© Харвест, 2010

На Льва Толстого, 21 сегодня было на удивление многолюдно. Редко бывали здесь толпы народу. Да и с чего бывать здесь толпам? Разве может толпа интересоваться творчеством великого русского писателя, трепетать при одной лишь мысли, что она удостоена чести проникнуть в святая святых, дом, где творил и жил гений русской литературы? Нет, это было бы что-то из разряда фантастики.

Но сегодня здесь царило ужасающее столпотворение, как будто за день до того музей-усадьба «Хамовники» был признан восьмым чудом света. Только если бы это было правдой, здесь можно было бы увидеть репортеров, журналистов, суетливых телевизионщиков, обилие ментов, охраняющих общественный порядок и сдерживающих напор страждущих попасть внутрь. Но ничего этого не было. Было просто столпотворение туристов. Еще несколько дней назад здесь было относительно спокойно. Немногие любители творчества Толстого бродили по музею, с любопытством осматриваясь вокруг себя, как будто представляли, каково здесь было жить раньше, и прикидывали, а что если бы здесь сделать евроремонт на энную сумму денег и заселиться самому?

Только вот Тихий Аркадий Николаевич и подумать так никогда не смел. Вы что! Он бы скорее себя кипятком ошпарил, чем позволил бы себе такие кощунственные мысли об этом музее-усадьбе. Для него «Хамовники» были целой жизнью, символом ушедшей молодости, ускользавшей зрелости и подступавшей старости. С грустью думал иногда Аркадий Николаевич о том, что придет и его время уходить на пенсию, уступать дорогу молодым. Тихо пошаркивая подошвами начищенных до блеска туфель, которые носил уже лет пять, он обходил музей, переходя из комнаты в комнату, оглядывая все, присматриваясь к посетителям. Аккуратно ли обходятся с музейными экспонатами, не допускают ли какой-нибудь дурацкой шалости, чтобы похвастаться своим невежеством перед девушкой или приятелями. Было раз, когда один сорванец сел на хрупкий старинный стул, словно на кухне на табуретку. У Тихого сердце в груди застучало как бешеное. Не привык он скандалить, кричать и ругаться. Спокойный был, тихий, интеллигентный, всегда старался со всеми ладить. Не мог он работать в музее классика русской литературы и быть при этом склочным, желчным, крикливым. Вдумчивый был, рассуждать любил и рассказывать. Могло даже показаться, что и родился он в музее этом, и живет в нем, в нем и умирать будет. Его жизнь настолько тесно сплелась с «Хамовниками», что он был как ветвь от дерева. Обруби ветку – дерево дальше жить будет, а вот если наоборот – все тогда, неминуемый конец, ветвь высохнет, срубят ее и на дрова пустят.

Аркадий Николаевич очень любил свою работу. Так сильно любил, что, пожалуй, из-за работы от него и ушла жена. Она все время попрекала его тем, что мало зарабатывает и что вместо того, чтобы воспользоваться таким чудесным моментом, как крах СССР, и поступить как многие ушлые ребята, начавшие торговать на рынках джинсами и кроссовками, он сидит в своем музее с утра до ночи. «Что ты там находишь?» – кричала она в очередной раз, когда выяснялось, что до конца месяца надо как-то жить целых пятнадцать дней, а денег совсем не оставалось. Тихий молчал, улыбался скромно и смотрел себе в ноги, словно признавал свою вину перед ней за то, что нет денег, но в то же время не мог уйти из «Хамовников» И куда бы он ушел, если вся его жизнь прошла здесь! Самое смешное, что и с женой он познакомился тоже в «Хамовниках». Она приезжала сюда молодой студенткой, откуда-то из-под Ярославля. Тихий тогда был видным мужчиной. Подтянутый, гладковыбритый, с мягкой, располагающей к себе улыбкой, с размеренными и неторопливыми движениями и бархатным голосом, он походил больше на сердцееда, который каким-то непонятным для него образом очутился в музее, когда ему следовало одеваться по последней моде и, расчесав свои густые вьющиеся волосы, отправиться на покорение женщин. Тихий регулярно отслеживал публицистику, касающуюся гения русской литературы, чтобы порадовать своих слушателей новыми фактами, интересными подробностями. Он чувствовал радость, находя отклик в глазах экскурсантов. Но по большей части натыкался на колючие равнодушные взгляды туристов, приехавших взглянуть на музей, чтобы потом похвастаться перед кем-нибудь тем, чего они так и не поняли. На этом их интерес ограничивался. Женщины, жадно ловившие каждое его слово, все равно не слушали и мечтали, чтобы этот красавец обратил на них свое внимание. Вот Тихий и обратил. Нашел свою судьбу в «Хамовниках». Только вышло все как-то криво, как в жизни часто и бывает. Быстро выяснилось, что жена подобного пиетета перед творчеством Льва Толстого не испытывает и до мозга костей практична. Но Тихий на нее не обижался. «У каждой женщины, да и почему только у женщины, у всякого человека свои интересы бывают. Не буду ей мешать», – решил он. И он действительно ей не мешал, не заставлял, не насаждал своих взглядов, знай пропадал себе в музее с утра до ночи. Не мог он без него, как родной ребенок ему были «Хамовники». А она его «отблагодарила» за такую заботу, как часто водится в таких случаях, заимела себя любовника, да еще такого, которого Тихий и содержал, сам того не зная. Вот и попрекала его деньгами, потому что любовник был ушлый, в картишки поигрывал да горькую попивал, вот и доил ее постоянно. А Тихий и не догадывался, так как давно отстранился от реальности, даже цен не знал в продуктовом магазине, и смотрел на жизнь рассеянно, будто бы она в одни «Хамовники» и упиралась, а все другое – то, что он видит перед собой каждый день, за стенами усадьбы, – его не касается. Только вот потом его часто стали посещать малоприятные мысли о пенсии…

Тихий вздохнул. Утер платком лоб, мягко улыбнулся своему отражению, словно приободрял себя, и пригладил то, что осталось от его некогда пышной шевелюры. «Еще лет пять – и спишут в утиль», – с грустью подумал Тихий.

Поправил пиджак; еще раз взглянул на ноги: начищены ли туфли; пальцем прошелся по пуговицам голубой рубашки. Он всегда так проверял себя перед тем, как проводить экскурсию. Не то чтобы он был неаккуратен, нет, как раз таки наоборот, потому он и оглядывал себя для пущей уверенности, чтобы предстать перед экскурсантами в лучшем виде. Уже один тот факт, что он работает в музее, где раньше жил величайший гений, возлагал на него серьезные обязанности, прежде всего перед самим собою. Никогда от него не было слышно ни запаха алкоголя, ни табака, всегда аккуратный, причесанный, Тихий говорил так, будто бы дарил в каждом слове частичку своего «Я». Он старался воплотить в себе тот дух, который, по его мнению, царил в «Хамовниках» раньше. В его движениях, словах сквозила умиротворенность. Говорил Тихий просто и ясно, без лишних ужимок и уверток.

Аркадий Николаевич, взглянув на часы, убедился, что пора начинать. «Уже две минуты прошло», – подумал он и заспешил к дверям, навстречу первым экскурсантам. Как он ждал этого заветного мига! Пускай и не все слушают, отвлекаются, но обязательно найдется пара глаз, которая будет следить за каждым его движением, пожирать глазами все вокруг себя, словно желая запечатлеть в душе навечно всю обстановку. Тихий всегда украдкой поглядывал на экскурсантов и радовался тому, когда во взгляде, движениях человека обнаруживал искренний, неподдельный интерес, натыкался на его жадный, требующий познания взгляд.

Хлынул поток первых туристов, и Тихий увлек их за собой. Во избежание сутолоки всех сразу не пускали, да и шум бы стоял неимоверный. Тихий дирижировал группкой из тридцати человек, словно оркестром. Вел их за собой, словно пастух ведет отару овец, попутно показывая, останавливая, где надо, и безостановочно рассказывая, словно дорожил каждой минутой, пока экскурсанты рядом с ним, как будто они для него особенные и лучше их музей больше никогда не увидит.

– Прошу вашего внимания, молодые люди. То, что я вам расскажу, очень интересно, и вы больше этого нигде не услышите.

Молодые люди ухмыльнулись и затихли с таким видом, словно заранее знали, что в который раз им доведется выслушать очередную сентиментальную муру выжившего из ума культурного деятеля.

Тихий, чувствуя особую торжественность момента, начинал:

– Еще триста лет назад Москва со всех сторон была окружена небольшими поселками и деревнями. Их звали слободами или слободками, а тех, кто там жил, называли «слободскими людьми». Занимались они разнообразнейшими ремеслами и торговлей. Название этого музея теснейшим образом связано с названием слободы. Действительно, почему «Хамовники», а не иначе? А все потому, что раньше в этой слободе жили «хамовники», то есть скатерщики, полотнянщики, которые занимались «хамовным делом». Хамовники поставляли на царский двор льняные полотна, скатерти, подкладки для сукна и тем зарабатывали себе на жизнь…

Тихий говорил, все больше воодушевляясь и все меньше замечая, что его перестают слушать, и не потому, что он рассказывал неинтересно, а оттого, что этим варварам требовалось поскорее пробежаться по усадьбе, потрогать что-нибудь руками и стремглав вылететь наружу и задымить папиросой или откупорить банку пива. Лишь несколько человек продолжали слушать с неугасающим интересом, словно Тихий отворял перед ними ворота в сказку.

– …С 1648 года слобода стала называться Хамовскою. Уже в семнадцатом веке это был район огромной площади. В восемнадцатом веке Хамовская стала простой частью города. Здесь было несколько Хамовнических переулков, улица Хамовников и переулки, которые носили фамилии купцов, дворян и служилых людей. Уже в восемнадцатом веке Хамовническая слобода располагалась между Зубовским бульваром, Большой Пироговской улицей, Москвой-рекой и болотами около Новодевичьего монастыря. Слобода Хамовников росла и развивалась. Заселялись пустыри, проезжие места, окружавшие слободу. Самое любопытное то, что весь облик района, который со временем разрастался вокруг слободы, был совершенно иным. Там была совсем другая жизнь. Слобода состояла из ряда мелких владений, а в окружавшем ее районе располагались крупные землевладельцы. Улица Хамовников, нынешняя улица Льва Толстого, на которой вы имеете честь быть, уже с семнадцатого века заселялась представителями московской знати и богатыми людьми. Здесь устраивались дачи с загородными садами и огородами. В то время эта территория еще находилась за пределами «Земляного города» и пришлось даже ограничивать для чиновничества распространение загородных дворов, так как их количество значительно возросло.

Тихий едва слышно откашлялся. Раньше было гораздо легче проводить экскурсии. Мог говорить часами и ни разу не кашлянул бы. А с возрастом то и дело приходилось откашливаться, ничего не поделаешь, годы брали свое, а если и не годы, то сквозняки, и Тихий спасался от них тем, что в отсутствие посетителей наматывал на шею шарф и поддевал под пиджак свитер. Но такой роскоши в присутствии экскурсантов он себе позволить не мог. Торжественность момента не должна была быть испорчена неэстетичностью его внешнего облика. После некоторой паузы, едва не забыв, что он хотел сказать, до того досаждала ему мысль о грядущей старости, Тихий продолжал свое повествование, взглядом обращаясь к наиболее заинтересованным слушателям. Два парня-близнеца в спортивных костюмах, будто только что сошли с арены греко-римских борцов, тоскливо озирались по сторонам, словно в поисках возможности убежать из «Хамовников» и никогда больше не возвращаться.

– Раньше территория этой усадьбы входила в обширное владение стольника Венедикта Хитрово. Стольниками называли смотрителей за царским столом. Это был придворный чин. К сожалению, точных сведений, как распоряжались этой землей, возводились ли на ней какие-нибудь постройки, не сохранилось. Известно лишь то, что эта земля могла сдаваться в аренду мелкому люду: суконщикам, коробейщикам, житникам, шубникам и другим слободским поселенцам. Венедикт Хитрово был женат на княжне Екатерине Шаховской. Больше о хозяине этой усадьбы в конце семнадцатого века добавить нечего. В восемнадцатом и девятнадцатом веках эта усадьба часто сменяла своих владельцев. Восемнадцатый век больше богат сведениями об этой усадьбе, чем все предыдущие столетия. Здесь мы уже можем увидеть планы усадьбы и граничащих с ней владений, проследить за тем, как менялись ее границы, состояние хозяйства, изучить быт ее обитателей. Не стоит углубляться, поверьте, эти имена и даты вряд ли скажут вам что-то интересное, но никак нельзя обойти вниманием несколько чрезвычайно любопытных фактов.

Как известно, во времена войны с Наполеоном, в сентябре 1812 года, случилось великое московское пожарище. После пожара был составлен «Генеральный план» Москвы, и выяснилось, что почти весь Хамовнический район не пострадал. Может быть, именно потому, что деревянные строения были расположены далеко друг от друга и утопали в зелени садов, которые и спасли их от неумолимого пламени. Свою роль сыграли и французы. Здесь они устраивали зимние квартиры для своей армии. Эта усадьба часто меняла своих владельцев до тех пор, пока не была куплена Толстым у коллежского секретаря Арнаутова.

Тихий вновь откашлялся и двумя пальцами поправил тугой воротничок рубашки с галстуком, который в последнее время сдавливал шею, словно удавка. Но он не расстегнул воротничок, осторожно отдернув руку и подумав, что это будет неприлично. Сдержав это навязчивое желание, он продолжал, предварительно достав из кармана небольшой, сложенный пополам листок. Раньше он наизусть помнил целые письма Толстого и декламировал их с такой гордостью, словно сам был великим писателем в прошлой жизни и они выходили из-под его пера. Но теперь неизвестно почему он как-то забывал слова и терялся и потому больше всего боялся конфуза. Тогда и приходил на помощь лист бумаги с заранее подобранными цитатами.

– «Так сделай же мне доброе – выпиши меня скорее. Я так славно займусь в Москве окончанием моих дел писательских, и покупкой, и перестройкой дома, и, главное, так радостно будет знать, что ты в хорошем воздухе с маленьким»… – Тихий обвел глазами присутствующих, словно ожидая увидеть на их лицах отпечаток немого восторга. Но лица зевали и покашливали, смотрели на часы и ждали, когда же перестанут грузить их ненужными подробностями. – Вот что писал Лев Николаевич своей жене Софье Андреевне об этом доме. Решение о покупке, очевидно, было принято семьей Толстых в конце июля 1882 года. В тот день Арнаутов получил залог 2000 рублей и для ускорения проведения ремонтных работ подал прошение в Московскую городскую управу с просьбой исправить печи, потолки и крыши. Чтобы ускорить проведение ремонта, Лев Николаевич приехал в Москву в сентябре того же года. Его жена оставалась в Ясной Поляне, и он писал ей письма о ходе проведения строительных и ремонтных работ. Переезжать планировалось первого октября, но работы продвигались медленнее, чем ожидалось, потому члены семьи Толстых вселились в дом только восьмого октября.

– Извините, можно вопрос? – перебила Тихого одна из девушек, стоявшая в первом ряду. Все время, пока он рассказывал, она жгла его своим любопытным взглядом, то ли, может, потому, что хотела смутить, что было маловероятно, то ли потому, что была увлечена его талантом рассказчика.

Тихий обрадовался и посветлел лицом. Машинально потянулся рукой к верхней пуговице рубашки, желая ослабить воротник, но опять отдернул руку. Первый вопрос значительно облегчил его положение. Значит, не зря он все-таки рассказывал! Есть, значит, те, кто проникся атмосферой усадьбы.

– Да-да, задавайте свой вопрос, – с торопливой радостью ответил он, словно боялся, что девушка может передумать. – Я вас слушаю. И наперед хочу сказать, чтобы вы не стеснялись и задавали мне любые вопросы. Я буду очень рад, если смогу вам чем-нибудь помочь.

И Тихий снова теплым взглядом посмотрел на невысокую девушку, лет двадцати семи, ее русые волосы аккуратно спускались по плечам, щеки горели, как будто она волновалась.

– Это правда, что Толстой не хотел здесь жить? – выпалила она на одном дыхании, словно и сама сознавала, какое кощунство говорит.

Но Тихий улыбнулся и ничуть не рассердился.

– Да, это абсолютная правда, девушка. Хорошо, что вы мне напомнили, я как раз хотел об этом сказать. Покупка дома и вся суета по его обустройству, переезд всей семьи из деревни в город – это было только ради интересов семьи. Жена Толстого считала, что жизнь в городе вызвана необходимостью учить детей. На сей счет у вас не должно возникать никаких заблуждений, как будто бы московская жизнь соответствовала взглядам, настроениям или желаниям Льва Николаевича. Увы! Переезжая, он чуть ли не плакал, со злостью глядя на то, что его окружало. Вы можете представить, каково ему было, особенно если учесть, что ремонт проводился под его руководством. Усадьба Толстых по своей роскоши не могла сравниться с богатыми княжескими или графскими усадьбами. Если у иных князей в залах красовались полотна знаменитых художников, скажем голландцев или итальянцев, то усадьба Толстого была среднего достатка, не захиревшая, но и не богатая. Не было пышной свиты. С семьей жили только самые необходимые люди: повар, кухарка, буфетчик, лакей, экономка. Кроме того, при детях проживали постоянно гувернантка и временами гувернер.

– Разве этого мало? – по толпе побежал чей-то насмешливый шепот.

– Прислуга была в большинстве своем яснополянскими уроженцами, – невозмутимо продолжал Тихий, прекрасно поняв брошенные кем-то слова. Он любил делать вид, как будто бы не расслышал, а затем неожиданно наносить контрудар. Это была своеобразная игра, в которую он любил играть с менее осведомленными, скорыми на выводы экскурсантами. Разве они могли догадаться, что он проработал в этом музее всю жизнь, изучил сотни источников о своем любимом писателе? Тихий пользовался этим своим преимуществом сполна. Оно приносило ему некую сатисфакцию, дарило осознание собственной значимости, и, как бы ни складывался дальше день, уже благодаря этой маленькой победе он чувствовал себя воодушевленным и готовым на подвиги, которых в его жизни и не было. Быть может, за исключением одного, если в наше циничное время не все меряется деньгами, – жизнь отдана на откуп музею. Впрочем, он не видел никакого трагизма в сложившейся ситуации, и, если бы ему дали возможность прожить жизнь заново, он снова бы вернулся в «Хамовники» с тем чувством, что успеть надо больше и сделать лучше. – Весной усадьба пустела, и слуги вместе с хозяевами уезжали в Ясную Поляну. Там они не только служили, но еще и следили за своим хозяйством, а осенью вместе с хозяевами возвращались в Москву. На самом деле Лев Николаевич Толстой не любил «Хамовники». Шумная и суетливая жизнь обитателей дома отвлекала от работы, поэтому весной писатель как можно раньше уезжал в Ясную Поляну. Уезжал он туда и зимой. Имел также привычку заглядывать и в Никольское Обольяново. Но, несмотря на то что обстановка не располагала к работе, Лев Николаевич Толстой трудился и в своем хамовническом кабинете. Обдумывал, переосмысливал, выправлял или переписывал – словом, не переставал творить. Из наиболее известных произведений, над которыми он здесь трудился, следует упомянуть «Крейцерову сонату» и «Воскресение»…

Тихий все больше воодушевлялся, чувствуя чуть ли не юношеский восторг, до чего чудесно сегодня рассказывалось. Слова вылетали сами собой, он даже не раздумывал, не запинался, а говорил легко и непринужденно, словно накануне готовил целую речь.

– По утрам в сарае Лев Николаевич колол дрова и относил их по черному ходу в свой кабинет. Захаживал в сторожку к дворнику и к кучеру, заглядывал в кухню к повару. А в садовой беседке Толстой правил корректуры «Воскресения». Из садового колодца зимой на санках, а когда вокруг была грязь – на тележке Лев Николаевич возил на себе воду и разливал ее на кухне в бочки или в клозетные баки. На дворе можно было увидеть Толстого в тулупе, собиравшегося на лошади с бочкой на Москву-реку за водой или уже возвращавшегося. На этом дворе Толстой обучался езде на велосипеде. Любил проехаться верхом на Красавчике, а позже на Тарпане по круговой аллее сада, а то и выезжал прогуливаться по Москве и, случалось, даже за город. Зимой на площадке сада Лев Николаевич катался с детьми на коньках или наблюдал за детьми, съезжавшими на санях или больших подносах с ледяной горки. Владел этой усадьбой Толстой сравнительно недолго – всего десять лет, с 1882 по 1891 год. В доме перебывало множество известных лиц того времени. Однако часто приходили и простые люди. Толстой притягивал к себе людей разных классов и мировоззрений. Кто только не захаживал в гости к Льву Николаевичу! Репин, Суриков, Фет, Васнецов, Соловьев, вдова Достоевского – Анна Григорьевна, издатель Сытин, Лесков, адвокат Кони, композитор Скрябин, драматург Островский. Талантливейшие люди того времени!

Тихий водил экскурсантов и просто-таки благоговел при мысли, что когда-то здесь ходил сам Толстой, а теперь он, Тихий, словно проводник между прошлым и настоящим, посвящает экскурсантов в жизнь любимого писателя. Он водил их по всем комнатам. Показал переднюю, комнату учителя, столовую, детскую мальчиков, девичью, некоторое время тактично помолчал, словно желая оставить экскурсантов наедине со своими мыслями. Обошел с ними весь первый этаж и закончил комнатами верхнего этажа: залой, гостиной, кабинетом, комнатой барышень и двумя людскими. Тихий рассказывал, наверное, одно и то же тысячу раз, только каждый раз у него выходило по-новому, да и любил он воодушевлять новые лица, не обращая внимания на тех, кому до Толстого нет никакого дела.

– 7 июля 1892 года усадьба перешла во владение сына Толстого – Льва Львовича. Тем не менее перемена собственников на жизнь в усадьбе не повлияла. Лев Николаевич продолжал жить в доме сына, где главной хозяйкой была его жена – Софья Андреевна, следившая за хозяйством, воспитывавшая детей и занимавшаяся книгоиздательством. Семья Толстых была достаточно большой. До середины 90-х годов 19 века она состояла из десяти человек. Писатель жил в «Хамовниках» так, как привык раньше, совмещая тяжелый физический труд, занятия ремеслом, умственную работу и общение с людьми. Не оставлял он и занятий спортом. В его рабочей комнате на полу возле умывальника или на подоконнике лежали гантели, а у парадной лестницы стоял велосипед. Любил также Лев Николаевич прогуляться по ночной Москве и по Девичьему полю.

Тихий едва замолк на какую-ту сотую долю секунды, как его перебила все та же бойкая девушка, за все время экскурсии уже задавшая ему не один десяток вопросов. «Неуемное любопытство», – подумал Тихий, впрочем, без какой-либо злости, а, наверное, даже с ностальгией, оттого что вспомнил себя в ее годы.

– Простите, а о чем писали Толстому?

– Вы все время идете на шаг впереди меня, – улыбнулся Тихий. – Я как раз хотел упомянуть этот момент. Письма Льву Николаевичу писали разные. Просили денег, покровительства, помощи в нахождении службы, спрашивали совета по житейским вопросам, начинающие писатели присылали ему свои рукописи. Толстой в своих письмах обсуждал вопросы философии, науки, литературы и искусства. Некоторые коллекционеры просили его об автографах и портретах. Были и недоброжелатели, угрожавшие убийством, бранившие Толстого и пробовавшие его поучать. Но это были редкие письма, в основном многочисленные поклонники превозносили его талант. В некоторые годы переписка особенно разрасталась. Это было связано с такими событиями, как борьба против голода в 1898-1899 годах, в которой Лев Николаевич принимал активное участие, по случаю переселения в Канаду преследуемых русским правительством духоборов, а также в связи с опубликованием романа «Воскресение» в журнале «Нива»…

Когда первая группа экскурсантов схлынула, Тихий почувствовал необычайную усталость, не то чтобы он утомился рассказывать, нет, это было что-то другое, только, что именно, он понять не мог. Просто чувствовал какое-то опустошение, словно сдулся в один миг, как воздушный шарик. А ведь была только одна группа. «Сколько еще этих групп будет, – вздохнул он, и двери снова распахнулись. Хлынул скупой свет пасмурного дня. Зашумели голоса. Тихий смотрел на новых экскурсантов слегка напряженным и уставшим взглядом, словно пытался их пересчитать, но все время сбивался со счета. Утер лоб платком и, сложив вчетверо, сунул платок в карман. Узел галстука давил нестерпимо, и костюм казался каким-то железным панцирем. Неужели он устал? Устал работать и так же, как остальные, хочет на пенсию? Подумав так, Тихий вздрогнул от испуга, словно впервые узнал себя с новой стороны. «Нет, не может быть. Я не могу устать от этого места. Может быть, мне просто нездоровится? В последнее время голова что-то кружилась и ноги подкашивались. Да, да, это потому у меня такие странные мысли в голове». – Тихий умел себя убеждать в одно мгновение, впрочем, как и разубеждать тоже. И его проникновенный голос вновь полился среди экскурсантов, то утихая, то возвышаясь.

– В 1910 году, 7 ноября по старому стилю, Лев Николаевич Толстой умер на станции Астапово, находившейся на Рязано-Уральской ветке. Его смерть взволновала общество. Начались сходки молодежи против смертной казни. 9 и 10 ноября Хамовнический переулок был оцеплен полицейскими нарядами и никого туда не пропускали. В эти дни размышляли над тем, как увековечить память писателя. Гласный Московской городской думы Шамин предложил назвать Хамовнический или один из примыкающих к нему переулков именем Льва Николаевича Толстого, открыть мужское и женское училища его имени и устроить в Москве литературный музей. Старший сын Толстого Сергей Львович был готов уступить городу Хамовническое имение, предоставляя городскому управлению определить его стоимость. 9 сентября 1911 года состоялось историческое заседание Московской городской думы, и было принято решение о покупке этой усадьбы. Из 76 человек проголосовали против только 11. Надо отдать должное городской управе: она приняла все меры к охране усадьбы. С декабря 1911 года на усадьбе проживали пять служителей для наблюдения за домом, были заведены пожарочасы и устроены сигнальные звонки. Доступ во двор посторонним запрещался. Требовалось специальное разрешение управы. В феврале 1912 года было решено устроить музей в Хамовниках. Также было принято решение снести старый, ветхий дом, а на его месте возвести новое каменное здание. Нетронутыми планировалось оставить кабинет и рабочую-уборную комнату писателя, в остальных помещениях предполагали развернуть коллекции музея и открыть библиотеку-читальню. 23 апреля 1912 года в усадьбе состоялся прощальный ужин семьи Толстых, и с этого момента началась новая веха в истории «Хамовников».

– А что с перестройкой? Все разрушили и по новой построили, да? – уточнил парень с таким выражением лица, словно раздумывал, а не взяться ли самому за этот заманчивый проект.

– Вы архитектор? – в ответ дружелюбно улыбнулся Тихий.

– Как вы узнали? – парень оторопел от удивления.

– Интуиция… – словно и сам не понимая, как догадался, многозначительно ответил Тихий. – Нет. Тогда дом от перестройки спасла Первая мировая война. Все ремонты были позабыты. В усадьбе проживал дворник Зайцев со своей семьей. В большом сарае были устроены склады школьной мебели и учебных пособий и даже склад бочек с цементом. Сам дом пустовал. Зайцев обосновался в сторожке. В кухне жил дворник Иван, а во флигеле столяр Кузьмичев с семьей. Двор и дорожки поддерживались в прежнем состоянии: их очищали от травы и посыпали песком. Из колодца в саду продолжали брать воду. После Октябрьской революции в доме был организован детский сад. Нижний этаж дома был занят столами, скамьями, шкафами, а верхний оставался закрытым для доступа. Детский сад просуществовал несколько месяцев, и больше дом никто не занимал. Может быть, кто-нибудь догадывается почему?

Тихий забегал глазами по лицам, желая отыскать на них хоть какое-то выражение задумчивости. Это был еще один из его излюбленных тактических приемов: не рассказывать все полностью, а попытаться разбудить мышление слушателей. И если кто-то отвечал верно, Тихий искренне радовался, как будто он получил Нобелевскую премию за какое-нибудь важное открытие. Но лица были сонными, на некоторых и вовсе едва читался интеллект. Кто-то зевал, кто-то безостановочно болтал с самого начала экскурсии, кто-то, кажется, только и искал повода улизнуть.

«Наверно, я задал слишком сложный вопрос», – подумал Тихий, как думал всякий раз, не желая расстраиваться и признаваться себе в том, что затея не удалась, а с треском провалилась, потому что современный школьник скорее готов поразить вас обилием нецензурной лексики, набором хамских привычек, чем щегольнуть знанием истории и ее персоналий, тех людей, благодаря или вопреки которым наша современность такова, какова есть.

– Все дело в том, что заведующим Толстовским музеем была получена «Охранная грамота» для дома от Народного комиссариата по просвещению. Что же касается переустройства музея, молодой человек… – Тихий отыскал глазами молодого человека, словно желая убедиться, что тот еще не удрал на свежий воздух, как уже успели сделать некоторые, чтобы перекурить на крыльце усадьбы и, поплевав под ноги, выразить свое почтение к «Хамовникам» в частности и ко всем музеям и культуре в общем. Но молодой человек никуда не удрал, а смотрел на Тихого с любопытством, так что тот даже застыдился своих мыслей. – Особой комиссией по делам музеев в январе 1920 года усадьба Толстого была признана непригодной для размещения здесь музея. По распоряжению Ленина были составлены планы дома, сада и надворных построек. На планах все было отмечено так, как и при жизни Льва Николаевича. Осенью того же года вокруг усадьбы был воздвигнут цементный забор. Отремонтировали снаружи и дом. А в 1921 году начали реставрировать и сами комнаты. Реставрация была проведена при участии Татьяны Львовны Толстой…

Тихий был словно воплощением истории «Хамовников», иногда он и сам себе поражался, насколько быстро и уверенно отвечает на вопросы, не успевая даже призадуматься. Экскурсанты удивлялись не меньше. Тихий походил на любознательного школьника, помимо одного урока выучившего наперед целую школьную программу. Он не путался в датах, цифрах и именах, вспоминал интересные подробности, и можно было подумать, что он сам жил здесь вместе с Толстыми в то время, а теперь просто пересказывает то, что происходило при его участии и перед его глазами. Но все было проще. Он просто любил писателя Толстого и все, что с ним связано. Будь он всего лишь увлечен, зашел бы в библиотеку, полистал общедоступные книги, почитал, удовлетворил свой интерес и поехал бы, как жена советовала, на рынок джинсами из Китая или из Турции торговать. Но в том-то и загвоздка, что не хотел Тихий торговать и не мог удовлетворить свой интерес общедоступными книгами. Постоянно выискивая что-то новое, зайдет, бывало, в библиотеку и примется за чтение какой-нибудь редкой книги.

Тихий набрал побольше воздуха в легкие и заговорил с тревогой в голосе, словно предупреждал всех о том, что в ближайшем будущем это событие может повториться.

– В 12 часов дня 28 января 1927 года в музей-усадьбу, в котором вы имеете честь находиться, вошел неизвестный гражданин, который быстро взбежал по парадной лестнице на второй этаж, пробежал зал с длинным полутемным коридором и очутился в кабинете Толстого. Там он вытащил из кармана бутылку с легковоспламеняющейся жидкостью…

У некоторых особо впечатлительных слушателей загорелись глаза, словно они и сами были бы не прочь повторить аналогичный «подвиг», только бы выпустили их отсюда поскорей.

– Сотрудница музея хватала его за руки, пыталась оттащить от стола, но незнакомец успел чиркнуть спичкой, и на столе вспыхнуло пламя. Тогда она бросилась вниз поднимать тревогу, но поджигатель догнал ее и, свалив ударом в спину, выбежал во двор, а затем и на улицу. К счастью, пожар, не успев разгореться, был потушен. Сгорело несколько старых газет и часть рукописи Толстого «Рабство нашего времени». Поджигатель оказался душевнобольным, еще до «Хамовников» он пытался поджечь несколько московских музеев. К счастью, он так и не сумел повторить подвиг Герострата…

За рабочий день Тихий порядком устал. Наспех пообедав взятым из дома бутербродом и запив его горячим чаем из термоса, он, не успев толком передохнуть, вновь явился к экскурсантам. Множество новых лиц. Даже группа туристов из Великобритании. Тихому стало как-то неудобно, что за все это время он так и не выучил английский язык, который бы ему сейчас очень пригодился. А как было бы здорово, если бы Тихий с оксфордским произношением рассказывал о своем любимом писателе чопорным англичанам, выражая все свои чувства и мысли на их языке, да так, чтобы они смогли почувствовать и понять то же, что и он. Но пришлось говорить с переводчиком, что несколько смазало общую картину. Тихий нервничал, потому что не знал, как переводчик переведет то или иное слово. Он смотрел на переводчика так пристально, словно требовал от него отчета за каждое использованное слово. Переводчик вел себя невозмутимо и говорил с такой небрежностью, словно речь шла об обеденном меню, а не о жизни Толстого. По крайней мере, именно так воспринимал его Тихий, он даже раз не удержался и попросил сказать переводчика по-другому. Тот удивленно пожал плечами, но все-таки исполнил просьбу, однако Тихий все равно мучился, не в силах прочесть на невозмутимых лицах англичан, пришлась ли его фраза им по душе. Он всеми силами старался говорить так, чтобы его речь была доступной, но в то же время не примитивной и упрощенной. Тихий хотел привлечь внимание экскурсантов, быть с ними искренним и рассказывать так, будто бы все они пришли в гости к лучшему другу, который недавно вернулся с дивных островов и знает много чудесных историй, недоступных самому шустрому журналисту.

Кроме англичан приезжали китайцы. Тихий смотрел на них с каким-то паническим страхом. Они казались ему еще дальше англичан, и он боялся, что переводчик исказит смысл его слов, и китайцы его совсем не поймут. От этого на его бледном лбу выступил пот, и он осторожно провел по лбу платком и машинально поправил узел галстука. Галстук, между прочим, чем ближе подходил рабочий день к завершению, тем больше напоминал петлю-удавку. Но Тихий сносил все неудобства своего костюма со стоическим спокойствием; по крайней мере, он знал, ради чего все это делает, и вовсе не считал это какой-то трудностью или неприятностью. Вот уйдут последние посетители, и он расслабит галстук, позволит расстегнуть себе одну пуговицу рубашки и поговорит с вечно зевающим вахтером, делясь впечатлениями прошедшего дня. Походит еще сам по музею, проверяя все ли на месте, не испортили ли чего, не натоптали ли, не забыли ли каких-нибудь вещей, не оставили ли мусора, и, только проверив весь музей и удостоверившись, что все в полном порядке, уедет к себе домой, на окраину Москвы.

Закончив работать, наговорившись до хрипоты, до того состояния, когда больше всего хочется молчать, Тихий ощутил камнем навалившуюся усталость. Тело словно потяжелело в несколько раз, а на спину повесили пудовые мешки. Ноги подгибались, руки подрагивали так, что, держа стакан, он едва не расплескал чай. Целый день его не отпускало напряжение, но он, увлеченный работой, не чувствовал его так сильно, как сейчас, когда вокруг тишина и не слышно ничьих голосов.

Жил Тихий далековато, на улице Джанкойской, и потому дорога предстояла пренеприятная по многим причинам. Ясное дело, вначале на метро, в битком набитом вагоне, потом ждать автобуса. Дорога отнимала столько сил у Тихого, сколько не отнимал весь рабочий день. Он возненавидел эту толчею и грохот прибывающего поезда, долгое ожидание автобуса и потому, чтобы хоть как-то скрасить малоприятный и долгий путь домой, когда тебя толкают со всех сторон и стараются отдавить ноги, чтобы ты уступил местечко получше, он читал книги. Тихий любил читать. Читал взахлеб. Дома времени не оставалось, конечно: только поужинать, помыться и лечь спать, с тем чтобы завтра ехать в «Хамовники», а вот дорога предоставляла время для чтения.

Часто бывало, что после рабочего дня Тихий не находил сил ехать домой. Если бы не жена, которая, как он надеялся, обязательно вернется, то Тихий оставался бы ночевать в музее. Но привычка часто оказывается сильнее натуры, иногда от нее невозможно отказаться, и Тихий шел к метро, размахивая небольшим портфельчиком, которому уже было лет тридцать. Для вещи срок солидный. На улице попадались прохожие, уставший Тихий обходил их, словно фонарные столбы, ни единой черточкой лица не показывая, что он их заметил. Шел среди людей, как будто среди обезлюдевшего города, и думал о своем. И о молодости, и о недавнем прошлом, только вот о будущем думать совсем не хотел. Не радовало его это будущее, а все равно понимал Тихий, что настанет этот момент, когда будущее станет настоящим. Наступит и тот день, когда скажут ему: «Ну что, Тихий, отработал ты уже свое. Пора дорогу молодым давать». И приведут какого-нибудь молодого, который сам в этом музее ни разу не был, «Войну и мир» так и не осилил, прочитав в кратком содержании. Моментами Тихий, конечно, утрировал, преувеличивая свои страхи в разы, но тем не менее его опасения были небезосновательными. Наверно во всей Москве не могло найтись человека, так сильного радеющего за свое дело, как Тихий. Он уже не раз задумывался о своей смене, о том, кто бы мог достойно занять его место, и мрачнел оттого, что не видел подходящей кандидатуры, а сталкивался с каким-то равнодушием, позерством и насмешкой, как будто люди не в «Хамовники» пришли, а так, забрели по дороге в какой-нибудь кабак и смеются, чем, мол, нас удивить хотите, мы и так все знаем. Заходя в метро, Тихий словно просыпался от своих мыслей, точнее, заставлял себя проснуться. Было раз дело, так задумался, что только дома заметил пропажу кошелька. Долго тогда перед женой извинялся за свою рассеянность и на себя рассердился. Потому теперь был в реальности, вливался в людские потоки, спешащие к эскалатору. Занял свое место и рассеянно глядел, как вниз опускается, словно в какое-то подземелье, из которого никогда ему больше не вернуться. Там, среди толчеи и сутолоки, бежал на автомате, если слышался вдалеке грохот прибывающего поезда.

Сейчас ждать не пришлось. Тихий побежал и едва втиснулся в вагон. Слышались возмущенные крики, а кое-кто, пользуясь правом сильного, пробивался, расталкивая всех локтями. Тихий был не из таких людей: не то чтобы боялся действовать подобным образом, нет, просто не хотел занимать свое место за счет унижения других, потому иногда и ждал следующего поезда. Но сзади надавили как следует, и Тихий помимо своей воли попал какой-то женщине в бок локтем. Она злобно посмотрела на него, взгляд ее был настолько красноречив, что Тихий не сомневался: будь у нее возможность, она подняла бы руку и отвесила ему оплеуху.

– Извините, – пробормотал он так тихо, что и сам еле-еле расслышал свой голос.

– Хам! – резко ответила женщина.

Тихий пошатнулся как от удара и пристыженно молчал. Выйдя на Скобелевской, пошел на остановку автобуса, плотнее запахнув куртку. В конце октября в Москве был такой жуткий холод, что казалось, уже завтра наступит зима. Еще недавно прошел дождь. Дул холодный порывистый ветер, такой сильный, что, идя против него, приходилось прятать лицо.

– Папаша, дай закурить, – обратились к Тихому на остановке какие-то парни в спортивных костюмах, с угрюмыми лицами.

– Не курю, ребята, – вежливо ответил он, как привык отвечать всякий раз, даже на явные подначки и намеки на стычку. Но ребята попались нормальные, они и не думали цепляться к Тихому. Что возьмешь с него? Старую поношенную куртку, легкую потрепанную кепочку черного цвета да невзрачный портфель?

– Правильно, отец. Курить – здоровью вредить, – изрек один из них, и вся троица разразилась хриплым смехом.

Подъехал автобус, и Тихий занял место у окна. В автобусе, по обыкновению, на него наваливалась дремота, как утром, так и вечером. Он тщетно боролся с ней и на какое-то время проваливался в сон, затем просыпался и начинал ошарашенно озираться по сторонам, не проехал ли нужной остановки. Так и сейчас, волей-неволей, рассеянно глядя в окно, он засыпал, да и не мог не засыпать, если приходилось подниматься в пять часов утра, когда, наверное, все еще спят за исключением таксистов, водителей автобусов и троллейбусов, дворников да молодежи, любящей бессонные ночи и шумные компании. В автобусе сидели такие же уставшие люди, как и он. Кто-то пошатывался из стороны в сторону, кто-то равнодушно глядел перед собой, кто-то сидел с таким отстраненным видом, как будто находился не в автобусе, а в каком-то другом месте, может быть на курорте, на котором ему никогда не побывать. Сзади Тихого сидела парочка влюбленных, которая громко смеялась. Старый двигатель тарахтел, словно на последнем издыхании, и в салоне пахло соляркой. По стеклу расползались капли вновь пошедшего дождя. Автобус поехал темными улицами. Тихий дремал, прислонившись щекой к стеклу. Автобус встряхивало на каждой колдобине, дорога была такой паршивой, словно здесь асфальт не меняли с 50-х годов прошлого века. Впрочем, Тихий привык к такой езде, да и не был он автолюбителем, чтобы мог возмущаться и писать жалобы. Ездил себе на автобусе и не злился, не в его силах дорогу было поменять.

По дороге Тихий вспоминал, чем же может порадовать его холодильник. С недавних пор, как ушла жена (а это печальное событие произошло чуть больше двух недель назад), Тихий начал жить в соответствии с холостяцкими традициями. Только, несмотря на свой возраст, он был неопытным холостяком, и человеку, долгое время прожившему с семьей, трудно жить в одиночестве. За всей квартирой приходилось следить самому, вытирать пыль, ходить в магазин, готовить, стирать, – Тихий со своей работой и выходными, которые он проводил в библиотеке, не мог с этим управиться. Едва справлялся с тем, чтобы приготовить себе нехитрый ужин, какую-нибудь кашу или вермишель, ну или мог сварить кусок мяса, только в последнее время мясо он ел нечасто – инфляции, скачки цен, а зарплата оставалась практически на том же уровне. Жена злилась на него, что не ищет лучшей доли, а он думал: «Бог с ним, с мясом-то, и так проживу». Мучительные размышления Тихого окончились тем, что он решил, что приготовит обыкновенную яичницу: и хлопот мало, и, может быть, прибраться успеет, простирнуть кое-что из одежды. С этими мыслями он и вышел на своей остановке, дошел почти до подъезда и вдруг вспомнил, что дома нет яиц и в магазине последний раз он был несколько дней назад. Ничего не оставалось делать, как развернуться и, подставив лицо неприветливому ветру, побрести к магазину. Тихий украдкой достал деньги из внутреннего кармана куртки и при неверном свете фонаря убедился, что денег хватит. А то раз было, совсем замечтался, забыл о деньгах, а продуктов набрал, как на зимовку, стал расплачиваться на кассе, а денег нет. С тех пор Тихий всегда пересчитывал деньги, чтобы не испытывать конфуза.

У самого крыльца магазина околачивались пьяницы в надежде сообразить с компаньонами на бутылку. Выпить не вопрос, в ближайшей подворотне или подъезде теплое местечко всегда найдется. Иногда местные алкаши обращались к Тихому и просили денег на выпивку. Он внимательно глядел на испитые пропащие лица просителей и чувствовал что-то похожее на сочувствие. Некоторые заметили, что, когда ни попросишь, Тихий всегда дает деньги, и начали злоупотреблять его сочувствием. Тогда Тихий принял контрмеры и стал появляться здесь как можно реже, однако в деньгах не отказывал. «Спившиеся, но все равно люди-то. Не по себе судить надо, а по другим людям», – любил повторять Тихий себе в назидание.

Только на этот раз знакомых пьяниц не было и денег у него никто не просил. Тихий не расстроился и не обрадовался, а воспринял это как должное. В магазине прошелся между рядами, прицениваясь, купил яиц, хлеба, два пакета молока и кефира, некоторое время с задумчивостью повертел в руках упаковку с сыром, да отказался, решив сделать назавтра бутерброды с колбасой.

Шагал из магазина медленно, еле ноги волоча. Долгий и утомительный денек выдался, все-таки с пяти утра на ногах. У подъезда на скамейке собралась местная шпана и распивала водку. Тихий минул их, словно призрак, и скрылся в теплом и темном подъезде. Воздух был затхлый, пропитанный запахом мочи и еще невесть чем.

Тихий, не изменяя своей привычке, сунул мизинец в отверстие почтового ящика, проверяя, нет ли свежей газеты. Но вместо нее палец наткнулся на огрызок яблока, и дверца со скрипом открылась. Сорванный замок бессильно болтался на одном болтике. «Ладно, завтра отремонтирую, – решил Тихий, – и уточню на почте, присылали ли мне новый номер газеты». Стены подъезда были изрисованы черными каракулями неудавшихся художников, которых великое множество в спальных районах, странно лишь то, что их творчество так одинаково и примитивно. Вдавил деформировавшуюся кнопку девятого этажа, и старый лифт лязгнул дверями. В лифте было наплевано, под ногами шелуха от семечек и окурки. «Неужели по-человечески нельзя? – думал он. – Поплевал шелуху в кулек из газеты, сигарету выкурил на балконе любого из этажей, а бычок затушил и выбросил в мусоропровод. И зачем сплевывать на пол?» Тихий каждый раз расстраивался при созерцании такой неприглядной картины. На своем этаже при свете одной-единственной тусклой лампочки, которую любили выкручивать и разбивать чуть ли не каждую неделю, долго копался в портфельчике в поисках ключей, пока не хлопнул себя по лбу и не достал их из заднего кармана брюк, догадавшись, отчего так было неудобно ехать в автобусе.

«Ну вот и пришел», – с каким-то безразличием подумал Тихий и ступил на порог квартиры. Собрался зажечь свет, рукой ища выключатель. Но в следующий момент дверь за ним аккуратно закрыли, руку сильно сжали, кто-то сзади захватил в стальные тиски, а на рот наклеили клейкую ленту. Свет так и не зажгли. Тихий дернулся несколько раз, пытаясь вырваться, но не выходило. Коридорчик был тесный. Узкое пространство и бежать некуда.

– В комнату его…

– А что с сумкой?

– На кухню…

Тихого поволокли двое детин в комнату, усадили на стул к столу, дали ручку и бумагу.

– А теперь слушай сюда. – Тихий не видел, кто с ним разговаривал, оттого что тот подошел сзади и прижал к его кадыку лезвие ножа. Дернись он чуть-чуть – и завтра не поедет на работу, а останется здесь, за столом, с поникшей, словно от усталости, головой или, быть может, рухнет на пол и кровь начнет растекаться темной лужей, а когда проступит на потолке соседей, те вызовут ментов, но будет уже поздно. – Бери ручку и пиши. Пиши, что говорят. И помни: дернешься – концы отдашь.

Тихий испуганно замычал. Ручка дрожала в руках, словно он был алкашом со стажем.

– Пиши под диктовку, толстовец, – жесткий голос продолжал отдавать команды.

Тихий, словно под гипнозом, делал все, что говорят, ничего не понимая: «Заранее прошу у вас прощения. У тебя, моя женушка, и у вас, мои дети. Не вспоминайте плохое, а помните только хорошее. Вы ни в чем не виноваты. Никто ни в чем не виноват. Я устал жить дальше. И вы здесь ни при чем. Прощайте!»

Тихий выводил слова, как будто чужой рукой, и совсем не понимал их смысла, не осознавал происходящего, а, словно перепуганный школьник-двоечник, спешно писал диктант неумелым почерком. Холодное лезвие едва касалось горла, как будто щекотало его. Окна в комнате были зашторены. Тихий писал при свете яркого карманного фонарика. Написав, отложил ручку, чувствуя, как кто-то смотрит через плечо и читает написанное, но не оборачивался.

– Молодец, – на плечо Тихого легла тяжелая рука.

Затем обладатель этого голоса отдал какой-то знак, потому что в следующий момент Тихого подхватили под мышки и, несмотря на то что он отчаянно сучил ногами, поволокли на середину небольшой комнатки. Все необходимые приготовления были уже сделаны. Кухонная табуретка дожидалась, когда на нее ступят ногами. Люстра была снята, и вместо нее болталась веревка. Тихого волокли так, что он не мог увидеть этого, а только бессильно мычал, ворочая головой из стороны в сторону, словно тряпичная кукла. Его рывком поставили на табуретку, набросили на шею бечеву и тут же стремительно выбили из-под его ног табуретку.

Тихий засучил ногами, глаза вылезли из орбит, и, отчаянно дернувшись в последний раз, он повис, едва заметно покачиваясь. Лицо его застыло в гримасе безмолвного ужаса.

– Кедр, сними ленту, пусть язык висит натурально, а ты, Бон, не пялься на меня, как на телку, а затирай отпечатки. И ничего не лапать! Не брать! Врубились?! Жду внизу, в машине. Быстро чтоб!

Илларион Забродов был в замечательном расположении духа, которое, честно говоря, в последнее время посещало его нечасто. Радовало его, по крайней мере, то, что для хорошего настроения ему требовалось совсем немногое. «Хорошо все-таки, что я не такой привередливый, без запросов, как у молодежи, чтобы всего и много и сразу. Может, я раньше тоже таким был, но потом отошло как-то. Только вот интересно, мог бы мне сказать, тот же генерал Федоров, к примеру, хорошо это, что с возрастом человек усмиряет свои аппетиты и начинает радоваться тому, что у него есть. Вот и я, чем не образец для такой теории? Хорошенько выспался, кошмары не снились, на дворе солнце яркое светит, снежок выпал, машина бежит, как новенькая, никаких пробок. Только если так рассуждать, то радость примитивная какая-то получается. Стоп, – сказал себе Илларион. – Чего ты, в самом деле, расфилософствовался и размечтался прямо как поэт».

Он усмехнулся своему отражению в зеркале заднего вида и перестроился на левую полосу: по правой полосе ехать было невозможно, машины волочились, как караван в пустыне. «Нельзя так, – подумал Илларион. – И сам не едешь и другим не даешь. Что, только в Москве так? Или везде так ездят? Гордятся своей неуступчивостью. Только разве это неуступчивость? По-моему, самая обыкновенная глупость. Человек же и по делам может куда-то спешить, как я, например. Хотя разве это срочное дело – поменять летнюю резину на зимнюю? Или я не замечаю, как старею, и для меня каждая мелочь становится важной и называется делом? Тьфу, что за мысли лезут в голову! Услышал бы Федоров или Сорокин, на смех бы подняли! Сами на мои шутки обижаются, дуются, а вот меня поддеть любят, я же, по их мнению, обижаться не имею права».

Илларион закурил и подбавил газу. Сам он с нарушителями закона боролся, учил их уму-разуму, но кто из русских не любит быстрой езды? Он и находил себе оправдание в этой поговорке. Решил не тянуть кота за хвост и выбрался к своему знакомому, с тем чтобы поменять резину своему «бьюику». «Рискнуть-то можно и на летней дальше ездить, – рассуждал Илларион. – Только потом сам себе не прощу, если в ДТП попаду. Или… Ну вот, дофилософствовался до мыслей о смерти. Жить и жить тебе еще, Илларион. Рано еще в дальние края собираться».

Забродов выехал на Ленинградский проспект, вливаясь в плотный поток машин. Здесь уже было не так вольготно, и полосы выбирать не приходилось. «Вот черт, – выругался Илларион. – Дернуло же меня сегодня шины менять. Такой день солнечный, приятный. За город лучше бы поехал или дома остался, навел бы порядок в библиотеке и Марату Ивановичу Пигулевскому звякнул бы, может, у него что-то новенькое появилось. Нет же, теперь полдня простою на Ленинградском и к вечеру доеду. Ну поставят мне резину бесплатно, денег не возьмут, а день-то испорченным окажется». Илларион давно обещал заехать к одному своему знакомому. Тот недавно позвонил и похвастался, что обзавелся своим автосервисом. А Илларион, не подумав, напросился в гости, при этом добавив: «Для моего коня твоя конюшня не годится». Ну вот и получил теперь приглашение наведаться в автосервис, с уговором, что если все сделают как надо, то с Иллариона причитается бутылка коньяка и свои нехорошие слова он берет обратно. Вот и пришлось ехать. Забродов не привык бросаться словами, не то что как некоторые. Под «некоторыми» прежде всего подразумевался генерал-майор Федоров, который обещал заехать две недели назад и все не приезжал. Хоть бы перезвонил, сказал что да как, нет, молчит и не звонит, а потом, как обычно, приедет без предупреждения, когда Иллариона дома нет, и будет сердиться, что не встретил. «Ох уж этот Федоров, – покачал головой Илларион. – Вояка с характером. Ну а ты сам? Без характера, что ли? Тогда не ропщи, а лучше подъедь вперед, иначе вон та девушка с правой полосы втиснется в твой ряд и тебе придется не только менять резину, но еще и перекрашивать машину».

Илларион быстро ликвидировал свободную площадь асфальта, на корню перерубил устремление хитрой девушки, которая располагалась на своей полосе теперь несколько кривовато и не могла сделать маневр, пока Забродов не проедет чуть вперед. «Вот так-то, – с удовлетворением подумал Илларион. – Должно послужить уроком. С детства же учили, не лезь вперед очереди, занял свое место и стой».

Но, очевидно, девушка только недавно сдала на права, или заболталась по мобильнику, или красила губы, или же, обладая редкостным телепатическим даром, прочитала мысли Забродова и рассердилась на него за неуступчивость, но в следующий миг она подтвердила его наихудшие опасения. Она умудрилась слегка помять с правой стороны переднюю и заднюю дверцы машины. Илларион услышал скрежет, который иногда слышал в кошмарных снах и который так часто избегал ценою невероятного напряжения ума и ловкости рук. Но видно, рано или поздно, неизбежное должно было случиться. Теперь его черный «бьюик», который, между прочим, он не так давно покрасил, однозначно нуждался в посещении автосервиса. На его некогда аккуратном боку виднелась вмятина со свежими царапинами.

– Когда садитесь за руль, вначале надо разобраться, где газ, а где тормоз! Да, кстати, почем права нынче? За сколько взяли? Триста, четыреста или все пятьсот? – Илларион говорил громко и уверенно с видимым спокойствием, но, всмотревшись в его глаза, нетрудно было понять, что он не на шутку разозлился. И хотя он не привык ругаться с женщинами, сейчас ему очень хотелось это сделать, в особенности когда такая хрупкая девушка садится за руль громадного «форда эксплорера» и пробует твою машину на крепость и характер, между прочим, тоже.

– Я… я… – девушка ловила ртом воздух, отставив мобильник от уха, и казалось, сама не понимала, что произошло и как это так могло получиться, что машина вдруг ни с того ни с сего поехала.

– Ну, не я же, – Илларион в расстройстве развел руками. – Где вас так ездить учили? На каком заброшенном поле?

Он вернулся в машину и включил аварийную сигнализацию, пребывая в твердой решимости, что дождется приезда доблестных сотрудников ГИБДД, которые и покарают нерадивую автолюбительницу.

– Посмотрите, что вы наделали! – Илларион был возмущен и пытался заставить себя успокоиться, но ничего не выходило, потому что каждый раз, бросая взгляд на вмятину и свежие царапины на своей машине, он чувствовал новый прилив негодования.

Забродов принял позу учителя и показал рукой, словно указкой.

– Да-да, полюбуйтесь, девушка, результатом ваших усилий. И, между прочим, пора бы выключить левый поворот, или, может быть, вы собираетесь взять меня на таран? Русская баба, как говорится. И коня на скаку остановит…

Он не договорил, потому что она зарыдала, а это было хуже всего: когда женщины начинали плакать, Забродов терялся и чувствовал себя негодяем, виноватым и вообще самым худшим человеком в этом мире. И эта девушка, сама не догадываясь, нащупала его самое слабое место.

– Ну-ну, ладно вам уже. Ну, с кем не бывает? – неловко начал утешать Забродов, уже не обращая внимания на объезжавшие их машины, чьи клаксоны заходились в истерике. «Ну что непонятного, – с раздражением подумал Илларион. – Не просто же так остановились поболтать, а самое настоящее ДТП. Я даже знак выставил, ближе, правда, чем требуется, но попробуй подальше его поставь, так скорее на капот поймают. Задавят и даже не заплачут».

Образовалась приличная пробка, машины объезжали их и выстраивались в многокилометровую очередь. «Вот как в жизни бывает, – подумал Забродов с какой-то неожиданной гордостью. – Из-за этого столкновения все движение на проспекте перекрыто, ну или почти все. По радио говорят наверняка, и в Интернете на карте место аварии отмечено, а всего-то и дел, что столкнулись две машины. Кажется, мелочь, а все вынуждены считаться».

Девушка продолжала плакать, склонившись к рулю. Ее светлые волосы разметались по плечам, и рыдала она как-то по-настоящему, так что Илларион, не раз побывавший в смертельно опасных переделках, кажется, впервые в жизни испугался не на шутку. Испугался обычных слез. «Неужели я такой слабак? – не без тревоги подумал Илларион. – Ну плачет. Подумаешь! Кто из женщин не плачет? Все плачут. Их тогда жалеть начинают и мужики часто соглашаются на то, на что никогда бы не согласились, если бы их жены, подруги, дочери, невесты не заплакали. Коварные эти существа, женщины…»

– Ну ладно, ладно, хватит уже плакать! Мне на нервы действует. Не будем никого вызывать! Это я так сказал, чтоб припугнуть!

Она словно бы не расслышала, но плач стал стихать, наконец она подняла лицо от руля.

– Отвернитесь, что вы так смотрите на меня! Я вам не музейный экспонат и не картина! Что, не видели никогда женщину с поплывшей косметикой?

– Почему? – смутился Забродов. Должно быть, его взгляд показался ей слишком нескромным, изучающим. Но что он мог поделать, если его профессия наложила отпечаток на всю его жизнь и он до конца дней не сможет избавиться от изучающего взгляда, да и зачем избавляться, если не раз этот взгляд его выручал?! – Видел я всяких женщин. И с поплывшей косметикой тоже. Хочу вас успокоить: это не самое страшное зрелище, которое мне приходилось видеть. Гораздо страшнее всякие огуречные маски, особенно когда тебя встречают без предупреждения. Вот так недолго и заикой на всю жизнь остаться! А вы говорите о какой-то поплывшей косметике! Меня таким не испугаешь!

– Между прочим, вы только что на меня кричали. Когда на меня начинают кричать, я тут же плачу. Так что косвенно в моем испорченном внешнем виде виноваты вы. И можете не отпираться, я все равно вам не поверю, – сердито отпарировала она, утирая влажной салфеткой лицо.

– Вот тебе и на! – Илларион опешил. Давненько не встречал он таких языкастых, которые из виноватых правыми делаются за одно мгновенье. – Это что же получается? Вроде как я виноват? Ехал тут, понимаешь, на своей машине, дорогу занимал, чужое место, не давал проехать, спровоцировал столкновение, а потом еще и расстроил хозяйку чужого авто? Это так следует понимать?

– Вы меня никогда не поймете, потому вы мужчина, – категорически заявила девушка, которая вовсе не походила на стерву, каковой показалась вначале Иллариону. «Еще не стерва, просто показывает свой характер и не понимает, что делает, чем-то похожа на подростка, выстраивающего свои взаимоотношения с миром путем протеста», – подумал он.

– Может, вы все-таки выключите поворот? И мы отъедем в какое-нибудь место поспокойнее, чтобы решить, как быть дальше?

– А может, я передумала и решила вызвать ментов? – она мстительно улыбнулась. Косметика и вправду поплыла.

– У вас тушь на правой щеке, – подсказал Забродов и добавил: – А что? Можно и так. Давайте, я не против! Пусть приедут, посмотрят, как что здесь случилось, и вам придется заплатить штраф, лишиться прав и оплатить ремонт, если у вас нет страховки, и еще, что немаловажно, придется потратить впоследствии время на поход в спортивный магазин.

– Это еще зачем? Или это у вас такой своеобразный юмор?

– Я говорю на полном серьезе. Без шуток, – подтвердил Илларион. – Вам же надо будет как-то передвигаться по городу. Судя по вашему виду, на общественном транспорте вы передвигаться откажетесь. Такси сейчас почти не поймаешь. А кататься с бомбилами побоитесь. Остается велосипед, самокат и мопед. Я советую вам выбрать велосипед. Очень полезное, между прочим, для организма занятие – кататься на велосипеде.

– Вы в школе, наверное, двоечником были.

– Тогда вы отличницей в автошколе.

– Между прочим, у меня есть личный шофер, а ваши волнения излишни. Если хотите от меня денег, то так бы сразу и сказали, я заплачу их вам сейчас. И можете не рассчитывать пригласить меня в кафе или ресторан. Не думайте воспользоваться моим бедственным положением и поставить меня в неловкое положение! Вот ваши деньги, и едьте, куда ехали.

Илларион и слова не успел сказать, как она сунула ему в руку смятые купюры и тронулась с места. Он хотел было догнать машину и бросить ей деньги в салон, но она уехала далеко вперед, и Забродов решил, что несолидно, если мужчина его возраста начнет вести себя как вспыльчивый мальчишка и погонится за машиной. Да и если рассуждать здраво, в том, что он взял деньги от женщины, ничего унизительного нет, потому что она исковеркала его машину и заплатила, а он ей еще навстречу пошел, отказавшись вызвать ГИБДД. Настроение, правда, совсем испортилось, так жутко испортилось, что захотелось бросить эту машину здесь и идти куда глаза глядят. «Это же надо такому случиться, – сетовал Забродов, – так хорошо день начинался, такое настроение было, а тут эта досадная случайность – и все рухнуло как карточный домик, да еще осадочек неприятный остался, так ловко она его отбрила.

– Чего стал, мужик? Прогулка на проезжей части? Убрал машину! – из тонированного окошка, съехавшего вниз, раздалось хамоватое приказание какого-то верзилы.

– Да-да, – пообещал Илларион. – Сейчас уберу.

Не любил он хамов, просто не переваривал. И потому прямиком направился к «мерседесу» с тонированными стеклами.

– Мужики, – обратился он вежливо, будто бы хотел что-то попросить, но тут же резко ударил двумя согнутыми пальцами шофера в наглое лицо. Тот завыл от боли и ткнулся лицом в руль.

Передняя дверца авто открылась, и оттуда вылез парень фактурой с десантника, лицо, как каменное, и, обойдя машину, молча двинулся на Забродова, как великан, желающий раздавить какую-то мелюзгу, копошащуюся под ногами. Илларион ловко выступил вперед, провел болевой прием, и огромная детина зашипела от боли, прося отпустить руку.

– Эх, ты! Да не в весе дело! – ухмыльнулся Забродов.

Он догадался, что в машине кто-то был еще, но решил, что лучше не заглядывать, всякое в жизни бывает, вдруг нервы не выдержат, и Илларион глупо отправится на тот свет. Да и тот парень, что там, внутри, не рисковал выходить, видя, как легко Илларион разобрался с его шофером и охранником.

– А все потому, что вежливости не знаете. Элементарных правил этикета! Вот обратились бы ко мне как человек к человеку, я бы машину убрал и счастливой дороги пожелал. А так к травматологу заглянуть не мешает, а шоферу посоветуй чаем глаза на ночь пополоскать. Думаю, отпустит. Я не сильно его. Рулить сможет.

«Ну и денек, ну и денек, – то и дело повторял про себя Забродов, – что с людьми в мире происходит! Совсем разучились быть вежливыми и культурными. Человек человеку волк. Вот эти так и вели себя со мной, только я не считаю, что люди – волки друг другу, просто иногда попадаются такие сволочи, с которыми по-хорошему себя вести не выходит. Не могли объехать, стали за мной прямо. Чуть повернули бы и объехали. Надо было еще хамить. – Забродов еще некоторое время глядел в зеркало заднего вида. «Мерседес» беспомощно мигал аварийкой, а шофер, не отнимая рук от лица, вышел из машины, а его место занял детина, отчаянно разминавший кисть правой руки. – Ничего, до свадьбы заживет. Небольшой вывих, пусть еще спасибо скажет, что сухожилия не порвал. Совсем сосунок еще, никакой техники, одна бравада. Эх, десантура. Что она по сравнению со спецназом!»

Темнело, и Илларион, взглянув на часы, выяснил для себя пренеприятное обстоятельство. Оказывается, он застрял здесь на несколько часов, и ехать дальше не имело смысла, следовало возвращаться домой, хотя бы потому, чтобы завершить день на мажорной ноте. Например, навел бы порядок в своей библиотеке и определился со списком новых книг, которые надо заказать у Марата Ивановича Пигулевского, старого антиквара. Но и назад добираться было непросто. Одна сплошная пробка. «Рано или поздно допрыгаются все эти транспортники. Будут пешком ходить в свое министерство, – размышлял Илларион, осторожно покручивая руль. Не дай бог, очередная коза попадется на дороге и украсит его «бьюик» такой же отметиной, как та автолюбительница! И вместо новых книг все деньги уйдут на ремонт машины. – Вот почему бы не сделать, как в Токио? Там же столько транспортных развязок, тоже, конечно, есть проблемы, но не до такой же степени, когда я должен пять километров ехать за чадящим автобусом и ждать, когда он уберется куда-нибудь или перестанет пускать мне клубы дыма под нос. Второе маловероятно, я задохнуться успею, а он будет себе волочиться. Сплошной бардак. Поглотят скоро Москву пробки. Но, с другой стороны, если подумать, такое развитие событий не так уж плохо. Меньше машин, да и воздух станет чище. Какой смысл будет куда-то ехать, если все равно где-нибудь на пути намертво встанешь? Конечно, смысла никакого». Илларион курил сигарету и стоял в пробке, ощущая, как напряглась его спина. Он вольготно откинулся на спинку сиденья, он мог позволить себе такое положение хотя бы потому, что имел приличный водительский стаж и на изменение дорожной обстановки реагировал быстро. Такой позор, как с той девицей, с ним бы не случился. Чтобы не терять времени даром, достал из кармана любимого жилета мобильник и позвонил знакомому, новоявленному владельцу автосервиса.

– У меня для тебя две новости. Одна хорошая, а вторая плохая. Начну, пожалуй, с плохой. Коньячку ты сегодня ни при каких обстоятельствах не дождешься. Меня мазнули в бок на Ленинградке, а тут пробки, так что я домой возвращаюсь. А теперь новость номер два. Поцарапан мой конь, и ему нужен ремонт. Так что я заеду к тебе на неделе.

– Вот, Забродов, даешь! Расстроил ты меня. Я думал, ты приедешь, коньяк попьем… А ты лишил меня заслуженной награды.

– Не факт, – засмеялся Илларион. – Награду еще заслужить надо. А резина пока у меня еще летняя. И конюшни я твоей не видел. Машина хоть проедет в гараж твой?

– Обижаешь, Илларион. У меня гараж на десять твоих «бьюиков», хоть на танке заезжай.

