Тебе в подробностях описать?

— В подробностях не надо. Я не понимаю, Маш… где ты могла это увидеть? И как?

— А помнишь, мы все у Васи на даче были? Когда они вернулись? Помнишь?

— Помню.

Снова все возвращалось к этому вечеру. Мы проводили вечер на даче… Да уж, провели вечерок…

— Ну вот, все очень просто. Помнишь, тогда все ночевать остались? Ну или почти все. А мне не спалось чего-то. Ну я и встала… пройтись. Проходила мимо сарайчика и в окошко увидела.

Катя потерла виски. Информация никак не хотела умещаться в голове. Слишком много вопросов, и неизвестно, с какого начать. Ну вот, например, с такого:

— Это было — сколько? — не знаю… десять, кажется, лет назад. Почему сейчас? Почему ты вдруг спохватилась?

— А вот это, Кать, сложно. Этого я тебе, пожалуй, не объясню… не то что не хочу, ты не думай, а не смогу… Это… ну в общем, это связано с моим обновлением, с новым рождением.

— При чем здесь это?

— Я же говорила, ты не поймешь. Ну как тебе объяснить? Когда уходишь, надо все дела свои здесь закончить. Подчистить. А у меня вроде как осталось несделанное… по эту сторону. Вася мне был как брат. Надо было, конечно, тогда же глаза ему открыть. А я побоялась. Понимаешь? Я думала: вдруг он мне не поверит, разозлится и меня же знать не захочет. Кому он, по-твоему, поверил бы — Мирелке или мне? То-то же. Ночная кукушка, знаешь… Она бы ему точно зубы заговорила, он бы меня же и возненавидел в итоге. И потом вообще, знаешь, гонца ведь убивают. И все эти — сколько там? — десять лет у меня это гвоздем сидело, свербело. Или свербило? Ну неважно… Я все знала и позволила, чтоб его обманывали… может, даже смеялись над ним. Значит, я его как будто обманула, предала…

Все это было, мягко говоря, неубедительно. Что это? Откровенная ложь? Добросовестный самообман? Катя не поняла. Правда же, по-видимому, состояла в том, что все эти годы жила обида. И конечно, ревность — кого она ревновала, кстати? Васю? Или Гарика, который время от времени притворялся заинтересованным? Не суть! Важно, что все это жило в душе и не давало покоя. И все эти годы вынашивала свою идею, теперь же просто подверстала ее под обстоятельства… А может быть, дело как раз в той телепередаче, которую она упомянула в начале? Может быть, она увидела их вместе — благополучных, веселых, дружных, после большого перерыва, — и что-то замкнулось у нее в душе?

Тут главное было — не поддаться на провокацию, не дать себя втянуть в обсуждение моральных проблем. Да и психологических тоже, если уж на то пошло. Не за этим она сюда ехала. Надо пройти по тонкой грани и выяснить все, что нужно, не давая никаких оценок. Что было, прямо скажем, непросто. Но, если постараться — выполнимо.

— Ясно, — сказала Катя. — А поскольку тебя ничуть не удивляет тот факт, что угрожали нам, а не тебе, я делаю вывод, что письмо ты послала без подписи. Почему, кстати?

— Так сильнее выходит, понимаешь? Кто-то все про тебя знает, а кто — неизвестно! И потом, Кать, скажу тебе честно: я ее боюсь, Мирелу эту. Она ведь бешеная, ты не знала?

Тут она как будто что-то сообразила и заговорила торопливо и обеспокоенно:

— Но подставлять я никого не хотела, правда! Мне как-то в голову не приходило, что она на кого-то подумает… то есть на кого-то конкретно. Я думала — просто испугается.

«Никаких комментариев! — скомандовала себе Катя. — Только вопросы! И сразу уйти». У нее было странное чувство, как будто ничего не проясняется, а только запутывается еще больше. Машино письмо вроде бы многое объясняло, а на самом деле все равно нельзя ничего понять.

— Вася знает, где ты? — рассеянно поинтересовалась она, пытаясь ухватить какую-то мысль.

— Думаю, знает. Привет через отца передавал. Отец Анне Дмитриевне звонит иногда.

— Значит, и Мирела, наверное, знает, так? Могла бы по штемпелю догадаться.

— А я не отсюда послала. Попросила одну женщину у себя, в Питере, в ящик опустить. Хорошая женщина, паломница из Питера…

Словом, подстраховалась со всех сторон. Катя на минуту задумалась, перед глазами всплыло: темный осенний вечер, дача, сад, сарайчик… И — не выдержала, задала вопрос, который вертелся в голове с самого начала, потому что тут крылась, может быть, самая большая странность:

— А ты уверена?

Маша вытаращила глаза.

— Уверена — в чем?

— Ну в этом вот, насчет Гарика и Мирелы. Ты не могла ошибиться?

— Ну знаешь! — Маша надулась, как ребенок. — Я что, по-твоему, совсем идиотка, что ли? По-твоему, если человек живет по-другому, не так, как вы… если у него… у меня то есть, другой путь, то я, по-твоему, вообще ничего не понимаю? Как дитя малое?

«Малые дети не пишут анонимных писем», — вертелось у Кати на языке. Вместо этого она сказала примирительно:

— При чем здесь?.. Совсем не в этом дело. Темно было, окошко маленькое… Может, они просто… я не знаю… разговаривали?

— Ага, разговаривали они! В общем, Кать, ты можешь мне не верить, дело твое, но я что видела — то видела. Никаких сомнений у меня нету.

«А чтобы увидеть, — мысленно прокомментировала Катя, — нужно было не просто случайно пройти мимо, нужно было подойти вплотную и как следует заглянуть в это самое окошко. Особенно так, чтобы никаких сомнений. Зачем? Зачем ты пошла туда среди ночи? Ну не странно ли это?» А впрочем, тут все было странно и ни на что не похоже.

— И что теперь? — в Машином голосе звучало острое любопытство и что-то похожее на восторг. — Теперь, когда ты все знаешь? Поговоришь с ней? Можешь даже сказать, что это я. Или лучше не надо? В общем, смотри сама. Раз она разослала эти свои анонимки, значит, все равно что призналась, — добавила она убежденно. — По-моему, очевидно.

— Если это она послала. Если.

— А кто же еще?

— Надо подумать, как действовать, — уклончиво пробормотала Катя.

— Давай подумай! Я позвоню потом как-нибудь, расскажешь мне, как и что.

На том и порешили. Про Женьку Катя ей так и не сказала.

Опять пошел снег. Но не сильно и не навязчиво, закручиваясь и зависая спиральками в свете фар, на некотором расстоянии от лобового стекла, как будто обгоняя машину. Даже дворники Катя включила не сразу, ехала, всматриваясь в снежные спиральки на темно-синем фоне и пытаясь навести хоть какой-то порядок в мыслях. Получалось плохо. Вопросы громоздились один на другой. И еще какие-то картинки из прошлого, совершенно некстати. Какие-то танцы… когда, где, ничего не вспомнить. Тоже снег за окном… Новый год? Мирела вытащила-таки Ваську, и они танцуют то, что мы тогда называли «медленный танец», такое качание на месте в обнимку, как в трансе. Мирела положила голову ему на плечо и смотрит на него снизу вверх… как же она смотрит! Илья говорит: «Кать, брось, не надо… что ни делается — все к лучшему!» Гарик один на один с бутылкой на кухне, увидев Катю, пытается шутить — и вдруг сдается, роняет голову на руки и бормочет что-то отчаянное и матерное.

И так далее и тому подобное. Ну да, все это было. И это, и многое другое. Но что с того? История, прямо скажем, не нова. «Старинная сказка, ей тысяча лет: он любит ее, а она его нет». И ведь вот — лезет в голову навязчиво, как будто обещает выдать какой-то тайный смысл, а никакого тайного смысла тут нету, просто реакция на разговор этот странный… на что-то уж очень неперегоревшее, неперебродившее в Машиных словах.

Ресторан в гостинице уже закрылся, но бар, к счастью, работал допоздна, там можно было взять салат и какие-то бутерброды. За стойкой догуливала местная молодежь, за некоторыми столиками сидели какие-то явно приезжие, командировочные, однако было довольно тихо, все почему-то разговаривали вполголоса. Катя с Гришей взяли по бокалу вина, все что смогли найти съестного и устроились за столиком в углу. Болтали о каких-то незначительных вещах, о чем попало, Катя была рада отвлечься. Гриша рассказывал про конференцию что-то забавное. И вроде бы отвлеклась, все было в порядке, все шло, как надо, но Гриша вдруг замолк на полуслове и посмотрел настороженно:

— Кать?

— Да?

— Ты в порядке?

— Вполне… А что, что-то не так?

— Ну как тебе сказать… Все нормально, если не считать того, что ты то и дело застываешь с отсутствующим видом. Ну и еще некоторые детали… Например, я уже четыре раза спросил, заказать ли еще вина, но ты что-то пока не отвечешь. Как-то эта встреча… эта подруга твоя… странно на тебя подействовала. Возможно, я лезу не в свое дело, ты мне тогда так прямо и скажи…

И тут Катя сдалась. Почему, собственно, надо было держать все это в секрете? Не хотелось показаться смешной — это да, вся дедукция доморощенная, наивно как-то, но вообще-то не в этом дело. Откуда начать — основной вопрос. Слишком длинная история, вот в чем штука. Одно звено цепляется за другое, и все вместе уходит корнями черт знает куда. Очень трудно ввести в курс дела постороннего человека. Рассказывать о совершенно незнакомых ему людях: кто кого любил и кто с кем спал. Как рассказать о приеме в честь Васиного возвращения, не рассказав, почему и как он уехал? Стоит ли морочить человеку голову историями столетней давности? И можно ли рассказать так, чтобы хоть что-нибудь стало понятно?

Но все эти соображения уже ничего не меняли. В сущности, после разговора с Машей Кате просто необходимо было с кем-нибудь поделиться. Она добросовестно старалась отвлечься, но мысли вышли из-под контроля, громоздились в голове, налезали друг на друга. Кате казалось, что, сталкиваясь, они издают какой-то громкий «бум-м» — что-то вроде литавр. Видимо, в эти моменты она и застывала с отрешенным видом, вместо того чтобы отвечать на вопросы. Выход тут был один — говорить.

И Катя начала говорить. Она постаралась ужать свой рассказ до минимума, опустив все второстепенное — или, во всяком случае, то, что в тот момент казалось второстепенным. Получилось не так уж длинно, короче, чем она думала. Так, впрочем, и должно было быть — если только факты… Гриша слушал хорошо, внимательно, и, когда рассказ кончился, задал совершенно правильный вопрос:

— Ты ей веришь?

Вопрос был правильный и абсолютно бессмысленный, как в анекдоте про математиков и воздушный шар. Веришь — не веришь, кабы знать… От того, собственно, и «бум-м» в голове.

— Это смотря в какой части, — сказала Катя. — Что она написала это письмо — да, пожалуй, скорее верю, чем не верю. Потому что, понимаешь, уж очень она быстро отреагировала, когда мы по телефону говорили. Ты понимаешь, о чем я? Без малейшей заминки: «Я знаю, кто разослал письма с угрозами!» Тут ведь надо было сориентироваться, придумать объяснение, а она как-то уж очень уверенно… А как же она Мирелу не любит! Ох, что-то мне кажется, не готова она удалиться от мира! Как-то все это неправильно…

— Может, она еще и не удаляется. Ты же все это только от нее знаешь.

— Да… Значит, это насчет письма… А вот во что я никак не могу поверить, так это в то, что Мирела… — Катя запнулась, потому что мучившее ее несоответствие именно в эту секунду вдруг облеклось в слова.

— Что Мирела могла разослать анонимки? — понимающе кивнул Гриша. — Действительно, очень уж дикий поступок.

— Нет! — воскликнула Катя, мучаясь от невозможности передать ход собственных мыслей. — Не то… Дикий-то дикий, но самое дикое, что это я как раз вполне могу себе представить. С Мирелы бы сталось, это как раз вполне в ее духе. Она… как тебе сказать… она «не удостаивает быть умною» — помнишь? Никакой логики — сплошной импульс. Сотворить что-нибудь такое, вполне бессмысленное, — это запросто, исключительно потому, что вывели из равновесия или если опасность какая-то. О да, это я вполне себе представляю!

— Тогда что?

— Не могу поверить, что она спала с Гариком. Вот это как раз полный бред, этого я никак не могу представить. Просто никак. Не могло этого быть.

— Кать, — осторожно начал Гриша, — знаешь, это как раз такая материя… Тут никогда ничего не знаешь, если свечку не держал. Ну ты сама подумай…

Вот потому-то она и думала, что рассказать будет очень трудно. Ну как это объяснить? Звучит совершенно по-детски: любовь на всю жизнь, не могла изменить. Или не по-детски, а как в романе. Но ведь правда! правда!.. а объяснить нельзя, невозможно… Потому что не просто любовь, а любовь-погоня, любовь-обожание, нет, не найти подходящих слов… И мораль здесь — ну совсем ни при чем. Просто не нужен ей никто другой. Гарик? Гарик — вместо Васьки? Бред и абсурд. Инстинкт мой мне говорит.

— Ты же не видела их несколько лет. Мало ли что могло за это время измениться.

— Но я видела их в тот вечер. Смотрела… весь вечер. Мирела — с Гариком? Под носом у Васи? Говорю тебе, невозможно! Гриша, это бессмысленный разговор. Просто поверь моей интуиции, если сможешь. Или давай о чем-нибудь другом.

— Погоди, Кать, дай я объясню. Мне кажется, ты тут кое-чего не учитываешь. Смотри: если Машино послание не имеет отношения к действительности, то при чем здесь тогда анонимки эти, которые вы получили? Ты понимаешь, о чем я? Ну получил человек письмо без подписи с требованием в чем-то признаться, а признаваться ему не в чем. Что он сделает? Да выбросит его к такой-то матери и думать забудет. Ну хорошо, может, слегка понервничает, если в принципе нервный. Но рассылать угрозы друзьям и знакомым? Согласись, это вряд ли.

— Значит, это не Мирела, — сказала Катя, чувствуя, что литавры начинают греметь с новой силой.

— Ага. А тогда выходит совсем интересно. Тогда выходит, что Машино письмо и ваши анонимки с угрозами никак между собой не связаны. Чистое совпадение. А ведь был еще и несчастный случай с этой вашей подругой… с Женей.

— Это уж точно совпадение. Этого Мирела в любом случае не могла… Три совпадения, значит…

— Почему три? Два.

— Ну да, два.

Выходила какая-то ерунда. И что-то еще цепляло, какая-то мелочь, услышанная в разговоре. В каком разговоре? С Машей? Или раньше? Какая-то мелочь, да, но неприятная мелочь. И как же теперь понять, что это такое? А Гриша между тем вошел в азарт и не унимался:

— И еще, Кать. Смотри, что получается. Вот Маша эта клянется, что видела их с Гариком в койке. Предположим, она врет. Предположим, она решила Мирелу оговорить. Кто же в такой ситуации пишет письмо тому, кого оговаривает? С требованием покаяться? Если бы она Васе наябедничала — это другое дело. А так, согласись, совсем бессмыслица какая-то получается.

«Согласись». Попробуй не согласись.

— Соглашаюсь. Чушь какая-то. Значит, что же? По всему выходит, что они с Гариком правда перепихнулись? Крыша у нее уехала, что ли, у Мирелки? Ты не понимаешь, как это странно. Уму непостижимо!

Гриша развел руками. Катя подумала и попросила еще вина. И зря, потому что от, смешно сказать, второго бокала ее вдруг слегка повело, а может, и не зря, очень нужно было расслабиться, голова слегка закружилась, все стало как-то проще и невесомее, и на волне этой легкости она вдруг заявила решительно:

— А знаешь что? Я с ней поговорю.

— С Мирелой?

— А с кем же еще? Прямо спрошу: получала ты письмо или не получала? А то что это такое — было письмо, не было письма… Так ничего толком и не узнаем.

— Это, между прочим, опасно.

— Опасно? Это Мирка-то опасна? Чушь какая!

Гриша начал что-то говорить, но взглянул на Катю внимательно и передумал.

— Ладно, давай отложим до завтра.

— После переговорим?

— Вот именно.

Вечером идея казалась просто великолепной. К утру Катиной уверенности как следует поубавилось. Она уже была готова совсем от этой идеи отказаться, списав свой энтузиазм на воздействие вина и необычность обстановки, но подумала еще… и не отказалась. Причина была — проще не бывает — самое обыкновенное любопытство. Если б она могла придумать какие-то другие ходы. Но нет, не придумывалось. И Гриша, со всем его хваленым логическим мышлением, ничего подсказать не мог, только говорил, что он бы Мирелу прямо спрашивать не стал. Катя сама понимала, что вариант не лучший, но все-таки позвонила.

Точнее, не совсем так. Сначала Кате позвонила Лера — спросить, не сделала ли Катя каких-нибудь новых умозаключений. Катя сказала, что новых умозаключений нет, пообещала сообшить, если будут, и, положив трубку, стала мерить шагами комнату. Умозаключений не предвиделось по причине полного отсутствия свежего материала для обдумывания. Вот тут-то Катя и позвонила Миреле, она бы даже сказала: позвонилось само, прежде чем она успела все как следует обдумать. По телефону ни о чем спрашивать не стала, сказала, что нужно поговорить, желательно — где-нибудь на нейтральной территории. Договорились встретиться в очередном кафе.

Катя пришла немного раньше времени, заказала кофе и устроилась за столиком. Столик стоял у дальней стены, напротив входа, поэтому ей было хорошо видно, как Мирела вошла, как стянула с головы шапку, расстегнула пальто и пошла по проходу, ища Катю глазами. Головы поворачивались ей вслед, как раньше. «Нет, все-таки вот это вот — то, что всегда было в Мирелке, возрасту неподвластно. А вот то, что я уже как будто не завидую, а, наоборот, радуюсь, что головы поворачиваются, смотрю с некоторым удовольствием — вот это, кажется, возрастное… А может, мне просто не до того, потому что предстоящий разговор отвлекает. Неизвестно, как его начать…»

Вышло — с места в карьер, никакой светской части, никаких предисловий. Мирела села за столик, махнула официанту, заказала кофе и повернулась к Кате.

— Не томи, Кать. Что случилось?

— Ничего не случилось. Я хотела тебя спросить… Я знаю, что Маша… ну Маша — та, которая в монастырь… что она послала тебе письмо… про покаяние… Ты его получила?

Тут Катя вдруг растерялась. На что она, спрашивается, рассчитывала, когда это затевала? Сейчас Мирела пошлет ее куда подальше и скажет, что понятия не имеет, о чем речь, ни о каком письме слыхом не слыхивала. Причем скажет в любом случае — независимо от того, было письмо или не было. И выйдет полная глупость. Устроить бы им очную ставку — но как?

Однако она ошиблась. Мирела, как выяснилось, и не думала ничего отрицать.

— Так во-от это кто! — протянула она. — А ты откуда знаешь?

— От нее. Я нашла ее телефон, — Катя решила не вдаваться в подробности.

— Ага. А ты случайно не знаешь, чего она от меня хотела?

— Покаяния. Исповеди. Разве она не написала?

— Ну да, покаяния. Но в чем? В чем я должна покаяться?

Разговор принимал бредовый характер. Катя решила не отступать.

— В измене, насколько я понимаю. В романе с Гариком.

— Что-о?!

Изумление выглядело абсолютно непритворным.

— У меня? Роман с Гариком?

— Мир, ну я не знаю… — в отчаянии пробормотала Катя. — Она говорит, что видела вас в койке той ночью, на даче, когда Гарик… когда все это случилось.

Мирела какое-то время смотрела на нее молча, с выражением полного изумления и недоверия, потом фыркнула, прикрыла рот рукой, словно пытаясь удержаться, но не удержалась и расхохоталась.

— Вот дуреха! — с трудом проговорила она, вытирая слезы. — Чего это ей взбрело-то? И главное — покайся, говорит!..

А Катя не знала, смеяться ей или плакать. Глупость все-таки вышла, как и предполагалось. Тем не менее надо было выяснить кое-что еще. Только это было очень непросто сформулировать.

— Мир… а что ты сделала, когда его получила?

— Как — что сделала? Выбросила на фиг — и думать забыла, пока ты мне не напомнила. А что?

А вот это было еще труднее, но отступать вроде было некуда, да и глупо, еще глупее, чем продолжать. Только вот язык никак не поворачивался. Наконец Катя решилась. Как в холодную воду…

— Понимаешь, что получается… Вот ты получила это письмо, так? А через пару дней мы все получили эти штуковины: «никому ничего не рассказывай, а то хуже будет…»

Мирела вытаращила глаза. Поняла, надо сказать, сразу.

— Кать, ты что, хочешь сказать, что это я? Да ты вообще соображаешь, что говоришь?

— Мирка, ты не кричи. — Катя не выдержала и пошла на попятный. — Я говорю только, что совпадение странное, и все, больше я ничего не говорю. Если это не ты, я у тебя прощения попрошу.

— Ну так проси! Это не я! Не я! Ничего об этом не знаю! Письмо — да, получила и сразу подумала, что писала психопатка какая-то, ну и выбросила его к едрене фене, и все — понимаешь? Все!

— Почему психопатка, а не психопат?

— Почему? Да не знаю я почему! Ну видно же, бабское письмо совершенно! И потом, бабы меня всегда не любили. Что ты не понимаешь, что ли? Да что я тут с тобой, в самом деле!

Она вскочила, сдернула со спинки стула пальто и понеслась к выходу, но на полпути вдруг резко затормозила, развернулась и подлетела обратно к столику. Катя невольно вжала голову в плечи. Мирела оперлась руками о столик, грозно нависая над ней.

— А вот интересно, ее ты спросила, какого хрена она ошивалась ночью около этого сарая? Чего ее туда понесло? Подглядывать за Гариком и за этой бабой? Посмотреть захотелось?

— Какой бабой?

— Откуда я знаю! Той, которую она за меня приняла! Праведница, мать ее!

«А ведь правда, — пронеслось в голове у Кати, — почему я все время думаю, что Маша неправильно поняла какую-то сцену между Гариком и Мирелой? Не разумнее ли предположить, что она все поняла правильно, только в темноте спутала Мирелу с кем-то другим?»

Отсюда естественным образом вытекал следующий вопрос. Кого она приняла за Мирелу? Кто был с Гариком в ту ночь? Но Кате было не до решения вопросов. На нее в упор смотрела разъяренная Мирела и ждала — чего? Ответа? Скорее, оправданий и извинений.

— Мирка, — пробормотала Катя, отводя глаза, — ты, пожалуйста, не сердись. Ну ты пойми, ведь правда очень странно совпало. Я подумала… спрошу на всякий случай… Прости, пожалуйста, а?

Мирела смотрела мрачно, но не уходила, хлопнув дверью, — уже хорошо.

— А как ты думаешь, кто это мог с ним быть той ночью? — ни с того ни с сего ляпнула Катя, хотя минутой раньше решила этой темы не касаться.

— Понятия не имею. — Мирела раздраженно пожала плечами. Но, слава богу, ответила, вступила в разговор, а то Катя совсем уж не знала, куда деваться. — А ты, кстати, знаешь, что Леночка эта, жена его, никуда не уехала?

— Как же не уехала? Уехала!

— Говорю тебе — не уехала! Машину взяла — да. Покаталась где-то и среди ночи явилась обратно. Заблудилась, говорит.

— А Гарик?

— А что Гарик? Гарик спал уже. Мы ее на задней терраске положили. Но никто ей не мешал, вполне могла попозже перебраться.

— А потом… утром она там была?

— Нет, утром не было. Вася ей потом звонил, я помню. Наверное, сразу после вас уехала. А может, еще ночью сбежала, откуда мне знать.

— Не могла же она…

— Могла, не могла! Ты почем знаешь? Я, например, не знаю. А может, там вообще никого не было, может, Машка все это придумала. Может, вообще она сама его… того… а теперь — с больной головы на здоровую.

— Хорошо бы разобраться… — машинально пробормотала Катя.

А как тут разобраться? Она совершенно растерялась. Выходило, что письмо Маши Миреле с требованием покаяться — это одна история, анонимки с угрозами — другая, а печная заслонка — что? третья? Получалось, что так. Собственно, печная заслонка — вообще никакая не история, никаких доказательств, одни сомнения, воспаленное воображение. А анонимки — что? А что — анонимки? Кто-то из бывших сокурсников, о ком они и думать забыли, впал в детство и забавляется. Например. А Маша со своим письмом тут подвернулась совершенно случайно. Позвольте. А Женька? Это что такое? Еще одна «другая история», четвертая по счету?

Вот это вот и не давало покоя, это и мучило Катю больше всего. Как-то все больно лихо сошлось в одной точке. Это тревожило, не давало покоя… и еще какие-то ничтожные детали недавних разговоров, которые никак не удавалось вытащить на поверхность сознания.

Беда в том, что ходов не осталось. Катя, во всяком случае, их не видела. Разве что поговорить еще раз со всеми, кто был на даче в тот вечер, — с каждым в отдельности, разумеется. Включая эту самую Леночку, которая неизвестно зачем вернулась обратно…

Она решила так: еще один разговор, с Леночкой, для очистки совести, никого не ставя об этом в известность, а там я, скорее всего, завяжу, скорее всего, это будет последний всплеск активности.

Найти Леночку оказалось несложно. Катя помнила, что у них были какие-то общие знакомые, никак не связанные со старой компанией. Совсем другая история, что-то медицинское, в свое время передавали друг другу детских врачей. Труднее было объяснить свой звонок, свое внезапное появление через столько лет. Катя пробормотала что-то неопределенное насчет того, что ей бы надо кое о чем Леночку спросить. Леночка сильно удивилась, но как будто и обрадовалась Катиному звонку, сразу предложила зайти. А тут уже, надо сказать, удивилась Катя. Они и раньше-то, при жизни Гарика, виделись раза четыре, от силы пять, и всё как-то случайно, в общественных местах, на каких-то светских мероприятиях, плюс тот вечер на даче — а потом, после похорон, не виделись ни разу.

Катя понимала, что неплохо бы предварительно наметить план разговора — о чем спрашивать, хотя бы в самых общих чертах, но откладывала это дело до последнего. А с другой стороны, тут прикидывай не прикидывай… может, оно и лучше — экспромтом.

Невысокая женщина со светлой стрижкой каре и острыми чертами лица показалась в первый момент незнакомой. Не столько постарела, сколько выглядела совершенно иначе. Какая-то совсем другая манера держаться, и это чувствовалось сразу же, с первой минуты. Гораздо спокойнее, уверенней, без всякого этого птичьего трепета, который тогда, при Гарике, сразу бросался в глаза.

— Очень рада тебя видеть, — сказала она. — Проходи.

Первые минут пятнадцать сидели на кухне, пили чай и кое-как заполняли пробел, длиной в десять лет, в самых общих чертах, не вдаваясь в подробности: женитьбы, разводы, дети, работа. Леночка открыла форточку, достала сигарету.

— Не возражаешь?

— Нет, конечно.

— Я правда рада, что ты пришла, — сказала Леночка. — Понимаешь, все так сильно изменилось с тех пор. У меня совсем другая жизнь, другой муж, двое детей… ну, в общем, ты понимаешь. А от той жизни как будто совсем ничего не осталось. И вспомнить не с кем. А знаешь… хочется иногда. Но ты ведь, наверное, по делу пришла?