– Заеду как-нибудь. Счастливо, – едва положив трубку, Илларион резко ударил по тормозам. «Вначале разгонятся, а потом тормозят резко. Нет никакой размеренности. Верно говорят: как живут, так и ездят. Жить любят с шиком и ездить так же. Только часто этот шик заканчивается плохо, со всеми вытекающими последствиями. Передозом, лечением за границей, машинами, смятыми в гармошку. Нет чувства меры. Можно ехать спокойно. Не спешить, раньше ведь все равно не приедешь, а в кювете окажешься или на встречную вылетишь. Нет, все равно летят. А потом статистика: 40 000 смертей в год на дороге», – рассуждал Илларион, чувствуя, как с недавнего времени его начало раздражать вождение машины. Он устал от постоянного напряжения, оттого, что, скажем, едущий впереди, мог неожиданно выкинуть какой-нибудь опасный фортель. Илларион чувствовал, будто находится на боевой операции, план которой неизвестен и, кто враги, а кто друзья, точно неясно, и он должен рассчитывать только на самого себя. Так и на дороге. Сам делаешь все правильно, а вот от ошибок других не застрахован, причем часто случается, что попадешься тогда, когда ждешь этого меньше всего.

На Малую Грузинскую он приехал затемно. Повалил густой снег, совсем как зимой. «А еще говорят, глобальное потепление. – с насмешкой подумал Забродов. – Все эти прогнозы – выдумки шарлатанов. Сказать что-то надо, вот и говорят. А на самом деле как оно будет – никто не знает и никто предсказать толком не может. Потому что, скажем, произойдет ядерный взрыв, и кто сможет сказать, как изменится климат? Никто. Будут только одними вероятностями кормить».

Забродов осторожно заехал во двор, чтобы не натолкнуться на какого-нибудь местного лихача, возомнившего себя королем дороги. Знавал он и таких и сочувствовал им, не слишком приятно столкнуться со столбом или деревом, а еще хуже сбить пешехода. Илларион поискал свободное место и неспешно припарковал машину между двумя джипами, с филигранной точностью парковщика номер один в мире – расстояние было выверено до миллиметра. «А что, смог бы и чужие машины парковать, – рассудил Забродов, довольно оглядывая свой «бьюик», который к утру обещал быть припорошенным снегом. Закурил сигарету и присел на корточки перед дверцей, провел по ней рукой и покачал головой. – Хоть общественным транспортом пользуйся, когда на дороге с такими водителями повстречаешься. Дернуло же меня сегодня резину менять. Ну, посидел бы дома лучше, прогулялся, разобрался бы с книгами, а в итоге вышло, что за день ничего толкового не сделал: ни с книгами не разобрался, ни резину не поменял и еще теперь получил ремонт себе в подарок как награду за проявленную инициативу». В дворике было темно, тем не менее Забродов почувствовал что-то странное. Не то чтобы за ним кто-то следил или крался (это бы он сообразил сразу, иначе грош цена ему, если не может себя защитить), а вот какое-то другое чувство его охватило, будто бы забыл что-то важное. «Точно, – Илларион хлопнул себя по лбу. – Марату Ивановичу обещал позвонить. Про книги новые узнать. Эх, поздно уже, наверное». И тут взгляд Забродова упал на машину, стоявшую перед его «бьюиком», как будто бы он ее только что заметил, а парковался с завязанными глазами, демонстрируя самому себе искусство высшего пилотажа и доказывая, что со счетов его списывать еще рано.

«„Форд эксплорер“… и номер как будто знакомый», – Илларион, докурив сигарету, бросил бычок в лужу и подошел к машине ближе, да так, что со стороны могло показаться, будто это нерадивый автоугонщик, размышляющий, угнать или не угнать. Глянул на левую фару. Разбита. «Вот это да! А еще говорят, что Москва – большой город. Ничего подобного. Выходит, даже очень маленький, раз хозяйка этой машины живет в моем подъезде. А ну-ка…» – Илларион даже развеселился, как будто встретил старого знакомого, с которым не виделся много лет и не раз выбирался из таких переделок, о которых потом и вспоминать страшно. Забродов повел себя совсем как хулиганистый мальчишка или неумелый автолюбитель, считающий, что его машину подперли. Он что есть силы пнул носком ботинка по колесам. Несколько раз. И отошел в сторонку, глядя по сторонам, кто сейчас выйдет. Занимавшийся морозец пощипывал руки. Забродов не ошибся. Буквально минут через пять дверь подъезда распахнулась и оттуда выбежала девушка в одном халате; по всей видимости, она снимала макияж или принимала ванну. Забродову на какое-то мгновение даже совестно стало, что потревожил ее, а потом вспомнил, как она его с деньгами посреди дороги стоять оставила, и засмеялся.

– Место встречи изменить нельзя. Меткая фраза, не правда ли?

– Если вы хотите узнать мое мнение о вашем чувстве юмора, то собираюсь вас огорчить. У вас его совсем нет! Вы ненормальный какой-то и просто меня преследуете!

– Очень интересная версия. Особенно если учесть, что я тоже живу в этом подъезде. Мне что, прикажете дома не появляться, пока вы здесь живете? Между прочим, я могу обвинить вас в слежке! И кстати, на улице минусовая температура, а вы в халате и тапочках. Я думаю, что совсем не похож на угонщика. Мне ваш сарай не нужен, – Забродов показал рукой на ее машину. – Потому нам необязательно закаляться. С непривычки, знаете, можно и простудиться.

Девушка покраснела и, кажется, только что догадалась, в каком виде предстала перед Забродовым. Причем смутилась так сильно, что можно было подумать, что в таком виде она перед мужчинами никогда не появлялась, даже в собственной квартире. Однако, когда первая растерянность исчезла, она не смогла удержаться, чтобы не обвинить Забродова в своем непрезентабельном виде.

– Это все из-за вас! Я плакала из-за того, что вы на меня кричали и не захотели уступить дорогу, а теперь я мерзну и могу заболеть, потому что непонятно какая дурь заскочила вам в голову и вы пнули мою машину. И никакой это не сарай, а очень хороший внедорожник, гораздо лучше вашего.

Последнее замечание имело своей целью уязвить Иллариона, однако он пропустил его мимо ушей. Для полного счастья еще не хватало спорить с женщиной о технических достоинствах и недостатках того или иного автомобиля.

– Лестно, что все в вашей жизни происходит из-за меня. Говорит ли это о том, что я имею в вашей жизни какое-то значение? Может быть, наша встреча – знак судьбы?

– Скорее знак того, что фортуна повернулась ко мне задом, – сердито прервала его девушка.

– Зато ко мне передом, – парировал Забродов. – И хватит ссориться, в мире и без того происходит очень много неприятных вещей. Соседи должны жить дружно.

Девушка фыркнула.

– Вы прямо как Кот Леопольд.

– А вы скоро будете похожи на Снежную королеву. Болтать на отстраненные темы с вами приятно, но боюсь, как бы вы не заболели, поэтому давайте лучше зайдем в подъезд.

Они вместе зашли в подъезд, причем Катя не позволила пропустить себя первой, чем смутила Забродова. Между ними висело какое-то неловкое молчание, и Забродов поспешил разрешить его вполне подходящей репликой.

– Позвольте представиться: Илларион.

– Катя, – девушка, как ни пыталась изобразить из себя чрезвычайно мужественную женщину, все же дрожала от холода. Шла она позади Забродова, по всей видимости немного его побаиваясь.

«Неужели я такой страшный, что меня следует бояться? – подумал Забродов. – Может она действительно думает, что у меня не все дома? Что это за ребячество – пинать чужую машину, а потом еще любезничать во дворе, стоя в дубленке, когда твой собеседник кутается в тонкий халатик». Забродову стало стыдно за свое поведение, и он подумал, что было бы хорошо отмотать время назад и, как из фильма, вырезать неудачные кадры.

Катя внезапно остановилась.

– Идите.

– Куда? – не понял Илларион, стоя на лестничной площадке перед своей квартирой. – Я уже пришел. Или, может быть, вы хотите, чтобы я забрался на крышу?

– Очень смешно. Видимо, вам не говорили, что невежливо так пристально смотреть на незнакомую девушку, как смотрите вы.

– То есть? Слишком строго?

– Нет, – пояснила Катя, нисколько не растерявшись. – Вы смотрите на меня так, как будто я вам что-то должна. Если ждете, что я приглашу вас к себе домой, то не дождетесь. Я девушка строгих правил.

– Да я не думал о вас ничего плохого. – Илларион вконец растерялся, так не терялся он даже тогда, когда в автомате закончились патроны, а его пытались выкурить из помещения гранатами. – И ничего вы мне не должны. Просто я так смотрю на вас, потому что ваше лицо мне незнакомо. А человек всегда обращает внимание на незнакомые лица; кроме того, вы девушка приятной наружности…

– Хватит! – перебила его Катя. – Что вы скажете дальше, я уже знаю. Так что продолжать не стоит. И дайте мне пройти.

– Разве я такой большой, что занял всю площадку? Проходите, места достаточно.

– Нет! Вы меня не поняли! Я хочу, чтобы вы зашли к себе домой и закрыли дверь. Только тогда я пройду. Откуда я знаю, что вы задумали? Может, вы ждете, чтобы я открыла дверь, и ввалитесь за мной следом?

– Интересная мысль, особенно если учесть, что ваша дверь открыта. Об этом ясно говорит нижний замок. Вот, посмотрите. И Илларион, сделав два шага вперед, потянул за ручку двери квартиры напротив. Дверь легко подалась.

– Тем более уходите. – Катя была упрямой и настаивала на своем, хотя от Забродова не ускользнула некая растерянность, отобразившаяся на ее лице. Должно быть, она была удивлена (как же так, позабыла закрыть дверь), но не хотела признавать своей ошибки перед этим странным соседом.

– Вы сегодня не в духе, Катя. Смотрю на вас и думаю: интересно, какое же у меня тогда должно быть настроение? Ехал в автосервис менять резину, встретился с вами. Поцарапал машину. Потом – короткий диалог с не самыми воспитанными представителями нашего общества. Забыл сделать важный звонок, не перебрал книги, и такой солнечный день ушел в прошлое, оставив мне одно разочарование. Кто виноват и что делать?

– Виноваты всегда мужчины, – тоном не терпящим возражений ответила Катя и, несколько смягчившись, с любопытством спросила, игнорируя второй вопрос Иллариона: – А что за книги?

– Разные, – уклончиво ответил Илларион. – Меня интересуют редкие издания. Антиквариат.

– Хм… не обижайтесь, но вы совсем не похожи на любителя книг.

– Это почему? – искренне удивился Забродов и даже немного обиделся. Ему-то лучше знать, что он любит, а что нет, а Катя по его лицу судит об его интересах.

– Лицо у вас… – она задумалась, силясь подобрать эпитеты.

– Страшное, что ли? – переспросил Забродов.

Он почувствовал себя неприятно, как будто Катя его оскорбила.

– Да нет. Не страшное, – поспешила она его успокоить. – Лицо как у военного.

– А… Тогда понятно. Вы хотите сказать, без капли интеллекта. Так? – уточнил Илларион.

Катя заметно смутилась.

– Нет… нет… Что вы. Я вовсе не хотела этого сказать.

«Конечно же, не хотела. Как выворачивается теперь, будто бы не догадывается, что у нее на лице все написано. Женщины – хитрые существа… Думают одно, а говорят другое. Ведь только что собиралась убегать от меня, прятаться в своей квартире, а теперь спокойно стоит на лестничной площадке и разговаривает со мной, как со старым знакомым», – подумал Илларион и из чистого любопытства взглянул на часы, чтобы оценить, сколько же времени они потратили на болтовню.

Катя изменилась в лице.

– Я вас обидела? Нет, что вы, я не хотела! Вы не подумайте! Я не говорила, что вы необразованный…

– Да не в этом дело. Я просто подумал, как мы смотримся со стороны. Дверь в вашу квартиру открыта, вы стоите в халате, я в верхней одежде, и мы пытаемся наладить общение в такой, мягко говоря, непрезентабельной обстановке. Почему бы вам не переодеться и не заглянуть ко мне на чашечку чая? Если вы так интересуетесь книгами, я мог бы показать вам свою коллекцию. Уверен, кое-что вас бы заинтересовало.

– Еще чего! – фыркнула Катя. – Здрасте. В гости к незнакомому мужчине. За кого вы меня принимаете, Илларион? Еще не прошло и суток со времени нашего знакомства, а вы наглеете еще больше и зовете меня к себе в квартиру.

– Это можно расценивать как добрососедский жест. В конце концов, вы сегодня подбили мою машину.

– Мы квиты. Я отдала вам деньги. И вы еще имеете совесть попрекать меня, когда из-за вас я бросила все свои дела и выбежала на улицу?! Вы еще и хам, Илларион. Жуткий зануда и мужлан.

– Лестная характеристика, особенно если учесть, что вы меня совсем не знаете. Скажите, Катя, вы ведете себя так со всеми мужчинами или только с такими типами, как я?

– Я веду себя так только с теми, кто не знает правил хорошего тона, – решительно заявила Катя и, проявив неожиданную смелость, подошла к открытой двери своей квартиры, хотя раньше и приблизиться боялась. – А теперь дайте мне пройти.

– Пожалуйста. Чтобы вы не пугались, я выйду из подъезда или залезу на крышу, – съязвил оскорбленный Забродов.

«Нет, все-таки оформившаяся стерва, – решил про себя Илларион. – Я с ней по-человечески разговариваю. Хочу, так сказать, раззнакомиться, а она крысится на меня. Бывают же такие женщины, которые любят всем испортить настроение. И вообще, откуда она взялась? Что-то раньше я ее здесь не видел».

Забродов счел за лучшее зайти в свою квартиру, а не стоять в рассеянности посредине площадки, как какой-нибудь памятник на городской площади. Повесил дубленку в прихожей, вымыл руки и только собрался переместиться на кухню, чтобы чем-нибудь поужинать, как в дверь затрезвонили.

«Кого нелегкая принесла», – с раздражением подумал голодный Илларион, и на какой-то момент мелькнула мысль не открывать. Но трезвонили так, что не открыть было невозможно. Как обычно, в самые неподходящие моменты появлялся генерал Федоров.

– Не ждали? – засмеялся он, бесцеремонно вваливаясь в коридор. – Ты куда подевался? Я тебе полдня звонил…

– Догадался бы на мобильник позвонить…

– Мобильник, – проворчал генерал, передразнивая. И, отдернув штору, выглянул в окно. – В такую погоду все люди дома сидят. Один только Забродов не как все, что-то постоянно ищет и днем и ночью.

Он ухватил одну из книг.

– Только осторожней. Прошу тебя. Это раритетное издание, я за него черт знает сколько отдал.

– Лучше бы коньяка купил хорошего. – Федоров, не разделявший увлечения Забродова, назидательно потряс книгой перед его носом.

Забродов выхватил книгу из рук и поставил ее на полку.

– Ты как? По делу? – осведомился он, пребывая в том настроении, когда меньше всего хочется шутить.

– У тебя вечно одни дела на уме! – притворно обиделся генерал. – Неужели я просто не могу зайти к тебе в гости, проведать, узнать, как ты тут живешь, чем занимаешься и что думаешь. Ты хоть где пропадал сегодня?

– В пробках пропадал, – мрачно ответил Илларион. – И еще в ДТП попал благодаря своей новой соседке.

Федоров заметно оживился.

– Что за соседка? Какая соседка? У тебя не было здесь никаких соседок!

– Не веришь? Зайди в дверь напротив и спроси Катю, она тебе такого наговорит, что не пройдет и минуты, как ты сюда вернешься.

– Молодая? Симпатичная? – словно не слыша, продолжал генерал. Он каждый раз оживлялся, когда на горизонте Иллариона появлялась приятная женщина, и у Забродова возникало такое впечатление, что генерал Федоров больше всего хочет, чтоб он на ком-нибудь женился.

– Молодая и симпатичная. Только вот на язык такая шустрая, что и ты замолчишь. Я ей слово, она мне пять. Я случайно узнал, что она моя соседка, машину ее у подъезда увидел, пнул ногой, а она в одном халате выскочила.

– В халате? – глаза генерала округлились от изумления, будто бы Забродов признался, что не так давно видел инопланетян.

– Ну, в халате. Вот мы и раззнакомились.

– Ну ты и раззява, Илларион, не обижайся, – Федоров расхохотался. – Это же любому понятно. Она тебя соблазнить хотела! А ты, наверное, как обычно, стоял и скромничал, про свой антиквариат ей рассказывал!

– Не знаю, как насчет соблазнить, а настроение она мне испортила. Сказала, что у меня лицо, как у военного, ну, то есть как у тебя, – проворчал Илларион, садясь напротив Виктора в кресло и открывая бутылку коньяка, которую брал с собой в автосервис.

– Так ей что, лицо твое не понравилось? – недоумевал генерал. – Или что?

Иллариона несколько утомляла эта трескотня, и, махнув рукой, он ничего не ответил и разлил коньяк по рюмкам.

– Давай лучше выпьем немного.

Только подняли рюмки, даже чокнуться не успели, как снова звонок в дверь разорвал повисшую в комнате тишину.

«Как проходной двор какой-то, – с неудовольствием подумал Забродов. – Всегда так бывает. Как назло. Когда ты один и хочешь какой-то компании, хочешь душевно поговорить, все заняты и никто не хочет с тобой разговаривать, а уж тем более приезжать. Но когда хочется спокойствия и уединения, обязательно найдется человек, который все разрушит, и ты будешь сидеть с ним, говорить и ждать, когда он оставит тебя в покое».

Он посмотрел в глазок и удивился. Перед дверью стояла преобразившаяся Катя. «Вот те на! – подумал Илларион. – Пришла все-таки, а еще носом вначале крутила. Словом, настоящая женщина. Никогда не поймешь, что у них на уме».

Она нетерпеливо позвонила в дверь еще раз, и Забродов, решив, что сполна насладился удивительным моментом, когда не он, а Катя ожидает под дверью, распахнул ее, стараясь принять невозмутимый вид. Наверное, проще было провозить наркотики через границу контрабандой, чем казаться сейчас спокойным и безразличным ко всему происходящему.

– Да? – спросил Илларион будничным голосом, как будто ожидал от нее какой-нибудь просьбы. Может, соли для супа или гвоздь забить, а может, и лампочку поменять.

Катя нисколько не стушевалась, несмотря на его нарочито нелюбезный вид, словно она предполагала, что именно так он ее и встретит, и сказала:

– Кажется, кто-то приглашал меня в гости. И обещал что-то показать. Только вы не заблуждайтесь по поводу моего прихода. Это не дает вам вседозволенности в поведении. И если вы начнете приставать, я сразу же уйду.

Чем дольше смотрел на нее Илларион, тем нелепее начинал чувствовать себя в повседневной одежде. Он ощущал себя дворником рядом с голливудской звездой на одной фотографии. «Как быстро она привела себя в порядок!» – удивился он, оглядывая ее с ног до головы и мысленно прикидывая, сколько по времени мог занять ее вечерний туалет.

– Я ненадолго. На часик, потом еду в театр, – пояснила она с нетерпением, словно намекала, что пора бы дать ей пройти внутрь, а не держать, как просительницу, на лестничной площадке.

Забродов и сам словно очнулся. «Ах, вот оно что! – с некоторым разочарованием подумал он. – Она в театр собралась, а я-то думал, что для меня нарядилась. Дурак ты, Илларион, так легко наживку заглотил. А еще хвастался когда-то, что читаешь женщин как открытые книги. В общем, 1:0 в ее пользу».

– Проходите Катя. Что я, в самом деле, за порогом вас держу.

– А я уже подумала, что вы меня боитесь, – с насмешкой произнесла Катя, незамедлительно принимая приглашение Иллариона.

Забродов попал в достаточно неловкое положение, двойственную ситуацию, которая требовала принятия решения. «Вот е-мое, – мысленно выругался он. – И генерал Федоров пришел, и Катя еще. Как же так сделать, чтобы Федоров не обиделся и понял мои намеки? Все-таки Катя рассчитывала только на мое общество, да еще чего доброго перепугается. Мало ли что подумает!»

Катя тем временем оглядывалась по-хозяйски. Указательным пальцем провела по стене, проверила, крепко ли держится вешалка, затем посмотрела себе под ноги и произнесла с некоторой задумчивой строгостью:

– А вот ремонт небольшой не мешало бы сделать…

– Подождите меня, пожалуйста, Катя, здесь. Я отлучусь на секундочку.

– Очень вежливо с вашей стороны держать гостя в коридоре. Я и раньше сомневалась в вашей воспитанности, а теперь…

Но что «теперь» Забродов не расслышал, потому что вернулся в комнату, где Федоров, пользуясь моментом забвения, тайком от Забродова разглядывал какой-то томик. Едва Илларион зашел, тот проворно захлопнул книгу и поставил ее на полку, словно застыдился перед Забродовым.

– А вы, товарищ генерал, как я смотрю, любите поэзию, а еще передо мной притворяетесь. – От Иллариона не укрылось это судорожное движение генерала, застигнутого врасплох.

– Ничего подобного, – живо возразил Федоров. – Просто ты застрял в коридоре. Если бы я был невоспитанным человеком, то давно бы выпил твой коньяк. Я же не могу сидеть без дела. Вот и взял книгу с полки полистать.

– Товарищ генерал! – вкрадчиво начал Забродов, раздумывая, как бы это лучше сказать, чтобы он понял все сам и при этом не обиделся. – Тут ко мне соседка в гости пришла.

– Ого! Ну-ка… – генерал необычайно оживился. – Познакомь, Илларион. Вечно ты маскируешь всех своих спутниц. Рассекреть хоть одну, по старой дружбе.

– Нет у меня никаких спутниц, – спокойно возразил Забродов и с внушением прибавил, глядя прямо в глаза: – Товарищ генерал… Может, вы зайдете как-нибудь в другой раз?

– Понял. Все понял! Такое дело деликатное при всех не делается.

– Да нет здесь никакого дела. Просто я приглашал ее в гости до того момента, как пришли вы, и думал, что она не придет, а она взяла и появилась…

– Да понятно все, Забродов! – генерал дружески хлопнул его по плечу. – Только познакомь меня с ней напоследок! А там уже дело ваше! Делайте что хотите.

Забродов взял рюмку коньяка и вторую поднес Федорову. На ум как раз и тост пришел.

– Товарищ генерал, давайте выпьем за таких замечательных и понимающих людей, как вы!

Виктор пожал плечами, словно не видел в своем поступке ничего особенного, но выпил коньяк и слегка поморщился, быстро ухватив дольку лимона.

Катя стояла в коридоре со скучающим видом, будто бы Илларион приехал с ней в незнакомый город, оставил ее на вокзале, а сам, случайно встретившись со старым приятелем, поехал в бар, чтоб, просидев там до вечера и напившись в зюзю, вспомнить о ее существовании. Заметив Федорова, Катя напряглась и посерьезнела.

– Знакомьтесь. Это Катя, моя новая соседка. А это Виктор… – Илларион несколько стушевался, думая, что лучше прибавить отчество, но не успел.

– Можно просто Виктор, – прервал его генерал, улыбаясь Кате той любезной улыбкой, которую Илларион видел на его лице несколько раз в году. – Мы с ним старые друзья.

– Очень приятно, – ответила Катя и не сопротивлялась, когда Федоров вознамерился остаться джентльменом и поцеловал ей руку.

– Мне уже пора ехать, Илларион. Ты мне потом позвони обязательно.

Забродов кивнул и, закрыв дверь за генералом, тут же засуетился, толком не зная, за что хвататься. Давненько в гостях у него не бывали женщины. Рита уже не приезжала. Они недавно расстались. Федоров не в счет, его он мог встретить в чем угодно, но Катя – дело другое. Она таким взглядом смотрела, что Иллариону начинало казаться, что все вокруг не так и имеет какие-то невидимые изъяны.

– Что вам предложить? Чай, кофе, коньяк? Увы, ужин не предлагаю, раз вы так спешите, да и, если говорить откровенно, ресторанными изысками побаловать не сумею.

– Известное дело. Как и все мужчины, вы ленитесь готовить.

– Почему ленюсь? – запротестовал Забродов, не желавший выглядеть в ее глазах мужчиной с вопиющими недостатками. – Просто это не моя стихия. Я бы мог приготовить что-то особенное, но не вижу в этом смысла, да и не стремлюсь. У каждого человека есть такое занятие, которое увлекает его, захватывает, и тогда получается что-то достойное. А готовка, скорее прерогатива женщин.

Он провел Катю в комнату и, заметив ее неодобрительный взгляд, спешно спрятал бутылку коньяка.

– Это мы с Витей пригубили немного по случаю. У него день рождения был недавно. Вот мы и отпраздновали, – Илларион не собирался признаваться, что, когда к нему заходили давние знакомые, он мог позволить себе немного выпить.

– Я уже все поняла. А откуда вы Виктора знаете? – с любопытством спросила Катя. – Мне почему-то показалось, что он артист. У него такое интересное лицо…

«А у меня, значит, военное и неинтересное, – расстроился Забродов. – Вот так всегда бывает. Не ты нравишься женщине, хоть из шкуры вон лезь, а твой друг, который увиделся с ней мельком и ничего даже не предпринял, чтобы ей понравиться. Это какая-то вселенская несправедливость. И почему она приняла его за артиста?»

– Я давно его знаю. С самого детства. И кстати, он не артист, а генерал, – Илларион не удержался, чтоб не развеять ее фантазии.

– Вот как? – она удивилась. – Никогда бы не подумала, честное слово, такой галантный.

– Конечно, не подумали бы, – с некоторой обидой ответил Забродов, намекая на ее недавние отзывы в свой адрес. – Особенно после такого неотесанного солдафона, как я. Кажется, вы это имеете в виду?

Катя не смутилась и отреагировала достаточно живо, словно опротестовывая несправедливый приговор.

– Что за чушь! Я никогда такого не говорила! Вот сейчас вы ведете себя совсем иначе. Я только сейчас отошла от того первого впечатления, которое вы о себе оставили. А теперь я вижу, что вы совсем другой…

– Человек не может меняться так быстро, – задумчиво ответил Илларион. – Я бываю разным, но кричу достаточно редко. А на женщин в исключительных случаях, так что если я вас сильно обидел, то хочу извиниться. И еще: это касается ваших денег, я отдам вам их обратно. Все равно они мне не понадобятся. У моего знакомого есть автосервис. Он мне бесплатно сделает, я как раз и ехал к нему, а тут такая встреча.

– Забавно, забавно, – Катя впервые улыбнулась. – Может быть, это судьба? Как вы думаете?

– Или просто случайность? – вопросом на вопрос ответил Забродов.

– По-моему, судьба и есть совокупность случайностей. Иногда мы делаем некоторые важные вещи неосознанно. Я случайно нажала на педаль газа и поцарапала вашу машину; если бы я этого не сделала, вы бы поехали дальше на свой автосервис, и, может быть, мы бы так никогда и не познакомились. Здоровались бы, как все соседи, изредка встречаясь друг с другом на лестничной площадке, и все. А так все интересно закрутилось! Как в фильме!

«Может, день все-таки не испорчен? – задумался Илларион. – Может, так и должно было случиться, чтобы я с ней повстречался? В конце концов, все вышло не так уж и плохо. Я жив-здоров, и она тоже. Приятная собеседница, пусть иногда и смахивает на стерву, но, когда ведет себя нормально, вполне милая и добрая девушка. Стоп! Притормози, Забродов, – неожиданно остановил себя Илларион, когда уж совсем размечтался. – Уж не решил ли ты за ней приударить? Вначале был готов голову ей свернуть за машину, а теперь начинаешь ее оправдывать. Да она моложе тебя в два раза, с чего это ты решил, что она тобой заинтересовалась? Ты для нее обыкновенный сосед!»

– О чем вы думаете, признавайтесь? – прервала его размышления Катя. – Только не делайте вид, что вы ни о чем не думали, а просто устали. Я по лицу вашему видела…

Илларион налил еще чаю в фарфоровые чашечки, которые извлекал из шкафа в особо торжественных случаях. Пользовался ими он достаточно редко, потому что торжественных случаев было как-то маловато, да и Федоров с Сорокиным чай не жаловали. А если случались серьезные проблемы, так не чайку хотелось выпить, а чего-нибудь покрепче. Шутка ли, когда ввязываешься в какое-нибудь опасное дело и совсем не знаешь, чем оно может завершиться, останешься ты жив или нет.

– Думал о том, как хорошо, когда рядом есть приятный собеседник. Одиночество, знаете ли, тоже иногда бывает гнетущей штукой, несмотря на это духовное наследие, – Забродов показал рукой на этажерку с книгами.

– Да, вы правы, – после некоторого раздумья ответила Катя, словно и сама не раз оказывалась в подобной ситуации, когда пообщаться было не с кем, разве что с увлекательной книгой, – часто общение с живым человеком дает гораздо больше, чем прочтение самой интересной книги. У вас шикарная библиотека. Кем вы работаете, если не секрет?

– Солдафоном на пенсии, – отшутился Забродов. – Это мое хобби; пожалуй, этими книгами я готов заниматься вечно. Перелистывать, перебирать, переставлять с места на место. Бывает, возьму наугад какую-нибудь книгу, открою и начну читать. Абзац за абзацем, так и не замечу, как день пройдет.

Катя сделала вид, что удовлетворилась ответом Забродова. Хотя, ясное дело, как и все любопытные женщины, она не отступится от своего и, если захочет, рано или поздно узнает, кто он такой. Жизненный опыт научил Забродова скупо делиться информацией о своей жизни. Может быть, именно поэтому он и жил до сих пор один, потому что доверительные отношения предполагают искренность с обеих сторон, а вот Забродов не мог быть искренним во всем по вполне понятным причинам. Чтобы его скрытность не испортила о нем впечатления в глазах гостьи, он в свою очередь поинтересовался, чем же занимается Катя.

– Я студентка. Учусь на четвертом курсе. Факультет психологии.

– Это выходит, что вы и меня можете по полочкам разобрать? Угадать все мои мысли? Женщина-психолог – это, наверно, что-то вроде экстрасенса.

– У женщин, к вашему сведению, интуиция развита гораздо лучше, чем у мужчин.

– Не спорю, – согласился Илларион. – И этим, видимо, объясняется тот факт, что женщин в мире больше, чем мужчин. Конечно, болезни, неправильный образ жизни, войны делают свое дело. Но интуицию тоже не стоит сбрасывать со счетов. Мужчины часто действуют напролом и попадают в неприятные ситуации, а женщины, чувствуя природным чутьем опасность, обходят ее стороной. Может быть, только потому, что так предопределено природой.

– А вы как действуете? Напролом? – усмехнулась Катя.

– Не всегда, – немного подумав, ответил Илларион. – Так можно все испортить. А что, разве я похож на верзилу, который сразу пускает в ход кулаки?

Катя посмотрела на Забродова и звонко рассмеялась, словно он сказал детскую наивность, которой она от него не ожидала.

– Почему вы так решили? – отсмеявшись, спросила она и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, добавила, в один момент сделавшись серьезной: – У меня такое чувство, вы только не обижайтесь, Илларион, будто вы что-то недоговариваете, темните и храните какую-то тайну.

– Как все загадочно, – улыбнулся в ответ Забродов, не подтверждая и не опровергая ее догадку. – Но, кажется, для этого вам и дана интуиция, чтобы разгадать мою тайну.

– Я попытаюсь, – пообещала Катя и, допив чай, звякнула чашечкой о блюдце. Задумалась и замолчала, а Илларион как заколдованный смотрел на ее длинные и тонкие пальцы. Пребывая в своих мыслях, они не замечали друг друга и, казалось, были способны так сидеть целую вечность.

– А знаете, – прервала молчание Катя, пристально глядя на Иллариона. – Вы ведь очень одиноки. Просто не хотите в этом признаться.

«Ох уж эти женщины, – проворчал про себя Забродов, – вечно им надо твою душу разворотить, разбередить все раны и убедить тебя во всякой сентиментальной чепухе, которой, к сожалению, мужчины имеют свойство поддаваться. Или она просто блефует, смотрит и пробует, каков я характером? И какая ей, в конце концов, разница, одинок я или нет. Она что, замуж за меня собралась?»

– Допустим. Это вы говорите с целью предложить мне свое общество?

– Ничего я предлагать не собираюсь, – вспыхнула Катя, как будто Забродов уличил ее в непристойных замыслах. – Я просто констатирую очевидный факт. Это не так уж трудно заметить, как вам кажется. Первый раз вы прокололись, когда пригласили меня к себе домой. Женатый мужчина, который живет с семьей, не будет приглашать к себе незнакомую девушку, а если и будет, то явно не на лестничной площадке, перед глазками всех соседей. В прихожей висит только мужская одежда, нет ни единой пары женских туфель, ни одной сумки и женских перчаток. Как видите, ничего сложного.

Она была права больше чем на сто процентов, Забродов чувствовал это так же ясно, как однажды в горах, ночью, на спецоперации, учуял в местном жителе врага и вовремя метнул в него кинжалом. Только что получится, если он начнет во всем с ней соглашаться? Неизвестно куда заведет она его в своих рассуждениях, запутает и, может так статься, поймает на противоречиях. Илларион промолчал с полуулыбкой на губах, а потом взглянул на часы с явным намеком.

– Кстати, вы же говорили, что спешите в театр? Уже прошло больше часа, и вы наверняка опоздаете.

Теперь он ясно понимал, что театр – это была лишь уловка. «Та еще гордячка, – подумал Илларион. – Решила, чтобы я не зазнавался, не говорить, что вырядилась так ради меня. Ну зачем все эти увертки? Сказала бы честно, что вы мне понравились, Илларион, и я передумала и захотела прийти к вам в гости, и нарядилась только для того, чтобы вы оценили меня по достоинству.

– Ах! – Катя притворно всполошилась, прилежно разыгрывая роль опаздывающей девушки. – Как хорошо, что вы мне напомнили. Я совсем заболталась и все забыла.

– Можете не торопиться, – усмехнулся Илларион, наблюдая за ее наигранной спешкой. – В театр вы все равно не поедете.

– Это почему же не поеду? У меня билет!

– Эх, Катя, Катя, кто же в такое время в театр едет? Вы хоть на часы смотрели? И допустим, даже если бы вы собирались в театр, то тогда вы бы точно не зашли ко мне в гости, потому что до театра женщина всецело сосредоточена на подготовке. Красится, моет голову, выбирает наряды. Неужели вы хотите меня убедить в том, что за час до выхода можете и в булочную побежать, и подружке позвонить, и еще квартиру прибрать?

Она перестала суетиться и, кажется, поняла, что допустила какую-то оплошность, потому что опустилась на стул и о чем-то задумалась.

– Интуиция у меня тоже развита, можете не сомневаться. За все время нашего разговора вы ни разу не взглянули на часы, не обмолвились, куда и с кем идете и что будете смотреть. Удивительное безразличие! Особенно для вас, такой утонченной натуры!

Она подняла на него глаза и выпалила в одночасье:

– Если я и обманула вас, это не означает, что вы можете так грубо надо мной подшучивать. И если вы упрекаете меня в этом, то в свою защиту я могу сказать, что за все время нашего разговора я не услышала от вас ни одного комплимента.

«Начинается, – с тоской подумал Забродов. – Опять переходит в атаку и начинает меня упрекать. Зачем вообще было выдумывать эту историю с театром? Это же какой-то детский сад получается: каждый старается обхитрить другого, но это так заметно, что становится смешно. Хорошо, вот ты ее упрекаешь, ну а ты ведь действительно Забродов – солдафон на пенсии. Мог бы сказать девушке пару приятных слов, или совсем разучился?»

Илларион мучительно раздумывал, что бы ей сказать такого приятного, но его размышления прервал телефонный звонок.

– Да, слушаю.

– Забродов? Это Марат Иванович звонит…

– Рад слышать, Марат Иванович. А я сегодня как раз собирался вам звонить.

Илларион чувствовал на себе любопытный взгляд Кати. Она словно следила за каждым его движением и проявляла любопытство ко всему, что было с ним связано. «Я как микроб под микроскопом, – подумал Забродов с раздражением и подошел с телефонной трубкой к окну, став спиной к Кате. – Пусть лучше в спину смотрит со своим неумеренным женским любопытством. Все ей знать надо».

– Илларион, тут… – Марат Иванович говорил так, словно задыхался. Он запинался чуть ли не на каждом слове, тяжело дыша в трубку и выстреливая рваными фразами. – Дело такое…

– Да какое такое дело, Марат Иванович?

– Помнишь нашего старого друга? Аркадия Николаевича?

– Так… так… Вы про Тихого говорите? – спросил Забродов и почувствовал, как засосало под ложечкой, словно он стоит на краю обрыва. – Не томите душу, выкладывайте.

– Повесился он. Дома, – упавшим голосом прошептал Марат Иванович и замолчал.

Забродову показалось, словно он только что пропустил сильный удар от невидимого противника. Резко отвернулся от падавших за окном снежинок, сделал несколько размашистых шагов по комнате, и сжал трубку так, что еще немного, и она разлетелась бы с хрустом.

– Алло… Пигулевский… – но в трубке послышались гудки; видно, Марату Ивановичу стоило больших усилий сообщить эту новость так, чтобы он мог продолжить разговор и тем более отвечать на неминуемые расспросы.

– Что? Что-то случилось? – с беспокойством спросила Катя, видя, что Забродов помрачнел и прямо при ней откупорил бутылку коньяка и сделал большой глоток, после чего опять подошел к окну.

– Друг. Друг детства повесился, – с печальной растерянностью пробормотал Забродов, рассеянно наблюдая за падающим снегом. Услышав страшную новость, он все не мог поверить в смерть Тихого, наверно, оттого, что свершившееся было слишком жутким и трудным для понимания. – Больше сорока лет друг друга знаем. Точнее, знали…

Сентябрьским вечером, когда осень еще не полностью заявила свои права и давала москвичам роскошную возможность насладиться последними теплыми деньками, молодой человек лет двадцати семи стоял с решительным выражением лица у входа в метро и бросал нетерпеливые взгляды на входивших в кафе возле станции метро «Маяковской». Темнело. День обесцвечивался, теряя свои яркие краски. Еще немного – и исчезнет розоватая дымка на небе, поглощаемая мраком подступающей ночи, зажжется яркий свет фонарей и город начнет жить другой жизнью.

Одет молодой человек был щеголевато, словно бросал вызов обществу. Черный деловой костюм сидел плотно по фигуре, подчеркивая крепость торса его обладателя. Молодой человек периодически нервно вскидывал руку с часами, не столько для того, чтобы узнать время, сколько для того, чтобы подчеркнуть свой статус, который, впрочем, никого не интересовал в этом обычном кафе. Место встречи выбирал не он. Евгений Чуб никогда бы не решился назначить встречу в такой забегаловке. «Надо быть полным идиотом, чтобы назначить встречу в таком затрапезном месте, – с раздражением подумал он, в который раз глядя на улицу уставшим взглядом. – И надо быть полным ублюдком, чтобы опаздывать на такую важную встречу. Распоряжаются своим временем так, будто собираются жить никак не меньше тысячи лет». Беспокойный взгляд его то и дело падал на новенькую «БМВ», стоявшую возле кафе, свою любимицу, которую он недавно приобрел в кредит.

Прошло еще несколько минут, руку с часами он вскидывал все чаще, и, глядя на него со стороны, можно было подумать, что он ждет любимую девушку и сердится оттого, что точно знает, что сегодня она так и не явится.

Но он оживился, когда у входа появился молодой человек невысокого роста, в черных джинсах и красном свитере, с пухлым кожаным портфелем в руках. Надменный взгляд Евгения Чуба встретился с ищущим взглядом молодого человека, который застыл у входа, словно был в этом кафе впервые и растерялся в незнакомой обстановке.

«По Сеньке и шапка, – подумал Чуб, мысленно насмехаясь над парнем, направившимся к нему с радостной улыбкой, словно они были закадычными друзьями и не виделись неизвестно сколько. – И одет как лох полный, впрочем, как обычно. Теперь понятно: это замшелое кафе – предел его жизненных мечтаний».

Игорь Охотников радостно подскочил к столику и, вместо того чтобы протянуть руку своему старому приятелю Чубу, в растерянности ухватился за спинку стула, а потом, словно сообразив, какую допускает оплошность, собрался протянуть руку, но Чуб едва заметно, с царственной небрежностью кивнул. Сидел он не шелохнувшись и руку, конечно же, подавать не спешил. Охотников напряженно опустился на стул. Евгений Чуб взглянул на него с презрением, он никогда не уважал людей с подобными манерами, не умеющими вести себя культурно в обществе, и считал, что такие люди часто попадают в какой-нибудь переплет. «У него все на лице написано. Ничего спрятать не может. Читай как раскрытую книгу. Теперь мне понятно, чего он в журналистику подался. Там таким ублюдкам и место». С недавних пор Евгений Чуб начал относиться ко многим своим знакомым с пренебрежением и насмешкой, несколько возвышая себя над ними, и это чувство с ростом его успехов только усиливалось. А он делал неплохую карьеру! Для своих двадцати семи он неплохо зарабатывал по московским меркам, мог позволить себе снимать квартиру на Кутузовском проспекте, каждую пятницу отдыхать в престижном ночном клубе. Летом – отдыхать в бассейне Карибского моря, носить дорогую одежду и входить в общество элитарной публики. Работа ему нравилась, и Чуб работал с остервенением, без которого в его деле обойтись было нельзя, да и, наверное, без него не обойтись всем людям, желающим построить успешную карьеру.

Евгений Чуб, успешно окончив университет, решил податься в риелторы, прошел стажировку и без какой-либо протекции вырвал место под солнцем в престижной компании «МосРиэлт». Поначалу он не мог рассчитывать на доверие и был под ежечасным наблюдением. Сперва занимался недвижимостью на рынке вторичного жилья. Природа наградила Евгения острым умом и располагающей внешностью: улыбаясь и говоря несколько вежливых фраз, он ловко втирался в доверие к людям; произнося то, что люди хотели бы услышать, он ловко расставлял наживку, и люди проглатывали не сомневаясь. Таким образом он продавал неудачные квартиры за вполне приличные деньги. Делая успехи на своем поприще, он обратил на себя внимание начальства и был вознагражден за свое рвение тем, что его допустили к продажам квартир из новостроек. Евгений оправдал это доверие, развернув бурную деятельность, работая с утра до ночи и лишь в пятницу напиваясь до беспамятства, чтобы хоть как-нибудь расслабиться. Рвение его легко объяснялось тем, что от каждой проданной квартиры ему шел неплохой процент, и чаще всего этот процент выходил в несколько раз больше его месячной зарплаты. Тем не менее Чуб не останавливался на достигнутом и, приобретая связи, годам к тридцати рассчитывал открыть собственное риелторское агентство.

Он и нервничал потому, что не привык распоряжаться временем так небрежно, как мог позволить себе Игорь Охотников, мелкий журналист из какой-то там газетенки. Чуб брезгливо оглядывал его с головы до ног. Охотников походил на студента. Небритый, с взлохмаченной шевелюрой, взглядом безумного гения, изобретение которого отказывается понимать мир, он улыбался так активно, словно хвастался своей голливудской улыбкой.

Охотников был ровесником Чуба и дружил с ним уже несколько лет, если это можно было назвать дружбой. Чуб, пока его карьера не обещала значительных успехов, иногда скучал и потому за неимением лучшего досуга встречался с Охотниковым, они шли куда-нибудь, знакомились с девушками, в общем стремились как-то убить время в веселой компании. Но когда обстоятельства переменились и Чуб был занят круглые сутки, а Охотников продолжал бегать по газетенкам со своими статьями, их дороги разошлись: Чуб считал ниже своего достоинства водить дружбу с таким человеком и не мог позволить себе появляться на людях в обществе Охотникова. Охотников не обиделся, хотя бы потому, что увлекся журналистикой и получил второе высшее образование, поначалу он учился на экономиста. Ирония судьбы заключалась в том, что в итоге карьера бывших друзей была связана со строительством. Только если Чуб собирал сливки, то Охотников подметал полы и, расшаркиваясь в своей газетенке перед шефом, рассчитывал на небольшую премию, когда Чуб зарабатывал в разы больше. И вот теперь они смотрели друг на друга, как на классовых врагов, которых общее дело свело за одним столом.

– Ты пунктуален, – не без издевки заметил Чуб. – Мне всегда говорили, что у газетчиков много дел.

– Мы с тобой, брат, по одну сторону баррикад работаем, – заметил Охотников. – Только дел у меня гораздо больше, чем у тебя. Тут, Женька, можешь со мной даже не спорить. Мне надо материал подготовить, потом просмотреть все, успеть в срок, доделать, переделать. А ты квартиру продал, день рабочий закончился и иди гуляй как ветер.

– Да… Я вот тоже думаю в журналистику податься, – на его манер продолжил разговор Чуб, которого чрезвычайно раздражила высокомерная реплика Охотникова, самоуверенного без какой-либо на то причины. – Там, знаешь, совсем другие бабки крутятся. Что я квартирами занимаюсь! Банальщина! А ты можешь писать интересные статьи. Творчество. Деньги хорошие.

– Подожди! – нервно остановил его Игорь, закуривая сигарету. – Ты что, хочешь сказать, что все упирается в деньги? Так получается?

– Время – деньги, – веско изрек Чуб и щелкнул золотой зажигалкой. Не мог он обойтись без таких дорогих вещичек, их покупка оправдывалась хотя бы тем, что можно было показать свое место таким, как Охотникову. – А, не бери в голову. Счастье, брат, в любви!

– Издеваешься, – покачал головой Охотников.

Чуб не решился что-либо заказывать из блюд, опасаясь, что в этом кафе отвратительная кухня и он отравится, когда впереди веселая ночь в клубе и похмельное субботнее утро.

Охотников заказал спагетти с морепродуктами и бутылку пива. Чуб ограничился бутылкой воды. Поймав на себе недоуменный взгляд, лениво мотнул головой к окну:

– Я на колесах.

Охотников изобразил на своем лице искреннюю радость за Чуба, когда тот, словно речь шла о покупке какой-нибудь мелочовки вроде зубочисток или пачки сигарет, сообщил о том, что купил новую машину, из тщеславия умолчав, что тридцать штук достались ему в кредит.

Чуб с отвращением наблюдал за тем, как ест Охотников. Игорь жадно жевал, пил пиво из горлышка, когда рядом стоял бокал, и успел заляпать вокруг себя весь стол, так что Чуб предусмотрительно отодвинулся от стола, чтобы ненароком не запачкать свой костюм.

– Ну, – поторопил Чуб, когда стало очевидно, что Охотников может сидеть так целый вечер, попивая пиво. – Давай ближе к делу. Сколько ты готов выложить мне за информацию?

– А у тебя есть информация? Не шутишь? Документы сможешь достать? Мне факты нужны, факты, понимаешь? – говорил Охотников с горящими от жадности глазами, перегнувшись через стол к Чубу и дыша на него пивом.

«Вот урод, – с неприязнью подумал Чуб. – Наверняка уже воображает, как его хвалит шеф, жмет его потную руку и выпивает с ним бутылку водки в своем кабинете. Выслужиться хочет, собака».

– Достать смогу. Вопрос в деньгах. Ты пойми, не так просто получить доступ к документам. И учти, я смогу отснять только копии, оригиналы никак.

– Да какая разница! Главное, чтобы документы были настоящие. Понимаешь?

Чуб смотрел на него холодно и спокойно. Охотников, напротив, выглядел взбудораженным, словно еще один шаг – и он сделает открытие мировой важности.

– Достану, – снова пообещал Чуб и повторил свой вопрос: – Сколько заплатишь?

– Да сколько надо. Ради такого не жалко! – махнул рукой Охотников, словно деньги для него всегда стояли на последнем месте. Может, так и было, если учесть, что он был фанатиком своего дела, куда угодно был готов сунуть нос, только бы в газете напечатали его статью и еще желательно со скандалом и громкими разоблачениями.

– Пятнадцать штук, – сказал Чуб и вперился в Охотникова испытующим взглядом. Тот растерялся, словно не ожидал услышать такую цифру.

– Пятнадцать? – переспросил с растерянностью Охотников, как будто хотел, чтобы Чуб сказал: «Нет, друг, тебе показалось».

Но Чуб повторил с ухмылкой.

– Пятнадцать. Ты же сам сказал мне: говори, сколько надо. Вот я и сказал. Только давай так договоримся: деньги вперед, а потом информация. Тут вообще дело скользкое, и я многим рискую, ты должен это прекрасно понимать, – напомнил Чуб и, неожиданно хлопнув Охотникова по плечу, добавил: – Но чего не сделаешь ради друга! Я готов рискнуть! Только можно один вопрос?

– Давай, – вяло кивнул Охотников, не пытавшийся спорить с Чубом по поводу цифры, так как знал, что бесполезно: раз Чуб решил что-то – его уже не переубедишь.

– Ты мне скажи, что ты потом собираешься делать, когда все это на газетные страницы выплеснется? Ты хоть представляешь, какая шумиха поднимется? Вдруг твоя инициатива не найдет одобрения?

– Найдет, – уверенно кивнул головой Охотников, словно сам давал себе одобрение на осуществление задуманного плана. – Точно знаю, что найдет. Я реально классную статью напишу, просто понимаешь, мне нужны факты. Без них разоблачения не выйдет, а получится одна клевета.

– Ну, допустим, – лениво усмехнулся Чуб, – разоблачишь ты их, и что дальше? Думаешь, премию получишь, похвалу от начальства?

– Что ты как маленький совсем, ничего не понимаешь! Меня повысят, доверят что-нибудь серьезное, и я перестану быть мальчиком на побегушках. Разве так сложно догадаться?

«Нет, это ты ничего не понимаешь, – думал Чуб. – Не понимаешь, куда суешь нос и чем все это может закончиться. Хотя мне какая разница, чем все это закончится? Я тебе намекнул, парень, что могут ногами вперед вынести, но ты думаешь в Бэтмена поиграть, стать героем, разоблачающим злодеев. Не надо мешать таким людям. Раз хотят, то пожалуйста, возможность попасть в переплет всегда присутствует. А я заработаю на тщеславии этого дурака, которому захотелось славы. Что ж, слава бывает и посмертной. Это в лучшем случае, на что он сможет рассчитывать».

– Чего ты так смотришь на меня? Мысли отгадать хочешь, что ли? – спросил Охотников, учуявший, о чем думает Чуб.

– А чего отгадывать? У тебя на лице все написано. Сидишь и думаешь, где пятнадцать штук достать. Ладно, я не из тех, кто на друзьях зарабатывает, могу сделать для тебя исключение. На десятке условимся, только давай деньги все и сразу, без всяких «я тебе буду должен».

– Обижаешь! – Охотников повеселел и с радости заказал еще пива. – Словно гора с плеч свалилась. С ног собьюсь, а десятку найду.

«Какой дурак! – думал Чуб. – Ведет себя как последний лох. Я его на деньги развожу, а он еще радуется и спасибо говорит. Но это не моя беда, что он лох, я его таким не делал. А какой дурак от дармовых денег станет отказываться? Сразу треть кредита погашу, там еще месяц-два – и рассчитаюсь за тачку, если все пойдет как надо, а этот лох успокоится и геройствовать больше не будет. Нельзя быть героем посмертно дважды».

Евгений Чуб вновь взглянул на часы и отодвинулся от стола.

– Что, уже уходишь? – расстроился Охотников, глядя на него так, словно были еще тысячи важных тем, которых они обсудить не успели.

– Да, мне пора ехать. Короче, как найдешь деньги, отзвонись мне, и мы договоримся о встрече. Хорошо? Только не тяни резину, Охотников. Будь пошустрее.

Охотников машинально кивнул и, по всей видимости, мыслями уже был в будущем, быть может домечтавшись до кресла главного редактора газеты, в которой он работал. Охотников был уже пьян, и потому мечты бежали легко и быстро, разрастаясь и расширяясь, застилая собой горизонты сознания и затуманивая реальность. Он замечтался настолько, что не заметил, как опустело кафе и на столике давно лежал счет. Он сидел безмолвный и безучастный ко всему и прихлебывал пиво.

Перед выходом Евгений Чуб еще раз оглянулся, не в силах отказать себе в желании лишний раз подтвердить свое превосходство над Охотниковым. Тот сидел как изваяние, как будто медитировал. Чуб не сдержал ухмылки и вышел. «Странный какой-то. Чем только люди не занимаются, куда только не лезут, – рассуждал Евгений Чуб, глазами ища свою новехонькую машину, которую припарковал близ кафе. – Нет, чтобы сразу выбрать перспективную отрасль и там делать карьеру, хотя бы как я, он бросается в какую-то журналистику, думает о каком-то разоблачении! Награда! Похвала! Воображаемые регалии. Лучше бы Охотников честно признался, что хочет денег, много денег, я бы его сразу понял и стал, наверно бы, уважать. И было бы за что. И сразу все стало бы понятным, человек рискует ради денег. А так, сидит как лунатик. Идиот!»

Машина приветливо моргнула фарами, встречая своего владельца. Чуб отворил переднюю дверцу, нагнувшись, бросил на соседнее сиденье портфель, после оправил пиджак и, сев на кресло боком, отряхнул лаковые туфли, постучав одной ногой о другую. После проделанных манипуляций завел двигатель, заблокировал двери на случай, если лихой вор вознамерится выкинуть его на ближайшем светофоре, и со всей осторожностью, на какую был способен, занял свое место в транспортном потоке. Движение было интенсивное, и потому он подавил в себе желание позвонить прямо сейчас своему шефу. Слишком велик риск. Он решил немного подождать, а лучше сразу поехать к шефу, без звонка. Так даже надежней будет. Его должна заинтересовать информация подобного рода. Вряд ли он любит таких непризнанных героев, как Охотников, особенно если учесть, что журналюга собирается косвенно вставлять палки и в его бизнес. «Я все расскажу, только, конечно, про деньги рассказывать не буду, лучше выглядеть в его глазах бескорыстным парнем, – рассуждал Чуб. – Он должен оценить мои усилия. В конце концов, я не виноват, что смогу поднять свой рейтинг с помощью Охотникова. Он сам под руку подвернулся, все рассказал, и не воспользоваться этой информацией себе во благо тупо». Охотников допустил очень серьезную ошибку, честно рассказав о своих планах. Теперь им вряд ли суждено было сбыться.

Чуб ехал в тишине, думая о том, как может отнестись к его служебному рвению Мячиков Григорий Константинович, то бишь его шеф. Чуб, отъявленный карьерист, не останавливался ни перед какими средствами, только бы продвинуться по карьерной лестнице, и если бы завтра у него появилась возможность застрелить своего шефа или подставить, то он не преминул бы ею воспользоваться. Все в своей жизни, до самых последних мелочей, Чуб измерял деньгами и считал, что соображает правильно, раз делает успехи и зарабатывает с каждым годом все больше. По крайней мере, он не страдал, что его жизненные принципы зачастую противоречили нормам морали, и всецело был озабочен собственным благоустройством. «Сам о себе не позаботишься, – думал Чуб, – никто не поможет. Люди – звери; зазеваешься – не заметишь, как загрызут. Потому надо грызть первым и ни капли жалости. Упустишь момент, простишь – и завтра сам станешь жертвой. Мячиков ценит меня только потому, что я приношу его конторе приличные бабки, и кормит меня бонусами, чтобы я не думал воровать. Но если завтра мои продажи упадут и я сделаю несколько школярских ошибок, он первым же выматерит меня и выгонит с работы на улицу, и с того дня ему будет на меня плевать. Но теперь он убедится, что я не лох и могу узнавать кое-что полезное».

Чуб вел машину уверенно и ловко, перестраивался из ряда в ряд и держал солидную дистанцию на тот случай, если передний «жигуленок» неожиданно затормозит и «БМВ» поцелует его в задний бампер. Кутузовский проспект был запружен машинами. Они тянулись, словно ленивое стадо с пастбища. Чуб, ценивший время превыше всего, начинал раздражаться и нервничать, в сердцах думая, что, будь у него возможность, летал бы по Москве только на вертолете, хотя не факт, что это добавило бы ему удобства передвижения. Где бы он садился на своем вертолете? На крыше многоэтажек? Нет, это все-таки трудноосуществимая идея, есть и проще, которые Чуб, несомненно, претворил бы в жизнь, занимай он кресло мэра и имей в своих руках рычаги власти. Первым делом он бы запретил разъезжать по Москве этим старым колымагам. Сразу стало бы просторнее, и ездить лучше было бы, а так едешь и думаешь, что за лох тащится там впереди. Стукнется в тебя ненароком и будет потом с тобой за машину разбитую всю жизнь расплачиваться. Да и время твое отнимет на всякие судебные дрязги и выбивание грошовой компенсации. Нет, как Чуб ни старался, а быть спокойным в пробках не мог: сильно раздражала его дорожная обстановка в Москве.

Когда Чубу посчастливилось добраться до места назначения, тащась долгое время по Кутузовскому, когда под капотом томились реактивные четыре с половиной литра, он первым делом открыл бардачок, сделал несколько глотков минеральной воды и, желая окончательно успокоиться перед важным разговором с шефом, выкурил две сигареты, жадно затягиваясь, словно курил последний раз в жизни. Проводил взглядом брошенные в открытый люк бычки и с облегчением подумал, что для полного счастья ему не хватило нескольких метров: попасть колесом в открытый люк и познать со дня приобретения автомобиля неприятные хлопоты, связанные с этим. Он ослабил галстук и вытянул ноги, отрегулировав сиденье таким образом, словно лежал на шезлонге. «Засиделся я с этим Охотниковым, – Чуб, взглянув на часы, с неудовольствием обнаружил, что уже одиннадцать часов вечера, и на какой-то момент задумался, стоит ли набирать Мячикова. – Интересно, чем сейчас занят шеф? Дрыхнет как сурок или с женой своей прыгает на кровати? – при этой мысли Чуб невольно поморщился от отвращения. Перед глазами замаячил образ Мячикова. Откормленный как кабан, с одутловатым тройным подбородком и блестящей лысиной, влажными толстыми пальцами, он ни при каких обстоятельствах не мог походить на красавца, что, судя по всему, с лихвой компенсировал должностью генерального директора и соответственно толщиной кошелька. Жена, по мнению Чуба, была у него что надо, ни дать ни взять настоящая красавица. И где он такую откопал? Чуб был бы сам не прочь наставить рога своему шефу, только не готов был рисковать своей карьерой ради бабы. Такие, как Мячиков, ничего не спускают своим конкурентам и отыгрываются по полной программе, дай только случай. А может, жирный ублюдок опять в сауну уехал? Интересно, ему и в самом деле мало или он пытается доказать парням вроде меня, что он еще тот мачо и даст нам фору?» Некоторое время, думая о подобной ерунде, Чуб мысленно подготавливался к разговору и все никак не решался потревожить шефа в столь поздний час. «Лучше все-таки, наверное, позвонить, чем сразу вваливаться в квартиру без предупреждения, – решил Чуб, посомневавшись еще с минуту. – Даже самая мелкая промашка с моей стороны чревата увольнением». Все еще сомневаясь в правильности своего поступка, Чуб, приложив трубку к уху, глядел на дверь подъезда, словно дожидаясь, что из нее кто-то выйдет.

Мячиков долго не брал трубку, так что Чуб ухмыльнулся, мысленно представляя себе картину происходящего там действа и дряблое, рыхлое, как тесто, тело своего шефа, который, казалось, так бы и расплылся, если бы не рубашка, брюки и пиджак, придававшие ему хоть какую-то форму. Но вопреки догадкам Чуба, собравшегося класть трубку, Мячиков все-таки ответил каким-то взбудораженным и нервным голосом, что частично могло подтвердить недавние размышления Чуба.

– Григорий Константинович, извините, что так поздно.

– Рано еще, Женя! Мог бы на три часа позже звонить, чтобы наверняка не разбудить, – с сарказмом произнес Мячиков, и по его голосу было нетрудно понять, что его отвлекли от очень важного занятия, что подтверждалось женским шепотом недалеко от трубки.

– Извините еще раз, Григорий Константинович, – не растерялся Чуб, привыкший сносить недовольство начальства, как легкий укол булавкой. – Но вы бы с меня три шкуры содрали, если бы я не позвонил вам сегодня.

– А если то, что ты мне сейчас скажешь, – полная мура, то я сдеру с тебя четыре шкуры и отправлю в бессрочный отпуск! Ты меня хорошо понял?

– Понял, понял, Григорий Константинович. Сам заявление об уходе напишу, если информация не стоит того, – ответил Чуб и почувствовал какую-то брезгливость. У него всякий раз возникало такое чувство, когда приходилось вот так терпеливо, ради перспективы сносить все недостатки характера шефа.

– Ну, выкладывай. У тебя пять минут и ни минутой больше.

– Григорий Константинович, это не телефонный разговор. Очень важная тема.

– Ну наглец ты, Женя, ой наглец. Ты меня разбудил и еще из дому вытащить хочешь?

– Григорий Константинович, кто вас вытаскивать собирается?! Я уже возле вашего подъезда!

– Чуб, Чуб, гильотина по тебе плачет! Давно уволил бы тебя, гада, но, пока работаешь за троих, совести не хватает. Учти, сбавишь обороты – я тебе сегодняшний звонок припомню. Ты меня понял?

– Понял, понял, Григорий Константинович, – с корпоративным подобострастием отвечал Чуб, чувствуя неистребимое желание при встрече со своим шефом поддать ему с колена под дых за такие любезности в свой адрес.

– Поднимайся тогда, раз сам напросился, – без особого удовольствия прохрипел Мячиков и закричал: – И быстро чтоб. Я долго рассиживаться с тобой не собираюсь!

«Я бы и не рассиживался с тобой, жирная сволочь, – думал Чуб, представляя директорскую тушу в халате. – Только карьера обязывает. Дайте мне волю, завтра тебя, урод, первым же в службу занятости отправил бы».

Лишний раз для пущего спокойствия проверив, поставил ли машину на сигнализацию, Чуб зашел в ярко освещенный подъезд, где все было оформлено в лучших традициях московской буржуазии.

Едва заметно кивнул консьержу и отрывисто отчитался:

– Я к Мячикову.

Чуб считал ниже своего достоинства размениваться на любезности и быть джентльменом в глазах обслуживающего персонала. «Им деньги платят, в том числе и за мое хамство, – любил повторять Чуб, словно требовалось кого-то убеждать в безукоризненной верности своих взглядов. – Пусть и терпят».

Вышел из лифта на восьмом этаже. Потоптавшись немного на месте, что объяснялось тем, что Чуб пришел к шефу домой впервые, он сбросил с себя эту оторопь и уверенно нажал кнопку звонка, перед этим поправив волосы и сделав туже галстук. Чувствовал себя без портфеля в руках как-то несолидно, для еще большей нелепости не хватало в правой руке торта, а в левой – разноцветных воздушных шариков.

Чуб думал, что дверь откроет сам шеф, но на пороге появилась его жена. Он уставился на нее с игривой бесцеремонностью, точно так же, как привык пронизывать наглым взглядом девиц за барной стойкой. Чуб подумал, что было бы неплохо совсем как школьник, с глупым видом дерзкого мальчишки дернуть за поясок ее халатика и тут же увлечь за собой в лифт. Благо собой она была недурна, не хуже тех красоток, что появлялись на обложках глянцевых журналов. Он так и не успел догадаться, разделяет она его энтузиазм или за ее интригующей улыбкой не кроется ничего многообещающего, как на заднем фоне в пестром махровом халате появился Мячиков. Чуб ухмыльнулся, подумав, что, предстань он перед своим шефом в таком виде, если бы тот как-нибудь решил заглянуть к нему в гости, он услышал бы в свой адрес множество «комплиментов», но, встречая шефа в таком виде, он не смел говорить что-либо подобное.

– Чего щеришься? – от взгляда мелких, бегающих глазок Мячикова не укрылась ухмылка Чуба, и он насупился. Следующий взгляд был брошен на жену. – А ты что стоишь? Не видишь – люди пришли. Поставь бутылку коньяка на стол.

– Извините еще раз, Григорий Константинович. Я и вправду поздно. Но есть важное дело.

– Дело, – хмыкнул Мячиков, закрывая за ним дверь. – Это у меня дела, а что у тебя может быть? Небось вляпался куда-то и помощь нужна? Знаю я, какие у тебя дела могут быть!

Он пошел в гостиную и говорил на ходу, подразумевая такой манерой общения, что Чуб должен послушно за ним следовать, словно домашний песик. Гостиная была просторная, с окнами, выходящими на проспект. Мячиков плюхнулся на кожаный диван, взглядом показывая Чубу подвинуть к небольшому круглому столику стул.

– Ну, – нетерпеливо поторопил Мячиков. – Выкладывай.

Чуб, вместо того чтобы говорить, оглянулся на дверной проем и, решительно мотнув головой, поднялся и притворил дверь. Уселся обратно и, мельком взглянув на наполненную рюмку, сказал:

– Извините, Григорий Константинович, я за рулем…

– За рулем не за рулем, раз жена принесла, значит, выпьем. Или ты гордый, что со мной выпить не хочешь?

Чуб не решился высказать свое истинное мнение о Мячикове и молча выпил коньяк.

– Тут есть проблемка небольшая, Григорий Константинович. Она пока небольшая. Я тут виделся с одним человечком…

– Ты короче давай, без вступления, – Мячиков никогда не мог удержаться от того, чтоб не показать свою власть даже дома.

– Короче, этот человечек хочет сунуть нос в дела нашей конторы. Его интересуют подробности, как это мы сплавляем новоделы по реставрационной стоимости. Он хочет все это дело разнюхать, а потом в газете накропать…

– Что за он? Кто такой? – Мячиков сразу насторожился. Взгляд перестал бегать и застыл на Чубе, проверяя его, словно детектор лжи.

– Журналистик один. Задание получил разоблачить империю лжи. Уже, кстати, немало нарыл, говорит, целый список объектов есть, которые мы как будто реставрировали, заручился поддержкой выселенных жильцов и в общем готов брать нас на абордаж. Я лохом прикинулся и говорю, что типа не владею темой, ты мне разъясни. – Чуб, зная Мячикова и его патологическую жадность, решил до конца перед ним не раскрываться, чтобы оставить десять штук себе.

– Ну, ну, а он что? Ты давай, Женя, внеси в разговор больше конкретики.

– Ничего. Говорит, что документы ему нужны, по которым мы все это дело делаем. Вот сейчас, говорит, его интересуют «Хамовники» и хочет, чтобы я раздобыл двойной пакет документов…

– Какой двойной пакет? Он что, с ума сошел?!

Мячиков старался сохранять самообладание, но наблюдательный Чуб заметил, как рука Григория Константиновича нервно теребит пояс халата. «Значит, и вправду что-то есть, – усмехнулся про себя Чуб, с подавленной неприязнью взглядывая на своего шефа. – Темнит просто сволочь, передо мною раскрыться не хочет, как будто я совсем зеленый и ничего не понимаю. Ясное дело, все сейчас с недвижимостью воду мутят. Берутся за реставрацию, счет выставляют приличный, мотивируя сложностью работ, а сами новодел клепают! А те бабки, что остаются бесхозными, по карманам распихивают».

– Чуб, он бредит. Этот журналист какой-то ненормальный. Какой пакет документов? Мы продаем квартиры, понимаешь!? Продаем квартиры! Мы не строим, Чуб! Чуб, ты слышишь? Мы не строим! Какое это на хрен имеет ко мне отношение?

– Как «какое»? Григорий Константинович, это же тень на репутацию нашей компании! Мы ж вроде как реализовываем проекты «Нового века». Его щемить начнут, и нами тогда займутся. Зачем нам нужна эта шумиха?

Мячиков весь напрягся, словно Чуб, потеряв всякую совесть, оскорбляет его.

– Да ты дурак, Чуб! Самый настоящий олень! Гад безрогий! Ты зачем ко мне с такой хренью пришел? Журналистик какой-то напугал! Репутацию испортит! Что ты бредишь? Какое мне до этого всего дело? Я что, по-твоему, бегать за ним должен и уговаривать? И за всеми, кто в газетах работает? Да пусть кропает свою разоблачительную статью!

Чуб растерялся, словно, поставив все деньги в русскую рулетку, с замиранием сердца следил, как шарик останавливается не на той цифре и с этого момента он может считать себя нищим. «Неужели фуфловая информация? – с растерянностью думал Чуб, глядя на побагровевшего шефа. – Или я чего-то не догоняю?»

Григорий Константинович тем временем орал как сумасшедший, выбрасывая все негодование, накопившееся за день, на примолкшего Чуба, застывшего с самым идиотским выражением лица, которое только может быть. Чуб и вправду не ожидал такого очевидного провала. Он рассчитывал, по меньшей мере, на скупую похвалу, вместо этого он был облит с ног до головы грязью.

– Да ты подонок, Чуб! Урод! Из-за такой лажи разбудил меня! Вытащил с постели, сволочь! Расстроил мне весь сон! Да с тебя не то что четыре шкуры драть надо, с тебя все десять лучше спустить. Чуб, слышишь? Я считаю до трех! Если ты не уберешься из моей квартиры за три секунды, тебе будет капец! Листья хочешь погрести на общественных работах или толчки драить? Хочешь – устрою?

Чуб, оглушенный его криком и перепуганный мыслью, что его карьере в «МосРиэлте» наверняка пришел конец, пятясь задом, как рак, ткнулся спиной в дверь и, не отводя глаз от лица разъяренного Мячикова, потянул ручку вниз. Он не сомневался, что наступил тот момент, когда его карьера висит на волоске, что одно неосторожное слово, возражение или замечание – и Мячиков не только уволит его, но еще запустит вдогонку бутылкой коньяка. Не помня себя от страха, Чуб выскочил в коридор, едва не сбив с ног жену Мячикова, и, судорожно открыв входную дверь, метнулся к спасительным лифтам. На улице он опомнился от страха, доведшего его до беспамятства, и, сев в машину, нервно стал курить сигарету за сигаретой, пытаясь успокоиться. В мрачных красках он рисовал себе начало следующей недели, когда Мячиков в любом случае накажет его за столь неожиданное вторжение из-за какой-то мелочовки. Чуб тщетно пытался найти причину, из-за которой Мячиков так разгневался, как гневался обычно на нерадивых сотрудников и никогда до этого момента на Чуба. Ему было обидно вдвойне: мало того что наорал, так еще и уравнял с другими, унизил и уничтожил.

Долго сидел Чуб в машине и все никак не мог успокоиться, раз за разом прокручивая в голове произошедшее, и только на пятой выкуренной подряд сигарете к нему вернулось самообладание. Мысли неожиданно метнулись совсем в другую сторону – от карьеры к деньгам, которые обещал ему за документы Охотников. Чуб был полностью уверен в том, что Охотников готов все продать, только бы найти деньги и купить эти документы. «Фанатик, – презрительно улыбнулся своему отражению в зеркале Чуб. – Больной человек. Думает, что накропает статейку, которая кардинальным образом изменит его жизнь». Нет, Чуб не из той породы, кто легко отказывается от денег при первой же трудности. У него всегда есть идеи, и он может найти выход из самого безвыходного положения, даже из такого, как сейчас. Пожалуй, с этими десятью штуками расставаться очень неприятно, особенно когда он нашел им достойное применение. Сегодня он решил поехать в клуб. А завтра заняться делом. Трудностей никаких не должно возникнуть.

От злости Чуб резко стартанул с места и стрелой вылетел на проспект, перед капотом едва успели поднять шлагбаум. На Кутузовском он уже поехал спокойнее, крепко сжимая руль и кому-то мстительно улыбаясь.

После ухода Чуба Мячиков, тяжело дыша, неподвижно сидел на диване, и взгляд его уперся в одну точку, он мог бы даже показаться неживым, если бы не его вздымавшееся брюхо. В гостиную вбежала обеспокоенная жена, решившая, что столь стремительный уход Чуба может возвещать о каких-то неприятностях для супруга. У нее в голове мелькнула страшная мысль, что Чуб – убийца, и потому, увидев мужа живым, она с облегчением бросилась к нему в объятия.

– Гриша, я уже испугалась, думала, что с тобой что-то случилось. Этот тип меня чуть не сшиб с ног.

Мячиков силился что-то ответить, но только тяжело дышал. От бурной вспышки гнева он словно обессилел на мгновенье. Руки безвольно лежали вдоль тела, он, грузный, нескладный, казалось, утонул в кожаном диване и на объятия жены откликнулся вяло.

– Что? Что? Гриша? – беспокойно спрашивала жена, заглядывая ему в глаза и стараясь предугадать каждое желание мужа. – Врача? Лекарство?

– Телефон дай мне, дура, – болезненным голосом попросил Мячиков. Когда в его руках очутилась трубка, он прибавил уже громче: – И дай мне стакан воды.

Жена метнулась из гостиной, как хорошо выдрессированная собака.

Мячиков продолжал смотреть перед собой и молча жевал губами, дожидаясь, когда ему принесут воды. Он не привык вести деловые разговоры в присутствии молодой супруги. «Баба есть баба», – считал Мячиков, с некоторым пренебрежением глядя на свою жену, которую он фактически приобрел за деньги. Тем не менее он привык к тому, что она за ним бегала, выполняла все его требования, терпеливо сносила прихоти его характера и выполняла такие трудновыполнимые действия с его весом, как подать трубку, налить стакан воды, поднести что-нибудь, завязать шнурки.

– Гриша, я тебе еще и лекарства принесла на всякий случай. Ты только не нервничай, хорошо? Ты так кричал, что я перепугалась…

– Ладно, иди спать, – милостиво разрешил Мячиков. – За меня не волнуйся. Я в полном порядке и скоро приду. Можешь идти.

Она обернулась еще раз в дверях, посмотрела на него с недоверием, словно заподозрила в обмане, и как будто хотела что-то добавить, но передумала, натолкнувшись на его холодный взгляд. Мячиков сделал два глотка холодной воды, сосчитал до десяти и, все еще ощущая бешеную пляску сердца, позвонил.

– Григорий Валерьевич, простите, ради бога, что так поздно звоню. Неотложное дело. Один журналюга собрался клеветать на «Новый век».

– Клеветать? – сонным голосом переспросил Лялькин. Звонок Мячикова вырвал его из крепкого сна, он еще пребывал в полудреме и не смог быстро сообразить, в чем же дело.

– Да, Григорий Валерьевич.

– Ну, если клевета, то ты разберись, Константиныч. Я не люблю такие дела до судебных дрязг доводить. Мне ни к чему портить репутацию холдинга и пиарить мелких сошек.

– Да, Григорий Валерьевич. Я уже принял кое-какие меры, – соврал Мячиков, желая зарекомендовать себя перед шефом как оперативного работника.

– Смотри мне, Константиныч! Решай вопрос аккуратно. Не так, как в прошлый раз. Если узнаешь что-нибудь серьезное, звони не откладывая. Хоть днем, хоть ночью.

– Да, Григорий Валерьевич. Вы можете быть уверены в том, что раньше вас никто не узнает.

– И позже меня тоже. Все понял? – холодно прибавил Лялькин совсем проснувшимся голосом. – И вот что, Константиныч. Приезжай завтра до обеда с отчетами.

Сделав звонок Лялькину, человеку, от которого зависело все его благополучие, настоящее и будущее, Мячиков допил воду из стакана и, слегка пошевелившись, занял более удобное положение на диване. «Хорошо, что вовремя все раскрылось, до того, как этот щелкопер раздухарился. Никто не должен быть в теме. Валерьевич не станет предупреждать зря», – размышлял Мячиков. Осталось только самое малое – перепоручить решение вопроса надежному человеку. Такой человек у него имелся, он легко решал аналогичные вопросы, в которые не стоило вмешиваться Мячикову.

Несмотря на принятое решение, остаток ночи Мячиков спал плохо: беспрестанно ворочался, охал и вскрикивал спросонья от кошмаров, просыпался в холодном поту и, всматриваясь во мрак комнаты, понимал, что это сон, но все равно ему было страшно. Жена подозревала, что он заболел, и уговаривала вызвать врача, но Мячиков отказывался, и, мучаясь тревожными предположениями, ранним утром, когда весь мир еще был окутан дымкой тумана, он позвонил Фитилю. Мячиков решил, что будет надежнее, если он придет к шефу с результатами и доложит конкретно, что предпринял. Он почувствовал намек на то, что шеф ждет от него незамедлительных действий, решения проблемы, и в зависимости от того, как справится Мячиков с этим заданием, так и сложится его дальнейшая судьба. Только представив, как может обернуться ситуация, он ощутил учащенное сердцебиение и прогнал дурные мысли прочь, предпочитая не думать, что может выйти в случае его промашки.

– Чего в такую рань звонишь? – недовольно буркнул в трубку Фитиль.

– Рань не рань, – торопливо забормотал Мячиков, словно на счету была каждая секунда, – а мне с тобой встретиться надо. Дело не терпит отлагательств.

– Вечно у тебя геморройные дела, как послушаешь, сплошная тошниловка. Как ты умудряешься в передряги попадать? У тебя талант на проблемы нарываться!

– А у тебя тоже есть один талант, – попытался пошутить Мячиков, чувствуя, что шутка выходит какой-то натянутой и совсем не смешной. – Все мои передряги и комплексы в дым превращать. Если бы за это медали давали, давно многократным стал бы…

– Дают. Но не медали. Я так понимаю, тебя хорошенько поджарило. Когда и где базарить будем?

Мячиков, договорившись встретиться с Фитилем в Столешниковом переулке, почувствовал себя значительно лучше, можно сказать, совсем вылеченным. В Фитиле Мячиков не сомневался, потому что тот всегда отвечал за свои слова. И, заплатив ему определенную сумму даже вперед, можно было быть уверенным, что выполнит он все безукоризненно, а если дело пойдет не так или его разрешение затянется, то Фитиль примет издержки на свой счет. Только в последний раз как-то кривовато получилось, впервые за долгие годы, ну, да и на старуху иногда бывает проруха. Мячиков не отчитывал Фитиля, может быть и потому, что побаивался его, и не вел себя с ним так высокомерно, как позволял себе вести с подчиненными. Фитиль плохо понимал юмор и еще хуже понимал людей, которые показывали ему свой характер. Он мог молча запомнить что-то, а потом наказать, причем это получалось у него так неожиданно и ловко, что его обидчик не догадывался, почему с ним обошлись так плохо, хотя бы по той простой причине, что Фитиль не изменял своей привычке делать своих обидчиков жмуриками. Мячиков потому так и осторожничал, зная, что если Фитиль так легко расправляется с его врагами, то почему бы однажды ему не расправиться и с Мячиковым, если тот будет говорить всякие глупости. И не водился бы Мячиков с человеком, внушающим ему настоящий животный страх, да не мог, потому что того требовало дело и обязывало доверие шефа, который, назначив Мячикова директором «МосРиэлта», держал его при себе как аккуратного исполнителя по особо важным вопросам. Причем, разрешая эти вопросы, Мячиков пользовался такими полномочиями, которым могли бы позавидовать многие люди его круга.

«Фитиль поможет, он, как всегда, спасет. День-два – и можно будет вздохнуть спокойно. Главное, что никакой шумихи не будет. А это хорошо. Прикроют журналюги свои пасти. У этой мелюзги ничего не выйдет, пока Фитиль с нами работает. Он умеет заставить людей молчать, да так надежно, что и сомневаться не приходиться. Результат всегда налицо», – Мячиков тихо бормотал себе под нос неясные угрозы и проклятья, адресовавшиеся тому, кто смел потревожить его спокойствие. Отдернул шторы в гостиной, и серость пасмурного дня хлынула в комнату. Постояв немного перед окном и рассеянно взглянув на Кутузовский проспект, никогда в жизни не бывавший пустым, Мячиков, тяжело дыша, неспешно отправился в спальню растолкать жену, чтобы она его помыла, помогла одеться и дала чего-нибудь перекусить. После такой нервной ночки есть хотелось особенно сильно, словно накануне Мячиков занимался лечебным голоданием.

Жена не роптала, только, зевая, смотрела на мужа и, кажется, не совсем понимала, чего от нее ждут.

– Ну? Что смотришь? Помоги мне помыться, – с оттенком легкого раздражения приказал ей Мячиков. – И дай ухватить что-нибудь. Я сильно хочу жрать.

Она помогла ему снять халат, тщательно и старательно вымыла его тело, дряблое, словно желе, не испытывая при этом (или изображая, по крайней мере) никакой брезгливости, накормила его отбивными и спагетти и дала выпить гранатового сока. К этому времени как раз подъехали шофер и охрана.

Мячиков напоследок поцеловал жену мясистыми губами в лоб и, ухмыльнувшись, ущипнул чуть ниже талии, как привык выражать довольство ее поведением. В сопровождении троих бывших десантников он вышел из квартиры во двор, где моросил мелкий нудный дождь.

– Почему не сказал, что дождь идет? – рявкнул он на одного из охранников. – Я бы зонтик взял.

Мячиков, даже находясь в превосходном расположении духа, всегда, как истинный директор, находил то, к чему можно было придраться, и испытывал неизъяснимое удовлетворение, когда люди начинали теряться, запинаться, краснеть, бледнеть и что-то сбивчиво лепетать в свое оправдание.

Он подошел к черному «мерседесу» и провел пальцем по стеклу, как будто хотел смахнуть несколько дождевых капель. Ничего не сказал и нахмурился. Ему помогли усесться в машину и захлопнули за ним дверцу. Процессия, состоящая из двух серебристых «гранд-чероки» и «мерседеса» посредине, выехала на Кутузовский проспект. После того как однажды Мячикова попытались отправить в лучший мир, он всегда ездил с охраной и опасался появляться где-нибудь один. Тем не менее его все равно мучил страх неизвестности и тревога, так как он знал, что такой человек, допустим, как Фитиль, легко перебьет всю его охрану и его вместе с ней. Но в то же время Мячиков отдавал себе отчет в том, что не может ездить целой кавалькадой из двадцати машин, да и если на то пошло, его могут убрать с любой охраной, достаточно нанять профессионального киллера, для которого он будет словно мишень в тире. С трудом умещаясь на задних сиденьях, Мячиков тяжело дышал, словно после длительных физических упражнений. Он не привык взвешиваться, может быть потому, что боялся увидеть, как весы высветят нелестную для него цифру. Глядя на него, было нетрудно догадаться, что его вес зашкаливает за сто килограммов, и, быть может, какой-нибудь японский тренер, увидя его, пожалел бы, что нерадивые родители не отвели Мячикова в детстве на сумо. Но даже если предположить чисто гипотетически, что Мячиков смог бы стать сумоистом, то нельзя забывать о таких качествах любого профессионального спортсмена, как талант и сила воли. Насчет таланта неизвестно, а вот силы воли как раз таки было у Мячикова маловато и только хватало на то, чтобы есть все без разбора и опустошать холодильник не хуже саранчи. Такая сила воли и довела его до того состояния, что стоило ему чуть поволноваться, чуть поднапрячься, как подскакивало давление и начинало щемить сердце. Врачи давно советовали ему отказаться от неправильного образа жизни, но он, молча и внимательно выслушивая их рекомендации и, не спрашивая, сколько ему остается жить, выходил из медицинского центра и сразу же закуривал, чтобы успокоить нервы, а дома мог выпить коньяку.

Перед встречей с Фитилем Мячиков выкурил в машине две сигареты, выпил горячего кофе, мельком просмотрел газеты, не появилось ли каких-то новостей, тем или иным образом касающихся холдинга «Новый век», и закрыл глаза, чувствуя, как наваливается тяжесть сна.

– Григорий Константинович, мы уже на месте, – разбудил его голос нового шофера. Мячиков, еще не привыкнув к этому голосу, вздрогнул и хотел было выругаться, но отчего-то смолчал, полез в карман за платком и утер лоб.

– Что за холод вы мне тут устроили? Не видно разве, что я вспотел? Ну-ка, кондиционер выключите!

Отсутствующим взглядом он смотрел в окно, наблюдая за миром, словно космонавт через скафандр. По стеклу лениво сползали дождевые капли, дождь все учащался. Откуда-то сзади подъехал черный «лэндкрузер», весь заляпанный грязью, словно только что вернулся с каких-нибудь соревнований.

– Выйди из машины. И пригласи человека сюда, – произнес Мячиков, ни на кого не глядя.

Никто даже не дернулся. Тогда он прикрикнул на шофера:

– Ну чего расселся? Мое место хочешь занять или дождя испугался?

Тот с испуганным выражением лица, не заставляя шефа повторять приказание дважды, проворно выскочил из машины и, через некоторое время вернувшись обратно, взволнованно сообщил:

– Он в машине один. К нам не сядет. Просил передать, что не любит шелковых ниток не шее.

«Фитиль, как обычно, в своем репертуаре», – с досадой подумал Мячиков. Досада его была вполне понятна: ему пришлось самому выбираться из машины да еще и выходить в дождь. Он настолько располнел за последнее время, что каждый пройденный метр давался ему с большим трудом. Но спорить с Фитилем он не решился, зная, что, как тот сказал, так и будет.

За рулем «лэндкрузера» сидел приземистый мужчина, на вид лет сорока, крепкого телосложения. Лицо его, казалось, было сделано из стали и не выражало никаких чувств, вылитый робот, машина-убийца. Темные брови грозно нависали над карими глазами, в которых изредка вспыхивал зловещий огонек, и Мячиков часто был не способен выдержать этот взгляд. Фитиль смотрел так пристально, словно стрелял в упор, и Мячиков терялся, глядя на свои колени или ноги.

В машине с наглухо тонированными стеклами мог находиться не только Фитиль, потому Мячиков, не доверяя осмотрительности своего шофера, опасливо открыл заднюю дверцу и посмотрел, не прячется ли там кто-нибудь. Хотя, если бы его решили сейчас убить, данная предусмотрительность не уберегла бы его от пули.

– Боишься? – усмехнулся Фитиль, обнажая ряд золотых зубов.

– Тебя? – Мячиков нервно рассмеялся. – Столько лет работаем вместе, куда уж мне бояться. А вот ты, Фитиль, наверное, побаиваешься, раз ко мне в машину отказался садиться?

– Старая привычка. В своей машине всегда спокойнее. За спиной разные пассажиры попадаются. Бывают такие, что и не разглядишь, как удавку на шею набросят, – осклабился в ответ Фитиль и, в один момент став серьезным, пристально взглянул на Мячикова, словно намекал: шутки в сторону, давай лучше дело обсудим.

– У меня, Фитиль, небольшие проблемы. Тут несколько нехороших людей нарисовались. Мало того что нос суют куда не надо, так еще хотят на всю Москву растрезвонить.

– Если бы у тебя не было проблем, то ты бы мне и не звонил, – усмехнулся Фитиль.

– Правильно говоришь, Фитиль. Верно. – Мячиков судорожно озирался по сторонам, словно ища у кого-то поддержки.

«Перетрухнул толстяк, – подумал Фитиль, украдкой наблюдая за Мячиковым. – Без конца елозит на месте».

– Фитиль, с ними надо быстро разобраться. Чтобы все было чисто, без свидетелей и лишнего шума. Два человечка. Один – мелкий журналист, работает в газете «Все о строительстве». Второй – Чуб Евгений, менеджер по продажам, работает в моей компании. Установи за ним слежку. Через него выйдешь на журналиста. – Мячиков, с трудом просунув руку во внутренний карман пиджака, достал сложенный пополам листок бумаги и протянул его Фитилю.

Тот, как будто так и должно было быть, развернул листок и, внимательно прочитав, спрятал в свой карман, и непонятно было по его выражению лица, что он решил и собирается ли вообще действовать.

– Сделаю, – пообещал Фитиль. – Чистка рядов – дело нужное и полезное. Только без аванса никак. Деньги в наше время решают все.

– Не доверяешь? – Мячиков посмотрел на него с притворной обидой, но уже достал заранее приготовленный конверт с деньгами и протянул его Фитилю. – Здесь двадцать штук. Сделаешь все чисто – получишь еще двадцать за каждого.

Не пересчитывая денег, Фитиль спрятал конверт в бардачке и смерил Мячикова холодным взглядом.

– Сделаю. Можешь не сомневаться. Спи спокойно.

Мячиков глядел на него со страхом, как будто заказал самого себя, и все думал: а если Фитиль не справится, что будет с ним, с Мячиковым? Что ему до всех этих людей, главное, чтоб своя шкура была цела, а все остальное неважно. Вечно все стараются вмешаться в его жизнь, испортить его покой и втянуть в какую-нибудь передрягу.

– Ну, будь здоров. Мне пора ехать, а за дело можешь не волноваться.

– Я и не сомневаюсь, Фитиль. Как я в тебе могу сомневаться! Сколько раз ты меня выручал! – Мячиков признавался ему в любви, но так сильно нервничал, что весь вспотел и сердце в груди колотилось как бешеное. Нет, сколько он работает с Фитилем, а привыкнуть к нему все никак не может. Животный страх и сейчас овладел Мячиковым, и он стремился заверить Фитиля в том, что очень уважает и любит его.

На прощание Фитиль еще раз смерил его своим холодным взглядом и, ничего не сказав, уехал. Мячиков еще какое-то время стоял под дождем и смотрел вслед уезжавшей машине, не чувствуя пронизывающего холода и весь дрожа от съедавшего его беспокойства.

После того как Забродов узнал о смерти Тихого, весь мир для него сузился до невообразимо малых размеров, до осознания этого факта. Он настолько ушел в себя, что не замечал Кати и, погрузившись в воспоминания далекого детства, не спешил выныривать из этого омута. Тихого он еще знал до знакомства с Маратом Ивановичем, а потом в ходе какого-то разговора узнал, что и они между собой знакомы и очень дружны, в чем он мог не сомневаться, зная Тихого с самого детства. Они вместе учились в школе, бегали по двору, тайком от родителей курили самокрутки, первую бутылку вина тоже распили вместе, но связывало их нечто другое, более важное, чем все эти сентиментальные подробности давно ушедшей юности. Тихий, как и Забродов, всегда живо интересовался литературой, старался читать как можно больше и в свободное время читал запоем. Книги раньше были дефицитными, потому они обменивались друг с другом книгами, а еще, что гораздо значимее, делились впечатлениями от прочитанного.

«Как же так, – Забродов сидел на подоконнике спиной к окну, как в далекой юности сидел с Тихим на скамейке в парке и, неспешно затягиваясь папиросой, слушал или рассказывал что-то интересное. Теперь он смотрел перед собой невидящим взглядом, не замечая Кати, которая сидела молча и не знала, что сказать, боясь что-нибудь испортить неосторожными словами. Слышно было только, как идут часы, возвещавшие о безвозвратно ускользавшей жизни. – Столько лет дружили, росли вместе, проходили университеты этой жизни, а потом так все погано оборвалось. Неожиданно оборвалось и, честно говоря, как-то ненормально. Ну, хоть убей, не верится мне, что Тихий мог повеситься. Не верится! Или я плохо его знаю? И за последние месяцы он сильно изменился? Но как человек может так резко измениться за несколько месяцев? И как он мог повеситься, если всегда хотел жить и всю свою жизнь посвятил творчеству Толстого? Это какая-то глупость и чья-то бредовая фантазия. Может, и не звонил мне никто, а просто показалось. Привиделось во сне. – Но тут же он сам возразил себе: – Нет, Забродов. Ничего тебе не приснилось. Не могло тебе такое присниться, ты еще не сходишь с ума, просто хочешь уйти от этой смерти, спрятаться от нее. Сколько было таких звонков, и сколько ты видел смертей, и ты просто не можешь признаться себе в том, что устал от всего этого и хочешь тихой, мирной жизни, где бы никто не погибал и где все было бы размеренно и спокойно. Может, это и есть подступающая старость? А? Забродов?»

Но он не ответил на этот вопрос, потому что в следующий момент в тишине прозвучал робкий голос Кати:

– Илларион, мне остаться или уйти?

Забродов взглянул на нее, как будто не понимая, что она спрашивает, вырванный из вихря воспоминаний.

– Лучше будет, если уйдешь, – честно признался Забродов, совсем не задумываясь, верно или неверно поступает, не думая, как она отнесется к этому. «Вот как бывает, – размышлял он. – Думал увидеться на днях, заглянуть как-нибудь к нему в «Хамовники», а то стыд и срам – ни разу в музее Толстого не был, хотел послушать его, а теперь вот… Теперь он слушать будет, если есть жизнь после смерти, а все остальные заговорят, какой он хороший и умный, а кто-то начнет и волосы рвать, что не ценил его при жизни… Тихий – самоубийца? Нет, это чья-то выдумка, я не могу поверить в это, что бы мне ни говорили. Ни разу я не слышал от него мыслей о суициде, да и с чего ему вешаться. Как может человек, так фанатично преданный работе, как Тихий, внезапно решиться на такой шаг?»

Илларион снова вспоминал юность, как ездили с Тихим на рыбалку, вместе удили в утреннюю рань, воевали с тучами злостных комаров и мечтали вслух, поверяли друг другу надежды своего будущего, которое виделось тогда таким многообещающим и ярким, как полотна импрессионистов. Тихий уже тогда твердо решил, что будет работать в «Хамовниках» и образовывать людей, увлекать их творчеством Толстого, а Забродов тогда представлял свое будущее смутно. Молод был, горяч и импульсивен, это потом характер сложился и Забродов стал хладнокровным и рассудительным.

Забродов и сам не заметил, как осушил полную бутылку, да все равно легче от этого не стало, чувство было такое, словно только что отняли половину его души и теперь он совсем другой Илларион, не тот, каким был раньше, при жизни Тихого. Набрал номер Марата Ивановича. Тот поднял трубку, такой же пьяный, как и Забродов, и в его голосе прорывались всхлипывания, чего Забродов не мог позволить себе ни при каких обстоятельствах.

– Вы когда к Аркадию последний раз заглядывали?

– Точно не помню, Илларион… Может, месяц назад, а потом на днях позвонил, а там трубку никто не берет. Несколько дней подряд звонил, я ему интересную книгу нашел. Только зачем теперь все это?

Забродов почувствовал укор совести. Хорош он друг, ничего не скажешь. Тихого три месяца не видел и даже не звонил ему, думал сюрприз сделать и все на потом встречу откладывал. «А чем был я занят? Дома книги сортировал? Уборкой занимался? – досадовал на себя Илларион, в какой-то степени считая себя виноватым в смерти Тихого. – Вдруг он в такой проруби оказался, что сам выплыть не мог? А меня и Пигулевского тревожить не захотел, не стал ввязываться в чужую жизнь со своими проблемами. В таких случаях обычно друзья помогают выплыть, но я как будто бы и позабыл о его существовании, а Марат Иванович наверняка только и вспомнил о его существовании, когда книгу достал. Хороши друзья, ничего не скажешь! На душе кошки скребут, как будто я его вешаться подговаривал».

– Его не отпевали даже, – не выдержав, всплакнул Марат Иванович. – Не захотели, сволочи. Жена накануне его смерти была с ним в ссоре и жила вместе с дочерью отдельно от него. Она тоже говорит, что Аркадий не мог так поступить. Не мог… Менты приезжали, проверка была какая-то, даже уголовное дело заводили. А его жена даже к патриарху ездила, хотела, чтобы отпели, как человека похоронили. А ей сказали, приходите завтра. Она пришла, а патриарх на Кипр улетел.

– Закон жизни, Марат Иванович. Когда кажется, что хуже некуда, находятся люди, которые добивают тебя своим безразличием. Патриарх же знал, что не даст разрешения, а может, даже ему и не сообщили, чтобы не тревожить зря. Тоже мне, религиозные деятели! Знал бы я!

Илларион клял себя за то, что не звонил, совсем забыл о существовании Тихого и, что самое худшее, не смог отстоять друга, а значит, получается, вроде как согласился со всеми, что имело место самоубийство.

– Потом дело закрыли, – продолжал рассказывать Пигулевский, уже несколько успокоившись и громко сморкаясь в трубку, что ничуть не раздражало Иллариона, мучившегося чувством вины, которое не могла заглушить даже бутылка коньяка. – Сказали, что так и есть – самоубийство. Нет никаких доказательств насильственной смерти. В общем выходит так, – Марат Иванович опять всхлипнул, – что Аркаша наш – самоубийца. Только ни я, ни его жена в это не верим. Не мог он повеситься, не было на то причин. Жена ушла, это, понятно, плохо, но он жил как обычно, хорошо работал, не выглядел подавленным.

– Я тоже не верю, Марат Иванович. Сколько знаю Аркадия, никогда его не тянуло к суициду. Тут наверняка что-то другое. Посудите сами: не могут три человека, люди, которые его хорошо знали, ошибаться и твердить одно и то же просто так, по совпадению. Не всегда факты говорят правду. А кто вел следствие?

– Да этот… как его… – Пигулевский задумался и тяжело засопел в трубку. – Фамилия у него такая птичья. Не то Галкин, не то Воробьев…

– Не Сорокин, случайно?

– Да-да, кажется, он, – обрадовался Пигулевский. – А что, ты его знаешь?

– Было дело, – задумчиво ответил Забродов, чувствуя, как его мозг вновь начинает свой беспрестанный анализ и коньяк медленно, но верно отпускает. – А где его жена сейчас? Там, на квартире?

– Нет. Она там не живет. Боится, – объяснил Марат Иванович. – Говорит, если не отпели, то душа его продолжает метаться по земле. Мол, он может и вернуться.

– Вернуться? – Илларион грустно вздохнул. – Хотел бы я, Марат Иванович, в это поверить, да, боюсь, не получится. В мистику я никогда не верил. Теперь все, что нам остается, – это вспоминать Аркашу таким, каким он был. А где сейчас живет его жена? С дочерью? У вас есть ее адрес и телефон?

Марат Иванович продиктовал номер, и Илларион, еще несколько минут предаваясь воспоминаниям о Тихом, заскрипел зубами от бессилия. «Всегда самому надо браться за дело, – подумал Забродов. – Люди сами не замечают, как могут исказить факты. Может, Пигулевский и не врет, но он выпивший, потому может что-то преувеличить или, наоборот, позабыть. Попробую сам все выяснить от и до. И разобраться. Есть тут что-то такое, что мне не совсем нравится. Только не могу понять, что именно. Ну, утром протрезвеем и разберемся. А сейчас надо уснуть, хотя сделать это невероятно сложно».

Утром Забродов вскочил по будильнику. Первым делом сделал зарядку, осушил целую бутыль минералки, затем принял холодный душ и почувствовал себя окончательно проснувшимся и готовым к активным действиям. Ночью он почти не спал, только изредка проваливался в какую-то полудрему. Размышлял, сопоставлял факты и внезапно, в момент наиболее мучительных рассуждений, почувствовал, что если не возьмется за это дело, то покойник так и останется неотпетым и его призрак, если верить мистике, будет блуждать по «Хамовникам»… Если рассуждать трезво, то не мог Тихий повеситься, а если не мог, но повешен, то вполне очевидно, что кто-то принял такое решение за него. Отсюда у Забродова возник целый ряд вопросов. Кто мог заинтересоваться Тихим? Кому он мог переступить дорогу, человек, который всю свою жизнь пребывал в «Хамовниках» и интересы которого всецело замыкались на Толстом, оставляя небольшое место остальной русской классике? Кому он мог быть опасен со своими взглядами? Да и почему его убили? И почему кому-то, кто решил его убрать, пришлось его вешать, а не убить где-нибудь в подворотне, ударив чем-нибудь тяжелым по голове. Тут наверняка велась целая подготовка к инсценировке. И один человек с таким заданием вряд ли бы справился. Значит, убийц было несколько – двое или трое. Как они проникли в квартиру? Через окна, спустившись с крыши на веревках как спецназовцы? Но это слишком рискованно! Вероятнее всего, через дверь, и наверняка есть какие-то свидетели, умеющие держать язык за зубами. Согласятся ли очевидцы вспомнить то, что видели, или сделают вид, что их не было дома, они ничего не слышали и никого не видели. «Но кому понадобилось убивать Тихого?» – этот вопрос все время не отпускал Забродова. Идея разобраться, выяснить, даже как-то загладить свою вину, восстановить доброе имя друга всецело захватила сознание Иллариона, и он развернул бурную деятельность. Он решил первым делом позвонить вдове Тихого и договориться о встрече, взять у нее ключи, поехать на Джанкойскую. Там он осмотрит квартиру и поговорит с соседями, затем, если успеет, заедет в «Хамовники», а потом позвонит Сорокину.

Илларион досадливо поморщился, вспомнив о том, как непрезентабельно выглядит его машина. «Но если говорить напрямую, – подумал Илларион, – компенсация за ДТП вышла неплохая. Катя – девушка приличная, не лезет в душу, не хочет там копаться, расспрашивать. Катя не страдает дотошностью, ушла сразу же, никакой обиды, истерик, поняла, что лучшее лекарство для меня – одиночество, и поступила правильно. Теперь я не могу думать о ней плохо. Стоп, Забродов. Опять ты скатываешься в какую-то сентиментальщину. Если бы ты так думал в боевой обстановке, то давно бы лежал в каких-нибудь горах со свинцовой печаткой во лбу. Или ты уже настолько расслабился, что думаешь самые сложные дела разрешать между прочим?»

Пока Илларион философствовал, его обоняние учуяло запах пригоревшей овсянки, и все фантазии мигом исчезли. «Что-то я стал совсем рассеянным, – с беспокойством подумал Илларион, судорожно хватаясь за кастрюлю и так же судорожно отдергивая руку, потому что кастрюля была горячей. Илларион дул на обожженную руку, после сообразил и подставил ее под холодную струю воды, что сразу же принесло облегчение, но вместе с тем, уходящая боль вернула его к прежним размышлениям. – Часто стал делать глупости. Вот теперь о соседке замечтался. Забродов, у нее будущее впереди, а что у тебя? Думаешь, засадишь ее среди своих книг и она будет сидеть рядом, томики вместе с тобой перебирать и за кашей следить, чтоб не пригорала? Тебе впору поэтом становиться, раз ты, вместо того чтобы позавтракать, находишь время стоять у окна и пускаться в глубокомысленные рассуждения. Ты лучше посчитай, сколько раз за последний месяц у тебя каша пригорала».

Каша за последний месяц пригорала раза четыре, не меньше, и один раз выкипел чайник. А однажды, возвращаясь от Пигулевского, Илларион только вошел в подъезд, как почувствовал сильный запах гари и с нехорошим предчувствием, перепрыгивая через две ступеньки, словно смельчак-одиночка, собравшийся обезвредить врага молниеносной атакой, залетел в свою квартиру, которая была задымлена так, как будто сюда кинули несколько дымовых шашек. «Вот и рассуждай после такого о преимуществах холостяцкого образа жизни», – думал Забродов, поедая без особого удовольствия горелую овсянку.

Илларион закурил, еще не выходя из подъезда, сигарета обещала компенсировать отвратный завтрак, после которого даже фаст-фуд показалась бы кулинарным изыском. Через сорок минут он должен был встретиться с Еленой Павловной Тихой, которую видел всего несколько раз в жизни, впервые на свадьбе своего друга, и уже тогда понял, что она заест Аркашу своим мировоззрением. Иллариону сейчас требовалось найти к ней особый подход и позабыть о негативе, который она внушала только одним своим существованием.

Бывает так, человек тебе ничего плохого не сделал, а вот не нравится и все. И ничего с этим не поделаешь. Совсем ничего. Можешь, конечно, в открытую выразить свое негодование, или маскируйся дальше и терпи. Илларион, выйдя из подъезда, утонул ботинками в пушистом снегу. Окинул дворик взглядом и подумал, что очутился в Финляндии. В нынешней ситуации эта мысль его ничуть не обрадовала, и он полез в машину за щеткой. «Как необитаемый остров какой-то. Нельзя, что ли, снег с самого утра убрать? Вот, скажем, если бы у меня не было джипа, то я бы брюхом мог сесть на легковушке».

Илларион с сигаретой в зубах проворно очищал машину и беспокоился, что так и не поменял резину, а если учитывать, что иногда приходилось резко тормозить или, напротив, разгоняться, он мог легко потерять управление и сыграл бы в русскую рулетку с судьбой. «Надо ехать, иначе я, пока очищу машину, превращусь в снежного человека», – решил он. Сев в машину, Забродов первым делом включил обогрев и стал ждать, пока прогреется двигатель. Катиного автомобиля нигде не было. «Наверное, на учебу уехала или еще куда-нибудь. И вообще, Забродов, сейчас ты должен думать о том, что жене Тихого сказать. Иначе ляпнешь что-нибудь не то, и не видать тебе ключей от квартиры! Придется лезть с отмычками, так ты не такой специалист, чтобы с этим делом быстро справиться. Те же соседи, которые бандюг видели и молчали, тебя сразу сдадут, и будешь объяснять ментам, что ты там брать ничего не собирался, а так, заглянул по чистой случайности – дверь открыта была».

Ехать надо было на Шаболовку, и Забродов на первой же улице засомневался, доедет ли туда в полном здравии. Выезжая со двора, он допустил непоправимую оплошность, придавил педаль газа, машину занесло, он чуть не вылетел на встречную полосу, сам же обругал себя в дополнение к ругательствам другого автолюбителя и поехал дальше уже на порядок осторожнее, соблюдая скоростной режим и ведя себя как образцовый водитель. Снегопад усиливался, видимость была мерзкой, да еще пешеходы перебегали дорогу где попало. «Как сезонная миграция лягушек, – с легким раздражением подумал Илларион, в очередной раз тормозя так резко, словно испытывал свой вестибулярный аппарат. – Сами же под колеса лезут, а потом ты виноват! Как-то глупо получается, он мало того, что свою жизнь не бережет, так и твою тоже. Сиди потом в тюрьме из-за такого типа и думай: виноват или не виноват. Честное слово, лучше бы на метро добирался. Ага, а потом что? На такси? Нет. Просто это такая гадкая погода, Забродов, а ты еще не выспался. Да и как можно себя чувствовать, когда твой друг повесился, а ты думаешь, что его повесили, но не знаешь как это доказать, и чувствуешь себя поэтому полным идиотом».

Единственное, что могло порадовать Иллариона, – это отсутствие пробок на дороге из-за плохой погоды. Он благополучно прибыл на Шаболовку, припарковался у подъезда, в который раз ухитряясь втиснуться в узкое пространство. В подъезде отряхнулся, сбил снег с ботинок и поднялся пешком на четвертый этаж, предпочитая не испытывать надежность местного лифта.

Его встретила сама Елена Павловна, осунувшаяся и побледневшая. И еще она показалась Забродову состарившейся. Увидев Забродова, Елена Павловна поджала губы. Его приходу она была рада так, как радуются появлению судебного исполнителя.

Жила она теперь вместе с дочерью в небольшой двухкомнатной квартире. Илларион мигом оценил обстановку и пришел к выводу, что Тихому действительно приходилось с ней несладко, хотя бы потому, что хозяйственная женщина априори должна быть аккуратной. У нее же в квартире было грязно. Линолеум весь в пятнах и усыпан крошками, словно здесь собирались кормить голубей. По квартире гуляли сквозняки, просачиваясь через неутепленные рамы. Сорванные вешалки в коридоре, макулатура, сваленная грудой рядом с комодом, в комнате не отороченные по краям шторы, похожие на обыкновенный кусок ткани, – все это сразу же навело Иллариона на мысль о том, что иная холостяцкая жизнь лучше такой семейной. Она провела его в зал, где он смог усесться на подранном диване, о который наверняка точили когти полчища диких кошек. После увиденного зрелища особую трудность составляло приязненно улыбаться и думать о том, что Тихий, живя с этой неряшливой бабой, был счастлив. Забродов категорически отказался от чая, представив, какая антисанитария может царить на кухне. «С такой женой, наверное, и я бы пропадал в музее сутками, только бы в такую квартиру не возвращаться. Даже если допустить, что мусорит дочь, то почему она за ней не убирает, а живет среди всего этого бардака. Значит, допускает и поддерживает».

Елена Павловна молчала и не спешила заговаривать первой, словно ждала от Забродова соболезнований, которые он не умел говорить, да и не хотел как-то. «Что они решат, эти соболезнования, – думал Илларион. – Самое главное я уже упустил. То, что хотел сказать Аркадию, так и не сказал. Так что теперь все это пустое».

– Елена Павловна, знаете, я, как и вы не верю, что Аркадий мог пойти на это… – Илларион сказал «это», потому что другие слова как-то не шли с языка, словно бы оскорбляли покойного.

– Откуда вам знать, во что я верю, а во что нет? – настороженно спросила вдова Тихого, как будто Забродов, зная о ее неверии в самоубийство мужа, мог воспользоваться им в своих целях.

– Я говорю со слов Марата Ивановича. Он тоже не верит в его смерть. Я с ним разговаривал вчера. Знаю только, что менты верят.

– Просто они не хотят разбираться, вот и все объяснение. И в этом для меня нет ничего удивительного.

Она смотрела на Забродова, не скрывая недоверия: если милиция не может разобраться, то что он сделает?

– Елена Павловна, мы с Аркадием давно дружим, точнее, дружили. С самого детства. И как бы вам это сказать, я не могу оставить все как есть. И если вы, я и Марат Иванович не верим в… такую смерть Аркадия, то здесь действительно что-то есть. Я хочу попытаться разобраться в этом, но без вашей помощи мне не обойтись.

– И чем же я могу вам помочь? – иронично улыбнулась Елена Павловна, на которую, по всей видимости, искренность Иллариона не произвела ни малейшего впечатления и которая все еще продолжала оставаться равнодушной.

– Очень многим. Расскажите мне все, что вы знаете. И я бы хотел, чтобы вы дали мне ключи от квартиры. Я хочу осмотреть ее.

– Квартиру уже осмотрели и ничего там не нашли, а значит, вы тем более ничего не найдете.

Илларион попытался было уговорить ее, но Елена Павловна твердо стояла на своем и скорее больше верила в то, что Забродов собирается под благовидным предлогом обобрать квартиру, чем попытается помочь ей разобраться с непонятной смертью мужа. Забродову ничего не оставалось, как удовлетвориться ее рассказом. Вдова Тихого говорила не торопясь, с частыми остановками, сопровождаемыми рыданиями, и на Иллариона, честно говоря, эти рыдания производили неприятное впечатление. Она сообщила, что в тот злополучный вечер решила позвонить мужу и узнать, как он поживает. Илларион не был уверен в том, что она говорит правду насчет цели звонка, но не начинал спорить, опасаясь, что Елена Павловна замолчит и утаит от него важные подробности. Она долго не могла дозвониться и звонила через каждые двадцать минут. Убедившись, что в такое позднее время дома его нет, забеспокоилась и позвонила в «Хамовники», предполагая, что он мог задержаться там. Но вахтер сказал, что Тихий и не собирался ночевать в усадьбе, а с работы отправился домой.

– Вот тогда у меня появилось неприятное предчувствие. Я собралась и поехала на Джанкойскую. Когда я приехала, дверь квартиры была заперта только на нижний замок.

– Нижний замок можно закрыть снаружи? – уточнил Илларион.

– Да. Я, как только зашла в квартиру, сразу же включила свет. В темноте было ужасно страшно, мне казалось, что в квартире кто-то есть. Дальше я… – тут вдова Тихого остановилась и словно собиралась с духом, так как предстояло сказать самое страшное. – Я зашла в зал, и первое, что я увидела, – это были его ноги. Потом на какое-то время я потеряла сознание. А когда очнулась, делала все на автомате, как будто все это происходило не со мной. Вызвала «скорую», милицию. Но было уже поздно.

– Соседи накануне никого не видели на площадке? Вы можете им вообще доверять?

– Доверять? Я даже не знаю. Но для них это, по-моему, было такой же неожиданностью, как и для меня. Наверняка в квартире Аркашу ждали…

И она, закрыв лицо руками, разрыдалась, да так сильно, что Илларион поморщился и неумело принялся ее утешать. Елена Павловна, поплакав какое-то время, словно бы успокоилась и к своему рассказу добавила, что видела записку на столе. Она ее прочла и может приблизительно сказать, что там было написано.

– А где эта записка сейчас? Я могу на нее взглянуть? – спросил Забродов.

– Нет. Записки у меня нет. Ее мне не возвращали. Я даже не знаю, где она может находиться.

– Ясное дело, где. При уголовном деле, если ее только не уничтожили.

– Я помню только, что она была написана почерком мужа. Таким почерком, как бы это лучше сказать, как будто он куда-то спешил. Буквы такие прыгающие, еле разборчивые.

– А что там было написано? Вспомните, Елена Павловна, это может оказаться очень важным.

– Он писал, что устал от жизни и никого не винит в своей смерти. Он просил простить его. Я уже точно не помню.

Забродову вновь пришлось ее утешать. «Странно все получается, – подумал Илларион. – Особенно содержание записки. Я никогда не слышал от него, чтобы он мог устать от жизни. А тут вдруг устал! Когда он мог ее написать? Утром перед уходом на работу, потому так спешил? Но зачем тогда идти на работу, если можно было повеситься сразу? Или вечером после работы? Но куда тогда спешить? Очень странно, очень странно. Сомнений нет, что работали профессионалы. Вот только не воспользовались ли они помощью оборотней в погонах? Как угодно, но я должен осмотреть квартиру».

Поговорив с вдовой Тихого, Илларион убедился, что Тихого убили, причем сделали это с тем профессионализмом, который говорил о том, что Тихий наверняка мешал каким-то серьезным людям. Только кому он мог переступить дорогу? Забродов решил пока повременить с проникновением в квартиру Тихого. Нужно было убедить Елену Павловну в том, что ключи ему необходимы как воздух. Вместо этого он решил пока отправиться в «Хамовники».

Забродов еще не пришел к единственно верному выводу, в его голове были тысячи вариантов случившегося, не исключая самых неправдоподобных. После разговора с вдовой Тихого в душе остался неприятный осадок, и Илларион закурил сигарету, пытаясь избавиться от тягостных впечатлений.

Снег все еще не переставал идти. Илларион стоял под козырьком подъезда в расстегнутой дубленке и походил на жильца этого дома, решившего подышать свежим воздухом. Покурив и обретя спокойствие, необходимое для дальнейших решительных действий, Забродов второй раз за день очистил свою машину от снега, с сожалением взглянул на оставшиеся после знакомства с Катей царапины и вмятину, после чего сел за руль. Им овладело чувство неудовлетворенности то ли машиной, то ли складывающейся ситуацией – он и сам точно не мог определиться.

Дорога была засыпана снегом, о разметке можно было и не мечтать. Илларион ехал по заснеженной тропе с чрезвычайной осторожностью, даже не ехал, а как будто крался.

В «Хамовники» он добирался не меньше двух часов. Ступив на крыльцо усадьбы, Забродов, как всякий культурный человек, так тщательно вытер ноги, как не вытирал, заходя в свою квартиру, после чего вошел внутрь. Иллариону немного взгрустнулось, и он едва не закурил, вовремя одернув себя до того момента, как фильтр сигареты очутился во рту. «Прямо бессознательный рефлекс какой-то, – со стыдом подумал Забродов и спрятал пачку сигарет на всякий случай подальше. – Неприлично как-то получится, если я, ценитель литературы, позволю допустить такую оплошность». По личному опыту Илларион отлично знал, что разговаривать следует не со всеми, так можно все испортить. Бывают такие личности, которые подозревают всех и вся в каком-нибудь преступлении и ничего тебе не скажут, зато каждый дворник в округе будет знать, что здесь такого-то числа появлялся подозрительный тип и задавал очень странные вопросы. Бывает и другая крайность: попадутся какие-нибудь фантазеры, любители почесать языком на общие темы и так загрузят его, что он потом, пожалуй, и не разберется, где правда, а где ложь. А Забродову прежде всего нужна достоверность и полнота информации, чтобы человек, доверившись ему, мог рассказать все начистоту и не забыл упомянуть о том, что показалось ему странным. «Здесь уже наверняка поработал Сорокин и пытал всех своими вопросами несколько суток, – подумал Илларион. – Работа у него такая – всех допрашивать. А мне лучше помалкивать и не афишировать свое прошлое. Узнает кто-нибудь, что я в ГРУ служил, и даже разговаривать не захотят, потому что побоятся. Люди же путают аббревиатуры, пугаются, что я на них смогу что-нибудь накопать, как будто я из ФСБ пришел, и не догадываются ведь, что если накопать захотят, то не будут действовать так напрямую, как дилетанты, а узнают все через приятеля или сослуживца». У Забродова было несколько вариантов: либо дождаться окончания экскурсии и поговорить с этим молодым сотрудником, рассказывавшим так заунывно, что Илларион, услышав несколько слов, зевнул и подумал, что с таким экскурсоводом, наверное, можно спать стоя. Можно было обратиться и к вахтеру, сидящему за столом. Вахтеры – люди незаметные, но часто через них проходит чрезвычайно важная информация, которой, кроме них, никто и не знает. Еще Забродов приметил пожилую женщину, следившую за тем, чтобы соблюдался порядок.

Вахтер сам глядел на Иллариона и, видимо, думал, что тот, впервые оказавшись в «Хамовниках», растерялся и не знает, что предпринять.

– Вы на экскурсию? – спросил он, подойдя к Иллариону чуть ли не вплотную. Одет он был в темно-коричневый пиджак и такого же цвета брюки, костюм еще советского покроя. На темно-коричневом фоне особенно выделялась фланелевая рубашка голубого цвета в белые квадратики. Вахтеру явно было за шестьдесят. Невысокий, чуть сгорбившийся старичок, с улыбчивым добродушным лицом, казалось, был готов ответить на любые вопросы и помочь всякому.

– Вроде того, – вздохнув, сказал Илларион, глядя на вахтера с любопытством и пытаясь понять, а каким же он будет в глубокой старости. – Только мне никогда в жизни больше не попасть на ту экскурсию, – не без сожаления добавил Забродов.

– Это почему? У нас все экскурсии одинаковые. И хорошие сотрудники трудятся, любят свое дело и очень-очень интересно рассказывают.

– Не сомневаюсь, – отвечал Забродов, осматриваясь по сторонам с любопытством, так как впервые был в «Хамовниках». – Я здесь вообще в первый раз, и, честно говоря, досадно, что опоздал.

– Это почему же вы опоздали? – удивился вахтер. – Экскурсия в самом разгаре. Можно оплатить и присоединиться к группе. История этого дома так богата, что сюда можно ходить не один раз и постоянно открывать для себя что-то новое.

– С вами не поспоришь. Только я все равно опоздал. У меня здесь друг работал. Тихий Аркадий Николаевич. И я все обещал к нему заглянуть. Он был большим знатоком Льва Толстого. Часто бывает, живешь рядом, в одном городе, приехать проще простого, а все откладываешь, откладываешь, как будто ждешь чего-то. Вот и дождался…

– Царство ему небесное. Хороший человек был. Очень хороший. Лучший сотрудник. Этот-то что, – вахтер показал на молодого экскурсовода, – шпарит себе по книжкам как робот какой-то. Думает, что можно все в жизни знать, достаточно только умных книжек начитаться. А к своему делу с душой надо подходить, тогда все получится. Тихому от Бога дано было. С душой, с сердцем, с переживанием. Сколько раз я его за день ни слушал, а все не надоедало. Каждый раз что-то новое ухитрялся находить. Ничего не скажешь, человек своего дела, да и только. А вы кем ему приходитесь?

– Спасибо на добром слове. Я прихожусь ему другом. В последнее время давненько не виделись, я все собраться никак не мог, а мне вчера позвонили и сказали, что он… – Забродов, не договорив, помрачнел вновь. Пережитое вспыхнуло с новой силой, и больше всего он хотел бы очутиться сейчас дома в компании с бутылкой коньяка.

– Понимаю вас, – ответил вахтер и, взглянув на Иллариона, добавил: – Только вы не вините себя. Никогда нельзя угадать, что может случиться, в этом и заключается жизнь. Она приносит нам неожиданности, и мы думаем, что если бы вели себя по-другому, были внимательнее, то этого бы не произошло. Человек не волен предвидеть все и знать, как поступить правильно. Мы живем один раз и не можем изменить того, что уже было.

– Изменить-то нельзя, понятное дело. Но на душе как-то нехорошо, как будто и я виноват в случившемся. Я все от чувства вины не могу избавиться. Просто так человек вешаться не будет, правильно? Аркадий один был, без поддержки, все отвернулись от него, и я отвернулся. Если бы я был рядом, этого бы не произошло. И я бы разговаривал с ним, как сейчас с вами.

Илларион не ошибся: общительный вахтер оказался находкой. Несмотря на свой почтенный возраст, хорошо соображал и не был похож на старого маразматика.

– Я вам хочу кое-что сказать, только знаете что, давайте, может, на крылечко выйдем. Зачем, чтобы нас все слушали?

«Дельная мысль, – подумал Забродов. – Старик отлично соображает. Другой бы на весь музей горлапанил, а этот конфиденциальность любит».

Они вышли на крыльцо, и Илларион предложил усесться в его машину:

– Как-никак холодно.

– Дельное предложение, – обрадовался вахтер. – Да, вот голова садовая. Я и представиться-то забыл. Клим Александрович.

– Очень приятно. Илларион, – Забродов осторожно пожал его сухонькую руку.

Сев в машину, Забродов завел двигатель, чтобы хоть как-то согреться. Щетки не включал. Пусть снежком присыпает.

– Вы друг Тихого, значит, должны знать его хорошо. Вы не задумывались, Илларион, отчего Аркадий Николаевич мог вдруг так… расстаться с жизнью?

– У меня совсем в голове не укладывается, как такое могло случиться. Сколько лет я его знаю и уверен: никогда бы он не смог пойти на такое. Никогда. Все-таки он слишком любил жизнь и «Хамовники».

– Вот и я о чем говорю! – горячо зашептал старик, придвигаясь ближе к Иллариону, словно даже здесь их могли подслушивать. – Не мог он повеситься, и точка. Сколько раз я с ним разговаривал, он даже не заикался об этом. Иногда, бывало, на жену жаловался, говорил, совсем заела, житья не дает, и переживал сильно, когда она от него уехала. Говорила, пока другие живут, ты, мол, всю жизнь со своим Толстым просидишь и толку от этого никакого. Шел бы шмотьем торговать на рынок или устроился бы разнорабочим на стройку.

– Известная история, – усмехнулся Илларион, с неприязнью вспоминая Елену Павловну. – «Ты мне, гад, всю жизнь испортил», что-то из этой оперы.

– Вот-вот! – согласился Клим Александрович. – Но он не так уж сильно переживал из-за этого. Работал как обычно.

– Клим Александрович, а кто-нибудь из друзей, родственников к нему на работу заезжал? Виделся он с кем-нибудь?

«Сомнений нет, Аркадий не мог повеситься, осталось дело за малым, – размышлял Забродов, – найти доказательства. Но что дадут эти доказательства, даже если их найти? Сорокину передать, что ли? Но это еще не факт, что по уголовному делу возобновят производство. И почему я думаю, что Сорокину так нужны мои доказательства, если у него других дел предостаточно?»

Вахтер пытался вспомнить что-то важное, и Илларион по его лицу видел, что действительно что-то особенное затерялось в стариковской памяти и не так-то просто схватить это воспоминание.

– К нему на работу так никто не приходил. Раз, по-моему, приезжал один паренек… Вот только, хоть убей, не могу вспомнить кто и зачем.

– Не расстраивайтесь, – сказал Забродов. – Со временем вспомните. Оно иногда неожиданно вспоминается, когда мы сами того не ждем. Как озарение находит. Но все-таки кто-то приезжал?

– Да-да, я в этом уверен, – поспешил заверить его вахтер. – Только это было, наверное, недели за две до его смерти. Он тогда поговорил с ним недолго, и паренек уехал.

– Ну, а может, вы припомните, о чем был разговор?

– Если бы! Я бы и следователю все рассказал. А так… Тьфу ты! Дело уголовное закрыли. И никто не хочет браться! Всем все равно!

– Постарайтесь вспомнить! В случае чего, если станут известны какие-нибудь подробности, позвоните мне. – Забродов написал номер своего мобильного на клочке бумажки и передал ее вахтеру. Тот беззвучно пошевелил губами, запоминая номер, и взглянул на Иллариона, как тому показалось, с благодарностью.

– Да и еще, – сказал Забродов. – Клим Александрович, давайте договоримся, что наша встреча конфиденциальна. Если вас кто-то начнет расспрашивать, вы говорите, что родственник приезжал.

Вахтер кивнул; чувствовалось, что для него было лестным доверие и просьба Забродова, как будто и он оказался втянутым в расследование смерти Тихого.

– А в «Хамовники» все равно загляните как-нибудь, Илларион…

Он не договорил и вышел из машины, да и договаривать не требовалось, ибо Илларион его прекрасно понял и сам подумал нечто схожее. Без Тихого «Хамовники» осиротели, и уже никогда они не станут прежними… «Только Аркадий был способен создать такую атмосферу, в которой ты себя чувствовал так, как будто вернулся во времена Толстого. Старик прав, – думал Забродов. – Тот пацан, который сейчас там работает, совсем как робот. Он мало того, что ничего интересного не расскажет, так еще и все впечатление испортит».

Илларион, проездив полдня по Москве, чувствовал себя уставшим и голодным, но, как обычно, то ли забывал, то ли не привык заботиться о себе и потому мог только вспоминать пригоревшую кашу, которая сейчас показалась бы ему не хуже фуагры, – так сильно хотелось есть. «Да какая разница, когда очень голоден, что есть? Иногда выбирать не приходится: и насекомых жуешь, и змею съешь, да и ремень сваришь, если совсем безнадега будет. Это когда еда есть, вокруг столько возможностей, человек начинает капризничать и забывает, что еда – это вообще-то не для удовольствия, а для поддержания энергии. Если бы я в горах так себя вел и брезговал ящерицами, то лежали бы там где-нибудь мои кости. И не ехал бы я здесь сейчас. Но, конечно, предложи мне сейчас кто-нибудь в Москве съесть ящерицу, я, пожалуй, не смогу».

По дороге Илларион купил себе в кулинарии несколько бутербродов, расплатился и быстро назад, в машину. Забродов не любил оставлять свой «бьюик» брошенным. В Москве хоть и много новых дорогих машин, но угонщики не брезгуют и такими, как у него. Раз было дело, поймал одного. Совсем пацаненок обнаглел, во дворе его дома пытался угнать машину. Илларион как раз из подъезда в этот момент выходил; как заметил, так от такой наглости в ступор впал вначале. Тот дернулся и побежал, но разве знал он, что Илларион догонит. И догнал, между прочим, того мальчишку, тот еще отверткой думал его ткнуть, а Забродов его в ментовку сдал.

Вот после того случая Забродов внимательно следил за своей машиной: если уж во дворе перед домом воруют, то где за эту машину можно оставаться спокойным! Съев наспех бутерброды – батон с сырокопченой колбасой, Илларион не то чтобы почувствовал себя сытым, но, что уже был не голоден, – это точно. Позвонил Сорокину. Тот, как назло, не брал трубку. «Наверно, мучает кого-нибудь на допросе, – проворчал Забродов. – Только Сорокин так умеет допрашивать. Все из человека вытрясет, как из мешка мусор. И припугнуть умеет так, что хочешь не хочешь, а расколешься. Только, наверное, если попадется матерый волк, для которого Уголовный кодекс – штука привычная да и опыт общения со следователями солидный, такой и Сорокина пошлет по известному адресу. Волноваться не будет, что срок навинтят. Пусть сам, мол, копает. Работа его такая. А Сорокин все что угодно раскопает. Или почти все, раз иногда обращается ко мне за помощью. Вот и у меня такой момент настал, когда без него мне никак не обойтись».

Тут как раз зазвонил телефон, но какой-то неизвестный номер.

– Вас слушают, – Илларион чуть не ляпнул по многолетней привычке: «Да, товарищ генерал», но вовремя спохватился и напомнил себе, что он в Москве и на пенсии, а не в боевой обстановке и не получает никакого секретного задания, после которого можно вернуться в цинковом ящике.

– Илларион, здравствуйте. Это дочь Тихого Аркадия.

– Здравствуйте, – ответил Забродов, чувствуя, как появляется какое-то ощущение, что ситуация начинает разрешаться как-то сама по себе.

– Илларион, я бы хотела передать вам ключи. Мама отказывается, потому что она боится и не хочет, чтобы кто-то чужой ходил по квартире. Она не верит, что вы сможете узнать что-то такое, что не смогло узнать следствие. А я почему-то верю вам, Забродов. Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но все равно верю.

– Спасибо на добром слове. Я постараюсь вас не подвести.

Дочь Тихого продиктовала ему адрес, и Илларион, позвонив еще раз Сорокину и наткнувшись на молчание, подумал, что дозваниваться до Сорокина – бесполезное занятие. Чем терять зря время, он лучше поедет на Джанкойскую и осмотрит квартиру, заодно пообщается и с соседями. «Надеюсь, они не окажутся неврастениками. А то могут и милицию вызвать. Кто его знает, какое у меня лицо. Катя говорит, что как у военного. А что те подумают, неизвестно. Конечно, можно перестраховаться и поехать вместе с дочерью Тихого, – подумал он. – Но стоит ли? Вдруг я что-то найду. Всему миру известно, как женщины умеют хранить тайны. Да что женщины, среди мужиков сплетников тоже хватает. Вместо того чтобы делом заняться, они косточки друг другу перемывают».

На Джанкойской Илларион уже очутился вечером, чувствуя себя таким уставшим, словно совершил марш-бросок и шел до Джанкойской пешком или толкал перед собой машину. Во дворе было темно и малолюдно. Прогулявшись для пущей уверенности по дворику и убедившись, что за ним нет хвоста, Забродов зашел в нужный подъезд и собрался было подниматься по лестнице, как зазвонил мобильник.

– Не вовремя ты, Сорокин, однако! Я тебе днем звонил, а ты трубку не брал.

– Работа у меня такая, Забродов, трубки не брать. А ты, насколько я понимаю, что-то хотел?

– Хотел и сейчас хочу, Сорокин. Только немного позже. Скажу однозначно, что придется мне украсть у тебя время. Я понимаю, что ты человек занятой, но без тебя мне, Сорокин, не обойтись.

– Что ж… – с неохотой произнес Сорокин, меньше всего желавший продлевать свой рабочий день до полуночи. Он прекрасно понимал, что Илларион не тот человек, который будет звонить следователю и звать его выпить коньяку чисто из дружеских побуждений или мучаясь чувством одиночества. Не тот характер. – Так и быть, Забродов. Долг платежом красен. Так что завтра ты можешь на меня рассчитывать.

– Я догадывался, Сорокин, что ты не из тех людей, кто подводит или не держит своего слова. Давай завтра на Патриарших прудах встретимся.

– Заметано. Значит, в 19:00 на Патриарших прудах. Около информационного стенда.

– Какого такого стенда? – не понял Илларион, никак не увязывавший в своей памяти Патриаршие пруды с каким-то стендом.

– Ну ты деревня, – удивился Сорокин. – Не знаешь, где стенд на Патриарших?

– Смотри не опаздывай, Сорокин. А твой стенд я и без тебя найду, – обрубил его Илларион.

– До встречи, Забродов. Можешь во мне не сомневаться. Процессуальные сроки не позволяют быть непунктуальными.

После разговора с Сорокиным Забродов почувствовал себя значительно лучше, хотя бы потому, что сегодняшний день прошел продуктивно. Он съездил в «Хамовники», переговорил с вдовой Тихого, вахтером Климом Александровичем и теперь вот, благодаря неожиданной помощи дочери покойного, имеет шикарную возможность зайти в квартиру и, быть может, подначить завтра нерасторопного Сорокина, который все-таки не довел дело до конца. «Нет, – подумал Илларион, – даже если я что-нибудь обнаружу, нужно быть тактичным и осторожным. Хуже обиды для Сорокина не придумаешь. Дело закрыто, никаких доказательств, а тут пенсионер Илларион Забродов, не обладающий специальными навыками и приличным стажем работы в МУРе, утирает нос полкану, который сталкивался с делами и посложнее. Сорокин обидится».

С такими мыслями Забродов поднимался на девятый этаж, так как лифт не работал, о чем свидетельствовала прикрепленная к дверям картонная табличка с корявой жирной надписью, сделанной черным маркером: «Лифт не работает», будто бы писал какой-то пьяный гражданин, решившийся отличиться художественными способностями. Илларион, между прочим, проверил, нажав на кнопку, не чья-то ли это дурацкая выдумка, все-таки подниматься пешком на девятый этаж, когда есть лифт, глупо. Но лифт действительно не работал, и потому Илларион поднимался по ступенькам, размышляя о том, что его участь еще проста, а каково тем, кто карабкается на горные кручи, рассчитывая на альпинистское снаряжение и все равно рискуя свернуть себе шею. На лестничных площадках было пусто, разве что валялись пустые пачки из-под сигарет, пустые пивные бутылки, шелуха от семечек и другая атрибутика «высокоинтеллектуального подъездного досуга», чьей романтики Илларион никогда не понимал. «Ну вот, скажем, что тут интересного? – думал он. – Собраться в подъезде, наполнить дымом все пространство, выпить водки и вести философские разговоры. Разговориться, потом обязательно поспорить, разбить друг другу морды и разойтись удовлетворенными проведенным вечером и, наверное, еще тем фактом, что после вечера осталась такая память, материализовавшаяся для жителей подъезда в мусор». На восьмом этаже Забродов остановился и почувствовал, что немного нервничает, что для него было вообще-то несвойственно: «Теряю квалификацию? Или верю в мистику, будто бы по квартире может бродить душа неотпетого покойника? Ты, Забродов, не для того в ГРУ служил, чтобы верить во всякую ерунду. Там тебя учили другому, так что очисти голову от дурных мыслей и спокойно открывай дверь».

Доставать пистолет из кармана Забродов не решился. Сидеть там некому, а если и мистика существует, то оружие подавно не поможет. Нащупал в кармане ключи, огляделся по сторонам. Снизу горел слабый свет, на этой же площадке была кромешная тьма, что вполне устраивало Иллариона: у него была возможность войти в квартиру незамеченным. Его лица никто не разглядит. Дверь он открывал осторожно, предполагая, что у нее могут быть всяческие неприятные особенности, вроде такого скрипа, что только глухой не услышит. Но дверь открылась тихо, и Забродов, бросив последний взгляд на лестницу, исчез внутри.