— По делу, да, — призналась Катя. — Но дело это как раз связано, как ты говоришь, с той жизнью. Помнишь, как ты… — она хотела сказать «как ты приехала», но спохватилась и переиграла на ходу, — как мы встретились у Васи на даче в тот вечер?

Все равно вышло глупо. Еще бы ей не помнить! Леночка смотрела вопросительно. А Катя вдруг решительно перестала понимать, зачем она к ней пришла. И тут же сама на себя разозлилась: «Каждый раз одна и та же история. Начинаю говорить и тут же впадаю в панику. Нужно взять себя в руки — отступать-то некуда. Значит, что, собственно, я хочу узнать?»

— Лена, скажи, пожалуйста, это правда, что той ночью ты туда вернулась? — наконец решилась она.

Леночка затянулась и выпустила дым в форточку.

— Правда.

— А… зачем? Извини, что я так… бесцеремонно, но мне нужно знать. Я потом объясню.

Но Леночке, кажется, и не нужно было объяснений.

— Затем, что… Как бы это… Мне нужно было понять… выяснить… Понимаешь, с ним что-то тогда случилось. Он жутко изменился. Понимаешь? Совсем, совсем изменился, просто совсем другой человек. Ты понимаешь, как это страшно? Живешь-живешь с человеком, и вдруг — раз! Рядом как будто не он, а кто-то совсем чужой.

«Мирела вернулась… — подумала Катя. — В этом все дело». Видимо, что-то отразилось у нее на лице, потому что Леночка вдруг нетерпеливо махнула рукой.

— Нет, не то! Я знаю, о чем ты подумала. Тут не Мирела, тут что-то другое. По времени не сходится.

— Как же не сходится? — удивилась Катя.

— Я знала о Миреле, — задумчиво сказала Леночка. — Он мне рассказывал. Большая любовь, безумная страсть и все такое. Но понимаешь… как тебе сказать… он очень хорошо понимал, что ему не обломится. Никогда. Он это точно знал, еще до ее отъезда. Не строил никаких иллюзий на этот счет. Он как-то с этим смирился, правда. Я чувствовала, что смирился. Когда стало известно, что они возвращаются, разволновался, это — да, подействовало, конечно, — ничего не скажу… но я-то не об этом… Понимаешь, это было еще не то. Он мне рассказал — вот, мол, возвращаются, странно, столько воды утекло, как-то встретимся после стольких лет? Честно признавался, что волнуется, что не хочет больше, как мальчишка… Не скажу, что это было приятно, нет, не особенно, но это было как-то еще… понятно, что ли. А потом вдруг это случилось.

— Что — это? — Кате стало не по себе.

— В один прекрасный день пришел домой — и все, как будто меня нет. Смотрит сквозь меня — и все.

— Может, с ним в тот день на работе что-то случилось? — растерянно предположила Катя.

— Да что с ним могло случиться? Обычный день, сидел в архиве, как всегда. Звонил днем, спрашивал, что купить.

— Он мог кого-то встретить — по дороге, я не знаю… в магазине в том же…

— Мог… Только кого? Ты все про Мирелу? Он ее к тому моменту уже видел. Ты знаешь, что они встречались, то есть я хочу сказать, Гарик встречался с ними обоими еще до дачи?

— Не помню, — призналась Катя. — Кажется, знала.

— Ну вот. Вернулся взволнованный, почти, говорит, не изменилась…

— Вот видишь…

— Да нет же! Тут что-то еще, что-то другое. Ну как тебе объяснить? Взволнованный, возбужденный, ему как раз все время о ней говорить хотелось. В том смысле, конечно, что все страсти — в прошлом, а просто так, рассказать, потому что занятно. Противно довольно, надо сказать… то есть мне это было довольно противно, но что ж поделаешь — я знала, что он такой… ему всегда надо было выговориться. А вот когда он замолчал и как будто меня нет — и все, вот тут я растерялась…

— Может, он… ну я не знаю… просто разозлился за что-то? — Отчего-то Кате ужасно хотелось обнаружить за всем этим что-то обыденное и объяснимое.

Леночка с сомнением покачала головой.

— Все может быть, только знаешь, не было никакой злости. Ни злости, ни мрачности, ни раздражения. Наоборот, довольный был, расслабленный какой-то. Улыбался, насвистывал. В тот день, перед дачей, я сорвалась, что-то такое сказала… точно не помню… Сначала сказала, что хочу поехать с ним. А он так спокойно и вежливо: «Не стоит». И тут я сорвалась, не выдержала. Что-то такое, отчаянное, вроде: мы с тобой, что же, теперь совсем чужие люди?

— А он?

— А он сказал «может быть» — и уехал. А я посидела-посидела и поехала следом. Не уговаривать. Просто у меня, понимаешь, есть такое свойство, дурацкий такой характер — мне все кажется, слова — они для чего-то нужны. Что все можно объяснить при желании, ну или почти все. Словами. Ну разлюбил, допустим. Или там полюбил другую, или еще что-нибудь. Это бывает. Но зачем же «Газовый свет» устраивать? И я поехала…

Она раздавила в пепельнице окурок и на секунду замолкла.

— И ты поехала… — осторожно напомнила Катя.

— И я поехала… — эхом отозвалась Леночка. — Разозлилась я тогда ужасно, честно говоря. Что же это такое, думаю! Пусть скажет толком, в чем дело. — Она неожиданно фыркнула. — Ну и потом, посмотреть хотелось на эту вашу Мирелу, чего греха таить.

— Ну и как?

— Что как? Мирела? Очень ничего!

— Да нет! Сказал он тебе что-нибудь?

Леночка взглянула удивленно:

— Ты же была там, Катя! Почему ты спрашиваешь? Ты же видела, как он — со мной… Ты говоришь: зачем я вернулась? Я ведь почти до дому доехала. И вдруг — не могу, и все тут! Какое-то издевательство! Мало того что он дома со мной — так, он меня еще перед всеми вами унизил. Что-то меня такое прямо душило. Не знаю… Прямо ярость какая-то дикая, обида, растерянность — всё сразу, всё вместе как-то. К черту, думаю — поеду, если спит — разбужу, вцеплюсь и не отстану, пока не добьюсь толку. Прямо сейчас, потому что ждать у меня сил не было.

Кате пришло в голову, что такое вот унижение, такая обида — сами по себе вполне годятся в качестве мотива. Непонятно, правда, зачем в таком случае делиться всем этим с такой готовностью?

— И что же ты — просто в дверь постучала, что ли? Все, небось, спали уже? Ты же не знала, что он в сарайчике лег. И почему я не слышала никакого стука? Я вроде довольно чутко сплю.

— Нет, я не стучала. Мне повезло. Я во дворе встретила этого… бородатый, здоровенный такой… Андрей, по-моему.

— А он-то что там делал среди ночи?

— Ну не знаю… Мало ли… Может, по нужде вышел. В общем, он мне показал сарайчик этот.

— И что? Выяснила чего-нибудь?

— Нет. Я с ним так и не поговорила. У него кто-то был.

Ага! Катя чуть не поперхнулась чаем.

— Кто?

Леночка пожала плечами.

— Не знаю. Не разглядела. Женщина какая-то.

— Мирела?

Леночка удивилась:

— Почему Мирела? Нет, по-моему, другая какая-то.

— Я не понимаю, — сказала Катя. — Если ты не разглядела, то откуда ты знаешь, что это не она?

— Н-ну, не знаю… Из общих соображений… И потом, силуэт не тот… Полная такая… И сидела, сгорбившись.

— Сидела?

— Ну да, а что?

— А что они, прости, делали? Что-нибудь там происходило?

— Ничего не происходило. Она сидела у него на кровати. Как-то согнувшись… и голову опустила. А он на этой кровати лежал. Хотя его я толком не видела.

— Не видела?

— Лица не видела, но кто-то на ней лежал, а кому бы там еще лежать, если не ему?

Пожалуй, что так. Леночка задумалась, вспоминая, потерла пальцем переносицу и вдруг сказала неожиданное:

— У нее пальто распахнулось. По-моему, она была голая. То есть под пальто голая.

Еще того не легче! Кто такая? Описание наводило на мысль, но кто его знает…

— И ты не вошла?

— Да я, понимаешь, растерялась… Сцена какая-то дикая, прямо театр абсурда. Какая-то тетка, условно голая, унылая, у него на кровати, и он тут же — спит себе и в ус не дует. Ну словом, черт-те что. А тут еще Андрей этот… подошел сзади, обнял за плечи и говорит: «Пойдемте, девушка!» И повел меня в дом. Я хотела вывернуться — и к машине. Но тут Вася на крыльцо вышел.

Катя очень хорошо представила себе эту картину. Вася стоит на крыльце, щурится, пытаясь понять, что за люди шатаются ночью по саду. Леночка бормочет что-то насчет того, что не смогла в этих местах разобраться и заблудилась. Извините, что разбудила. Вася, может, и не верит, но виду не показывает, говорит: ерунда, хорошо, что вернулись, пойдемте, тут на дальней терраске диванчик есть. Бесшумно пробраться не удается, падает какой-то стул, на шум выходит Мирела, Вася быстренько растолковывает ей, что к чему. Она говорит: постельного белья не осталось, но есть подушка и одеяло. Леночке ничего не остается, как поблагодарить и улечься. Finita.

— Спать я, конечно, особенно не спала. Сразу решила, что как только рассветет — уеду. Как-то все перегорело, весь мой энтузиазм. Разговаривать с ним, выяснять — да пропади оно пропадом. Утром, при всех, стыда не оберешься.

— И уехала?

— Уехала. Не очень вежливо, конечно, но мне было не до того. Давай еще чаю?

— Нет, спасибо.

Катя задумчиво вертела в руках пустую чашку, пытаясь сформулировать еще один вопрос. Пожалуй, даже два.

— А знаешь, Леночка, — осторожно начала она, — у меня почему-то такое ощущение, что ты догадываешься, кто была эта унылая, в пальто. Нет? Я не права?

— Хм… какая ты проницательная. Ну да, мне показалось… Методом исключения… Но я даже не помню толком, как ее зовут! Я ведь и вас-то всех как следует не знала.

Это «всех вас» говорило само за себя, чего она, по-видимому, не осознавала. Выходило, что ночную посетительницу она к «ним» не относит.

— Ну хочешь, я скажу? — предложила Катя. — Тебе показалось, что это Маша. Васина бывшая соседка, подруга детства. Так?

— Так, — призналась Леночка. — Но я совсем, совсем не уверена!

Хорошо, пусть так. Не уверена — ну и что с того? Это ведь не показания в суде, а так — разговор, сплетни. И какая, казалось бы, разница, кто к кому заглянул однажды ночью, десять лет назад? Тут было кое-что, смутно беспокоившее Катю с самого начала их разговора. Почему Леночка не задает самого естественного вопроса: «Зачем?» Зачем расспрашивать о том, что было так давно? Катя уже открыла было рот, но Леночка ее опередила:

— Значит, ты тоже думаешь, что его убили, — задумчиво проговорила она.

— И ты, конечно, спросила ее, откуда она это взяла, — подытожил Гриша.

— Разумеется.

— И что?

— Да ничего, в общем. Она, знаешь, говорит примерно то же самое что мы: у ее родителей — садовый участок. Ну и домик с печкой. Он всегда отвечал за топку. Поэтому она знала, что он умеет топить. Но у нее как-то выходит, что это не главное. А главное — интуиция. Говорит, сразу подумала, что дело нечисто — как только Вася позвонил. То есть не то чтобы подумала — почувствовала. Как-то у нее в голове все это связалось: его странное поведение и то, что случилось. Если, конечно, она не врет. Но логики там никакой нет, ты не думай. Потому, говорит, и в милиции ничего говорить не стала. Не об интуиции же, в самом деле… И опять же — если все это правда.

Они полусидели на Гришиной кровати, опираясь на подушки. Разговор начался как-то случайно и не вполне мирно. Гриша сказал что-то насчет ее скрытности, как будто в шутку, но она почувствовала: что-то его задевает, и искренне удивилась.

— Ты о чем, Гриша? Если о моих детективных потугах, о моем, так сказать, расследовании — так нечего ведь рассказывать. Так, говорю себе то с одним, то с другим, без особого толку.

— А мне кажется, тебя это занимает.

— Я и не говорю, что не занимает. Меня, видишь ли, отчасти даже раздражает, насколько меня это занимает. Никак не могу успокоиться. И знаешь что? Я — моральный урод. Правосудие меня, конечно, волнует, и даже очень, но тут еще зуд — понимаешь, такой специальный зуд, когда задачка не решается. Ну вот ты, логик-математик, помоги мне разобраться…

— Я физик.

— Неважно. Важно, что не гуманитарий. Нет, не надо мне объяснять разницу…

— Я не собирался объяснять тебе разницу. Я хотел сказать: как же я могу тебе помочь, если ты меня с собой не берешь?

— Как же я могу брать тебя с собой? — удивилась Катя. — Я же в основном хожу по разным дамам и веду интимные разговоры. Могу пересказать, если тебе не скучно.

Конечно, ни на что она особенно не рассчитывала. Прежде всего, по той простой причине, что всякий ее пересказ, как бы она ни старалась, все-таки был информацией из вторых рук, обработанной и переваренной ее сознанием. И вообще, если вдуматься, тут скорее мог бы помочь не логик, а психолог. Вопрос-то, в сущности, стоял так: кто врет? А кто-то из опрошенных врал безусловно.

— Почему, собственно? — возразил Гриша. — Ни один из трех рассказов двум другим не противоречит. Теоретически все вполне совместимо. Сначала к Гарику приходит Мирела, Маша ее видит, потом Мирела идет в дом, а к Гарику входит Маша, в это время приезжает Лена и видит Машу у Гарика… Почему-то мне кажется, что я брежу.

— Мне тоже… Но постой, я же не об этом! Мирела и Гарик — не могу в это поверить! Вот что невозможно!

— Ну значит, Маша врет. И о своем визите в сарайчик она, кстати, умолчала.

— Если Лена не ошиблась. И если Лена говорит правду. Но дело опять-таки даже не в этом. А вот в чем. Зачем она, Маша то есть, написала письмо Миреле? Понимаешь? Если она все это сочинила — то зачем письмо? Разве что она ее все-таки с кем-то спутала? Приняла кого-то за Мирелу? То есть к Гарику заходил еще кто-то… но кто? И как, как она могла спутать? Что за чушь? Понимаешь, подумать в такой ситуации на Мирелу — это совсем не очевидно. Уж скорее она могла бы подумать… ну я не знаю, ну хоть на Лерку, что ли. И потом, она так уверенно говорит… И письмо! Зачем бы она письмо написала! Тьфу, это я уже говорила! Видишь? Я хожу по кругу!

Катя зачем-то вскочила и стала надевать халат. Халат был Гришин, запасной, Кате все еще малознакомый, поэтому она запуталась в рукавах и поясе. Кое-как запахнулась и стала ходить взад-вперед вдоль кровати. Гриша сидел, закинув руки за голову, и следил за нею глазами. Катя повернулась к нему и остановилась.

— И потом еще вот что. Можно подумать, меня его личная жизнь волнует. Не в том же дело, кто с ним спал! А вот в чем: очень может быть, что кто-то из тех, кто там ошивался возле сарайчика, закрыл эту самую печную заслонку. Тот, кто зашел туда последним, так? То есть, судя по всему, не тот, а та.

Гриша что-то прикинул и покачал головой.

— Н-нет, не так.

— Почему не так?

— Потому что угарный газ не имеет цвета и запаха. Потому что он действует не сразу.

— Безнадежно, — Катя сердито махнула рукой. — Надо просто взять себя в руки и перестать об этом думать.

Гриша похлопал по кровати рядом с собой.

— Иди сюда.

Катя послушно присела. «Хорошо бы действительно выкинуть все это из головы. Почему меня так на этом заело? Почему в голове, помимо воли, то и дело прокручиваются обрывки разговоров, картинки из прошлого? Наваждение. Необходимо додумать что-то, в свое время недодуманное. Но почему оно являет мне себя в виде детектива?»

С «девочками» они в эти дни созванивались более или менее регулярно — из-за Жени. Чтобы не тревожить Федора звонками, договорились так: Лера звонит ему, а потом обзванивает остальных — по цепочке. Много раз подряд Федор говорил одно и то же: без изменений. И вдруг — радость! Врачи сказали: наблюдается положительная динамика. Долго боялись говорить и вот — сказали! Конечно, тут никаких гарантий и радоваться надо осторожненько, но все-таки, все-таки… Немного от сердца отлегло.

Было еще несколько встреч с Никой, но каких-то невразумительных. Сначала Ника плакала, жаловалась на Илью, но в ответ на Катины уговоры плюнуть и жить дальше — вдруг начинала говорить, что Илья здесь вообще ни при чем, а просто все пошло куда-то не туда, вся жизнь… Выглядела при этом очень хорошо, просто отлично — изящная, элегантная, очень удачная стрижка, все такое. Потом вдруг в один прекрасный день пришла совсем в другом настроении — веселая, возбужденная. Оказалось, что откуда-то из подземных глубин вдруг возник Андрей, о котором сто лет не было ни слуху ни духу. Причем возник в состоянии нежном и покаянном, со словами, что не было в его жизни большей глупости, чем его поведение с Никой, и большей беды, чем их расставание. Ника показала фотографию в телефоне — примерно такой же, как был, седины, разумеется, побольше, но кому это мешает. Катя, поколебавшись, все-таки не выдержала и спросила: а помнишь, как он тогда, на даче, спорил с Васькой? Как говорил, что не надо рассказывать правду, нельзя позорить родную мать? Ника смотрела расстроенно:

— Не помню. А ты уверена? Может, это не он? Я помню, как Сашка… что-то такое, в этом духе. А про Андрея не помню.

— Вообще-то да, уверена, — вяло пробормотала Катя, не очень понимая, как вести себя дальше.

— А знаешь, это как-то чудно, — вдруг задумчиво проговорила Ника. — Роман у нас с ним был, прямо скажем, дурацкий — ни то ни се: то есть, то нет, помнишь? Но все-таки сколько-то там лет это тянулось… И вот, представь себе, за все это время он ни разу не высказывал ничего похожего. Ни одного разочка! И потом, тогда, в Измайловском, — что он говорил, помнишь?

— Помню… Не знаю я, Никуш… — Катя не выдержала и пошла на попятный. — Посмотришь, в конце концов, что и как.

Вообще действительно странно. Можно предположить, что во время спорадических вспышек романа им было не до политики. А с другой стороны, предположить никак нельзя, потому что — когда все это было? В перестройку! А кто в перестройку не говорил о политике? Да нет, говорили, конечно, не могли не говорить! А тогда — что же? Нику ничего не насторожило. Может, у него заскок именно на почве люстрации? А вообще — пусть разбираются сами, не мое это дело. И Катя решительно выкинула Андрея из головы.

Однако, как выяснилось, ненадолго.

Позвонила Лера и позвала всех в гости — выпить за Женькино здоровье. Именно так: не отпраздновать улучшение, потому что все-таки рановато, а просто посидеть вместе и выпить за ее здоровье. Сказала, что особенно ничего готовить не будет, заранее извинилась, а сама напекла каких-то немыслимых пирогов, и все они, проклиная ее на разные лады — прощай, диета! такие соблазны! — объелись до неприличия. За столом с ними сидел Леркин сын Гоша, здоровенный баскетболист, улыбчивый и симпатичный. Об анонимках не вспоминали. Пили за Женькино выздоровление, и когда Гоша спросил, нашли ли того, кто это сделал, просто ответили: нет, подлец сбежал, было темно, никто ничего не заметил. Но и потом, когда Гоша ушел, продолжали говорить о всякой всячине, не касаясь ни анонимок, ни истории с Женькой. Катю это вполне устраивало, она чувствовала себя как бы в долгу перед Лерой — та возлагала на нее такие надежды!

О Васиных делах заговорили случайно. Нике позвонил Илья, она вышла поговорить на кухню, потом вернулась и сказала, вздыхая: как же хорошо, когда мужик такой уравновешенный, спокойный, как Вася… В подтексте было — конечно, не такой, как Илья.

— Ха! Спокойный! — отозвалась Мирела. — Сегодня прочитал одну статейку и полчаса на стенку лез.

— Какую статейку? — поинтересовалась Катя.

— А вы не читали? Сегодня вышла, «Правда и ложь о Катыни». Ну там, разумеется, не только о Катыни, а обо всех трех местах, где их расстреливали. Катынь — это теперь как бы общее название. Ну вы понимаете.

— И что там? — спросила Лера.

— Как что? — Катя сердито махнула рукой. — Ясно что. Все — поклеп, геббельсовская пропаганда. Что же еще, если Вася озверел. Я одного не понимаю: зачем это читать? Ну хорошо, ладно, я не права. Васе, наверное, надо знать, быть в курсе. Но нельзя же на это всерьез реагировать! Так же можно с ума сойти.

— Вот! А я о чем говорю! — оживилась Мирела. — Но знаешь… справедливости ради — если уж совсем «геббельсовская пропаганда» и ничего боле, то он все-таки не очень реагирует. А тут такая, знаешь, как бы спокойная, взвешенная, академическая. Падла! — вдруг добавила она с выражением. — Настоящих доказательств, говорит, нет никаких. Все документы, записка Берии Сталину, все подписи, всё — подделка. Страница с подписью напечатана на одной машинке, а предыдущие, с основным текстом, — на другой. Использовали вальтеры, чтобы потом на немцев свалить? А откуда они в сороковом знали, что эту территорию немцы завоюют? А то, что из карманов у них, у убитых, достали — так это ведь немцы достали и потом предъявили, сами же и подложили заранее. Васька все себе простить не может, что те вещи, ну которые от отца, не смог сохранить.

— Постой, — сказала Катя. — Ты говоришь, не смог? А, ну да…

Значит, все-таки не сохранил… Все это так и осталось где-то у Гарика.

— А кто все это пишет-то? — спросила Лера.

— Есть такой… Некто Весницкий. Он уже не первый раз высказывается. Причем всегда в таком духе: я — внепартийный, я — объективный. А Васька — тоже как ребенок: «Я с ним за одним столом сидел!» Как будто это не все равно! Мало ли с кем за одним столом окажешься!

— А где это он с ним — за одним столом сидел?

— Да мало ли где, господи! Мероприятие какое-нибудь, ну я не знаю, встреча…

— А-а, «за столом» — в этом смысле!

— Нет, не в этом, — вдруг сказала Ника.

Сказала как-то так, таким тоном, что все разом к ней повернулись. Кате показалось, что она побледнела. Но это, может быть, свет так упал, а вот что она вцепилась в подлокотники кресла, как будто боялась упасть — это точно.

— Не на мероприятии, а у себя на даче, — продолжала Ника. — Ты просто Васю как следует не расспросила.

— О чем это ты?

— Весницкий — это Андрей. «Мой» Андрей, так сказать.

— Да ты что! — воскликнула Лера. — Позволь, почему Весницкий? Никакой он не Весницкий! Его фамилия… Тьфу, ты меня совсем с толку сбила! Сейчас скажу…

— Сопруненко, — бесцветным голосом произнесла Ника. — Его фамилия — Сопруненко. Мама у него — Весницкая. Наверное, у него псевдоним такой.

— Почему ты так уверена? — испуганно спросила Лера. — Может, это другой какой-то…

— Вряд ли, — все так же глухо проговорила Ника.

— Но откуда ты?..

Катя понимала откуда. Все как-то так склеилось, сплелось в один клубок. Всего пару дней назад она напомнила Нике, как Андрей спорил с Васей и Гариком на даче, — и вот пожалуйста.

— Тогда, на даче… — сказала Ника. — Катя мне тут напомнила… он говорил, что не нужно рассказывать о Катыни, что нельзя родину позорить — что-то такое… Они с Васей тогда здорово поругались. И с Гариком.

— Точно! — воскликнула Лера. — Вспомнила. Орали как ненормальные.

— Так вот он о чем… — задумчиво протянула Мирела. — Тогда понятно, а то я никак понять не могла: что за стол такой?

— Жутко орали, — повторила Лера, поеживаясь и как будто заново переживая атмосферу скандала. — Вообще вечерок был, скажу я вам, тот еще. Не говоря уж о том, чем все кончилось… Леночка эта… И до этого тоже шумели, только я не помню почему…

Катя, повинуясь внезапному импульсу, спросила:

— Мирка, а из-за чего ты тогда рассердилась?

— Я сердилась? Не знаю… Может, из-за Леночки? Помнишь, какой Гарик цирк устроил?

— Нет, не из-за Леночки. Раньше. Никак не могу вспомнить. Помню, что ты на кого-то кричала.

— И я помню! — вдруг подхватила Лера. — Ты, Мирка, жутко тогда разозлилась. Что-то пролили, что ли… Неужели не помнишь?

— Пролили, да, — сухо сказала Мирела. — Бокал красного — на «Анну Каренину». А книжка, между прочим, не наша, а сестры Анны Дмитриевны, из дореволюционного собрания.

Пролил Гарик, это Катя хорошо помнила. Надо же, почему именно такая ерунда остается в памяти? Мирела не сказала: «Гарик пролил», она сказала «пролили», и это понятно. Выходило, что она наорала на него за несколько часов до смерти. Понятно, что ей не хочется об этом вспоминать. Но зачем вообще эта книжка понадобилась? Цитату какую-то сверить?

— А кому вдруг понадобилась «Анна Каренина» и зачем? — вслух поинтересовалась Катя.

— Не помню, — отрезала Мирела.

— И я не помню, хоть убей! — Лера развела руками.

Ника рассеянно покачала головой, думая о своем.

— Ничего! — бодро сказала Катя. — Надо просто «Анну Каренину» перечитать — и всего делов, сплошное удовольствие. Авось по дороге вспомнится.

— При чем здесь «Анна Каренина»! — вдруг сердито воскликнула Ника. — Пошлю я его сегодня, вот что.

Катя переглянулась с Мирелой и Лерой.

— Давай я все-таки у Васьки уточню, он это или не он. Чтоб на сто процентов, — предложила Мирела.

— Да я его сама спрошу! Андрея то есть. Только спрашивай не спрашивай, а я и так знаю, что это он! Он, он — кому ж еще быть!

— Вообще-то получается, что тогда он говорил одно, а сейчас — совсем другое, — осторожно заметила Катя. — Понимаешь, о чем я? Тогда он говорил, что правду надо скрывать, теперь стал говорить, что это неправда. Разные вещи.

— Вещи-то, может, и разные, но суть-то одна! А суть в том, что он на этой теме зациклен. Как выяснилось. Потому что я-то ничего такого не замечала, дубина стоеросовая… идиотка, кретинка несчастная! Никогда он мне ничего такого не говорил. А про дачу я забыла. Катя вот вспомнила, что тогда, перед собранием, он говорил что-то такое… благородное…

Она осеклась и испуганно посмотрела на Мирелу, вспомнив, что она-то в тех дискуссиях не участвовала. Ей повезло — Мирела размышляла о чем-то своем.

— Сопруненко… — вдруг пробормотала она. — Сопруненко… Сопруненко… Что-то мне это… Знакомая фамилия…

— Да?

— Ага, погодите, сейчас-сейчас… Вася что-то такое…

— А я его прямо спрошу, — хорохорилась Ника. — Вот прямо так и спрошу: почему тебе эта история покоя не дает? И неужели не стыдно врать?

— Точно! — воскликнула Мирела. — Я что-то совсем того… Васька его сто раз упоминал. Был такой Сопруненко — начальник УПВИ.

— Что это еще за УПВИ?

— Управление по делам о военнопленных и интернированных. Сопруненко этот поляками непосредственно занимался. Один из разработчиков. План уничтожения разрабатывал то есть. «Знак Почета» получил за успешную операцию.

— Так Андрей, что — родственник его, что ли?

— А я откуда знаю?

Катю вдруг пронзила мысль: а ведь он был ночью у того сарайчика! Как она могла забыть? Леночка сказала: Андрей подошел, обнял за плечи, «пойдемте, девушка!». Забыла-то она, конечно, потому, что сосредоточилась на другом. Пыталась понять, которая из дам делила с Гариком ложе и кто на кого наговаривает. А кстати, если уж на то пошло… Под каким предлогом этот Андрей мог бы заявиться к Гарику в сарайчик посреди ночи? Он же не дама. Понадобилось что-то срочно обсудить? Доспорить? Извиниться? Странно… И все-таки, все-таки… лучше с ним поосторожнее. Сказать, что ли?

— Между прочим, он той ночью ошивался возле сарая, — решилась Катя.

— Откуда ты знаешь?

— Я говорила с Леной. С женой Гарика. Она его видела.

— Позволь, она же уехала! — удивилась Лера.

— Она вернулась потом.

— Да? А я не знала! А почему же я ее не видела?

— Она потом опять уехала, очень рано, вы еще спали.

— Бред какой-то, — Лера пожала плечами. — Кать, а ты, значит, все-таки продолжаешь, да? Что же ты нам ничего не рассказываешь?

— Да нечего рассказывать! — с досадой отмахнулась Катя. — Ничего пока не понятно.

— Все-таки держи нас в курсе, — не сдавалась Лера.

— Хорошо, только я понятия не имею, что дальше делать.

— А еще я его спрошу: что ты делал ночью возле сарая? — Ника гнула свое, с учетом новой информации. — Зачем ты ночью к Гарику ходил?

— Э, Ника, постой! — испугалась Катя. — Мы не знаем, ходил он к нему или нет! И вообще, знаешь… ты как-нибудь… поаккуратнее.

По дороге домой ей вдруг пришло в голову, что идея сама по себе не так уж плоха. Поговорить с ним, может, и стоит. Он мог что-то видеть… если, конечно, не сам все это устроил. Да, поговорить стоит. Только не Нике, разумеется, потому что у Ники тут другая задача. А как бы это так устроить — чтобы поговорить и чтобы Ника согласилась?

Но размышлялось об этом как-то лениво, без огонька, без азарта, как-то, скорее, по инерции, и впервые за все это время Катя вдруг всерьез подумала, что, может, пора со всем этим просто завязать.

Сколько раз ходила она по этому бульвару, мимо полуразвалившегося особнячка, смотрела на выломанные решетки подвальных окон, напоминавшие ей рты с выбитыми зубами, и думала: отреставрируют его когда-нибудь или нет? А между тем именно выломанная решетка ее и спасла.

Было очень скользко, поэтому она шла медленно, внимательно глядя под ноги. По обе стороны бульвара время от времени проносились машины, фары вырывали из темноты деревья в снегу, спинки скамеек, присыпанные снегом, стены домов. Было как-то на редкость пустынно, хотя не так уж и поздно. Катя не успела понять, что произошло. Одна из машин, проносившихся мимо, вдруг резко вильнула и оказалась на тротуаре. Описав дугу, она снова вылетела на проезжую часть и, не сбрасывая скорости, понеслась дальше. Если бы справа была стена дома или если бы решетка была на месте, Катю бы, скорее всего, просто расплющило. Но ей повезло — она слетела в выемку у подвального окна.

И скрючилась в этой выемке, пытаясь осознать, что произошло, и прийти в себя. Сначала было не больно, потом заболело как-то все сразу, особенно левое плечо и колени. Надо было пошевелиться и попробовать встать, чтобы оценить размер ущерба. Подошла какая-то молодая пара, подали ей сумку, которая, как выяснилось, отлетела на несколько метров, испуганные лица, «вам помочь?». Она сказала «спасибо», сделала над собой усилие — и встала. Значит, ничего не сломано, слава тебе, господи, ноги, во всяком случае, не сломаны. Видимо, просто коленки разбиты, как в детстве. От этой простой мысли она почему-то чуть не расплакалась. Девушка склонилась к ней, спросила участливо:

— Вы поскользнулись? Очень больно? Проводить вас?

Значит, ничего не видели… Катя покачала головой.

— Спасибо. Я тут в двух шагах. Дойду.

Все-таки они ее проводили, за что Катя была им несказанно благодарна. Она и правда могла дойти сама, не в том дело. Они возвращали ей веру в человечество после того, как какой-то его представитель обратил к ней звериный лик. От этой их доброты ей тоже хотелось плакать. Да что же это такое, в конце концов!

Вроде Варька с Антоном собирались в кино. Поднимаясь в лифте, Катя молила Бога, чтобы Варьки не оказалось дома. Брюки разорваны, по ноге, как выяснилось, течет кровь. Она вытащила из сумки пудру и попыталась рассмотреть свое лицо в зеркальце. Поднять руку с зеркальцем оказалось непросто, плечо болело довольно сильно. На лбу явно набухала шишка. Катя не столько видела ее, сколько ощущала. В остальном лицо оказалось в порядке — ни синяков, ни царапин — если не считать выражения. Никак нельзя было показываться Варьке в таком виде.

И тут, к счастью, Варька позвонила на мобильник и сказала, что будет часа через полтора, не раньше. Антон ее проводит.

Полтора часа — это много, полутора часов должно было хватить…

Войдя в дом, Катя первым делом сорвала с себя все промокшее, грязное, рваное, одна штанина разодрана снизу и до колена, видимо, зацепилась за что-то, падая — какие-то остатки решетки? — и похромала в ванную. Напустила воды, подумала, не обработать ли сначала раны, но решила, что не имеет смысла, лучше потом. Положила часы на раковину, рядом с ванной, залезла в воду и попыталась не думать. От горячей воды кожу сперва немилосердно защипало, потом прошло и стало почти хорошо. Даже не думать удалось в эти полчаса.

Потом она намазала ссадины йодом, заклеила пластырем, высушила волосы, приняла болеутоляющее, отключила телефон, Грише — эсэмэску: «Болит голова, ложусь, созвонимся завтра», Варьке — записку: «Устала, не дождалась, ложусь, целую, увидимся утром», с наслаждением вытянулась в кровати, погасила свет — и вот тут-то мысли взяли реванш, налетели, как пчелиный рой, жаля и жужжа без всякого снисхождения.

Что все это значит? Разумеется, это не могло быть случайностью. То есть теоретически все может быть, к тому же скользко, машину вполне могло занести. Что не остановился, тоже само по себе ничего не значит — трусливая скотина или просто на все наплевать. Но вообще-то она ни секунды в это не верила. Такое совпадение — это уж как-то чересчур. А в таком случае — что? Кто-то методично (хотя пока не очень успешно) пытается уничтожить их одну за другой? Кошмар какой-то. Или она за последние дни, сама того не понимая, узнала что-то важное, что-то такое, что может представлять для кого-то опасность? Тоже, кстати, кошмар. Понять бы, по крайней мере, что это такое, — может, тогда удалось бы что-нибудь придумать.

Тут ее прямо-таки подбросило на постели. Как же она не подумала, что надо позвонить Миреле и Нике — узнать, все ли у них в порядке! Лера, скорее всего, из дома не выходила. Все-таки лучше ей тоже позвонить. С другой стороны, если эта машина охотилась за ней, Катей, то не могла же она оказаться сразу в нескольких местах? Все равно спокойнее позвонить и убедиться, что все нормально. О происшествии не рассказывать, не пугать на ночь глядя, для звонка найти какой-нибудь благовидный предлог. Например: была в ванной, кто-то звонил на городской, не успела подойти, это не ты звонила? Не ахти, но сгодится.

«Девочки» оказались дома и в порядке. Уже повесив трубку, Катя вдруг подумала, что вообще-то надо было рассказать. Предупредить, чтобы были осторожнее. Звонить еще раз не было сил. С этим можно было подождать до завтра.

Итак. Что выяснилось за последнее время? Да ничего же не выяснилось, в том-то и беда! Маша утверждает, что Мирела в ту ночь была с Гариком. Леночка утверждает, что с Гариком была Маша. То есть, по ее словам, получается скорее не «с Гариком», а «у Гарика». В любом случае, ясно, что Маша крутилась где-то около этого сарая. Там же были Леночка и Андрей. Мирела признаёт, что получила письмо от Маши, но утверждает, что не писала никаких анонимок, и возмущается.

Письмо это Машино… Вообще какая-то квинтэссенция бреда. Во всех отношениях, с какой стороны ни посмотри. Ну например — даже если это была бы правда, про Мирелу и Гарика, хотя поверить в это совершенно невозможно, хоть ты тресни, — при чем здесь Гарикова смерть? Кому бы понадобилось его убивать? Васе — из ревности? Рахметов превратился в Отелло? Вася в виде Отелло — это, надо сказать, полный блеск! Леночке? Но Леночка, скорее, убила бы Мирелу, разве нет? Да, может, его и не убивал никто! А заслонка? А что — заслонка? Пьян был, ошибся… Да то-то и оно… не так уж он был пьян…

Так, дальше. Андрей — страстный противник катынских разоблачений. Значит, ему нужно было остановить Гарика — не дать ему вернуть Васе гильзы и медальон. Вообще говоря, это — мотив. Несколько странно, что он так откровенно высказывался на эту тему за столом… Но, с другой стороны, он ведь ничего не планировал заранее. Не планировал и не мог, потому что узнал об этих гильзах и о том, что они у Гарика, прямо там, за этим самым столом. Минутный порыв, импровизация… Хорошо, допустим. Допустим, что это он. Но что, интересно знать, шарахнуло его спустя столько лет? И потом — что бы я ни думала, я никак не могу это доказать, а он не может этого не понимать. Зачем же, спрашивается, давить меня машиной? И при чем здесь Женька?

Нечего было и надеяться уснуть. Глаза закрыть — и то не получалось: под веками сразу начинали проноситься фары. В конце концов Катя плюнула, оставила бесплодные попытки, зажгла ночник и достала из книжного шкафа «Анну Каренину».

Дочитала до возвращения Анны из Москвы в Петербург, до «…чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки». Вот-вот, нервы и колышки… Только на даче речь шла совсем не об этом. А о чем? Кто его знает… И тут она вдруг заснула.

Идиотский разговор с Никой. Она позвонила на следующий день, ближе к вечеру. Сказала, что поговорила с Андреем и хочет посоветоваться.

— Давай посидим где-нибудь, а, Кать? Ты как?

Выходить из дома не было ни сил, ни желания. От вчерашнего происшествия осталась в основном ужасная усталость и разбитость во всем теле. Шишку удалось спрятать под волосами.

— Я себя как-то так чувствую… не очень. Может, зайдешь ко мне?

— Простыла?

— Ну да… Что-то вроде того.

Рассказывать о вчерашнем по-прежнему не было сил. С одной стороны, конечно, эгоизм и свинство. А с другой — что, собственно, она могла им сказать? Ходите по улицам осторожнее? А конкретно? Опасайтесь проезжающих машин? Так они их и так опасаются, как всякий разумный человек. Только нагнала бы страху и паники.

Ника появилась минут через сорок, принесла апельсины — витамин С. Поболтали с Варькой, попили чаю, потом Варька ушла, оставила их вдвоем.

— Ты, Кать, правда как-то сегодня не очень… — сказала Ника, оглядывая ее с беспокойством. — Тебе бы, наверно, лечь?

— Нет, я ничего. Давай рассказывай.

И Ника рассказала. Она поговорила с Андреем, и он ей все объяснил.

— Там понимаешь, какая история, — Ника торопилась и явно нервничала, — мать ушла от отца, когда Андрею было лет восемь, что ли… Понимаешь, просто взяла — и ушла, новая семья, новая жизнь и все такое. Мужская такая модель. Андрея отец вырастил, не женился, чтоб его дополнительно не травмировать. Всегда вдвоем, все только для сына. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Катя. — А при чем здесь Катынь?

— А вот при чем. Очень просто все. Мирка угадала — он этого Сопруненко родственник! Племянник. Тот Сопруненко, ну который энкавэдэшник, — брат Андреева отца, старший брат, очень намного старше, как-то всю жизнь его поддерживал, очень помогал. Андрей говорит, для отца это катынское дело — нож острый, красная тряпка. Именно катынское почему-то. Позор, говорит, на всю нашу семью на эн поколений вперед. Отцу, как ты понимаешь, сто лет в обед. И потом, он вообще больной. Первый инсульт лет десять назад был, если не больше.

Кате сделалось ужасно неуютно.

— И что, Ник? Он тебя убедил, да? Если так рассуждать, то и Нюрнберг совершенно ни к чему. У всех, знаешь, родители, дети.

— Какая ты, Кать! — Ника резко вскочила с дивана. — Ничего он меня не убедил! Наоборот… наоборот, я его убедила. Он сказал, что больше не будет писать, если для меня это так важно.

— Боже мой, — пробормотала Катя, — какой-то детский сад. Ты что, не понимаешь, что человек или способен такое написать, или не способен? Одно из двух.

Ника отвернулась и какое-то время молча смотрела в окно. Потом, все так же не глядя на Катю, сказала:

— Очень мне с ним здорово. Понимаешь? Как никогда и ни с кем. Самое странное, что с ним тоже так раньше не было. Не знаю, в чем тут дело. Гормоны, должно быть. Но сейчас… что-то невероятное, передать тебе не могу. А Илья на меня уже сто лет внимания не обращал…

Ну что тут скажешь? Катя вздохнула и развела руками.

— Ладно, Ник… Что я тут, в самом деле… что я тебя воспитываю? Твое дело, в конце концов. — И вдруг добавила неожиданно для себя самой: — Я вот что… Мне бы нужно с ним встретиться.

— С кем? С Андреем?

— Да.

— Это еще зачем?

— Спросить хочу, что он делал той ночью возле сарайчика, где Гарик…

— Ты что, хочешь сказать… Погоди, ты что, думаешь, это мог быть он?

— Я пока ничего не хочу сказать. Я хочу спросить. Понимаешь? Спросить! Он мог что-нибудь видеть. Потому что — он там был, это факт.

— Кать, послушай… — с запинкой проговорила Ника, голос звучал почти жалобно. — А может, там и не было ничего? Может, правда несчастный случай?

— Может, и не было. Кто же лучше меня понимает, что все мое здание воздвигнуто на песке? И все-таки, все-таки… Все-таки поговорить с ним нужно.

Весь этот разговор привел Катю в какое-то странное состояние. Опять какие-то нервы и колышки. Ей хотелось немедленно что-нибудь сделать: то ли вскочить и побежать куда-то, то ли схватить Нику и хорошенько встряхнуть. Тормоза какие-то грозили отказать.

— Меня вчера машина сбила, — глядя на Нику в упор, тихо сообщила она.

— Что-о? То есть как?

— Вот так.

— Как это? Где?

— Тут, недалеко, в двух шагах, на бульварчике.

— А как же ты?..

— Да ничего… Мне повезло — я там в яму одну провалилась. — Катя подумала и откинула со лба волосы. — Вот.

Ника, разинув рот, смотрела на шишку.

— Коленки разбила, ногу разодрала — и все. Жутко повезло. Так что вот. Может, конечно, тоже несчастный случай…

— Господи-Господи-Господи… — забормотала Ника. — Что же это такое делается? Возьмешь у меня телефон или хочешь, чтобы я за тебя договорилась?

— Договорись сама, ладно? — попросила Катя. — Скажем, на послезавтра, если получится.

Тут у нее был свой расчет. Не было никаких гарантий, что Андрей согласится отвечать на ее вопросы. То есть встретиться-то он, скорее всего, согласился бы в любом случае. Так ей, по крайней мере, казалось. А вот дальше… И с ее-то стороны это ведь был очередной поиск того — не знаю чего. Никакого конкретного плана. Словом, Кате нужно было его добровольное сотрудничество, и что-то подсказывало ей, что проще всего этого добиться через Нику. Если Ника попросит его поговорить, ему будет сложно отказаться. Захочет проявить себя с лучшей стороны. Катя, во всяком случае, на это надеялась.

Ни Грише, ни Варьке о наезде рассказывать не стала.

Он не нравился ей с самого начала. Чистая правда — еще до дачи, до всех этих разговоров. Еще тогда, когда прибился к их компании сто лет назад. А почему — неизвестно. Ничего в нем особенно плохого вроде бы не было. Ну например, не понравился энтузиазм, с которым он призывал их вести себя благородно. Самому-то ему, в общем, ничего не грозило. Глядя отсюда, она бы сказала, что это смахивает на провокацию, но тогда ничего подобного ей в голову не приходило — просто не понравилось, что лезет, и все.

Не нравился тогда, не понравился и на этот раз. Впрочем, теперь, конечно, уже не скажешь, откуда что идет. Какая уж тут непосредственная реакция — после этой его статейки. Катя старалась не подавать виду.

Встретились в кафе на Никитском бульваре, днем. Катя пока была не готова выходить из дома вечером. По дороге ей пришло в голову, что с момента получения анонимки она была в кафе и ресторанах больше, чем в иные полгода. Андрей помахал ей рукой из-за столика — высоченный, бородатый, даже сидя за столиком, выглядел огромным.

Очередной кофе, очередной обмен репликами насчет быстротечности времени: «давно все это было… когда мы с тобой последний раз виделись?.. неужели тогда, у Васи на даче?.. неужели с тех пор — ни разу?..». Тут Катя решила, что пора приступать.

— Андрей, а кстати о даче, о том вечере? Я хотела тебя спросить… Пожалуйста, не удивляйся. Я понимаю, это может показаться странным… Все равно… — Господи, как же я мямлю! — Скажи, пожалуйста, что ты делал той ночью в саду?

— Хм… До ветру ходил, извини за прямоту. А что такое?

Разумеется. Даже это «до ветру» почему-то мерещилось Кате заранее.

— Ничего особенного. Сейчас… А скажи, пожалуйста, ты там кого-нибудь видел?

Андрей вытащил из кармана пиджака трубку. Точно, он всегда курил трубку, Катя и забыла. Вытащил пакетик с табаком, стал набивать.

— Давай уточним. Там — это где?

— В саду, ночью, — она секунду подумала и добавила: — У сарайчика, где Гарик спал.

Трубка раскурилась. Андрей вынул ее изо рта и посмотрел на Катю с любопытством.

— У сарайчика, в сарайчике… Видел. Хотел бы я знать, твой-то какой тут интерес?

— В сарайчике? Ты к нему заходил?

— С чего бы? К мужикам, знаешь ли, равнодушен.

— Ты же сам сказал: «в сарайчике».

— Через окно. И опять же — если ты чего подумала, подглядыванием тоже не увлекаюсь, просто очень уж она выглядела странно.

— Кто?

— Маша ее, по-моему, звать. Такая… чудноватая. Полная такая… В общем, так. Вышел, ночью. Стою у дерева… сама понимаешь. Потом решил пройтись туда-сюда, два шага буквально, башку чуть-чуть проветрить, хмель разогнать, выпили-то как следует. Вдруг вижу — кто-то стоит. Почему она меня не заметила — не спрашивай. Видимо, совсем не до того было. Ну и я, с другой стороны, особо не шумел. Сначала я ее со спины видел, а потом она повернулась слегка… вполоборота примерно. Тут я понял, кто это. Смотрю — а она в пальто на голое тело, пальто распахнулось… И стоит неподвижно, на одном месте, а холодно… Лица толком не разглядишь, но мне показалось — вид какой-то безумный, что-то такое… малонормальное. Бормочет что-то. И тут она раз — и прямо в сарай. Ага, думаю. А что ж это я между ними ничего не заметил? Ну то есть совсем ничего! А меня этот Гарик сильно интересовал вообще-то, — неожиданно добавил он.

— Да? А что так?

Андрей отмахнулся:

— Неважно. И тут вдруг еще одна появляется, маленькая такая блондиночка — та, что к нему вечером приезжала. Лена, да? Налетела на меня с разбегу: «Вы не знаете, где Игорь?» Я показал. Она заглянула в окно, и я за ней следом тоже, а там как-то странно. Сидит на кровати, голову опустила, руки свесила между коленями — и сидит. Пальто распахнулось, грудь голая. А с его стороны — никакого движения. И Лена эта стоит и смотрит. Я подумал: надо бы ее увести. И увел.

Все сходилось с Леночкиным рассказом. Отсюда, видимо, следовало, что Леночку, по крайней мере, можно исключить из числа, так сказать, подозреваемых. «Так сказать», потому что без «так сказать» — это когда точно знаешь, что преступление имело место. Да, можно исключить… если, конечно, она не выбралась со своей терраски и не сходила к сарайчику еще раз… Но это вряд ли. Слишком мало времени оставалось до утра. К тому же несколько человек она разбудила своим приездом — где гарантия, что они заснули опять? Нет, слишком рискованно.

Андрей курил трубку и молча смотрел на нее, ждал продолжения. Он-то как раз запросто мог заскочить в сарайчик до появления Маши. Постучался, сказал: извини, можно к тебе, на два слова?.. И что? Подошел к печке, на глазах у Гарика закрыл заслонку? А Гарик сидел себе и смотрел, как он это делает? Тут не хватало какого-то компонента. Сейчас бы поймать его на чем-нибудь, на какой-нибудь неточности, несовпадении… Вот была бы красота! Но — ни малейшей надежды. Как же это делается-то, черт побери?

— Так почему все-таки Гарик тебя интересовал? — спросила Катя.

Показалось, что он не хочет отвечать, или правда?

— Как тебе сказать… — пробормотал он в конце концов. — Характер такой странный… Вроде такой смелый, принципиальный. Василий ваш ему больше других доверял. А с другой стороны, что-то такое шаткое, непрочное совсем, немужское… эмоций, что ли, слишком много… романтик такой… романтический герой. Не Остап — Андрий. Но вообще-то аут бене, аут нихиль[5], конечно.

— Когда ж ты успел его так хорошо узнать? Весной пятого курса? Мы же общались-то всего ничего!

— Успел…

Он задумался и замурлыкал что-то себе под нос. Катя прислушалась. Песнь Сольвейг. «И ты ко мне верне-ошься, мне сердце говорит…» Про Нику, что ли?

— Успел, да… — повторил он. — Я вас всех хорошо помню. То есть не вас, а нас. Смешные такие, молоденькие… Перепуганные до смерти.

— А ты, конечно, ничего не боялся, — огрызнулась Катя и тут же сообразила, что он сказал: «нас».

— Ну почему же? Боялся, конечно. Просто я к той истории прямого отношения не имел. Странная, между прочим, история… Вот скажи, Кать, ты никогда не задумывалась, почему все так обернулось?

— Что именно?

— Ну высылка эта… и что всё замяли. Собрание это несостоявшееся.

— Как же, конечно, задумывалась.

— Ну и?

Катя пожала плечами.

— А что — ну? У дьявола своя логика, я не специалист.

— То есть прямо-таки никаких предположений? Ни одного?

— А у тебя есть, что ли?

Он широко улыбнулся, глядя на Катю в упор, и покачал головой.

— У меня-то? Да нет, откуда?

Катя вдруг подумала: что за бред! Что они такое обсуждают? Другой век на дворе, другая жизнь, другая планета. Какое все это имеет значение, спустя столько лет? Но ведь он пытается мне что-то сказать? Или просто заговаривает зубы?

— Только одно… — Андрей попыхивал трубкой, по-прежнему пристально глядя на Катю. — Если черт кому-то и ворожит, то очень часто чьими-то руками.

Катя вдруг ужасно разозлилась. Какая-то гадость из прошлого подползала и засовывала щупальца за шиворот, холодная медуза.

— То есть ты хочешь сказать, что у Васи были заступники в Комитете госбезопасности? Так? Давай называть вещи своими именами. Хотя я совершенно не понимаю, почему мы об этом говорим. Но это ладно, это неважно. И кто же эти добрые люди? Друзья его отца? — И не выдержав: — Или, может быть, друзья твоего родственника?

По крайней мере, перестал улыбаться.

— Мой родственник к Васиному аресту отношения не имеет. Он к тому времени уже давно был не у дел. А вообще я тебе так скажу: в этой стране у каждого второго какой-нибудь такой родственник.

— Но не все заступаются за них так рьяно.

Да что же это, в самом деле? Кате хотелось стукнуть себя по лбу. За информацией она сюда пришла, а не мораль читать.

— Я не буду больше об этом писать, — мрачно сказал Андрей. — Ника тебе, вероятно, уже сообщила. Очень надеюсь, что у нас с ней на этот раз получится. Предлагаю сохранить дипотношения.

Катя неопределенно кивнула и сделала знак официанту. Ей хотелось спросить что-нибудь вроде: «Тебе было очень важно, чтобы Гарик не передал Васе эти вещи?» — но это не имело никакого смысла. Всю дорогу домой она злилась. Он как-то сбил ее с толку, завел, заставил говорить совсем не о том. И только потом, уже у самого дома, она вдруг подумала: а почему он не удивился? Почему не задал мне самого естественного вопроса: зачем? Зачем тебе, Катя, знать, что я делал ночью в саду десять лет назад?

Хорошо, ну а Грише-то как объяснить разодранные ноги? Тигр напал в зоопарке? Бешеные коты? Очень странно выглядят эти царапины, никак не придумаешь правдоподобного объяснения. Катя подумала: ничего не поделаешь, видимо, придется рассказать все как есть. И рассказала.

Гриша испугался. Испугался так явно и так сильно, что Катя, грешным делом, даже обрадовалась.

— Понимаешь, какая петрушка, — мрачно сказал он. — По всем канонам, я должен тебя уговаривать бросить это дело как можно скорее. Беда в том, что я совсем не уверен, что это поможет.

— Именно! — подхватила Катя. — Хорошо, что ты понимаешь. Не мы же все это начали! Вдруг ни с того ни с сего — анонимки, потом — Женька. Черт, что-то же все-таки должно было запустить этот механизм. Не может же просто так, на ровном месте!.. Машино письмо по времени отлично подходит, конечно, только это никуда не ведет. Да, кстати, насчет Маши… Я тут еще с одним человеком встречалась…

И она рассказала о встрече с Андреем.

— Так что теперь мне совершенно необходимо еще раз встретиться с Машей, — подытожила она, — и спросить, что все это значит. С ума сойти, вообще-то. Что это за механизм такой: подставить на свое место кого-то другого, а потом этому другому еще и письмо написать. Вытеснение с замещением, да? Но дело в том, что к этой Маше никак не подберешься. Отцу, разве что, опять позвонить? Интересно, зачем Андрей о Васе заговорил? Я даже потом подумала: знаешь — может, он на себя намекал? В смысле — что это он ему помог?