Евгений Чуб впервые в жизни испытал облегчение: его самые мрачные предположения не нашли своего подтверждения, и он мог не волноваться за свою карьеру, по крайней мере не так, как несколько дней тому назад, после той злосчастной встречи с Мячиковым. Его шеф был из разряда тех людей, которые не держат обид, а увольняют нерадивого сотрудника сразу же, без лишних разговоров. Потому Чуб, пивший три дня подряд и предвидевший свою участь, в понедельник, придя на работу с опухшим лицом, по первому же вызову к Мячикову готов был вручить заранее написанное заявление по собственному желанию. Когда Мячиков вызвал его в кабинет, Чуб едва не потерял сознание, услышав об этом от его секретарши. Но вместо того чтобы уволить Чуба, тот поручил ему провести несколько сделок и вел себя так, как будто и не было того досадного недоразумения. Чуб, выйдя из кабинета, подумал, что родился под счастливой звездой. В то же время он не думал отказываться от лишнего заработка. У него деньги вообще никогда не были лишними; где только ни находилась возможность заработать, он зарабатывал. А если рассчитывать, что Охотников всецело на него положился, то Чуб уже мог считать дело сделанным. В тот же день, насвистывая песенку, он печатал дома на компьютере текст предполагаемого договора. На это ушло не более двух часов, так как были шаблоны, да и соображал Чуб быстро, потому изготовить вполне официальные документы не составило никакого труда. Трудность заключалась в другом: найти профессионального художника, который бы не побоялся пойти на статью и не сдал бы Чуба. Тут Чубу пришлось поднапрячься и хорошенько перетряхнуть список всех своих знакомых. Но и этот вопрос был решен положительно. В тот же день Чуб встретился со своим знакомым, который и познакомил его с художником, согласившимся за штуку баксов подделать печати. На это ушло ровно два дня, и уже в среду готовые документы покоились в портфеле Чуба. Едва они были готовы, он позвонил Охотникову:

– Ну что, Игорь? У меня все готово. Что у тебя?

– Тоже, – голос Игоря дрожал от волнения и радости. Чуб едва удержался, чтобы не расхохотаться в трубку. «Это же надо быть таким идиотом, – с насмешкой думал Чуб, не слушая бредни разошедшегося Игоря о его будущей карьере, – чтобы верить на слово. Он совсем как ребенок. Бывают такие люди, сами ищут проблемы на свою голову! Неужели трудно усомниться, что документы могут быть левыми? Трудно разве напечатать и подписи подделать? Но похоже на то, что Игорек настолько увлекся своей карьерой, что забывает об элементарной предосторожности и готов на все».

– Пройдет три года, Женя, и ты вспомнишь мои слова. Я буду редактором собственной газеты, и в том, что я займу такое высокое положение в обществе, будет и твоя заслуга. И я буду не стесняясь говорить при всех, что обязан тебе.

– Лучше помалкивай, Игорек. Пусть моя помощь будет конфиденциальной, а я уж как-нибудь обойдусь без твоей благодарности. Ты понял меня?

– Ладно, – не унимался Охотников, строивший грандиозные прожекты на будущее. – Я поступлю по-другому. Знаешь, что я сделаю? Я в своей газете пропиарю твою компанию. У тебя же будет к тому времени компания? Да, Женька?

– Будет, будет, – поспешил заверить его Чуб, не любивший растрачивать время попусту. – Значит, так, Игорь. Встречаемся мы с тобой в Ботаническом саду МГУ. Помнишь, как раньше мы с тобой там бухали?

– Как не помнить, Женька?! Конечно, помню! Хорошее время было! – ответил Охотников и вдруг оживился: – Слушай, Женька, а если мы тряхнем с тобой стариной? Ну пропустим, скажем, по сто грамм… Прикинь, как классно! Столько лет прошло, а мы еще дружим и дела вместе делаем. Это место будет у нас вроде символа нашей дружбы! Как тебе идея?

Чуб поморщился, словно в один момент у него заболели все тридцать два зуба.

– Игорь, ты же знаешь, я не пью. Я завтра буду на машине, поэтому давай обойдемся без выпивки.

– Вечно ты на машине, – расстроился Охотников, видимо уже представлявший, как они, вспомнив былое, напьются и поделятся друг с другом сокровенными историями настоящего. – Мог бы и на метро разок съездить ради такого дела! А, Женька? Давай, может, совсем немного? А?

– В общем завтра в 16:00 встречаемся у входа. Понял? – Чуб словно мимо ушей пропустил просьбу Охотникова о совместных алкогольных возлияниях. «Неужели Охотников не догоняет, что мне находиться рядом с ним стыдно? – думал он. – Что он в своем тряпье, с тупым разговором и таким же выражением лица представляет для меня низший уровень социальной лестницы, куда можно незаметно скатиться. Если бы не деньги, я бы вообще с ним не виделся. На хрен он мне нужен?».

– В 16:00, – машинально повторил Охотников, – как скажешь.

Чуб, чтобы лишний раз убедиться, все ли в порядке, еще раз открыл свой портфель из крокодиловой кожи и достал документы. Поглядел на них близ окна, словно за то время, пока он их не видел, могло что-то измениться. Но все оставалось точно таким же. Чуб понюхал бумагу, пригляделся к печатям и довольно улыбнулся своему отражению в зеркале. Сложив все бумаги обратно в портфель, поставил его в нишу зеркального шкафа. Если бы ему самому вручили такие документы, он бы не разобрался и охотно повелся бы, думая лишь о сумме заключаемой сделки. «На будущее надо и мне будет консультацию получить, как документы подделывают, – решил он. – Мало – ли что, сейчас над Охотниковым смеюсь, а потом сам попадусь. Жизнь – штука непредсказуемая, ко всему не подготовишься, но что-то знать ты обязан».

Тот вечер Чуб так и провел дома, позволив себе отдохнуть после последних напряженных дней, когда его судьба всецело зависела от Мячикова. Сейчас гроза миновала, и, похоже, для него начиналась длинная белая полоса. «Проверну пару сделок, получу десять штук за документы, и можно считать, что мой нынешний кредит погашен. Потом и о чем-нибудь другом подумаю, – размечтался Чуб, предвкушая эти дни, которые он так любил, когда работа спорилась, клиенты попадались непроблемные и все шло как по маслу. Самое интересное, что чем больше он заключал этих сделок, тем энергичнее работал, когда по идее он должен был уставать от рутинной работы. – Может, квартиру в кредит начать строить? Если так дела и дальше пойдут, то за пять лет я со всем рассчитаюсь, а потом открою свое агентство, где надо мной не будет никакого Мячикова. Этот толстяк уже достал меня со своими загонами. Пусть сам кормится!»

Фитиль после встречи с Мячиковым поехал в казино. Не мог удержаться от соблазна. Аванс на то и дается, чтобы его тратить, а не держать в закромах. Да и чего Фитилю деньги откладывать, когда не сегодня завтра со свинцовой отметкой во лбу можно оказаться? Ни к чему, дурное занятие, вся жизнь у него шальная и деньги шальные, потому их надо и тратить так же быстро, как и зарабатывать. В его понимании они были как средство, дающее остроту жизни. «Поеду сыграну несколько раз, – решил он. – А там посмотрим. Ребят подключать буду на слежку. Пусть ездят, бабло отрабатывают. Мячиков мне бабки не за то платит, чтобы я мокруху лично делал, а за то, чтоб я эту мокруху так организовал, чтоб ни один мент не подкопался».

Фитиль криво усмехнулся. Забавлял его этот Мячиков, как встретится с ним, так тот весь дрожит, хотя по идее он должен помыкать Фитилем, но кишка тонка у этого урода, чтобы указывать. Если б не президент «Нового века», Фитиль давно бы и Мячиковым занялся, раскрутил бы его на бабки. Разжирел, сволочь, на халявных харчах. Брюхо вон какое отъел, жена молодая еще, говорят.

В казино Фитиль зашел, как бывалый игрок. С ним все здоровались, сразу предложили выпить чего покрепче, но Фитиль не дурак, пить категорически отказался. Один раз на дурную голову играл, проигрался до того, что пьяный снимал с руки часы и предлагал разменять на фишки. Его тогда домой отвезли на такси, как уважаемого клиента. Но больше Фитиль так не напивался, особенно когда ездил без своих пацанов. Кто знает, может, и пасут его сутками, момент слабости выжидают, чтобы грохнуть при первом же удобном случае. Хотя, если подумать, не так уж трудно его грохнуть. Да любого нетрудно грохнуть: хороший киллер, как швейцарские часы, – работает без сбоев. Хоть десять охранников нанимай, все равно выследит, изучит твои маршруты и прощай судьба-злодейка. Но Фитиль не то чтобы киллеров боялся, скорее относился к этому вопросу философски, как к составляющей своей криминальной карьеры. Привык жить так, что в любой момент мог оказаться в перекрестье прицела. Да и застрелить могут и друзья и враги. Нет в его мире вообще такого разделения на друзей и врагов. Каждый сам по себе продвигает свои интересы и промышляет кто чем горазд: кто рэкетом, кто сутенерством, кто тачки угоняет, кто наркотой живет, кто вот такие казино держит, где Фитиль регулярно оставляет бабки, кто-то переходит в легальный бизнес, но от криминала не отмоешься, даже легальных отстреливают. Новости разносятся быстро.

Фитиль вначале поиграл за автоматом в «Black Jack». Все выигрывал и выигрывал, а потом вдруг за один раз все спустил. Выдохнул с досадой, в последнее время ему страшно не везло, сплошные проигрыши, деньги уходили как песок сквозь пальцы, да и не в том дело, что он в плюсе хотел быть, просто надо было хоть как-то черную полосу прервать.

«Не беда, – подумал Фитиль. – Пойду в рулетку счастья попытаю. Вдруг подфартит». Фитиль поставил на 11 – число своего рождения. Шарик, не останавливаясь, побежал по кругу, а Фитиль неотрывно следил за ним, как снайпер. А шарик, как назло, остановился на 10. Фитиль поставил еще несколько раз на другие числа, но ему не везло, тогда он решил уходить: «Сегодня все бабло солью, а назавтра ничего не останется».

После казино, не заезжая домой, он поехал в ресторан, где была заметана встреча с братвой. Фитиль хоть и не любил легальных, которые перед братвой совсем чистыми коммерсами выставлялись, хотя еще вчера в войне участвовали, но постепенно легализовывался сам. Не век же ему ходить в криминальных авторитетах, рано или поздно прижмут менты и другие группировки теснить начнут, а пока деньги есть, их отмывать надо, бизнес строить. Лет десять пройдет, Фитиль отстроит сеть ресторанов, и будут его не Фитилем звать, по кликухе, а Филиппом Егоровичем. Правда, для братвы он так и останется Фитилем, пусть помнят о его былых подвигах, да и зачем ему рисоваться. Балансы с отчетами подобьет, все как надо сделает, чист будет перед властью как младенец. Но это так, в перспективе, а пока у него был один ресторан, который, между прочим, приносил хорошую выручку, да и дармовой жратвы для Фитиля было вволю, всегда мог заехать.

«Надо дать задание пацанам. Только кому? – Фитиль на ходу соображал план. – Кому-нибудь поумнее. А то накосячат, а мне потом отвечай. Мячиков не страшен, он сам-то в случае косяка обложится по полной, а вот шеф его, Лялькин, на шкуры меня порежет запросто, и не будет у меня ни ресторана, ни дома, да и жизни не будет, в лучшем случае буду в тюряге пожизненный мотать. Группировки сейчас как грибы после дождя растут. Что ни год, то новые появляются. Некоторые сопляки еще, тех быстро под себя опытные подгребают. А есть и клыкастые. Гуря в прошлом году переоценил свои силы. Решил повоспитывать молодежь, которая вздумала дань собирать с его точек. А что в итоге? – Фитиль невесело ухмыльнулся, словно и сам предвидел этот итог. – На воздух взлетел в своей тачке, а ребят его постреляли: на стрелку вызвали и байку закинули, менты, мол, будут, так вы без стволов езжайте. Те и поехали. Сами же растим волчат, они быстро учатся, еще жестче нас становятся».

Фитиль в последнее время стал часто размышлять и не то чтобы собирался завязывать, просто устал от всего этого, какое-то однообразие пошло, сплошные стычки и одни проблемы, да и менты щемить потихоньку начали. Некоторых посадили, а вот он, Фитиль, пока на воле. Сорокин грозился упечь за решетку до гроба, но так и не упек – за отсутствием состава преступления. Четкий адвокат попался, сработал как надо, контакты среди судейских имел, вот и гуляет теперь Фитиль на свободе за пятьдесят штук. Но тут как в рулетке: сегодня повезло, а завтра и четкий адвокат вместе с тобой сядет, если напорется на принципиального судью, для которого законность важнее, чем сытая жизнь. Вот таких Фитиль ненавидел больше всех, пожалуй. Такие люди словно нарочно были созданы в противовес его жизненной философии. Фитиль всегда считал, что надо свой кусок урвать, выхватить из другой пасти, иначе другие проглотят, а ты слабеть начнешь, и тогда над тобой менты начнут творить произвол, а так Фитиль сам себе хозяин, матерый старый волк, с которым Сорокин вынужден считаться. Конечно, шлепнуть они его могут, но хотят же красиво оформить, по всем правилам, в соответствии со своей законностью, которую Фитиль на дух не переносит.

В машине было тихо. Фитиль всегда ездил в тишине. Легче думается, реакция быстрее, Москва – город опасный, хищники на каждом шагу бродят.

«Это лопухи ходят расслабившись, думают, что менты как будто их защищают от всех нас и пасут, чтобы был порядок, – рассуждал Фитиль. – Но это лопухи так думают, потому что стараются они ходить только днем, не шастают по всяким подворотням, а ночью по своим углам в панельках щемятся, потому что шкурой своей чувствуют, что наше время приходит, и менты, их защитники, тоже по домам разбегаются или ходят в рейд за лопухами: где пьяного подобрать, пошарить по карманам, где лоха на бабло развести, кого в кустах поймать нужду справляющего или к малолетним придраться, чего, мол, не дома. Ходят и патрулируют, а наша братва смеется. Посреди дня лопухов постреляют и инкассаторскую тачку уведут с бабками из-под носа. И какой хочешь план объявляй, заныкают где-нибудь в гаражах, а в стремных ситуациях сделают с оборотнем разменку, тот будто не видит их, а они ему на красивую жизнь деньжат добавят. А такие, как Сорокин, пробавляются одним законом, и деньги им не нужны. Пыхтят от натуги, стараются, чтобы наших как можно больше за решетку упечь. Ну, толку, упекли кого на пять, кого на семь, потом по амнистии выпустили, да и государство следаку работенки подбрасывает, каждый год новых пацанов делает».

Фитиль доехал без приключений. Лихо въехал на стоянку, заливая пространство ярким светом фар, затормозил прямо у входа в ресторан, перекрыв его так, словно сейчас стекла в машине опустятся и начнется пальба. Фитиль вышел, оглядел своего железного коня со всех сторон и остался доволен. Доволен тем, что не зря деньги отдавал и решил не пачкаться, хотя предлагали в два раза дешевле, но в угоне. Фитиль принял твердое решение: снаружи оставаться чистым и все свои дела мутить максимально тихо.

На крыльцо вышел заросший черной густой бородой мужчина невысокого роста. На вид ему можно было дать лет тридцать. Лицо бледное. Он тут же ощерился улыбкой.

– Здорово, Кекс! Все тихо?

– Спокойно, Фитиль! – Кекс говорил вальяжно, словно ему было неохота куда-то торопиться. И жил так, не торопясь, не суетился, не спешил со словами и действиями; наверное, потому и построил он хорошую карьеру – с вора-домушника в юности и до правой руки Фитиля, лидера преступной группировки, известной и уважаемой в криминальном мире Москвы.

– Кекс, базар есть серьезный.

– Внутри побазарим?

Фитиль решил, что такой серьезный базар лучше всего вести в машине, зачем лишние уши, да и братва не должна знать, откуда ноги растут, пусть лучше думают, что задание от Кекса получили, а не от Фитиля. Они до сих пор не в курсах, что под Фитилем ходят. В таких серьезных вопросах Фитиль мог положиться на Кекса. Он кипиша поднимать не станет и пуржить не будет. Фитиль закурил и предложил Кексу, тот не отказался и, щелкнув зажигалкой, сделал жадную затяжку, будто бы не курил с самого утра.

– Кекс, есть два пацана, любят понты бросать и базар совсем гнилой разводить. Ты им языки укороти.

– Что за они? – коротко спросил Кекс.

Фитиль поискал во внутреннем кармане кожанки и достал несколько фотографий. На них был изображен Чуб. На одной фотографии он выходил из машины возле ночного клуба. На другой Чуб курит сигару и глядит на Кутузовский проспект. Третья – он с какой-то девицей разговаривает около входа в клуб. И на четвертой – новехонькая «БМВ» Чуба. Кекс внимательно изучил фотографии, даже слишком внимательно, за это время Фитиль успел выкурить сигарету, то ли потому, что курить стал много, то ли оттого, что Кекс так долго размышлял.

– Что за он? – спросил Кекс таким голосом, будто бы знал этого парня давно, только немного подзабыл, где его видел, и хочет, чтобы Фитиль освежил его память.

– Евгений Чуб. 27 лет. Москвич. Адрес на обороте фотографии. Место работы – «МосРиэлт», менеджер по продаже недвижимости. Он должен встретиться еще с каким-то журналистом, и ты должен убрать обоих. Только без грубой мокрухи. Одному передоз можно. А второй под машину попадает ненароком.

Кекс слушал, не поднимая головы, и все продолжал разглядывать фотографии, особенно впечатлила его фотография с машиной Чуба.

– Фитиль, слушай, а можно, я его тачку себе заберу? Зачем она ему? Пропадет без владельца.

– С прокурором в суде базарить хочешь? Никакой машины! Пусть хоть сгниет! Ты же не знаешь, откуда у него тачка! Хочешь, чтобы просекли нас потом по ней?

– Ладно, Фитиль. Это я так спросил. Мало ли. Добра все равно жалко, – Кекс помолчал, спрятав фотографии в карман. – Слушай, Фитиль. Я тут подумал, а если этому Чубу прослушку поставить?

– Там консьерж и охрана, – сдержанно пояснил Фитиль. – Ты как мимо них проходить собираешься? Торговым агентом представишься? Будешь электрочайники предлагать?

– Зачем агентом? С электричеством проблемки возникли, или сказать, что с телефоном что-то надо посмотреть. Никто и не просечет, даже если в глазок пасти будут.

«А дело базарит. Прослушку ставить вернее. Надо знать, когда Чуб со своим дружком стыканется», – Фитиль взглянул на Кекса более благосклонно.

– Соображаешь! Так и сделаем! Поручи надежным пацанам, чтобы не запороли твою задумку. Пусть прослушку ставят.

– Люди есть, Фитиль. Иначе бы не предлагал.

– Вопрос на тебе, Кекс, лежит. Люди серьезные, осечки быть не должно. Начинай с сегодняшнего дня. Паси этого Чуба. И помни: если что пойдет не так – первой твоя голова полетит. Усек?

– Как не усечь, Фитиль? – осклабился Кекс, словно ему было не впервой слышать такое предупреждение. – Можно приступать?

– Валяй! – кивнул Фитиль и, закурив сигарету, замолчал, что означало одно: приступай и действуй. – Бабло потом. И не затягивай.

Кекс вышел из машины, ничего не ответив. Он обдумывал план, как лучше все сделать и кому лучше поручить, все-таки мокруха – дело тонкое, не каждый справится. Да и Фитиль не просто так его предупреждает, а серьезно говорит, что если не справится, то Кекс первым в гроб ляжет. Потому и пацанов надо приглашать нормальных. Должны одного и второго пасти по отдельности. Непростое дело, с наскоку не решишь. И мокруха должна быть грамотной, без пиф-паф, чтобы все обошлось.

Кекс вернулся в ресторан, сел за столик в задымленном зале, за которым обосновались его двое помощников – Черкиз и Монгол. Они пили водку, стол был заставлен закуской. Бутерброды с черной икрой, французское вино для дам, осетрина, горбуша, чего там только не было. Всего в изобилии. Как и должно было быть в рисковой жизни. Сегодня ешь, пьешь, по бабам ходишь и в казино играешь, а завтра… жмуриком лежишь в своей квартире. Вот и живи одним днем, и голову разной мурой не забивай.

– Как побазарил? – спросил Монгол.

На самом деле он был не монгол, а казах, родом с Алма-Аты, а в Москву давно переехал. Вертлявый, поджарый, словно высушен казахским солнцем. Монголом его прозвали за жестокость. Во время Второй мировой войны те кожу с живых пленников сдирали, мучить умели так, что люди сходили с ума от боли. Монгол тоже умел мучить, и самые что ни на есть кровавые дела лежали на его совести.

Черкиз был украинец, хитрый, умел подладиться под любого, и Кекс не особо доверял ему, всегда пас его, но поручал важные задания, потому что Черкиз своей хитростью выгодно отличался от других бойцов. Он в основном отвечал за наркоторговлю. А если случались какие-то проблемы, наезды, то все вопросы разрешал Монгол.

Кекс ничего не ответил и, залпом осушив рюмку, чуть поморщился, закусил бутербродом с черной икрой и утер черную бороду салфеткой.

Черкиз мимолетно взглянул на него и вновь уткнулся взглядом в сцену, где распевал местный шансонье.

Если Кекс начнет им выкладывать все, что думает, то скоро в нем надобность исчезнет. И не Фитиль уберет, а Черкиз закажет, а Монгол пытать будет. Они же не догадываются, что он ходит под Фитилем, а они выполняют все его поручения. А тот еще наверняка под кем-то, может, кто из власти им командует. Только такие вопросы не принято задавать. Много знать будешь – кончишься скоро. Кекс хорошо усвоил эту прописную истину и потому если что знал, то привык молчать. Он просто сказал:

– Ништяк побазарили. По твоей специальности, Черкиз. На неделе поедешь на встречу. А Монгол пусть тебе обеспечит охрану. В цене с нами не хотят сходиться. Ты, Черкиз, с ними поторгуйся, потому что чую я – лапшальник вешают. Думают, раз их каналы, то мы бабла дадим, сколько попросят.

– У них каналы транспортировки, а у нас распространения, – заметил Черкиз. – И бабла они много получать не должны. Они провезли. Наши люди приняли, и мы торгуем. Пусть пасть на чужие бабки не разевают.

– Вот ты и побазарь с ними, Черкиз, – сказал Кекс и выпил вторую рюмку водки.

Кекс не спешил выкладывать всю информацию сразу. По поводу новой партии наркоты она у него давно была, он мог бы еще и повременить день-два, товар через неделю прийти должен, но он воспользовался этой информацией как отвлекающим маневром. Пусть думают о коксе, решают, как и что делать, а он еще посидит помолчит, как будто вместе с ними думает, а потом скажет им, как о повседневной мелочи, о Чубе и этом журналюге, и Монгол с Черкизом никогда не догадаются, что это дело важнее в сто раз.

– Кекс, сколько ребят дать Черкизу? И где стрелка забита?

– Где стрелка забита, я тебе позже скажу. А ребят… Дай человек пятнадцать. С пушками пусть едут. Не сторгуется Черкиз – может пальба начаться.

Монгол чуть прищурился, и в его глазах на мгновенье вспыхнул безумный огонек. Он бы, наверно, был только рад, если бы Черкиз не смог договориться и пришлось разговаривать по-другому. Монгол в стрельбищах чувствовал себя как рыба в воде. Был ранен несколько раз, да все равно не мог успокоиться и в каждой переделке принимал личное участие, может быть потому, что считал себя фаталистом, да и знал наверняка, что все равно от пули бандитской или ментовской умирать, так чего, как крыса в норе, отсиживаться? И не сидел, наравне со всеми был, потому Кекс и рассказал о нем Фитилю, тот и передал приказ назначить его бригадиром. У Кекса была и своя бригада, секретная. Они входили в состав монгольской, но шифровались, и если, скажем, возник бы бунт и Монгол решил бы отколоться или завязать и уехать в свои казахские степи, то пулю встретил бы он быстро.

Сейчас они сидели молча и пили водку. Каждый думал о своем. Черкиз наверняка пересчитывал в уме незаработанные бабки и выискивал лазейки, как бы умыкнуть побольше. Монгол сидел с каменным выражением лица, упершись взглядом в одну точку, как будто медитировал. Кекс помолчал некоторое время, а потом как будто случайно что-то вспомнил. Его голос стал ленивым и нейтральным, словно надо сделать что-то будничное, на что и время жалко тратить, но приходится.

– Черкиз, займись этим вопросом. Адрес смотри на обороте.

Он выложил на стол несколько фотографий.

– Это че за фриц? Фашист какой-то белобрысый.

– Точно фашист, – Черкиз даже нахмурился, может потому, что теперь немцы гораздо лучше украинцев живут.

– Русский один парень. Мешать он стал всем на белом свете. А это его тачка личная. Ты, Черкиз, пасти его должен и базары слушать, он должен с одним пареньком стыкануться, с журналюгой, вот ты их должен будешь вести двоих. А ты, Монгол, укоротишь им языки. По отдельности. Фриц у нас должен быть наркоманом. А второй, журналюга, когда дорогу переходит, никогда на светофор не смотрит. А это неправильно. Так не должно быть.

– А че они за фраера такие важные, что мы их будем пасти и убирать красиво, как в кино? – спросил Черкиз, буравя глазами Кекса, словно испытывал его на прочность взглядом.

– Козырным фраером надоело быть, Черкиз? Или квалификацию совсем потерял?

– Не пуржи, Черкиз, – поддержал Кекса Монгол. – Заказняк поступил. Будем работать, Кекс.

– Вот и работайте, – сухо ответил Кекс и, собравшись уходить, напомнил: – И смотрите, чтобы каналы не накрылись. Это на твоей совести, Черкиз. А о бабках после поговорим, когда результат будет.

«Не нравится мне Черкиз. Много базарить стал, – размышлял Кекс. – Может, он в курсах, что я под Фитилем хожу, а сам только притворяется, момента выжидает, чтобы самому под Фитиля стать? Но и Фитиль не лох. Не будет он Черкиза усиливать себе на погибель. Может, двоих прокинуть хочет? И меня и Черкиза? Монгол все равно не в теме, а просто исполнитель.

Охотников с нетерпением ждал того момента, когда наконец-таки жизнь станет по отношению к нему более благосклонной и вознаградит за все усилия разом. Он не без оснований рассчитывал, что с помощью документов, которые ему раздобыл Чуб, сможет сразу взлететь на вершину и стать скандально известным журналистом, а лучше скандальной известности для него не придумать. В глазах всего города он будет героем, защищающим всех от произвола властей и коммерсантов, и докажет, что те в сговоре и обманывают народ. Охотников на эти дни даже взял больничный. Он был настолько взбудоражен предстоящим успехом, что совсем не мог работать. Разве могла сравниться его нынешняя, будничная работа, какие-то статейки и краткие интервью, с тем, что его ожидает в будущем? Да, наверняка шеф, так любящий пожурить его за какую-нибудь промашку, заговорит с ним по-другому и предложит что-то серьезное, а он, Охотников, конечно же, откажется, потому что у него будет выбор работодателей, один лучше другого. И еще, это можно утверждать с полной уверенностью, Охотникова пригласят на телевидение. Он выступит на каком-нибудь злободневном токшоу, а там можно и тележурналистом стать. Он бы и с этой работой справился, потому что для телевидения его скандальная известность благоприятно скажется на рейтингах любой передачи. И все это, что даже представить невероятно трудно, зависит всего лишь от комплекта каких-то документов с печатью и штампами. Он докажет нечистоплотность этих компаний и, наверное, получит какую-нибудь престижную награду. Он расхаживал по своей однокомнатке, резко останавливался, подходил к окну и смотрел на столбы многоэтажек, горевшие во мраке светлячками окон, которые еще не догадывались, что еще пару дней – и он станет самой обсуждаемой личностью в Москве. Постояв у окна с закрытыми глазами, он взлохматил волосы рукой и неожиданно испугался, когда вдруг вспомнил, что завтра должен встретиться с Чубом.

Охотников занервничал и снял трубку, глянув опять в окно. «Вряд ли Чуб уже спит. Позвоню и уточню. А то, как работать начинает, так ему звонить нельзя, ненормальным становится. Тоже мне, работенка! Риелтором быть. Всю жизнь продавать и покупать. Вот интересно! Я практически уверен, что Женька начнет мне завидовать, когда я сделаю успешную карьеру. Наверное, слюной будет захлебываться, ведь карьеру я с его помощью сделаю. Будет потом на голове волосы рвать, что продешевил с документами и мог с меня содрать в несколько раз больше».

– Да… – голос Чуба звучал так недружелюбно, что легко можно было догадаться, насколько он был «рад» позднему звонку.

– Женька, это я, Игорь, – обрадовался Охотников и, прижав трубку к плечу, пробовал открыть портфель, где у него лежала записная книжка. Склерозом он, конечно, не страдает, но лучше пометить, а то потом может опять забыть.

– Какой Игорь? – не узнал его сонный Чуб. – Что тебе надо? Ты кто такой вообще и на хрен звонишь так поздно?

В голосе Чуба еще слышались остатки вежливости.

– Да это я, Женька. Сорри, что разбудил, это Игорь Охотников. Мы учились с тобой вместе. Я спросить хотел, а то тебе завтра на мобильник не дозвониться. С башки вылетело, где и когда мы с тобой встречаемся.

Чуб коротко выругался, что должно было означать, что он вспомнил Игоря, и разразился целым нецензурным спичем по поводу того, как нехорошо звонить ночью, когда все нормальные люди спят, а завтра их ждет трудный рабочий день. Но Игорь был из разряда тех личностей, кто не очень-то и задумывался о тактичности и считал, что все люди рады его видеть и готовы выслушать.

– Да ты! Мать твою, Охотников! Конченый ублюдок! Ты на часы смотрел? Или ты вообще по другому часовому поясу живешь? Или у тебя часов нет? Ты хоть врубаешься, который сейчас час?

– Извини, Женька, я просто решил, что лучше заранее уточнить. Ты же злишься, когда тебя от работы отрывают.

– Да при чем здесь это! – орал в трубку раздраженный Чуб. – Это тебя не касается, придурок. Завтра в четыре! В четыре! Ботанический сад МГУ! Запиши себе на лбу, дебил, и выучи наизусть!

И он положил трубку, что, впрочем, не смутило Охотникова, и он, улыбнувшись, словно удивлялся (бывают же такие нервные люди!), записал в ежедневнике время и место. «Натуральный псих! Я его разбудил! Подумаешь! – мысленно проворчал Игорь. – Я ему завтра десять штук привезу, как будто это надо только мне! Да если бы не я, он бы даже не догадался, что можно продавать информацию!»

Охотников пожал плечами и, посмотрев на часы, не ощутил никаких угрызений совести. Будто бы Чуб такой неженка, что его нельзя разбудить. Ничего страшного с ним не случится, поругается и заснет крепким сном. Все в понимании Охотникова шло в порядке вещей, а в том, что Чуб так неадекватно реагирует, повинны его характер и нервная работенка. Охотников, мысленно сравнивая себя с Чубом, пришел к весьма простому выводу: если раньше Чуб далеко оторвался вперед, то теперь у него есть вполне реальная возможность нагнать и перегнать Чуба, и не то чтобы он собирался конкурировать с Чубом, нет, просто он чувствовал какую-то гордость за себя и за всю журналистику, будто бы он уже внес значительный вклад в ее развитие.

Охотников лежал на кровати в темной комнате и глядел в окно, наблюдая за звездами, будто бы выжидал момента, когда погаснет одна из них. Мечты захватили его с головой, и Охотников, как будто пребывал в каком-то сне наяву, где он был главным действующим лицом и с ним все считались. Он заснул под утро, так и не раздевшись, с блаженным выражением лица.

Проснувшись к обеду, он вскочил как ошпаренный; спросонья ему показалось, что проспал встречу, и он, не поглядев на часы, метнулся в коридор, наскоро обулся, собирался уже заказывать такси, но, мимоходом взглянув на часы, остановился, помотал головой, словно сбрасывая дурман, и успокоился. Раньше, когда он работал в ночную смену и готовил ленту новостей, а потом спал до обеда, все равно ориентировался. А сейчас вскочил как ошалелый.

С этой и множеством других мыслей Охотников бесцельно слонялся по комнате, ограничившись на обед пачкой пельменей и ста граммами водки, чтобы отпустил мандраж перед встречей. Он все смотрел на часы, словно от его взгляда время должно было бежать быстрее. За час до встречи пораскинул мозгами и собрался облачиться в костюм синего цвета, не ношенный со времени окончания университета. Вешалку и чехол не страдающий аккуратностью Охотников швырнул в шкаф, а заношенный костюм с залоснившимися локтями примерил перед зеркалом и нашел, что он ему к лицу. Наспех отутюжил мятую рубашку, воротничок которой был отвратительно грязным, так как стирать рубашки Охотникову было некому, а сам он, откладывая столь незначительное дело, как стирка, не единожды оказывался в подобной ситуации и, искренне недоумевая, как же могло так получиться, что у него нет ни единой чистой рубашки, надевал грязную. Не будет же каждый встречный разглядывать его воротничок, чистый он или грязный. Охотников облачился в эту рубашку и затем попробовал завязать галстук. Завязать-то получилось, но узел был таким кривым, что возникало впечатление, будто ночью Охотников был на корпоративной пьянке и, хорошенько подгуляв, вернулся домой, попытавшись сохранить остатки вчерашнего презентабельного вида. Он совсем не привык носить костюмы и предпочитал им джинсы с майками и пуловерами, и теперь, так сказать, совершая последний генеральный смотр перед выходом, был разочарован, да вот только не решился переодеваться, так как время поджимало. Охотников крайне редко приходил вовремя, но опоздание на такую встречу – смерти подобно. Чуб же может разозлиться и уйдет, а Охотников останется со своими неосуществленными прожектами.

Он поймал возле дома бомбилу и хохотал над каждой шуткой радио. Шутки были плоскими, изъезженными, но Охотников все равно хохотал и, сам того не сознавая, сбрасывал посредством смеха свое нервное напряжение. Водитель попался понимающий и гнал так, что сам Михаэль Шумахер мог позавидовать. Когда ситуация на дороге казалась неразрешимой, он сворачивал во двор и пытался таким образом миновать пробки. Возвращаясь, наталкивался на очередную и тогда повторял тот же маневр. Охотникова швыряло из стороны в сторону, но он все равно не роптал и мысленно представлял картину предстоящей встречи.

Чуб, как человек, рассчитавший каждую мелочь и уверенный в том, что все произойдет так, как он и предполагает, в то время неспешно ехал по Кутузовскому. Настроение было превосходным. «С Охотниковым, наверно, только и можно видеться из-за денег. Надо бы уточнить, может, ему еще документы понадобятся, – подумал он. – Можно неплохо подзаработать. Напечатал на принтере документ, художник подкалякал там, где требуется, и все – десять штук готовы. Не знаю, как с другими, но с Охотниковым такой номер, по-моему, прокатывает на отлично».

Чуб, не изменяя своей привычке, приехал загодя, как приезжал всякий раз на важную встречу. Ничуть не удивился, что Охотников опаздывает, и, взяв портфель, вышел из машины. Вечер был теплым и приятным, и Чуб, смотревшийся странно в своем щеголеватом костюме рядом с входом в Ботанический сад МГУ, оглядывал прохожих беспечным взглядом, и нельзя было не поверить, что этот молодой человек, похожий на студента, ждет девушку на свидание. После семи минут ожидания Чуб ощутил прилив раздражения, как злился всякий раз, когда был вынужден задерживаться из-за нерасторопности других людей, и зашел внутрь. Подошел к терминалу, который выдавал билеты, собираясь купить квиток и вернуться в свое студенчество, когда он часто разгуливал по этому саду с разными там студентками, пил пиво и рассказывал им всякую ерунду, преследуя вполне очевидные цели. Он уже тогда был хитрым и четко знал, чего и как добиваться, и его знания нынче оказались аттестованы самой жизнью, раз живет он в благополучии и успешно строит карьеру. В этот момент сзади подскочил Охотников с радостной улыбкой и детским восторгом, как будто он искренне удивлялся, мол, я не думал, что ты уже меня ждешь.

Чуб красноречиво взглянул на часы и поднес их чуть ли не к носу Охотникова.

– Извини. Задержался. Я вот что прикупил. Посмотри, – распахнув пиджак, как какой-нибудь эксгибиционист, Охотников с гордостью показал бутылку водки. – Ты не любишь, а я выпью. Нельзя не отметить вехи своей карьеры.

Чуб взглянул на него с легким оттенком презрения и подумал, что Охотников ведет себя совсем как ребенок, потому и к жизни относится несерьезно, как к веселому приключению. Что с него взять, если он всему верит, совершает взбалмошные поступки и, наверно, воображает себя новоявленным Джеймсом Бондом.

Чуб вставил в купюроприемник деньги и заказал один билет. Охотников долго шарил по карманам в поисках денег, пока Чуб не расплатился и за него.

– Буду должен! – сказал Охотников, получив заветный квиток. – Я отдам тебе на днях. Думаю, что скоро у меня будут очень серьезные деньги.

Чуб оставил его возглас без комментария и ступил на песчаную дорожку Ботанического сада МГУ.

– Раз ты квасить собрался, – с брезгливостью заговорил Чуб, – то пошли к скамейкам. Учти, лишним временем я не располагаю. У меня есть только десять минут в запасе. Я должен ехать на важную встречу.

– Ты все время занятой. Тебя послушать, так ты и ночью работаешь.

– Ночью я сплю, а если бы не звонили разные… – Чуб сделал длинную паузу, подразумевая не совсем хорошее слово, – я бы спал еще лучше.

– Брось ты! Ничего страшного, – безмятежно откликнулся Охотников, усаживаясь на скамейку. – Я раньше ночами над лентой новостей работал. Совсем ночью не спал, а если и спал, то просыпался по несколько раз, и, как видишь, ничего, жив-здоров. Мимо шли прогуливающиеся и, окидывая взглядом Чуба и Охотникова, подозревали в них кого угодно, но только не успешного риелтора и заурядного журналиста и уж тем более не догадывались, что здесь свершается судьба Охотникова, которого с этого дня ждет совсем другая жизнь.

Чуб не спешил садиться и, чтобы убедиться в том, что скамейка не окрасит его брюки, провел по ней рукой, затем, оглядев чистую ладонь, тем не менее не рискнул и, достав газету из портфеля, постелил ее себе под задницу.

– Может, и тебе дать? – спросил Чуб, едва подавив издевку. Заметит или не заметит?

– Да я не такой барон, как ты! – весело заметил Охотников. – Могу и так посидеть, и ничего с моими брюками не станется. Скамейка здесь чистая, и краски нет. А у тебя, Женька, не обижайся, но настоящая паранойя. Сколько ты за костюм отдал, что так за него трясешься?

«Интересно, кто и где его воспитывал?» – размышлял Чуб, с пренебрежением оглядывая затасканный костюм Охотникова, словно купленный в одном из худших секонд-хендов города. Чуб, привыкший покупать одежду в брендовых бутиках, не признавал никакой другой одежды, и в этом его никто не смог переубедить.

– Не волнуйся, Игорек, за мой костюм. Пока «Все о строительстве» лежит под моей задницей, ты можешь быть спокоен.

Охотников не почувствовал себя оскорбленным и мучился нетерпением, то и дело поглядывая на портфель Чуба.

Чуб чуть ли не кожей ощущая, как нервничает Охотников, готов был продлить этот томительный момент до бесконечности. Нарочито медленно щелкнул застежкой, достал папку и вперился взглядом в Охотникова, мол, пришла и твоя очередь.

– Я принес деньги, – поспешил успокоить его Охотников.

«Он что, по карманам их распихал? – удивился Чуб. – Наверное, если бывает крайняя степень идиотизма, то ею может похвастаться Охотников. Хотя верно Эйнштейн говорил по поводу человеческой глупости. Наверняка в этом мире есть люди, которые тупее Охотникова, и на чьем-то фоне он будет выглядеть гением».

Охотников мало того, что распихал деньги по карманам, он еще догадался во избежание карманной кражи разбить всю сумму на небольшие доли. Чуб просто выпал в осадок. Он еще ни разу в жизни не встречал таких людей, как Охотников. Нет чтобы как все нормальные люди, привезти деньги в каком-нибудь неприметном портфельчике. Охотников же совершил подвиг Геракла. Часть денег он извлек из носков, потом снял одну туфлю, вторую, взял деньги оттуда, затем часть суммы достал из нагрудного кармана рубашки, внутренних и наружных карманов пиджака и в заключение опустошил карманы брюк.

Граждане, сидящие на соседней скамейке, с любопытством наблюдали за Чубом и Охотниковым, наверное видя в них валютчика и его жертву.

Охотников не уставал восхищаться своей предприимчивостью и фантазией, когда Чуб, в свою очередь, думал о более прозаических вещах, опасаясь появления ментов с последующим препровождением в отделение и осмотром портфельчика с набором фальшивых документов. А дальше как обычно – взяли при попытке сбыта поддельных документов. Срок Чубу назначат по совокупности, что, конечно же, может знаменовать собой завершение его блистательной карьеры и смену апартаментов на вполне скромное и тесное жилище с диетическим питанием и вполне предсказуемым досугом. Или такой вариант: по результатам личного досмотра ничего не обнаружено, а в отделение таких личностей не было, и все – тогда можно позабыть о десяти штуках.

Размышляя о подобном развитии событий, Чуб быстро спрятал деньги в портфель и, ощущая, как краска приливает к лицу, еле сдержался, чтобы не высказать Охотникову правду в лицо, кто он есть в этом мире и какая карьера может ожидать его в ближайшем будущем. Но больше его беспокоило другое: с самого начала их встречи неподалеку ошивался какой-то парень, активно изображавший из себя праздно шатающегося, что не очень-то у него получалось, и, глядя на его лицо, Чуб сделал для себя вполне очевидный вывод. Этот гориллоподобный парень никак не походил на романтика и очень смахивал на пацана. Или, может, это мент в штатском?

– Пересчитай на всякий случай деньги, а то скажешь потом, что я тебя обманул, – предложил Охотников, который, судя по всему, не замечал ничего вокруг, кроме этой вожделенной папочки с документами.

Чуб сделал вид человека, увлеченного разговором, но краем глаза продолжал следить за коротко стриженным парнем с хмурым лицом, не внушающим симпатии, а уж тем более доверия. Одет он был в синие джинсы и блекло-серую майку. Он раз все-таки прокололся и выдал себя, бросив в их сторону слишком пристальный взгляд, что могло означать для Чуба одно – их пасут. А чтобы в этом удостовериться, он предложил, к удивлению Охотникова, немного прогуляться по саду и передал папку ему в руки. Охотников кивнул и, не глядя себе под ноги, тут же, что и следовало ожидать, раскрыл папку и принялся беззвучно шевелить губами. Убедившись, что это и есть то самое ценное содержимое, он в порыве охватившего его восторга, что есть силы сжал руку Чуба.

– Никогда не забуду твоей услуги! Потом, через год-два, я думаю не позже, когда я буду вести какое-нибудь ток-шоу на ТВ, я приглашу тебя в студию как неизвестного героя, и ты расскажешь, как тебе было трудно достать эти документы. Для твоего пиара я скажу, что ты взялся за помощь бескорыстно.

– Давай вдоль пруда пройдемся. – Чуб прямо-таки чувствовал на своей спине взгляд. И этот взгляд приводил его в беспокойство, но он не оглядывался, чтобы не подавать виду, будто бы догадался. Вместо этого Чуб судорожно думал, как бы ему отсюда смыться и есть ли какой-нибудь смысл бежать к машине, в которой его могут ждать «гости», или, чего доброго, он взлетит в ней на воздух. Пока Охотников говорил, Чуб смотрел по сторонам, думая, как лучше поступить: «Метнуться через забор и в метро? Нырнуть в толпу и там затеряться? Но куда дальше? Меня могут ждать и дома! И я почему-то уверен, что пришли за мной. Да и не исключено, что и за Охотниковым. Только этому придурку я ничего сообщать не буду. Он все испортит, начнет башкой вертеть во все стороны. Нет уж, пусть сам спасается. Выходить через главный вход нет никакого смысла, сколько там этих пацанов, любителей Ботанического сада, я не знаю. Здесь один, а на входе я никого не видел. Вряд ли они такие дураки, чтобы отправить за мной всего одного человека».

– Ты чего задумался? Водку будешь?

Чуб машинально взглянул на бутылку водки, потом на Охотникова и, кажется, что-то понял.

– А знаешь что! Была не была! Дай-ка мне бутылку!

– Удивил! Удивил, Женька!

– Подожди меня здесь. Я тут одного своего знакомого приметил.

– Какой знакомый? – Охотников принялся озираться по сторонам, словно флюгер на ветру.

– Подожди здесь, – резко сказал Чуб и, держа бутылку водки в руке за горлышко, развернулся и направился к пацану, который делал вид, будто бы думает о чем-то серьезном.

– Извините, – вежливо обратился к нему Чуб, пока тот изображал из себя любителя природы и как будто не замечал его приближения.

– Да? – едва он повернулся к Чубу лицом, как тот со всей силы ударил его бутылкой по голове. В руках осталось одно лишь горлышко. Пацан рухнул словно подкошенный. Отбросив горлышко за ненадобностью, Чуб нагнулся и пошарил по карманам неудавшегося шпиона.

«Значит, все-таки за мной пришли. Мочить собрались», – с каким-то недоумением подумал Чуб и, перепрятав пистолет во внутренний карман пиджака, метнулся прочь от ничего не понимавшего Охотникова, который решил оказать пострадавшему первую помощь.

Илларион как можно тише захлопнул за собой дверь. Не желая обозначать свое присутствие, свет зажигать не спешил. «Профессия – вторая натура, – вздохнул Забродов. – кажется, у меня уже не должно быть поводов к беспокойству. Служба закончилась, и я свободен, могу заниматься своими делами. Но нет, все время в моей жизни что-то происходит, и я решаю чужие проблемы. Хотя в данном случае я не могу так говорить. Все-таки Аркадий был моим другом, и если бы я равнодушно отнесся к его смерти, то грош мне цена. Теперь я не могу отсиживаться, надо что-то предпринимать».

Илларион на всякий случай достал пистолет. Когда речь идет о собственной жизни, все остальное кажется пустяками и проблемы разрешаются по мере поступления. Забродов искренне полагал, что ничего страшного не случится, если в крайнем случае ему придется взбудоражить это болото несколькими выстрелами; совсем невесело будет, если он из-за чрезмерной тактичности и нежелания тревожить соседей станет холодным трупом и загадочная смерть Тихого так и останется неразгаданной. Такой вариант его не устраивал, потому он крался по-кошачьи, рассчитывая каждое свое движение, и ступал так тихо, словно был бестелесным призраком. Он уже в любом случае обозначил свое присутствие тем, что открыл дверь и проник внутрь, но дальше начиналась совсем другая игра. Если здесь есть киллеры, ждущие прихода незваных гостей, то он заставит их сообразить, что они имеют дело с профессионалом. Иллариона уже обрадовал тот факт, что он не натолкнулся на дуло пистолета прямо в коридоре. Не успел бы даже испугаться, как был бы готов. Подкинул бы Сорокину работенки, а подозреваемой по делу могла бы проходить и дочь Тихого, давшая Иллариону ключи от квартиры. Забродов поспешил отогнать эти мрачные мысли и пружинящим шагом залетел на кухню. Если бы кто-то и решил пошутить, притаившись за стенкой, то Илларион не оценил бы его чувство юмора, палец лежал на курке и сработал бы мгновенно. Кухонька была небольшая, окна закрыты ситцевыми занавесками, сквозь которые пробивался свет луны, наводивший Забродова на любопытную ассоциацию. Он почувствовал себя охотником за вампирами, которые должны прятаться где-то рядом и в лучших традициях хоррора появляться со спины и в самом неподходящем месте. Он сердито осадил себя: «С современным кинематографом скоро совсем свихнешься. Перестанешь различать, что происходит на экране, а что в жизни».

На кухне Илларион стал спиной к окну, осмотрелся, хотя и осматривать тут было особо нечего. За спиной окно, по правое плечо работающий холодильник, слева старая плитка, над ней прикрепленные к стене кухонные шкафчики. В самом углу раковина, а перед холодильником небольшой стол с двумя табуретками. Тут только и прятаться можно было под столом да за углом. Забродов принял решение осмотреть квартиру на наличие подозрительных субъектов.

Илларион выглянул в коридор, осторожно вышел из кухни и вставил ключ в замочную скважину верхнего замка. Забродов был уверен на сто процентов, что проникали в квартиру, заранее изучив график работы Тихого, и что пасли его не одну неделю и всю операцию тщательно планировали. Можно считать, что жене Тихого повезло, потому что в этой несчастливой истории она должна была быть первой жертвой.

«Если предположить, что им нужен был только Тихий, то квартира здесь чиста. Но есть вероятность, что те парни думают, что Тихий делился со своей женой некой информацией, и даже если он молчал, то наверняка они захотят избавиться от лишнего свидетеля. И еще очевидно, что это убийство – звено в какой-то сложной, непонятной для меня цепи. Инсценировку ради какой-то мелочи делать не будут. Сработали профессионалы, раз у Сорокина не было никаких доказательств. Денег Тихий одолжить никому не мог, ими распоряжалась жена, да и ни с кем он серьезно не ссорился, не выпивал. Одно дело, если бы бытовуха была, тогда все понятно. А так все очень и очень непросто, и я боюсь, что это дело не одного дня. Где Сорокин со своей законностью! Он – пешка, которую можно легко убрать с доски. Интересно, а кто я? Конь, ладья, ферзь или тоже пешка, что, дойдя до конца, окажется бесполезным ферзем, которого тут же пустят в расход?» – думал Забродов, оценивая обстановку. Под ногами была ковровая дорожка, и Илларион, тихо сняв ботинки, пригнувшись, словно взвалил на себя тяжелый мешок, двинулся по коридору. Давненько он не был в гостях у Тихого и смутно припоминал обстановку; многое изменилось за это время, столько воды утекло, что и вещи тут были совсем другие, которых он раньше не видел.

Вдруг Забродову показалось, что как будто кто-то так же тихо, как и он, ступил по полу. В таком случае позиция Иллариона была выигрышной; если кто-то там и ждет его в комнатах, то в такой ситуации немаловажную роль играет выдержка: кто первым не выдержит засады, тот и бросится в атаку. Забродов пожалел, что не взял с собой гранат. Отличное средство. Между прочим, любую крысу из укрытия выкурит. Правда, грохнуло бы прилично и квартире понадобился бы основательный ремонт, да и его бы засекли. Нет, это не Афган, где и гранату бросить можно, и автоматом прочесать местность, здесь тонко надо работать, осторожно. Вот, скажем, если света нет на этаже и ты приближаешься к квартире, где, по-твоему, может быть засада? Почему бы не проверить, нет ли там растяжки?

Но Илларион не успел ничего додумать, потому что в следующий момент, когда он собирался было переместиться к левому углу коридора и взглянуть направо, дверь туалета распахнулась и оттуда выскочил тип в черной маске. Их разделял лишь какой-то метр, и Забродов каким-то шестым чувством дернувшись вправо, подставил выстрелу левое плечо.

Киллер выстрелил. Илларион не успел ничего почувствовать и удивиться и, вместо того чтобы выстрелить в ответ, метнул пистолет нападающему в лицо, сам при этом уклоняясь в сторону. Тот, судорожно дернувшись, упал. Раздался неприятный хруст. Забродов поморщился: «Бывает же такая гадость. Осечка у сопляка вышла. Эх, ты, а еще киллером решил быть! Кто же самодельный глушак на «TT» накручивает!» Теперь Илларион не сомневался: больше убийц в квартире не было. Если бы работали профессионалы, они бы не позволили себе такой глупости, а этот сидел один и, кажется, со страху в штаны наделал. Забродов зажег в туалете свет и взглянул на черные болоньевые штаны убийцы с расплывавшимся на них мокрым пятном. Равнодушно взглянул на чернеющую лужу крови, маску с лица не сдергивал, а присел на корточки и глазами поискал свой пистолет.

«Что ж, бояться нечего. Просто мозги вытекли наружу. Хирурги с таким сталкиваются постоянно да еще орудуют своими скальпелями», – рассуждал Илларион, пытаясь успокоиться. Он увидел свой пистолет, залитый кровью, весь забрызганный остатками серого вещества. Одной рукой осторожно приподнял убитого за ворот, так что с раскроенного сзади черепа хлюпнуло что-то в лужу крови, а второй рукой взялся за рукоять пистолета. «Я мог бы в Австралии жить. Не хуже бумеранга метнул. Любой бы абориген позавидовал, – похвалил себя Забродов. – Не замечал я раньше за собой таких талантов. Разве что запачкался немного. Ну, это не беда, вытрем. А теперь, Забродов, можешь точно поставить себе двойку. Если бы не твоя реакция и не эта осечка, то ехал бы ты домой с огнестрелом в лучшем случае, а в худшем этот молодчик мародерствовал бы над твоим трупом».

Забродов подозревал, что соседи снизу и сверху не страдали глухотой, а прекрасно слышали, что здесь происходит, и, конечно же, как добропорядочные граждане, вызвали милицию. «Среди ментов вроде конкурс какой-то проходит, – подумал Илларион, – приехать как можно раньше. Так что надо мне поскорей сваливать отсюда, желательно через крышу. Жаль только, что квартиру не осмотрел. Но выбирать не приходится».

Быстрыми движениями Илларион обыскал покойного и в одном из карманов болоньевой куртки обнаружил мобильник. «Это не мародерство, Забродов, – сказал себе Илларион, – а чистой воды необходимость. Та ниточка, за которую можно и клубок распутать».

Забродов нацепил на ноги ботинки, выглянул в глазок и, не обнаружив никого на лестничной площадке, вышел и закрыл за собой дверь. Можно было не огорчаться, кое-какие результаты есть. Пусть вышло все как-то грязно и буднично, но ничего не поделаешь, Илларион попадал в переплеты и похлеще. Снизу он уже слышал топот и не сомневался, что шли по его душу. Все доказательства были при нем. Так сказать, раскрытая мокруха по горячим следам. Лучшего подарка для любого следователя, только вышедшего из стен университета, и не пожелаешь! Лучшего практического задания и не выдумаешь! Квартира с трупом, а рядом – Забродов со стволом, перепачканным кровью.

Илларион метнулся по лестнице вверх, на ходу спрятав ствол за пояс, а перчатки сунув в карман. Будет занятие на завтра – кровищу отмывать. Теперь ему было плевать, видят ли его. Три этажа вверх – и он на чердаке; если закрыто, придется взламывать, других вариантов не остается. Если он ментов перестреляет, то по полной программе дадут, тут и Федоров не поможет, и его славное боевое прошлое, а сдаваться Забродов не привык, да и обидно будет сидеть в ментовке, когда в руках имеется мобильник киллера. Это настоящий клад.

К счастью, выход на чердак был открыт, и Илларион благополучно выбрался на крышу, поискал глазами и увидел неподалеку протянутый кабель белого цвета. «Извините, господа компьютерщики. Обстоятельства вынуждают, – мысленно попросив извинения у неизвестных любителей виртуальных просторов, Забродов достал из кармана ножик с выкидным лезвием. Нож он всегда носил с собой, очень полезная штука, между прочим, особенно тогда, когда знаешь, как с ней обращаться. Вот и нож сейчас пригодился. Илларион ловко отрезал приличный кусок кабеля с метр длиной и завязал узел, где должен был быть навесной замок, да так, что только разрежешь, а не распутаешь. Затем спрятал нож и побежал по крыше, чтобы выйти через подъезд-два незамеченным.

На одной двери был навесной замок, и Забродову в какой-то момент стало не по себе: а если и на остальных дверях навесные замки, то что прикажете делать? Как вниз спускаться? Или оставаться куковать здесь, пока менты не прибегут и не возьмут его чистеньким? Но последняя дверь оказалась открытой. Забродов заставил себя остановиться и отдышаться, чтобы зайти на чердак как спокойный гражданин, думающий о своих повседневных проблемах, а не о том, как смыться с места преступления. Единственное, что расстраивало Забродова, – это то, что машину придется оставить, потому что светиться там ему нет никакого резона. Неизвестно, может, кто-нибудь из жильцов его узнает в лицо, и ему доведется очутиться в шкуре подозреваемого, потому что Сорокин не давал согласия на его эксперименты и на водворение справедливости тем более, а значит, не станет и отмазывать.

Забродов спокойно спускался по лестнице, предпочтя отказаться от лифта, который был для него сейчас опасной роскошью. По лестнице все-таки надежнее было, в случае чего был простор для маневра, а что в лифте? Зажмут, как крысу, и будет стоять под прицелом, пока у какого-нибудь особенно впечатлительного мента не дрогнет рука. Сколько таких случаев было, когда нервы не выдерживают и стреляют в безоружных пленных. Может, за ним уже и хвост есть, но на всякий случай он за собой выход на чердак узлом из кабеля перевязал. «Куда уж ментам развязать с первого раза! – усмехнулся Илларион. – А ножиков они с собой не носят, силенок не хватит у салажат. ГРУ веников не вяжет». Забродов, сохраняя поразительное хладнокровие, доставшееся ему в качестве профессионального наследства, спустился на первый этаж прогулочным шагом. В двухстах метрах стояла машина скорой помощи и толпились зеваки. «Оперативно, – подумал Забродов и, сунув мерзшие руки в карманы, неторопливо зашагал в противоположную сторону. – Странно, меня только что собирались убить, и я убил, хотя не собирался этого делать, а такое ощущение, как на боевом задании. Может, рано было на пенсию уходить?» Но на этот вопрос Илларион так и не нашел вразумительного ответа, несмотря на то что задавал его себе тысячи раз и было достаточно времени все обдумать и передумать.

Сорокин безвылазно сидел в своем кабинете вот уже третий час. Были кое-какие дела, но опытный полковник позволил себе передохнуть, предчувствуя, что скоро начнется заваруха, в которой он, Сорокин, будет одним из главных действующих лиц. Спектакль будет происходить на фоне тюремных декораций, в разговорах с колоритными персонажами, каждый из которых имеет впечатляющую историю криминальных приключений или готовится с честью войти в когорту наиболее опасных преступников. Раньше, когда еще только учился на следователя, Сорокин создал образ эдакого борца за справедливость, стража законности и защитника поверженных и обездоленных, представителя государственной силы с широчайшими полномочиями, которые на поверку оказывались формальными, если начальник или прокурор отчего-то начинали давать задний ход. Так вот, Сорокин вообразил, что как закончит университет и начнет карьеру следователя, так с его легкой руки самые главные злодеи Москвы окажутся за решеткой и он будет ревностно блюсти интересы службы. Но все вышло совсем по-другому. Начав работать, он столкнулся с суровыми реалиями, где его, молодого стажера, так загрузили работой, что он не успевал разгребать дела. Сроки поджимали, начальник к себе дергает: доложи, Сорокин, как результаты. И кричал начальник на Сорокина так, что тот, помрачневший, долго курил сигареты в своем кабинете, чтобы хоть как-то прийти в себя. Да и покурить времени особо не было. Только с одним отморозком допрос закончишь, выжатый как лимон сидишь, а тут другого допрашивать надо, бумаги оформлять, прокурору писать. Вся жизнь проходила в какой-то бумажной круговерти, и чем больше начинаешь разгребать, тем сильнее давят со всех сторон, тем начальник злее. Со временем Сорокин дошел до того, что озлобился на всех подозреваемых и обвиняемых. Плевал он на их крокодиловы слезы, просьбы детей и семьи, карал их за то, что разочаровался в справедливости и идеалах своей службы. И так ему стало тошно, так паскудно, когда за день с нормальным человеком не встретишься, что стал он по полной душить этих гадов, без всякого снисхождения. С какой стороны ни подступись, нет в его службе ничего хорошего. Он, словно дворник, сметает отбросы общества в тюрьмы. Общество, между прочим, их и породило, и Сорокин исправляет ошибки общества, а оно ему все новых преступников подкидывает.

Пил Сорокин от безысходности, не мог ничем другим заниматься, нигде себя больше не видел, а служба до тошноты доводила. Только и забывался тем, что водку глушил. Да и взятки Сорокин не любил брать. Конечно, приходилось иногда брать; когда понимал, что с такими людьми связался, что и самому слечь можно, тогда и соглашался.

Сейчас Сорокин сидел за столом в своем кабинете, закрыв все папки с текущими делами и глядя в одну точку – на аквариум, наблюдал за рыбками, чтобы немного отвлечься. В последнее время что-то совсем не везло на дела, которые было бы интересно довести до конца. Так, скукотища, в основном бытовые убийства, кражи, разбои, все типичное, повторяющееся изо дня в день, а когда-то, еще не так давно, интересные дела были. «Вот именно, что были, – мрачно ухмыльнулся Сорокин. – Докопался до самого интересного, и ларчик прикрыли. Все, хватит, сказали, Сорокин, слишком много знаешь. А потом сами же о коррумпированности госаппарата говорят, аппаратчики сраные».

Сорокин снял пиджак, повесил его на спинку стула, сел, подложив руки под подбородок, и задумался. Десять лет он уже сидит в этом кабинете, до полкана дослужился, а дальше ни-ни. Сорокин в который раз уже подумал о деле Тихого. Засело оно в его сознании как заноза, такое чувство было, что не доглядел что-то, мог бы еще как-то поднапрячься. Сомнительно, чтобы там инсценировка была, в такие сказки Сорокин не верил. Однако нашел же он там на лестничной площадке кусочек клейкой ленты, обыкновенный кусочек, отправил его на экспертизу, все совпало, выяснилось, что этим кусочком был заклеен рот Тихого. И какое же интересно может быть самоубийство, когда человек сам себе на рот ленту наклеил, а потом повесился. Это что, для того, чтобы громко не хрипеть? Сорокин так и заявил своему начальнику, а тот возьми и отстрани его от дела. А раз начальник отстранил, то прокурору жаловаться тем более не следовало, они всегда заодно. А узнает начальник, что Сорокин капает на него потихоньку, – устроит ему «сладкую» жизнь. И вот Сорокин теперь по уши завален кражами и грабежами, а то дело так и не расследовано, хотя можно было покопать глубже… И он бы раскопал, имелись кое-какие соображения, но его отстранили. Интересно, сколько на этом начальник лаве поимел? Сорокин знал, что его начальник не наивный студент и сам все прекрасно понимает, но тем не менее для чего-то прикинулся дураком и осадил Сорокина. Наверняка делает, как сверху велят.

Закипел чайник, Сорокин медленно поднялся, потянулся, устав от долгого сиденья, бросил ложку кофе в чашку и залил крутым кипятком. Кофе он пил простой, чертовски крепкий; за день как три кружки высадит, так потом всю ночь спать не будет, тем более что у него сегодня дежурство. Разве что отлучится вечером на Патриаршие, чтобы встретиться с Забродовым. Давненько не виделись. Они скорее не друзья, а хорошие знакомые, но все равно увидеться стоит, все-таки воюют по одну сторону баррикад.

«Хорошо бы, если б я как Забродов мог, – с завистью подумал Сорокин. – Не сознается какой-нибудь гад, а я его повоспитываю, как Илларион, и он все начистоту выложит. Только жаль, нельзя мне такими методами пользоваться. Это Забродов может и по морде заехать, и выстрелить, он на все способен. Что ни говори, как ни сравнивай, а все равно такой, как Забродов, десять ищеек переплюнет. Забродов плюнет на все процессуальные сроки и возьмется за дело так, что результат обязательно будет. Ему так можно, а мне нельзя. Где тогда справедливость? Или моя работа изначально неблагодарная? По-другому и быть не могло, а я, дурак, не догадывался, когда шел.

Он снова задумался о своей жизни, отключившись от служебных дел, как задумывался всякий раз, когда курил или пил кофе. Хотя все равно не всегда получалось, особенно когда ведешь серьезное дело, а против тебя матерый волк. Иногда целый день только и думаешь о работе, даже заснуть не можешь, как все нормальные люди, а только без толку с одного на другой бок переворачиваешься и размышляешь, как расколоть волчару, отъявленного рецидивиста. Иногда срок задержания заканчивался, и он отпускал преступника. Такие случаи были в его обширной практике, когда Сорокин не мог ничего откопать и был вынужден отпускать гада, а коллеги еще подтрунивали, сволочи. А как обидно было потом, когда его во второй раз брали и твой коллега всем хвастался, что у Сорокина, мол, кишка тонка, а я справился. Тяжело переживал Сорокин такие неудачи, очень тяжело, и всю свою злость переносил на других.

Сорокин выпил одну чашку кофе, устало зевнул и с тоской подумал, что сегодня придется бодрствовать. Мысли текли неспешно, даже как-то вяло, словно в какой-то переходный момент своей жизни Сорокин решил, что много думать вредно и что это приводит к плохим последствиям, как уже не раз доказывал его личный опыт. Почему-то не всегда его инициатива находила отклик у начальника, а чаще наоборот, когда тот советовал не заниматься изобретением велосипеда, а вместо этого лучше разобраться с глухарем.

«Да, кстати, с чего это ты решил, что мог бы чем-то другим заниматься в жизни? – Сорокин задал себе этот вопрос, от ответа на который зависело его дальнейшее настроение. – Может, там бы тоже завыл от скуки и думал бы, что вот, дескать, хорошо сыскарем быть, распутывать интересные дела, жизнь какая у них насыщенная и с приключениями. Думал бы о всякой этой романтической ерундистике и жалел бы, что променял свою жизнь на подсчет цифр, чертежи, рутинный труд с утра до вечера и затхлое существование. Так что, Сорокин, держи хвост пистолетом. Выходит, что это твоя судьба. А от судьбы, как известно, не убежишь, везде тебя достанет. Так что будь сыскарем, души этих гадов и лучше радуйся, что сам не пополнил их ряды, не стал каким-нибудь ублюдком, который мать за пенсию лупит или за мобильник кирпичом голову крошит. Делай свое дело и не жалуйся. Кто-то ковыряется с цифрами, кто-то тела и души врачует, а ты на судьбу человека тоже влияешь, причем значительно».

На следующий день Забродов проснулся поздно и сразу же почувствовал, как ломит спину. Все-таки не в его возрасте бегать от ментов по крышам многоэтажек, раньше бы и по канату легко спустился, хоть с небоскреба, а теперь силы не те, да и рассудительности прибавилось. Если в экстремальных случаях начинаешь много рассуждать – пиши пропало, сработает инстинкт самосохранения, и тогда пугаешься и подстраховываешься, и уж точно в таком случае ничего хорошего ждать не приходится. А когда не раздумываешь и действуешь наверняка, то вытворяешь такие чудеса, что потом сам себе удивляешься. После пробуждения Забродов еще долго валялся в постели, не находя сил подняться. Когда же решил подняться, выяснилось, что разогнуться, мягко говоря, трудно, что привело Иллариона в некоторое замешательство, учитывая тот факт, что предстояла важная встреча с Сорокиным. Вдобавок Забродов вспомнил, что его машина до сих пор находится на Джанкойской. Остается ловить бомбилу, потому как такси не дождешься, а в общественном транспорте сердобольные граждане так надавят и нажмут, что там и сляжешь со своей спиной. Третья же мысль добила Забродова окончательно.