— Как это? — удивился Гриша. — Ему сколько лет тогда было?

— Двадцать… один, я думаю.

— Ну вот. Как он мог помочь? Кто он, по-твоему, такой?

— Может, не сам. Может, через кого-то. Но знаешь, что очень странно. Он совсем не удивился, что я его расспрашиваю про дачу и про сарайчик. Как будто так и надо. Как Леночка. Но Леночка-то прямо так и сказала: я думаю, что его убили. А этот — нет.

Гриша осторожно провел пальцем по ее ноге между царапинами.

— Больно?

— Да нет, сейчас уже совсем чуть-чуть, почти прошло.

Гриша задумался.

— Скажи, пожалуйста, — вдруг спросил он, — об этих гильзах, что, правда никто не знал, что ли?

— Странно, да? Ну Васька — ладно, Васька — железный человек. Он мне тогда сказал: и еще кое-что. И никому с тех пор не говорил, кроме Гарика. Но и Гарик все эти годы молчал, вот что удивительно. То есть, что он молчал до перестройки — это я понимаю. Но он ведь и потом молчал — до самого Васиного приезда.

— Ну это, в конце концов, не так уж странно, — возразил Гриша. — Обещал молчать — и сдержал обещание. А вот почему он их с собой на дачу не привез?

— Не помню! Он как-то объяснил, очень разумно. Слушай! — вдруг воскликнула она, захваченная новой идеей. — А вдруг он что-нибудь с ними сделал? Отдал кому-нибудь тайком от Васи? Леночка говорит, он ужасно изменился, помнишь? Может, он Васю боялся, не знал, что говорить?

— Кому он их отдал? Врагам, интервентам? Конкурирующему изданию? Не знал, что говорить Васе, и поэтому стал плохо обращаться с женой?

— Гришенька! — с чувством произнесла Катя. — Ты у меня, как сито, как фильтр, — спасибо! Просеиваешь мои бредовые идейки!

— Ты что, обиделась? — изумился Гриша.

— Бог с тобой! Я серьезно! Меня куда-то несет и несет с этой историей, просто не знаю, совсем соображать перестала. Но вообще, между прочим, то, что Леночка описывает — вот это вот, как он разом изменился, — действительно непонятно. Если, конечно, она не вчитывает дополнительный смысл туда, где его нет… Почему-то мне кажется, что не вчитывает. Что с ним могло случиться?

— А с Васей ты не хочешь поговорить? — предложил Гриша. — Вдруг он чем-нибудь поможет?

— С Васей… — замялась Катя. — Да с Васей, понимаешь, какая история… Мирелка его от всех ограждает. Не хочет, чтобы его беспокоили. А она меня и так еле-еле простила.

— Ты куда?

— Пить хочется.

— Подожди, я принесу.

Гриша встал и пошел на кухню. Вернулся, неся стакан с водой, протянул его Кате и сказал, как будто продолжая прерванную мысль:

— А если уж говорить о странностях, то самое странное вот что… — у него вдруг сделался совершенно растерянный вид. — Забыл… Потерял мысль.

Катя фыркнула:

— Вот-вот. А я так все время. Вернись на кухню — может, вспомнишь.

— Да ну тебя, Катька. Что же это было-то?.. Ну шут с ним… Обещаешь пока ходить по улицам только при дневном свете и только там, где людно?

— Обещать-то я обещаю, — вздохнула Катя. — Куда ж я денусь? Вот только хотелось бы знать точное определение слова «пока».

— А так как дневной свет давно весь вышел, сегодня ты останешься у меня.

— Гришенька… Давай еще не сегодня, а? Скоро, обещаю. Давай ты сегодня меня отвезешь? Или можно такси вызвать…

Гриша молча кивнул и начал одеваться. Обиделся. Глупо, конечно. Да что там — ужасная глупость. Варька — взрослый человек, все понимает и, разумеется, не думает осуждать. Да и не только в Варьке дело, если уж совсем честно. Поехать во Владимир — это пожалуйста. Вообще — любое путешествие. А вот такая ночевка ни с того ни с сего — это что-то вроде декларации о намерениях. И Варьке — сигнал в этом духе. И потом, где тут граница? Если я ночую у него сегодня, то почему не завтра и не послезавтра? Примерно так. Катя все еще не была готова. Очень свою независимость ценила.

Еще со двора увидела в окнах свет и обрадовалась: Варька дома. Очень ясно представила: сидит на кухне, пьет чай и читает, накручивая прядь волос на палец — такая привычка, с детства. Так и оказалось. Катя налила себе чаю и присела рядом. Варька отложила книжку, сидели на кухне, пили чай, болтали о разных разностях. Вдруг Варька рассказала: Антон помогал проводить соцопрос, что-то вроде практики, там был вопрос об отношении к советской власти. Выяснилось, что какой-то огромный процент населения по ней скучает. Ничего нового в этой информации не было, обычно Катя старалась пропускать такое мимо ушей, но тут ее почему-то разобрало.

— Славные, милые люди! Я вот чего не могу понять. Ну хорошо — свобода их не волнует, на это им наплевать. Ладно, пускай. Но по чему именно они скучают, вот что мне хотелось бы знать. По очередям километровым? По прилавкам с морской капустой, от пола до потолка? Представляешь: магазин, а там — морская капуста, штабелями, и больше ничего. Говорят, полезно, но все-таки — на любителя. А в сортире — газета резаная вместо туалетной бумаги. Атлантида, мать их. Ничего ведь не помнят — только что были моложе и что у них… ну в общем, ладно.

— Стоял, — хихикая, закончила Варя. — Это точно. — И добавила, вдруг посерьезнев, совсем другим тоном: — Мам, а вот ты в последнее время часто фотографии смотришь, вспоминаешь… Это ведь тоже, в каком-то смысле… Может, у тебя кризис?

— Кризис у меня, наверное, есть, — согласилась Катя. — Как же без кризиса? Но вот эти фотографии и эти воспоминания — это совсем не то, поверь мне. Я тебе как-нибудь потом объясню.

«Если эта идиотская история когда-нибудь кончится, — думала она, ложась спать, — я попробую объяснить тебе, что я совсем не собиралась оживлять эту мумию, этого Франкенштейна. Это сделалось помимо меня и, в общем, против моей воли. Конечно, прошлое никуда не девается, все мы родом из детства и так далее и тому подобное, но когда оно так бесцеремонно вторгается в настоящее, вот это уже просто черт знает что. Вплоть до машины, которая на тебя наезжает, потому что когда-то, сто лет назад… — что? То-то и оно, что неизвестно что. Это-то я и пытаюсь понять и никак не могу».

Совсем не помешал бы хоть какой-нибудь план, но где ж его взять. Значит, придется без плана. Позвонить Лерке, узнать телефон Машиного отца. Катя задумалась: как объяснить, зачем он ей понадобился? Ввести Леру полностью в курс дела? Пока она соображала, стоит это делать или не стоит, позвонил не кто иной, как Маша. Так она, собственно, и сказала в тот раз: позвоню сама.

— Ну что, Кать? — начала она с места в карьер. — Поговорили с Мирелой?

— Поговорили, — сказала Катя. — Я хотела тебя спросить…

— Погоди, — перебила Маша. — Давай не по телефону, а? Давай лучше встретимся и обсудим все в спокойной обстановке. Может, заедешь?

— Далековато, Маш.

Катя испытала прилив легкого раздражения. Как она себе это представляет? Что я в любой момент брошу все и понесусь во Владимир? Перевод и так из-за всех этих дел двигался в два раза медленнее, чем предполагалось.

— До Кузьминок-то? Ладно тебе!

— Ты в Москве? — удивилась Катя.

— Да, я приехала отца навестить… и еще тут дела всякие.

— Это другое дело, — сказала Катя. — Тогда — конечно.

Дверь открыл худой сутулый старик в спортивных штанах и махровом халате. От него отчетливо пахло спиртным.

— К Маше? — спросил он, пристально оглядывая Катю с головы до ног. — Вон туда проходите.

Сам он пошел следом и попытался нырнуть в комнату вместе с ней, но Маша встала в дверях, загородив вход.

— Папа, нам надо поговорить.

Старик посмотрел с неудовольствием, но послушался и ушел.

— Я тут заранее все сюда принесла, в свою комнату. — Маша показала на чашки и включенный в сеть чайник. — А то будет каждую секунду соваться, не даст покоя. Давай налью.

— Спасибо.

Катя взяла чашку и устроилась в низком кресле. Маша села напротив.

— Ну, рассказывай.

— Я говорила с Мирелой… — медленно начала Катя.

— Ну и?

— Она говорит, что ничего этого не было. Ни в ту ночь, ни вообще. Никогда между ней и Гариком ничего не было.

— И ты ей, конечно, поверила? — Маша как-то странно скривилась.

— Погоди, — отмахнулась Катя. — Тут другое… Так вышло, что я поговорила еще кое с кем… С несколькими людьми. С двумя то есть. Они оба говорят одно и то же. Что видели тебя той ночью в сарайчике…

Маша отставила чашку и сцепила руки на коленях. Катя молчала и ждала ответа, давая ей собраться с мыслями. Прошло секунд тридцать.

— Маш? — не выдержала Катя. — Это правда?

— У тебя ж, ты говоришь, два свидетеля, — Маша принялась хрустеть пальцами, не расцепляя рук.

— Хочешь поговорить об этом?

— Хочу! — это неожиданно прозвучало почти как вскрик.

В ту же секунду раздался стук в дверь.

— Маш, ты чего там?

— Иди-иди, все в порядке.

Катя откинулась на спинку кресла и стала ждать дальше.

— Вася не виноват, — вдруг сообщила Маша. — Он из лучших побуждений, по доброте душевной. Жалел меня. Что ты все одна да одна? А я за ним, как хвост, как собачонка. Но я никогда не надеялась ни на что. Сны иногда снились… но сны — что? Сны сами по себе. Я на него молилась прямо. Но не надеялась, я же все понимаю… И всегда, все те годы, я знала: скоро придет и отберет насовсем. Смотрела: нет, это еще не та, и эта не та, и эта. Ну а потом… сама знаешь. Ты думаешь, я ее ненавидела? Не-а. Совсем нет. Я так его любила, что на нее тоже хватало. Я в нее тоже влюбилась, если хочешь знать, за ним следом. Дура ненормальная. Хотя переживала, конечно, тоже. Ревела. Непонятно говорю?

Катя сделала успокаивающий жест: понятно, мол, не беспокойся. Маша на нее почти и не смотрела.

— На меня никто никогда внимания не обращал. Мужики… никогда, никто. До Гарика… А потом Гарик… ну ты, наверное, сама тогда видела.

Кате стало сильно не по себе. Гарик развлекался, «будил женшину», а для нее все это, выходит, было всерьез? Кошмар какой-то. И они все тоже хороши, развлекались вместе с ним.

— Гарик-то сам мне не очень, — продолжала Маша. — Мне вообще никто, кроме Васи… Но все равно приятно. Я тогда тушь купила… для глаз… А потом Вася уехал. И Мирела. И я никого из вас больше не видела, до той самой ночи. — Она помолчала, как будто собираясь с духом. — А той ночью… я просто так вышла. Спать не могла совсем. Столько лет не виделись! Просто подышать вышла, знаешь, голову остудить… Шла мимо сарайчика, что-то мне послышалось. Заглянула, а зачем — сама не знаю. Из чистого любопытства, просто так. Ну и увидела. — Снова пауза и похрустывание пальцами. — И вот тут, Кать, со мной что-то подеялось. Передать тебе не могу. У нее Вася был, понимаешь? Вася! А она, сучка, шлюха… мало ей! И выбрала из всех как раз того, кто меня хоть как-то… Нет, не могу про это… Я в дом вернулась, тихонько. И вот, представляешь: сижу на топчанчике — и ненавижу, ненавижу изо всех сил. Мне бы, дуре, тогда сразу Васю разбудить, — она с горечью покачала головой. — А я чего-то растерялась. И тут слышу — дверь тихонько открылась и закрылась. Пришла, значит. То есть я подумала, что это она пришла, потому что — кому ж еще? И все — Васе уже не расскажешь. Потому что — кому он поверит? Ей или мне? Понятно кому. И тут, Кать, в меня как будто бес какой-то вселился. Веришь ли, я даже про Васю в тот момент забыла. Хочу знать, как это, причем сейчас, сию минуту, хоть ты тресни! Тридцать лет скоро, хватит уже! Раз он так, раз он ее… то пусть меня тоже. Не бревно же я, в конце-то концов, все, что нужно, у меня тоже имеется. Посидела-посидела, а потом пальто накинула и пошла…

Она умолчала о том, что под пальто ничего не было. Катя, разумеется, не стала уточнять. С ней самой творилось неладное. От Машиного рассказа потянуло чем-то таким сильным и первобытным, что… Катя с изумлением почувствовала тянущий зуд в низу живота. Очень кстати. Только этого не хватало. Она тряхнула головой, стараясь отогнать наваждение.

— А дальше что было? — спросила она, изо всех сил стараясь, чтобы голос ее не выдал.

— Ничего, — Маша как-то сникла, как будто из нее выпустили воздух. — Не было ни-че-го. Он не проснулся.

— Как — не проснулся?

— А вот так. Очень просто. Я вошла, вижу — он спит. Села на кровать — спит. Потрогала за плечо — глаз не открыл, что-то такое промычал, повернулся на бок — и все. И так это, я тебе скажу, глупо было — просто сил никаких нет. У меня сразу весь запал вышел. И все. Сразу слабость какая-то, сил совсем не стало. Сижу на кровати и встать не могу. А он лежит рядом, у меня под боком, и спит как убитый.

Катя невольно вздрогнула.

— А потом я встала и ушла, — не замечая, продолжала Маша. — Но меня хорошо шарахнуло. На следующий день еле встала. Голова чугунная. И блевала — как будто выблевывала из себя всю эту штуку, гадость эту. Как будто душа от чего-то избавлялась.

— Еле встала?

Вышло почему-то почти шепотом. Голос, что ли, пропал? Катя откашлялась.

— Душа? Избавлялась? Маша, ты, наверное, не понимаешь. Голова, тошнота… ведь это симптомы.

— Симптомы чего?

— Отравления. Угарным газом. Ты там была не очень долго, поэтому поблевала — и все. А он, наверное, к тому моменту уже надышался, потому и проснуться толком не мог.

— А-ах! — Маша прижала ладони к щекам и в первый раз за все время разговора взглянула на Катю. — То есть он уже… То есть я еще могла…

— Ну ты же не знала… Откуда ты могла знать?

— Ниоткуда. Все равно… жуть. Вот жуть какая…

Обе умолкли, переваривая информацию. Маша скорбно качала головой.

— От нее все зло, — вдруг сказала она, и в глазах у нее полыхнула неизжитая злоба. — Это из-за нее он соображать перестал и печку закрыл не тогда, когда надо. А ты ей веришь! Почему ты ей веришь, а мне — нет? И всегда так!..

— Маша, — Катя пыталась говорить спокойно и веско, — это же не о том, кто с кем больше дружит. Мы же не в детском саду. Ну вот скажи, Гарик и Мирела — тебе самой это не странно? Разве ты не знаешь, что для Мирелы Вася тоже — царь и бог, как для тебя, примерно?

Сказано было неосторожно. Катя испугалась, что сейчас последует взрыв возмущения. Однако Маша слушала с напряженным вниманием и молчала.

— Чтобы она изменила Васе — и где? Прямо у него под носом! И с кем? С Гариком, который никогда ее не интересовал, ни секунды, да ты сама знаешь!.. Ну как это может быть? Я ее спросила, да. Ты бы видела, как она обалдела от такого предположения!

— Не знаю… — угрюмо пробормотала Маша. — Может, ей от него что-то нужно было.

— Он бы и так для нее все сделал.

— Ну, я не знаю. Я что видела — то видела.

— А не могла ты ее с кем-нибудь спутать?

— С кем? С Никой-крошкой? С Лерой-блондинкой? С тобой, Кать?

Звучало убедительно. И было бы совсем убедительно, если бы не ярость, сверкавшая в ее взгляде при каждом упоминании Мирелы. А так — черт его знает… Даже хуже: не только ярость, а какое-то светлое безумие… нет-нет да и проскочит в голубых глазах…

Влюблена была в Мирелу, говорит… Ну да, а в какой-то момент жизни эта влюбленность перешла в ненависть, которой, по сути дела, и была с самого начала, и чем сильнее была влюбленность, тем непримиримее ненависть. И письмо, конечно, отсюда… И по-прежнему совершенно непонятно, как это сочетается с монашеством.

— Маш, а ты сюда… надолго? — вдруг спросила Катя, сама не очень понимая зачем.

— Пока неизвестно, — Маша снова упорно отводила глаза. — Там видно будет.

Катя возвращалась домой усталая и в состоянии крайнего недовольства собой. Ну что ты будешь делать… Типичная белка в колесе. Не в смысле: занята, верчусь как белка в колесе. Нет, в самом прямом смысле. Очень похоже. Бегу, изо всех сил перебираю лапами, совершаю телодвижения — и не двигаюсь с места. Могла Маша сама закрыть эту чертову заслонку? Могла, почему бы и нет. Зачем в таком случае рассказывать, как блевала на следующий день? Как — зачем? Это как раз элементарно, Ватсон: получается, что к ее приходу там уже было угарно, иными словами заслонка была уже закрыта. Ну хорошо, а Мирка? Могла Мирка это сделать? Могла, хотя совершенно непонятно зачем. Катя вдруг поймала себя на том, что ей проще поверить в то, что Мирела закрыла заслонку, чем в то, что она переспала с Гариком. Вот странно! В убийство то есть проще поверить, вот бред!..

А Андрей? Мог? А вот это, пожалуй, зависит от того, была ли там Мирела. Потому что если ее там не было, то у него была куча времени, а если была, то… то он мог заскочить в промежутке между Мирелой и Машей. Велик ли шанс не столкнуться ни с той ни с другой? Совсем невелик. А также не следует упускать из виду, что, несмотря на все Машины заверения, это могла быть не Мирела, а кто-то еще. Вот это — именно это! — мы и называем истинным бегом белки в колесе.

И ведь за все это время, вдруг подумалось ей, никто из них меня не послал. А могли бы. Вполне могли бы. Почему-то никто не удивлялся моим расспросам, все отвечали как миленькие. И я, надо сказать, накопила за это время кое-какую информацию. Только вот не в коня корм. Потому что я не знаю, как ее использовать — это раз. А два… Два… Все эти куски информации от разных людей… они никак между собой не связаны, и потому ничего не работает, потому выходит, что от них нет никакого толку.

Маша ненавидит Мирелу и пишет ей письмо, требует покаяния, угрожает разоблачением, Мирела, получив его, не понимает, о чем речь. Зато все мы, включая Мирелу, получаем анонимки. Андрей не хочет, чтобы гильзы перешли из рук в руки, он покрывает своего родственника и почему-то намекает, что у Васи должны были быть покровители. Леночка все это время считает, что Гарика убили. Гарик за несколько дней до дачи становится сам не свой. За несколько — это за сколько, кстати? Во всяком случае, не тогда, когда приезжают Вася с Мирелой. Плюс наезды эти жуткие. Если бы удалось связать между собой хоть пару ниточек из этого шизофренического клубка… Не может быть, чтобы не было совсем никакой связи, и если я ее не вижу, то это значит, что я неправильно думаю.

А вообще, по-хорошему, надо было их всех записывать на диктофон. Что-то ведь цепляло в этих разговорах, возникало минутное ощущение, что проскочила какая-то искра, что-то существенное. Могло, конечно, и показаться. Беда в том, что теперь уже не проверишь. Потому что — попробуй вспомни! Хотя… Они бы, наверное, не согласились… чтобы на диктофон. И вообще — какой диктофон, о чем я? Чепуха какая-то.

Расстояние от машины до подъезда она преодолела в два прыжка. Вообще говоря, в этом промежутке автомобилю-убийце взяться было неоткуда, но страх был детский, иррациональный: вот сейчас я поверну голову, а оттуда — фары, прямо в лицо — и на меня…

И, только войдя в подъезд, вдруг подумала: позвольте, а почему я боюсь именно машины? В подъезде, например — ни души, в углах темно, страшно. Сверху, на лестнице зазвучали шаги, показавшиеся зловещими. В эту минуту открылся лифт, оттуда вывалилась какая-то развеселая компания. Катя кинулась вперед, продираясь сквозь них, расталкивая, бормоча извинения. Потом трясущимися руками вставляла ключ в замок… Ввалилась в переднюю, села на корточки у стенки, пытаясь отдышаться. Из комнаты выскочила Варька, зажгла свет, вытаращила глаза:

— Мам, ты чего?

— Ключи уронила, — Катя изо всех сил старалась, чтобы голос звучал естественно. — Все в порядке.

Но все было совсем не в порядке. Невозможно жить, шарахаясь от собственной тени.

Катя стояла под душем и пыталась осмыслить происходящее. Струи изо всех сил лупили по коже, это помогало опомниться, и через какое-то время она с удовлетворением почувствовала, что страх уступает место злости. Ну в самом деле, что же теперь — сидеть в четырех стенах? Полностью подчинить жизнь этому безобразию? Нет уж, так не пойдет. Необходимо что-то придумать. Эта метаморфоза ее устроила, такое настроение могло оказаться куда более продуктивным.

Она вылезла из душа, завернулась в халат и пошла в спальню. Всё — завтра. Сейчас — несколько страниц перед сном и спать. На тумбочке возле кровати лежала, дожидаясь своего часа, «Анна Каренина». Катя протянула руку. Ну давай, Лев Николаевич, сделай доброе дело! Основную загадку я решить не в состоянии — может, по крайней мере, вспомню, из-за чего был сыр-бор. Почему-то же это не дает мне покоя.

А впрочем, я же не нанималась читать ее для практических целей. Могу я почитать просто так, для удовольствия? Например, перескочить на какое-нибудь особо любимое место. Скажем, вот это. Обед у Облонских, второе — удачное — объяснение Левина с Кити. Прекрасный выбор. Отсюда и начнем.

Вот они все сидят в гостиной и не могут найти тему для разговора. Всем неловко.

Пришел запоздавший Степан Аркадьич и сразу понял, что «дело без него идет плохо». Заговорил с одним, с другим и в одну минуту «так перемесил все это общественное тесто, что стала гостиная хоть куда».

«— Неужели ты опять был на гимнастике? — обратился он к Левину, левою рукой ощупывая его мышцу.

Левин улыбнулся, напружил руку, и под пальцами Степана Аркадьича, как круглый сыр, поднялся стальной бугор из-под тонкого сукна сюртука.

— Вот бицепс-то! Самсон!»

Катя глазам своим не поверила. Просто с ума сойти! Ведь это именно то, что я безуспешно пытаюсь вспомнить все это время! Ну как это может быть? То есть достаточно не сообщать Богу о своих планах, что ли? Стоило решить почитать просто так, перестать искать это место — и пожалуйста, тут как тут. Самсон, ну конечно — Самсон!

Имя сработало как ключ, дверь отворилась, и картинка разом предстала перед глазами, вся целиком. Как будто она действительно шагнула в комнату.

Неяркий свет лампы в гэдээровском плафоне. В этом доме сто лет ничего не меняли. Кресло-качалка, венские стулья, деревянная лошадка. Два продавленных диванчика, пара кресел, диванные подушки на полу. Они сидят в кружок, кто на чем, как попало, пьют кто водку, кто вино и болтают. Почему-то речь заходит о спорте — о том, как относятся к спорту у нас и в Америке. Вася говорит, что американские профессора ходят в спортзал, его тоже совратили, не устоял, и вот — накачал себе бицепсы неизвестно зачем. Гарик протягивает руку, щупает его мускулы и говорит с шутливой завистью: «Ну надо же! Самсон!»

Тут же начинается второй акт: те же и Сашка. Говорит что-то вроде: низкопоклонник ты, Гарик. С какой стати иудея приплел? Чем тебе Илья Муромец не угодил? Говорит вроде бы в шутку, но Женька осаживает его довольно резко, и становится ясно, что за этим стоят какие-то давние и совсем нешуточные разногласия. Кто-то еще что-то говорит, не вспомнить кто и что. Нетрезвые все. Завязывается странный разговор, на повышенных тонах: патриотизм истинный, патриотизм ложный, это, Сашенька, вообще не патриотизм, а идиотизм, вот что это такое. В какой-то момент вступает Мирела и говорит… Ужасно странно, в сущности, она говорит. Может, и идиотизм, но кое у кого правда нет ничего святого. Что-то в этом духе. А особенно странно тут вот что: Вася-то совсем иных взглядов, а она обычно Васе не противоречит. И сейчас вид у него крайне удивленный.

Еще одна странная деталь. Андрей — тот самый Андрей, который через полчаса станет нападать на тех, кто позорит Родину-мать, в этом разговоре тоже нападает на Сашку. И все это время Гарик смеется, машет рукой, пытается что-то сказать, но его все время перебивают. Наконец ему удается прорваться, и он говорит: «Братцы, да вы чего! Этот Самсон из нашего русского классика Льва Николаича Толстого! Из “Анны Карениной”!» — «Нет в “Анне Карениной” никакого Самсона! — бушует Сашка. — Не морочь голову!» — «Ну как же нет, когда есть? Примажем?» И, кажется, примазали, тут Катя точно не помнила. «Тащите книжку, — орет Гарик. — Вась, есть тут “Анна Каренина”? У каждого приличного человека должна быть на даче “Анна Каренина”!»

«Анна Каренина», как выясняется, есть. Собрание сочинений Толстого, дореволюционное издание, — Мирела об этом напомнила на днях, когда были в гостях у Леры. Кто-то из них ее приносит — Вася или Мирела, Гарик находит нужное место, с торжеством его демонстрирует, жестикулирует возбужденно — и опрокидывает на книжку бокал красного. И тут Мирка начинает кричать.

Почему? Она сказала: из-за книжки. Конечно, из-за этого можно было расстроиться. Вася, как и положено вежливому хозяину, говорил что-то вроде: ничего страшного, бывает, ну что ж поделаешь. А Мирела вышла из себя. И это опять-таки было странно — она всегда все делала так же, как он, следом за ним. «Симбиоз», — говорил Илья. Нет, тут должно было быть что-то еще. И это странное выступление: «ничего святого»…

И вдруг ее осенило. Ощущение было поразительное. Разрозненные кусочки пазла все-таки оказались частями одной и той же картины, они задвигались, съехали с места и стали вставать на свои места. По крайней мере, некоторые из них. Картина почти сложилась. Оставалось проверить ее на аутентичность, убедиться, что она имеет отношение к реальности, и если так, то решить, что делать с новообретенным знанием. Причем временно отключив эмоции. Потому что знание это было, в общем, ужасно.

Однако утром она проснулась совсем в другом настроении. Наступило отрезвление. Во-первых, то, что с вечера, в предсонном состоянии, казалось очевидным, при дневном свете выглядело очень и очень сомнительным. Все было зыбко, неубедительно, фантастично. Несерьезно, одним словом. Нельзя было этого не видеть. С другой стороны, у придуманной ею теории — если это можно назвать теорией — было одно достоинство. Большое. Неоспоримое. Она позволяла свести воедино факты, доводившие ее до исступления как раз тем, что их невозможно связать между собой. Скандалы на даче, рассуждения Андрея, Машино письмо, рассказ Леночки… А это, вообще говоря, дорогого стоило. И тем не менее она не могла не признать, что источник гармонии — ее собственная воспаленная фантазия. Ее собственная голова, уставшая от противоречий и искавшая только повода, чтобы начать сопрягать.

Это во-первых. А во-вторых, Катя вдруг осознала еще одну очевидную вещь. Даже если бы в этой теории что-то было или, скажем, если бы она нашла какое-то другое решение… Этого все равно было бы недостаточно! Знать — недостаточно. Нужны доказательства и возможность этими доказательствами пригрозить. Только так можно остановить того, кто на них ополчился.

Зато утром, по крайней мере, было не так страшно, как вечером. Катя позавтракала, заварила кофе и приказала себе перестать прокручивать в голове одни и те же мысли. Получилось не сразу, но все-таки получилось. Она села за компьютер и с ходу, не вставая, перевела несколько страниц. Отпила кофе, потянулась, очень довольная собой, и тут зазвонил телефон.

Катя посмотрела на него с неприязнью, почти не сомневаясь, что последует какая-нибудь пакость. И ошиблась. Новость была отличная. Звонила Ника, которой только что звонила Лера. Женьке стало настолько лучше, что теперь ее можно навестить. Конечно, проблем все еще оставалась куча. Фактически ей предстояло заново учиться ходить. И все-таки, все-таки… Главный ужас, кажется, был позади.

— Сегодня там только родственники, — говорила Ника. — А нам, конечно, лучше не всем сразу. Мы подумали так: завтра ты и я, по очереди, чтоб не толпиться. В приемные часы. А Лера с Миркой — послезавтра. Тебе удобно?

— Да-да, очень хорошо! Что принести, как ты думаешь?

— Не знаю. Федя говорит, все есть. Морс какой-нибудь, наверное. Или фрукты.

Катя сварила клюквенный морс, остудила, перелила в бутылку с надежной крышкой. Купила груши и сливы, всё упаковала и поехала в больницу. В палату она вошла, очень волнуясь, на цыпочках. Ей все мерещилась перебинтованная безжизненная голова на белой подушке. Ничего похожего, к счастью! Женька полусидела в кровати, опираясь спиной на подушки. Бритая голова с чуть отросшим ежиком, бледные ввалившиеся щеки — зрелище, конечно, прежалостное, зато глаза — живые, это Катя сразу заметила. Женька приветственно махнула рукой.

— О, Катька! Иди сюда, садись. Что ты притащила? Говорили же тебе: ничего не надо, все есть!

— Да это так… Ерунда всякая. — Катя проглотила застрявший в горле комок. — Морс, попить просто… кисленький…

— От ненормальная! Ну спасибо. Вообще-то морс — это хорошо. Давай садись. Рассказывай, что там, на воле.

Минут десять они болтали о всякой всячине. Разумеется, у Кати и в мыслях не было упоминать о своих подозрениях. Но Женька вдруг спросила сама:

— Послушай… а письма эти… помнишь? Господи, как будто в другой жизни… Ничего не выяснилось?

— Нет, — отводя глаза, пробормотала Катя. — Да мы как-то про это забыли…

— Да-а? Серьезно? — Женька смотрела с сомнением. — А то я тут подумала… а что если на меня не случайно наехали?

К этому Катя не была готова. Никто не давал ей специальных указаний, но из общих соображений, она предполагала, что человека, недавно вышедшего из комы, лучше не волновать. Кроме того, ей неизвестно почему казалось, что Женька не может отчетливо помнить события, предшествовавшие катастрофе. Какие-то смутные медицинские познания, как выяснилось, не имеющие отношения к действительности…

— Не знаю, Жень, — она постаралась выглядеть удивленной. — Мне как-то в голову не приходило. Знаешь что? Ты давай выздоравливай, а там будем вместе разбираться.

Кое-как выкрутилась. Неизвестно, поверила Женька или нет, но настаивать не стала.

Снимая в вестибюле бахилы, она на секунду потеряла равновесие и пошатнулась. Чья-то рука вежливо подхватила ее и помогла сесть на холодную мраморную скамейку. Катя подняла глаза — Андрей.

— Я жду Нику, — сообщил он, опережая ее вопрос.

— А как же?.. — Катя растерянно оглянулась. — А, наверное, она — на лифте, а я по лестнице спустилась. Разминулись.

— Да, наверное, — тон был прохладный, но любезный. — Ну как она?

— Женя? Боюсь говорить, но вроде ничего. Ладно, я, пожалуй…

Катя встала, собираясь попрощаться, — и вдруг, неожиданно для самой себя, передумала.

— Андрей, — начала она, усаживаясь обратно на скамейку, — я хотела тебя спросить… Ты сказал… ну, что черт ворожит чьими-то руками… Помнишь?

— Угу.

— Ты что-то знаешь? Пожалуйста, скажи мне.

Прозвучало неприятно-просительно. Андрей хмыкнул:

— Откуда ж мне знать?

Серые навыкате глаза смотрели насмешливо. Катя вдруг ужасно разозлилась, на себя — в первую очередь. Нашла тоже время и место. Да и вообще — нашла, кого спрашивать.

— Извини, — она снова встала. — И всего хорошего.

— Откуда ж мне знать? — повторил он, как будто не замечая ее маневра. — Нет, знать я ничего не знаю. Я просто думал об этом… много. Сядь, а?

Катя присела, всем своим видом давая понять, что готова вскочить в любую минуту.

— Я как-то не очень понимаю, с какой стати мы сейчас об этом… — сказал Андрей. — Но раз уж ты спросила… Ты представляешь, хоть примерно, как я не хотел этой публикации?

— Какой этой? Дневника?

— Ну да. Понятно было, что до нас мало что дойдет. Но все-таки. Люди «голоса» слушали.

Катя пожала плечами. Что-то в его манере вызывало непреодолимое желание противоречить. Она взяла себя в руки и сдержалась.

— Для Васьки отец — что? Абстракция, идолище поганое, вылез невесть откуда. А мои — тут, рядом, живые, теплые, добрые. Короче — очень не хотел. Что ты на меня так смотришь? Думаешь: не я ли стукнул?

Катя снова пожала плечами. Она уже не рада была, что связалась. Информации — ноль, зато, кажется, намечалась исповедь. Без этого она легко могла обойтись.

— Думаешь, — со странным удовлетворением констатировал Андрей. — Ну да, да, была такая мысль. Мучился ужасно. Мечтал, чтоб оно как-нибудь само… без моего участия. И вдруг р-раз — так и вышло. То есть я понимал, что его так или иначе загребут, только мне-то надо было, чтобы дневник конфисковали. А про цацки я тогда не знал. Как, впрочем, и все вы, кроме Гарика.

«А вот интересно, — подумала Катя, — что его вдохновляло на лужайке в Измайловском? Когда он уговаривал нас не сдаваться? Нечистая совесть? Или просто радость переполняла от простоты решения? Да какое это имеет значение…»

— К чему я все это говорю? Я тогда об этом много думал… и потом тоже. Кто-то сдал его очень вовремя — как раз, чтобы перехватить материал.

— За ним наверняка следили. Он встречался с разными людьми. С теми, кто делал «Хронику», например.

— Это верно. Но смотри дальше. И давай говорить серьезно, а не про всякую там дьявольскую логику, которую понять нельзя. Это не разговор. Он — кто? Солженицын? Буковский? Буковский, впрочем, сначала хорошо посидел. Кто о Ваське знал? Да никто! Ты скажешь: материал у него в руках оказался очень серьезный. Ну и что? Дневник они отобрали, а что у него в голове что-то осталось — так не проще ли было его в лагере сгноить?

— Бывали такие случаи, — перебила Катя. — Бывало так, что человеку говорили: или сам едешь на Запад, или мы тебя — на восток.

— Из тюрьмы-то? После ареста? Нет, Кать, их предупреждали заранее. После отсидки, перед вторым арестом или вообще, так сказать, вместо.

И снова, снова, снова начинался этот бред. Безумие какое-то, честное слово. О чем мы говорим, что обсуждаем? И в каких деталях! И — нет, не надо, никакого тут нет сладострастия, одна мерзость! Вокруг ходили люди с озабоченными, встревоженными лицами, снимали и надевали бахилы, доставали что-то из сумок, сдавали и забирали пальто. На этом фоне разговор о том, что было сто лет назад, вдруг показался Кате особенно нелепым. И главное, сама его затеяла, идиотка. На что надеялась, спрашивается?

— В общем, я к чему все это говорю. Любопытно, конечно, кто за вашей компанией в университете приглядывал. Но, с другой стороны, Васю-то сдать мог кто угодно. Тот же Гарик, например. Почему нет? Мирела бы освободилась. Или могли, как ты говоришь, со стороны «Хроники» выйти. Не суть. А вот потом… Кто ему потом помог и почему — вот это по-настоящему интересный вопрос. А кто-то помог, это точно, и не говори мне ничего, Кать. Чудес не бывает. Таких, во всяком случае. Там была какая-то другая игра, которую нам не видно. Тут надо изнутри смотреть. Интересно, конечно, хотя интерес этот теперь уже… м-м… чисто академический, скажем так.

— Ну и бог с ним, — сказала Катя. — Я думала, вдруг ты что-то имел в виду, когда говорил…

Она заторопилась уходить. Не хотелось встречаться с Никой. То есть не с Никой, а втроем. Ника будет присматриваться напряженно: как ты к Андрею? Не смягчилась? А ей — что? Не ее это дело вообще-то. Пусть себе получают удовольствие. А притворяться неохота. Да и не получится.

На улице было приятно — потеплело, но еще не развезло. Катя решила пройти часть дороги пешком. Шла, вдыхая полной грудью, и размышляла. Разговор получился вполне бессмысленный, конечно, но… Не очень-то она и рассчитывала получить от него новую информацию. Но вот это — «другая игра, которую снаружи не видно» — это, во-первых, совпадало с ее внутренним ощущением, а во-вторых, нисколько не противоречило некоторым выводам, к которым она успела прийти. Больше того — именно к этому все и должно было сводиться.

Прекрасно, замечательно — и ни на шаг не сдвигает с мертвой точки. Если снаружи не видно, то нужен кто-то, кто посмотрел бы изнутри. Инсайдер нужен, одним словом, да где ж его взять? Одна мыслишка навязчиво лезла в голову, хотя Катя и отгоняла ее как бессмысленную и к жизни неприменимую. Был вообще-то один инсайдер, участвовавший в тех событиях столетней давности. Володя. В том, что он инсайдер, она практически не сомневалась. Но что с того? Допустим, он согласится с ней поговорить… а он, очень возможно, согласится… Во имя старой дружбы, как-нибудь так. Но ведь этого мало. Чтобы ответить на ее вопросы, пришлось бы признаться и назвать все своими именами. Конечно, сто лет прошло, и для него все это уже давно не имеет никакого значения, люстрация у нас, кажется, никому не грозит, ничем он не рискует… А все-таки прямой разговор может быть неприятен. И даже скорее всего.

Ей вдруг пришло в голову, что вообще-то это не совсем правомерно — называть его участником тех событий. Он был в курсе, да… но как могло получиться, что он исчез именно тогда, когда ими заинтересовались всерьез, когда, казалось бы, за ними нужен был глаз да глаз? Не исчезать он должен был, а дружить особенно интенсивно. Впервые к ней в душу закралось сомнение: а что если она ошиблась, ошибалась все эти годы? Она подумала: вот! вот об этом-то исчезновении и нужно его спросить. Очень может быть, что как раз тут кроется что-то важное. То есть нужно было бы, если бы она решилась с ним поговорить, а она как раз наоборот все больше склонялась к тому, что это бесполезно.

Все-таки вечером, разговаривая по телефону с Никой — обменивались впечатлениями о Женьке, Ника мялась, не решаясь спросить об Андрее, — Катя упорно делала вид, что не замечает, и злилась и на себя, и на нее — потом бросила как бы между прочим:

— А знаешь, кого я среди всех этих дел почему-то вспомнила? Володю Савельева. Странно все-таки: был человек — и пропал, начисто, неизвестно где, неизвестно что…

— Почему это он пропал? — удивилась Ника. — Ничего он не пропал. Очень даже известно. На юрфаке он, замдекана.

— Да? А я не знала…

Катя слегка расстроилась: в глубине души она надеялась, что Ника ей помочь не сможет. И другие тоже не смогут. И вопрос отпадет сам собой. Она вспомнила, что, кажется, даже слышала когда-то об этом замдеканстве. Вытеснила из памяти, значит… потому что идти-то к нему не хочется. Но и сидеть, как барон фон Гринвальдус, тоже, знаете ли…

Она сразу подумала, что если пойдет к нему, то исключительно официальным путем — секретарша, запись на прием и все такое. Наверное, можно было как-то исхитриться и достать домашний телефон, но она решила этого не делать. Во-первых, не хотелось объяснять, зачем он ей понадобился. Вообще не хотелось ни с кем делиться всем этим, кроме разве что Гриши. Во-вторых, из кабинета будет, в случае чего, проще уйти, да и ему будет проще ее выгнать, если на то пошло. Чтобы никаких сантиментов, никаких законов гостеприимства, ничего такого. Надо будет спросить его как-нибудь так: почему ты так резко откололся от нашей компании, когда началась вся эта история с Васей? Как-нибудь так… Чтобы звучало достаточно прозрачно, но оставляло пространство для маневра. Если он начнет ссылаться на разлад с Никой, сказать: спасибо, все понятно, — и откланяться. Скорее всего, так оно и будет, процентов на девяносто. А что если он вместо ответа спросит: а что это ты спохватилась сто лет спустя? Ответить уклончиво: это сложно, я потом объясню.

Все это значило, разумеется, что решение принято. Записаться оказалось просто. Через два дня Катя отправилась в университет.

В приемной не было никого, кроме секретарши — поджарой пожилой дамы в темно-зеленом деловом костюме. Дама попросила Катю присесть. «Владимир Игоревич примет вас через пять минут». Катя послушно присела на удивительно советский кожаный диванчик и стала озираться по сторонам. Диванчик был, кажется, единственным предметом, перекочевавшим из прошлого, — все прочее выглядело современно и довольно шикарно. Катя поерзала на скользкой коже, устраиваясь поудобнее, и попыталась придумать хотя бы, с чего начать разговор. Однако в голову с чего-то полезли совершенно посторонние мысли. Например, такая: узнает ее Володя или не узнает. Казалось бы — тут ведь не шутки, тут на жизнь покушаются, надо же — думать о такой ерунде! А вот поди ж ты! Очень будет неприятно, если не узнает. Еще не давала покоя какая-то мелодия, привязавшаяся с утра. Что-то ужасно знакомое, еще чуть-чуть — и вспомню, но никак не вспоминалось.

Дверь кабинета отворилась, оттуда вышла еще одна сушеная дама, кивнула секретарше, прошла мимо Кати, постукивая каблучками и чему-то улыбаясь, и удалилась. Дверь открылась снова, и на пороге возник мужик средних лет, седоватый, лысоватый, в дорогом костюме. Вопросительно посмотрел на секретаршу, перевел взгляд на Катю, всмотрелся, сощурился — и вдруг превратился в Володю.

Секретарша сказала:

— Это к вам, Владимир Игоревич.

Володя кивнул и сделал приглашающий жест. Катю обожгло: не узнал! В эту минуту он вдруг застыл на месте, вглядываясь, и в самом прямом смысле открыл рот от изумления:

— Ну ничего себе! Катерина! Вот это номер, чтоб я помер! Какими судьбами? Заходи, заходи давай!

Кабинет был здоровенный, состоял из двух частей — «рабочей зоны» и «зоны отдыха», как сказал Володя. В «зоне отдыха» стояли огромные, мягкие кресла. Он усадил Катю в одно из них и засуетился: кофе? коньяк? виски? потанцуем? Катя вежливо отазалась, хотя выпить хотелось — для храбрости. Володя устроился в кресле напротив.

— Ну, рассказывай! Как ты, что ты?

Было как-то странно: он удивился, конечно, но как-то… недостаточно, что ли, — только в первый момент. А теперь расспрашивал ее как ни в чем не бывало, как будто в самом факте ее появления не было ничего необычного. Катя быстренько выдала краткую сводку событий за истекшие сто лет.

— Не замужем, значит? — уточнил Володя.

Катя покачала головой.

— Нет.

— Как дочка? Школу, небось, уже кончает?

— Какая школа! Она на третьем курсе.

— Да-а?

Вот тут он удивился как следует. А Катю вдруг осенило: вот оно что! Он подумал, что она пришла пристраивать дочку на юрфак. Потому и удивился ее появлению в меру. Его, должно быть, часто просят. Повисла странная пауза. Катя решила, что отступать некуда.

— Володя, я хотела спросить у тебя… Пожалуйста, не удивляйся… — начала она, машинально оглядываясь на дверь. — Помнишь, тогда, когда все это началось… с Васей… Почему ты тогда перестал с нами общаться?

Он внимательно смотрел на нее со странным выражением, то втягивая, то выпячивая губы. Она вспомнила: он всегда так делал, когда решал для себя какую-нибудь непростую задачу. Ну давай же, спроси, зачем мне это знать, что на меня нашло сто лет спустя? Однако он молчал. Катя взялась за сумочку и собралась уходить.

— А могу я спросить… — вдруг начал он. — Какое это имеет значение, когда столько лет прошло? Чего это ты вдруг спохватилась?

Ага, в точности, как она себе представляла, и даже теми же словами.

— Я хочу кое-что понять, кое в чем разобраться. Исключительно для себя, — она постаралась выделить последнюю фразу. — Это трудно объяснить, но мне это важно…

А уходить несолоно хлебавши все-таки придется…

— Тэ-эк-с, — протянул он. — Ну, в общем, если я правильно понимаю, мои отношения с Никой тебя не особенно интересуют. «Догадался проклятый. Всегда был смышлен…» Ну хорошо… Попробуй понять. Такое было время… Так сложилось. Но если ты думаешь, что мне это нравилось — ну вот что я при вас гувернером, так сказать… то тут ты глубоко ошибаешься. Вообще-то я обычно другими делами занимался. А тут… с самого начала соскочить хотел… ну или почти с самого, только не знал как. Ребята там, сама понимаешь — не попросишь, своих условий диктовать не станешь. Вообще, Кать, знаешь, хорошо бы тебе понять. Вам от меня больше пользы было, чем вреда. Я ведь вас всех любил. Я вас прикрывал все это время. Хотя, с другой стороны, если всерьез, то чего там особенно прикрывать-то было? Книжечки, пьесенки?

Он почему-то сказал именно так: «пьесенки», как бы по-польски. Вообще он как будто все больше воодушевлялся, оживлялся. Катя мучилась: ну почему «пьесенки», что такое?

— Я знал, что они вообще-то на это… сквозь пальцы, до поры до времени. А вот когда Васька начал эту свою бодягу, вот тут я понял: все, надо уматывать, кровь из носу. Потому что тут — Сцилла и Харибда, тут уже не шутки. Причем тут надо было быстро, пока это дело не всплыло. Уматывать срочно, но как? Всю голову сломал, ты не поверишь — спать перестал!

Катя слушала, боясь пошевелиться.

— Ну это, конечно, делается как-нибудь так, под примерно таким соусом: не пора ли мне какое-нибудь другое задание? Что я все с этим детсадом? Решился, поговорил, в конце концов. Но, честно говоря, был уверен, что скажут: сиди и не рыпайся. И вдруг, представь себе, ничего похожего. Пожалуйста, говорят, только предлог чтоб какой-нибудь благовидный. А тут как раз Ника стала погуливать с Андреем, очень кстати. Я воспользовался.

Он помолчал, потом наклонился к Кате и произнес как-то особенно веско, с особой интонацией:

— И если ты, Кать, думаешь, что это я Ваську сдал, то опять же глубоко ошибаешься. Не делал я этого. У него, конечно, так или иначе шансов не было — при том, как он себя вел и с кем встречался, но я его не сдавал. Просто — чтоб ты знала, для протокола.

А Катя вдруг подумала: вот она — причина, по которой он не послал меня с самого начала. Все — ради этой фразы: «я его не сдавал». И что самое интересное, подумала она, очень может быть, что это неправда. Наверняка предупредил кого надо — именно потому, что у Васи шансов не было. Как он мог допустить, чтобы такая информация пришла из другого источника? Никак не мог.

Ну хорошо, подумала она. Коли так, то надо ковать железо, пока горячо.

— Все-таки, как ты думаешь, — почему-то она говорила очень тихо, словно боясь его спугнуть, — что это могло значить? Почему тебе разрешили? Ведь должна быть какая-то причина…

Володя усмехнулся:

— Ты, Кать, правда не догадываешься или притворяешься? Причина тут могла быть одна. Кто-то другой по вам работал, а я у него, видимо, только под ногами путался на том этапе. Кто-то, кому доверяли. Серьезное дело доверили. Но вот кто — вот тут я, надо сказать, в тупике. Как был тогда, так до сих пор и остался. Я тогда, грешным делом, думал: может, Андрея ей специально подсунули, Нике-то. Но это уж прям анекдот какой-то — чтоб через одну и ту же девицу…

— То есть ты все это время, как ты выражаешься, «по нам работал» и не знал, что есть кто-то еще?

— А ты считаешь, что агентов друг другу представляли, что ли? Вот умора! И главное дело, наверняка ведь книжки об этом читала! Штатные-то — и те не все друг друга знали.

Катя открыла рот, чтобы спросить: «А ты — штатный?» — но передумала. Какая, к черту, разница? Того, что ей было нужно, он явно не знал.

— Другое дело, — задумчиво продолжал Володя, — что непонятно, кто это из-за вас так сильно беспокоился. То есть в итоге-то оказалось, что было из-за чего беспокоиться, но никто же не знал заранее, что Васька выкинет.

Он на секунду замолк, откинувшись в кресле, потом вдруг хлопнул себя руками по коленям и снова наклонился вперед, глядя на Катю затуманившимся глазом.

— Интересное было время — правда, Катюх? Видишь, до сих пор есть о чем подумать. Я, знаешь, часто все это вспоминаю. Как там Ника-то?

— Ничего, неплохо, — пробормотала Катя.

— Я слышал, она с Ильей? Во как все повернулось.

— Они разошлись.

— Да? Это что ж — Илюха никак не успокоится? Или она?

— Не знаю, — Кате совсем не хотелось вдаваться в подробности.

— Да, времена занятные… — повторил Володя и вдруг, без всякого перехода: — А все-таки — что случилось?

— В каком смысле?

Она, разумеется, прекрасно понимала в каком, но тянула время, еще не зная, как станет отвечать. Володя хмыкнул:

— Ну ты же не просто так пришла, правда? Что-то же тебя подвигло? Эй, у тебя с собой диктофона случайно нет? Ты уж не разоблачать ли меня собираешься?

Катя открыла было рот, собираясь заверить: никакого диктофона, не беспокойся, но вовремя заметила, что он откровенно веселится.

— Шучу! Никому это сейчас не интересно, слава тебе Господи! Так все-таки в чем дело-то, а?

А она вдруг подумала: какая, в сущности, разница, что отвечать. Скажу что попало — и откланяюсь. Вот уж с кем мне точно детей не крестить. Ничего нас не связывает, даже общего прошлого у нас нет, хотя может показаться, что есть, но какое же оно общее?

— Не могу объяснить, — сказала она. — Так бывает, ты, может быть, знаешь. Фотографии попались под руку. Одно вспомнилось, другое, третье. Куча деталей, а логики нет. Не складывается картинка. Мне это не дает покоя. Вот, собственно, и все.

Он пожал плечами.

— Все бывает, конечно. Тебе виднее.

Последнее прозвучало как: «Не хочешь говорить — не надо!» — и он, кажется, даже слегка надулся, но Кате было не до того. Она выбралась из кресла и стала решительно прощаться.

У самой двери он зачем-то вручил ей свою визитку.

От разговора остался странный осадок. Не надо, наверное, было с ним так — как будто по-приятельски. Что касается толку, то его, с одной стороны, не было, а с другой… может, кое-какой и был, это необходимо было додумать.

Потому что, по сути дела, они оба — и Андрей, и Володя, хоть и не сказали ничего такого, чего бы она не знала сама, по сути дела, кое-что подтвердили — ту самую мысль, которая засела у нее в голове какое-то время назад, с того самого Самсона. Во всяком случае, никоим образом ее не опровергли. А это уже кое-что. Все, что они говорили, как раз хорошо укладывалось в схему…

Конечно, не все понятно. Да и не могло быть. Тут есть такие детали, которые никто не мог знать, кроме тех, кто прямо замешан. Но было и такое, до чего можно попытаться дойти своим умом. Например: почему Женька? То есть можно сказать и так: почему именно мы двое из всех — именно она и я? Но про себя-то она, кажется, как раз понимала. Тут был, смешно сказать, ее слишком пристальный интерес к скандалу из-за Толстого. Ее намерение внимательно перечитать «Анну Каренину» и вспомнить, из-за чего произошла суета. Намерение, о котором, заметим, было объявлено вслух. Ну и конечно, ее визит к Леночке, о котором она тоже от большого ума сообщила всем желающим. Плюс ее неиссякающий интерес к этой истории.

Так что с ней-то, в общем, понятно. Но вот Женька? Почему — Женька, которая вообще ни сном ни духом, ее и в Москве-то не было, только-только вернулась из Питера… И тут ее осенило. Из Питера! Ну конечно же! Вот что не давало ей покоя еще после первого разговора с Машей! Письмо пришло из Питера, Маша попросила какую-то паломницу… И тут же, как разряд электричества, другая мысль: Господи, так что же — выходит, все это правда?

Замечательно все-таки все это в голове устроено. Вот я выстраиваю, выстраиваю свою концепцию — но, выходит, в глубине души в нее не верю, не могу поверить? Вот она подтвердилась случайной деталью — и я в себя не могу прийти от изумления.

Она подумала: а ведь с таким подходом я далеко не уеду. В ближайшее время от меня потребуются конкретные действия, решительные действия, а значит, надо забыть об эмоциях, отрешиться от эмоций или как там это было у большевиков? Факты, голые факты и ничего, кроме фактов.

Варька начала беспокоиться. Посматривала искоса, колебалась, потом пошла напролом, приступила с вопросами:

— Мам… скажи, пожалуйста, что с тобой делается?

— А что со мной делается?

— Ну я же вижу. Ты какая-то не такая. Как будто все время думаешь какую-то думу, причем нелегкую.

— Чому я не сокил…

— Вот именно. Я серьезно.

Катя сказала: очень трудный перевод, все время ищу нужное слово — знаешь, та стадия, когда погружаешься полностью, почти невозможно отвлечься. Варька вроде бы удовлетворилась, а скорее — нет, потому что Катя все равно время от времени ловила на себе ее тревожный взгляд.

С Гришей было еще сложнее — именно потому, что он знал подоплеку и ждал, что она будет держать его в курсе событий. Грише она сказала честно: мне кажется, я знаю, что произошло. Мне нужно додумать совсем немножко… проверить кое-что… дай мне чуть-чуть времени, и я все тебе расскажу. И — нет, проверка не опасна, просто надо найти кое-какие бумажки.