«Интересно, что там думает дочь Тихого по поводу всего этого? Женщины – существа ненадежные, – с тревогой думал Забродов. – Никогда не знаешь, что они могут выкинуть. Сегодня она тебя расцеловывает, готовит, стирает, а завтра ляпни что не так – скалкой зубы повыбивает или сковородой запустит так, что голова звенеть будет. Шутки шутками, а не смешно, потому что во всех этих народных историях есть правда. Дыма без огня, как известно, не бывает. Так что она может выкинуть? Не может быть, чтобы все СМИ не раструбили о произошедшем. Можно состряпать целый мистический сюжет. Скажут, что в квартире покойника произошло очередное убийство, опустят некоторые детали и ляпнут, будто бы покойник мстит за свою смерть. И пошло-поехало. Начнут журналюги копать, и будет очередная тема для обсуждения».

Илларион все же заставил себя подняться, потому что не дело ему, бывшему вояке, валяться в постели, как раскисшая барышня. Подъем с кровати дорогого стоил Иллариону. Как кирпичом по спине отрикошетило, он даже перекосился, как девяностолетний дед, и пошел искать лекарства, которые вроде бы где-то должны были быть, но, где именно, Забродов не знал, потому что не привык ими пользоваться. Однако теперь был как раз тот случай, когда без мази не обойтись, иначе точно пора записываться в пенсионеры и ковылять в поликлинику. «Совсем грустно, – подумал Илларион, копаясь в картонной коробке из-под обуви, где привык хранить лекарства. – Никакой мази и в помине нет. Это что выходит, меня впервые так прихватило? Только аскорбинка есть, от головы, живота, несколько шприцев, бинт, йод. А от спины нет, как назло. Вот непруха, Забродов. Тебе с Сорокиным встречаться, а ты разваливаешься на запчасти».

Забродов не привык хандрить, но тут растерялся. Бывают же в жизни такие досадные случайности, когда он мог вчера стать трупом, чудом спасся от ментов, а спину застудил. Илларион, осознавая, насколько бесполезно тратить время на подобные размышления, все равно думал о том, где его могло так просквозить. Надев брюки и набросив на плечи рубашку, он щелкнул пультом от телевизора. Там как раз рассуждали о том, что могло произойти вчера в квартире на Джанкойской, в которой ранее проживал гражданин Тихий со своей семьей, и с какой целью там мог очутиться тридцатитрехлетний, ранее судимый гражданин Елунов, больше известный по кличке Карась. Дальше ретивые граждане, как и не сомневался Илларион, делились своим мнением о происшедшем и твердили в один голос, что там кто-то был и преступник убежал наверх.

«Ну ничего, – успокоился Забродов, досмотрев сюжет до конца. – Судя по всему, было так темно, что никто из этих граждан не запомнил моей внешности. А еще твердят, что темнота – друг молодежи. По факту убийства возбуждено уголовное дело. Пусть возбуждают и строят свои версии, это уже прерогатива собратьев Сорокина, а мое дело – позавтракать».

Забродов задумчиво глядел в окно, дав себе несколько минут для полного пробуждения. Весь двор был засыпан снегом, и создавалось такое впечатление, что все сидят по своим домам, будто бы сегодня Новый год. Илларион долго бы стоял в состоянии вялой задумчивости, но увидел знакомую машину, въезжавшую во двор.

«Наверное, так парковаться умеют только женщины, – подумал Забродов, не без смеха наблюдая, как упорствует Катя, пытаясь поставить машину параллельно бордюру, давая то передний, то задний ход. – Кстати, иногда нет ничего зазорного в том, чтобы обратиться за помощью к женщине. Или ты готов ходить согбенным, как старец, но зато оставаться гордым?» Илларион решил созорничать, как мальчишка, и, распахнув окно, ловким движением руки сгреб снег и слепил увесистый снежок. Забродов мысленно поторапливал Катю и сердился, что она никак не выходит из машины. Когда же она, держась одной рукой за приоткрытую дверцу, с озабоченным выражением лица оглядывала каблук левого сапога, Илларион изловчился и метнул снежок, который угодил точно в цель, так как Катя в следующий момент испуганно дернулась и принялась озираться по сторонам. Забродов заливисто хохотнул. Быстро слепил новый снежок и снова метнул в Катю. На этот раз она сообразила и, подняв голову, наградила его нелестным высказыванием:

– Дурак ты, Илларион! Я же могла упасть! Ты напугал меня!

– Неужели ты разучилась играть в снежки? Или у тебя с этой игрой связаны неприятные воспоминания?

– Кажется, кто-то учил меня не стоять в одном халате на улице, – с насмешкой начала Катя. – А сейчас минусовая температура. А ты стоишь в распахнутой рубашке, с болтающимся ремнем и расстегнутой ширинкой.

Забродов смутился так, как никогда не смущался в своей жизни, разве что однажды он попал в более неловкое положение, забыв закрыть дверь в свою квартиру, и принял вошедшего Федорова за лазутчика, едва не применив к нему болевой прием, способный лишить трудоспособности на несколько недель, а то и месяцев.

Илларион отошел от окна и только принялся застегивать брюки, как тут же на кухню влетел снежок, слишком увесистый для того, чтобы его могла слепить женщина. «Вот тебе и на, Забродов, – с растерянностью подумал Илларион, отряхиваясь от снега. – Какие женщины пошли!»

Он осторожно выглянул в окно, и следующий снежок угодил в настенные часы, да так метко, что те рухнули и послышался звон разбитого стекла. «Душманы так метко не стреляют», – заметил про себя Забродов. Показываться в оконном проеме в третий раз он не решился.

– Я сдаюсь! – крикнул он и в подтверждение своих намерений помахал кухонным полотенцем. – Обещаю, больше не буду! Зайди, пожалуйста, ко мне!

«Эти женщины склонны придираться к мелочам, – подумал с ворчанием Забродов, застегивая ремень и рубашку. – Такое с каждым мужиком случается. Только хорошо, когда этого никто не видит. А она так бесцеремонно заявила об этом, сама-то не смутилась, а как будто хотела увидеть мою реакцию».

Илларион присел на корточки и с расстройством взглянул на сбитые со стены часы. Он бы так не расстраивался, если бы часы были обыкновенными, подумаешь там, но эти часы были подарком Пигулевского, и было им лет сто, а погибли совсем банально – от руки женщины, метнувшей снежок. «Вот так и меня она погубит! – проворчал Забродов, оглядывая то, что осталось от часов, и приходя к выводу, что теперь лучшее для них место – ближайший мусоропровод. Под ногами хрустело стекло, часы развалились, как будто были склеены самым дешевым клеем, и весь механизм рассыпался на запчасти. Конечно же, Илларион не мог совершить столь варварский поступок и выбросить часы в мусорный ящик, это он так в сердцах подумал, а поостыв, собрал совком оставшееся от них крошево. Есть такие умельцы, что из ничего тебе любую вещь сделают, вот к ним-то и надо идти.

В дверь позвонили, и Илларион пошел открывать, стараясь сохранять самообладание, хотя очень трудно было идти разогнувшись, так и хотелось растянуться на полу, где придется. «Прихватило в самый неподходящий момент, – с отчаянием подумал Забродов. – Мне еще столько дел делать, а я тут еле хожу».

– Привет, Илларион! Как я тебя? Ты даже пощады запросил! – сказала Катя, проходя в коридор, словно в свою квартиру. Сразу разулась и прошла в комнату. – Не удивляйся, у меня сегодня чудесное настроение, так что можешь считать, что твоя шалость сошла тебе с рук.

– Ты мне, между прочим, старинные часы разбила. Им было почти сто лет, а теперь вот не знаю, оживут они или станут обыкновенным хламом.

– Не будь Плюшкиным, Илларион. Старина – это хорошо, но, по-моему, гораздо лучше сходить в музей, чем собирать ее дома. Я в голову тебе целилась, чтобы охладить немножко, но рука дрогнула, вот так и получилось.

– Лучше не бывает, – заметил Забродов. – Интересно, как бы ты отреагировала, если бы я разбил зеркало или стекло в твоей машине?

– Как на обыкновенное хулиганство. Наверное, не так спокойно, как ты. Можешь считать это комплиментом. – Катя вела себя так, словно заранее подготовилась к встрече с Забродовым и была готова ответить на его любой вопрос.

– Ладно, опустим. Я сам виноват. Смотрю, ты приехала и паркуешься, дай, думаю, пошучу.

– К твоим шуткам невозможно привыкнуть. – перебила его Катя. – Интересно, есть ли люди, которые могли бы оценить их по достоинству?

– Это тоже можно считать комплиментом? Да, кстати, мне понадобится твоя небольшая помощь.

– Хм, – Катя посмотрела на него оценивающе. – А что мне за это будет?

– А ты, оказывается, не такая простая, как я думал. А меня еще обвиняешь в отсутствии чувства юмоpa! – упрекнул ее Забродов, еле сдерживаясь, чтобы лицо не скривилось в болезненной гримасе. Правда, от Кати трудно было что-то скрыть.

– Ты совсем не понимаешь женщин! Я только пошутила, а ты принял мои слова всерьез! Я самая настоящая альтруистка! Что с тобой происходит, Илларион? Ты сидишь в кресле с таким выражением лица, как будто что-то умалчиваешь, прячешь от меня. Ну-ка сознавайся, я хоть и будущий психолог, Илларион, но с таким удивительным человеком, как ты, сталкиваюсь впервые. Твои поступки труднопредсказуемы.

– А вот это уже точно комплимент. Наверно, нет ничего худшего в характере человека, чем предсказуемость. Всегда должна быть какая-то тайна.

– Не обольщайся, Илларион, я еще могу изменить свое мнение. Мое настроение переменчиво, как погода, так что говори, пока я на тебя не рассердилась. И кстати, что-то ты забыл о своем гостеприимстве, не предложил мне выпить даже чаю.

«Ну и дурак же ты, Забродов, – обругал себя Илларион. – Забыл о такой важной мелочи. Действительно, мог бы и чаю предложить».

Тут Илларион прокололся, позабыв о застуженной спине, резко поднялся с кресла, собираясь с готовностью проштрафившегося официанта бежать на кухню, но лицо его исказилось гримасой боли, и он опустился назад.

– Илларион, что с тобой? – Катя всполошилась, вскочив со своего места. – Тебе плохо? Где лекарства? Я вызову «скорую»!

– Да у меня не приступ, – проворчал Забродов, к которому вернулся дар речи. – Спина побаливает немного. Я застудил вчера. А сегодня выяснилось, что у меня нет ни одного тюбика мази.

– А еще решил поиграть со мной в снежки! – упрекнула его Катя. – Открыл окно, как будто на дворе лето! Я сбегаю к себе за мазью и натру тебе спину, и даже не вздумай возражать.

Забродов хотел было поблагодарить ее за заботу, но она уже умчалась.

«Не женщина, а ураган, – подумал Илларион. – Какая она? Я так и не понял за это время. Она все время какая-то разная. Но если рассуждать трезво – тебе, Забродов, с ней повезло. Знакомство ваше еще шапочное, а она уже преспокойно сидит в квартире у незнакомого мужчины, пьет у него чай и бежит за мазью, чтобы натирать ему спину! Она тебе доверяет. Главное – все не испортить».

Катя вернулась так быстро, что Забродов даже удивился; он бы, наверное, с полчаса искал лекарство, а она управилась мгновенно, словно тюбик с мазью лежал у нее под самым носом.

– Ложись на кровать и снимай рубашку, – строго приказала она, и Илларион подчинился.

– Можешь мне еще и массаж сделать. – Забродов расслабился и, наверное, чувствовал себя как шейх, над которым хлопочут наложницы.

– Это еще надо заслужить, – сказала Катя, втирая мазь, неприятный запах которой уже распространялся по квартире. – Ты меня сегодня сильно напугал! Ты хоть подумал, что со мной могло случиться, если бы я упала из-за твоего дурацкого снежка?

– Я подумал только после того, как кинул, – честно признался Забродов.

– Вот видишь! Напугал меня до смерти, а еще хочешь, чтобы я тебе массировала спину. У тебя и так достаточно привилегированное положение, учитывая то, как долго мы знакомы, так что будь благодарным хоть за это.

– Я благодарен, – ответил Забродов и, подумав, добавил: – Только у меня к тебе будет еще одна небольшая просьба.

– Твоей наглости нет предела, Илларион. Но так и быть: говори. Пока ты больной, я могу пойти на кое-какие уступки. Только учти: это явление временное и постоянно так продолжаться не будет. Я женщина, и за мной требуется уход, а ты мне даже чаю не предложил выпить, хотя знал, что я только что с улицы и замерзла.

«Теперь она меня этим чаем всю жизнь будет попрекать, – с тоской подумал Забродов. – Вот сделай что-нибудь хорошее тысячу раз, так никто и не вспомнит. А сделай один раз что-нибудь не так, потом хлопот не оберешься».

Но Катя его опередила.

– Даже и не думай, Илларион. Если хочешь, чтобы я была для тебя полевой кухней, то не выйдет. Я совсем не умею готовить, точнее, я умею готовить, но просто не хочу чувствовать себя домохозяйкой и стоять за плитой. Максимум, на что ты можешь рассчитывать, – это что я схожу в магазин…

– Да я… – попробовал было прервать ее эмоциональный спич Забродов.

– Даже не проси, Илларион!

– Ладно, – неожиданно согласился Забродов. – Ты права. Я поеду куда-нибудь перекусить…

– Куда ты собрался? – возмутилась Катя. – У тебя болит спина, и тебе надо находиться в тепле, иначе эта мазь не подействует. И надень свитер.

– Мне надо забрать свою машину и подъехать на одну важную встречу. Я уже рискую опоздать.

– Ты в своем уме?! Какая машина и встреча! Ты же окончательно сляжешь! Илларион, не притворяйся и лучше скажи, чего хочешь. Ради тебя мне придется поступиться своими принципами. Я могу приготовить только самые простые блюда.

– Да не в готовке дело! – возразил Илларион. – Мне действительно надо на встречу!

Тут Катя разозлилась и налетела на него так, что Забродов молчал, не зная, что и возразить. Она отчитывала его так мастерски, что такого ему не доводилось услышать и за долгие годы службы.

– Ехать он собрался! Хочешь свалиться посреди улицы! Думаешь, мальчик! Побежал – и все пройдет! Илларион, не будь таким глупым! Ты же не пройдешь и ста метров! А как ты собрался вести машину?

– Но я же не буду лежать так целую неделю, – попытался защититься он. – У меня есть дела.

– Это безответственность! – упрекнула его Катя. – Наплевательское отношение к собственному здоровью!

Катя покипела еще некоторое время, а потом неожиданно смилостивилась:

– Ладно, Илларион. На встречу ты не пойдешь. А вот твою машину я, так и быть, заберу. Только ты мне скажи, где она находится.

– На Джанкойской, четыре… – сказал Забродов, чувствуя радость, потому что он одним выстрелом убил двух зайцев. Во-первых, не пришлось посвящать Катю в свои дела и лишний раз светиться на Джанкойской, а во-вторых, на встречу с Сорокиным он все равно пойдет и в случае крайней необходимости позаимствует ее авто.

– Это где? Что ты там делал? Я такую улицу в первый раз слышу!

– Я там с другом встречался, – уклончиво ответил Илларион. – Мы немного погудели, только я вот не рассчитал и немного перебрал.

– Пьяница! – тут же упрекнула его Катя. – Ты мне хоть объяснишь, как туда проехать?

– Конечно же, объясню, – кивнул Забродов и уже собрался было сказать ей, как тут зазвонил его мобильник. Катя с готовностью прислуги поднесла ему трубку, предварительно взглянув на дисплей.

– Илларион? Это вы? С вами все в порядке? Я перепугалась, честное слово! Я сегодня в новостях смотрела! Какой ужас! – Забродов слегка отставил трубку от уха и, сохраняя невозмутимое выражение лица под пристальным взглядом Кати, задумался, чем же могла быть вызвана его неожиданная популярность у женщин. Разве в их глазах он выглядит супергероем? Или это просто его фантазия, будто к нему проявляют такое внимание, а на самом деле все по-другому.

– Все хорошо. Спасибо за беспокойство. Я жив и здоров. Только спину немного прихватило, но это не страшно.

– Если это важно, можете держать у себя ключи, сколько понадобится.

– Спасибо. Я думаю, они мне еще пригодятся. Вы ездили туда?

– Нет! Ни за что туда не поеду!

– И правильно делаете, не надо туда ездить. Так будет лучше для вас.

«В последнее время мне стало везти на умных женщин, – подумал Забродов. – Не задает глупых вопросов и остерегается необдуманных поступков. Значит, на этот счет я могу быть спокойным».

– Выздоравливайте, Илларион!

– Спасибо. Если узнаете что-то важное, звоните в любое время суток. И будьте осторожны.

Дочь Тихого завершила вызов, и Забродов задумчиво глядел на дисплей, размышляя о том, как же действовать дальше.

– Это кто тебе звонил? Голос такой приятный, женский… – с подозрением спросила Катя, во время разговора не спускавшая с Забродова настороженного взгляда, а все потому, что услышала в трубке женский голос.

– Так, знакомая одна.

– Что-то у тебя полно друзей и знакомых, а как спину прихватило, так помочь некому.

– Ты ревнуешь? – усмехнулся Забродов.

– Ты неисправимый хам, Илларион! Теперь я знаю, чем благодарят мужчины! Хамством!

И она, картинно поджав губы, что могло означать крайнюю степень обиды и то, что она действительно ревнует Забродова, удалилась, ничего не спросив напоследок, может быть нарочно, чтобы Илларион посомневался, выполнит ли она его поручение.

Забродов, выглянув в окно, видел, как она вышла из подъезда, и только тогда принялся переодеваться. На встречу с Сорокиным он немного опаздывал и мог приехать вовремя только при соблюдении одновременно двух условий: если не будет пробок и быстро попадется лихой бомбила.

«А спина и вправду болит, – поморщился Илларион, ощущая, как по спине расходится тепло от растертой мази. – Хотя все равно стало легче. Катя наверняка разозлится, что я все-таки ее не послушался и уехал, но я оставлю ей записку, а когда буду возвращаться, куплю букет цветов и бутылку хорошего вина. Ей это должно понравиться». Перед тем как выходить, Забродов обнаружил неприятность, которая грозила обернуться катастрофой. Катя то ли намеренно, то ли случайно закрыла его в квартире. У него где-то был еще второй комплект ключей, но где именно, он не помнил, а искать их в квартире и перерывать все вверх дном очень не хотелось. Спускаться через окно по бельевой веревке Забродов тоже не собирался: этим он привлечет ненужное внимание прохожих, да и с его побаливающей спиной такой спуск может оказаться фатальным.

«Позвонить, что ли, Сорокину и сказать, что встреча отменяется из-за того, что его закрыла дома соседка? – размышлял Илларион. – На смех поднимет! Скажет, с каких это пор ты стал бабником?»

Забродов заскрежетал зубами от безвыходной ситуации. Но все же решение нашлось. «На время переквалифицируюсь в домушника, – решил Илларион. – Дверь в свою квартиру взламывать не воспрещается. К тому же нужно освежить навыки. Практика все-таки необходима».

Для Забродова всегда было проще найти спрятанный в тайнике пистолет или набор отмычек, чем, скажем, вспомнить, где лежит второй комплект ключей или что у него находится в холодильнике. Эти повседневные мелочи как-то быстро вылетали из его головы, и он ничего не мог с этим поделать.

Илларион вернулся в комнату, отсчитал третью полку сверху, восьмую книгу слева и, бережно достав раритетное издание Макиавелли, сунул руку в освободившееся пространство, осторожно подвигая книги по направлению к себе. Наконец он нащупал на стенке слегка выдающееся пространство и легонько нажал рукой. Крышечка легко скользнула, и он просунул руку в углубление, извлекая оттуда небольшой футлярчик, похожий на футлярчик для маникюрного набора, только там был набор отмычек. Илларион закрыл тайничок и придвинул книги обратно, водворив «Государя» на его положенное место. Забродов не мог вспомнить, когда пользовался отмычкой последний раз. Чужие двери он вскрывать не собирался, а держал этот набор на тот случай, если потеряет ключ или, бывает, если ключ сломается в замочной скважине. Конечно, Забродов прекрасно знал, что работает он непрофессионально, потому и не рискнул вчера на Джанкойской вскрывать дверь отмычкой, а здесь он может делать все что угодно.

Илларион, стараясь не делать резких движений, чтобы не провоцировать боль в спине, и взяв вращатель, очень смахивавший на дверную ручку, осторожно вставил его в нижнюю часть ключевой прорези и слегка надавил им влево, в ту сторону, куда открывался замок. Осторожно сунул отмычку и принялся перебирать штифты, определяя, какой же из них прижат сильнее остальных. Забродов напряженно вслушивался, затем слегка надавил на штифт и почувствовал, как цилиндр замка слегка повернулся. Капельки пота выступили на лбу. И так надо было перебрать отмычкой каждой штифт, не уменьшая давление, оказываемое вращателем. Илларион подумал, что нелегкое это дело быть домушником. У него-то замок простой, и он может никого не опасаться, можно сказать, работает в легких условиях. А вот попробуй так быстро все штифты перебрать в чужом замке, на лестничной площадке, когда в любой момент может произойти какая-нибудь досадная случайность.

От напряжения у Забродова вновь заныла спина, но он терпеливо, раз за разом надавливал на штифты до тех пор, пока цилиндр замка не повернулся в необходимое положение. Забродов похвалил себя за успешное преодоление непредвиденной трудности, на которое у него ушло двенадцать минут. Ключи он мог бы искать гораздо дольше. Затем он спрятал футлярчик в дубленку и, закрыв дверь на нижний кнопочный замок, сбежал вниз по лестнице.

Илларион вышел во двор, щелкнул зажигалкой и выпустил несколько клубов дыма. Первая сигарета за день, потому и курил с остервенелым удовольствием. Он вышел из двора и стал у дороги, чтобы остановить бомбилу. Не привык Илларион бомбил останавливать и передоверять свою жизнь в чужие руки, а теперь придется, или Забродову светит участь и похуже: добираться общественным транспортом, а спину ломит так, словно накануне он в одиночку разгрузил несколько фур.

«Всегда так бывает, – подумал Забродов. – Где тонко, там и рвется. Ответственный момент, а спина подвела. А что значит спина? Это и драться толком не сможешь, не побежишь, да и из пистолета будешь плохо стрелять. Одно дело – правая или левая рука побаливает, еще можно как-то справиться, а вот спина – связующее звено».

Пистолет Илларион вычистил и прихватил с собой на всякий случай. Последние события заставили Забродова повысить свою бдительность. Он внимательно изучил телефон Карася и содержимое записной книжки. Ни одного имени. И не было ни входящих, ни исходящих звонков. Или, может, он их стер, если они и были?

На всякий случай Илларион его выключил, а то оборудование у людей бывает всякое, по GSM-сигналу в нынешнее время проще простого вычислить человека. А номер Илларион не проверял. Не будет же он с мобильника Карася на свой звонить. Еще потом в убийстве заподозрят или начнут подозревать в связях с криминальным миром. А Забродову ни к чему портить свою репутацию, он человек честный, без криминальных наклонностей, просто волей судеб выполняет свою работенку, предназначение которой – очищать землю от всяких гадов. Вот, скажем, если бы не было плохих людей, то Тихий был бы до сих пор жив и не завертелась бы эта карусель. Но плохие люди есть, и они убили хорошего человека, в котором Забродов души не чаял, а значит, он, если считает себя настоящим другом, должен вмешаться. И уже вмешался и потихоньку начал распутывать этот клубок.

Илларион сильно опаздывал и уже предвидел, что сегодня ему придется стать жертвой недовольства Сорокина. Судя по всему, внешность Забродова не внушала доверия проезжавшим мимо водителям, и вот уже пятая машина проехала мимо, чуть не обдав его фонтаном грязи. Забродов помахал вслед кулаком и лишний раз пожалел о том, что его машина стоит на Джанкойской.

Наконец водитель «жигуленка», заляпанного грязью, поверил внешности Забродова и остановился. Илларион, приоткрыв дверцу, склонился, и его лицо прорезала гримаса боли. Он заметил, как водитель перетрухнул и, наверное, пожалел о проявленной инициативе, но уже было поздно, потому что Забродов плюхнулся рядом с ним на сиденье и сказал ехать на Патриаршие.

– Сейчас там холодно, – сказал бомбила, пытаясь наладить контакт с угрюмым пассажиром, как будто тот собирался осматривать достопримечательности города.

– Нормально, – ответил Илларион. – И закройте окошко. Мне спину продуло вчера.

– Выпей сто грамм – и как рукой снимет, – бомбила перешел на «ты» и, похоже, был не прочь загрузить Забродова какой-нибудь чепухой.

– Давайте на «вы». Первый раз видимся, – сказал Забродов и бросил на бомбилу красноречивый взгляд, дающий понять, что вести праздные разговоры он не намерен.

Бомбила заткнулся и молчал весь остаток пути, чем облегчил участь Забродова, который сейчас меньше всего желал разговаривать. Да и что он мог узнать от бомбилы? Какие-нибудь очередные банальности, новости из желтой прессы да пару-тройку житейских советов? Пока стояли в пробках, Забродов курил и нервно поглядывал на часы. Когда неожиданно зазвонил телефон, Илларион вздрогнул. Звонил вахтер из «Хамовников».

– Илларион, здравствуйте, это Клим Александрович.

– Здравствуйте. Узнал, узнал, – отвечал Забродов, напряженно думая, что же могло так взволновать старика, так как голос его был больно встревоженным.

– Вы в курсе последних новостей?

– Нет, а что случилось? – безмятежно спросил Илларион. За годы службы он привык сдерживать себя и аккумулировать нужную информацию, а не распространяться на каждом углу, о чем ему известно, да и мобильный телефон, как известно, средство ненадежное.

– Вчера на Джанкойской, в квартире Аркадия Николаевича, нашли труп. Бандюгу какого-то убили.

– Вот тебе на! – расстроенно пробормотал Илларион. – Не квартира, а непонятно что…

– И не говорите! Я в голову взять не могу, что там делал этот бандюга.

– Известное дело, что! – вздохнул Забродов. – Ждал, что кто-нибудь там появится. Например, жена или дочь Тихого.

– Да-да, вы правы. И куда только наши правоохранительные органы смотрят? Они только и умеют, что дела закрывать! – возмущался Клим Александрович.

«Смотрят они известно куда, – подумал Забродов. – А вот на квартиру больше соваться не стоит. Наверняка там менты свое наблюдение поставили. Третьей мокрухи не должно быть. Начальство все соки с них выжмет. Это же позор какой! Два глухаря, один за другим, в одной и той же квартире! Мистика, да и только!»

– Я кое-что вспомнил, Илларион, – продолжал старик. – К Тихому журналист приходил. Он работает в одной известной газете… Ну, они о строительстве пишут…

– А что за газета? – осведомился Илларион и неожиданно поймал пустоту, потому что его телефон разрядился. «Вот тебе и мобильная связь, – со злостью подумал Забродов. – В самый неподходящий момент! Вот что случается, когда ты утром забываешь зарядить телефон. Что за газета, интересно? На строительную тематику или просто колонка в каком-нибудь «Коммерсанте»? О строительстве сейчас все кому не лень пишут, и что я буду всех журналистов шерстить? Что хотел сказать Клим Александрович? Совсем непонятно».

– Остановите машину вот здесь, – потребовал Забродов. Он не хотел, чтобы бомбила проследил, с кем он там встречается. Он рассчитался с водителем по спекулятивным расценкам и вышел из машины. Дождался, пока бомбила уедет, и пошел совсем в другую сторону, подумав о том, что лучше опоздает еще на десять минут, чем притянет за собой хвост. Иногда на Забродова нападала паранойя, и ему начинало казаться, что каждый прохожий – его потенциальный враг. Это можно было бы причислить к недостаткам его профессии; быть может, поэтому Забродов с таким трудом сходился с новыми людьми. Но с другой стороны, в этом заключалась и своя польза: Илларион не страдал излишней доверчивостью, часто приносящей одни проблемы.

Заметив издалека Сорокина, мерзнувшего вот уже полчаса и наверняка поминавшего Иллариона словами, не входящими ни в один учебник мира, он заранее начал готовить текст извинительной речи, потому что в такой холод на месте Сорокина придушил бы каждого, кто посмел бы опаздывать.

– Кого я вижу! – с сарказмом произнес Сорокин. Встреча произошла не у стенда, а на дорожке; по всей видимости, полковник, заждавшись, собрался уходить и тут как раз появился Забродов.

– Виноват, товарищ полковник, – ответил Забродов и стал навытяжку.

– Это вы что, полковник Забродов, в рядовых хотите очутиться за срыв боевого задания? – вошел в роль Сорокин, заглядывая Иллариону в лицо. – Мы по какому времени живем? По летнему или по зимнему? Чем мы занимаемся? Я тут полчаса жду тебя! Не меньше! Эх, ты, отправил бы я тебя на гауптвахту.

– Не выйдет, – хитро улыбнулся Илларион. – Разные ведомства. Извини меня, я обычно не опаздываю. А тут спину прихватило.

– А машина тебе для чего? Чтобы любоваться на нее или приезжать вовремя?

– Увы! – Забродов растерянно развел руками. – Я без колес.

– Без колес он, – проворчал Сорокин. – Не без колес ты, а без головы, Забродов. Ну, так и быть, ввиду твоих проблем со спиной, можешь считать себя прощеным.

– Есть, товарищ полковник! Служу России!

– Вот-вот, отрабатывай, Забродов.

Было уже темно и малолюдно, и можно было усесться на скамейке и обсудить дела, да нещадный мороз пощипывал лицо, так что сидеть на улице было решительно невозможно, и вместе с тем сидеть в кафе и обсуждать те вопросы, которые собирался задавать Илларион, было глупо.

– По какой причине, Илларион, ты решил занять мое свободное время? Уж явно не с той целью, чтобы разнообразить мой досуг.

Забродов и Сорокин прогулочным шагом прохаживались из одного конца дорожки в другой, чтобы окончательно не замерзнуть.

– Боюсь, твой досуг мне разнообразить не под силу, а вот головоломку я тебе подкину.

– Ты мастер на головоломки, – усмехнулся Сорокин.

– Я тут разговаривал с Пигулевским, другом Тихого…

– Постой, – Сорокин остановился и серьезно посмотрел на Иллариона. – Это тот, который в своей квартире повесился?

– Тот самый. И дело уголовное закрыли. Я узнал, что ты этим расследованием занимался. Что ты вообще думаешь по этому поводу?

– А зачем, Забродов, тебе знать, что я думаю? Ну, допустим, узнаешь ты, что я думаю по этому поводу, а дальше что будешь делать?

– Совсем ты отстал от жизни, Сорокин. Вчера на Джанкойской, в квартире Тихого, нашли жмурика по кликухе Карась. Неужели в МУРе ничего не слышно?

Илларион пристально взглянул на Сорокина, словно ожидая увидеть, какое впечатление произведет на него эта новость. Сорокин замолчал и задумался.

– Забродов, дай-ка мне сигарету. У меня кончились, – только и сказал через некоторое время полковник, погруженный в свои размышления.

– Странно как-то, тебе не кажется, Сорокин? – Забродов закурил вместе с ним, испытывая некоторое удовлетворение оттого, что располагал большей информацией, чем Сорокин. – Вначале вешается Тихий, едва проходит месяц, и в его квартире обнаруживают нового жмурика. Да еще гражданина, напрямую связанного с криминалом. Несомненная связь между самоубийством Тихого и появлением Карася в его квартире, от которой, между прочим, у того никогда не было ключей.

– Я занимался делом Тихого и уверен в том, что самоубийством там и не пахнет. Но знаешь, иногда бывает так, что ты уверен в том, что есть преступление, а доказательств не хватает или выясняется, что они никому не нужны. А еще бывает, Забродов, так, что ты хочешь докопаться до истины, но есть такая штука, как субординация. Вначале меня отстранили от расследования, а потом закрыли и дело. В данном случае глухарь полностью устраивает мое начальство.

– Значит, там действительно что-то есть. И кто-то очень не хочет, чтобы делу был дан ход.

– При осмотре места происшествия я обнаружил кусочек клейкой ленты, аккуратный такой прямоугольник. Неужели можно допустить, что Тихий перед своей смертью сам заклеил себе рот?

– Кусочек клейкой ленты… – повторил Илларион. – Странно.

– Вот теперь ты и знаешь, что я думаю по этому поводу.

– Знаю и думаю, что наше мнение на этот счет совпадает. Только вот не понимаю одной вещи. Неужели ты не в силах что-нибудь предпринять, Сорокин?

– Что я предприму, Забродов? Думаешь, все так просто? Взял и пострелял?! – не без раздражения воскликнул Сорокин, что навело Забродова на размышления, что для Сорокина крах в расследовании этого уголовного дела – больная тема, а это Забродову только на руку, хотя бы потому, что они могли объединить свои усилия. Сорокин явно был уязвлен тем, что был отстранен начальником от дела, и, зная свою правоту, он не мог подкрепить ее большим количеством доказательств, нежели те, которые у него имелись.

– Почему бы и нет? – предложил Забродов. – Можно и пострелять. Знать бы в кого!

– Так, Илларион, если ты собираешься посвящать меня в свои фантазии, то я хочу тебе сообщить, что у меня очень мало времени на чепуху. Это ты можешь позволить себе побездельничать, а кое-кто еще работает…

– Работает? – возмутился Илларион. – Очень хорошо работает. Сколько лет службы в органах – и ничего не можешь сделать! Начальник ему кислород перекрыл! А где же твое самолюбие, Сорокин? Неужели ты из шкуры вон лезть не хочешь, раз уверен, что прав? Или твоя правда, словно бычки на асфальте, которые совсем ничего не стоят? А по поводу меня можешь помалкивать! Я, между прочим, в таких заварушках участвовал, что все твои подсудимые и обвиняемые, да и вся работа – все это смахивает на детские ясли.

– Ты только и делал в своей жизни, что стрелял, – огрызнулся Сорокин. – А твои ошибки потом подчищали. А у меня все наоборот: каждая моя победа – это победа начальства, каждый их недосмотр – мое упущение. И вообще, Забродов, посмотрел бы я на тебя, если бы ты в моей шкуре очутился и поработал бы на конвейере.

Некоторое время они шли молча. Сорокин сердито хмурился. Забродов, раздумывая, пришел к выводу, что нельзя сравнивать, чья работа важнее – его или Сорокина. Они фактически одни и те же функции выполняют, только разными методами.

– Извини, Сорокин. Я погорячился. – Илларион нашел в себе силы признать свою неправоту.

– Я тоже, Забродов. Иногда нервы подводят. Кажется, не кончится эта карусель никогда. Каждый год одно и то же.

– Служба у нас такая, ничего не попишешь, надо же кому-то и такую работу делать, вот и делаем. Одно дело, что хотим как лучше, а часто бывает, что вставляют палки в колеса. Но ты не вешай носа, Сорокин. Кто эту мокруху с Карасем будет вести?

– Не знаю, – угрюмо ответил Сорокин. – Кто угодно, только не я. Вряд ли мой начальник захочет, чтобы я расследовал это дело.

– Я вот о чем подумал. Что общего между Тихим и Карасем?

– Оба трупы, Забродов.

– Это верно. На этом, по-моему, общее и заканчивается. Тихий не мог контактировать с представителями криминального мира, а уж тем более сотрудничать и работать с ними. А если нет сотрудничества и работы, то само собой остается угроза. Такие типы просто так не отстанут. Только вот почему их вдруг заинтересовал Тихий, если он никого не трогал? Кому он мог помешать, обыкновенный сотрудник «Хамовников»? Чей бизнес он мог испортить?

– Вот и я ума не приложу. Ничего непонятно…

– Почти непонятно, – возразил Илларион, – и, кажется, есть возможность разобраться. Посмотри, что у меня есть.

Забродов достал из внутреннего кармана куртки телефон Карася.

– Ну и что? – Сорокин повертел в руках выключенный телефон. – Мобильник как мобильник.

– А ты подумай, Сорокин. До полкана ты не просто так дослужился.

Сорокин задумался, попутно попросив у Забродова еще одну сигарету. Он смотрел на телефон с сосредоточенным видом, и порой на его лице проскальзывало недоумение.

– Любишь ты говорить загадками. Ничего не понимаю.

– А тут и понимать ничего не надо. Это телефон гражданина Карася.

– Так… – многозначительно протянул Сорокин. – Я так понимаю, это результат чьей-то самодеятельности, и даже догадываюсь чьей…

– Совершенно верно. Только озвучивать не надо. Безызвестным и живым героем быть куда лучше, чем известным героем посмертно. Будем считать, что это мой небольшой подарок. Не спрашивай, как он у меня появился, все равно не скажу, чтоб не возбуждать профессионального интереса. Скажу лишь только, что Карасик явно там кого-то ждал. В квартире Тихого могли появиться только его жена и дочь. Значит, те, кто убрал Тихого, подозревали, что и остальным членам его семьи известна какая-то важная информация. Не исключено, что они обо всем знали и в случае его смерти могли сообщить ментам…

– По крайней мере, ни дочь, ни жена никакой важной информации мне не сообщали. И мое профессиональное чутье подсказывает, что они не лгут. Я проверял все их звонки за месяц, и не нашел там ничего подозрительного. Им никто не угрожал. Отсюда следует, что их хотят убрать лишь по подозрению, что Тихий мог им что-то такое рассказать.

– Угу, я тоже так думаю. На две головы Сорокин всегда думается проще. Надо выяснить, кто такой Карась. Для тебя, Сорокин, я думаю, будет плевое дело собрать досье на Карася, а также выяснить, на кого зарегистрирован этот номер, делались ли с него какие-нибудь звонки. Дальше мы будем работать с кругом этих абонентов. Я не сомневаюсь, что нам придется пообщаться с очень интересными личностями.

– Забродов! Ты гений!

– Ничего особенного, – с притворной скромностью пожал плечами Илларион. – Не могу вести себя иначе, особенно когда дело касается друзей.

– Забродов, ответь мне на один вопрос. Просто кивни головой, если это так.

– Валяй, – разрешил Забродов, почувствовавший некоторое облегчение, потому что к делу подключился и Сорокин.

– Твоя машина стоит на Джанкойской?

– Угу. А как ты догадался?

– Ты так и собираешься ее там оставлять, чтобы она всем глаза мозолила?

– Зачем оставлять? Я свою соседку за ней отправил. Она должна скоро вернуться!

Сорокин как-то странно взглянул на Забродова, так, что Илларион шарахнулся от него в сторону.

Сорокин обругал Забродова самыми что ни на есть нехорошими словами. Илларион даже немного обиделся, но позже схватился за голову.

– Эх, ты, а еще в ГРУ служил! Не догадался, что твою машину по номерам могут пробить? Ты не дворник, и для некоторых будет достаточно того факта, что ты служил в ГРУ. Тут и пню станет все понятно. Вчера мокруха была, и машина здесь стоит офицера на пенсии. Смотри, Илларион. Будь осторожен. И дома, я могу на ящик коньяка с тобой поспорить, жди гостей, – пророческим голосом объявил Сорокин, глядя на Забродова так, словно перед ним стоял покойник.

– Да не смотри ты на меня так! Глазами лоб просверлишь! – с досадой воскликнул Илларион. И без ящика коньяка ему было понятно, что Сорокин безусловно прав.

Чуб никогда не подозревал, что может так решительно разбить бутылкой чужую голову. «Случается такое в жизни, а я раньше не верил, что у человека в экстремальных ситуациях открывается второе дыхание и появляются такие способности, что он потом сам себе удивляется. Наверно, такова людская психология: пока на своей шкуре не испытаешь – не поверишь. Я теперь понимаю, что такое быть мишенью. Сезон охоты можно считать открытым. Я получил бонус на старте – заряженный ствол и информацию о том, что я жертва, – подумал Чуб. – Только кто меня заказал? Кто? Или это чья-то месть? Но кто может мстить? Один из тех лохов, которых я околпачил раньше? Но как такое может быть? Я же хорошо разбираюсь в людях и знаю, с кем и как надо вести дела. А тот в штатском, которому я по башке зарядил бутылкой, не мент, стопроцентно. Если бы был ментом, то меня взяли бы, когда я еще бабки от Охотникова брал. А этот не мент, рожа у него бандитская. Кто мог знать о встрече, кроме нас двоих? Неужели Охотников похвастался своими будущими успехами какой-нибудь телке, а та его слила? Нет, такое маловероятно. Охотников уписался бы скорее, чем раскрыл свою тайну. Он же хотел, чтобы его, триумфатора хренова, встречали с фанфарами».

Чуб метнулся в проход. Лицо его было перекошено, как у загнанного зверя, он прекрасно осознавал, что сейчас играет с жизнью в русскую рулетку и отказаться от участия в этой игре не может, иначе сразу же окажется проигравшим.

– Эй, мужик! – в проходе стояли двое верзил, одетые как с Черкизовского рынка. Чубу достаточно было мельком взглянуть на них, чтобы разобраться, кто они такие. Перед ним стояла одна цель – выжить, а там плевать на карьеру, бабки, тачку. Вырваться из этой западни, очухаться в российской глубинке, отсидеться в каком-нибудь городишке, пока все не уляжется, а там вернуться или вообще свалить отсюда на хрен. Денег, правда, негусто, но десять штук на первое время хватит. Да еще в кошельке часть есть наличкой и пластиковая карточка. Еще котлы за штуку сольет. Протянет как-нибудь.

Размышлять времени не было, Чуб выхватил из кармана пистолет и как заправский гангстер несколько раз пальнул по фигурам, перегородившим ему дорогу. Прохожие, проходившие мимо, испуганно шарахнулись. Какая-то женщина закричала как сумасшедшая и выронила сумку. Чуб некоторое время оторопело стоял на месте, не убирая пистолета. Запахло порохом. Под ногами валялись стреляные гильзы.

Чуб бежал так быстро, как никогда не бегал, но другого выхода не было. Еще немного – и здесь будут менты, да и рожу его прохожие хорошенько запомнили. Друзей у Чуба не было, их он растерял за ненадобностью, а теперь жалел, потому что самый захудалый приятель с замшелой дачкой мог бы выручить, пока кипиш не уляжется. Чуб, пробежав, наверное, километра два, пошел спокойнее, умерил шаг, но его все еще мучила одышка, и он сплевывал под ноги.

«Теперь каждый встречный подозрительно смотрит на меня. Куда бежать? А если братки работают в связке с ментами? – При этой мысли Чуб похолодел: тогда ничего не сделаешь, можно сказать, что и в Москве не спрячешься, если твой фоторобот на каждом углу будет развешен. – Сколько в городе таких белобрысых, как я? В таком щеголеватом костюмчике?»

Чуб зашел в спортивный магазин для простых смертных. Раньше он бы плевался, а теперь, когда ситуация была аховая, гордость и привычки отошли на задний план, и Чуб это прекрасно понимал. Понимал он и то, что ему нужен левый паспорт. Любой мент на улице может попросить показать документы. А теперь Чубу в любом случае придется отвечать за два трупа. Лет пятнадцать могут дать или даже больше. А если в тюрягу отправят, то там он свою смерть и найдет. Те люди, которые хотят его убрать, найдут возможность.

«Кому я так насолил? Хрен его знает! Теперь я, как загнанный волк, должен любого встречного бояться. А что делать со стволом? Выкинуть? Ну а если брать будут, я что, живьем сдамся? Нет, лучше оставить. Израсходую все патроны, а последний оставлю на себя. И в этом нет никакого геройства, просто банальное разрешение ситуации. Терять мне точно нечего».

Чуб вспотел и вздрагивал от каждого звука. Любой брошенный взгляд говорил ему, что о нем все уже известно и, пока он тут выбирает шмотки, сюда едут менты. Чуб, однако, попытался себя успокоить, говоря, что это обыкновенная паранойя и что каждому убийце кажется, что его вот-вот возьмут, а на самом деле это просто страх и смотрят на него только потому, что он выглядит очень нервным. Он понимал, что так быть не должно. Сохранив хладнокровие, он повысит свои шансы выжить, а сменив одежду, будет привлекать к себе столько же внимания, сколько притягивает к себе обыкновенный прохожий. Чуб постарался медленнее прохаживаться между рядами. Рассеянно скользил глазами, словно не знал, что лучше выбрать, и наконец остановился перед спортивными костюмами. Поискал по ярлычкам свой размер. Пощупал синтетическую материю, словно сомневался в ее качестве, оглядел молнию, посмотрел, как прострочен воротник. Расправил штаны и приложил к брюкам. Чуб выбрал себе дешевые кеды, байку блекло-синего цвета, белую майку и серую кепку, довершив выбор спортивным костюмом такого же цвета, как и кепка. «Раньше носил шмотки только первых линий, – усмехнулся он про себя, – а как жизнь прижала, покупаю китайскую дешевку и радуюсь».

– У вас здесь можно переодеться? – спросил Чуб у продавщицы.

– Да, конечно, можно. Если хотите, мы упакуем вашу старую одежду.

Чуб ухмыльнулся. Ничего такая кассирша, хоть и магазин колхозный, а на бумере бы приехал за ней после работы, так вся расцвела бы.

Чуб, приобретая какое-то поразительное хладнокровие, размышлял, куда дернуть дальше. Можно, кстати, и в парикмахерскую заглянуть, под нолик обриться. Чуб снял пиджак, осторожно повесил его на вешалку и стал спиной к занавешенному входу. Затем снял брюки и ногой отодвинул их в сторону. Пальцы била нервная дрожь, и он, снимая рубашку, едва не оторвал несколько пуговиц. Рубашка пропотела насквозь.

«Вымыться бы сейчас хорошенько, – подумал Чуб. – Только чтоб место было нестремное. В том смысле, чтобы я спокойно поел и помылся, а не думал, что сейчас менты ввалятся и возьмут меня в таком неприглядном виде!» Кеды по сравнению с туфлями показались самой удобной обувью в мире, ненавистный корпоративный костюм был снят, и нельзя сказать, чтобы Чуб не радовался своему отражению. Он как-то легче себя почувствовал, словно таскал на себе раньше свинцовый костюм, а теперь хоть кросс беги. Несмотря на жару, Чуб поверх майки напялил на себя толстую байку, чтобы под ней спрятать ствол. В карманы его не положишь – сильно оттягивает.

Ну, вот и все. Чуб сгреб в охапку старые шмотки и выложил их на прилавок.

– Как мой прикид? Нормально? – снова спросил у продавщицы. – Лучше с кепкой или без?

Она внимательно на него посмотрела.

– Вам идет. Только лучше без кепки.

– Отлично, значит, буду без кепки, – машинально произнес Чуб и напрягся: за окном неспешно проходили два мента. Сердце затрепыхалось в груди, словно птица в клетке. Чуб проследил за ментами взглядом, но они даже не обратили внимания на витрину и словно лунатики прошли мимо.

– А вы спортом занимаетесь? – поинтересовался у продавщицы, расплачиваясь.

– Редко. Нет времени. – сказала она, передавая ему пакет и сдачу.

– А жаль, – улыбнулся Чуб, отходя от кассы. – Побегали бы вместе.

Он вышел из магазина с радостью человека, проведшего удачный шопинг, и, свернув в ближайший дворик, без капли сожаления выбросил пакет в мусорный бак. «Как с карьерой расстаюсь, – подумал Чуб. – Выбрасываю корпоративный фетиш. Теперь мне не до этого. Все равно, конечно, хреново. Но пока я жив. И теперь мои шансы увеличились. Все будут пиликать, что я был в костюмчике, а я теперь шмотки сменил. Только все равно надо ментов остерегаться. С бандюгами проще. Они спрашивать паспорт не будут. Можно и постреляться. А мента завалишь – вся Москва взбудоражится. Корпорация оборотней. Один за всех и все за одного».

Надвинув на лоб кепку и сунув руки в карманы, Чуб зашел в какое-то дешевое кафе и заказал пиццу-полуфабрикат, которую, наверно, ел лет пять назад, и запил ее холодным пивом. «Правду говорят, что, когда прижмет, начинаешь получать удовольствие от простых вещей. Главное только, чтоб ни с кем из знакомых в городе не пересечься. Хотя как я пересекусь, если мои знакомые на авто рассекают, а телки как увидят меня в таком нарядике, так мимо пройдут, чтобы не позориться. Это они в ночном клубе к тебе ластятся, когда приезжаешь на классной тачке и в баре хорошо проставляешь. Там ты для них мечта. А сейчас – быдло, отброс общества, парень с окраины. Тем лучше, наверное, за все есть своя плата, и мой херовый имидж по идее должен способствовать моему спасению. Только все равно надо где-то отсидеться. Но где?»

Тут в голове Чуба мелькнула отчаянная мысль: «Мячиков вроде как в командировку уехал. А что, если попробовать? Звякну с ближайшего таксофона. На фирме не зря слухи пускают, что она у него гулящая и рога ему наставляет. Еще бы! Ей двадцать пятка еще не стукнула, а ему пятьдесят семь вроде. Жирный, пузатый и уродливый, но с баблом. Детей у них нет, а она всем обеспечена. Но мужика-то нормального наверняка нет. Все равно терять мне нечего. Можно считать, что в «МосРиэлте» я уже не работаю. А вот с женой бывшего шефа неплохо было бы попробовать. Не просто так она откровенно на меня пялилась в прошлый раз».

Чуб обладал двумя несомненными достоинствами: острым умом и отменной интуицией. И вот последняя говорила ему, что выход из сложившейся ситуации состоит в том, чтобы действовать максимально рискованно.

«Заработал десять штук, называется, – с неожиданным озлоблением подумал Чуб, вспоминая, как Охотников доставал деньги, словно глумился над ним. – Сомнений быть не может! Я прокололся из-за этой поганой суки. Журналюга поганый! Я не удивлюсь, что с таким длинным языком, как у него, он уже совсем совесть потерял, вот и решили заткнуть рот парню. А я, выходит, под горячую руку попал».

«Он псих» – эта была первая мысль, которая появилась в голове Охотникова, когда он увидел, как Чуб, словно сойдя с ума, резко ударил своего знакомого бутылкой и побежал. Дальше он услышал три сухих выстрела и, забыв о потерпевшем, с документами в руках метнулся на звук. Когда он прибежал, в лужах крови лежали два трупа. Он убедился в этом, когда заглянул в безжизненные глаза, и его тут же вытошнило. Вокруг собирались люди. Кто-то вызвал «скорую», кто-то милицию. Охотников, чувствуя на себе взгляды прохожих, словно именно его они намеревались сделать козлом отпущения, утерев рот платком, вышел из прохода и с невозмутимым видом быстро пошел туда, где, по его мнению, Чуб должен был оставить машину. И он очень удивился, когда обнаружил, что машина стоит на месте, причем рядом с ней стояли два каких-то незнакомых парня. Охотников, сам того не зная, допустил серьезнейшую ошибку: быть может, ему удалось бы уйти незамеченным, если бы он так близко не подходил к машине Чуба и не глядел на нее так пристально.

– Пройдемте, – парень подошел ближе. – Мы из милиции.

– И давай без понтов. Велась видеосъемка. Расскажешь нам все как было, что тебе говорил Чуб, и спокойно уедешь домой.

– Покажите удостоверение, – потребовал Охотников.

– И вы свое тоже, – уточнил второй парень, подходя ближе.

– Там убийство. Два человека убиты. А вы здесь стоите! И еще есть раненый, ему Чуб голову разбил! – взволнованно сказал Охотников, когда убедился, что парни в штатском действительно из милиции.

– На место происшествия уже выехала следственно-оперативная группа. Они разберутся, – спокойно ответил первый мент.

– А чего вы меня гребете? – разволновался Охотников. – Что я наделал? Что я должен рассказывать?

– То, что мы попросим. Садись в машину. – Менты в штатском стояли с двух сторон, так что если бы Охотников попытался убежать, то его легко остановили бы элементарной подножкой.

Машина стояла у тротуара.

– Садись, – один из ментов открыл дверцу. На заднем сиденье сидел еще один мент, а впереди водитель. Охотников послушно сел.

– Двинься, – приказал тот же мент и сел рядом с ним. Другой уселся вперед.

Тронулись с места и, влившись в транспортный поток, как река вливается в море, поехали в направлении Рязанского проспекта.

– Мы куда едем? – забеспокоился Охотников.

– Сиди и не рыпайся, – посоветовал мент, который сидел по левую руку Охотникова.

– Где документы, журналист?

– Какие документы? – спросил Охотников. – И отдайте мне мое журналистское удостоверение. Вы не имеете права. Я буду жаловаться!

– Лучше напиши себе эпитафию, урод! – сказал один из них, и вся компания разразилась хриплым хохотом.

Охотников засомневался в принадлежности этих людей к правоохранительным органам и заелозил на месте, оценивая возможность вырваться, но тут же получил удар кулаком по печени.

– Сиди смирно, мудила. Че дергаешься?

– Куда мы едем?

– Сизый, заткни ему пасть. Он мне на мозги капает.

Охотникову нелюбезно заклеили рот.

Сизый закурил.

– Ну че там, Бекас? Че в папке?

Бекас обернулся и подмигнул Охотникову:

– Все на месте. А ты, журналюга, должен понимать, что, если мы тебе пасть заткнули, ты нам должен спасибо сказать. Будешь кипишевать – тебя Сизый пером пощекочет. Усек?

Охотников сидел смирно и больше не дергался, так как понимал, что такие ребята не шутят: вначале бьют по печени, потом и монтировкой по голове зарядить могут, а если переборщат – невелика беда, в подмосковных лесах места достаточно, да там еще наверняка и волки водятся.

– А че делать будем с этой мудилой, Бекас? – спросил Сизый, поигрывая лезвием выкидного ножа.

Охотников наблюдал за этим лезвием как завороженный и чувствовал, что еще немного – и он не выдержит, сам бросится на нож, только бы закончилось это размеренное пощелкивание.

– С этим мудилой? – Бекас обернулся и посмотрел на Охотникова так, словно только что его вспомнил. – Хрен его знает. Все газетчики – паскуды. Дурку гонят постоянно. По ливеру некому дать. Но теперь сученыш попался. Ты че понтовался, мудак? Думал туда-сюда и бабло получил? Теперь усеки урок, что не каждая ксива верная, есть и подманка. Че, допрыгался со своей работенкой? Работал бы на заводе да водку жрал – и все пучком было бы, с нами бы ни в жизнь не встретился. А так уж извини, что не такие интеллигентные, придется тебе разделить наше общество.

В этот момент машину тряхануло так, что можно было подумать, как будто враз отвалились все колеса.

– Эй, Кремень! Ты че, ехать нормально не можешь? – Бекас на мгновенье переключился на водителя, избавив Охотникова от своего леденящего взгляда.

Тот, что сидел по левую руку Охотникова, всю дорогу молчал, но Игорь не сомневался, что молчание в данном случае не означает скромность, да и не хотел он испытывать на себе мощь удара этого откормленного кабана.

– Че, Охотников, к маме и папе хочешь? Или рыб кормить будем? – усмехнулся Бекас, оборачиваясь к Охотникову.

За окном была такая темень, словно исчезли и звезды, и луна, как будто кто-то разлил чернила на небосводе. Машина резво мчалась по Рязанскому проспекту за город. Охотников, испытывая невыносимое напряжение, в какой-то момент не сдержался и впервые в своей жизни обмочился.

– Бекас! – подал голос Сизый, чье присутствие в кромешной тьме выдавал лишь рдеющий кончик сигареты. – Он обсцикался. Сейчас на весь салон смердеть будет. Давай кончать его.

– Ты че, не въехал, Сизый? Монгол базарил, чтобы живым доставили. Тот, второй, паскуда, троих завалил и концы в воду. Ищи-свищи по Москве. Ты за него шкурой отвечал!

– Бекас, че ты, в натуре! – Сизый даже обиделся на такое замечание. – Я че, лох? Это тот мудак виноват, пасти не умеет…

– Монгол разберется, – коротко ответил Бекас.

Вскоре Рязанский проспект закончился и началось Егорьевское шоссе. Охотников призывно замычал.

– Як, сними с него ленту! А то он еще натрухает здесь, – приказал Бекас, решивший, что лучше вывести Охотникова в лесок дела справить, чем ехать в машине с запашком вокзального толчка или уютной лестницы панельного дома на окраине.

– Фухх… – выдохнул Охотников; ему казалось, что еще немного – и он задохнется.

– Че? Хорош воздух? – засмеялся Бекас. – Дыши кислородом, пока есть возможность. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Вскоре машина свернула с Егорьевского шоссе и поехала по проселку, в Торбеево.

У Охотникова зазвонил телефон. Сизый приставил выкидной нож к горлу Охотникова, и тот заговорил будничным голосом, словно он, отработав день, устал и теперь попивает пиво в компании закадычных дружков. Когда разговор закончился, Бекас похвалил Охотникова.

– Молодец, Охотников. Хорошо базаришь. А где твой пособник?

– А если я скажу вам, где он? Ну, точнее, попробую подумать, где он может быть, вы меня отпустите? – у Охотникова появилась маленькая надежда, он готов был заложить и оклеветать кого угодно, только бы его отпустили.

– Ты Монголу это скажешь. А дурку будешь гнать, так он живо с тебя шкуру спустит.

Охотников послушно закивал и чуть сдержался, чтобы не расплакаться. Да пропади все пропадом! В самый ответственный момент его жизни такая невезуха!

«Это все Чуб, сучара… Его ищут! Он подставил кого-то, – думал Охотников, злясь на себя из-за того, что обосцался, как маленький ребенок, да еще в присутствии других людей. Пусть они и бандиты, но все равно стыдно. – Это он виноват! Сам-то смылся. А мне ничего не сказал. Вот меня и взяли! И тех двух пацанов он убил! Кому же еще! Сдам его, гада! Расскажу все, что о нем знаю».

Пока они приехали в Торбеево, салон авто успел наполниться сигаретным дымом. Бандиты курили поочередно и такие крепкие сигареты, что Охотников постоянно кашлял. Странным было то, что он, курящий человек, в момент стресса курить не хотел. Как отрезало.

Машина остановилась у массивных металлических ворот. За оградой глухо залаяли собаки.

Бекас подмигнул Охотникову: вот, мол, и приехали, вышел из машины и перебросился несколькими словами с охранником, который сдерживал рвущуюся с поводка овчарку.

Створки ворот медленно поползли навстречу, и фары машины высветили еще двух охранников с волкодавами. Во дворе было темно, рядом с мрачным домом из белого кирпича стояли несколько автомобилей: два заляпанных грязью «мицубиси паджеро» и один «кадиллак эскалад».

– Это кого тачка такая? – Як пальцем показал на «кадиллак».

– Закрой пасть, Як, – шикнул на него Бекас и уважительно взглянул на машину Монгола. Бекасом овладели хреновые предчувствия. Можно сказать, операция была провалена начисто.

«Мало того что мокруха сплошная получилась, так поймали только одного, а второй ментам мог сдаться и выложить все как есть, – подумал Бекас. А такая перспектива ему не улыбалась. – А все из-за чего? Из-за того осла, который так пас их на встрече, что, наверное, любой бы ребенок догадался, что за ним установлена слежка. Так еще и позволил тому Чубу по башке себе зарядить! Фартовый пацан, Чуб! – с уважением подумал Бекас. – Как ни крути, а с такими пацанами узнаешь свою силу. Еще двоим деревянные костюмы оформил».

Як с Сизым вели под руки Охотникова, пообещав ему сделать кесарево сечение, если он будет дергаться. Кремень сидел на капоте машины и жадно курил, отдыхая после трудной дороги. В такой тьме добирались, что, наверное, легче было бы сломаться где-нибудь в дороге, чем доехать.

На входе в дом всех обшмонали. Бекас не любил эту процедуру, когда его ощупывали руками, как будто он был какой-нибудь телкой. Но такой порядок установил Монгол после того, как один отморозок зашел внутрь со стволом и перестрелял чуть ли не всю охрану, и Монгола бы убрал, но тот в погребе схоронился, а там пацаны подъехали и пристрелили крысу, которую, оказывается, Монгол с бабками лоханул. Это Бекас потом выяснил из проверенных источников, но сделал вид, будто бы остался не в курсах.

– Проходи, – сквозь зубы процедили охранники.

«Вояка недобитый, – ухмыльнулся Бекас. – Видно, в детстве в войнушку не наигрался, а теперь тешит себя мыслью, что командует взводом. Командир хренов».

Боковые комнаты были без дверей, неосвещенные, там стояли кровати, грубо сколоченные столы, а зимой сквозь деревянные рамы тянуло холодом. Вообще дом оставлял впечатление недостроенности. Вроде готов, крыша есть, стены тоже, а внутри не обжито, все по-спартански. Монгол здесь не жил, здесь было что-то вроде его офиса, а в гараже, в погребе, – пыточная. И если он назначил Бекасу стрелку в Торбеево, то это означало, что разборы будут сегодня крутые.

Охотникова грубо толкнули в спину. Он полетел вперед, и его схватили за ворот пиджака, встряхнули, как щенка, и поставили на ноги. Комната была освещена. Горел яркий свет. Стены – аккуратно уложенные рядами кирпичи. В углу – потрескивающая печка, из которой изредка вылетали искры и падали на цементный пол. Близ окна деревянный широкий стол, за которым сидел Монгол. Перед ним стояла тарелка с шашлыком, не снятым с шампура, и початая бутылка водки. В то время, как привели Охотникова, он ел шашлык и не сразу поднял голову, чтобы оглядеть вошедших, словно собирался с мыслями. Один из охранников стал на одной линии с Монголом. Второй вышел в коридор и привычным шагом чеканил цементный пол.

– Привели, Монгол, – заявил Бекас и, подойдя к столу размеренными шагами, положил на его край черную папку. – И бумаги все. Только ту крысу пока не взяли, он еще, сучара, трех пацанов завалил.

– Троих, говоришь, вальнул? – посмотрел на него исподлобья Монгол, сощурив и без того узкие глаза. Его лицо в такие моменты становилось особенно жестоким, и не каждый мог выдержать его взгляд. – Че это ты, Бекас, на расслабоне? Че, думаешь, как шмару снять вечером? Или я че-то недорубаю? Троих пацанов вальнули, а ты пришел и, как фраер, со мной базаришь? Че за дела? Где тот, я тебя спрашиваю?!

Монгол поднялся из-за стола, буравя Бекаса взглядом.

– Я не при делах… Журналиста я брал. Сизый Чуба должен был хватать. Он своего пацана пасти поставил. Сейчас тот в больничке лежит. У него башка раскроена.

– Ты че мне фуфел тут гонишь?! – Монгол со всей силы отвесил оплеуху Бекасу, так, что тот повалился на пол кулем и рукой схватился за голову. – Ты мудак, Бекас. Чтобы тот лошара коньки откинул в больничке.

Охотников почувствовал новые позывы организма и, честно говоря, плевал на все приличия. Сизый и Як стояли за его спиной и ощущали нечто схожее.

Бекас, опираясь рукой о пол, с трудом поднялся.

– Весь аппетит перебили, твари, – Монгол сел снова за стол, налил в стакан водки и принялся за еду. Охранник держал на прицеле Бекаса. Тот, что прогуливался по коридору, готов был нашпиговать свинцом Охотникова с Яком и Сизым, как шпигуют поросенка овощами, да и всех, кто выйдет из комнаты живым, в том числе и Монгола, если нервишки слишком расшалятся.

Монгол съел несколько кусков ароматного шашлыка и выпил четверть стакана водки. Рукава его гольфа были закасаны, он походил на аккуратного человека, который не любит пачкать одежду. На шампуре оставалось еще несколько кусков мяса.

– А ты че, Сизый? Не натрухал еще? А ну, иди сюда!

Сизый боязливо выступил вперед и сделал четыре шага к столу. Монгол, взяв шампур, ухватил зубами сочное мясо. Прожевав, сделал резкий выпад вперед, как опытный фехтовальщик. Шампур, словно шпага, прошил Сизого насквозь. Монгол рванул шампур обратно, а Сизый, схватившись руками за живот, со стоном повалился на пол и начал сучить ногами, сопровождая свои судорожные движения визгливым криком.

– Че молчишь, Як? Хочешь шашлыка? Лови! – Монгол кинул ему шампур. Як отшатнулся, мясо покатилось по полу. Шампур упал недалеко от ног Охотникова, словно стрела с посланием. Сизый продолжал сучить ногами и забулькал кровью, словно полоскал горло. – Ну, Як, давай вали соплеменника! Или ты его место хочешь занять?

Дверь в комнату открылась, и зашел охранник с таким видом, словно ничего особенного не происходило, а он просто заглянул, как практичный человек, желая предложить свои услуги.

Як боязливо взглянул на Монгола, потом перевел взгляд на Бекаса, словно ожидая его подтверждения.

– А ты, существо пернатое, – Монгол перевел холодный взгляд на Бекаса и показал пальцем на дергающегося в судорогах Сизого, – вместо него должен был сдохнуть. Но в первый и последний раз прощаю. Мне твоей шкуры не жалко. Есть за тобой заслуга, вот она тебя и спасла, – и тут же прикрикнул на Яка, доставая из-за пояса пистолет: – Ну, че ты тупишь? Кончай давай! Я до трех не считаю.

Як, запыхтев, нагнулся за шампуром, схватил его в руку, повернул Сизого так, что тот с правого бока перевернулся на спину весь залитый кровью, и словно не своей, а чьей-то чужой рукой что есть силы вогнал шампур в область сердца.

Монгол кивнул. Бекас слегка поморщился. Не то что бы его тошнило и он за свою жизнь не видел жестокости, нет, просто он не принимал таких методов работы. Зачем устраивать все это, если можно сразу кончить? Да и зачем Сизого убивать? Но он смолчал, зная, что, скажи он сейчас хоть одно слово, не сегодня, так завтра отправится вслед за Сизым. Монгол не терпел возражений, и по его разработанному дисциплинарному уставу каждое непослушание каралось смертью, и серьезная ошибка тоже.

– Оботрешь пол, Як! А ты, Бекас, хоть с ног сбейся, но чтобы Чуб завтра был здесь. Врубился?

– А если живым не дастся? – хриплым голосом спросил Бекас. – Он двоих пацанов положил.

– Свободен, – тоном не терпящим возражений ответил Монгол и показал рукой, мол, убирайся.

Бекас торопливо вышел, словно боялся, что Монгол может передумать и порешит его вслед за Сизым. Як какое-то время еще оттирал пол тряпкой. В комнату зашли двое охранников из гвардии Монгола и положили труп на носилки, накрыв какой-то клеенкой.

– Пепел по ветру пустить! – резко сказал им Монгол, и они тут же вышли. – И ты, Як, вываливайся. Иди пожри, там на заднем дворе тебе порцию шашлыка отвалят. Заслужил.

Як, пятясь, растерянно улыбаясь, чуть ли не задом вышел из комнаты. Не один он боялся Монгола, как смерти.