Это была почти правда. Теперь все упиралось в эти бумажки. Другое дело, что найди она их, тут же пришлось бы думать, что делать дальше, но так далеко Катя пока не заглядывала.

Значит, следующим номером нашей программы — что? Это, впрочем, довольно очевидно. Вариантов немного. Один вариант, собственно. Звонок Леночке, разумеется, больше ничего не придумаешь.

На этот раз Леночка заметно удивилась:

— Катя? А что?.. Неужели выяснила что-нибудь?

Кате показалось, что она ее разбудила. Вот так, с места в карьер, иногда наскакивают со сна.

— Как тебе сказать… Не то что выяснила… Но у меня есть кое-какие идеи. Надо кое-что проверить. И мне, видимо, понадобится твоя помощь, если ты не возражаешь.

— Моя? Ну пожалуйста, конечно. Я, правда, не очень понимаю, что я тут могу…

— А я тебе сейчас скажу. Ты разбирала тогда Гариковы вещи?

— Разбирала, конечно, — сказала Леночка. — Куда ж денешься. Но видишь, в чем дело… Эти штуки, гильзы эти и медальон — они ведь маленькие очень. Это ж как иголку в стоге сена. Мы все перерыли, весь дом, но все без толку.

— Мы? — машинально переспросила Катя.

— Ну да, мы с Васей…

Тут же обнаружилась милая подробность: сама Леночка об этих гильзах ничего не знала, Гарик ей ничего не рассказывал. Уже потом, после его смерти… через некоторое время позвонил Вася, все рассказал, попросил помочь. Но они так ничего и не нашли.

— Так что вот, — закончила Леночка, — я бы рада помочь, но не знаю, боюсь, не смогу. Я и Нике говорила. Она тебе не передавала, что ли?

— Ника?

— Ну да, она тут тоже звонила, интересовалась…

Катя растерялась и на мгновение потеряла нить.

Ника? Это еще что такое? Ника… Андрей… Неужели я ошиблась? Но нет, так невозможно. То есть не то невозможно, что я ошиблась, это как раз возможно, хотя странно… уж очень все хорошо сходится… сходилось до сих пор. Невозможно менять коней на переправе, переключаться с одного на другое, недоразобравшись. Значит, Нику временно побоку, Нику — на потом…

— Я не о гильзах, — сказала Катя. — Я о бумагах.

— О бумагах?

— Ну да. Ты разбирала его бумаги? Там должно было остаться много всего, вся его работа. Компьютеров-то почти ни у кого еще не было.

Леночка как будто смутилась.

— Понимаешь… Я несколько раз приступала, но так и не смогла. Не знаю даже, как объяснить. Папки, папки, гора целая… знаешь, такие — с тесемочками. Жизнь, Гарикова жизнь, огромный кусок. Понимаешь? А я к этой жизни — ну никакого… никаким боком. Буквы, слова, а смысла нету, то есть он есть, конечно, но не для меня. Для меня — как иероглифы. А ведь он рассказывал что-то, я слушала, интересно было. Но это все было уже обдуманное, отобранное, может, даже специально для меня отобранное… такое, знаешь, чтобы я понимала и чтобы поувлекательнее. В общем, не было у меня сил на это. А бумаг знаешь сколько? Два чемодана! Буквально. Я их в два чемодана запихала и все разом отдала.

— Кому? — затаив дыхание, поинтересовалась Катя.

— Галкину. У Гарика аспирант такой был — Костя Галкин. Гарику он нравился, они дружили.

— Мне нужно с ним связаться, — твердо сказала Катя. — Поможешь?

— Конечно. Сейчас найду телефон.

— Спасибо! — Катя немного подумала. — Знаешь, Леночка, ты позвони ему заранее, если можно. Скажи, придет, мол, такая-то, от тебя, пусть не пугается. Можешь еще сказать, что я ни на какие архивные находки не покушаюсь.

— Хорошо, Кать, конечно, все сделаю. А… на что ты покушаешься? В смысле — что ищешь? Секрет?

— Да нет… Это не то, что секрет, а… как бы тебе объяснить… Если там нет того, что я ищу… если я ошибаюсь… Тут ведь живые люди замешаны. В общем, давай подождем, ладно?

— Подождем, конечно. Ты только позвони мне потом, скажи: нашла — не нашла.

Костя Галкин оказался симпатичным, носатым, с маленькой, аккуратной бородкой. Он сидел в кресле напротив Кати, перекатывая в губах незажженную сигарету. Время от времени дверь комнаты приоткрывалась, и раздавались какие-то восторженные детские вопли. Костя наставлял на дверь нос, шикал в притворном гневе, и дети исчезали, помирая со смеху.

С Катей он был приветлив, но все-таки слегка насторожен. Она подумала, что винить его в этом трудно — визит, в сущности, был более чем странный.

— Да, я разобрал все его бумаги, — сказал он, отвечая на Катин вопрос. — А что, собственно, вас интересует?

Хм… как бы это подобраться к сути дела?

— Скажите, пожалуйста, чем он занимался в последнее время?

Костя смотрел удивленно.

— Тем же, чем и всегда. Восемнадцатым веком. Екатерина, Россия, Франция, либертинаж… Да вы скажите, что вас интересует.

Катя вздохнула.

— А вы не знаете, двадцатым веком он не занимался? Совсем?

Костя взглянул с острым любопытством.

— Интересно, что вы спрашиваете. Вообще-то да, занимался в какой-то мере. Но это было… ну я не знаю — хобби какое-то такое… полухобби. В самое последнее время… вы понимаете. Незадолго до смерти. Может, вы помните — был такой момент, когда все архивы открылись, ненадолго правда. Гарик тогда очень вдохновился. Как и все мы, впрочем… Но что он там нашел, я не знаю. Потому что, видите ли, в чемоданах ничего такого не было. В чемоданах — только основная работа, восемнадцатый век.

Опять лбом в стенку. И до чего же глупо выходит — он ведь подтвердил некоторые ее соображения. Перед смертью Гарик занимался как раз тем самым… Но что толку? Этого знания недостаточно.

Она подумала: ну хорошо, пускай даже я ошибаюсь. Но каким образом от этого хобби, от этих занятий двадцатым веком не осталось вообще никаких следов? Как это может быть? Никак не может. Значит, надо искать.

Она снова позвонила Леночке. Сказала, что была у Галкина.

— Ну и как? — с любопытством поинтересовалась Леночка. — Он тебе помог? Сказал что-нибудь полезное?

— Как тебе сказать… И да и нет. Он помог, чем мог, но кое-чего он сам не знает.

— Да? — она явно растерялась. — Ну что же…

Катя подумала: и снова следующий ход очевиден, потому что других не видать.

— Лена, — решительно начала она, — Я думаю, у него был какой-то тайник. У Гарика. Какое-то такое место, чтобы хранить вещи, которых никто не должен был видеть. Вот представь себе: если бы он хотел что-то такое спрятать… Где бы он это спрятал? Было такое место?

— Не знаю… — неуверенно проговорила Леночка. — Вот ей-богу не знаю. Разве что родительский участок все тот же? А знаешь, — она вдруг оживилась, — он ведь ездил туда той осенью, если я ничего не путаю! Я еще удивлялась… Понимаешь, дачка там сугубо летняя, поздней осенью делать вообще нечего. Он, конечно, что-то такое говорил… насчет колодца… насос отключить, не помню… но все равно странно. А там, вообще говоря, слона спрятать можно.

— Мы можем туда съездить? — спросила Катя.

— Можем, конечно. Только, Кать, ты, пожалуйста, учти… Там уже довольно давно никто жил. Мы эту дачку как склад используем. Знаешь — все, что здесь не нужно, а выбрасывать жалко… Так что спрятать-то слона можно, а вот найти-то — не особенно. Такие мелкие штучки ни за что не отыщешь.

— Ты опять о гильзах, — сказала Катя. — А я на них и не рассчитываю. Было бы здорово их найти, конечно, но это — дохлый номер, я понимаю. Я о бумагах. Какая-то папка… так я это себе представляю. Тоже, конечно… папку искать — та еще задачка… Но попробовать-то мы можем?

— Давай попробуем, конечно. Ты когда хочешь ехать?

— Чем скорее, тем лучше. Слушай, — вдруг спохватилась Катя, — а мы там проедем? Машина проедет?

— Там дорогу проложили, в двух шагах. До самой дачи не доедем. Машину придется на шоссе оставить, а там уж сами как-нибудь доползем… через сугробы. Или знаешь что? У тебя лыжи есть?

— Лыжи? А шут их знает. Где-то были… Я тысячу лет не каталась. Где-то, наверно, на антресолях. Сейчас посмотрю, в крайнем случае одолжу у кого-нибудь. Завтра у нас — суббота. Давай, может, прямо завтра и поедем? Или послезавтра.

— Слушай, Кать… — вдруг осторожно начала Леночка. — А что там такое, с бумагами этими?

— Очень может быть, что в них все дело. Может, его как раз из-за них и… Не спрашивай пока, ладно?

Все-таки что-то в ней осталось от былой кротости, в этой Леночке. Катя, например, была совсем не уверена, что сумела бы в такой ситуации смирить любопытство. А Леночка — ничего, не спрашивать — так не спрашивать, покорно умолкла.

— Ты же говорила, что вся в переводе! — Варька с изумлением смотрела на стоявшие в коридоре лыжи.

— В переводе! Но надо же иногда и мозги проветрить. Как раз переводу очень способствует, — Катя натягивала варежки, стараясь на нее не смотреть.

— Тебе виднее, — Варька пожала плечами. — Ты Гришу предупредила?

— М-да… я сказала, что буду занята… до вечера. Ну все, пока!

Варька смотрела с величайшим подозрением.

Катя вышла из подъезда и внимательно огляделась по сторонам — предосторожность, успевшая в последнее время войти в привычку, хотя и не до полного автоматизма. Какая-то часть сознания каждый раз фиксировала это со стороны и даже находила забавным. Было похоже на шпионов: вот шпион пошел на дело, вот убедился, что за ним нет хвоста… Короткая пробежка до машины с лыжами под мышкой… Как же, в сущности, надоело бояться! Если искомое найдется… Если она окажется права, то, по крайней мере, эту проблему можно будет решить. Как говорит Гриша, интегрируем по частям.

За ночь как-то подморозило, подсушило, дороги очистились, машина шла легко. Леночка давала быстрые и толковые указания: где перестроиться, куда повернуть. Катя с удовольствием посматривала в окно: елки под снегом, белое поле, мостик через замерзшую речку, опять елки… Имеет человек право немного отвлечься и не думать, куда и зачем он едет? Тем более что все равно ничего тут заранее не придумаешь.

— Сейчас налево, — сказала Леночка. — И еще раз налево. Теперь чуть-чуть вперед и все, прямо за остановкой съезжай на обочину.

Домики были видны от шоссе, и Катя сначала подумала: что за идиотизм с этими лыжами? Но, надевая их, оступилась и сразу провалилась по колено.

— Видишь? — сказала Леночка. — И это у самой дороги. А дальше будет еще глубже.

Словом, лыжи оказались очень кстати. Катя думала, что совершенно разучилась на них ходить, но нет — видимо, это как с велосипедом или что-то в этом роде, совсем забыть невозможно, руки-ноги сами вспомнят, что делать. Неуклюже, конечно, но как-то передвигаешься. Ноги надо сгибать, вот что. Катя вспомнила, как дед учил ее кататься на лыжах, они тогда ездили в Сокольники. Сокольники неожиданно притянули на прицепе такую картинку из прошлого. Вот она идет по Сивцеву Вражку и видит арбатскую старушку — та мыкается с двумя сумками, остановилась передохнуть. Были тогда на Арбате такие специальные старушки, давным-давно ни одной не осталось… Она предлагает помочь, подхватывает сумки, они идут рядом. Вечер, зима, снег. Старушка смотрит ласково, бормочет слова благодарности. И ни с того ни с сего вдруг останавливается, поднимает лицо к небу, к пушистым хлопьям, и говорит мечтательно: «А в Сокольниках сейчас… отца-мать родную продать!..» Глаза у нее при этом горят, и совершенно ясно, что в ее Сокольниках гимназисты как кружили, так и кружат по льду гимназисточек, а Катя вдруг возьми и приди к выводу, что все непременно будет прекрасно. Да, Сокольники… а впрочем, к черту Сокольники, что это на меня наехало? Вот и Леночкин домик тут как тут, и надо думать, как действовать дальше.

Домик был основательно засыпан снегом и потому снаружи казался еще меньше, чем был на самом деле. Трудно было поверить, что в таком маленьком домике могло уместиться такое количество вещей. Катя окинула взглядом все эти коробки, все эти ящики, громоздившиеся один на другом, и испытала прилив отчаяния. Сколько у меня времени на поиски? Пара часов. Ну может, три. Хорошо бы выехать засветло. И еще хорошо бы не околеть от холода.

— Здесь есть печка, помнишь, я говорила, — Леночка словно подслушала последнюю мысль. — Хочешь, попробуем протопить? Смотри, тут и деревяшки какие-то валяются!

— Да нет, я думаю… не стоит. Или давай, что ли… Вообще, я думаю, мы здесь недолго…

Леночка посмотрела на нее с сочувствием. Нет, так нельзя! Надо взять себя в руки.

— Понимаешь, на что я рассчитываю, — заговорила она с жаром, пытаясь убедить не столько Леночку, сколько себя. — Гильзы он прятал всерьез, от обыска. Мог, например, закопать их где-нибудь. А бумаги эти… совсем другое дело. Они должны быть в каком-то таком месте, куда никто из родственников случайно не полезет, — и всё. И чтобы самому сто лет не рыться. Смотри — где тот культурный слой, который нам нужен? Вот эти все коробки — это ведь уже потом, после Гарика?

Леночка перестала возиться с печкой, вышла на середину комнаты и стала медленно поворачиваться вокруг своей оси, пристально глядя на горы вещей и напряженно размышляя. Она стала как будто меньше ростом, прямо совсем маленькая, — Катя не сразу сообразила, что это из-за плоских лыжных ботинок. Кате казалось, что она возвышается над ней, как пожарная каланча. Такая великанша, Гулливерша, которая нависла над человечком и требует: подавай мне культурный слой! Ей захотелось как-то ссутулиться, стушеваться, чтобы меньше давить на психику.

Леночка вдруг прищелкнула пальцами и воскликнула:

— Ну конечно!

— Что?

— Смотри, Кать… все еще не так плохо! Я вспомнила… Тут культурные слои — не по горизонтали, а по комнатам. Понимаешь? А комнат всего две. В этой все — новое. Пошли в другую.

Другая тоже была завалена предостаточно. Но Леночка, нащупавшая важный принцип, была настроена оптимистически.

— Культурные слои — по комнатам, а в комнатах — по вертикали, по стенкам. Фактически нас интересуют только вон та стена и тот угол… ну может, еще кусок этой… Вон гитара лежит, видишь? Там уж точно его вещи. У нас отродясь никто, кроме него, на гитаре не играл. Вот что под ней, то и надо разбирать в первую очередь.

— Погоди, — сказала Катя. — Погоди. А зачем он вообще сюда гитару привез?

Леночка, уже направившаяся к коробкам, остановилась, словно налетев на невидимое препятствие, и резко обернулась.

— Не знаю… Не помню. И главное — он ведь тогда, у Васи на даче, с гитарой сидел, помнишь? Это что же, Васина гитара была? Или Гарик новую купил? Не помню… Ты думаешь?.. — она на секунду запнулась. — Ну вот, теперь мне начинает казаться, что он тогда что-то такое говорил. Гриф, что ли, отклеился? Что-то в этом роде… Что выбрасывать жалко, может, можно будет починить… когда-нибудь потом. Или я это придумываю?

— Ну проверить-то мы можем, правда? Проверить не мешает.

Гитара? Боже мой, неужели гитара? Неужели так нелепо и так просто? Слишком просто, не может быть… Разумеется, надо проверить, и я сейчас проверю…

Катя потянула футляр за ручку. В носу сразу защипало от пыли. Ну давай, на счет три!

Леночка пристально следила за каждым ее жестом блестящими глазами. Катя распахнула футляр. Нет, внтури были не бумаги — гитара. Катя чуть приподняла ее, внимательно прислушиваясь. Кажется, вот эта часть, которую мне хочется назвать не то задней стенкой, не то спинкой, на самом деле назвается «нижняя дека». Нижняя дека… ну-ка, ну-ка…

— Лена, есть тут какая-нибудь… ну я не знаю… стамеска, что ли… или отвертка?

Хватило, однако, простого кухонного ножа. Катя подцепила эту самую деку, и та с неожиданной легкостью отделилась.

Тонкая канцелярская папочка — с тесемочками, разумеется, неизвестно в каком году произведенная, что за страсть у него была к этим допотопным папочкам?

Катя пару секунд смотрела на нее, собираясь с духом, прежде чем взять в руки. Из мертвой главы гробовая змея… Сейчас р-раз — и ужалит… Ей вдруг пришло в голову, что, пожалуй, не стоило бы открывать ее при Леночке. Но ведь надо же убедиться?..

Катя потянула за тесемку.

«…Настоящим обязуюсь хранить как государственную тайну все разговоры, которые велись со мной сотрудниками КГБ. Об ответственности предупреждена». Подпись, число.

«Донесения буду подписывать псевдонимом “Далила”».

А вот это, пожалуй, слишком, на это она как-то совсем не рассчитывала. Выходит, им навязывали эти кликухи, так, что ли? Попросить другую нельзя было? Кто это в здравом уме и твердой памяти согласился бы на такую кличку? А эти тоже — образованные, суки. Своебразный такой юмор. Или ей самой тоже было смешно? Ну то есть — сначала, потому что потом-то ей уж точно смешно не было. И, боже мой, какое все это имеет значение, о чем я? Далила — так Далила, разве в этом дело? Ну Далила, ну пускай…

Леночка смотрела на расписку как загипнотизированная и беззвучно шевелила губами. Катя вздрогнула, спохватилась и поспешно захлопнула папку.

— Леночка, я тебя очень прошу, никому пока не говори, ладно? Нужно просмотреть все эти бумаги… как следует, внимательно… и потом решить, что делать.

— Далила? — одними губами проговорила Леночка. — Далила?

Катя сказала: да, спасибо, голова хорошо проветрилась, теперь сяду, поработаю. Плотно закрыла дверь и вытащила из сумки папку. Страшно хотелось курить, но было никак нельзя — она давно бросила, давным-давно, тысячу лет не курила, Варька сразу поймет, что что-то случилось. Итак. Итак.

Как же он это вынес? На себе, по одному листочку? Впрочем, в тот момент у них там наверняка было что-то вроде истерики, ну и бардак, конечно, все рассыпалось.

О них, об их компании, против ожидания — ни слова. Всё — ленинградские дела, до переезда в Москву.

Такого-то числа собирались по такому-то адресу. Присутствовали такие-то. Говорили о том-то. Обменивались такими-то книгами (вариант: рукописями). Договаривались о перепечатке и дальнейшей передаче.

Имена были частью знакомые, частью — знакомые смутно, частью — совсем незнакомые. И вдруг.

«…5 октября в квартире Санина-Мирского открылась выставка. К сожалению, я не смогу перечислить всех посетителей: люди приходили и уходили, не все были мне знакомы. Из наиболее близких Анатолию людей присутствовали такие-то…» Опять имена разной степени понятности, и вдруг — Стас. А почему нет? Так и должно было быть. «Среди гостей присутствовали иностранцы: два француза и один американец. Все трое — корреспонденты каких-то изданий, я не сумела понять, каких именно. Анатолий хорошо с ними знаком. Они брали у него интервью, фотографировали картины. Речь шла о публикации в журналах и издании каталога. В интервью Анатолий говорил о том, что советская власть душит свободу в любых ее проявлениях. Перечислял художников и писателей, арестованных за творческую независимость (употреблял слово “нонконформизм”). Еще говорил, что ненавидит советскую власть, но уезжать из страны не хочет. Говорил о тоталитаризме, об отношениях искусства и власти в тоталитарном государстве. Комментарии давали также некоторые гости, в том числе такие-то…» Стас упомянут снова. «Большинство из тех, кого я перечислила выше, оставались в квартире почти всю ночь. Было выпито много водки. После ухода гостей мы с Анатолием о политике не говорили…»

Кате стало физически нехорошо. «После ухода…» То есть… То есть что же это получается?.. Кажется, Стас говорил, что у Толи — большая любовь, какая-то девушка, совсем молоденькая, очень красивая. Говорил? Или мне это снится? Да нет, говорил, конечно! И когда Толю арестовали, говорил, Господи, он был такой счастливый в последнее время, за всю жизнь я его таким счастливым не видел.

Во всех оставшихся бумажках говорилось о Толе. Ходил туда-то, встречался с таким-то, говорил то-то… Видимо, ее приспособили к делу, дали конкретное задание. И кстати… если дали ей кличку Далила — то что же, с самого начала назначили ей амплуа, что ли? Очень может быть. Кошмар какой-то.

А ведь получается, что она и Катиной жизни коснулась, еще тогда, сто лет назад, unbekannterweise[6], как говорят немцы. Еще как коснулась! Катя вдруг обнаружила, что уже не сидит, а бессмысленно мечется по комнате. Ох, сигарету бы сейчас… Полцарства за сигарету.

Варька постучала в дверь, сказала, что они с Антоном уходят в кино. Напоследок спросила, все ли в порядке. Катя сказала: да-да, все нормально, и подумала: конспиратор из меня никакой. Все ли в порядке — это, конечно, значит одно: чувствует, что не в порядке, и не знает, как подступиться.

Как только за Варькой захлопнулась дверь, она вышла на кухню. Порылась в ящиках — кто-нибудь из гостей вполне мог когда-нибудь оставить полупустую пачку. Сигарет не нашлось, и она странным образом вдруг остыла к этой идее. Налила себе холодного чаю, подошла с чашкой в руке к окну и уставилась в темноту.

Ничего там не было особенно интересного — за окном. Тьма египетская, ничего, что снаружи, не видно, а потому по ту сторону все то же, что и по эту, — продолжение кухни и вместо уюта ощущение такое, что попал в клетку. Катя попробовала погасить свет. Призрачная кухня немедленно растаяла, за окном обнаружились дома, сплетенные ветки, снег, тусклые фонари. Машины. Катя вздрогнула. Вот ведь — а казалось, уже отпустило. Нет, так тоже не годится. Теперь у нее возникло ощущение, что улица бесцеремонно лезет в окно. От клаустрофобии до агорафобии без малейшей паузы.

Ну хорошо, вот — торшер, промежуточный вариант, прекрасный компромисс, — и хватит уже всей этой ерунды, необходимо сосредоточиться и понять, как теперь действовать.

Машины за окном ее подстегнули. Она подумала: в конце концов, у меня есть вполне определенная задача. Обеспечить безопасность себе и прочим, которые… в зоне риска. И теперь я могу это сделать в любой момент. Значит, этим и займемся, а все прочее пусть пока подождет. При таком подходе следующий шаг очевиден. Но вот смогу ли… смогу ли я его сделать?

И еще вот что — где назначить встречу? Вести такой разговор в кафе — по меньшей мере странно. К ним домой я не пойду совершенно точно, речи нет. Позвать к себе? По-видимому, это самое разумное… Но нет, почему-то тоже невозможно! Значит, все-таки придется в кафе, как ни дико. Ладно, какая разница… Только в какое-нибудь такое время… днем, видимо, чтобы народу как можно меньше…

И снова, как и в прошлый раз, Катя пришла первой и села за столик в дальнем углу. Только на этот раз она села ко входу боком, чтобы знать, когда Мирела войдет и в то же время иметь возможность отвернуться. Не встречаться глазами заранее. И сама подумала: черт знает что вообще-то, глупость какая-то — почему я веду себя так, как будто я виновата?

В голове прокручивалась бесконечная пленка с текстом, который предстояло озвучить. Как она ни старалась не выпускать из виду входную дверь — все-таки отвлеклась и пропустила момент. Мирела вдруг возникла прямо у столика и, не снимая пальто, присела напротив.

— Кать, что такое? Что-то случилось?

— Случилось, да… — пробормотала Катя, с ужасом чувствуя, что так и не может поднять глаза.

— Что?

Катя выложила на стол папку. Не ту — пластиковую. Копии. Один из нескольких экземпляров. Ну, поехали.

— Я все знаю. Я знаю про Гарика, про анонимки, про Женьку… про меня… И почему — тоже знаю. Видишь папку? Это то, что нашел Гарик в архиве. Копии то есть. Я, конечно, ничего не могу доказать и пытаться не буду. Но ты должна понять одну вещь. Ты ничего — слышишь, ничего! — не можешь с этим сделать. Поезд ушел, я все знаю!

Как-то не так все это звучало у нее в голове. «Поезд ушел!» Как-то все было более солидно, более веско, что ли. Да какая разница, Господи!

— Ты кому-нибудь говорила? — помолчав, спросила Мирела.

Совершенно как в кино — Катя просто рот открыла от изумления. Ну что ж, кино — так кино.

— Говорить я никому не говорила. Но ты даже не думай, не надейся! Я все сделала, как надо. Как в детективах учат. Послала письмо знакомому адвокату — с бумажками этими и с объяснением. Как положено: вскрыть, если со мной что-нибудь случится. Все, с сегодняшнего дня ты никого больше не трогаешь, ясно?

Она нападала, говорила горячо и быстро, и при этом вертела в руках какую-то ложечку, и все никак не могла заставить себя поднять голову, поэтому перед глазами у нее все время были Мирелины сплетенные руки, неподвижно лежащие на столе.

— И ведь главное — дурь какая, — вдруг сказала Мирела, как будто продолжая начатую мысль. — Если б я знала, что в том письме, в Машкином, — об адюльтере… Я бы и пальцем не пошевелила. Плюнула бы — и все. Хоть бы намекнула, что ли, дура! А то: я все видела, если сама не сознаешься, все расскажу. Я и подумала, что она про печку. Про заслонку эту гребаную.

— На воре и шапка горит… — пробормотала Катя.

Помолчали.

— Только знаешь, Кать, что я тебе скажу… — она снова начала как бы с середины фразы. — Ну вот зацепили они меня тогда… А знаешь, кстати, на чем? Ни за что не догадаешься, смех один — на гадалках этих бабушкиных… я тогда увлекалась, одно время. Причем, представляешь, дуреха — собирала у себя, когда родителей не было, свечки плавила, карты раскидывала. А кто-то стукнул. Ну и они тут как тут. Комсомолка, говорят, позор! Факультет гуманитарный, идеологический, а тут — такое мракобесие. В два счета из университета вылетишь, причем с волчьим билетом. А то, может, и похуже чего случится. Тут у тебя не что-нибудь, а подпольная секта. Струсила я, понимаешь? Знаешь, сколько мне было? Семнадцать с половиной! Восемнадцати еще не исполнилось! А они ржали, гады: сексотка от слова «секс»! Понимаешь, что я говорю? Не судите, да не судимы будете…

— Да при чем здесь! — Катя совершенно неожиданно для себя грохнула кулаком по столу. Подскочили и зазвенели какие-то солонки. Кое-кто из посетителей обернулся, но Кате было на это наплевать. Возмущение затопило ее, порушило какие-то барьеры, и она наконец подняла голову и посмотрела на Мирелу в упор. — Насчет сексотов «не судите» — это еще ладно, это я, в конце концов, готова рассматривать, а вот с убийцами как? С убийцами у меня, понимаешь, несколько сложнее.

Она произнесла это слово вслух и вдруг ужасно испугалась — как будто выпустила на волю какого-то демона. Они обе вздрогнули. Глупо, конечно, как будто слово что-то меняло.

— Ведь он меня шантажировал… — в голосе Мирелы звучало что-то, похожее на мольбу.

Катя мрачно кивнула.

— Я догадалась.

— Догадалась… Нет, ты не понимаешь!.. Если б он просто… Если бы просто давать ему время от времени — это бы еще ничего, это куда ни шло. Тоже ни к чему, конечно, но это бы ладно, в конце концов. Но ведь он, знаешь, как та старуха… как рыбак и рыбка. Дальше — больше. Он вообще, по-моему, с ума сошел, если хочешь знать. Представляешь, вдруг стал заговаривать… что-то насчет того, как хорошо было бы — чтоб навсегда вместе, без третьих лиц, чтоб не прятаться. Что-то такое, представляешь? Это он про Васю так — третьи лица. Я делала вид, что не слышу. А тогда, на даче, поняла: все, конец. Когда он вылез со своим Самсоном… Ваську Самсоном назвал… Тут уж все ясно стало, у меня ни на столечко сомнений не осталось. Я вдруг как-то разом поняла: молчать не будет. А потом выгнал эту свою Леночку и, представляешь, улучил минутку — и как ни в чем не бывало: заходи в сарайчик. Это при Васе-то, представляешь!

— И тогда ты придумала, что делать…

— Нет! — Мирела издала какой-то звук, похожий на всхлип. — Ничего я не придумала! Понимаешь? Я ничего не планировала! Это как-то само собой вышло… случайно! Вдруг увидела эту заслонку… бросилась в глаза, и рука сама потянулась, и все… и как-то само… Да я вообще тогда ни о чем таком… ничего такого!.. Я думала что-то вроде: пусть поблюет, сука. Я не знала, что можно так вот, с ходу. Да ничего я вообще не думала! Импульс, истерика — ну что ты, не понимаешь?

— Нет, — сказала Катя. — Я не понимаю. С Женькой — тоже импульс? Со мной — тоже импульс?

— Я хотела только попугать… чтобы все это кончилось, чтобы все от меня отвязались! Чтобы похерить всю эту историю…

Катя с трудом сдерживалась, что-то душило ее, душило…

— Попугать? — проговорила она сквозь стиснутые зубы. — Женька выжила чудом.

— И это случайно вышло, — прошептала Мирела. — Я просто не рассчитала. Скользко было…

Катя вдруг почувствовала, что больше всего на свете хочет одного: оказаться где-нибудь на улице, на ветру, как можно дальше от нее, от этого места. Она приподнялась — и все-таки села обратно. Другого разговора не будет.

— Ваську ты сдала?

— Ты что? — у Мирелы округлились глаза. — Там и без меня было кому. Эти ребята, они, знаешь, конспираторы такие… на троечку.

— Почему его выпустили?

Мирела помолчала.

— Помнишь, я в Питер ездила? Якобы к родне? Про гадалку рассказывала, помнишь?

Катя кивнула, напряженно глядя на нее.

— Ну?

— У меня в Большом доме остались знакомства… личные… близкие. Так что я его не сдала, а спасла…

— А тебе не приходило в голову — все ему рассказать? Вот как мне только что — попалась, мол, им на крючок по молодости, по глупости… Неужели не проще было рассказать, чем пойти на такое? Жизни человеческие все-таки…

— Ты что, Кать? — шепотом проговорила Мирела. — Ты смеешься, да? Кому угодно другому, но — Васе? Васе? Ты что, не понимаешь? Он бы никогда не простил. А я без… Вот это я никак не могу…

Голос у нее задрожал и прервался. Она опустила голову на руки.

А Катя вдруг поняла: все, с нее хватит. Уйти немедленно, сию же секунду. Да, расплатиться… Оставить деньги на столе… Она дернула молнию на сумке.

В этот момент Мирела подняла голову и заговорила снова. Ни малейшего надрыва больше не было в ее голосе, никакого призыва к сочувствию. Говорила негромко и спокойно, как человек, который констатирует очевидное:

— В общем так, Катя. Насчет человеческих жизней. Если он узнает, я жить не буду. Так что — думай. Вот так.

А Гриша прямо с ножом к горлу — рассказывай, и все тут:

— Что происходит, черт возьми? Ты что-то узнала? Я же вижу, с тобой что-то творится, что-то совсем особенное.

Меньше всего ей это было нужно как раз сегодня. Она чуть не заплакала.

— Гришенька, — взмолилась она, чуть не плача, — очень тебя прошу, давай не сейчас, а? Давай завтра… завтра все расскажу. А сейчас, знаешь что? Я бы лучше сейчас водки выпила… Немножко. У тебя есть? И еще, знаешь что? Я, пожалуй, сегодня у тебя останусь, если не возражаешь.

Гриша растерянно кивнул и достал из холодильника бутылку.

— Капусты квашеной хочешь?

— Давай.

Ничего не вышло из Катиного плана. Она думала так: водка, любовь, доживем до утра, утро вечера мудренее. Гриша, умница, понял и перестал настаивать. Не сегодня — так не сегодня, бог с тобой. Завтра расскажешь. От водки в голове зашумело, чижик-пыжик. И любовь была как раз такая, как ей хотелось. Но потом, ближе к утру, когда Гриша стал задремывать, все скелеты вновь явились ей разом и навалились с новой силой. Тут ведь было еще вот что: надо было что-то решать. Не стало никаких сил лежать неподвижно и притворяться спящей. Катя осторожно выбралась из-под одеяла и побрела на кухню, сама не зная зачем. Гриша пришел через две минуты, встрепанный, но почему-то бодрый, как будто вовсе не спал.

— Ну все, давай выкладывай.

И Катя выложила — почти все, почему-то кроме последней Мирелиной фразы.

— И ты пошла с ней встречаться один на один, зная, на что она способна? — глядя на нее во все глаза, проговорил Гриша.

— Ну да, пошла, ну и что? Брось, пожалуйста, ничего особенного. Что она могла мне сделать? Все козыри у меня на руках.

— Ты же сама говоришь: неуправляемая, бешеный темперамент…

— Ну знаешь… на примус все-таки не садится. И потом, там народ был кругом.

— Далила, значит? И ты все это заранее угадала?

— Погоди, почему — угадала? Я не знала, что у нее такая кличка. Откуда я могла знать? Просто, понимаешь, у меня эта сцена из головы не выходила, с самого начала — как она орет, когда Гарик говорит: Самсон. То есть я сначала не помнила, что именно Гарик сказал, я только помнила эту ее ярость, какую-то совершенно несоразмерную. И потом, меня все время мучило: с какой стати она стала с Гариком спать? Если Маша не обозналась, конечно. Но что-то мне стало казаться, что не обозналась. А если так — то с чего бы? Я все время думала: как-то он ее заставил. Значит, шантаж? Но — какой? Чем? Ну вот… А потом, когда я на этого Самсона наткнулась… Понимаешь, надо Мирку знать. Ей что Самсон, что Илья Муромец, не стала бы она из-за этого копья ломать. Ну я и подумала: чем ее Самсон не устроил? А очень просто — Далилой он ее не устроил. Она подумала, Гарик говорит: жена у тебя предательница, засланный казачок… Уж не знаю, что он там на самом деле имел в виду. Очень может быть, что именно это, и даже скорее всего. Но Васька-то не догадался, конечно. А она не сдержалась, сорвалась. Я ей вчера так и сказала: на воре и шапка горит. Ну и еще там кое-что…

— Что?

— Ну там, всякое-разное… Ну вот например. Леночка сказала: Гарик жутко изменился. Ни с того ни с сего. Просто в один прекрасный день явился сам не свой. Откуда явился? Из архива. Почему сам не свой? Надо полагать, что-то нашел… Что-то такое, что его перевернуло. Тут мне еще его аспирант подкинул информации — насчет того, что он перед смертью в основном двадцатым веком занимался, теми архивами, которые тогда приоткрылись, понимаешь? Ну вот, как-то так, из кусочков… Ну и совсем уж мелочи. Мирела сказала: бабское письмо, сразу видно. Это она про то письмо, про Машино. Я-то, если уж на то пошло, думаю, что там еще и глаголы были, прошедшего времени, в женском роде. Но это неважно, не в этом суть. Она говорит: никаких анонимок я не посылала, а анонимки только женщинам пришли, понимаешь? В общем, в таком духе…

— Здорово!.. — пробормотал Гриша.

Катя подняла голову. В Гришиных глазах светилось откровенное восхищение. Она не выдержала и фыркнула — и тут же разозлилась. Потому что — мальчишество… мальчишка все-таки! Связался черт с младенцем.

— А теперь — что? — поинтересовался Гриша. — Думаешь рассказать Васе и этим твоим подружкам?

— Погоди, Гриша, я тебе еще не все сказала, — теперь слова давались Кате с трудом. — Она сказала, что покончит с собой, если Вася узнает.

— О-па…

— Вот именно… Точнее не скажешь. О-па.

Гриша немного подумал.

— А знаешь, подружкам, наверное, все-таки придется сказать. Именно теперь, когда вы опять стали общаться. Мирела-то, надо думать, больше не появится, ее будут звать, возникнут вопросы…

— Не знаю… — вздохнула Катя. — Они с Васей, кажется, собирались в Америку. И не так уж много мы общаемся…

— То есть зло останется безнаказанным?

Ах, если бы знать, что делать! Катя подумала: «А ведь я знала, что так будет. Я просто, сколько могла, откладывала этот момент. Да, какое-то время назад мне казалось, что главное — решить проблему безопасности. Так оно и есть, наверное. Чтобы ее решить, нужно было добыть информацию. Я узнала то, что требовалось узнать. И что мне делать теперь с этим знанием? Зло останется безнаказанным… Легко тебе рассуждать, Гришенька. Кто поставил меня судьей над всеми вами? И что там у нас насчет Павлика Морозова, что на самом деле важно: кого кому он сдал или сам факт доноса? Да и не в том даже дело, Господи, если уж совсем честно! А просто нет у меня сил идти к Васе и говорить ему: протри глаза, рядом — чудовище. Ну вот нет сил — и все. То есть — что же? Пусть все идет, как идет? И это тоже невозможно!»

Когда несколько дней спустя шли с Никой навещать Женьку, Катя спросила:

— Ника, зачем ты звонила Леночке и спрашивала про гильзы?

Ника смутилась.

— Ты знаешь, да? Откуда ты знаешь?

— Я с ней разговаривала.

— А-а. Понимаешь, я подумала: а вдруг никто не сообразил у нее поискать. Когда Гарик погиб, всем вроде не до того было.

— И все?

— Ну… не совсем. Только, пожалуйста, не издевайся надо мной… Я хотела его проверить… Андрея. Даже не столько проверить, сколько тебе доказать. По-моему, он исправился.

— Ты хотела, чтобы он сам отдал гильзы Васе? — догадалась Катя.

— Ну да…

Катя вздохнула: какой-то детский сад, пионерлагерь, испытание воли.

— Слушай, — вдруг сказала Ника, — а что это у тебя за дела с этой Леночкой? Вы же вроде раньше никогда не общались.

— Да так, медицинские вопросы… — неопределенно пробормотала Катя.

Хотелось сказать — но не сказала.

Первой заподозрила неладное Лера. Она всегда отличалась какой-то интуитивной прозорливостью. Было так: несколько раз навещали Женьку в больнице, потом ее выпустили на недельку домой — перед переводом в другую больницу — в реабилитационный центр, она позвала к себе. Мирела отказывалась. Раз, другой, третий… Катя думала: могла бы просто перестать отвечать на звонки — а потом поняла: нет, не могла бы. Потому что тогда кто-нибудь из них наверняка позвонил бы Васе — узнать, все ли в порядке.

И вот, Лере стало казаться, что что-то не так. Когда шли втроем — Ника, Лера и Катя — от Женьки, она поделилась своим недоумением. Что такое с Мирелкой — кто-нибудь знает? Дело даже не в том, что она отказывается, а в том, как она отказывается.

— Она говорит так, как будто мы незнакомы, — жаловалась Лера, — Нет, спасибо, до свидания. Как будто я… не знаю… как будто я — рекламный агент и что-то ей впариваю. Что-то с ней не в порядке, я вам говорю. Надо ее как-то вытащить, расшевелить, что ли…

— Не надо, — сказала Катя.

Она не собиралась этого говорить. Вылетело само, а раз вылетело, то все — как известно, потом уже не поймаешь. Лера вцепилась в нее мертвой хваткой.

— Кать, ты что? Ты что-то знаешь? — И почти сразу же разом севшим от волнения голосом: — Это… это что, как-то связано?.. С той историей, да? Ты что-то узнала?

Вот она, эта последняя секунда, когда еще можно повернуть туда или сюда. Что с ней происходит в эту секунду? Почему она поступает так, как поступает? Чтобы разделить ответственность? Чтобы не оставаться больше со своим знанием один на один? Дурацкий соблазн произвести сенсацию, против которого, кажется, ни у кого нет иммунитета? Мысль о том, что от Леры теперь так или иначе не отвяжешься? Или что-то еще?

Ничего не объяснить.

Конечно, они были в ужасе, в гневе, в истерике, не могли поверить. Она рассказала им о Мирелиной угрозе, и они растерялись.

Шантаж чистой воды! Да, конечно. Но ты возьмешь на себя ответственность? Я — не возьму. И я не возьму. Ну вот.

Сначала сказали: умерла от сердечной недостаточности, обстоятельства выясняются. Катя прочла в новостях. Но журналисты все-таки что-то учуяли, какое-то время ходили слухи, потом все утихло. Кате зачем-то нужно было знать — кто? Лерка кричала чуть ли не в в истерике: «Я не говорила! Я с Васей вообще сто лет не разговаривала!»

Ника с Васей тоже не разговаривала. Зато она разговаривала с Андреем и, как выяснилось впоследствии, в порыве откровенности все ему рассказала. Андрей, правда, утверждал, что он тоже никому ничего не говорил. Но Андрею, конечно, веры нет…

Теоретически это могла быть еще и Леночка. Она видела бумаги, псевдоним, подпись — задачка в одно действие. И ей было за что ненавидеть Мирелу, было за что мстить. Почему-то Кате не очень верилось… С другой стороны, Леночка куда-то пропала. Почему-то перестала подходить к телефону, никак не удавалось ей дозвониться.

Наконец был еще один вариант. Возможно, Васе никто ничего не говорил. Мирела просто не стала ждать, когда кто-нибудь ему расскажет, не выдержала напряжения. И тогда получается, что Вася так ничего и не узнал.

Но в таком случае возникает вопрос… Почему Вася перед отъездом в Америку не сказал никому из них ни одного слова, ни одного?

Медуза тянула, тянула, тянула щупальца — и дотянула. И хватит об этом.

«Медуза» (писалась в 2013–2014 гг.) — последняя завершенная проза Веры Белоусовой. Опубликовать эту повесть она не пыталась, но вовсе не потому, что полагала ее «неудачной» или требующей обстоятельной до- или переработки. Разумеется, от помощи умного доброжелательного редактора Вера бы не отказалась (как и любой настоящий писатель), но дело она считала сделанным и в важности свершенного не сомневалась. Не знаю, сколь подробно обсуждала Вера «Медузу» с другими первыми читателями и какое впечатление сложилось у них от этих бесед (да и от самой повести). На меня же наш разговор подействовал сильно. И радостно. Именно потому, что я почувствовал: Вера знает, каков градус написанной ею повести.

Не то чтобы в том разговоре Вера вовсе отбросила самоиронию. Такого с ней — как и с ее любимыми героями — не случалось никогда[7]. Но и тени пониженной самооценки тогда не промелькнуло. Может показаться странным, но как раз с ясным сознанием исполненного долга было связано относительное равнодушие автора к изданию повести. Я, по инерции игравший роль «участника литературного процесса», прикидывал варианты публикации. Предлагал еще раз попытаться соблазнить какой-нибудь из толстых журналов. Попутно корил журнальных редакторов за высокомерное отношение к детективам, явленное несколько лет назад, когда я пробовал пристроить «Первую любовь…». Прочитали. Сказали: «Очень интересно. Мы меж собой поспорили, но решили, что все-таки не наше». Между прочим, сейчас я допускаю, что с «Медузой» могло сложиться иначе. Но тут Вера сказала… Хорошо знаю, что воспроизводить прямую речь нельзя. Тем более если многие детали диалога выветрились из памяти. Но смысл-то остался! Вот его и пытаюсь воспроизвести. Сказала Вера примерно вот что: «А может, и не надо ничего предпринимать. Не хочу, чтобы опять в пропасть. Все-таки эта вещь иная, чем прежние. Печатать ее только для того, чтобы напечатать, совсем не хочется».

Мысль Веры двоилась. С одной стороны, она приоткрывала досаду из-за судьбы изданных (иных и не однажды) повестей, которые не имели коммерческого успеха (хотя тиражи разошлись) и были мало примечены критикой[8]. С другой — автор проводил жесткую черту, разделяющую «Медузу» и предшествующие ей сочинения: мол, хотите считать тиснутые детективы только филологическими забавами — воля ваша, а новая, дорого мне стоившая книга, требует качественно иного отношения. Адекватно ответить было трудно, потому как двоилось и мое чувство. Осознавая масштабность «Медузы», я не мог и не хотел отказаться от глубокой приязни к написанному Верой раньше, счесть ее работы подготовительными экзерсисами, которые теперь можно отодвинуть в сторону. И дело тут было не только в желании поддержать писателя, «проговорившегося» о своей печали и раздражении на критиков. Просто я не считал эти детективы безделицами и ощущал (как ощущаю и сейчас) смысловое единство поэтического мира Веры Белоусовой.

И еще из того же разговора (с теми же, что выше, извинениями). Вера спросила: «Ты понимаешь, что это не про нас?» Имелась в виду наша компания университетских лет. Я понимал, хотя, конечно, видел сквозь текст несколько кадров давней реальной жизни, различал «зернышки», проросшие мини-эпизодами или репликами персонажей. Понимал, что «Медуза» никак не «повесть с ключом». Но понимал я и другое: кому-то может захотеться найти эти самые отсутствующие «ключи». Ведь и я, прочитав повесть «Жил на свете рыцарь бедный», сказал Вере: «Вообще все замечательно, да еще ты мне привет передала!» Намек был на играющее важную роль в сюжете квипрокво двух писателей: Федора Сологуба (на самом деле, как известно, Тетерникова, обзаведшегося невесть зачем аристократическим псевдонимом) и графа Владимира Соллогуба, о котором я в оны годы написал диссертацию и которым в Вериной повести занимается малосимпатичный персонаж. В ответной реплике шутливость мешалась с легким огорчением: «Неужели обиделся? Никогда я так о тебе не думала. Ничего же общего у тебя с этим мерзавцем нет! Просто хотелось отыграть устойчивую неразбериху»[9].

К чему это я? Да к тому, что в позапрошлом веке наилучшим образом сформулировал великий писатель: «…принесите мне что хотите… “Записки сумасшедшего”, оду “Бог”, “Юрия Милославского”, стихи Фета — что хотите, — и я берусь вам вывести тотчас же из первых десяти строк, вами указанных, что тут именно аллегория о франко-прусской войне или пашквиль на актера Горбунова, одним словом, на кого угодно, на кого прикажете»[10]. Пока, думаю, достаточно. Ниже попытаюсь объяснить, почему «Медуза» может и должна читаться без использования биографических отмычек.

Сейчас же бегло взглянем на пять повестей[11], что могли попасть в поле зрения сегодняшнего читателя: «По субботам не стреляю» (1999), «Первая любовь, или Второй выстрел» (2000), «Жил на свете рыцарь бедный» (2000), «Прощаю тебе мою смерть» (2002), «Черномор» (2005). Между прочим, бликующих отсылок к «личному прошлому» в этих историях не меньше, чем в «Медузе». О филологическом бэкграунде автора догадается любой сколько-то опытный читатель. Прямо указывает на то откровенная до демонстративности ориентация на классические сочинения. У Тургенева взяты не только сюжетно-персонажная схема, но и первая часть названия (при этом часть «альтернативная» — «Второй выстрел» — дает ложную отсылку к повести Белкина). Роман Достоевского возникает на первых же страницах истории, озаглавленной пушкинской строкой: его почему-то взял в самолет возвращающийся из Америки майор милиции Мышкин (которого книга «смущала, что ли… Из-за дурацкого совпадения имен, вероятно. “А теперь еще и ситуаций”, — неожиданно подумал он и чуть не фыркнул вслух»); спор об этом романе былых одноклассниц завязывает криминальный сюжет, распутывать который предстоит однофамильцу князя Льва Николаевича. А уж понять, при чем тут «заглавное» пушкинское стихотворение, — дело читателя. Те, кто хорошо помнит роман Достоевского, смекнут быстро. Так и с вариацией на тему «Пиковой дамы» — если, конечно, читатель помнит, кто, кому и при каком условии прощал свою смерть. В «Черноморе» игра позаковыристее. Смысл заглавия в глаза не бьет, контуры пушкинской поэмы проступают медленно, проявившаяся аналогия сперва уводит в сторону (в итоге выяснится, что «заместитель» Черномора вовсе не повинен в похищении «заместительницы» Людмилы, а работает тут другая компонента пушкинской истории). Что же до возникшего в тексте ранее уподобления четырех старших героев мушкетерам Дюма, то оно оказывается вовсе не случайным, хотя работает не на сюжет, а на «общий смысл» печальной истории, трагически начавшейся в Вене сразу по окончании войны, а продолжившейся (тоже трагически) и разгаданной в начале ХXI столетия[12].

Вера обратилась к изящной словесности, когда «оказалась в Америке — поехала вслед за мужем-математиком, которого пригласили туда работать. Сейчас работаю в том же университете, что и он, преподаю русский язык и литературу». Цитирую финал сверхкраткого рассказа о себе, который автор «Черномора» счел нужным предпослать изданию повести (М.: Время, 2005[13]). Мне кажется, эта сухая информация в какой-то мере объясняет, почему случилось «рождение писателя», и настраивает на верное понимание прозы Веры Белоусовой. Только важно тут, по-моему, не пребывание в Америке (хотя действие «новой версии» «Пиковой дамы» разворачивается там), а преподавание языка и литературы, ставшее об эту пору главной и любимой работой Веры. Правда, в 1980-х она обучала студентов филфака МГУ венгерскому, относясь к делу весьма ответственно и не без увлечения, но, сколько могу судить, все же не столь страстно, как позднее.

Безусловно упрощая картину и рискуя задеть унгаристов, все же скажу: венгерские язык и литература были для Веры предметом изучения и сферой работы (иногда — увлекательными), русские язык и литература — неотъемлемой частью жизни. (Как, по-моему, и германская словесность.) Диссертация и сопутствующие ей статьи писались преимущественно из чувства долга: если удостоили аспирантуры (подарили три спокойных года), совестно подвести благосклонных старших коллег, не выполнив подряда[14]. Друзья тех давних лет могут мне возразить: какой тут «научный энтузиазм», если в том же 1980-м («олимпийском») году, когда Вера поступила в аспирантуру, у нее родилась дочь! Так, да не совсем. Несколько позже (домашних забот по-прежнему хватало!) будущая писательница с явным удовольствием переводила венгерскую прозу, однако в предисловиях к соответствующим книгам являла высокую компетентность и ясный слог, но никак не захваченность предметом[15]. При этом о русской литературе Вера никогда не писала[16]. Думала же о ней много.

Преподавание высвободило эти мысли, естественно соединяющие поэтические миры с миром реальным, единым для великих художников и их читателей, в том числе — сегодняшних. Вера рассказывала о том, как она учит младое племя читать (понимать) дорогие для нее книги. Рассказывала увлеченно и весело, но в то же время трезво — не скрывая своих неудач. Одной из них оказалось прочтение «Случая на станции Кочетовка». Студенты, занимающиеся русской словесностью не первый год, решили, что Солженицын написал детектив с «победной» развязкой: несмотря на все простодушие, лейтенант Зотов разоблачил поначалу сумевшего заморочить его своим обаянием коварного шпиона. Когда я пересказывал эту историю, собеседники реагировали двояко: а) этого не может быть, потому как в «Случае…» все сказано предельно ясно; б) что с них, американцев, взять — у них менталитет другой, и вообще коснеют в невежестве. Увы, по-моему, суждения эти основаны только на желании отвернуться от грустной реальности.

Да, у Солженицына «все сказано предельно ясно». Но, услышав изложенную выше интерпретацию его рассказа от кого-то из своих — российских — студентов-филологов, я бы не удивился. Потому как год за годом (и все чаще) получаю от них не менее, мягко выражаясь, странные толкования других классических текстов, в которых, по моему разумению, тоже «все сказано предельно ясно». Кто-то отвечает на экзаменационный вопрос по пересказу (зачастую небрежному и всегда дурно понятому), кто-то — по невесть какому учебному пособию, кто-то — по твоей же лекции, из которой запомнил одну сентенцию, оборачивающуюся вне контекста сущей глупостью. Кто-то даже читал доставшееся ему сочинение, но давно и по диагонали. А кто-то так упоен своим «открытием», что и не думает о необходимости элементарной самопроверки. На глазах чтение становится факультативным (а потому запросто игнорируемым) элементом изучения литературы, что бесспорно связано с не менее наглядным падением статуса словесности. В первую очередь — классической, навязанной «каноном», устаревшей, если и терпимой, то в версиях, радикально меняющих надоевшие «смыслы».