Охотников, чувствуя, что штаны промокли насквозь и он весь в дерьме, от страха едва стоял. Хотелось стать на колени и ползком броситься к Монголу, молить его о пощаде.

Монгол, словно не замечавший все это время Охотникова, открыл черную папочку и внимательно просмотрел содержимое. После спрятал документы обратно и, выпив залпом еще четверть стакана водки, уставился в одну точку, словно вспоминал какое-то значимое событие в прошлом.

Охотников, весь дрожа, стоял перед ним и глядел в пол, боясь поднять взгляд.

– Ну че, Охотников, – Монгол заговорил неожиданно, и от звука его голоса и от осознания того факта, что обращаются к нему, Охотников чуть не упал в обморок. Перед Монголом на столе лежало журналистское удостоверение Охотникова. – Игорь. Да ладно, мы с тобой на короткую ногу будем. Садись за стол и не трухай. Не волк, не съем…

Глазами Монгол показал ему место напротив себя и, брезгливо поморщившись, повел носом.

– Ты че? Обтрухался, что ли? А, Охотников? Ну ты даешь! Журналюги смелыми должны быть! А ты че? Или ты на горячих точках не бывал? – Он задавал вопросы Охотникову, словно сам был журналистом и брал интервью. – На, водяры выпей. Ништяк будет. Тогда и базар пойдет. Ты, Охотников, не ссы; все как есть скажешь – домой вернешься. Я тебе в натуре правду говорю.

Охотников недоверчиво взглянул на Монгола, после перевел взгляд на стакан, до краев наполненный водкой.

– Пей, Игорек. Ты же русский, что для тебя стакан водяры выглушить? Пей, пей, убивать не стану.

Охотников взявшись за стакан так боязливо и неуверенно, что содержимое заплескалось, словно штормовое море, кое-как донес его до рта и осушил в несколько глотков, точно эликсир молодости.

– Ну, ты не сиди просто так, рассказывай, че ты о Чубе знаешь? И о чем базар был? Откуда он слил всю эту инфу? Это ты типа в газету собрался нести? А?

– Да я много чего о нем знаю! – выпалил Охотников, несколько осмелевший от выпитой водки. – Он… Мы раньше тусовались вместе.

– Ты по теме базарь. Его биография меня не колышет.

– Он мне обещал достать одни документы, которые лежат сейчас перед вами. «МосРиэлт», контора, где он работал, занимается продажами квартир. А их строительством занимается холдинг «Новый век». «МосРиэлт» – дочерняя компания. Весь фокус в том, что «Новый век» не только строит, но еще и реставрирует дома. Я не сомневаюсь, что у них есть двойной пакет документации, иначе им бы все так просто не сходило с рук. Вместо реставрации они строят новоделы, точь-в-точь похожие на предыдущие объекты. И я подозреваю что…

– Короче, я въехал, – перебил его Монгол, прищурившись. – Чуб пообещал слить тебе инфу об этих объектах. А ты хотел обо всем этом написать в газетке и заделаться фраером.

– Приблизительно так. Я заплатил Чубу десять штук. Больше мне ничего неизвестно.

– И ты че думал? Напишешь и типа бабла закосишь?

– Я не о бабле думал. О карьере. Такая возможность появляется только один раз в жизни!

– Иногда и в последний, – холодно сказал Монгол. – Главное, что документы у него, осталось только убрать Чуба, пока он ментам не слился.

– То есть как в последний? – вмиг побледнел Охотников, беспокойно заерзав на стуле. – Вы хотите сказать… что…

– Слышь ты, журналюга. Твои родители коммунистами были? – Монгол решил поиздеваться над Охотниковым, чувствуя к нему сильнейшую неприязнь и презрение. Он-то догадывается, как ему страшно, но надо же и мужиком оставаться, а не трухать в штаны. Он в стольких переделках бывал, и ничего, выжил, а этот слабак, гнилой весь, сразу кореша сдал, на очко сел и готов делать все, что скажут.

– Были, – ответил Охотников, не понимая, к чему клонит Монгол.

Монгол нахмурился и заметил, как Охотников тут же испугался, словно понял, что сказал что-то не то.

– Вот и отвечай, как коммунист. Где этот Чуб может ошиваться?

– У меня есть его адрес и номер мобильника. Я могу позвонить и скажу ему, что надо встретиться.

– У меня это тоже есть. Ты мне лучше другое расскажи: с кем он поддерживает контакты, где тусуется. Или мне освежить тебе память? – И в подтверждение своих серьезных намерений Монгол угрожающе нахмурился.

– Сейчас! Сейчас! Я все вспомню! Я честно скажу все, что знаю!

Монгол гадливо поморщился: «Так и готов гад ползать на коленях, думает, что свою шкуру спасет. Точно падла, коммунист».

– Корешей я его не знаю. Ни одного, честное слово. Мы с ним не общались в последнее время. Я ничего не знаю, клянусь всем. Я все, все рассказал! До последнего слова!

Охотников трясся так, словно его колотил сильнейший озноб. Молчание затянулось. Монгол плеснул себе водки и, запрокинув голову, осушил стакан. Охотников налил себе сам и тоже выпил.

– Слышь ты, падла! А кем твои дедушка и бабушка были? Тоже по дорожке Ильича шагали?

– Угу. Дед у меня в НКВД служил, а бабушка вроде секретарем райкома была…

– А мои дед и бабка сроки мотали, – перебил его Монгол. – В лагерях по несколько сидок было. И все из-за чего? Все из-за твоих… Ты, Охотников, деда спрашивал, скольких он за решетку засадил, баланду жрать заставил? А? Че молчишь, мудак?

Монгол был уже подвыпивший, и трусость Охотникова его раздражала, как человека жестокого и бескомпромиссного.

С молоком матери Монгол впитал ненависть к коммунистам. Это из-за них, падл смердючих, вся его жизнь с самого детства пошла наперекосяк. Дед и бабка, отсидев в лагерях по политической статье в общей сложности двадцать лет, смогли все-таки родить и воспитать одного ребенка, мать Монгола. Жили в нищете, в ссылке, жрать было нечего, там и встретилась его мать с отцом, тоже бывшим лагерником, только он по уголовной сидел за разбои. А своего отца он совсем не помнит: кто-то пером пощекотал его по горлу. Позже, когда началась реабилитация, деда и бабку простили, но толку было, если они уже еле дышали от такой жизни, когда на ссылке иногда сутками голодать приходилось и пить было нечего, да еще каждая тварь с красным знаменем тебя попрекала и пропесочивала. В ссылке они и умерли. Мать Монгола взяла его с собой и поехала в Москву на приработки. Ехать разрешили, только и там жрать было нечего. Никакого образования у матери Монгола не было, да и брать на работу отказывались, вот и пошла она собой торговать. И те коммунисты, которые ее родителей гнобили, смотрели на нее как на товар и бабки давали за труд. А потом, когда полная безнадега была, она чиркнула от ненависти одного пером; может, за своих родителей мстила, только ее после этого посадили, а Монгола в детдом сдали. А где мать, он до сих пор и не знает. Пробовал искать, да потом плюнул, понял, что бесполезно, ни фотографии нет, да и не помнит даже, где сидела. А коммунистов до сих пор ненавидел. У каждой своей жертвы, прежде чем валить, выспрашивал, есть ли в роду коммунисты. И если были, тогда свирепел Монгол, нельзя было ждать от него пощады.

– Я не виноват! Монгол, я не виноват! – Охотников, упав со стула на колени, попытался уцепиться за ногу Монгола. Тот с силой ударил Охотникова по зубам тяжелым армейским ботинком.

– Это из-за таких гнид, как ты, все происходит! В деда урод пошел! Прославиться решил, выкормыш коммунистический! Ну, сейчас, гнида, я тебе покажу развитой социализм…

– Монгол! Пусти! Я молчать буду! Клянусь тебе!

– Все вы так падлы проситесь! Гнилое нутро!

Охотников зашелся в истерике и, ползая по полу, старался ухватиться руками за ботинки Монгола. Тот, не найдя лучшего решения, взял у охранника автомат и прошил Охотникова очередью от копчика до шеи, словно ниткой ткань прострочил.

Передал автомат в руки охраннику, допил из горлышка бутылки оставшуюся водку, перевернул труп ногой и плюнул в ощерившееся смертью лицо.

– Че стали? Приберите! – На звук выстрелов, прибежали охранники и, замерев на месте, поглядывали то на Монгола, то на труп Охотникова, не зная, что делать. – И все свалите из комнаты! Все до одного!

Монгол хотел остаться в одиночестве, чтобы успокоиться, потому что, каждый раз убивая последышей коммунистов, он все равно не чувствовал себя отомщенным и какое-то время должен был сидеть один и пить водку.

Совсем не нравилось Монголу, как дела складывались.

«Один готов, и документы есть те, которые искали, только вот второй еще где-то бродит. Охотников – гниль, – с омерзением подумал Монгол и бросил журналистское удостоверение в приоткрытую створку печки. А че с тем, вторым, делать? Как его щемить? Задание считается выполненным тогда, когда все сделано, а Чуб еще где-то бегает. – Монгол отправил посты и на вокзалы, и в аэропорт, и на квартире Чуба сидела засада, и около «МосРиэлта» дежурили пацаны, пасли и его бумер. – Да ладно, если бы Чуб был обыкновенным лохом, но он хитрый, где-то отсиживается, только где?»

Монгол достал из кармана пачку «Мальборо» и, зубами оторвав от сигареты фильтр, щелкнул позолоченной зажигалкой, спрятал ее в карман и набрал Кекса. Монгол привык курить крепкие сигареты, но часто выходило так, что в стрессовых ситуациях они казались ему недостаточно крепкими, вот он и отрывал фильтр. На душе становилось легче, на какое-то время переключался.

– Здорово, братуха! Че скажешь? – заговорил холодный и спокойный голос Кекса.

– Один есть. Бумажки на месте. Второй еще бегает. Где – не знаю. Ребят на места отправил.

– Че ты, Монгол, там накосячил?

– Пацаны подвели, – виновато сказал Монгол. – Я уже разобрался с виновниками.

– Мне от этого ни холодно ни жарко. Ты че, раньше позвонить не мог?

Кекс не на шутку разозлился. Фитиль ему голову оторвет! Хоть бери сам автомат в руки и иди воевать! Называется, доверил пацанам! Передозировка наркотиков и несчастный случай! Вместо этого всю Москву на уши поставили. Скоро и пресса начнет лаять.

– Думаешь, что бригадой командуешь, так по дачкам можно отсиживаться? В Торбеево резиденцию устроил? Где результат? Ты мне фуфло не толкай! Я тебе сутки даю на решение вопроса! Въехал?

– Въехал, Кекс. Разберусь, – со сдержанной злобой ответил Монгол.

– Ну, смотри. Ты башкой отвечаешь! Не сделаешь, так сам в расход пойдешь.

Монгол хотел было огрызнуться, но вызов оборвался, может даже и к лучшему.

«Че, Кекс думает, что так просто найти Чуба? Я че, мэр города ему или джинн из бутылки? Главный мент? – возмущался Монгол и тут же попытался себя успокоить: – Наверняка Чуб на хате у кого-нибудь отсиживается. Может, у родителей или у телки своей. А может, Черкиза подключить? Пусть поможет, он, хитрая гнида, кумекает в таких делах. Сам знает, куда лучше заныкаться».

Монгол бросил недокуренную сигарету на пол, раздавил ее подошвой ботинка и сплюнул под ноги. Лицо его было недовольным. Вышел в коридор и наткнулся на охранника:

– Собирайся. На хате пусть четверо пацанов остаются. Остальные со мной. В город. На сборы даю минуту.

На Джанкойскую Катя решила добираться с помощью бомбилы. Конечно, она предпочитала ездить на собственной машине, но в данном случае ее использовать не было никакого смысла. Катя злилась на себя за то, что чуть ли не все время с момента их первой встречи думала о нем. Даже подруги заметили, что она стала какой-то рассеянной, и начали подшучивать, не влюбилась ли она. А ее только злили эти разговоры, может быть потому, что в действительности так и было: она по уши влюбилась в своего соседа. Вначале он ей показался неуклюжим ретроградом, но потом каким-то чудесным образом преобразился, и, может быть, как раз потому, что мог вести себя как мальчишка.

Бомбилу она поймала быстро и, доверяя своей интуиции, села в машину. Катя была девушкой осторожной, она знала, что среди бомбил часто попадаются нехорошие люди. Катя сделала угрюмое лицо, словно накануне была на бурном девичнике, и на все вопросы водителя отвечала односложно, так что он, доехав до Джанкойской, рассердился и не дал сдачи, сказав, что она его обманула и вообще вела себя некультурно. Катя в ответ хлопнула дверцей с той надеждой, что от хлопка эта дверца отвалится.

Машины, стоявшие во дворе, были присыпаны снегом, да и здесь она была впервые, потому долго искала машину Забродова, проходя несколько раз мимо черного «бьюика». Потом наконец-то сообразила и, смахнув снег с бокового стекла со стороны водителя, начала рыться в сумочке в поисках ключа.

Неподалеку стоял джип «гранд-чероки» с тонированными стеклами, но она не обратила на него никакого внимания, так как машины ее совсем не интересовали и нужны были ей только для того, чтобы добираться из точки А в точку Б. Перетряхнув чуть ли не все содержимое своей сумочки, которая была похожа на склад разнообразнейших вещей, она нашла ключи. Села в машину и завела двигатель. Включила щетки и, глядя в зеркало заднего вида, принялась красить губы, так как ей показалось, что они недостаточно накрашены. Как и всякая женщина, она придирчиво относилась к своей внешности и старалась выглядеть идеально, особенно со времени ее знакомства с Илларионом.

Накрасив губы, она спрятала помаду в сумочку и уже собралась закрыть дверцу, чтобы уезжать, как сзади по машине что-то стукнуло. Она вздрогнула и обернулась, и в этот момент ее рывком вытащили из машины. Она хотела закричать, но кто-то зажал ее рот перчаткой. «Гранд-чероки» стоял неподалеку от ее машины, заблокировав дорогу, чтобы на случай неудавшегося похищения она не смогла уехать. Катя задергалась и удачно двинула локтем, так, что услышала чей-то сдавленный стон, но в ответ ее ударили чем-то тяжелым по затылку, и она едва не потеряла сознание.

– Спокойней, мудила! Башку не разбей!

Ее заволокли в «гранд-чероки», где ее поджидала компания угрюмых и плохо выбритых парней, у которых чувство юмора наверняка отсутствовало. Катя отчаянно сопротивлялась, кусалась и брыкалась и даже полоснула одного парня по лицу ногтями. Ей заклеили рот и обмотали руки и ноги скотчем.

– Скажешь все, что знаешь, и тогда будешь жить.

– Че ты с ней церемонишься? С ней по-другому надо, Як! А ну, сука, говори, где Забродов?

В ответ Катя пролепетала что-то нечленораздельное.

– Да сними ты с нее клейкую ленту, придурок! – не выдержал Бекас.

– Я в последний раз тебя спрашиваю: где Илларион Забродов, бывший офицер ГРУ, в чью машину ты сейчас садилась? – Бекас старался сохранить последние остатки самообладания.

Вдруг Катя ловко дала Яку под дых. Як завыл, словно невзначай уселся на шило, и, ухватившись руками за живот, согнулся пополам.

– Ясно, – мрачно констатировал Бекас. – Значит, ты не хочешь по-хорошему. Что ж, будем по-плохому. Кедр, действуй!

Здоровенный детина в кожанке и синих «адидасах» одной рукой ухватил Катю за голову и, с силой оттянув ее назад, пережал двумя пальцами сонную артерию. После того как она отключилась, достал запакованный шприц, разодрал упаковку и втянул пять кубиков барбамила. Як все еще поскуливал, его кровь уже была на сиденье, одежде, и, наверное, Илларион, стань свидетелем этой сцены, чрезвычайно бы удивился, увидев, как Катя ловко вывела из строя одного из бандитов.

– Ты мне всю машину загадишь! На! – Бекас швырнул Яку бумажные салфетки.

Кедр расстегнул Катину шубу и попутно, словно проверяя, свежий ли батон в булочной, пощупал ее за грудь.

– Слышь ты! Ускорься! Я тебе че, шмару привел?

Кедр закасал рукав гольфа и, найдя вену, воткнул в нее тонкую инсулиновую иглу.

– На шесть часов, Бекас, она готова. Чуть что – добавим. Бекас, можно я ее того? Она же спит, все равно ни хрена не почувствует и не вспомнит!

– Ты че, закончить, как Сизый, хочешь?

Одного упоминания о кончине Сизого хватило для того, чтобы Кедр отказался от своих намерений. Як тихо постанывал, действуя всем на нервы.

– Значит, расклад такой. Кремень, перетащи телку в свою тачку, и везите ее в Торбеево к Монголу. Он решит, че с ней делать. Ты, Кедр, едешь со мной. Заедем к Забродову в гости. И чтоб довезли! Иначе Монгол головы всем отвинтит.

– Возьми барбамил, Кремень. Если рыпаться начнет – загони еще пять кубиков. Вот шприц.

– Ты дозу точно рассчитал, Кедр?

– Верняк, не очнется. По кругу бы поимели, она так бы и спала дальше, – ухмыльнулся Кедр.

Бекас вышел из машины и позвонил:

– Все путем. Девку взяли. Отправил к тебе. Мы нашли того, кто Карася завалил. Едем к нему в гости!

«Сорокин прав, – подумал Забродов. – Как это я, дурак, додумался Катю на Джанкойскую отправить? Мог бы догадаться, ешкин кот, что моя тачка для них как красная тряпка для быка. Значит, они с Карасем как-то связаны и являются звеном общей цепочки. Надо срочно возвращаться домой, и, наверное, там действительно будут гости. Сорокину хорошо, он себе на дежурство пошел, а я, может быть, в гадючье гнездо, а не домой, возвращаюсь».

Было уже темно. Валил густой снег.

Илларион сосредоточенно молчал, и его не отвлекали от мыслей, за это он был благодарен водителю, который, между прочим, запросил божескую цену и, учтя пожелания Забродова, гнал с максимальной скоростью в московских пробках.

– Позвонить можно? – спросил через некоторое время Забродов.

Бомбила протянул свой мобильник Иллариону. Забродов взглянул на него с благодарностью. «Вот таких людей я уважаю, – подумал он. – В самый отчаянный момент, когда каждая минута дорога, может повезти, и ты встретишь прекрасного человека, который, не жалея собственной машины, мчится как сумасшедший в такой снегопад и при этом не задает тупых вопросов». Забродов все-таки позвонил себе домой и в случае, если бы трубку поднял кто-то посторонний, спросил бы самого себя. Но телефон молчал. Это могло означать одно из двух – либо там никого нет, либо его действительно ждет засада. Для полного успокоения совести остается только позвонить Федорову.

– Это я, Илларион.

– Ну не я же! – ответил генерал Федоров ворчливым голосом. По всей видимости, он был не в настроении, но Илларион не стал выяснять причину.

– Мне требуется ваша помощь!

– Ты, Илларион, сам за собой не замечаешь, – с легкой обидой в голосе заметил Федоров, избравший, как обычно, для выяснения отношений самый неподходящий момент. – Как прижмет, так сразу Федоров! Нет чтобы по-человечески поинтересоваться, как дела, как здоровье.

– Как дела? Как здоровье? – скороговоркой спросил Забродов, желая загладить вину, которой он за собой не чувствовал, но, зная, что характер у генерала не сахар, хотел тому угодить.

– Ладно, проехали! Ложка дорога к обеду! Выкладывай!

– Короче, мне надо найти свою машину.

– Не понял! Ты что, Забродов, не знаешь, где твоя машина?

– Догадываюсь, – уклончиво ответил Илларион. – Но мне нужна ваша помощь. Я подозреваю, что сейчас в моей машине находятся другие люди. Главное, чтобы она не успела выехать за пределы города.

– Я что тебе – сыщик, Забродов? Инспектором пойду подрабатывать, махать жезлом и тормозить машины?

– Но вы же действующий генерал! Вы же можете что-то сделать! В машине, скорее всего, находится Катя, моя соседка.

– Какого черта она там делает! – взорвался Федоров. – Куда ты ее впутываешь, Илларион? Я уверен, что ты опять что-то затеял!

– Я потом вам все объясню, товарищ генерал! А пока все, что мне требуется, – это ваша помощь. – Сейчас у Забродова было меньше всего желания вступать в пререкания с Федоровым и выяснять, кто же из них прав, а кто и нет.

– Ладно, – проворчал Федоров, подождав секунд тридцать. – Диктуй номер машины. Так и быть, придумаю что-то. Но за результат я не ручаюсь. Сделаю все, что смогу, а если ничего не выйдет – это уже не моя вина. И учти, я помогаю тебе только потому, что там может быть Катя!

Забродов решил не сообщать Федорову о своих подозрениях, что дома его могут ждать гости. В конце концов, с чем-то он может справиться и самостоятельно, на то он и бывший офицер ГРУ.

– Это, конечно, не мое дело, – сказал бомбила, принимая из рук Иллариона телефон, – но, если что-то надо, я могу помочь.

– Спасибо! – усмехнулся Забродов. – Единственное, о чем я тебя попрошу, будь добр, по моему сигналу, когда ты меня подбросишь к подъезду, подойдешь к машине, на которую я тебе покажу, и спросишь прикурить, а потом вернешься и скажешь мне, что за морды там сидели.

Бомбила кивнул.

«Армеец, что ли», – подумал Илларион, но так и не задал этого вопроса, а только проникся к этому бомбиле еще большим уважением.

Машина въехала во двор.

– Чуть вперед проедь и остановись, – попросил Забродов.

Он знал наизусть чуть ли не всех соседей и кто из них на каких транспортных средствах передвигался. Никак не мог избавиться от профессиональной привычки знать все обо всех, а за неимением достойных кандидатур при случае наблюдал за соседями, да и в разговоре иногда ловил себя на том, что использует спецтехнику.

– Подойди к этому «жигуленку», который у подъезда стоит.

Когда водитель вернулся, он сообщил:

– Четверо сидят. На братков похожи. Может, ментов вызвать?

– И один в поле воин. А ты молодец, не из трусливых, другие на твоем месте уже давно бы смылись.

– Они мне еще фотку показывали вашу. Спрашивали, видел ли я вас здесь или нет?

– Ты подумай, – умхыльнулся Илларион, – какие любознательные! Хотят со мной познакомиться. Что ж, устроим вечер знакомств. От такой практики не надо отказываться. Иногда попадаются интересные люди.

План у Забродова созрел быстро.

– Не струсишь? – опять спросил у водителя Илларион, хотя сам тут же почувствовал глупость своего вопроса.

– Нет.

– Тогда делаешь так: включаешь аварийку и даешь задний ход. Делаешь вид, будто хочешь припарковаться у стены, а сам задень их и начинай ругаться. Ну а там, если что серьезное начнется, сразу на землю.

Бомбила дал задний ход и с включенной аварийкой стал приближаться к «жигуленку», стараясь втиснуться в тесное пространство. Забродов тем временем по-пластунски полз по узкому проходу, засыпанному снегом.

«Вот как бывает, – подумал Илларион. – Не знал я, что придется повторять подвиги детства и ползать по снегу в полном уме и здравии, да еще в своем дворе. Катя бы увидела, точно подумала бы, что умом тронулся. Ну да ладно, Забродов, сейчас не до смеха».

Тем временем бомбила парковался и, словно не оценив уровень своего мастерства, резко выкрутив руль, точнехонько вписался задом в дверцы со стороны водителя. Забродов терпеливо лежал в узком проходе между стеной дома и машинами.

– Мужик, ты на бабасы попал! Всю жизнь будешь рассчитываться!

Илларион не слышал, что ответил бомбила, потому что в следующий момент совершил молниеносное движение вперед. Дверцы «жигуленка» были услужливо открыты. Забродов торопливо, во избежание лишних вопросов, ткнул двумя пальцами левой руки в растерянные глаза бандита, сидевшего на заднем сиденье. Водителю Забродов резко двинул в переносицу, так, что тот мгновенно отрубился. Ударчик был позаимствован из рестлинга и заранее отрепетирован. Двое пацанов, сообразив, что в машине творится что-то непонятное, бросились на бомбилу. Но тот, не растерявшись, отбросил одного нападающего ударом ноги на капот «жигуленка», а второго успокоил ударом с колена.

– Нельзя пропускать такие удары. После них кислорода не хватает, – философски заметил Забродов, поглядывая на скорчившегося пацана. – А ты неплохо дерешься! Где служил?

– В погранвойсках, – сплевывая, ответил бомбила.

Илларион машинально поднял голову вверх и взглянул на свои окна. Если там кто-то был, то его давно заметили, но тем не менее не спешили на помощь к пацанам.

– Эх, подкинем мы работки что ментам, что медикам.

Забродов вернулся в «жигуленок». Водитель был еще без сознания, и Илларион, как ни отмахивался от этой неприятной мысли, но все же предполагал, что ударчик вышел фатальным.

Второй на заднем сиденье все еще выл, уткнувшись головой в сиденье.

– Ничего, до свадьбы заживет. Скажи спасибо, что к травматологам не отправил. Или в морг. А теперь ответь мне на несколько вопросов. И перестань выть!

Он, нажав на запястье, заставил отнять того руки от лица.

– Знаю, знаю. Очень неприятно. Но у меня к тебе два вопроса. Есть ли там кто вверху и где девушка по имени Катя?

– Вверху трое. А где телка – не знаю.

– Твой ответ принят. Ну что ж… – Илларион посмотрел на него с сочувствием. – Если слишком хреново себя чувствуешь, могу кончить твою непутевую жизнь.

Браток судорожно замотал головой.

– Там еще в машине двое, – сказал Забродов пограничнику, выходя из машины. – Одного уже можно и не вязать. Я пошел наверх, а ты поезжай отсюда. Там я сам справлюсь. А за помощь спасибо. Звони по этому номеру.

Пацанов перетащили в «жигуленок», заткнули им рты кляпами и оставили осмысливать причины неудачи.

«А вот теперь будет очень интересно», – подумал Забродов, проверяя позаимствованный у пацанов «Макаров».

Поднявшись на этаж, Забродов залепил глазок жвачкой. Прислушался. Сомнений быть не могло, включен телевизор, показывали какой-то сериал, который, по мнению братков, могла смотреть Катя.

Илларион выждал некоторое время, после чего, действуя как домушник, гораздо быстрее, чем в первый раз, открыл дверь своей квартиры.

«Кто не спрятался, я не виноват», – мысленно произнес Забродов и, тихо ступая, зашел в свою квартиру. На кухне кто-то включил воду. Илларион под шум телевизора зашел на кухню и увидел перед собою широкоплечую спину, склонившуюся над раковиной.

«Мало того что в чужом доме, – с отвращением подумал Забродов, – так еще и сморкается в раковину». Илларион крутанул голову нежданного гостя против часовой стрелки, и тот сразу же обмяк. «Медицина говорит, что на полу спать полезно. Особенно тебе», – Забродов осторожно уложил обмякшее тело на пол и выключил воду.

– Кедр! – позвал голос, перекрикивая шум сериала. – Где здесь у этого мудилы водяра! Ни хрена не могу найти! Одна макулатура!

Забродова сильно задела последняя фраза. «Сволочь ты безграмотная, – мелькнуло в голове у Иллариона, и он резко ударил входящего локтем, так, что у того перехватило дыхание, и кухонным полотенцем заткнул ему рот, чтобы не кричал.

– Любил бы литературу, – назидательно произнес Илларион, – я бы тебя полегче ударил, а так не обессудь.

«Кухня все-таки не бермудский треугольник, где пропадают люди, – здраво рассудил Илларион. – Вот заодно и проверим, кто же там третий: если зайдет сюда, значит, тоже бык».

Но никто не заходил, и телевизор вещал сериальными голосами так же громко, тем не менее это не вводило Забродова в заблуждение насчет расслабленности третьего пришельца. «Выжидает, когда я покажусь в коридоре. Эх, метнул бы я туда гранату – одни ошметки полетели бы, да гранаты нет и книг жалко».

– Эй, советую сдать оружие! – Илларион хотел разрешить дело мирно.

Но никто не ответил. Только так же громко вещал телевизор.

– У тебя есть возможность спастись! Выходи и бросай пушку. Сегодня не твой день. Ты все равно проиграл. Скоро сюда приедет спецназ! Будут штурмовать квартиру! А я предлагаю договориться! Ты уходишь отсюда живым и невредимым, а взамен отвечаешь на мои вопросы.

– Ошибаешься, Забродов, – телевизор неожиданно замолчал и послышался хриплый голос. – Это ты проиграл, причем окончательно. Твоя девка у нас, и если я не выйду отсюда живым, то можешь считать, что она труп. Кидай ствол, Забродов, и поднимай руки кверху.

– А где гарантия, что ты меня не пришьешь? – усмехнулся Илларион, чувствуя, что ему совсем не смешно. Он опоздал со звонком к Федорову или этот бандюга блефует?

– Моя гарантия точно такая же, как и твоя. Только мне терять нечего, а вот тебе очень даже. Итак, Забродов, советую выйти в течение минуты, иначе я делаю звонок, и свою ненаглядную ты больше не увидишь.

«Да, – вздохнул Илларион, – вот что выходит, когда в таких делах замешаны женщины. В таком случае хорошо, что у меня нет семьи. Иначе я был бы небоеспособен. Да разве я могу сейчас жертвовать Катей?»

– Я выхожу. Не стреляй.

– Руки кверху и медленно. Резко дернешься – сразу пулю в лоб получишь! Усек?

– Чего же тут непонятного. Все понятно.

– И все стволы мне свои в коридор выбрось. Я жду.

Забродов по очереди бросил в коридор два пистолета.

– Еще! – жестко потребовал голос. – Где еще стволы?

– Это все… – уверенно заявил Илларион. – Больше стволов у меня нет.

– Выходи теперь!

Забродов с поднятыми руками вышел в коридор. Бекас, не сводя с него взгляда, левой рукой осторожно поднял пистолеты и сунул в карман кожанки, который тут же оттопырился.

– Ну, – философски заметил Илларион, продвигаясь шаг за шагом в свою комнату. – Что дальше?

– Для тебя ничего хорошего, – огрызнулся Бекас. – Ты пацанов свалил наших, и Карась на твоей, падла, совести.

– Рыба в своей воде должна плавать. Нечего в чужие воды заплывать.

– А теперь расскажи, что ты делал в квартире Тихого?

– Это искупление грехов перед смертью?

– Не паясничай, мужик. Рука не дрогнет – выстрелю. И телку завалят, если я не вернусь вместе с тобой.

– Ого! Я люблю путешествовать!

Бекас зомбировал Забродова взглядом, как будто знал, что, стоит на мгновение расслабиться – и все, конец ему будет.

– А ты ведь меня боишься, – заметил Забродов. – Я перед тобой безоружный стою, ты со стволом, а руки у тебя трясутся, как у алкаша со стажем.

– Ты мне зубы не заговаривай! Я таких, как ты, уродов знаешь сколько мочил! А за пацанов тебе придется ответить! Монгол с тебя скальп снимет!

– Имечко знатное. Он потомок Чингисхана или рядовой скотовод из монгольских степей? Я бы таких, как ты, к себе не набирал! Без пушки ты никто! Ноль без палки! И ты в меня не выстрелишь, я Монголу твоему живым нужен.

– Закрой пасть, – нервно перебил Бекас. – Не испытывай мое терпение…

Илларион был поразительно хладнокровен, будто бы не стоял под дулом пистолета, а сдавал заурядный экзамен. Да, в таких ситуациях требовалось напрячь ум, чтобы изыскать хоть малейший шанс изменить ситуацию в свою пользу. Забродов знал, что шанс есть всегда, и ты уже наполовину победил, если твой соперник тебя боится.

Илларион услышал за своей спиной шаги: безусловно, один из героев вторжения очнулся и горел желанием отомстить Забродову за нанесенные ему побои. «Надо было сильнее бить, – с сожалением подумал Забродов. – Как тому, первому, шею скрутить, чтоб наверняка было.

– Свали в сторону, Забродов! – рявкнул на него Бекас, но в этот момент Як, здоровенная детина, имел неосторожность поравняться с Илларионом.

Забродов метнулся за живой щит, не опасаясь, что его заденут пули, слишком уж откормленным выглядел Як. Загрохотали выстрелы, комната наполнилась запахом пороха. Бекас стрелял как истеричная баба. Як тушей свалился на пол, исчерпав свое последнее предназначение, а Забродов ловким ударом ноги выбил пистолет из рук Бекаса. Тот отпрыгнул назад, собираясь достать правой рукой ствол из левого кармана. Но, кажется, Забродов перебил ему кисть, да и стволы лежали в кармане так, что, пока Бекас достал бы хоть один, Забродов успел бы убить его трижды. Сжав зубы от внезапной резкой боли в спине, Забродов заломал Бекасу правую руку за спину, нелюбезно придавив сверху коленом, и предложил безоговорочную капитуляцию.

Бекас, тщетно пытаясь вырваться, сучил ногами по полу, как паскудный мальчишка, пойманный сторожем на месте преступления.

– Советую успокоиться. Руки тебе еще в жизни пригодятся. Травматолога-то посетить, конечно, придется, но, пожалуй, я не буду усугублять твою травму. Или ты предпочитаешь больничку?

– Падла… – шипел от боли и ненависти Бекас. – Издеваешься, тварь…

– При мне не ругаться, – строго сказал Илларион и заломал руку Бекаса еще сильнее, так, что тот вскрикнул. – Ты бы лучше подумал о том, что своих друзей убивать нехорошо. Он меня наказать тоже хотел, а ты его лишил такой возможности. Не повезло парню, сегодня явно не его день.

Забродов крепко связал руки и ноги Бекаса тугой веревкой.

– Вот и все… Хорошая воспитательная поза получилась. А теперь можно и пообщаться. Тебе же мама наверняка в детстве говорила, что нехорошо быть бандитом. И яму другому рыть не надо, сам же в нее и попадешь.

Бекас лежал на животе в позе ласточки, и, судя по искаженному болью лицу, эта поза доставляла ему дичайший дискомфорт.

– Гуманизм изживает себя, – заметил Забродов. – Я предлагал тебе свою дружбу, а ты отказался. А зря, кстати, отказался. Сидел бы ты сейчас в кресле, как белый человек, пусть и без пистолета, рассказал бы все по-честному, да и разошлись бы мы по-мирному. А теперь так просто ничего не получится. Чтобы ты убедился в серьезности моих намерений, я хочу преподать тебе небольшой урок. Хорошее занятие для настоящих мужчин.

Илларион подошел к липовому спилу и выдернул из него ножи, уткнувшиеся стальным букетом в самый центр.

– Смотри. – Забродов, отойдя на максимальное расстояние, которое только было возможно в его комнате, размахнулся и метнул нож. Один за другим все пять ножей ровно легли в центр. Бекас мрачно наблюдал за манипуляциями Забродова, предполагая, что ему предстоит стать живой мишенью. И, честно говоря, его такая перспектива не прельщала.

– Но ты не беспокойся. Я продлю тебе жизнь, – пообещал Забродов, присев на карточки напротив лица Бекаса. – Вначале буду метать в руки, потом в ноги, потом в живот. А напоследок, когда мне надоест, а ты устанешь, метну в горло. Кстати, хочешь – научу тебя, как делать харакири? С твоей рискованной профессией давно пора позаимствовать этот полезный ритуал у благородных японцев.

– Мочи, циркач, – прохрипел Бекас, чувствуя, как невыносимо затекли руки и ноги и как нещадно ломит все тело. – Хватит издеваться.

– Нет. Это слишком глупо. Хотя, признаюсь откровенно, если бы я не нуждался в твоей помощи, то давно бы разобрался с тобой, как с твоими ребятками. Для начала представься. Я должен уточнить кое-какую информацию.

– Бекас. И че дальше?

– На кого работаешь?

Бекас замялся, и от Иллариона это не укрылось.

Забродов закурил и, подойдя к липовому спилу, выдернул плотно засевший нож. Огляделся вокруг. Бросил взгляд на этажерку, целы ли все книги, потом опустил взгляд на пол. Под трупом Яка растекалась лужа крови.

– Всю квартиру мне загадили. А мне тут еще жить, между прочим. Я бы и без крови обошелся, только ты, Бекас, нервный какой-то. Да и кликуха у тебя интересная. На болотную птицу ты не смахиваешь. Да и клюв у тебя короткий, а у бекаса длинный. Я вот тут подумал: если тебе со мной разговаривать совсем не хочется и ты обиделся сильно, то можно тебя немного растормошить. Как ты смотришь на то, чтоб я постриг тебя этим ножичком? – Забродов провел пальцем по лезвию метательного ножа. – «Стрижка по-индейски» называется. Извини, анестезии не имеется, так что я могу предложить тебе медитацию и кусок кухонной тряпки в зубы. Как ты относишься к моей идее?

– Я работаю на Монгола, – выдохнул Бекас, не отрывая взгляда от метательного ножа, лезвие которого Забродов задумчиво разглядывал, словно размышляя, заточить его или нет. – А он на Кекса работает.

– Какое место ты занимаешь в этой иерархии, Бекас? Выходит, где-то в середине, раз тебя посылают на такие грязные задания.

– Монгол с твоей телкой сейчас в Торбеево. При мне ее не трогали. Как там сейчас – не знаю. Развяжи руки, я рыпаться не буду. Даю честное слово пацана!

– Знаю я ваше честное слово! – проворчал Илларион. – Тоже мне, пацан! Тебе какой год уже пошел? Небось пятый десяток, а ты все в пацанов играешь! Семью бы завел себе, что ли, работать начал, а так что? Бесхозный, ни двора ни кола…

– Жизнь, падла, прижала. – Бекас лежал со связанными ногами, но с удовольствием крякнул, когда Забродов развязал ему руки, и вытянул их перед собою. – А… Хорошо-то как. Если бы еще и ноги…

– И еще пистолет в придачу, – уточнил Илларион. – Ты не наглей и довольствуйся тем, что имеешь. Я тебе руки не просто так развязал. Звони Монголу и говори, что взял офицера. Потом ты расскажешь мне, как там обжился Монгол, где ходы и выходы. А потом мы вместе съездим на экскурсию.

– Завалишь ты меня, – с сомнением покачал головой Бекас. – Шкурой чувствую…

– За шкуру свою не волнуйся. Если поможешь, я похлопочу за тебя, парень ты не совсем конченный, – пообещал Забродов. – Пообщаешься с ментом одним, расскажешь про свою работенку, и все будет хорошо.

– В натуре? – Бекас посмотрел на Иллариона снизу вверх.

– Звони давай, в натуре. За мной не заржавеет. Как сказал, так и сделаю.

«Эх ты, птица болотная. Не с теми ты людьми связался, – с сожалением подумал Забродов. – Вот, скажем, попал бы сразу в правильное русло, и не был бы ты Бекасом, а звался бы по имени-отчеству, и не ввязывался бы во всякие сомнительные дела. Может, и книжки бы читал, работу нашел хорошую, и был бы ты в свои сорок или сколько там тебе не бандюгой, а уважаемым человеком».

– Это Бекас. Все сделано. Он взят. Ребят сучара покрошил маленько.

– Че ты там отсиживаешься? Че я тебе говорил? Сюда везти его, падла!

– Понял.

– Как я понимаю, – сказал Забродов, – Монгол жаждет личной встречи. Что ж, лично я не против. Кстати, как там тебя по имени? Не люблю я эти бандитские клички, привык по-нормальному обращаться.

– Костей меня зовут.

– Ну вот и отлично, Костя. Так гораздо лучше звучит. Теперь нарисуй мне план дома и прилежащей территории, где отсиживается Монгол. А я пока один звоночек важный сделаю. Даже два. Кстати, – Илларион отнял трубку от уха, – что Карась на Джанкойской делал?

– Не в курсах, Забродов… – угрюмо ответил Костя, вычерчивая на бумаге план. – Я же не все знаю. Что Монгол скажет, то и делаю, а лишних базаров он не любит. В натуре не знаю. Слышал только, что там должны были завалить кого-то, а кого именно – не знаю.

– Понятно. Не в курсах, значит, – задумчиво повторил Забродов и позвонил Сорокину. Час был поздний, и, наверное, Сорокин уже видел десятые сны, тем не менее дело не могло ждать.

– Алло…

– Спим на дежурстве, товарищ полковник! Нехорошо! – Илларион никогда не отказывался подколоть Сорокина, а тот каждый раз попадался на его шутки, быть может потому, что Забродов почти всегда заставал его врасплох.

– Никак нет, товарищ… эээ… – Сорокин растерялся, а Забродов представил, как полковник вскочил и вытянулся по струнке.

– Ладно, Сорокин, ты заслужил мое прощение, так и быть. Это Забродов!

– Забродов! – спросонья повторил Сорокин и внезапно очнулся. – Забродов, мать твою! Это ты? Что за идиотские шутки! Полвторого ночи! Тебе что, заняться нечем? Дурь в одном месте заиграла?

– Помнишь, ты мне про гостей говорил? Они зашли ко мне на чаек. Правда, нехорошо все получилось. Кто-то внизу так и остался, кто-то вверху отдыхает.

– Ты что? Сдурел, что ли, совсем? Такие вещи по телефону рассказывать!

– На ночь глядя страшная сказка, Сорокин, – усмехнулся Илларион. – А теперь слушай внимательно. Меня интересуют личности по кличкам Кекс и Монгол. Ко мне тут в гости их подчиненный зашел. – И Забродов тут же завершил вызов, не желая выслушивать вероятные возражения Сорокина.

Забродов тут же позвонил Федорову.

– Что там у вас, товарищ генерал? Есть какая-нибудь информация?

– Ни хрена, – мрачно ответил генерал и добавил со всей строгостью, на которую был способен: – Ты смотри мне, Забродов: если с Катей что-то случится, то ты будешь отвечать по полной, без всякого снисхождения.

– Товарищ генерал, вы говорите точно так же, как и моя совесть. Или как это можно понимать? – усмехнулся Илларион.

– Забродов! Что у тебя за дурацкий юмор! Ты мне хоть можешь объяснить по-нормальному, что у тебя стряслось! Вечно ты все сразу сказать не можешь, клещами из тебя тянуть приходиться.

– У меня нежданные гости были. И я решил нанести им ответный визит. Я все-таки человек вежливый.

– Какие гости? Я ничего не понимаю! – кипятился генерал. Он раздражался все больше оттого, что знал: когда Забродов начинает говорить загадками, это означает лишь одно – он опять что-нибудь затеял.

– Обыкновенные гости. Я, правда, с ними незнаком. Но теперь познакомились. Еду к ним в Торбеево.

– Забродов, ты уже не в том возрасте, чтобы быть суперменом! И ты это знаешь лучше, чем я.

– Совесть не дает покоя, товарищ генерал. Катя задерживается у них в гостях. Ее отпускать что-то не хотят. Если что – не поминайте лихом.

– Забродов! – взревел Федоров, да так сильно, что Илларион отставил трубку от уха на значительное расстояние. Только дальше Федоров не успел выразить свое негодование, потому что Илларион нажал на кнопку отбоя.

В конце концов именно из-за Забродова Катя оказалась втянутой в эту заварушку. Ведь если бы они не были знакомы, она сейчас спокойно спала бы у себя дома.

«Только бы ее не пытали, – при этой мысли Илларион почувствовал особое беспокойство. Ему прекрасно были известны методы работы криминальных элементов и то, как они умеют выбивать признания. Тем не менее, как бы глупо это ни звучало, но Иллариону в какой-то мере хотелось быть суперменом. – Я-то ничего, справлюсь. А вот как она? Сможет ли продержаться? Если они ее тронули, то мне тогда совсем терять нечего. Устрою им такую ночку, что Сорокина и Федорова завтра кондрашка хватит. Да и почему бы не тряхнуть стариной?»

– Бекас! То есть Костя! Если ты обещаешь вести себя смирно, то я развяжу тебе ноги.

– Давно пора! – ответил Бекас. – Методы воспитания у тебя ментовские. Одно хорошо, что дубинкой меня маслать не стал.

– Я не мент. В свое время я душманов валил, – не удержался Илларион, чтобы не похвастаться.

– Да, знаю я, – уважительно откликнулся Бекас. – На салабона ты не похож, и на офицера в отставке тоже.

– Спасибо на добром слове, – сказал Илларион, несколько польщенный, хоть он и не привык кичиться своей службой.

– Вот что нам, Бекас, с этими жмуриками делать? Они скоро начнут потихоньку разлагаться. Вонища пойдет. Да и, честно говоря, паркет все равно менять придется.

– Не знаешь, куда деть труп, – дай его свиньям, – назидательно заметил Бекас, видимо убедившийся в истинности этого изречения на практике.

– Только свиней у меня нет, Костя. А трупы есть. И там еще в машине трое ребят связаны и один готовый. Скучно им там с кляпами во рту сидеть, да и трупяк еще рядом. Может, я их со своим приятелем познакомлю, чтобы им было не скучно. Вот он обрадуется!

– А что за приятель?

– Так, есть один, – уклончиво ответил Илларион. – И фамилия, между прочим, птичья. Как кликуха твоя.

– Орлов, что ли? Ястребицкий? – принялся гадать Бекас, перебирая фамилии ментов, которые ему доводилось слышать.

– Ты лучше вот что, Бекас, то есть Костя, помоги мне с оружием. – Забродов не сомневался, что для такого типа, как Бекас, плевое дело найти АК-47 и связку гранат. – Одних пистолетов недостаточно. С ними мы будем как с хлопушками на новогодней елке.

– У тебя, Забродов, котелок варит. А со стволами не проблема. Только бабки нужны.

– Что ж, – философски заметил Илларион. – Везде товарно-рыночные отношения, и альтруизм в наше время не встретишь, особенно когда покупаешь оружие. Только я вот думаю, этим ребятам в комнате, да и в машине, лаве не надо. Погребение за счет государства, а медицина у нас бесплатная, обслужит всех как надо. Да и к тому же для них сейчас актуальнее задуматься о свободе.

– Это ты на меня намекаешь? – спросил Бекас. Он сидел на полу рядом с трупом Яка. – Ладно, хрен с тобой, Забродов. Сдаваться так сдаваться. Возьмем столько стволов, сколько тебе понадобится. Можешь считать, что мы квиты.

– Смотри сюда, Забродов. Вот план…

Забродов внимательно вглядывался в листок бумаги. Въезд во двор только через главные ворота. Высокий забор и сверху еще проволока, прямо как в концлагере.

– На втором этаже сидит снайпер.

– Сколько человек охраняют дом?

– Человек шесть ходят по периметру. С собаками. Внутри дома тоже монгольская гвардия. Там казарма есть, в ней обычно человек десять дрыхнет. Еще один по коридору ходит. Во дворе охранники сменяются каждые два часа.

«Да, дельце не из легких. Надо понимать, что и я не терминатор. Как танк напролом не полезу. Конечно, есть разные варианты. Можно и тихо работать, но как тихо поработаешь, если во дворе собаки? Запах чужого учуют и начнут гавкать как бешеные. Солидно окопался, сволочь. Ничего не скажешь, – размышлял Забродов, вдумчиво рассматривая план. – А если попробовать брать дом штурмом? Швырнуть гранату в казарму, дальше двигаться по коридору в комнату Монгола да там и положить всех».

– А в гараже что?

– Туда машины на ночь загоняют. И еще есть вход в пыточную. Там Монгол издевается над своими жертвами, – мрачно процедил Бекас.

– Крутой парень. Только перебарщивает, – заметил Забродов. – Надо его на место поставить. И раз наше законодательство не способно это сделать, то придется вмешиваться мне, благо все причины для этого имеются.

Больше времени разговаривать не было. С кухонного стола сняли клеенку и подложили ее под Яка, решив, что лучше будет, если он тут пока и останется.

«Жигуленок» во дворе стоял на том же месте. Забродов подошел и, приоткрыв дверцу, заглянул в салон. Лица братков были такими, что никакой гример не смог бы их заретушировать, хоть килограмм косметических средств переводи. Разве что в фильме ужасов могли бы сняться в роли каких-нибудь зомби.

– Вот видите, что бывает, когда лезешь куда не надо. На самом деле все закономерно. Это результат вашего поведения, – Илларион не мог удержаться, чтобы не повоспитывать. – Посидите здесь пока и подумайте.

– Забродов, может, вальнем их? Зачем нам лишние свидетели?

– Я тебе вальну! – гаркнул Илларион. – Надо и благодарным быть. Сам жив остался, а своих бывших приятелей хочешь в морг отправить? Нехорошо это. Пусть живут; может, еще и пользу принесут нашему обществу, в чем я, конечно, очень сильно сомневаюсь, но тем не менее не стоит их лишать шанса исправиться. Ты лучше мне скажи, где твоя тачка, Костя? Пора ехать. Я бы на твоем месте предупредил Монгола, что задерживаюсь, а то он еще беспокоиться будет.

– Вот моя «гранд-чероки» новая… – похвастался Бекас перед Забродовым, показывая на свой черный джип.

– Ясный пень, не старая, – ухмыльнулся Забродов. – С твоей-то работенкой на старой машине ездить негоже. Я вот уже второй день без колес.

– Садись за руль, если хочешь, мне не впадлу, – предложил Бекас.

– Нет уж. Давай ты веди. – Забродов и так слишком много позволил Бекасу. Хватит, а то, чего доброго, по собственной халатности на тот свет отправится.

– Не доверяешь, – с обидой констатировал Бекас.

– А ты бы мне доверял, если бы я тусовался в твоей квартире, чтоб башку тебе прострелить?

Бекас ничего не ответил, а вместо этого позвонил Монголу и слушал его длительный монолог, полный самых отборных ругательств.

– Он сказал, что скальп с меня снимет, если я не приеду в течение получаса.

– Бывает такое, – заметил Илларион, – что подобные угрозы сбываются, правда не с тем, кому они предназначались, а с тем, кто их загадывал. Скор он на расправу. А чего его Монголом кличут?

– Есть у него одна особенность, – с неохотой ответил Бекас. – Шкуру может снять с человека живьем.

Забродов отвернулся к окошку с вполне понятным чувством. Больше спрашивать не хотелось, и он вновь ощутил тревогу за Катю.

Бекас вел машину, как самый настоящий беспредельщик, нарушая все мыслимые и немыслимые правила.

– С тобой ездить, – проворчал Забродов после того, как едва не ударился головой о крышу, – так в гроб раньше времени сляжешь.

– Как карта ляжет, Забродов. Че у тебя на роду написано, того не избежишь.

– Но это же не значит, что надо лететь как ненормальный, со скоростью сто пятьдесят километров в час? – возмутился Забродов, забывая о том, что и он иногда ездит точно так же, как Бекас, и не любит, чтобы его отчитывали за такую езду.

– За стволами заскочим по дороге. Подождешь меня в машине.

– Нет, Костя, – твердо ответил Илларион. – Вместе пойдем. И дело тут не в банальном недоверии, а в том, что ствол я должен выбирать сам. Во время боя мне не нужны сюрпризы. Слишком высока цена ошибки.

– Ладно, Забродов! Зайдем вместе.

Бекас остановился в Брошевском переулке и, не рассчитав расстояния, затормозил так резко, что Иллариона бросило вперед.

«Интересно, – подумал Забродов, – сколько седых волос у меня прибавилось за поездку с Бекасом?»

Поднялись в вонючий и затхлый подъезд. Остановились перед старой деревянной дверью. «Там не то что оружие хранить, я бы ни одной своей книги не оставил. Только двинь плечом, и все повалится. – Илларион оглядывался по сторонам и приходил к выводу, что на свой подъезд ему жаловаться нечего. У него еще дом культуры, а здесь подъезд каких-то алкоголиков. Одно стекло битое под ногами валяется. – Или, может быть, здесь кружок юных йогов? Нет подходящих условий, вот так и тренируются». Дверь им открыли достаточно скоро, учитывая немаловажное обстоятельство, что уже шел третий час ночи, предварительно гаркнув: «Кто?»

– Это Бекас. Открывай, Ломоть.

Дверь открыл старик и тут же с подозрением уставился на Забродова, словно в его обличье могла прийти его смерть.

– Ларо, – представился Забродов, превратив свое имя в кличку, чтобы внушить доверие старику.

Дверь за ними закрылась.

– Че пришел? Да еще ночью! Все нормальные люди давно спят!

– Стрела крутая, Ломоть, намечается. Монгол отправил. Без стволов сказал не возвращаться.

Услышав имя Монгол, старик больше не задавал вопросов. «Мне уже и самому любопытно становится, – отметил про себя Забродов. – Застращал всех так, что поджилки трясутся. Хотя и понять их можно. Он для них как восточный деспот; сделаешь что-нибудь не то, так в пыточную заберет, там и пуля подарком покажется».

– Че надо-то конкретно? – спросил старик, остановив их в коридоре и не пуская дальше в комнату, где, по всей видимости, как догадался Забродов, находился тайник. Да и он бы на месте старика никого туда не пускал, нечего позволять вольготно расхаживать незнакомцам по своей квартире, да еще когда оружием торгуешь. Чего доброго, застрелят.

– Че, Ларо, ты решил? – спросил Бекас.

– Два «калаша» надо. К ним шесть рожков и несколько гранат, еще лазерный целеуказатель для «калаша» и очки ночного видения.

Ломоть поочередно передавал им оружие. Илларион, едва взяв в руки новенький автомат Калашникова, почувствовал тоску по былым годам. А когда опустил в карманы гранаты, так и вовсе подумал, что едет на боевое задание по поручению Федорова.

Сев в машину, они распределили оружие, и Бекас помчался на бешеной скорости по направлению к Рязанскому проспекту. Единственное, чего опасался Илларион, – это то, что все дело могли испортить инспекторы ГИБДД. Но выбирать не приходилось, каждая минута была на счету, оставалось только надеяться, что они выскочат из города благополучно.

Чуб зашел на почту и по памяти набрал домашний телефон Мячикова. Память у него была отличная. Нужные номера легко запоминал наизусть. Конечно, он заранее удостоверился, что за ним не ведется слежка. Несколько гудков, и он ощутил облегчение и вместе с тем тревогу оттого, что трубку взяла жена Мячикова.

Она окончательно потеплела, когда Чуб отпустил несколько стандартных фраз из своего арсенала, которые были достаточно ясными, чтобы выразить его недвусмысленный интерес к ее персоне. Договорившись о встрече, Чуб воспрял духом и подумал о том, что дураком будет, если не свистнет денег да и других ценных вещичек из квартиры своего, можно считать, бывшего шефа, тем самым отблагодарив его за «доверие».

Чуб купил в магазине бутылку французского шампанского, конфет, на цветы не сподобился – не из жадности, а чтоб не привлекать внимания консьержа.

Чубу необходимо было логово, чтобы передохнуть, хорошенько все обдумать и после решить, что делать дальше. «Может, у Маши есть доступ к лавехе этого жирного мудака, – рассуждал Чуб. – Пока у меня есть время, чтобы расслабиться, да и бабенка совсем недурна, еще и Мячикову рога наставлю».

Он зашел в подъезд, как к себе домой, и небрежно кивнул консьержу. Чуб привык вести себя раскованно и нагло, он вел себя более-менее скромно, наверное, только в присутствии Мячикова. Ну а теперь, его ничто не сдерживало, и он во что бы то ни стало должен был спасти свою шкуру. Он уже привык к спортивному костюму и теперь размышлял о том, как же быстро преображается человек, когда меняются обстоятельства. Чуб толком не мог разобраться, было ли у него сожаление, что он ввязался в эту аферу, или нет, но он был человеком настоящего и напрочь отвергал мелочные переживания. Он был слишком рисковым парнем, чтобы отказаться от игры из-за того, что в его распоряжении всего один шанс из тысячи, если не из миллиона. Да и не было у него мрачных предчувствий по поводу того, что не удастся уйти от ментов и братков. Ствол есть, деньги тоже, осталось взять машину. Может, еще и бабу Мячикова с собой прихватить. Наверняка ей уже надоело находиться рядом с этим уродом и она готова убежать с любым мало-мальски привлекательным мужиком. Ну а мужик Чуб что надо.

Чуб вышел из лифта, поправил спортивные штаны, байку, снял кепку, чуть взъерошив свои светлые волосы, и, бодро встряхнув пакетом, поправил пистолет. Он был готов к тому, что дверь может открыть кто-то другой.

Дверь все-таки открыла Маша в том же халате, в каком была при последней встрече. Она скользнула по Чубу недоуменным взглядом, словно спрашивала, куда подевался его костюм.

– Это для конспирации, – многозначительно подмигнул Чуб и подался вперед.

Его взгляд она интерпретировала по-своему и, словно принимая правила игры, томно улыбнулась, закрыв за ним дверь.

– Одна? – спросил Чуб, протягивая ей бутылку шампанского и конфеты.

– А ты по каким-то делам приехал? – ответила она вопросом на вопрос.

Чуб, ухмыляясь, окинул ее взглядом и подумал, что вкус у Мячикова неплохой. «Хороший экземплярчик, – отметил Чуб, оглядывая Машу с ног до головы и нисколько не озаботившись тем фактом, что его взгляд преступил все нормы приличия. – Какая разница, если она прекрасно понимает, для чего я приехал, и просто оттягивает момент развязки, чтобы было интереснее».

– Мне одной совсем скучно. Может, ты меня развеселишь?

Чуб кивнул и, разувшись, спросил, где у нее душ.

– Душ прямо по коридору. А полотенце я тебе сама принесу.

«Хоромы какие, – подумал Чуб. – Отстроился гад, и откуда бабла столько набрал? Тут одна мебель в коридоре как весь мой бумер стоит. Да и Машу такую содержать тоже недешево. Только получается как-то прикольно. Мячиков в командировке, а его жена готова спать с его подчиненным, у которого только и есть что съемная квартира да «БМВ» в кредит. Она за его счет решила свои материальные потребности, а вот с остальным неувязочка получилась. Не зря же она в прошлый раз меня глазами пожирала. А я не дурак, не сплоховал: пока меня все ищут и ловят, я лежу в кровати с бабой».

Стоя под душем, он чувствовал какой-то пьянящий восторг и остроту жизни, вспоминал все произошедшее за сегодняшний день. Помывшись, Чуб попросил полотенце, а когда Маша зашла, решил тут же дела амурные справить, да и она была не против.

Через полчаса они уже лежали в кровати, и Чуб ощущал особое удовольствие оттого, что занимает место этого жирного лоха, пока тот в командировке. Чуб лениво вытянул руку из-под одеяла, ухватил бутылку за горлышко и, повернувшись к Маше, спросил:

– Плеснуть на донышко?

– Плесни, – Маша протянула бокал и улыбнулась Чубу так, словно они были счастливыми молодоженами и никакого Мячикова не было и в помине.

Чуб, наклонив бокал, старательно наполнил его до середины и протянул ей. Себе налил столько же и, конечно же, провозгласил тост, как того и требовала романтичная обстановка. Выпив шампанское, откинулся на подушки, слушая Машино бормотание вполуха, а сам думал о том, не против ли она соскочить вместе с ним. Есть, конечно, такой сорт баб, которые готовы терпеть мужика только потому, что у него есть бабки, а с другим встречаться для своего удовольствия. А есть и те, которые со своим любовником сообща могут мужа завалить или стырят все бабки, какие только можно, и смоются подальше. Второй вариант Чуба полностью устраивал. Почему бы и не умыкнуть денежки Мячикова, есть же в этом справедливость.

– Ты его любишь? – спросил Чуб у Маши, глядя на нее проникновенным взглядом, словно у них была любовь с первого взгляда, только с резким и отнюдь не платоническим стартом.

– Кого «его»? – не поняла Маша.

– Ну, мужа своего.

– Дурак, – она засмеялась. – Дурачок ты, Женя. Что за вопрос, люблю ли я мужа, если я вижу тебя второй раз в жизни, но лежу с тобой в одной постели и даже предлагаю тебе остаться со мной на целую неделю?

– Значит, не любишь, – подтвердил вслух свое предположение Чуб. – Я в принципе и раньше догадывался, но хотел услышать от тебя лично. Только на целую неделю я остаться не смогу.

– Почему не сможешь? – Маша немного обиделась, Чуб переборщил с тональностью трагического героя. – Тебе со мной не понравилось, да?

Чуб поморщился так, словно попал себе молотком по пальцу. Повернулся на бок, к ней лицом. Маша смотрела на него холодно, как на чужого, потому что вообразила, что он, как и всякий мужик, бывавший в этой постели, надругался над ее давно позабытой честью и был таков. Но она, в чем Чуб нисколько не сомневался, даже будучи падшей женщиной, требовала ухаживания и отношения к себе как к приличной девушке.

– Ты меня не так поняла. Я очень хочу с тобой остаться, и не только на неделю.

В подтверждение своих слов он стал тискать ее, а там уже все пошло по второму кругу, и то, что Чуб собирался ей высказать, как-то само собой самоустранилось. Потом он тупо глядел в потолок, чувствуя, как его клонит в сон и что, пожалуй, если бы он не попал в переплет, так бы и остался с Машей в этой кровати на целую неделю.

«Или есть смысл остаться, – лениво думал разомлевший Чуб. – Мячикова не будет целую неделю, а за это время может произойти множество событий и весь кипиш уляжется. Только как бы не вышло, что я не отсижусь, а досижусь и меня возьмут тепленьким. Все-таки я двоих завалил, а это уже серьезно, и никто не будет разбираться, почему так получилось. Для закона главное – факт, а он есть, значит, есть и уголовное дело по факту убийства, и я вроде как главный подозреваемый».

– Я вот о чем хотел тебе сказать, – произнес Чуб после долгого молчания. – А что, если нам с тобой вдвоем смыться от всего этого куда-нибудь подальше, ну, к примеру, в бассейн Карибского моря. Просто послать все к чертям и смыться.

– А зачем куда-то смываться? Разве тебе здесь плохо? У нас в распоряжении целая неделя, и никто нам не мешает!

По всей видимости, Машу устраивало такое положение вещей, и она совсем не понимала романтических позывов Чуба, который до мозга костей был прагматиком, разве что включал образ «романтика» для женщин.

– На кой хрен тебе нужен этот Мячиков? Я уверен, спать с ним ты не хочешь и не спала бы, если бы была возможность.

– И? – спросила Маша. – Что ты хочешь мне предложить?

– Давай возьмем бабки и уедем. Уедем туда, где нас никто не достанет. Купим себе шикарный дом и будем жить вдвоем. Никаких детей, ничего, только мы и океан. Никто не будет нам мешать быть вместе. Мы будем жить на широкую ногу, чувствовать вкус настоящей жизни. Ты будешь любить меня, а я тебя. – Чуб и сам удивлялся себе, откуда хлынула такая проникновенная муть, и не мог уловить, с какого момента он возжелал завладеть бабками Мячикова. Да и, честно говоря, он был готов врать всем и говорить все что угодно, лишь бы выкрутиться из положения. Ему действительно нечего терять, в лучшем случае – светит приличный тюремный срок, ну а в худшем… Об этом он предпочитал не задумываться. Он взглянул на Машу и увидел на ее лице сомнения. Черта с два он бы согласился уехать куда-нибудь с телкой, если бы у него не было этих проблем.

Маша сосредоточенно молчала, а Чуб любовался ее упругим телом и ждал.

– Не знаю… – наконец выдавила она.

Чуб вновь употребил все свое красноречие, подкрепив третьим любовным кругом, после которого окончательно выдохся. Маша то ли сломалась, то ли передумала, но согласилась. Единственная проблема заключалась в том, что она не знала, где лежат деньги Мячикова, кое-какие соображения у нее были, но она не была уверена…

Утром она ему даже завтрак в постель притянула, сварганила полуфабрикаты какие-то, но Чубу было сейчас не до изысков, да и голоден он был как волк. Маша смотрела на него влюбленными глазами. Чуб понял, что со своей миссией супермена он справляется успешно. За завтраком он решил проблему с паспортом, точнее, вспомнил человечка, который сможет все это оформить; единственное, что придется сделать, так это пришпорить его дополнительной суммой денег, чтобы долго не возюкался.

В квартире Мячикова Чуб чувствовал себя вольготно, как будто жил здесь с самого детства. Его квартира по сравнению с этой казалась неприветливой конурой, где он коротал бессонные ночи своей жизни и довольствовался крохами утра и вечера, а все остальное съедалось работой. А теперь рядом с ним в качестве бонуса такая шикарная баба, не хуже всяких там с обложек. Да и жизнь повернулась на все триста шестьдесят градусов, и совсем неизвестно, что будет дальше.

Когда Маша стала рассказывать о деньгах, Чуб внимательно вслушивался и задавал вопросы, уточняя кое-какие моменты. Утром она рылась в бумагах мужа и кое-что нашла в тайнике, те бабки, которые он еще не успел никуда перебросить.

– Сколько там бабла? – спросил Чуб, в голове которого мелькнула шальная мысль, что можно было бы как-нибудь устроиться наркоторговцем и промышлять наркотой за границей. На что-то же жить надо, Машу содержать, а ей, судя по всему, без разницы, откуда и от кого берутся бабки, главное, чтоб содержали. Да и вообще, должен же Чуб занять какое-то положение в обществе.

Маша вернулась в комнату с двумя пачками долларов, перетянутыми резинкой. Чуб подложил под спину подушку и, усевшись поудобнее, стал сосредоточенно пересчитывать. Маша сидела рядом с ним, обнимая его руками за шею. Не обращая на нее никакого внимания, Чуб ловко и быстро, как заправский валютчик, пересчитал деньги и с неудовлетворением констатировал малоприятный факт:

– Тридцати штук даже не набирается. Этих денег нам с тобой, дорогуша, только на хижину хватит. Неужели это все бабки, которые хранятся в доме?

Маша только пожала плечами.

Чуб составил план дальнейших действий. Он встречается с человеком, тот делает ему левый паспорт. Маша ждет его дома, а уезжать они будут на ее машине ночью, проедут через российско-украинскую границу и с Киева стартанут на Кубу. А там дальше, как карта ляжет. Чуб решил, что с этими деньгами они улетят нормально, а если он сейчас будет привередничать, ждать лучших условий, тогда будет наблюдать небо через решетку.

Он облачился в свой серый неприметный костюм и, посвистывая, вышел из подъезда, подмигнув консьержу, как старому знакомому. Так и подмывало зайти домой, всего-то через несколько подъездов.

«Стой, псих, – остановил самого себя Чуб. – Не дури. Хочешь, чтобы тебя там взяли? Или воображаешь себя ворошиловским стрелком? Судьба любит, чтобы по долгам расплачивались».

Чуб вышел из двора и пошел по Кутузовскому, как праздношатающийся прохожий, купил пачку сигарет, закурил на ходу и, чувствуя себя вполне свободным человеком, зашел в метро. Он договорился встретиться на Сретенском бульваре. Единственное, чего Чуб немного опасался, что в метро его могут прихватить менты, но он успокоил себя тем, что его могут прихватить в любом общественном месте. Но это же не значит, что он, как зверь, должен в норе прятаться, надо и в люди выходить, от этого, пока свои дела не сделаешь, никуда не денешься, а потом уже можно и затаиться.