Что ж, выше я сам назвал повесть «Прощаю тебе мою смерть» вариацией на тему «Пиковой дамы». Здесь роль Германна разделена меж двумя персонажами, студентами американского университета. Один из них, потомок русских эмигрантов, пушкинскую повесть читал, другой — американец, увлеченный тайнами русской словесности (культуры, ментальности, души и проч.), — нет. Почему? Да потому, что, во-первых, всего не перечитаешь, а во-вторых, юноша полагает, что все вышеозначенные тайны уже постиг. Он ведь работу о проститутках в русской литературе написал! Как после такого свершения не уразуметь, что у этих самых русских добро и зло работают иначе, чем в нормальной жизни. Коли блудницы оказываются святыми, то, уж конечно, и преступники обретают не только прощение, но и житейское благополучие. (Исследуя личность и судьбу Сонечки Мармеладовой, совершенно не обязательно вникать в историю Раскольникова. Это же другая тема!) Вот и поверил истовый русофил, что «Пиковую даму» венчает happy end: графиня, уступив просьбам (или угрозам) ночного посетителя, раскрывает тайну трех карт, остается в живых и благословляет на брак Германна и Лизу. Эту версию втюхивает приятелю внук графини, заинтересованный в ее наследстве, а потому в скорейшей смерти бабушки. План срабатывает. По раскрытии преступления организатор смерти графини оказывается защищенным от юридического возмездия: в суде его вину доказать невозможно. Так ведь и пушкинского Германна не юстиция покарала. Его даже к следствию не привлекали. Никто и не интересовался причиной смерти графини: померла и померла — не вечно же старухе жить! Те, кто читал «Пиковую даму», помнят, что случилось со счастливым обладателем тайны трех карт. Надо думать, знал о том и бабушкин внук. Только не счел пушкинский финал достойным внимания — это ведь «сказка», элемент которой можно использовать в практических целях, дабы потом выкинуть из головы. Деловые люди (в отличие от дурачков-книжников) обретаются в нормальной жизни, где призракам, воздаяниям за зло, мукам совести и прочей фантастической белиберде места нет. Персонаж, точно организовавший своевременное обретение необходимого для бизнеса капитала (доли в наследстве убитой старухи), ошибся. Не ему графиня простила свою смерть. Грядущее возмездие предсказывает Мышкин в разговоре с американским коллегой, сетующим, что преступник останется безнаказанным, да еще и при капитале: «— Денежки он скоро потеряет… <…> Он собирался вложить их во что-то… я не знаю во что… но графиня его от этого предостерегала. Говорила: толку не будет. А она разбиралась получше, чем он…»

Сквозной и любимый автором герой «интеллигентных», или «филологических» детективов «Пиковую даму» читал, как и иные классические сочинения, сюжеты которых повторяются в обновляющихся исторических декорациях. Функция этих текстов в прозе Веры Белоусовой не сводится к тому, что старые книги дают конкретные наводки симпатичным персонажам, расследующим преступления, — майору милиции Мышкину в повестях по мотивам «Первой любви», «Идиота» и «Пиковой дамы», сестрам-близняшкам Марине и Ирине в «Черноморе»[17], центральной героине «Медузы». Важнее другое. Классики (признаваемые таковыми или подзабытые) писали для нас. Великие книги не своды устаревших и скучных «полезных советов», но, при любой мере поэтической условности, обдуманные свидетельства о том, что некогда с людьми происходило и может с ними произойти. Они предостерегают нас от уже не раз совершенных кем-то ошибок, нарушений отвечных этических норм, преступлений, за которыми следуют наказания. И если мы, вляпываясь в старые сюжеты, игнорируем их смыслы или самоуверенно пытаемся эти смыслы «переформатировать», то рано или поздно получаем по делам своим.

В своей прозе Вера Белоусова решала ту же задачу, что и на занятиях в университете штата Огайо, — напоминала (только иной аудитории) о том, сколь важно понимание литературных текстов и других людей, тех, во взаимодействии с которыми протекает наша жизнь. Напоминала о том, что отношения с книгами и отношения с окружающими строятся по одним законам, что понимание невозможно без внимания и доверия. Потому и сделала майора милиции реинкарнацией князя Мышкина, умевшего слышать всех, с кем его сводили обстоятельства. Потому в повести «По субботам не стреляю» героиня-рассказчица удивляется: она верит совершенно незнакомым людям, хотя ни контексты встреч, ни странное содержание речей собеседников к тому вовсе не располагают. Удивляется — и верит. Как выясняется по ходу дела, не зря — ей говорили правду. Мир населен не одними только негодяями. Хотя и таковых вокруг с избытком. Иначе бы не случались преступления, иные из которых спровоцированы предшествующими злодеяниями будущих жертв. Эта тема набатно звучит в «Медузе», но слышна она во всей Вериной прозе.

В повести «Прощаю тебе мою смерть» Мышкин с усмешливой печалью говорит былой возлюбленной, ставшей преподавателем в американском университете, наставницей двух «Германнов»: «— Виновата-то, выходит, ты. Заставила бы его (будущего убийцу. —  А. Н.) прочитать “Пиковую даму” — и не вышло бы его одурачить». Увы, дело не сводится к недоработкам конкретных учителей словесности. Герой-рассказчик «тургеневского» детектива отнес свое сочинение в какое-то издательство: «Мне сказали, что вообще ничего, годится, только надо бы упростить, поубирать цитаты. “Фауста”, говорят, никто не читает… “Первую любовь” хоть в школе проходят, а “Фауста” уж точно никто не знает. И оперу не слышали…» И «Подростка», с которым повесть соотнесена, не читали. «Цитаты из текста убрать можно, не проблема, — только что тогда от него останется?» И что останется в мире, из которого будут убраны цитаты? В том числе и та, которую невольно и с сильной сменой смыслового акцента приводит издатель детективов: «Простите, может быть, впрочем, вы даже оперы “Фауст” не слыхали?»[18]

Несмотря на успешное решение собственно детективных задач, финалы трех повестей о Мышкине окрашены печалью. Несколько по-другому дело обстоит в «Черноморе», где автор познакомил очаровательных близняшек с Мышкиным, который помог им избежать беды и раскрыть тайну двух разделенных несколькими десятилетиями, но «сцепленных» преступлений. Повесть заканчивается намеком на возможную интимизацию отношений рассказчицы Марины и странного майора милиции: «Я не стану говорить: “На этот раз серьезно”, — чтобы не смешить почтеннейшую публику. Пока ничего не знаю. Посмотрим». Глупо, закрывая книгу, желать чего-либо литературным персонажам — они ведь придуманы, ничего с ними больше произойти не может. И продолжения не попросишь. Однако, если нельзя, но очень хочется, то можно… Потому как в финале «Черномора» пусть прикровенно, но проговорена мечта автора: «Пусть у хороших людей всё будет хорошо!»

Вот и я о том. Да что-то не вытанцовывается. После «Черномора» была написана «Медуза», среди персонажей которой читательскую симпатию вызывают лишь центральная героиня да — в какой-то мере — ее бегло описанные близкие (бойфренд и дочь со своим бойфрендом). Остальные… Те, кому автор отвел роли статистов, по сути, выключены из действия, обрисованы нейтрально. (Не дискредитировать же ту несчастную, что едва не рассталась с жизнью, а всего лишь надолго обречена переползать из больницы в больницу.) Те же, что так или иначе втянуты в сюжет, могут вызвать только неприязнь: кто-то слабую, большинство — сильную. Что ж, зато у героини к концу повествования намечается нормализация личной жизни. Чего уже достигла ее подруга студенческих лет, к которой когда-то ушел (ко всеобщему удовлетворению) муж героини и которая теперь с ним разводится (тоже ко всеобщему удовлетворению) ради еще одного приятеля университетской поры. Правда, есть вероятность, что именно эта обретшая счастье пара воспоспешествовала страшной развязке всей представленной нам многоходовой чудовищной истории (аресты и выдворения из страны в конце 1970-х, убийство в ранние 1990-е, два покушения, жертвы которых остались в живых случайно, в начале нового тысячелетия). Тут, конечно, дело темное — может, не их болтовня привела еще одну общую подругу к самоубийству. А вот без предпринятого главной героиней расследования и предания его результатов огласке в узком кругу былой студенческой компании развязка была бы оттянута на неопределенный срок. Или вовсе отложена до Страшного суда. Последнее, впрочем, весьма сомнительно, ибо такое решение противоречит всему смысловому строю «Медузы».

Нет смысла аннотировать сюжет повести, предлагаемой ныне читателю. О том, что она изобилует страшными событиями (в том числе — свершившимися задолго до рождения девочек и мальчиков, вместе учившихся во второй половине 1970-х), сказать все же пришлось. Позволю себе еще одно «предуведомление». В череде предательств, провокаций, шантажей, насилий, состоявшихся и запланированных убийств самым чудовищным событием мне видится то, о котором автор говорит в предпоследнем абзаце — не категорично, но с той уклончивой интонацией, что действует сильнее однозначно обвинительной. Прикидывая, кто из посвященных оповестил мужа разоблаченной преступницы о ее недавних свершениях и далеком прошлом, главная героиня не отказывается и от «нулевого» варианта. Не проговорился никто — мученица-злодейка не стала дожидаться проклятья и приговора мужа, которого любила всю жизнь. И, упреждая разоблачение, выбрала небытие. Страшно? Да, очень. Но есть вариант еще более кошмарный, зашифрованно звучащий в последнем вопросе главной героини самой себе (автора — читателям): почему вдовец не только отбыл за океан, но и никому из былых друзей не сказал ни единого слова? Возложил на них — осведомленных о тайнах — вину за самоубийство жены? С чего бы, если никто не проговорился, а все секреты покойница унесла с собой? Выходит, послушалась стукачка-убийца совета разоблачившей ее былой подруги — призналась во всем мужу, которого некогда избавила от лагеря. Да ведь и на убийства шла, дабы сберечь его любовь. А он, сохранивший принципиальность юного антисоветчика, разоблачителя злодеяний власти, борца за справедливость любой ценой, — не простил. Толкнул в смерть.

Итак, женщина, для которой невозможна жизнь без любви, не в последнюю очередь — чувственной, предполагая разрыв или уже оказавшись брошенной, кончает с собой. А ее возлюбленный рвет с привычным кругом и покидает Россию. Что-то знакомое тут мерещится. Что же? «Предварительный» финал той самой великой книги, которая помогает главной героине повести решить детективную задачку. Различие с «образцом» работает на фоне завуалированного, но считываемого сходства. Вронский считает себя виновником гибели Анны. Если не единственным, то главным. (Это истолкование романной развязки довольно устойчиво, хотя, на мой взгляд, прямо противоречит и сюжетной фактуре, и большой мысли Толстого.) Он отправляется в Сербию, дабы погибнуть на войне, такое растянутое самоубийство. О чувствах персонажа «Медузы» нам не сообщается ничего, а его отъезд в «прекрасное далёко» воспринимается как бегство от российских бедований, ответственность за которые американский профессор более нести не желает. Из чего, однако, не следует, что он теперь застрахован от щупалец медузы. В грядущее его раскаяние поверить трудно — даже намека на такой поворот в тексте нет.

Впрочем, судьба этого персонажа меня занимает минимально. В отличие от будущего главной героини. Ей-то как жить дальше? Последние слова повести: «И хватит об этом». Если бы так… Имя библейского персонажа, направившее расследование в нужном направлении, можно было ввести в текст самыми разными способами, но автору для того потребовалась «Анна Каренина», перечитать которую для вдруг оказавшейся детективом главной героини всегда «сплошное удовольствие». Находит она подсказку не при нацеленном чтении с начала романа, а когда хочет отвлечься от мучительной следственной головоломки и открывает роман на любимом фрагменте — обеде у Облонских[19]. Зловеще карикатурным аналогом этого эпизода, что вершится попыткой Долли склонить Каренина к милосердию и счастливым объяснением Кити и Левина, оборачивается в «Медузе» дачная встреча когдатошних друзей, закончившаяся гибелью одного из них. Там-то, словно бы случайно, всплывает толстовский роман, а вокруг цитаты из обеденного эпизода вспыхивает непонятный скандал. Антимир «Медузы» — жуткий современный аналог толстовского мира, в котором, разумеется, «все переворотилось» и «смешалось», но, быть может, «уложится» или, по слову камердинера Матвея, «образуется». Видимо, на то и надеется главная героиня повести. Недаром именно она явно далеко не в первый раз перечитывает «Анну Каренину» и несколько раз, к слову, цитирует «Войну и мир». Доведя расследование до конца, она предъявляет его результаты преступнице прежде всего для того, чтобы обезопасить себя и подруг. Она не может оправдать убийцу, но и, с трудом превозмогая привычные этические установки, не хочет взять на себя миссию судьи. При встрече с преступницей жалость в душе «расследовательницы» берет верх над стремлением к справедливости. Не сказано, что героиня в ходе этого разговора вспомнила роман Толстого — да это и не нужно. Мы и так знаем, что в состав ее души входит книга, первые слова которой «Мне отмщение, и Аз воздам».

Почему же тогда она не может похоронить тайну? Почему делится своим горьким знанием с подругами, тем самым способствуя развязке — торжеству справедливости, умножению зла? Причины наползают одна на другую, как и версии предфинальных происшествий. Мы не знаем и не можем узнать, что и как сработало в последний момент, — это сознательное решение автора. По-моему, очень сильное. Антимир, в котором выпало жить героям и читателям «Медузы», не знает жалости. Вне зависимости от чаяний и чувств даже тех людей, что с толком читают Толстого, Пушкина, Тургенева, Достоевского… Повторю: финалы прежних Вериных повестей полнятся печалью. Верилось, что все же светлой. Можно ли так сказать о «Медузе»? Не знаю. Знаю, что главную героиню очень жалко. Больше, чем всех остальных персонажей. Что, конечно, справедливо, но души не веселит.

И все же… «Медуза» написана той же рукой, что и филологические детективы. Потому что Вера была филологом — в самом буквальном смысле: она по-настоящему любила слова и строящуюся из них словесность. Поэтому решила учиться на филологическом факультете МГУ, поступить куда девочке из сословия, именовавшегося «технической интеллигенцией», было не трудно, а очень трудно. Нужно было убедить в правоте выбора родителей — технари, как правило, относились к гуманитарным наукам опасливо: и рабочие перспективы туманны, и связей там нет, и… неизвестно что в насквозь идеологизированном государстве потребуется завтра от «пишущих». Думаю, эта препона преодолелась сравнительно легко: Верина мама Рахиль Иосифовна и Михаил Михайлович (к которому никто, из его знавших, не применил бы слово «отчим»!), конечно, тревожились за будущее дочери и хотели ей хорошего, но и по-настоящему верили — ей и в нее. Домашний уклад, семейные предания, круг родительских друзей сыграли в формировании Веры, да и во всей ее жизни, огромную добрую роль. Это не значит, что была она «тепличным существом», что не было у нее болезненных юношеских завихрений. Были. Их отблески мерцают в ее прозе. Дальше надо было пройти зверский конкурсный отбор. Немецкий абитуриентка выучила в спецшколе так, что много лет спустя (в конце 1980-х) блестяще переводила рассказы Бёлля. Грамотность была врожденной. Прочла и продумала она к последнему школьному году много больше, чем надлежало стандартному отличнику: знаю это доподлинно — мы познакомились и начали разговаривать о литературе, когда Вера училась в десятом классе. С историей тоже проблем быть не могло: она и содержание непрофильных школьных предметов долгие годы помнила в деталях.

Вера поступила на романо-германское отделение, надеясь попасть в норвежскую группу, — многим тогда казалось, что со знанием редкого языка трудоустроиться будет проще. Потому-то девочку туда и не взяли — кабы в 1975 году набирали группу шведскую, может, и пропустили бы, но Норвегия была активным членом НАТО, тут требовался особо проверенный контингент. Хочешь экзотики — учи язык социалистической Венгрии. И Вера его выучила. А когда спрашивали, как ей это удалось, отвечала, что слухи о бесконечном количестве венгерских падежей преувеличены, язык не сложнее иных-прочих, только надо что-то сразу понять, а там пойдет…

Итак, Вера Белоусова училась на филфаке. Но тут словом «училась» ограничиться нельзя. Вера очень быстро стала своей в «нашей компании», которую иначе как «филфаковской» назвать нельзя. Были среди «нас» и студенты других факультетов, но большинство составляли филологи — с разных отделений и курсов (размах лет в шесть-семь). Общались мы далеко не только меж собой. Так, ближайшей Вериной подругой с первых университетских дней стала — и на всю жизнь осталась! — ее одногруппница, в нашу компанию не входившая. Да и у всех нас были какие-то свои индивидуальные приязни, в том числе — к тем, кто учился рядом, но почему-то обретался немного в стороне. Затребуй от меня сейчас точный список наших, в каких-то случаях сильно бы призадумался. Да и отношения между безусловно своими строились по-разному: Икса с Игреком водой не разольешь, а Зет и Ипсилон если и трепались (гуляли, выпивали) вдвоем, то редко и случайно. Все так, но при всех приведенных и еще возможных оговорках единство нашей компании было реальным. А обеспечивалось это единство не только неприятием Софьи Власьевны со всеми ее заморочками (у кого более продуманным, у кого — менее) и эротикой, но и любовью к литературе, искренней увлеченностью филологическими сочинениями (классическими и новейшими), уверенностью в том, что мы филологи и, коли ничего страшного не случится, таковыми навсегда останемся[20].

О героях «Медузы» так сказать нельзя. В повести и речи нет о курсовых, дипломах, заседаниях научного студенческого общества, конференциях молодых ученых, докладах и публичных лекциях великих гуманитариев 1970-х — начала 1980-х, тогдашних публикациях замечательных научных трудов… Более того, в тексте отсутствует слово «филолог» и какие-либо его производные. Придя после нескольких перечитываний к этому выводу, на всякий случай проверил поиском. Буквосочетание «фил» встречается в «Медузе» пять раз: «русофил», «славянофильство» (дважды, оба раза — в широком смысле), «профиль», «фильтр». И еще — хоть не так выразительно, но тоже примечательно. Самый фактически точный фрагмент повести — зимняя поездка во глубину России. Все так и было: адская жарища в поезде, зверская холодрыга на не коротком пути от станции, изба, принадлежавшая родителям одного из нас, вкуснейшие соленья, принесенные соседями, насмешки над «барчуком», чудовищный стыд из-за протухшего мяса, с благодарностью принятого теми же соседями, прогулки, водочка с мороза, распевание любимых песен… Только без гитары — в нашей компании почти никто играть не умел, а умевшие остались в Москве. И печку мы растопили без проблем — никто по этой части не отличился, истовый пироман-истопник потребовался для сюжета «Медузы». А название локуса, где мы нагулялись вволю, заменено тремя звездочками. Мы ездили в Спасское-Лутовиново. Честно говоря, не для поклонения Тургеневу — в музей зашли, дабы не обидеть сотрудников, друживших с хозяевами нашего пристанища, — а в надежде (вполне оправдавшейся) на зимне-деревенские радости. Почему же Вере потребовалось спрятать топоним?

Да потому, что он литературный. Вера провела «дефилологизацию» нашего сообщества максимально последовательно. Текст выстроен так, чтобы сторонний читатель не смог понять, на каком факультете учились жертвы медузы. По некоторым деталям может показаться, что, скорее всего, на историческом. Но разве не ворошили страшное прошлое биологи, физики, математики? А уж в девяностые кто только не двинулся на просторы истории-социологии-политологии… Пережимаю? Может быть. Мне важно убедить читателя, что вопрос об образовании персонажей «Медузы» не имеет никакого значения. Они не филологи. Они молодые вольнолюбцы позднесоветской эпохи, времени вроде бы мягкого, но безжалостно душащего тех, кто слишком много на себя берет. Или таким кажется. Или зачем-то нужен в придушенном состоянии. Или просто не глянулся хозяевам.

Нет, я не хочу сказать, что увлеченные занятия якобы деполитизированной историей литературы или искусства страховали умников от расправ и вербовок. Слишком хорошо известно, что довольно часто дело обстояло совсем не так. Нашей компании университетских лет просто очень повезло. Могло сложиться иначе — поводы при желании найти было нетрудно.

«Медуза» написана о той беде, что висела надо всеми, кто пытался жить сколько-то по-своему, хотя настигала не всех. Автору повести нужно было соединить самое общее (система персонажей) с экстремальным (сюжет). Вера не хотела, точнее — по всему своему душевному устройству — не могла язвительно корить друзей молодости, пусть и заодно с самой собой: посмотрите, дескать, каковы вы на самом деле. Ни у одного из ее персонажей нет и малого портретного сходства с теми, кто на исходе 1970-х занимался русской рецепцией Буало, элегиями Батюшкова, прозой Лескова, французским «новым романом» и иными завлекательными историко-филологическими материями, ездил в Тарту, ходил по букинистическим, организовывал «дни науки» (студенческие конференции)… Потому-то и спросила когда-то меня Вера: «Ты понимаешь, что это не про нас?» Надели автор своих персонажей филологической складкой, получилась бы совсем другая история. Куда менее общая.

Но сама-то Вера оставалась филологом. И потому не могла, да и не хотела выстроить свое страшное повествование без литературной подсветки. Она знала: в любой ночи легче существовать при свете вечных книг. (Как-то, далеко не в баснословные университетские годы, а сильно позже, Вера с усмешкой сказала мне примерно вот что: «Никак не могу разобраться, кого больше люблю — Достоевского или Толстого… То так кажется, то эдак…» Потому поручила разгадку тайны преданной и умной читательнице толстовского романа. Заодно взвалив на нее (как и на душевно близких автору читателей) горький вопрос: а дальше-то как жить? Одна из подружек главной героини в общей беседе нервно вскрикивает: «При чем здесь “Анна Каренина”!» Очень даже при чем.

После «Медузы» Вера, кажется, больше прозы не писала. Она продолжала учить американских студентов русскому языку и русской литературе, пока вдруг свалившийся тяжелый недуг не лишил ее и этой радости.

Вера… Верочка родилась 27 августа 1958-го, умерла 2 ноября 2017 года. Ее памяти посвящен роман нашей дочери Ани (Анны Немзер) «Раунд».

Андрей Немзер

Необходимое условие (лат.).

Строка из популярной среди студенчества 1970-х песни «Мой корабль» (слова Сергея Шабуцкого).

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

На том стою, и не могу иначе? (нем.)

Транслит. aut bene, aut nihil — или хорошо, или ничего (лат.).

Не будучи лично знакомым (нем.).

Язвительные суждения о близких она проговаривала редко и почти всегда с оговорками. Обидных же колкостей, по сегодняшнему слову — «наездов», на присутствующих не позволяла себе вовсе. Я, во всяком случае, таких казусов припомнить не могу. Кажется, одной из причин Вериного писательства было желание реализовать дар печального остроумия, неотделимого от редкой наблюдательности.

Это чувство я разделял тогда и разделяю сейчас. И совсем не утешало (не утешает) твердое знание того, что обреченными на «широкую известность в узких кругах» оказались почти все писатели, заявившие о себе в 1990—2000-х. В том числе, по моему разумению, замечательные. В том числе в какой-то момент казавшиеся успешными.

Знамо дело! Означенная несуразица всегда со мной. Когда в 1983 году, вскоре после защиты, я поступил на службу в «Литературное обозрение», один из старших коллег (критик выраженно прогрессивный) полюбопытствовал, благодаря какому писателю я снискал ученую степень. Ответ вызвал восхищенное «О!». После объяснения собеседник не смог скрыть глубокого разочарования: он-то обрадовался, что хоть кому-то дозволили диссертацию о мракобесе, а оказалось, что мы всего-то в тарантасе. В 2017 году студенты подарили мне чудесный коллаж из портретов пятнадцати писателей, которыми я в разные годы занимался (или «почти занимался»). И кто же там разместился между Кюхельбекером и Дельвигом? Правильно: Федор Кузьмич Сологуб, сочинения которого меня никогда нисколько не увлекали. А вот «настоящего» Соллогуба как в студенческие годы полюбил, так и до сих пор люблю.

Достоевский Ф. М. Дневник писателя. 1873. IV. Нечто личное // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1980. Т. 21. С. 29. Между прочим, цитату эту я приводил в той самой диссертации о Соллогубе, говоря о его повести «Большой свет», иногда трактуемой как пасквиль на Лермонтова.

Иные из них выходили в свет с подзаголовком «роман». Была ли то инициатива автора или издательств, не знаю. Как, признаюсь, не только не знаю, но и совсем не интересуюсь, чем же повесть отличается от романа. А ведь каких-то сорок пять лет назад вопрос этот страсть как интриговал!

На мой взгляд, автор «Черномора» поставил перед цехом историков литературы весьма интересную задачу. Вероятность знакомства Дюма с «Русланом и Людмилой», мягко говоря, близка к нулю. Пушкин, разумеется, не мог читать роман, написанный через семь лет после его смерти. Меж тем Рогдай, Фарлаф и Ратмир действительно похожи на Атоса, Портоса и Арамиса. Почему? Нет ли в какой-нибудь французской сказке «волшебных помощников» героя (угрюмца, хвастуна и шармёра), что преобразились сперва в древнерусских витязей, а позднее — в королевских мушкетеров? Мотив противостояния д’Артаньяна и его друзей возникает у Дюма многократно — начиная с заглавия первого романа (мушкетеров три, а не четыре). Этот «обертон» бессмертной апологии несокрушимой дружбы шутливо обсуждался сорок с гаком лет назад в нашей тогдашней компании. Может быть, Вера помнила те разговоры, выстраивая свою версию мушкетерского сюжета — куда более горькую, чем у Дюма.

Издательство планировало выпустить все сочинения Веры Белоусовой в авторской серии «Интеллигентный детектив». Тогда не сбылось.

Диссертация «Проза Дюлы Ийеша: К проблеме эволюции жанра» была защищена своевременно — весной 1984 г., то есть через несколько месяцев после окончания аспирантуры. Между прочим, перед защитой Вере и ее близким выпало несколько подергаться. Отзыв первого оппонента хоть и заканчивался этикетным одобрением, но полнился раздражением на грани неприязни. Уже не вспомнить, что вызвало большую неприязнь доктора филологических наук — снисходительность к «модернизму» или отсутствие в тексте словосочетания «социалистический реализм» и прочих обязательных элементов официального дискурса. Волновались, однако, зря. Верин научный руководитель (он же заведующий кафедрой зарубежной литературы) и еще один маститый доброжелатель сумели умиротворить коллегу. Так что речь на защите прозвучала в сильно смягченной редакции, оппонент (дама) с милой улыбкой жестами дала понять соискательнице, что у них похожие шарфики, искомая степень была присуждена единогласно.

См.: Белоусова В. Горький свет: новеллы Андора Эндре Геллери // Геллери Андор Эндре. Новеллы. С. 5—12; Белоусова В. Художник-гуманист (О творчестве Фридеша Каринти) // Каринти Фридеш. Избранное. М.: Художественная литература, 1987. С. 3—12.

Единственное исключение приходится на пору писательства: Белоусова Вера. Откуда что берется, или О львах, королях, воронах и кричащих противоречиях графа Толстого // Собрание сочинений: К шестидесятилетию Льва Иосифовича Соболева. М.: Время, 2006. С. 110–118. В работе показано, как в толстовской басне «Ворон и воронята» используется и переосмысливается сюжет «Короля Лира».

Эти умницы-красавицы распутывают историю убийства в первой Вериной повести — «Не стреляю по субботам». Написана она несколько иначе, чем последующие, более традиционно; автор еще примеривается к жанру, проверяет: получится — не получится? «Склонения на новые нравы» классического литературного сюжета здесь нет. Но апология внимания к тексту и языку есть. Как и проблематизация отношений жизни и искусства.

Булгаков М. А. Мастер и Маргарита / Булгаков М. А. Собр. соч.: В 5 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 5. С. 133. Хотя мастер догадывается, каков «культурный уровень» Иванушки, вопрос свой он задает с глубоким смущением.

Почти уверен, основываясь не только на тексте «Медузы», что здесь автор полностью солидарен с героиней. И не только автор. Если позволительно, на минуту еретически забыв размышления Толстого о «сцеплениях», все же выделить в «Анне Карениной» какую-то «составляющую», то и я всего больше люблю IX–XIII главы четвертой части.

Разумеется, здесь возможны и даже необходимы уточнения по «персоналиям», но, по-моему, ими можно пренебречь. Как и оппозицией филология — история (культуры, идеологии и проч.), на мой взгляд, мнимой. Как и концепцией, согласно которой занятия исландскими сагами, рыцарским романом, живописью кватроченто, нарышкинским барокко, Стерном, Батюшковым, Толстым и вообще чем угодно, кроме «социалистического реализма», были только терпимой властью сублимацией оппозиционности и бегством от неприятной действительности. Тогда так не думал и сейчас так не думаю.