Бекас еще несколько дней видел перед глазами труп Сизого, все никак не мог избавиться от этого наваждения. И часто всплывало враждебное лицо Монгола. Особенно заела та страшная сцена, где Монгол жует-жует мясо, а потом Сизого насквозь шампуром протыкает.

«Зачем шоу устраивать? – с неприязнью думал Бекас. – Если решил валить, так вали. Но все эти его методы… Крови ему мало, еще больше хочется. Зачем это? Ствол к зубам приставил – и все расскажут, дальше свинец в башку – и конец базару. Для него в натуре нет никаких тормозов. Только мне от него не уйти. Он, сучара, из-под земли достанет, откопает где угодно. Да и вообще, от кого можно свалить безнаказанно? Так что никак мне от Монгола не уйти. До самой смерти работать на него буду, лямку свою рабскую тянуть. Он и меня еще переживет. Когда его задолбаешь, в лучшем случае застрелит, и закопают как какую-нибудь собаку, в худшем – затянет в пыточную».

Бекасу не составило труда догадаться, что Охотникову отсюда живым не уехать: не было еще таких случаев, чтобы Монгол из Торбеево кого-то живым отпускал.

«Зачем ему лишние свидетели? Информацию выспросит для дела, попытает для собственного удовольствия, а там, если жертва сама от пыток не кончится, что бывает очень редко, скажет пацанам в лес везти и живьем закапывать. Нет, как ни крути, не нравятся мне его методы; наверное, его бригадиром только поэтому и поставили, чтобы дисциплина была. И хрен его знает, может, шестерки уже суетятся и я у Монгола следующим на карандаше стою. Не зря же он сказал, что должен был валить меня, а наказал Сизого. А теперь дал время на исправление ошибки, и знает же падла, что не так просто найти в Москве человека, да еще когда тот в курсах, что его ищут. Если Чуб в больничке – надо там его и валить. Кедру придется доверить. Он специалист по медицинским штучкам. Все в лучшем виде оформит, – Бекас понимал, что лишен права на ошибку и если эта ошибка произойдет, то для него она окажется фатальной. Монгол не простит промашки. – Слишком он чего-то разволновался. Да и непонятки возникают, для чего ему понадобились журналюга и риелторщик? Ясный перец, если коммерс какой. Там все понятно, бабло выдуть можно. А здесь что? И главное, для кого?».

– Поехали, – буркнул Бекас, выходя во двор. – Че сидишь?

– Сейчас заведусь, – лениво ответил Кремень, затягиваясь сигаретой.

– Куда мы едем, Бекас? – заволновался Кедр, торопливо доедая шашлык, полученный в качестве награды за услужливость.

Бекас взглянул на него с отвращением, подумав о том, что Кедр готов всех завалить, а потом совершенно спокойно жевать мясо, как будто ничего не случилось. Такая падла всех продаст и не постесняется, лишь бы брюхо набить.

– Не твое дело! Садись в тачку и, куда скажу, туда и поедем. Или хочешь, падла, чтобы тебя Монгол шампуром пропорол?

При этих словах Кедр поперхнулся и закашлялся, словно косточкой подавился. Кремень мрачно ухмыльнулся.

– Че, кусок в горло не лезет? Не прожарилась хавка? Или о Сизом задумался?

Не выдержав, Кедр выплюнул мясо и бросил под ноги шампур. Его тут же вырвало. Бекас да и остальные пацаны наблюдали за ним с равнодушием.

«Так бы и пристрелил гада», – с брезгливостью подумал Бекас.

Кедр утер рот рукавом и исподлобья глядел на пацанов, для которых с этого момента он превратился в ничто. Ясное дело, никто без причины его валить не осмелится, но Бекас может его в такое положение поставить, что пулю он получит быстро. Для них, бандитов, больничек не существует, врачи обязаны шестерить ментам об огнестрелах, поэтому и принято негласное правило: если рана несерьезная, то перевязать можно, а вот если рана серьезная или пуля в брюхо попала и без врачей никак не обойтись, то тогда – пуля в лоб, вот и все лечение.

– Куда путь держим?

– В Москву. Не найдем Чуба в течение суток – Монгол всем головы отвинтит.

Тут и спрашивать нечего: раз Монгол сказал, значит, так и сделает.

– Че зенками рыскаешь? – мрачно ухмыльнулся Бекас, заметив, что Кедр бросает на всех тревожные взгляды. – Думаешь, валить будем? Но мы же не такие, как ты, за кусок мяса не продадимся!

Кедр с Бекасом спорить не стал, тот был за главного и мог за лишние базары наградить сильной затрещиной.

Кедр курил сигарету и тупо глядел перед собой, будто бы вспоминал всю свою жизнь перед завтрашней смертью. Бекас не разделял его пессимизма, да и знал, что другого от Кедра ждать нельзя, потому что тупоголовый, только и знает, как в вену колоть разную дрянь, чтобы человек отрубился. За них за всех один Бекас соображает, и от него зависят все их жизни, потому что Монгол разбираться не будет, а всех в гробы положит.

Бекас попытался представить, как бы он повел себя на месте Чуба. Чуб – парень хитрый, терять ему нечего, мог пойти на какой-нибудь неординарный ход. Бекас вспомнил, исходя из собранной информации, что Чуб мог развлекаться в клубе, но это было маловероятно, на такое он точно не пойдет.

«Интересно, – подумал Бекас, – те пацаны, которые в его хате торчат в засаде, догадались найти важную информацию или сидят и водку глушат на кухне?»

«Жигуленок» резво мчал по Егорьевскому шоссе, и Кремень из лучших побуждений включил музыку, но в следующий момент получил такой суровый взгляд от Бекаса, что, ничего не спрашивая, тут же выключил.

«Еще и музыку врубили, – со злобой подумал Бекас. – Они что, не догоняют, что вся их жизнь зависит от того, найдем ли мы этого гребаного Чуба? Может, он уже вообще смотался за пределы Москвы и едет себе в дальнее путешествие, даже не подозревая, что из-за него три пацана сдохнут сразу же». Бекас отчетливо понимал, что Монгол в этой цепи был обыкновенным звеном. Но таков криминальный бизнес: исполнитель делает, что говорят, и больше ничего знать не должен, а если и знает, то лучше всего помалкивать и косить под дурачка.

Муторно было на душе у Бекаса, и сильно хотелось выпить водки. Когда по Рязанскому помчались, Кремень вопросительно взглянул на Бекаса, куда, мол, едем, Бекас.

– На Кутузовский, – сказал Бекас.

Попав в московские пробки, добирались долго. Транспортный поток тянулся вяло и неохотно, словно нарочно. И никак ты не ускоришься, когда все полосы заняты, можешь сидеть только и ждать, а времечко все тикает и тикает.

Бекас зашел в освещенный подъезд, слегка шаркая туфлями.

– Я к Жене Чубу.

Консьерж взглянул на него со страхом собаки, которую вот-вот злобный хозяин ударит палкой.

Пацаны, наверное, были первый раз в домах на Кутузовском проспекте и пытались сообразить, как бы они развернулись здесь, будь они богатыми людьми. Бекас не разделял эту примитивную философию. «Чего тут хорошего? – думал он. – Бабла заработал и сидишь в своем углу, как крыса, валидол глотаешь. И думаешь, кто первым возьмет: менты, бандюги или налоговая. Чтобы хату такую в собственность получить, не одного лоха объегорить надо, а десятки. Конечно, можно наехать на крутого коммерса, но такие обычно имеют солидную крышу, да и часто менты их покрывают, а на них лучше не нарываться, кем бы ты ни был. Мента тронь – твоей персоной заинтересуются, найдут к чему прикопаться, и никакие подвязки не помогут».

Кедр нажал три раза на звонок. В коридоре висела плотная тишина. Через минуту дверь открыли.

– Ну что, пацаны? Тихо все? Гость не заявлялся?

Бекас пристально глядел на открывшего дверь братка, желая угадать все его мысли. Да и угадал кое-что, оттого что тот глазами бегал.

Зашли внутрь. На ковре уже наследили. Квартира была однокомнатной, внутри было так накурено, что слезу прошибало. Бекас окинул еще двоих быков холодным взглядом. Они сидели в комнате на диване, пытаясь сделать тупые лица напряженными, будто бы все время честно сидели на стреме и думали, как встретить Чуба. Но опыта Бекаса было достаточно, чтобы понять, что пацаны маялись дурью: дрыхли, или проституток сняли, или выжрали весь бар, а теперь с испугу трезвеют. Бекас прошел на кухню и вывернул мусорку на пол. Там не было ничего особенного: пакеты из-под сока, смятые рекламные проспекты, целлофановая упаковка. Тогда Бекас поискал спиртное, открывая все шкафчики подряд. В одном из них нашел аккуратно составленные пустые бутылки, да так много, что можно было смело обвинить Чуба в алкоголизме.

Бекасу не понравилась эта дешевая хитрость. Как он и подозревал, они просто лакали все это время и думали о Чубе ровно столько же, как могли думать о посещении театра.

Бекас вернулся в комнату и, став посредине, достал ствол.

– С кого начинать будем? Или вы не врубились, что не на курорт приехали? За лоха меня держите? Да? А ну, падла, поднимайся. – Бекас наставил ствол на того, кто открывал дверь. – Руки в стороны, мудак, и иди по прямой. Давай, давай…

После того как Бекас увидел походку остальных пацанов, сомнений больше не оставалось.

– Жмуриками хотите стать? С Монголом пообщаться? Вам встречу может организовать? Спросить у него разрешения, валить вас или нет? – для острастки Бекас размахивал «TT» перед лицами провинившихся пацанов, побледневших от страха.

Вдруг Бекас наотмашь заехал одному из быков по лицу.

– Да я же вас, падлы, здесь урою! – Бекас разошелся не на шутку и успокоился только тогда, когда каждому из троицы нанес по увесистому тумаку.

«Ничего доверить нельзя, – молча злился Бекас. – Ты тут от Монгола получаешь, а они водяру хлыщут, Чуба в засаде ждут. Да такие, как они, дверь кому хочешь откроют, а потом и разобраться не успеют, как жмуриками станут. Вот уроды!»

Дальше Бекас принялся за шмон, стараясь поставить себя на место следака, хотя это было трудно. Вначале он просмотрел ящики стола. Там ничего не было за исключением документов, которые не могли сообщить ему ничего важного. Бекас швырнул бумаги на пол, и они рассыпались белыми листами. В комнате был еще зеркальный шкаф, где висели шмотки Чуба. Бекас не побрезговал бы и грязное белье прошмонать. Шкаф Чуба был сверху донизу заполнен одеждой, ее было настолько много, что можно было подумать, будто бы Чуб работает моделью. Данное предположение не могло вызвать у Бекаса уважение к личности врага, он лишь ухмыльнулся. «Никогда не понимал мужиков, которые за шмотьем тянутся», – размышлял он, вышвыривая из шкафа брюки, рубашки, коробки с обувью. Рылся в этих вещах, путался, каждый карман ощупывал, даже наизнанку выворачивал, ничего не нашел. Пусто.

«Не мой размер, – с разочарованием подумал Бекас, надевая пиджак. – А жаль, так бы взял. Не побрезговал. Чуб уже все равно смертник, а мне хороший костюм не помешает. Один нормальный пацанский костюм должен быть».

– Шмотье повесьте на место. Ничего себе не брать. Вернусь – проверю, – приказал Бекас пацанам и махнул своим рукой, пошли, мол, чего зря время терять.

Бекас понял, что размышлять некогда, да и не о чем особо размышлять. Москва большая, он в каждую подворотню заглянуть не может. «Смешно, если я тут кипиш поднимаю, а Чуб уже в самолете где-нибудь летит и думает, как он всех нас, лохов, одурачил. Или, может, вообще с башкой простреленной где-нибудь валяется, а я тут с ног сбиваюсь, ищу, куда он подевался. Монгол хитрый, сам знает, что Чуба найти нереально, но хочет между делом меня пришить, главное, чтобы повод формальный был, а остальное неважно. Не найду я завтра Чуба, и все – мне каюк».

– Ну че? – поинтересовался Кремень.

– Ниче, – мрачно ответил Бекас. – Гони по двору прямо.

«Куда ехать?» – этот вопрос Бекас задавал сам себе, и самое скверное, что не знал на него ответа. У него уже не было никаких вариантов. Не объедет же он все вокзалы и аэропорты, да там и пацаны дежурят. Нет Чуба – как иголку в стогу сена ищи.

Кремень зажег дальний свет, как делал всякий раз в темное время суток, повинуясь привычке, а не здравому смыслу, и вдавил педаль газа, зная, что, когда Бекас в мрачном расположении духа, лучше всего разогнаться, может, он и просветлеет немного. Только тут впереди выскочил джип и уступать дорогу не собирался. Кремень дал по тормозам так, что Бекас чуть лбом не ударился. Как часто бывает в таких случаях, никто не хотел давать задний ход.

«Совсем обнаглели, – со злостью подумал Бекас, найдя подходящий случай, чтобы выместить свое недовольство на незнакомых людях. – Прут вперед и думают, что самые крутые». Бекас попадал в подобные переделки и, используя свои навыки, приобретенные в криминальном мире, решал такие неурядицы достаточно быстро, сопровождая все вескими угрозами. Со стороны смотрелось внушительно, и Бекас получал материальную компенсацию даже в тех случаях, когда был виноват сам. Так и сейчас, он подошел к машине с твердой решимостью проучить водителя. Баба за рулем испуганно смотрела на него, словно он на нее ствол наставил и требовал денег. Рядом сидел какой-то белобрысый мужик, отвернувшись к окну, как будто совсем не при делах.

– Ну и че делать будем? Может, отъедете, а? Вы мне бампер задели. Можете полюбоваться.

Бампер «жигуленка» и вправду свешивался вниз, оттого что закреплен был слабо, Кремень который раз забывал подправить.

– Платите бабло и можете ехать. Я за свои ремонтировать не собираюсь. Или гаевых вызовем?

– Вы сами как бешеные летели, могли бы затормозить. Вы меня пропустить должны были!

– Ты мне дурку не гони. Я тебе не лох, чтобы со мной так базарить. Усекла, амара?

– Козел! – с выражением сказала она, и окно поползло вверх.

Оскорбления от какой-то бабы, да еще в такой неудачный день, когда жить осталось – кот наплакал, Бекас снести не мог. Не успела блондинка закрыть окно, как он рывком отворил дверь и, схватив ее за ворот куртки, сильно рванул на себя, чтобы вытянуть из машины и провести воспитательную беседу.

Вдруг тот мужик, что сидел безучастно, повернулся лицом к Бекасу и внятно, с расстановкой сказа:

– Отпусти ее, урод. Иначе прострелю тебя насквозь!

Первое, что увидел Бекас – это было дуло направленного на него пистолета, а потом он увидел это лицо, которое успел хорошо запомнить.

– Спокойно, мужик. Спокойно. – Бекас отпустил Машу и осторожно отступил на шаг, не подавая виду, что узнал его.

Чуб пересел за руль.

– Давай, урод, задний ход и сваливай отсюда, пока я тебе башку не прострелил.

«Вопрос спорный, – подумал Бекас. – Кто кому башку прострелит, это мы еще посмотрим. Ты, Чуб, много понтуешь, как в каком-нибудь кино. А брать надо не этим. Ты меня не знаешь, а я тебя знаю. И мое знание, как и твое незнание, для тебя фатальны».

Маша напоследок отпустила в адрес Бекаса какое-то ругательство особо оскорбительного содержания.

Бекас пятился с поднятыми руками, попутно запоминая номер машины. «Теперь ему каюк, – подумал он с ожесточением. – Из Москвы стопудняк не выедет». Чуб держал Бекаса на прицеле и неожиданно с приоткрытой дверцей сам дал задний ход. Бекас метнулся в «жигуленок».

– Кремень, дави на газ. Это и есть тот падла с бабой в черном «лексусе».

В воздухе запахло жареным. Пацаны мгновенно оживились. Кедр, успев рассмотреть бабу, нашел, что она очень даже ничего, и решил, что, как застрелят этого мужика, он обязательно спросит разрешения у Бекаса с ней позабавиться. Как-никак, не каждый день в его жизни такие красотки попадаются, да еще и на халяву.

– Кедр, доставай ствол, будешь палить на ходу, когда команду дам, ты по колесам, главное, шмаляй.

Бекас сознавал, что можно, конечно, и поравнявшись, пострелять в Чуба, но только тот вряд ли даст такой маневр сделать, да и тачка у него сноровистая против их замызганного «жигуленка». Могут и не догнать.

Черный «лексус», резко развернувшись, вылетел со двора на Кутузовский, и «жигуленок» остался далеко позади. И не мог ничего поделать Бекас с технической отсталостью их автомобиля. Вся надежда была на профессионализм Кремня да на то, что и сам Бекас не даст маху. Он рассчитывал, что, когда нагонят «лексус», он будет стрелять тоже.

– Кедр, будешь за ноги меня держать, когда я палить начну.

Впереди была пробка. Кремень стремительно нагонял «лексус». Тот отчаянно маневрировал, перестраиваясь с одного ряда на другой.

– Монгол! Это Бекас. Мы на хвосте у Чуба висим. У него «лексус» черного цвета. Он не один, а с телкой. Записывай номер…

Бекас почувствовал облегчение оттого, что теперь все ясно и просто, цель впереди. Вместе с тем он ощущал желание отомстить, хотя бы за то, что он так долго мучился неизвестностью из-за этого мудака, да и его баба усомнилась в его мужских способностях, а такого Бекас спускать не хотел.

«Лексус» неожиданно резко свернул на Минскую улицу, да так, что Кремню пришлось проявлять чудеса высшего пилотажа, чему могли бы позавидовать признанные мастера раллийных гонок. «Жигуленок» едва не вынесло на встречку, и всех в машине так перетряхнуло, что Бекас подумал: не удался бы маневр – и вышла бы при столкновении самая настоящая консерва.

С Минской «лексус» свернул на Улофа Пальме, а там, проскочив Мосфильмовскую, помчался по Университетскому проспекту. Их «жигуленок» безнадежно отставал, несмотря на то что Кремень ехал мастерски, без штурмана он выделывал такие виражи, на что не решился бы ни один нормальный водитель. Кремень не мог где-то срезать, потому что Чуб легко мог бы поехать напрямик, и они бы его потеряли. Единственная надежда была на то, что Чуба тормознут ментовские или будут помогать душить, а один «жигуленок» с «лексусом» вряд ли бы справился. Бекас чувствовал, что эта гонка решит для него многое, если не все, потому и не собирался сдаваться. Монгол не будет принимать во внимание такие доводы, что «Жигули» хуже «лексуса». Бекас понимал, что если Чуб выскочит на Кольцевую, то тогда пиши пропало.

Он то и дело поторапливал Кремня, хотя и без того знал, что давит, что хана будет, если с движкой что-то случится или колесом в ямку или люк открытый скокнут.

– Кремень, куда они рвут? Пораскинь мозгой!

– Из города рвут они. Тут больше им делать нечего. Мы их не догоним, Бекас, если они на МКАД вырвутся.

– Гони, Кремень! Гони! – кричал Бекас и досадовал, что выходит так, что Чуб его полным лохом выставил. В машине то и дело всех встряхивало. Скорость была бешеной. Пролетали дома, авто, только потом машин стало больше попадаться, и на Вернадском Чуб мог гнать с приличной скоростью, если только решил стать самоубийцей. Кремень, войдя в азарт, совсем не дорожил ни своей, ни чужими жизнями, оттого расстояние все-таки уменьшалось, и на Т-образном перекрестке на Тропаревской они нагнали черный «лексус», ускользавший от них как призрак.

– Кремень, поднажми, еще чуток поднажми, метров пятьдесят дай…

Вылетели на Ленинский, едва не столкнувшись с грузовиком, который пролетел мимо них секундой раньше, иначе бы они протаранили его и вышел бы замечательный спецэффект для какого-нибудь боевика, разве что трупов было бы многовато.

Кремень поднажал на «жигуленке», для которого такая стрессовая поездка обещала стать последней, и сделал, наверное, уже невозможное, что не зафиксирует никакая Книга рекордов Гиннесса, сократив дистанцию с «лексусом» до сорока метров. Холодный воздух врывался в салон, словно бешеный зверь: Бекас высунувшись из окна, ощущал, что Кедр, пожалуй, перебарщивает с поддержкой, держа его так, что все внутренности подступают к горлу. Он пальнул несколько раз по колесам «лексуса».

Получив возможность для маневра, «лексус» снова оторвался на приличное расстояние. Бекас в отчаянии выругался, Кедр втянул его в салон.

– Я в левое колесо шмальнул. Попал, кажется, – похвалился Кедр.

– Попал, – передразнил Бекас, загоняя новые патроны в обойму. – Если бы ты шмальнул как надо, его бы к чертям с дороги вынесло. Мудозвон!

Кремень еще раз нагнал «лексус», приблизившись к Теплостанскому проезду. «Или сейчас, или никогда», – решил Бекас, понимая, что еще немного – и кто-то не выдержит этой гонки, и с большей вероятностью, он мог сказать, что этой гонки не выдержат они. Снова высунулся из машины, подставляя ветру лицо, и, нажав на курок, шмальнул не по колесам, словно на авось рассчитывал, а туда, где сидел Чуб.

«Лексус» сразу сбросил скорость, словно по заказу. Они как раз на Киевское шоссе выскочили. С двадцати метров Бекас шмальнул и по колесам. «Лексус» резко повело вправо. Кремень тоже сбавил ход, поравнялись, и Бекас увидел, что не стал он лохом позорным: голова Чуба раскололась, как арбуз, и тот мозгами забрызгал весь салон из светлой кожи. «Лексус» плавно остановился, по всей видимости оттого, что Чуб рефлексивно давил ногой на тормоз перед смертью, так машина должна была улететь черт знает куда.

– Кремень! Ну ты пацан! – Бекас похлопал его по плечу, взбудораженно-радостный выскочил из машины и открыл дверцу «лексуса», выволакивая ту самую бабу, которая его оскорбила, только сейчас она была в шоковом состоянии. Она даже не кричала, а тупо смотрела на него и, кажется, совсем ничего не соображала. «Не каждая выдержит такое зрелище, – подумал Бекас, мельком взглянув на салон. – Жаль машину только. Пропадет».

Из «жигуленка» вылез Кедр и внимательно осмотрел колеса «лексуса». Судя по тому, как менялось выражение его лица, становилось ясно – все выстрелы были в молоко. Да если бы на такой скорости пробило хоть одно колесо, то машина бы такие кульбиты выписывала, что и представить невозможно.

– Ну, снайпер хренов, – ухмыльнулся Бекас. – Тебе еще только в тире стрелять! Не дорос еще колеса пробивать!

Бекас был доволен, хоть и чувствовал себя уставшим. Свалился тяжкий груз с его плеч, и он мог расслабиться. Чего еще желать, когда Чуб убит и такая роскошная баба рядом? Все сделано как нельзя лучше. Можно теперь с чистой совестью в Торбеево ехать и отчитаться перед Монголом. Только вот что с бабой делать? Бекас глядел на нее и любовался: жуть как хороша.

– Кремень, у тебя водяра есть? В Тропаревский гони. Там задержимся немного.

Кремень понимающе ухмыльнулся.

– Есть фляга коньяку, в бардачке лежит.

– Тебя как звать? – обратился он к трофею, который вовсе не собирался показывать Монголу, а, так сказать, хотел оставить эту добычу в тайне. Да и какое дело Монголу до этой бабы?

– Маша… – ответила та и все так же безучастно смотрела перед собой, словно ее Чуб загипнотизировал.

– Ты кто ему вообще? – Бекас отпил армянского коньяка из фляги и удовлетворенно хмыкнул: дело сделал – гуляй смело. – Невеста? Жена? Или ты просто его баба?

– Я… – она все так же смотрела перед собой широко раскрытыми глазами, из чего Бекас сделал для себя вполне очевидный вывод, что она преспокойно могла тронуться рассудком. К сумасшедшим он относился с неприязнью, но в данном случае не брезговал и думал только о том, как будет проходить все действо. – Я не его жена. Я – Мячикова. Пустите меня.

– Это что, прямо сейчас пустить? – расхохотался Бекас. – Когда мы едем? Дверцу открыть, что ли? – И тут же бросил убийственный взгляд на Кедра, который уже начинал потихоньку лапать ее за ноги.

Маша словно очнулась и, с омерзением отстранившись от Кедра, соответственно прижалась к Бекасу, но тут же бросила на него испуганный взгляд и, кажется, сообразила, что происходит.

– Отпустите меня! Меня муж ждет!

– Какой такой муж? – хриплым голосом спрашивал Бекас, норовя крепче обнять Машу.

– Пустите меня! Он вам денег даст!

– Нам деньги не нужны, – не отставал Бекас, хватая ее еще крепче и перехватывая запястья, чтобы, чего доброго, лицо не расцарапала, как дикая кошка.

Кедр ухмылялся, полностью поддерживая Бекаса, и думал о том, что и на его долю придется, чем поживиться. Да и Кремень то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, из чистого любопытства.

Кедр держал Машу, а Бекас проворно ощупывал ее, чтобы разогреться, не доезжая до Тропаревского лесопарка, а там уже справить дело, да и пацанов угостить, как зазвонил мобильник.

– Че?

– Телку не трогать! Если че с ней станется, голову свинчу! – объявил Монгол, и Бекас почувствовал, как наливается лютой злобой. Все Монголу надо испоганить, даже радость забрать, и все ему позволительно.

– Хорошо. Не будем, – вяло ответил Бекас и, закончив вызов, нахмурился: «Вот падла. На кой ему эта баба сдалась? Себе, что ли, хочет? Да какое себе, он же ее в лицо даже не видел! Тогда кому? Выходит, что это баба в натуре жена Мячикова? Тогда тут другой интерес. Че за дела мутит Монгол с этим Мячиковым?»

– Слышь, ты, Мячиков в натуре твой муж?

Маша послушно закивала.

– Бекас! Ты че? – лицо Кедра было разочарованным, он не понимал, что стряслось, отчего Бекас отказывался от такого подарка. Неужели передумал?

– Че-че, – угрюмо ответил Бекас. – Монгол сказал не трогать.

– Пустите меня! Я сама домой доеду! Пустите!

– Че орешь, амара! Попадешь ты домой, не сейчас только.

Маша забилась в истерике, начала кричать, саданула локтем Бекасу по скуле, оставила впечатляющую царапину на лице Кедра. Бекасу казалось, если бы не Монгол, так тут бы ее и заделал для острастки.

– Кедр, действуй. А то она нам всем таблешники расцарапает.

Кремень остановил машину на обочине. Бекас ловко пережал Маше сонную артерию. Маша прекратила бороться и бессильно лежала на нем приятной ношей. Кедр проворно, в радостной спешке, словно прочел ход мыслей Бекаса, достал шприц, выбросил через окошко упаковку и при свете фонарика втянул в него инсулиновой иглой барбамила. Дальше расстегнул Маше куртку, закасал правый рукав, нашел вену и сделал укол.

Бекас выпил еще коньяку и поглядел хитро на Кедра.

– Ну че, врач? У пациентки типа амнезия будет?

– Ничего не вспомнит! Че хочешь делай.

Бекас хлопнул его по плечу и, закурив сигарету, процедил:

– Ну че, пацаны, гулять так гулять. Сейчас в Тропаревский, Кремень, а там с ней на часок-два задержимся. Я – первый, Кремень за мной, дальше Кедр. И пасти чтоб на замке держали! Усекли? Добирались долго, потому что были пробки. И аккуратно, все должно быть аккуратно. Шмотки чтоб целые были.

Кремень встретился понимающим взглядом с захмелевшим Бекасом, и оба синхронно ухмыльнулись, словно сказали друг другу: после того, что было, расслабиться надо, что там Монгол какой-то!

Забродов был готов к самому худшему развитию событий, то есть к такому варианту, что домой он не вернется. Но и этот вариант был не самым худшим, если учесть, что домой могла не вернуться и Катя, а вот за нее Илларион сильно беспокоился, оттого что втянул ее во все это, а теперь еще она вынуждена терпеть общество этого изверга Монгола.

– Тебя, Бекас, не поймешь, – задумчиво проговорил Забродов, глядя на бесконечно убегающую вдаль дорогу. – Из тебя неплохой автогонщик бы получился. А вот жизнь – штука непредсказуемая, стал бандитом.

– Был я уже… – ухмыльнулся Бекас, – автоугонщиком. Срок впаяли хороший. Я тогда по малолетке дурку следаку погнал. Он прессовал меня по беспределу. Ну я и раскололся. А потом дали мне срок. Из академии вышел. Все в ажуре какое-то время было. Дела ништяк шли, а потом опять прокололся. Только я пургу гнал на тот раз. Следак тот же, падла, попался, порожняки гнал, базарил, что я горбатого леплю. Я стойку держал. А подельник, сучара, ему полную раскладку дал. Я думал глухой загс будет, а он на маяк вышел.

– Я по фене не ботаю, Бекас. То есть, тьфу ты, Костя! – перебил его Илларион, который так ничего и не понял из рассказа Бекаса.

«Откуда мне знать все эти слова, – размышлял Забродов. – Я не сидел, хотя если хорошо разобраться с точки зрения Уголовного кодекса, то меня еще лет десять назад должны были расстрелять. А Бекас сидел, да еще дважды. Тут не только он виноват, но и общество тоже. Ну, скажем, угнал он этот автомобиль, отсидел заслуженный срок, а потом вышел, и кто к нему хорошо относился? Да я уверен, что никто. Все равно смотрели как на бандюгу, не сегодня, так завтра опять сядет».

– Видишь, Забродов. Даже ты меня по кликухе называешь, значит, все равно как бандюгу воспринимаешь. Был я бандитом, есть я бандит, и, наверное, так и останусь бандитом, если пуля не найдет какая.

«Да, – подумал Илларион, – пуль сегодня будет многовато. Да и действовать придется в той еще обстановке. Легкий мандраж есть, тут его не избежать, все-таки ты уже давно не практикуешься, Забродов. Пенсионер. Вот и навыки кое-какие надо освежить. Стрелять-то и сейчас хорошо умеешь и в рукопашке нормально, а вот мироощущение с годами у тебя поменялось. В этом-то вся и загвоздка. Кажется, что раньше убивать было легче, а сейчас тяжелее. Но, наверное, это все ерунда. Просто я старею и хочется спокойствия, а его как раз-то и нет, постоянно что-то в моей жизни происходит, что я вновь себя как на службе чувствую, а отбросить все в сторону и отказаться не могу. Да и как не вмешаться, когда моего друга повесили, а Сорокин со своей хваленой законностью ничего сделать не может?»

Машина мягко съехала с трассы и, разрезая кромешную тьму ярким светом фар, проехала метров двести и остановилась. Забродов достал из багажника два АК-47 и шесть рожков, очки ночного видения и парочку гранат. Распределил все по карманам жилетки, пистолет сунул в кобуру, закрепил на АК-47 лазерный целеуказатель. Илларион знал, что лучше повозиться до боя, чем потом в спешке обнаружить, что, скажем, у тебя в запасе остался один рожок, тот, который сейчас в автомате, а потом только нож за пазухой.

– Давай, Бекас. Не ленись! Все бери, облегчишь в бою весь запас.

– Я понял тебя, Забродов. Ты готов на все, чтобы восстановить справедливость.

– И сдержать данное тебе обещание, – напомнил Илларион. – Значит, делаем так. Тебе открывают ворота, ты заезжаешь внутрь, стреляешь в дружелюбную мордашку охранника, ну а дальше ты ставишь машину боком, фары не гаси, и все в лучших традициях жанра. Кидаешь гранату в окно казармы, я беру на себя всех, кто попадает в перекрестье моего прицела, а ты подчищаешь. Самый лучший план – это когда все предельно просто и понятно. Да, и надо бы товарища снять, который на втором этаже окрестности оглядывает. Не хочется мне на себе его профессионализм испытывать. Даже косой снайпер может доставить массу неудобств.

Бекасу в принципе было все равно, план он дал Иллариону подробный, а его уже дело думать: раз в ГРУ служил, значит, должен знать, как лучше штурмовать.

Они постояли еще немного на морозном воздухе, молча выкурив сигареты. «Может, последняя, – подумал Забродов и тут же крепко обругал себя самыми нехорошими словами. – Если с такими мыслями ты думаешь спасти Катю, то лучше сиди, Забродов, дома и звони Сорокину, Федорову, и, пока они будут возиться, может статься, что Кати ты никогда больше не увидишь».

Дорога была вся в колдобинах. Джип то и дело потряхивало. Забродов притаился на заднем сиденье. Время нападения было определено как раз на смену караула. Тех, кто отправится почивать в казарму, потревожат гранатой. Ну а кто особо резвый или любопытный захочет посмотреть на хулигана, тех Илларион успокоит мгновенно. Главное, чтобы Бекас не сплоховал.

Джип последний раз встряхнуло неподалеку от ворот.

– Открывай. Свои! – лениво крикнул Бекас.

Створки ворот открылись. Тонированное окно поползло вниз.

– Братан, дай сигаретку.

Бекас тут же нажал на курок, и охранник безмолвно рухнул на снег, словно напился так, что в один прекрасный момент, сам того не заметив, отключился.

Дальше Бекас надавил на педаль газа, резко крутанул руль, машину занесло. Сухо щелкнул выстрел, и боковое стекло рассыпалось на осколки, но Бекас уже вывалился из машины, а Забродов, мгновенно обнаружив незадачливого снайпера, наказал его за опрометчивость.

«Так только двоечники стреляют, – подумал Илларион и быстро переместился в неосвещенную зону двора, поймав в перекрестье прицела собаку. «Овчарка, конечно, друг человека, но не очень-то приятно, когда она норовит вцепиться тебе в горло. А вот этого, – Забродов одиночным выстрелом уложил бежавшего за собакой охранника, – я накажу за то, что и собаку в криминал затащил».

Больше на дворе охранников не было. Раздался звон разбитого окна, и Бекас, как партизан, лихо размахнувшись, швырнул в окно гранату. «Коктейль Молотова был бы эффектнее, но менее эффективен, – решил Забродов, на всякий случай прочесав дверь в дом долгой очередью. – Ночью спать надо, а не по дворам бегать».

Граната разорвалась так громко, словно хлопушка какого-то хулиганистого великана. И тотчас же из окна донеслись истошные вопли. «Задело, – с удовлетворением подумал Илларион. – Тоже мне, Монгол. Блатная атрибутика, а соображения никакого. Всех в одну комнату. Одной гранатой, глядишь, человек десять выведешь из строя».

– Бекас! – зычный крик Забродова разнесся по двору. – С тыла обходи, чтобы с окон не повыпрыгивали.

Бекас короткими перебежками наперевес с автоматом уже и без приказа Иллариона обегал дом. Монгол не дурак, мог сообразить, что силы неравные, и удрал бы. Вряд ли он будет геройствовать и дожидаться своего конца.

Какой бы человек ни был, а жить всегда хочется. Даже такой сволочи, как Монгол. Это в кино только показывают, что люди геройские поступки совершают, а на самом деле в жизни человеком движет страх. Потому и убегают такие «герои», когда понимают, что перевес сил не на их стороне.

Однако Забродов, понял, что Монгол и не думает спасаться бегством, когда, обернувшись на шум моторов, увидел стремительно въезжавшие машины. «Жаль, «мухи» у Ломтя не было, – посетовал Илларион. – Выстрелил бы раз, и сразу бы две машины на воздух взлетели».

Но Илларион был не из тех людей, кто расстраивался из-за отсутствующих возможностей, потому он метнул в сторону машин гранату и, не имея ни малейшего желания наблюдать за кинематографическим взрывом, ловко нырнул в окно казармы. Через дверь заходить не решился, так как пристрелка пристрелкой, а все равно ее могли держать на мушке. Тут раздался взрыв такой силы, что у Забродова заложило уши, и так ярко осветился двор, словно взорвалась бензоколонка.

Казарма встретила Забродова черными закопченными стенами, перепачканными кровью, кровати были разворочены в щепы, под ногами трупы. Да и запашок был еще тот. Забродов прислушался. На дворе раздавались крики и стоны раненых, кое-кто смог выжить, но был уже не боец. Илларион, услышал, как в доме сухо защелкали выстрелы. Раздалось несколько очередей из автомата, потом все стихло. «Бекас! – вспыхнула догадка в мозгу Забродова, и он не мешкая выскочил из комнаты, подстрелив неосторожно вышедшего в коридор охранника. АК-47 и очки ночного видения он оставил в казарме, прикрыв их трупом одного из братков, а действовать решил с двумя «TT», чтобы быть мобильнее. В кармане жилета на всякий случай оставалась еще граната. В коридоре раскачивалась, словно бешеная, яркая лампочка. Пристрелка Забродова не прошла даром и самых любознательных врагов выкосила в первую очередь.

Илларион, хлюпая по кровавым лужам, заскочил в комнату, в которой должен был находиться Монгол. Но там его не было, а на полу, держась за бок, с землистого цвета лицом, с крупными бисеринками пота хрипел Бекас, спиной прислонившись к стене. Стол, за которым восседал Монгол, был опрокинут и изрешечен пулями, рядом с Бекасом лежало несколько трупов, лицом уткнувшихся в пол. Оконное стекло было разбито.

– Я… я… – Бекас захрипел и махнул рукой в сторону окна. Говорить он уже не мог, и голова его слегка подергивалась.

«Не жилец он на этом свете», – подумал Илларион и подавил в себе желание закончить его мучения пораньше, успокоив выстрелом в голову. Но вместо этого он вскочил на оконную раму и спрыгнул вниз. «Бекас ранил Монгола, – понял Забродов. – Молодец. Кровавые следы вдоль стены дома. Ясно одно, что Монгол мог уйти только через калитку; если он ранен, высокий забор ему не перемахнуть, да еще и проволока сверху, как в концлагере». Выскакивая из-за угла дома, чтобы оценить обстановку, Илларион нос к носу столкнулся с каким-то парнем, который явно искал с ним встречи. Знакомства с взаимными рукопожатиями не вышло, оттого что Илларион, рефлексивно сработав коленом, заставил врага согнуться пополам, а для пущей эффективности саданул со всей силы рукоятью пистолета по затылку. Преграда была устранена. Из его рук Забродов выхватил автомат и удивился, словно впервые увидел это оружие.

«Любопытно, как в руках у неопытного парнишки очутился такой замечательный ствол, который, по идее, имеется в службе безопасности Президента?» – подумал Илларион.

Он выглянул из-за угла дома и обнаружил, что там появилось еще несколько машин, пацанов двадцать ощерились стволами, и под их прикрытием новоприбывшим раздавали с багажников оружие. «Гроза» была с глушителем, и Забродов подумал, что очень даже хорошо, жаль только, что всего одна обойма.

Тем же путем, как и вылез, он вернулся в комнату, лихо перемахнув через оконный проем. Бекас уже стих и остекленевшими глазами смотрел перед собой. Взгляд его наводил Иллариона на определенные ассоциации, которые ему совсем не нравились, потому он поспешил закрыть ему глаза.

«Что ж, как жил, так и умер, – вздохнул Забродов. – Наверно, все было предопределено изначально. Бандиты не живут до седин и до пенсии, на это, наверное, способны только наиболее хитрые, купившие свою жизнь ценою жизни вот таких глупых пацанов».

Илларион осознавал, что, пожалуй, он в окружении и что лучше быть в доме, чем прорываться через ворота. Создавалось впечатление, что здесь сосредоточена целая рота братков и все собрались только ради того, чтобы его уничтожить. Словно в подтверждение его мыслей, дверь в комнату распахнулась, и он испытал «Грозу» в действии. Теоретически же Забродову было все понятно. «Гроза» – автомат, предназначенный для поражения живой силы, в том числе защищенной бронежилетами, в темное время суток без демаскирования звуком выстрела и пламени. Он однажды уже имел дело с этой штуковиной, только давненько это было, но впечатление она оставила после себя на всю жизнь. Диоптрический прицел гораздо удобнее, чем в том же АК-47, можно еще использовать и в связке с гранатометом, правда на экземпляре Забродова был снят надульник, а вместо него установлен прибор бесшумной стрельбы. Да и скорострельность хорошая. Словом, Забродов мог возблагодарить судьбу за это замечательное оружие, если бы не нехватка патронов и тот факт, что дом уже окружали со всех сторон. Илларион, прокравшись в коридор, быстро метнулся в казарму. Он слышал, как коротко переговариваются на улице братки, и вместе с тем никто не решался войти в дом.

Илларион решил воспользоваться всеобщим замешательством. Выстрелом в лампочку он погасил свет в коридоре и, оставшись в кромешной тьме, воспользовался очками ночного видения. Установил растяжки на тот случай, если гости решат заходить через окна, а не через двери, и, упрекнув себя за недальновидность, тихо ступая по лестнице, полез на второй этаж, где лежал труп застреленного им снайпера.

В кромешной тьме, что стояла внизу, пацанам растяжку не заметить, полетят со страху вперед. Первых энтузиастов он и накроет, хоть с трех сторон пусть лезут, как тараканы. Карабкаясь по лестнице, Забродов приподнял над головой люк и проник в небольшое чердачное помещение. Труп снайпера был похож на уставшего человека, привалившегося к стене. Забродов взял его под мышки, оттащил от окна, пошарил по карманам, обнаружил один запасной магазин и с уважением взглянул на средство труда покойного.

«Винтовка Драгунова, – с почтением подумал Забродов, беря ее в руки. – В рекламе не нуждается однозначно. Жаль, что стрельба только одиночными выстрелами, но зато скорострельность неплохая и в умелых руках может быть очень опасным оружием. Шутка ли, до тридцати выстрелов в минуту. Как же ты бездарно распорядился этим богатством, – Забродов с недоумением взглянул на труп. – Вот что значит дай оружие дилетанту. Тут все, что надо, есть, даже патроны специальные: пуля со стальным сердечником обеспечивает лучшую кучность стрельбы. И прицел ПСО-1М – хорошая штука. Электрическая подсветка сетки, стреляй по всему, что обнаруживает себя инфракрасным излучением. Даже очки ночного видения не нужны. А ты как распорядился? Эх, ты, да я бы с такой штукой трижды пристрелил кого угодно, никто бы и до крыльца не добежал».

Расположившись на месте снайпера, Илларион лежал на холодном цементном полу и любовался приготовлениями к бою. Он заметил всеобщую панику: все суетятся, покрикивают друг на друга и поторапливаются. «Новый год, конечно, еще не скоро, да и вы уже не дети, а я не Дед Мороз, – усмехнулся Илларион. – Но все-таки трудно избавиться от привычки делать сюрпризы и любоваться фейерверками. Голливудское кино разбаловало российского телезрителя, в том числе и меня. Ему теперь везде спецэффекты подавай, даже сюжет на второй план отходит. Ну что ж, укоротим жизни ребяткам, – и Забродов, размахнувшись, швырнул одну за другой две гранаты во двор. – Хорошее средство для экономии патронов».

Пацаны как раз собрались брать дом штурмом, и спецэффект Забродова удался на славу, как будто горы динамитом взрывали. Во дворе на мгновенье стало светло как днем, да и внизу в доме порядком тряхануло, так что на какой-то момент Илларион испугался, что рухнет вниз вместе с полом. Дальше он смотрел в прицел и методично, словно в тире, стрелял в метавшиеся силуэты. Он продуктивно израсходовал два магазина: по патрону на брата. Ветер гнал смрадный дым и на второй этаж к Забродову, и он, мысленно поблагодарив Драгунова за такую замечательную снайперскую винтовку, откинул люк и спустился в кромешную тьму первого этажа, предварительно нацепив очки ночного видения. «Вот что значит инвентарь, – подумал Забродов не без удовольствия. – Все условия созданы для плодотворной работы. А Монгол, думаю, запомнит этот праздник надолго. Жаль, Бекас ничего не увидел. Ему бы понравилось».

Как и подозревал Забродов, первыми приехали менты и, обнаружив его стоящим среди всеобщего хаоса и костров догорающих машин, наставили на него свои пушки и начали истошно орать. Забродов ухмыльнулся и бросил оружие, хотя так и подмывало угостить свинцом и этих, разве что закон и совесть не позволяли. Забродов оглядывал двор с удивлением, словно не верил, что это его рук дело.

– В гараж спуститесь. Там люди живые. Девушка. Только, пожалуйста, сделайте так, чтобы она всего этого не видела. Она слишком впечатлительная натура.

Илларион лежал на земле, пока его обыскивали. А вскоре примчался и Федоров со своими ребятами, сам на себя не похожий от бешенства. Забродов лежал на снегу среди крови, смрадных чадящих колес, кусков металла, клочков обгоревшей бумаги, одежды и отчего-то улыбался совсем как набедокуривший ребенок, когда Федоров принялся его отчитывать.

– Забродов! Илларион, мать твою! Ты в своем уме?! Что здесь происходило?! Это же черт знает что! Ты же понимаешь, что тебе за это светит! Ты хоть оцениваешь масштабы? А, Забродов!

– По-моему, все хорошо. Я, между прочим, и не собирался с ними драться.

Федоров махнул рукой, и Забродов, поднявшись сперва на колени, прочно встал на ноги, слегка при этом поморщившись.

Федоров, насупившись, стоял рядом.

– Товарищ генерал, помните, вы говорили, что мне не поздоровится, если с Катей что-нибудь случится?

– Да, и еще раз повторю, Забродов! – наскочил на него генерал. – Есть у тебя дурная привычка впутывать в свои дела всех, кто находится рядом! И меня впутал! Думаешь, это все так легко объяснить? – он обвел рукой двор, который походил на место проходивших боев, не хватало разве что окопов, покореженной бронетехники да воронок от артиллерийских снарядов.

– Вам не поверят, товарищ генерал, – усмехнулся Забродов. – Для одного человека слишком много трупов. Катя жива, только она даже не помнит, как сюда попала. Как я подозреваю, ее накачали какой-то дрянью.

– Где Катя? Где она? – всполошился генерал, будто бы не Забродов, а он имел на нее виды и показывал собственным примером Иллариону, как надо беспокоиться за женщин.

– Там, в гараже, я ментов попросил, чтобы она не видела всего этого…

– Самая дельная мысль, которую ты высказал за последнее время! Аплодисменты, Забродов!

– Любопытно, где же Монгол? – спросил Илларион. – Хотел бы я с ним пообщаться.

– Попробуй опознай Монгола среди всего этого. Тут на целый год работы для следователей хватит.

– Товарищ генерал, – отрапортовал Забродов. – Боевое задание выполнено. Мною лично уничтожены члены бандформирования Монгола. К сожалению, главного зачинщика этого беспорядка здесь нет. Мне необходима ваша поддержка, товарищ генерал, и агентурные сведения.

– Вольно, Забродов, – устало махнул рукой генерал. – Ты все шутишь! А лучше бы подумал, где ночевать сегодня собираешься, если у тебя квартира похожа на морг.

Илларион задумался: «А прав же Федоров, где он ночевать-то будет? Неужели напросится в гости к Кате? Хотя, с другой стороны, тут нет ничего неприличного. А скорее даже наоборот. Пока я не разберусь с Монголом и Кексом, Катю я должен беречь как зеницу ока. Они ведь знают, что она – мое слабое место».

– Товарищ генерал, мне срочно нужна информация о том, кто такие Кекс и Монгол, с кем они связаны и на кого работают. Я уже говорил по этому поводу с Сорокиным, но еще неизвестно, получится ли у него что-нибудь накопать.

– На тебя и копать ничего не надо! Мне Сорокин сам звонил! Говорил, что ты совсем тронулся, – снова рассердился Федоров, никак не могущий отойти от увиденного.

– По-другому нельзя было, – пожал плечами Забродов. – Я не мог оставить Катю в опасности.

– Не прикрывайся женщинами, – буркнул в ответ генерал и махнул Забродову рукой, садись, мол, в служебную машину, разговор есть.

Забродов чувствовал себя неспокойно, ему казалось, что сейчас все начнется заново и он должен подготавливаться к новому бою.

– Все, успокойся, Забродов! А то у тебя взгляд как у зверя! Еще и на меня кинешься! Ты там столько людей накрошил, что тебя расстрелять мало.

– Для общества они все равно не сделали бы ничего хорошего.

– Ты, Забродов, прямо как санитар леса рассуждаешь, – съязвил Федоров.

– А вы, товарищ генерал, совсем как моя мама злитесь, знаете, что я поступил правильно, только вас в известность не поставил. Вот вы и ополчились на меня!

– Ополчились, – проворчал Федоров. – Неблагодарный ты, Забродов. Ты радоваться должен, что я на тебя ополчился. Поворчу-поворчу и успокоюсь. А вот другой на моем бы месте… Думаю, и говорить не стоит, сам все понимаешь.

– Угу. Поэтому и действую, товарищ генерал, с надеждой на то, что вы мою импровизацию поймете и оцените по достоинству.

– Твою импровизацию даже суд не оценит, Забродов. Но давай ближе к делу. Насчет Карася мне все известно, и то, что ты там был, – тоже. Можешь даже не отнекиваться, Илларион. Мои люди видели там твою машину.

– Да, кстати, совсем из головы вылетело. А где машина сейчас?

– Объявлена в угон. На ней Монгол и смылся. Подозреваю, что он бросит ее где-нибудь неподалеку или сожжет вообще.

– Типун вам на язык! Сжечь мою машину! Вы что! Это же частичка меня самого!

– А как ты хотел, Забродов? Ты тут столько транспортных средств повзрывал, сколько на съемках блокбастеров не уничтожают. Вот Монгол у тебя и позаимствовал транспортное средство.

– Хорошее заимствование, ничего не скажешь, – проворчал Илларион, опасаясь самого худшего развития событий, когда Монгол из чувства личной неприязни возьмет и уничтожит его «бьюик», но при таком развитии событий ему уж точно не поздоровится. Илларион подумал, что человек он, конечно, незлобивый, но уже одна кличка Монгол действует на него раздражающе.

– Дай мне сказать, Забродов, а то ты вечно любишь свои пять копеек вставить, – сказал генерал Федоров. – Монгол, Забродов, фигура знаковая. Человек в криминальных кругах авторитетный, пользуется доверием и уважением Кекса, его непосредственного начальника. Командует бригадой, по приблизительным данным, в сто голов, и ты совершил геройский подвиг, выкосив половину ее личного состава.

– Их тут как тараканов было.

– Но ты, Илларион, затронул не только монгольских пацанов, – словно не слыша его, продолжал Федоров, уже чуть успокоившийся, что было заметно по выражению его лица. – К Монголу сам Кекс собирался приехать. Он выслал вперед свой кортеж, а сам здесь появляться не рискнул. Монгол сообщил ему о твоем дебоше.

– Откуда такая осведомленность? Может, вы знаете точное количество раненых и убитых? Направление движения разбитых сил врага?

– Не задавай мне глупых вопросов. Агентурная работа налажена, и не мне тебе об этом рассказывать.

– Кстати, товарищ генерал, хорошо, что вы позже приехали, а то, знаете ли, я смотрел в инфракрасный прицел, мог бы и не различить, кто есть кто. И наших и ваших, как говорится.

– Пошел ты к черту, шутник! Я ему дело говорю, а он шуточки отпускает! Дать бы тебе, Забродов, суток пятнадцать, а может, и месяц в следственном изоляторе.

– От такого одиночества иногда голова мутной становится. Вот пришел бы я к вам…

– Так, все! Хватит! Еще одно слово – и ты в изолятор! – Федоров действительно не шутил, и Забродов подумал, что у них совсем разное понимание юмора. Генерал вовсе отвык адекватно воспринимать шутки, которые Иллариону казались совсем безобидными.

– Все, молчу. Весь во внимании, товарищ генерал.

– Кекс еще не самая крутая пташка. Тебе что-нибудь говорит кликуха Фитиль?

– Хм… Это горючий шнур для воспламенения зарядов. С его помощью можно передать огонь на расстояние при производстве взрыва, – ответил Забродов и поспешил добавить: – Это одно из значений. Но если рассуждать метафорически, то выходит, что и Фитиль – не самая крупная пташка, так сказать, один из приближенных и является своего рода посредником, передавая приказания кого-то Кексу, а тот уже транслирует их Монголу. И я убежден в том, что Монгол на все сто процентов уверен, что им заправляет Кекс, когда на самом деле им командует Фитиль.

– Метафорически! А ты Забродов соображаешь даже лучше, чем я думал. Фитиль – парень старой формации, под ним ходят несколько молодых авторитетов, из числа которых и Кекс. Сам он предпочитает не выполнять грязную работенку. У него есть ресторан и еще несколько СТО. Но аппетиты, как известно, растут во время еды.

– Криминал, как гидра, – заметил Илларион. – Отрубишь одну голову – две вырастают. Ну а что уж говорить, если образуется непобедимый тандем – коррумпированные чиновники и криминал, тут уже власть сливается воедино.

– И этот Фитиль на кого-то работает. На кого – я пока не знаю. Но очень бы хотел выяснить.

– И потому вы решили все мне рассказать и доверить такое серьезное дело, дав полный карт-бланш.

– Ничего подобного! На полный карт-бланш можешь не рассчитывать! Тебе только руки развяжи, завтра пол-Москвы перестреляешь!

– Не льстите моему самолюбию, товарищ генерал. Иногда мне просто кажется, что я не выходил на пенсию, а выполняю очередное спецзадание.

– Вот и отлично, Забродов! Значит, берешься. Пронюхай, на кого работает Фитиль. Только прошу тебя, воздержись от ведения обширных боевых действий. Страшно подумать, если бы эта бойня происходила в людном месте.

«Это уже кое-что, – подумал Илларион. – Теперь обстоятельства проясняются. Монгол и Кекс – всего лишь исполнители. Маловероятно, чтобы у кого-то из них появилась инициатива убрать Тихого. Наверняка весь этот цирк с инсценировкой задумал Фитиль, но и тут возникает вопрос: какое дело Фитилю до Тихого? Неужели хотел забрать себе его квартиру? Это что-то совсем не похоже на правду. Такими мелкими делами он не занимается. Там что-то другое, и чуется мне, что этот кто-то, на кого работает Фитиль, и есть виновник всего происходящего. Фитиль – крупная акула и не будет ишачить на такого же криминального элемента, как и он сам, а вот взаимовыгодное сотрудничество с властью – почему бы и нет? Такой тандем устраивает обе стороны. Где власть не справляется с помощью узаконенного насилия, помогает Фитиль, а власти делают вид, что ничего не знают».

– Ты чего ворон считаешь, Забродов? – голос Федорова неожиданно вывел Иллариона из раздумий.

– Я пропустил что-то интересное? Или вы, товарищ генерал, нарочно решили прервать мой мыслительный процесс?

– Ты бы лучше в окошко посмотрел. Катя идет, а ты, как чиновник, в машине расселся, – сказал Федоров и тут же вышел из «Волги». Забродов последовал за ним, не желая отдавать пальму первенства генералу.

«В конце концов, это я несколько часов вел бой с превосходящими силами противника, – возмутился Илларион, заметив, что Федоров заигрывает с Катей. – Видела бы она его только что в машине – не была бы такой наивной, а то смотрит на него, как на интеллигента, когда я вынужден стоять в сторонке. Но почему в сторонке, Забродов? С каких это пор ты стал стеснительным? Столько всего наделал за сегодняшний день, уложил несколько десятков ублюдков, которые могли бы совершить такое количество преступлений, что следаки вроде Сорокина ковырялись бы над ними годами, а теперь входишь в образ неизвестного героя. Вперед!»

Катя заметила Иллариона и тут же бросилась к нему на шею. Он немного растерялся от столь яркого проявления чувств, но тем не менее ощутил радость, может быть даже счастье. Чего большего требовать ему от жизни, если Катя жива, да и он без единой царапины.

– Ты не ранена? – с беспокойством спросил Забродов, оглядывая ее так, как будто не видел тысячу лет. – Они тебе не сделали ничего плохого?

– Со мной все хорошо. Я даже нос одному сломала, – не преминула похвастаться Катя. – Правда, потом я очнулась в погребе. А потом начался жуткий грохот. Я испугалась и думала, что обвалится потолок.

– Моих рук дело, – улыбнулся Илларион. – Я не знал, что ты боишься шума, в следующий раз буду работать потише.

– Не бравируй! – осадила его Катя. – И лучше признайся, что и тебе было страшно. Но ты все равно мой герой!

– Герой! – неодобрительно проворчал Федоров, приглашая их в «Волгу».

Занимался рассвет. Двор казался сплошным пепелищем, сборищем каких-то ненавистников технического прогресса, за одну ночь вознамерившихся сжечь десятки машин.

– Автомобильное кладбище, – изрек Илларион, крепко обнимая Катю. – Ты была права насчет спины. Сам бы я не смог вести машину, да и сейчас спина немного побаливает.

– Вот видишь! Я же говорила! А ты еще со мной спорил! Все вы такие мужчины, вначале спорите, а потом делаете так, как вам женщины советуют.

– Может, так оно и есть, – согласился Забродов, – только ничего плохого я в этом не вижу. Наоборот, даже как-то интереснее. Женщина вносит свою изюминку в жизнь мужчины.

Когда «Волга» Федорова высадила их у подъезда на Малой Грузинской, Забродов первым делом посмотрел по сторонам. Вдруг их сегодняшние злоключения не закончились и судьба снова подкинет парочку хулиганов, которых Илларион, конечно, успокоит. Но он чувствовал себя загнанным, как лошадь. Да и спина стала прихватывать, словно в отместку, что все это время не давала о себе знать. Белого «жигуленка» уже не было, да и трупы из квартиры убрали, разве что на полу осталось кровавое пятно. Меньше всего Забродов мечтал оставаться этой ночью в своей квартире. В такой обстановке он вряд ли бы мог надеяться на крепкий сон. Как никак, много произошло здесь событий, и он принял решение временно сменить жилплощадь, о котором и сообщил Кате.

– Ты, конечно, не подумай, что я наглый, но все-таки было бы замечательно, если бы ты разрешила мне переночевать у тебя. Ты не волнуйся, я приставать не буду. Честное слово!

– А ты и вправду наглец и с каждым разом наглеешь все больше! – засмеялась Катя, потрепав его за волосы, как зарвавшегося мальчишку. – Но я – существо благодарное, потому можешь рассчитывать на мое гостеприимство. Только ответь мне на один-единственный вопросик.

– Выкладывай. Я, конечно, не энциклопедический словарь, но кое-что знаю.

– Сострил! – пожурила его Катя. – Почему ты не хочешь оставаться в своей квартире?

– Ну… постараюсь объяснить тебе популярно, – Забродов задумался о том, как бы опустить некоторые подробности, совсем лишние для таких впечатлительных женщин, как Катя. – Сегодня в гости ко мне приходили подонки. И когда они ушли, после них в квартире осталась плохая аура. Она не может развеяться так быстро, и я должен сменить обстановку.

– И только поэтому? – разочарованно вздохнув, спросила Катя.

– Да, – простодушно ответил Забродов, не предвидя опасных последствий столь поспешного ответа.

– Все с тобой ясно, Илларион, – безжизненным голосом ответила Катя, и не успел Забродов уточнить, что же она имеет в виду, как перед его носом захлопнулась дверь.

«Вот тебя и на, – растерянно почесал макушку Илларион. – Никогда не поймешь этих женщин. И чего я ей сказал такого особенного, что она на меня так окрысилась? Что на этот раз не так?»

Забродов не принадлежал к числу меланхолических слюнтяев, которые готовы часами сидеть под дверьми и глотать обиду, и, как человек дела, решил разрешить это досаднейшее недоразумение сию же минуту.

Для пущего звукового эффекта он подержал палец на электрическом звонке несколько секунд, а после сказал:

– Катя, ну что я сказал такого? Ты мне объясни, я не понимаю!

– Да ты не только наглец, Илларион, но и хам вдобавок! Только такой мужлан, как ты, может сказать подобную глупость!

– Какую глупость? – не понял Забродов. – А что я, по-твоему, должен был сказать?

– Мог бы соврать хотя бы, что просто хочешь побыть со мной вместе, – сердито откликнулась Катя. – Вечно вы мужчины как чурбаны неотесанные, не в состоянии сказать самые простые слова. Или, может, я тебе совсем не нравлюсь, а ты просто эксплуатируешь мои таланты? Генерал сказал мне, что ты закоренелый холостяк.

«Она еще и Федорова сюда приплела! – с легким раздражением подумал Забродов. – Вечно эти женщины любят все в одну кучу смешать, а потом сиди вместе с ней и копайся, кто прав, а кто виноват».

– Кать… открывай. Ну, если тебе это важно… то я очень боялся за тебя и думал, как бы с тобой ничего не случилось…

Долгое молчание показалось Забродову мучением.

– Ты серьезно? – неуверенно спросила Катя.

– Ну конечно же! Ехал бы я просто так в это логово!

Входная дверь скрипнула, и она прямо на пороге, слегка приподнявшись на цыпочках, одарила его долгим поцелуем, так что Забродов подумал, что действительно есть и свои преимущества такой прямоты, особенно с женщинами.

«Ничего. Кому что, – философски рассудил Илларион, увлекаемый Катей в квартиру. – Женщинам – сентиментальщина, Пигулевскому – книги, а Сорокину с Федоровым – коньячные разговоры. Разнообразие как-никак».

Следующий день начался для Забродова в обед, без горелой овсяной каши и первого взгляда на липовый спил, в который, словно подтверждая его молодецкую удаль, всегда была воткнута парочка ножей, и Илларион, чтобы день задался, метал еще несколько ножей, лежавших рядом с кроватью. Теперь всего этого не было, но он не чувствовал себя от этого хуже. Спросонья, правда, не сразу понял, что находится в чужой квартире, но, повернув голову влево, убедился в том, что Катю никто похищать не собирается и она дремлет с ним рядом. Забродов поглядел на нее пристально, опасаясь, что она вдруг исчезнет миражом из его холостяцкой жизни, и, чтобы развеять дурные мысли, слегка ущипнул ее за бок.

– Доброе утро. То есть… – Илларион поправился, взглянув на часы. – Добрый день! Наверное, все-таки пора подниматься, мы еще успеем застать с тобой часа два светового дня. И еще у меня есть кое-какие дела.

– У тебя всегда есть какие-то дела Илларион, – сонным голосом заметила Катя, не открывая глаз и все еще находясь в полудреме, схожей с зимней спячкой, когда за окном холодно и метет, а в постели тепло и уютно. – Не мог бы ты плюнуть на все и позабыть о делах хотя бы на сутки? Или тебе совсем со мной неинтересно и ты, удовлетворив все свои желания, торопишься уйти, но просто не знаешь, как это поделикатней выразить? А? Я права, Илларион?

– Дай мне несколько минут на раздумья. Кто тебя знает, Катя! Вчера ты мне дверью нос чуть не отбила, а сейчас я скажу что-нибудь не то, и ты запустишь в меня будильником.

– Я к тебе еще очень лояльно отношусь, Илларион, – сказала Катя, зевая и на мгновенье приоткрывая глаза. – Иначе тебе бы не посчастливилось провести со мной ночь. Или ты такой разбалованный, что считаешь это само собой разумеющимся?

– А как ты думаешь? – вопросом на вопрос ответил Забродов. – Можно ли это считать само собой разумеющимся после тысячи холостяцких ночей да и всего того, что с нами приключилось за это время?

– Хитрец ты, Илларион, – засмеялась Катя. – Ладно, пора подниматься. Только не вздумай уходить от меня, не позавтракав. Я тогда точно обижусь, и несколькими словами ты от меня не отделаешься.

– Почему бы и нет? У меня в последнее время все из рук валилось, даже каша подгорала.

– Как, кстати, твоя спина? Не болит? – перебила его Катя.

– К счастью, нет, и, как я подозреваю, за это я обязан тебе.

– Но я, Илларион, великодушна, потому ты мне ничего не должен, – добавила Катя.

«Квиты не квиты, – подумал Илларион, – но я полон жизненных сил, как будто лет на двадцать помолодел, и очень голоден. А там надо и Сорокину с Федоровым позвонить. Уточнить, что там с моей машиной, и узнать, где этот Фитиль обретается. Хочется, конечно, верить, что он не страдает манией величия, как Монгол, и не окружает себя целой ротой охранников. Конечно, можно повторить вчерашнее, только один снаряд дважды в одну воронку не падает. Да и ты, Забродов, в рубашке родился. Вчера тебе бы сам Рембо позавидовал».

Квартира Кати была однокомнатной. Вдоль стены протянулся зеркальный шкаф, в котором, как подозревал Забродов, Катя хранила не один десяток платьев и, наверное, еще тысячу женских мелочей, о существовании которых он даже не догадывался. Вольготно развалившись на кровати, можно было смотреть телевизор, стоявший на тумбе у окна. Обои и шторы были розового цвета, на полу – белый пушистый ковер, и у одной из стен стояла книжная полка, по большей части заполненная журналами.

Забродов, помывшись в душе и вытершись оставленным Катей полотенцем, вернулся в комнату и с удовольствием плюхнулся на только что застеленное покрывало.

– Я так и думала, – посетовала Катя. – Только все сделала аккуратно, как тут пришел ты.

– Ну не вечно же в душе греться, – возразил Забродов и задал каверзный вопрос, который намеревался задать, едва увидев эту кровать, но все никак не решался. – Я вот только не пойму, зачем такой хрупкой и миниатюрной девушке такая огромная кровать?

– Ты на что-то намекаешь, Илларион? Еще парочку таких намеков – и отправишься к себе домой! Нахал! Я его завтраком собралась кормить, а он задает такие вопросы.

– Будем считать, что ты приобретала эту кровать с той целью, что рано или поздно в ней окажется твой новый сосед, то бишь я.

– Будем считать, что я ничего не слышала, – отпарировала Катя. – Ты, кстати, что хочешь на завтрак, или на обед, как у всех нормальных людей? Горелую овсянку, яичницу или пачку пельменей? Можешь расценивать это как наказание за свой острый язык, Илларион. Вы, холостяки, народ привычный.

– Нет уж, – решительно возразил Забродов. – Сыт я этим по горло. Какое угодно наказание, но только не горелая овсянка. Скоро меня при одном ее виде будет подташнивать.

– Ловлю на слове, Илларион, – ответила Катя. – Теперь я могу выдумать самое жестокое наказание, раз ты согласился. Ну что ж, я голодна, да и ты тоже, поэтому наказание оставим на вечер. Я буду учитывать твое поведение в течение дня, так что веди себя хорошо и легко отделаешься! Ты еще не догадываешься, какая я злопамятная!

И, погрозив ему пальцем, она ушла колдовать на кухню, а Илларион, уютно устроившись на кровати и подложив под спину подушку, включил телевизор. Как в воду глядел, включил в самое верное время. Журналист вещал из Торбеево, на заднем фоне Забродов узнал знакомый дом. Телевизионная картинка была полна встревоженных лиц, сновали медики, собирая останки, пожарные и менты осматривали место происшествия. В общем все как всегда опоздали и по оставшимся следам хотели воссоздать реальную картину происшедшего. В кадре появился какой-то мент, сообщавший, что ночью здесь произошла крупнейшая за последние несколько лет криминальная разборка и в данный момент здесь работают несколько оперативно-следственных групп.

«Федоров, – усмехнулся Забродов. – Только он может так быстро среагировать. Народ, наверное, думает, что опять, мол, криминал разгулялся, и не догадывается, что это дело рук одного человека, то есть меня. Но публичность мне ни к чему, она все испортит. А для действующего разведчика такая популярность смерти подобна. Можно считать, что с этого момента его карьера закончена».

Забродов, досмотрев до конца криминальную хронику и убедившись, что дальше ничего интересного нет, выключил телевизор и заглянул на кухню к Кате, чтобы сообщить, что заглянет к себе и скоро вернется.

– Смотри, Илларион, даю тебе не больше пятнадцати минут. Скоро будет готов обед, и я очень обижусь, если ты будешь есть его остывшим.

Забродов подумал, что все-таки это огромное преимущество, когда день не надо начинать с подгоревшей овсянки и с мучительных размышлений, чего бы поесть, когда впоследствии выясняется, что и есть-то нечего, так как холодильник совсем пустой. И голодному, а следовательно, недовольному жизнью приходится плестись в магазин, вместо того чтобы спокойно позавтракать и заниматься своими делами.

Зайдя в свою квартиру, Илларион ощутил привычное запустение и подумал о том, что, как бы он ни духарился своим холостяцким образом жизни, в обществе Кати он чувствует себя уютнее и спокойнее. Вставив зарядку в розетку, Забродов включил телефон и, не успев отойти в туалет, сразу же оказался пойманным телефонным звонком. Звонил Федоров.

– Забродов! Ты что, в каменном веке живешь? Решил от благ цивилизации отказаться? Ни домашний, ни мобильный не отвечают! Я уж думал, с тобой что-нибудь стряслось!

– Я спал до обеда, товарищ генерал, – сдержанно ответил Забродов. – А вы, как всегда, вовремя, товарищ генерал. Я еще и помочиться не успел, извиняюсь за искренность, как первый звонок – ваш.

– Опустим физиологические подробности, Забродов, – сказал Федоров, и Илларион словно наяву увидел, как лицо генерала поморщилась. – Если тебе совсем невмоготу, то я подожду.

Илларион не преминул воспользоваться этой возможностью и вернулся к телефону совсем другим человеком.

– В общем машину твою нашли. Как я и предполагал, Монгол не рискнул двигаться на ней дальше и бросил ее в Новомилете.

– Спасибо, товарищ генерал! – обрадовался Забродов. – Откуда ее можно забрать?

Федоров нерешительно кашлянул.

– Я думаю, Илларион, тебе ее забирать не стоит. На эвакуаторе подвезут. Она сейчас не на ходу.

– Понятно, товарищ генерал, – откликнулся Забродов и с досадой подумал о том, что как же так случилось, что он упустил Монгола. Наверно, не бывает такого, чтобы боевая операция прошла без сучка и задоринки, всегда есть что-то такое, чем можно оставаться недовольным.

– И смотри, романы романами, но не слишком увлекайся, Забродов, – предостерег напоследок генерал. – Игра в самом разгаре, и ты должен быть всегда начеку. А ты дрыхнешь без задних ног!

«Его не поймешь! То все подшучивает, что я, мол, бирюк, – ворчал про себя Забродов. – А теперь, видите ли, как Катя появилась рядом, мне лучше быть бирюком. Ревнует он, что ли?»

Потом Илларион позвонил Климу Александровичу и, извинившись за столь долгое молчание, уточнил, что же он хотел ему рассказать.

– А я даже и фамилию вспомнил, – обрадовался вахтер. – Сейчас только бумажку поищу, где-то я там записывал.

Поиски бумажки продолжались так долго, что Забродов уже трижды думал положить трубку и успел прочитать несколько страниц хайку из томика японской поэзии.

– А… вот-вот, нашел, – вспомнил Клим Александрович. – Это она, знаете, у меня в куртке лежала, а там еще подкладка пристежная есть, вот она туда и завалилась. А я-то ищу, ищу, думаю все, куда она подевалась, видел же где-то! Охотников Игорь. Он работает в газете «Все о строительстве». Я думаю, вы с ним можете поговорить и, может, он вам чем-нибудь поможет…

– Большое спасибо за помощь, – ответил Забродов. – Я вам очень благодарен.

– Если что-то еще понадобится, обязательно звоните!

– Безусловно, – сказал Забродов и задумался: «Теперь уж точно есть за что зацепиться. Надо встретиться с этим журналистом и узнать, о чем он там разговаривал с Тихим. И Фитиля найти. Лучше начать с самого неприятного, то есть с Фитиля. Такие типы обычно только портят настроение, и приходится вести себя не как человек с человеком, как и принято в цивилизованном обществе, а как зверь со зверем. А с Охотниковым мы и за чашечкой кофе поговорим. Журналисты обычно словоохотливые типы, а если еще есть какая-нибудь интрига, то тут уже их не сдержать. Только кивай и поддакивай, сами все расскажут».

Илларион хотел было позвонить Сорокину, но заметил, что его время истекает, и, зная характер Кати, он мог предположить, что она легко оставит его без обеда за нарушенное обещание. «Ничего страшного, – подумал Забродов. – Лишних десять-двадцать минут не сыграют никакой роли, так что торопиться мне некуда». И Забродов с чистой совестью нажал на кнопку звонка.

– Ну что, Константиныч, прикажете мне с вами делать? Задание можно сказать провалено. Да еще как провалено! С каким шумом! Вся пресса кипит! Где это вы таких лесорубов понаходили? Да еще сами так неприятно вляпались! – Лялькин Григорий Валерьевич, седовласый, в черном строгом костюме при рубашке и галстуке, словно дипломат на торжественном рауте, отмерял нервными шагами пространство своего просторного кабинета с открывавшимся видом на город. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, хотя на деле ему стукнуло шестьдесят. Судя по тому, как энергично он себя вел, как мгновенно реагировал на меняющуюся обстановку, можно было с полной уверенностью заявить, что он еще долго будет управлять «Новым веком», до той поры, пока не найдет себе достойного преемника. А преемников, к сожалению, не наблюдалось. Крупные акционеры холдинга это прекрасно понимали, потому Лялькин Григорий Валерьевич был уже бессменным президентом с самого рождения «Нового века».

Мячиков, вжавшись в кресло, мучимый одышкой, пугливо озирался по сторонам, словно боялся, что вот Лялькин театрально взмахнет рукой или платочком, который извлечет из кармана пиджака, и в кабинет ворвутся киллеры, которые сделают из Мячикова решето. Он говорил неуверенно, мямля, чуть ли не теряя сознание от страха. И Лялькин, человек бесстрашный, не привыкший идти на компромиссы и всегда достигающий своих целей, чувствовал к Мячикову разве что непреходящую брезгливость.

– Я справлюсь! Сделаю! Ты мне, кажется, это говорил? – Лялькин на мгновенье замедлил шаг и остановился за спиной Мячикова. – А что в итоге? Стрельба по всему городу! Убийство этого Чуба, который почему-то, Константиныч, ехал в твоей машине и с твоей женой! Я бы тебе советовал присмотреться к ней повнимательней, доходят до меня слушки, что баба она гулящая. Даже консьерж с твоего подъезда заметил! Да и шумиха из-за чего? Что ты мне за бумажки принес? Ими только одно место можно подтереть! Что они для меня? Зато теперь, Константиныч, благодаря твоей активности газетчики только и знают, что писать о моей компании. Неужели нельзя было спокойней этот вопрос уладить? Получается, ты оказал мне медвежью услугу!

Мячиков хотел было что-то возразить, но язык словно присох к нёбу и он был перепуган так, что, наверное, забыл свое имя.

– Если бы не эта буча, которую из-за тебя подняли, мы бы нормально работали! А теперь полюбуйся! – Лялькин положил на стол перед Мячиковым газету и ткнул пальцем. – Смотри! Теперь с транспарантами митингуют! Грозятся жалобы в международные инстанции писать! Прочь руки, варвары, от культурного достояния нашей Родины! И все почему? Да газетчики всполошились, откопали откуда-то этого фанатика, который чуть ли не общественное движение готов создать в защиту своего музея. Теперь мы как под лупой, Мячиков!

Лялькин снова отошел от его кресла, словно давая возможность Мячикову оправиться. Лялькин, как ни старался сдерживаться, все не мог успокоиться. Такая промашка вышла. «Что ни дай дураку, все провалит, – думал Лялькин. – И еще в самый неподходящий момент! Я думал, что уже все закончилось! А тут только началось! Только одних замолчать заставили, как другой заговорил. Психопат-фанатик. И упрямый же, сволочь! Сколько раз ему предлагали замолчать, не гавкать, а все равно ведет себя как сумасшедший! Предлагали же ему другую работу и бонус – десять косарей зелени. А он точно, наверное, больной. В его положении я бы от таких денег не отказывался. Сколько он там проработает и на пенсию выходить, и какая ему разница, мы же его не с квартиры выселяем. Построим нормальный элитный комплекс вместо этой халупы. Он радоваться должен, что там развитая инфраструктура будет! Нет, блин, уперся. Заладил: «традиции, история, преемственность». Ну че с ним делать? Из-за него проверки повалили, мол, мутим мы воду и общественность дурачим. Дальше – больше, не нравится мне это гавканье».

Стук в дверь оборвал мысли Лялькина, он словно очнулся и, увидев жирный затылок Мячикова, с гадливостью подумал, что этот недоносок все еще тут и вместо того, чтобы поразмыслить как выйти из сложнейшей ситуации, трясется за свою шкуру и на все готов, только бы Лялькин его не уволил.

– Да-да, входите! – ответил Лялькин, зная, что это не кто иной, как секретарша. Он ее любовно называл «секретуткой». Секретутка была что надо: выше Лялькина на голову, с холеным загорелым лицом и статной фигурой, еще и носила все покороче, а главное – к посягательствам Лялькина относилась лояльно, можно сказать, даже доброжелательно, за что и получала ощутимую прибавку к жалованью. Лялькин любил симпатичных секретарш, оттого что с самой молодости был падок на красивых женщин, но потом на время отказался от них, женившись на одной-единственной, однако, когда занял влиятельное положение в обществе, появились большие деньги и возраст начал поджимать, верх взяла полигамность.

Секретутка с независимым и несколько отстраненным выражением лица принесла поднос с кофе и, даже не взглянув на Мячикова, словно он был самым заурядным смертным, тихо удалилась. Лялькин проводил ее самодовольным взглядом и подумал, что жена женой, все-таки столько лет вместе прожили, а увлечение увлечением, одно другому, как говорится, не мешает. Сел в мягкое кресло и, расслабившись, отъехал от стола к самой стенке, вытянув перед собой ноги. Лялькин не стеснялся Мячикова и вел себя при нем так, как будто был один. Да и если на то пошло, отчего это он, президент холдинга, должен стесняться генерального директора дочерней компании! Из какой дыры он вытащил этого Мячикова! Да тот ему до конца жизни обязан тем, что живет на Кутузовском, есть бабло и молодая жена, а как тот отблагодарил его вместо этого? Наделал одних косяков.

– Нет у тебя, Константиныч, простой человеческой благодарности. Я тебя вот на какие высоты вывел, – Лялькин картинно взмахнул рукой вверх. – Как ребенка за ручку. Я для тебя все условия создал, только работай, продавай и выполняй кое-какие мелкие поручения. А что происходит? Я знаю, как ты продаешь, один Чуб чего стоил, а вот с мелкими поручениями косячишь.

Мячиков так и не притронулся к кофе. В последнее время ему приходилось несладко. Жена подбавила огоньку, решив смыться с Чубом, еще и бабки с собой прихватила. Хорошо хоть, что ее поймали, он дома избил ее как следует, теперь неделю будет отходить, узнает, как против мужа идти. Само собой, пришлось разговаривать с ментами, объяснять въедливому Сорокину, как так вышло, что Чуб был убит в его машине. Грозили привлечь как подозреваемого, но пока ограничились его свидетельскими показаниями. Шутка ли, Сорокин ему в лицо заявил, что не исключает версию заказного убийства и он, Сорокин, это докажет, чтобы его, гниду, за решетку упечь на долгие годы. А Маша вообще ничего не кумекала, рассказала следствию, что с Чубом наставила Мячикову рога, а про само убийство и как попала домой, ничего не могла сказать. Мячиков больше всего боялся того, что Лялькин откажется вмешаться, уволит его и отдаст ментам, как ягненка на заклание, и тогда-то все ухнет в пропасть, вся его комфортная жизнь, к которой Мячиков так привык. Но Лялькин не сделал этого, а отмазал его и теперь пропесочивает, как умудренный жизненным опытом отец отчитывает нерадивого отпрыска.

– Фитилю поручал дело? – спросил Лялькин и прихлебнул кофе. – Чего это, Константиныч, ты кофейку не пьешь? Пей, очень полезно для здоровья! Да и вжался ты в кресло весь как-то. Расслабься, чего такой напряженный? О Маше думаешь? Так тут не заморачивайся, Константиныч. Одна была, другую найдешь. В Москве этого добра хватает. Свое удовольствие ты еще получишь. И не раз.

– Не могу, Григорий Валерьевич. Не могу. Самому не по себе, что так получилось, – оправдывался Мячиков, видимо в какой-то момент подумав, что так, пожалуй, спасет свою шкуру. Сохранит должность, да и выкрутится как-нибудь. – Я думал, Фитиль справится. Он же никогда не подводил, вы же знаете, Григорий Валерьевич.

– А ты на что?! – Лялькин поставил чашку на поднос так резко, что кофе едва не расплескался. – Кто должен был проконтролировать? А кто теперь будет подчищать? Я, что ли? Или, может, мне принять требования митингующих и этого психопата музейщика Тихого?

Мячиков опустил глаза, нижняя губа подрагивала, он, словно готовился пустить слезу и уверить Лялькина, стоя на коленях, в своей необходимости.

– Тихого уже нет, Григорий Валерьевич. А в остальном – виноват! Признаю!

– Мне от твоего признания как с козла молока! Лучше бы дело сделал! Уже бы и стройка шла! – строго осадил его Лялькин.

В кабинете повисла тишина, только слышен был стук настенных часов, да еще Мячиков слышал биение своего сердца и дышал, боясь сглотнуть. В горле, как в пустыне, было сухо.

– Что делать думаешь? – через некоторое время спросил Лялькин, совсем как родитель спрашивает сына. – От твоих действий твоя дальнейшая судьба зависит. Как сработаешь, так и получишь. Ты мой характер, Константиныч, знаешь: второй промашки я не потерплю. Не сработаешь в этот раз – пеняй на себя. Тогда я тебе покажу, как надо работать, только, увы, ты уже результата не увидишь. Памятник тебе гранитный поставим. Да ты пей кофеек, для кого моя птичка старалась? И успокоительное на ночь выпей, а то трясешься весь, а ведь моложе меня годков на пять, и нервная система, значит, должна быть устойчивее.

Мячиков едва не расплескал горячий кофе на брюки и, хлебнув, обжег губы и сильно поморщился, словно полыньи горькой отведал.

– С такими нервами, как у тебя, Константиныч, ни одного дела не сделаешь, – Лялькин вздохнул так, словно и вправду расстраивался из-за слабой нервной системы своего подчиненного. – Ты хладнокровнее должен быть, хладнокровнее. Так что ты собираешься делать?

Мячиков трясся от страха и молчал, как на допросе у следователя. Ничего не мог сообразить, потому что его душил безотчетный страх и в голове засела одна и та же мысль: «Памятник гранитный поставим». Он понимал, что Лялькин не шутит.

– Ну… – поторопил Лялькин, взглядывая на часы. – Я могу уделить тебе не больше пяти минут. А там не обессудь. У меня собрание совета директоров, и я не смогу больше с тобой разговаривать.

– Валить его надо, – прошептал пересохшими губами Мячиков.

– Валить? – словно бы удивился Лялькин. – Уже двоих завалили, а этого, насколько я понимаю, ты еще эффектнее хочешь завалить? Так, чтобы взорвалась мировая общественность? Организовать нам черный пиар, так, что ли?

– Его… его по-другому валить надо, – силился выговорить Мячиков, как будто в одночасье забыл русский язык.

– Ну, завалить всегда успеешь. Ты вначале попробуй, для успокоения совести, последний разок поговорить с ним по-хорошему. Все-таки человек. Жизнь – высшая ценность в наше время. Ты тоже так думаешь, Константиныч? Только не перебарщивай со сладкими обещаниями. Верхняя планка для этого хорька беззубого – пятнадцать штук. Большего за свое молчание он не заслуживает. Кусок поперек горла станет. А если будет отказываться, ты уже принял верное решение.

Мячиков кивнул.

– Значит, на том и порешили, – Лялькин хлопнул ладонью по крышке стола, показывая, что аудиенция закончена. – Только так сработай, чтобы мы чистюлями остались. Пусть твой Фитиль сильно не щебечет. Ты уж проследи за ним. Выполнишь работу, продолжаем работать вместе и этот инцидент будем считать исчерпанным. А если нет… – Лялькин слегка помедлил, словно и сам задумался, а что же тогда будет. – Я твою жену возьму на попечение, за нее ты можешь не волноваться. Ну-ну, не расстраивайся заранее. Жизнь, Константиныч, штука непредсказуемая и увлекательная. Так что бывай! Счастливо! Как выполнишь – доложишь. И главное, в темпе, в темпе.

Мячиков на подгибающихся ногах вышел в приемную, едва не споткнувшись на самом пороге, забыл закрыть за собой дверь, а на немые взгляды присутствующих отвернулся и поспешил покинуть столь негостеприимное место, как кабинет своего шефа.

Ресторанная зала была задымлена. Сизый дым вился над столом. Никакого шансона, танцев, ярко раскрашенных проституток. Кекс неспешно попивал коньяк с Фитилем. Курили оба взахлеб, еле сдерживая эмоции, один – от захлестнувшего его животного страха, а второй – с досады, что задание не выполнено.

– И как все было? Че, стрелять разучились? Испугались? Или перед ментовскими труханули? Че там за мясобойня была, что один вояка выкосил полбригады и Монгола в ногу ранили? Да и ты что-то со своими пацанами спасовал. Может, он робокоп или терминатор, что его пули не брали?

– Фитиль, не подумай чего! Нас Бекас кинул! Его Монгол пришил за гнилые базары!

– Че кинул, Кекс? Фильтруй свой базар! Вас один вояка на лопатки положил! И телка его с ним осталась! Че ее не забрали? Че ты сам не поехал туда? Че, думаешь, один на весь свет такой? Замены не найду тебе?

– Да че я мог сделать? – Кекс вскочил из-за стола, его подвыпившее лицо раскраснелось еще больше. Рукой он случайно задел бутылку коньяка.

– Сядь! – повысил голос Фитиль. – Че кипиш поднимаешь? Или я фуфло тру, по-твоему? Ты усекаешь, что теперь ты и все твои доблестные пацаны под пятой у этого фраера? Да ему тебя и остальных пацанов как дважды два теперь на парашник отправить. А Монгол смотался как падла последняя! Где он сейчас?

– Не знаю. Телефон молчит. Я пацанов на хату посылал – нет нигде.

– Монгола закрыть. Он мне больше не нужен. Бригадир хренов. На его место Черкиза ставь. Пусть пацанами командует.

– А с этим че делать? С Забродовым?

– В землю закопать, – злобно процедил Фитиль. – Или ты совсем не рубишь? Все тебе по три раза повторять надо?

– Усек, – хмуро ответил Кекс и, вылив остатки коньяка в бокал, выпил его одним махом. Угрюмым взглядом он проводил в спину Фитиля, пока тот не вышел из ресторана.

Фитиль сел в «лэндкрузер», полный злобы на нерасторопность Кекса, который в один миг в его глазах превратился из толкового пацана в самоуверенного идиота и не мог больше внушать ему доверия. В последнее время Кекс совершил слишком много ошибок, а все его ошибки – это ошибки Фитиля. Заказчика не колышут организационные проблемы. Он бабки платит, чтобы Фитиль делал свою работу качественно. А что он получил за последнее время от этих ушлепков? Одну головную боль! Ладно еще с Охотниковым – без вести пропавший, сколько каждый год пропадает, а вот с Чубом та еще мокруха получилась. Фотографии его раскрошенного арбуза и машины этого жирного недоноска Мячикова появились на первых полосах газет. Мячиков тогда не дал нагоняя Фитилю оттого, что боялся, но Фитиль знал: если дело завалится, то нагоняй ему даст Лялькин. Он легко завалит его при первом удобном случае и найдет другого чернорабочего, их сейчас хватает: бабки плати – любой заказ исполнят. Потом завалили этого Тихого, сам Кекс ездил, чтоб все проконтролировать. Ну и что дальше? Вышла инсценировка на загляденье, да только менты носом землю рыть стали, да и следак накопал что-то. Глухой загс с натяжкой получился, прокурору пришлось отстегивать. Потом Карася там грохнули. Точнее, сам упал неудачно и арбуз расколол. Опять паливо. Ясное дело, такие пацаны, как Забродов, просто так не тусуются там, где мокруха случилась. Да еще какой послужной список! Фитиль хорошо знал, что разбираться с такими, как Забродов, надо сразу же. ГРУ есть ГРУ, и такой пенсионер, как Забродов, всем его быкам даст фору. Вон скольких перекрошил, сейчас вся братва над его пацанвой смеется, зубы скалят да и за бока норовят укусить, кусок пожирнее оттяпать. Раньше подобраться боялись, а теперь чувствуют, что старый волк на издыхании и его можно безнаказанно загрызть. Не вовремя Забродов вылез, совсем не вовремя, теперь Фитиль из-за него и бабло еще теряет. Личный состав выкосил ему, тачки, стволов сколько пропало. А где теперь новое добыть, когда остались одни сопляки, еще года два назад занимавшиеся в спортзалах? «Монгольская гвардия, – процедил сквозь зубы Фитиль и усмехнулся. – Не гвардия, а хрен знает что. Стволы, наверное, первыми побросали. Да и Кекс, крыса. Приехал на выручку. Сам небось тут же смотался и даже этого Забродова в лицо не видел. Да и кто он такой, этот Забродов? Герой нового времени? Борец за справедливость? Или так, просто исполнитель?»

В любом случае Забродов вызывал острую неприязнь у Фитиля, хотя бы потому, что подорвал мощь его группировки, и Фитиль, в кои-то веки был озабочен вопросами пополнения личного состава и собственной безопасности. Ясно было, что Забродов не из тех, кто останавливается на достигнутом, да и его кто-то крышует, причем очень влиятельная структура, раз телевизионщики вчера выдали все произошедшее за банальную разборку что-то не поделивших между собой братков. «Может, его Сорокин крышует? Этот хитрый полкан все может сделать, за руку с тобой поздоровается, а в спину нож воткнет». Фитиль вспомнил, как Сорокин вызывал его к себе и допрашивал. Не то чтобы официально, а так, в качестве свидетеля, хотел разведать обстановку, а взамен обещал Фитилю сделать кое-какие преференции. В сознанку Фитиль не пошел, помолчал и сказал, что не в курсе. Сорокин, конечно же, шкурой чувствовал, что Фитиль замешан как-то, иначе и не вызывал бы, но доказать его причастность не мог, потому Фитиль включил дурака. Сорокин еще упирал на то, что Фитиль был связан с Мячиковым, по крайней мере знаком. А когда Фитиль отправил его куда надо, то Сорокин пообещал сгноить его за решеткой, когда накопает на него. В общем, ничего Фитиль не видел и не слышал, ну а Сорокин пусть роет, это его профессия, за это он бабки получает.

В последние дни Фитиль спал совсем мало, был на нервах, оттого что все пошло кувырком. Он пытался отсрочить гибель своей группировки, хотя понимал, что это невозможно, что лучшее, что ему остается, – это собрать манатки и поскорее свалить за границу, куда-нибудь подальше, чтобы ни пацаны, ни менты не прихватили. Менты-то еще ладно, а вот пацаны неминуемо начнут дербанить его владения. Со всех сторон начнут напирать, щенки пустоголовые, будут предлагать, давай, мол, Фитиль под нами ходи, трогать не будем, будешь нам отчислять помаленьку, и все хорошо будет. «Не дождетесь, гниды, – с ожесточением подумал Фитиль, и перед глазами всплыло лицо Монгола. Ох, попался бы он ему сейчас. Места живого бы не оставил! Бригадир хренов! Полбригады у него выкосили и самого подбили. А то, что его сдал Бекас, совсем не оправдание. Они должны были быть готовы ко всему, а вышли одни потери, как людские, так и материальные».

Фитиль то и дело засыпал за рулем и ничего не мог с этим поделать. Еле катился и больше всего ждал, когда домой доберется, там выпьет чего покрепче, спать завалится, как медведь в берлоге, и пропади оно все пропадом. Благо ехать оставалось совсем недолго. Борясь со сном, Фитиль включил шансон и закурил сигарету, боясь, не без оснований, что последние метры может и не доехать, – такое чувство, словно коньяк какой-то левый был. «Может, Кекс в сговоре с пацанами? – в какой-то момент подумал Фитиль, твердо верящий в то, что, чтобы преуспеть и выжить в его нелегком деле, надо подозревать всех, даже тех, кому доверяешь. – Нет. Такого не может быть. Если отрава, я бы уже давно скопытился. Это просто мертвецкая усталость и общий ход дел, да и нервы еще. Если этот молодчик докопается до своего, то все, Фитиль, можешь считать, что ты в разработке у ментовских. Лялькин подвязки имеет неплохие, с мэром вместе хавает и в сауну ходит, а Мячиков для них лишь пешка, что-то вроде чистильщика, которому они самую грязную работу дают, чтобы на них компромата не было. А я тогда кем для них прихожусь, если Мячиков – чистильщик? – неожиданно задумался Фитиль. – Гробовщик, что ли? Да и тогда этот Мячиков сильно перетрухнул, Лялькин, наверное, сказал ему пару ласковых, могилой пригрозил. Ну, а что в итоге? Дружок появился, да еще не какой-то музейщик, любитель искусства, а из ГРУ; если бы сразу знал, может, и отказался бы Тихого гасить. Иногда лучше сохранить репутацию, чем бабло получить».

Заехав во двор, Фитиль осторожно припарковался. Вылез из «лэндкрузера» и, закурив, зашел в подъезд. Жил он на первом этаже, чтобы в случае чего можно было через окно выпрыгнуть, если менты брать придут. Но и те тоже хитрые, обязательно под окно человека поставят. Так что это сомнительное преимущество, но, по крайней мере, в худшем случае, как верил Фитиль, это сомнительное преимущество может стать настоящей удачей.

Фитиль, еще когда уезжал, видел, что лампочка на лестничной площадке перегорела, но ее никто так и не взялся заменить. Фитиль подумал, что все только и надеются на того, кто первым бабки из кармана достанет. Придется ему, Фитилю, криминальному авторитету, поменять лампочку, раз соседи не желают тратить свои денежки. Фитиль увидел на лестничной площадке распластанное тело какого-то здорового мужика, лежавшего так, как будто он хорошенько гульнул, только вот домой сил дойти не хватило. В подтверждение этой версии из кармана куртки выглядывала бутылка водки. Такое хамство, да еще перед дверью собственной квартиры, Фитиль терпеть не собирался. Он недружелюбно пнул спящего мужика ногой в бок.

– Эй, ты! Хватит разлеживаться, мудак! Нажрался, так иди домой и проспись.

Но мужик в ответ промычал что-то невнятное, наверно означавшее на его языке «иди ты куда подальше и не мешай мне спать». Фитиль не терпел таких мужиков.

– Поднимайся, урод, и вали отсюда, пока я добрый, – приказал Фитиль и подкрепил свое приказание ударом потяжелее, пнув мужика ногой все в тот же многострадальный бок.

Мужик лежал не шевелясь, словно совсем не чувствовал удара.

– Ну все, мудак, достал ты меня! Больше повторять не буду, – злобно процедил Фитиль и собрался было уже выхватить пушку, как мертвецки пьяный мужик, вдруг ловко переменив положение, ухватил его за ноги и потянул так резко, что Фитиль, не удержав равновесия, бахнулся башкой о пол, да так сильно, что отключился.

Он очнулся у себя дома, связанным, лежа на собственной кровати, с раскалывающейся от боли башкой. Во мраке расхаживал незнакомый мужик, который к тому же совсем протрезвел.

– Наконец-то вы очнулись, многоуважаемый Фитиль, – усмехнулся он, останавливаясь напротив кровати Фитиля. – Признаюсь откровенно, я давно ждал нашей встречи, хотя бы потому, что нам многое, очень многое предстоит обсудить.

– Мне с тобой обсуждать нечего, – сухо отрезал Фитиль, чувствуя себя до крайности разбитым и озлобленным, оттого что так глупо попался. – Кто ты такой вообще и че тебе от меня надо? Ты в курсах на кого залупаешься? Не надорвешься?

– Зря ты такой ершистый, Фитиль. Надо с людьми хорошо разговаривать, они же могут и обидеться. А в твоем положении, Фитиль, надо внимательно следить за своей речью. Ничего не поделаешь, что встретиться получилось только при таких, увы, неприятных обстоятельствах. Я подозреваю, что иначе мы бы с тобой так и не увиделись.

Фитиль тщетно пытался разглядеть мужика. Окна были закрыты шторами, ни капли света не проникало в комнату, и потому, как Фитиль ни силился, разглядеть его не мог, разве что чувствовал к незнакомцу животную ненависть.

– Вышло как нехорошо. Темно в подъезде. Свет не горит. Ты разве не знаешь, что хулиганы выкручивают лампочки для того, чтобы нападать на людей?

– Че те надо?

– Как что? А ты не догадываешься? Ах да! Извини, я переборщил чуток. Но, увы, другого выхода не было. Я практически уверен в том, что ты не захотел бы меня пригласить к себе в гости на чашечку кофе. Как у тебя, Фитиль, дела? Как Кекс с Монголом поживают? Все хорошо у них?

«Вот падла! – выругался про себя Фитиль. – Это же Забродов собственной персоной! Как он меня выследил? Кто сдал? Может, Кекс решил на попятную с законом пойти и честным человеком стать? Или Черкиз?»

– А ты че спрашиваешь? Че, думаешь, я всю московскую братву поименно знаю? – огрызнулся Фитиль, решивший не раскрывать карты. Ясное дело, больше всего на свете Забродов хочет получить от него информацию, именно за ней он и явился.

– Ты уж извини меня, Фитиль, но совсем ты какой-то некультурный. Неужели тебя мама не воспитывала и ты не ходил в садик и школу?

– Мать ты мою не трожь, падла! – грубо одернул его Фитиль и добавил: – Говори, че надо. Если валить пришел, то вали. Мне твой гнилой базар ни к чему.

– Гнилой базар, говоришь? – живо откликнулся Илларион. – Нет, ты ошибаешься Фитиль. Базар совсем не гнилой и тебя касается в первую очередь. Раз ты не любишь долго разговаривать, то я буду лаконичен. Вопрос номер один. На кого ты работаешь, Фитиль? И сразу же вопрос номер два, чтобы ты все увязал в красивый и развернутый ответ. Зачем ты завалил Тихого? Я никуда не тороплюсь. Можешь подумать. Пяти минут тебе будет вполне достаточно.

– Какого хрена я должен тебе что-то рассказывать? – тут же возразил Фитиль. – И я не в курсах. На твои вопросы мне ответить нечего.

– Что ж, – вздохнул Забродов, словно и предвидел, что Фитиль откажется от сотрудничества. – Придется отучить тебя от излишней застенчивости. Не хочешь так говорить – заставим по-другому. Патроны я просто так не расходую, так что на легкую смерть можешь не надеяться. Есть и другие варианты. Например, посадить тебя на иглу. Или без воды подержать с недельку. Извини, я знаю, что это очень негуманно, но ничего не могу поделать. Моей фантазии хватит, чтобы воспользоваться богатой практикой гестапо, только я думаю, надо ли это. Неужели ты никогда не задумывался, что рано или поздно твоя карьера закончится? А она бы, Фитиль, еще продолжалась, только ты не туда полез. Ошибочку сделал.

– Не тебе учить меня, мудила! И своими пытками меня не стращай, бывалый я! Так и откину копыта молча!

– Эх, ты! – Илларион словно расстроился. – Идиотом будешь. Ни за что пропадешь. А варианты есть.

– Это ты мне в тюрягу предлагаешь на пожизненное?

– А что? Это идея! У тебя будет достаточно времени, чтобы подумать и оценить свое поведение. Только, Фитиль, я сильно сомневаюсь в том, что ты там долго протянешь. Не любят тебя твои конкуренты, и это у вас взаимно. Я надеюсь, ты понял, что это наша с тобой первая и последняя встреча и от тебя зависит результат. А насчет пыток – не зарекайся. Монгол, говорят, очень любил их использовать.

– Не тяни, Забродов! Кончай меня быстрей!

– Ого! – словно удивился Илларион. – Это ты меня из чистого уважения решил по фамилии назвать или так с языка сорвалось? Не ожидал, не ожидал. А пришить тебя я всегда успею. Только я не за этим пришел. Ответь на мои вопросы и останешься жить. Посидеть, правда, придется, но не пожизненное, а если еще подсобишь, то будь уверен, десятки не оттянешь, как выйдешь и будешь вести тихую жизнь честного гражданина. Ну, так как ты решил, Фитиль? Выбирать тебе. Или содранный скальп и иголки под ногтями, или жизнь? Честно признаюсь, что я и сам не любитель пыток, но чего только не сделаешь ради друга.

– А где гарантии, что ты не пришьешь меня после того, как я тебе все расскажу, или не кинешь позже? А? – мрачно усмехнулся Фитиль.

– Гарантий тебе, Фитиль, никто не сможет дать. Я могу дать тебе только свое честное слово. Свои обещания я держу, и в этом ты бы смог убедиться, если бы видел здесь Бекаса. Только вот Монгол не поддержал моей инициативы. Я догадываюсь, отчего ты так со мной недружелюбен, но твои ребятки сами виноваты. Зачем было ввязывать сюда женщину? Да и ко мне домой еще приперлись. Это уже крайняя степень бескультурья! Пришлось мне их и повоспитывать немножко. Жаль только, с Монголом я так и не познакомился. Он мне машину испоганил. Но это все мелочи. Ты сам знаешь, что меня интересует.

Фитиль молчал и пытался прикинуть свои шансы, которые, честно говоря, были где-то у нуля. Конечно, если руководствоваться только личной неприязнью по отношению к Забродову, то можно считать, что песенка его спета и жизнь уже закончена. Этот псих не шутит и спокойно прибьет его здесь в квартире. Но если рассуждать здраво, то почему главные виновники, Мячиков и его шеф, находятся в стороне, когда за все отвечает Фитиль? Почему бы не предоставить возможность им попасть под раздачу? Забродов – парень серьезный, если смог безнаказанно позволить себе такие выходки, как в Торбеево. Отсюда напрашивается вывод: почему бы крыша Забродова не могла крышевать его, Фитиля, и спасти от расправы?

– Забродов, кто тебя крышует?

– Совсем нечестно задавать вопросы, когда ты еще не ответил на мои. Отвечай, Фитиль, и я обещаю, что ты будешь дышать воздухом и радоваться жизни.

Тут у Забродова зазвонил телефон. «Ого, – удивился Илларион, глядя на дисплей телефона. – Глазам своим не верю! Сам Сорокин мне ночью звонит. Наверное, что-то срочное, или, может, он просто в отместку звонит, думает, что я сейчас с женщиной или сплю».

– Да, я слушаю тебя. Что-то новенькое появилось?

– Но я же не ты, чтобы из-за какой-нибудь мелочи звонить в три часа ночи! – с иронией заметил Сорокин. – У меня есть кое-что важное…

– Извини, что перебиваю, но я спрошу первым, чтобы не забыть. Я ездил в редакцию газеты «Все о строительстве» и искал там одного журналиста. Его фамилия – Охотников. Увы, выяснилось, что он числится без вести пропавшим. Я с тобой хотел проконсультироваться по данному поводу.

– Что касается Охотникова, – Сорокин на мгновенье остановился, словно раздумывая, стоит ли продолжать разговор по телефону. – Забродов, может, мы лучше обсудим это при встрече, а не по телефону?

– Нет, Сорокин, давай лучше сейчас, – возразил Илларион, поглядывая на Фитиля. – Я думаю, что от нашего разговора зависит судьба одного товарища по кличке Фитиль.

– Ну, раз так, тогда другое дело. Получается очень захватывающий сюжет, хоть кино делай. Охотников имел контакты с Чубом. В университетские годы они были друзьями. Потом их пути-дорожки разошлись. До тех пор, пока Охотников не получил задание провести журналистское расследование. Обрисую в общих чертах. Компания якобы берется реставрировать дом, но вместо него строит новодел. И в результате двойной документации образуются некоторые излишки средств, которые не совсем порядочные граждане распихивают по своим карманам. Так вот, Охотников взялся за разоблачение этих махинаторов и собирался написать статью в газету…

– Ну и какое отношение имеет Чуб к этой истории? Друзья они, и что дальше? Мы с тобой тоже вроде как друзья…

– Ты, еще не дослушав, начинаешь перебивать. Сам же ждал от меня помощи. А теперь горит тебе в одном месте, – возмутился Сорокин и замолчал, как будто передумал рассказывать дальше. Когда же это молчание достигло своего апогея, он продолжил: – Чуб работает, точнее, работал в одной риелторской компании, «МосРиэлт». Это дочерняя структура холдинга «Новый век». «МосРиэлт» занимается реализацией недвижимости, которую строит «Новый век».

– А этот холдинг, как я понимаю, и занимается такими махинациями, – не удержался Забродов.

– Абсолютно верно. Кстати, как удалось установить следствию, Чуб и Охотников пропали в один и тот же день. Встретились для чего-то в Ботаническом саду при МГУ. Как ты думаешь, Забродов, для чего они встретились? Прояви смекалку.

– Само собой понятно, что не просто так, – проворчал Илларион, не любивший, когда Сорокин говорил загадками, хотя он сам частенько не брезговал таким способом подачи информации.

– Как я предполагаю, Охотников хотел получить от Чуба какие-то доказательства темных делишек «Нового века». Яснее ясного, что у Чуба было достаточно возможностей получить интересующую Охотникова информацию. Примерно в то же время, в том же саду одному парнишке раскроили череп бутылкой из-под водки, он, кстати, так и умер в больничке, не приходя в сознание. А жаль. Впоследствии его личность была установлена. Дважды судимый Дмитрий Бутов, член группировки Монгола. Интересная вырисовывается картина, правда? Там же были обнаружены два трупа. Тоже из группировки Монгола. Свидетели в один голос твердили, что стрелял Чуб. Примерно через день Чуба находят с простреленной головой в машине своего шефа Мячикова, гендиректора «МосРиэлта». Экспертизой было установлено, что в машине находился еще один человек, предположительно женщина. Но дальше этого дело так и не пошло. Мне кажется, этот свидетель мог бы кое-что рассказать. Дальше – больше, Забродов. Охотников без вести пропавший, Чуб застрелен. А через три недели неожиданное самоубийство Тихого.

– Извини, что перебиваю. Почему я тебя об Охотникове спрашивал. Да все дело в том, что он имел какие-то дела с Тихим.

– Вот как? – удивился Сорокин и обиженно прибавил: – Интересно, как тебе удается, Забродов, вызывать людей на откровенность. Почему-то, когда я вел это дело, никто и слова мне не сказал об этом.

– Ничего не поделаешь, Сорокин, есть у меня определенные навыки, да и знаешь, тут скорее срабатывает другой фактор. Я как друг Тихого приходил, а ты как следователь. Сам понимаешь, разница очень большая. Вот и умалчивают из-за банальной боязни ошибиться.

– Логично, Забродов. То, что ты мне сказал сейчас, лишь только подтверждает мои предположения о том, что все эти три убийства (я уверен, что и Охотников – труп) взаимосвязаны. Фитиль и подручные всего лишь марионетки, которыми управляют очень влиятельные люди. Ты в курсе, что холдинг «Новый век» взялся за «Хамовники»? Тихий активно высказывал свою гражданскую позицию по этому вопросу…

– Тихий без этой усадьбы не представлял своей жизни. Выходит, что, никого не трогая, он стал значительной помехой, и только потому, что отстаивал свои права.

– Именно так. Была инициирована проверка «Нового века». Она не обнаружила никаких нарушений. С точки зрения закона все в полном порядке.

«Вот как все получается, – подумал Забродов, заметив про себя, что иногда аналитический ум Сорокина работает блестяще. – Теперь не так уж сложно и разобраться. Все эти факты, вместе взятые, образуют единое целое. И становится понятно, что Фитиль был обыкновенным посредником».

Илларион посмотрел на Фитиля, который лежал на кровати с закрытыми глазами и выглядел, мягко говоря, неважно. «Все-таки в его возрасте не дело ударяться затылком, – размышлял Забродов. – Однако ничего не поделаешь, ради него мне тоже пришлось разыграть целый спектакль, изображая из себя пьяного идиота. Как хорошо, что в такой ипостаси меня не видела Катя».

После разговора с Сорокиным Илларион уяснил для себя необходимые детали и понял однозначно, что в информации Фитиля он больше не нуждается, да и в нем самом тоже. Разве что можно полюбопытствовать, кто же все-таки убил Тихого?

– Вот видишь, Фитиль, – иронично заметил Забродов. – Теперь тебе ни мои гарантии не нужны, ни ты сам мне не нужен. Все, что мне надо было, я узнал. Ты, Фитиль, работаешь на шефа «МосРиэлта» и соответственно выполняешь поручения президента холдинга. И вот скажи мне, что теперь я должен с тобой делать? Подводить итоги твоей криминальной карьеры?

– Да делай что хочешь, – с досадой ответил Фитиль, который больше всего сейчас мечтал о скорейшем разрешении ситуации. Пусть Забродов его пристрелит. Все равно он прав, пора подводить итоги его карьеры, которая окончательно смазалась таким досадным убийством Тихого. – Не я валил Тихого. Я отдал приказ Кексу, тот должен быть в курсах. Можешь звякнуть своему Сорокину и сказать, что скоро прибывает партия наркоты. На Водниках можешь встречать. Там Черкиз будет и Кекс. Ты мою просьбу уважь, а я тебе все, что знаю, выложу. Хрен с тобой, мне уже все равно на тот свет отправляться. Не сегодня, так завтра ухлопают.

– Ну, говори, Фитиль. Уважу, если твоя просьба будет разумной.

– Оставь мне мой ствол. А если боишься, что в тебя пальну, – сам мне арбуз прострели. Тебе-то все равно, Забродов, крыша у тебя крутая.

– Оставлю, Фитиль, раз ты так решил, – ответил Илларион. Действительно для Фитиля эта жизнь, можно сказать, закончилась. Но ответственность за ее завершение Забродов брать на себя не хотел. Его жизнь, пускай сам и решает. А пистолет он ему оставит, не ему же отговаривать Фитиля от самоубийства, да и определенная ирония судьбы прослеживается. – Ну, говори, если есть что сказать.

На какое-то мгновение Забродову показалось, что он уже разговаривает с мертвецом, но он отогнал от себя это мистическое видение, не преминув посмеяться над собственной впечатлительностью. Быть может, в этом была виновата игра света, падавшего через щель между шторами.

– Ты верно базаришь. Мячиков заказал Тихого. И Чуба с Охотниковым тоже. Их пацаны Монгола завалили. Мячиков – пешка, гнилое фуфло. Всем запрягает Лялькин, президент холдинга. Через Мячикова я выполняю его задания. Слухи ходят, что у Лялькина есть какие-то завязки в мэрии. Это все, что мне известно.

– И на этом спасибо, – задумчиво ответил Забродов, понимая, что план его действий должен быть тщательно обдуман.

«Одно дело – стрелять бандитов, тут и Федоров, чуть что, отмажет, а другое – столкнуться с такой крупной структурой, как холдинг, – размышлял Забродов. – Кстати, вполне вероятно, что у Лялькина есть завязки в мэрии, раз махинации сходят с рук. И с точки зрения закона придраться не к чему. Другие компании давненько бы за такие грешки лишились лицензии. А с «Нового века» как с гуся вода. И выходит, что Тихий своей жизнью помешал заработать Лялькину и Мячикову энное количество зеленых бумажек. Вот поэтому они его и заказали. И теперь понятно, отчего Сорокин не разобрался, точнее, отчего ему не дали разобраться до конца. Оттого, что в таких делах замешаны интересы высших сфер и солидные деньги. Но почему все должны молчать?»

С этой-то несправедливостью Забродов не мог смириться, и, будь против него хоть весь мир, он все равно добьется своего.

Перед своим уходом он освободил Фитиля от пут и, ничего не сказав ему на прощание, вышел из квартиры. Уже во дворе он услышал сухой звук выстрела.

«Что ж, ничего не поделаешь, раз сам принял такое решение, – подумал Забродов. – Сорокин будет досадовать, что Фитиль так и ушел от него, не сев в тюрягу. Разве что его должно обнадежить сообщение по поводу наркотиков. Только вот как мне с Лялькиным и Мячиковым разобраться? Это не сошки, а акулы теневого бизнеса нашей столицы. Там с автоматом напролом не попрешь, никакой Федоров потом не отмажет. И если проанализировать и сопоставить все факты, то получается, что городская власть одобряет такие «реставрации», закрывая глаза на то, что такая «реставрация» уничтожает культурные ценности и неузнаваемо преображает город. Это то же самое, что заменить мой «бьюик» новым со всеми наворотами, но все равно эта машина будет для меня чужой. Так и город становится чужим. И Тихий не смог бы пережить, если бы «Хамовники» стали гордостью московских реставраторов и городской власти. Их, как это водится в наше время, обязательно опошлили бы развлекательными центрами, элитным жилым комплексом, а сам музей стал бы неким придатком к дому, вроде парикмахерской или магазина на первом этаже. И выходит так, что убийцы Тихого в глазах всей общественности и иностранных делегаций, туристов, газетчиков станут настоящими героями, а Аркадий останется в безвестности, циферкой в статистических отчетах, и о нем больше никто и не вспомнит».

Илларион сел в «форд эксплорер», на время позаимствованный у Кати, и подумал о том, что его машина все-таки лучше, только сейчас она будет целый месяц в автосервисе. Изверг Монгол постарался. Переднее сиденье залито кровью, боковые зеркала сколоты, поцарапан капот, разбита подвеска. Федоров сразу же посоветовал Забродову приобрести новое транспортное средство, не сознавая того немаловажного факта, что для Иллариона важна не столько машина, сколько связанные с нею воспоминания. Вот он и не мог привыкнуть к «форду эксплореру», к этой огромной махине, и управлял ею с некоторой осторожностью, бывшей не в его характере. Он делал это только потому, что обещал вернуть Кате машину в полной сохранности. Прогревая двигатель, Забродов набрал Сорокина, обрадовал его тем, что тот может взять партию с наркотой, и огорчил тем, что Фитиль пустил себе пулю в лоб. Сорокин тут же обрушился на него с упреками. Пожалуй, Илларион лишил Сорокина самого важного – сведения личных счетов с Фитилем. Коротко переговорив с Сорокиным и уклончиво сообщив ему о своих дальнейших планах, Забродов набрал генерала, предпочитая делать сразу три дела одновременно – курить, разговаривать и вести машину, – словно доказывая, что он ничем не хуже Юлия Цезаря, а даже лучше.

– Это Илларион…

– Если что-то важное, Забродов, обойдемся без телефонов. Ты сам знаешь, что тет-а-тет – это лучший разговор.

Через полчаса Илларион встретился с генералом Федоровым, который шел по заснеженной улице, как обыкновенный московский гражданин, без какой-либо охраны, с высоко поднятым воротником пальто и в кепке. Не знай его Забродов и встреть в таком виде в магазине, то принял бы за местного жителя.

– Ты что, новую машину себе купил? – первым делом спросил Федоров, осматривая салон.

– Нет, товарищ генерал. Взял на время в безвозмездное пользование. И если бы не Катя, то мне наверняка бы пришлось пользоваться услугами общественного транспорта.

– Халявщик ты, Забродов! С женщиной познакомился, так сразу же ее на полную катушку эксплуатируешь. Нет чтобы подарки дарить и говорить красивые слова, а ты переезжаешь к ней в квартиру и еще берешь ее машину. Для полного счастья не хватает только жить за ее счет.

– Не перебарщивайте, товарищ генерал, – искренне возмутился Илларион и подумал, что если бы Федоров не был генералом, то за такие слова он бы провел один-два болевых приема для пущей науки. – Она, кстати, очень порядочная, говорит, что ей от меня ничего не нужно, только бы я не ввязывался во все эти авантюры. Я не виноват в том, что Монгол совсем не умеет ездить.

– Да Монгол уже труп, Забродов! Вчера нашли убитым в собственной квартире.

– И Фитиль тоже труп, товарищ генерал, – машинально добавил Забродов и напрягся, так как Федоров смотрел на него с подозрением, как смотрел всякий раз, когда был уверен, что очередной труп – это дело рук Иллариона. – Вы не смотрите на меня так, товарищ генерал. Я к нему в гости только заглянул, а застрелился он самостоятельно. Без моей помощи.

– Без твоей помощи! У тебя все сами на тот свет отправляются! С твоим языком, Забродов, кого хочешь можно прибить! Знаю я твои методы психологической обработки!

– Это что же получается, товарищ генерал. Вы хотите сказать, что в ваших глазах Фитиль – невинная жертва моего произвола?

– Брось свои шуточки! Я такого не говорил! Это ты за меня сказал! – сердито парировал Федоров. – Я тебе уже сколько раз напоминал, чтобы ты действовал аккуратней.

– Попробовали бы вы сами, товарищ генерал, действовать аккуратно.

– Это ты на что намекаешь, Забродов? – нахмурился Федоров.

– Это я так, к слову, – поправился Илларион, видя, что Федоров не в духе. – Зато я все узнал, товарищ генерал.

– Ну, выкладывай, – смягчился генерал.

– Фитиль выполняет всю грязную работу за Мячикова и Лялькина. Последний готов всю Москву заново перестроить.

Илларион, не упуская ни малейших подробностей, изложил Федорову суть дела. Генерал Федоров размышлял и не торопился давать какие-либо указания.

– Да, Забродов, вляпался ты, так вляпался. По-другому и не скажешь. Раз начал, то теперь надо и заканчивать. Только действовать будем иначе.

– Это я понимаю, товарищ генерал. К таким людям, как Лялькин, нужен особый подход. Но я могу сработать деликатно.

– Знаю я твою деликатность, Забродов. Заранее предупреждаю: можешь рассчитывать на мою поддержку, если у тебя возникнут трудности с бандюками, хотя, как показывает практика, с ними ты справляешься легко и быстро, а вот, скажем, если ты решишь пришить этого Лялькина или Мячикова, то здесь, увы, я ничем помочь не смогу. Ты должен найти двойной пакет документации. Найдешь документы – докажешь преступную связь Лялькина с мэром нашего города. Нет документов – нет вины. Так что действуй. Странно только, как это фээсбэшники и менты ими не занялись?

– Вот вы и утрете им всем нос, и в очередной раз докажете, что ГРУ – организация серьезная.

– Дай-то бог, Забродов, чтобы не доказали обратное, – проворчал Федоров, выходя из машины. – Зная твой характер, можно рассчитывать на все что угодно.

Федоров поспешно пошел по улице, а Илларион закурил, задумчиво глядя ему вслед. Дельце было не из легких, но тем не менее клубок почти размотан, дело оставалось за малым – найти документы и доказать причастность Лялькина и Мячикова к убийству Тихого. «Что ж, – рассудил Илларион. – Если за убийство посадить их не получится, то за подделку документов и уклонение от уплаты налогов однозначно».

Включив левый поворот, Забродов плавно тронулся и, набирая ход, поехал по направлению к Малой Грузинской. День обещал быть трудным, но для начала требовалось восстановить силы.

Мячиков сидел в своем офисе и занимался будничными делами, то есть расписывался на документах, выслушивал отчеты сотрудников, сливал на них свое плохое настроение и чувствовал себя хуже некуда. Несколько дней назад такой серьезный человек, как Фитиль, отчего-то решил покончить со своей криминальной жизнью и застрелился в собственной квартире. После самоубийства Тихого газеты еще какое-то время покипели, но затихли, а уголовное дело, возбужденное Сорокиным, за отсутствием доказательств было закрыто, после чего Мячиков относительно успокоился. Абсолютного спокойствия у него не было, так как его жена продолжала встречаться с какими-то мужиками, несмотря на то что за подобные проступки Мячиков нещадно ее бил. Но это было мелкой неприятностью, которая не могла расстроить Мячикова основательно хотя бы потому, что он успешно выполнил поручение Лялькина и, отчитавшись перед боссом, мог вздохнуть спокойно: установка гранитного памятника пока не предвиделась. А то, что у Фитиля были какие-то проблемы, его совсем не волновало, да и та резня в Торбеево тоже не имела к нему никакого отношения. Обыкновенная разборка с бандитами. Он-то здесь при чем? А потом установилось какое-то подозрительное затишье; казалось, живи Мячиков да радуйся. Но после того как Фитиль застрелился, Мячиков не на шутку забеспокоился, восприняв самоубийство как намек на то, что он будет следующим. Мячиков, конечно, не мог точно знать, почему застрелился Фитиль, и волновался скорее всего на всякий случай, про запас, вдруг Фитиль перед смертью сдал его. Может быть, это просто передел сфер влияния в криминальном мире?

Мячиков работал с таким чувством, словно вот-вот что-то случится. Он нервно вздрагивал каждый раз, когда заходила секретарша и докладывала о посетителях. Даже по городу он ездил в бронированной «БМВ» и с усиленной охраной. Мячиков плохо владел собой и даже дома, окружив себя круглосуточной охраной, нервничал и взял в привычку не сидеть напротив окон. В последнее время его стала мучить мысль, что он уже заказан. Даже его кабинет охранялся, и Мячиков, прежде чем сесть в машину, проверял, нет ли там взрывного устройства, точнее, за этим смотрели его охранники. Кстати, он им тоже не доверял. У него даже под подушкой лежал пистолет. Ночью он часто вскрикивал и просыпался, выпивал несколько стаканов воды и, убеждаясь, что он дома и все в полном порядке, засыпал снова. Не высыпаясь, он стал раздражительным и придирался ко всем по мелочам, словом, налицо было типичное нервное расстройство.

Сегодня Мячиков никого не принимал и предупредил об этом секретаршу. Но когда постучали в дверь, он раздраженно вскинул глаза и собрался было накричать на нее за непослушание, но не сделал этого, потому что услышал имя посетителя.

– Григорий Константинович. К вам пришел Чуб Геннадий…

Мячиков тут же закашлялся, ничего не понимая.

– Какой Чуб? – растерянно пробормотал он, думая о том, что у него поехала крыша.

– Чуб Геннадий, – удивленно посмотрела на него секретарша. – Брат Евгения Чуба, который работал здесь раньше. Он хочет поговорить с вами лично. Говорит, что пришел по очень важному делу и нет времени, чтобы медлить.

Мячиков, наверное, упал бы в обморок, только помешала секретарша.

– Пусть заходит, – приказал Мячиков секретарше, стараясь сохранять беспечный вид, что удавалось ему с трудом. Все его тело, рыхлое и вялое, пробирала дрожь, лицо окаменело в смертельном испуге, а пальцы судорожно перебирали ручку.

«Что ему надо? – со страхом думал Мячиков. – Может, ему известно больше, чем мне? Может, он все пронюхал и хочет меня шантажировать?»

Через тридцать секунд в кабинет зашел седовласый человек крепкого телосложения, навскидку ему можно было дать лет пятьдесят, одет просто и скромно, но эта скромность и непритязательность в одежде компенсировалась его холодным и уверенным взглядом. Войдя, он так пристально взглянул на Мячикова, словно уже знал все, что тот ему скажет. Мячиков отвел глаза, чувствуя, что еще несколько встреч с таким человеком – и он, не выдержав напряжения, повторит подвиг Фитиля, если самоубийство можно назвать подвигом.

– Здравствуйте! Чем могу помочь? Чай, кофе, коньяк? – Мячиков пытался казаться радушным хозяином, хотя глазки его беспокойно бегали по сторонам и сам он так напрягся всем телом, словно собирался совершить отчаянный прыжок в окно.

– От рюмки хорошего коньяка я, пожалуй, не откажусь, – ответил посетитель и по-хозяйски уселся на стул, подвигая его к столу.

Мячиков поднялся и достал из шкафа бутылку греческого коньяка и две рюмки.

– Осторожно садитесь: вы забыли закрыть дверцы, – заметил незнакомец и едва заметно усмехнулся.

– Да, точно. Вы правы, – растерянно улыбнулся Мячиков и, закрыв дверцы шкафа, плеснул коньяку в рюмки. Руки его дрожали, и он переборщил, налив чуть ли не два полных бокала.

– Многовато будет, вам не кажется?

– Ну мне не жалко.

– Раз не жалко – это хорошо. Но давайте поговорим о деле.

– Да-да, – глотая слюну, промямлил Мячиков, отчаянно борясь с желанием плюнуть на все приличия и спрятаться от страха под стол. Этот взгляд буравил его, словно гвоздями прибивал к креслу, так, что Мячиков сидел не шелохнувшись.

– Во избежание лишнего недоверия и для откровенного разговора вы можете убедиться в том, что я действительно представляю спецслужбы – при этих словах, незнакомец достал удостоверение и, раскрыв его, подвинул Мячикову.

«Вот тебе и Чуб! Никакой он не брат! Он просто обманул меня! – промелькнуло в голове у Мячикова. – Только этого еще не хватало, чтобы мною заинтересовались в ФСБ».

– Вам знаком человек по кличке Фитиль? – задал свой вопрос незнакомец, не сводя глаз с лица Мячикова.

– Какой Фитиль? – удивился Мячиков. – Я не знаю никаких Фитилей!

– Да что вы! Как это вы его не знаете, когда столько лет работали с ним вместе! По моим агентурным сведениям, он способствовал благополучному разрешению некоторых ваших личных вопросов.

– Каких вопросов? Извините, я вас совсем не понимаю. Как вы можете утверждать, что ваш Фитиль для меня что-то сделал, если я его даже в лицо не знаю?

– Говорим-то мы с вами на одном и том же языке. А вы меня совсем не слышите, – словно расстроившись, вздохнул незнакомец. – Все-таки я надеюсь, мы достигнем с вами взаимопонимания, хотя бы потому, что я заинтересован в сотрудничестве с вами. Фитиль покончил жизнь самоубийством. Очень странно. Такая блестящая карьера – и вдруг все неожиданно оборвалось. Жаль, Григорий Константинович, что у вас такая короткая память на людей, которые сделали для вас так много.

– Я вас не понимаю, – нахмурился Мячиков. – Вы хотите меня в чем-то обвинить?

– Вас? Пока вас еще никто не обвиняет! Есть только кое-какие шероховатости. Ваш бывший сотрудник Евгений Чуб, ныне покойный, был обнаружен убитым в машине, зарегистрированной на ваше имя.

– Это еще ни о чем не говорит! Он просто угнал мою машину! И вообще я не обязан разговаривать с вами!

– Да? Что вы говорите! – незнакомец иронично улыбнулся. – Вас послушать, Григорий Константинович, так вы ангел во плоти. А то, что Чуб был убран по вашему заказу, вам тоже неизвестно? Фитиль, увы, погиб, но кое-что за собой оставил.

– Бред! – решительно опроверг его высказывание Мячиков, чувствуя, как холодеют руки и ноги и начинает подергиваться левое веко. – Это бред чьей-то воспаленной фантазии.

– Бред, говорите? У нас имеются другие показания. Люди из группировки Фитиля свидетельствовали против вас, и, кстати, я не знаю почему, но ваша персона вызывает у них сильную неприязнь. Наверное, им есть за что вас ненавидеть? Был еще такой замечательный журналист Охотников, точнее, он мог бы стать замечательным журналистом, теперь он официально без вести пропавший. Но как я подозреваю, он убит по вашему приказанию. И самое интересное, что пропал он за день до убийства Чуба. Может, это всего лишь случайное совпадение, которых так много бывает в нашей жизни?

Мячиков молчал, не в силах сказать ни слова. Он слишком опасался этого типа и, взмокнув от страха, думал, как бы спасти свою шкуру.

– По этому поводу у нас тоже есть показания. Кстати, Чуб в день своей смерти находился рядом с вашей женой. Только она каким-то чудом выжила. Вам не кажется это странным? Да, но это все мелочи, по сравнению с тем, что произошло с Тихим Аркадием Николаевичем. Жил себе человек, жил, а потом вдруг ни с того ни с сего повесился в своей квартире. Какой-то злой рок преследует вашу компанию, Григорий Константинович. Посудите сами: Чуб работал на вас, Охотников собирался написать статью о вашей компании и холдинге «Новый век», Тихий отчего-то решил покончить свою жизнь самоубийством после того, как «Новый век» взялся за музей-усадьбу «Хамовники». Полтергейст какой-то, правда? Я-то не верю в чудеса. А вы?

Мячиков залпом выпил коньяк. Он не видел смысла таиться дальше, слишком уверенно рассказывал этот тип, для того чтобы просто блефовать.

– Вы, наверное, в курсе, что наш Уголовный кодекс не чтит заказчиков убийств? Да и экономические преступления как-то не поощряются. У вас заманчивое будущее, Григорий Константинович.

– Чего вы от меня хотите? – истерично завопил Мячиков, не выдержав прессинга.

– Только правды, правды и еще раз правды. Я, кажется, говорил вам о сотрудничестве. Так вот: мне необходима информация о вашем шефе. Это во-первых. Во-вторых, мне необходимы документики, в соответствии с которыми он стряпает свои грязные делишки. И в-третьих, вы чистосердечно признаетесь в нарушении закона и поспособствуете раскрытию совершенных вами преступлений, в результате чего получаете минимальный срок и условно-досрочное освобождение. Согласитесь, это достаточно неплохой вариант. Несколько убийств и экономические махинации могут упечь вас за решетку до конца жизни. За себя вы можете не беспокоиться, мы научим вас, что необходимо говорить следствию. Я не тороплю вас. Вы можете подумать, хоть, откровенно говоря, выбора, как такового, у вас нет.

Мячиков судорожно рыскал взглядом по сторонам, словно искал мгновенного спасения. Но оно не приходило. Лялькин мог наказать его смертью за разбалтывание секретов, но, с другой стороны, его шеф не всесильный и вряд ли справится с ФСБ. Да и не проще ли все перебросить на него, а самому выйти сухим из воды?

– Сколько лет дадите? – Мячиков сделал свой выбор, ощущая некоторое облегчение, словно теперь ему предстояло избавиться от тяжелой ноши, которая на протяжении многих лет не давала ему жить спокойно.

– Три года без конфискации имущества. Год отсидите – и выйдете. Как все будет оформлено – это технические вопросы, их мы обговорим с вами позже.

– Не выйдет у вас ничего, – криво усмехнулся Мячиков. – Ни черта не выйдет! Лялькин как скала, его с места не сдвинешь. У него подвязки есть в мэрии. Его покрывает Казак. Думаете так просто его возьмете?

– Это уже наши проблемы. Вы мне лучше скажите, где хранятся документы на «Хамовники» и другие объекты?

– У Лялькина. Но где именно он их хранит, я не знаю. На такие темы мы с ним никогда не разговариваем.

– Тогда ваша задача узнать, где хранятся эти документы, и доложить мне об этом. Помните, что от этого зависит ваша судьба. Насчет тюрьмы не волнуйтесь, сидеть вы будете в отдельной камере, в комфортных условиях и будете изолированы от остальных заключенных.

– В настоящее время вы можете поручиться за мою личную безопасность?

– Естественно. А теперь слушайте меня внимательно. Больше здесь мы с вами встречаться не будем. Как появится информация, наберете вот этот номер. С домашнего и мобильного телефона не звонить. Лучше всего телефон-автомат. Никаких намеков во время разговора. Когда дозвонитесь, спросите насчет покупки недвижимости за рубежом! Когда вас спросят, где именно вы хотите приобрести недвижимость, то вы ответите, что в Испании. Стоимость особняка не дороже трех миллионов евро. Вам предложат несколько вариантов и скажут, что лучше будет, если вы приедете в офис и посмотрите фотографии. Вам скажут, куда подъехать. Все понятно?

Мячиков судорожно сглотнул. Все было ясно и без слов, только для него оставался невыясненным один немаловажный вопрос.

– А как насчет моей охраны? Когда вы сможете мне ее обеспечить? – первый раз поднявшись за время разговора, Мячиков заходил по кабинету. Он нервничал так, словно должен был через каких-то пять минут стоять на эшафоте.

– Охрана вам будет обеспечена сегодня же. Насчет этого не беспокойтесь. Помните, что от вас зависит, каким будет ваше будущее. Сдадите Лялькина с потрохами – и будет все хорошо. До встречи!

Лялькин сидел в своем офисе и слушал аудиозапись. Для пущей безопасности кабинет предварительно был проверен спецами на наличие жучков, после чего Григорий Валерьевич, словно решив не отставать от современной молодежи, вставил в уши наушники и внимательно вслушивался в каждое слово.

«Так я и думал. Эх, ты, Мячиков. Шкура продажная. Из грязи я тебя вытащил, гниду. Всем, чем мог, помогал. А ты оказался продажной проститукой. Тебя на понт взяли, а ты думаешь, что очко свое спасаешь. Лялькина сдашь, и тебе хорошо будет. А так не бывает, дружочек, за все ответ надо держать. Вот мы тебя сейчас и рассчитаем. Нечего залупаться, каждый свое место должен знать. Но кто же тот второй? Мячикова он берет на понт, но сам накопал прилично. Ишь ты, волчара, фээсбэшник сраный, выслужиться решил. Думаешь меня скинуть? Не выйдет у тебя ни хрена!» – на лице Лялькина появилась презрительная усмешка.

Сколько таких активистов было, и где они сейчас? То-то же. Кто спился, кто в тюряге гниет, кто в психушке мается, кто в земле лежит, но никто не смог скинуть его, Лялькина. И не сделают ничего, потому что нет ничего сильнее симбиоза власти, криминала и бизнеса. Друг друга покрывают, и всем выгодно, чтобы Лялькин такими делами заправлял и весь город перестраивал. Бабло приличное идет. Хочешь не хочешь, а на реставрацию и материалы специальные требуются, да и работа деликатная, долгая, вот и счет в итоге приличный, а если новодел делать, оно проще выходит. Снес под ноль и строй точно такое же здание, внешне и внутри похожее, но совсем новое. И дешевле, и быстрей, а счет выставляй городскому бюджету по реставрационной стоимости. Излишками, понятное дело, надо делиться. Но и барыш приличный. Очень даже. На всех хватит. Шавке по куску бросить, а себе и мэру пополам.

«Что за фээсбэшник? Не нравится он мне совсем. Надо бы узнать, откуда ноги растут, – размышлял Лялькин. – А с Мячиковым надо скорей вопрос решать. Еще до того, как он успеет что-нибудь вякнуть. Надо ему ложную информацию подбросить. Или лучше отвезти за город, взять телефончик и позвонить. Договориться о встрече, а там и мочкануть их всех разом. Братков нанять каких-нибудь; даже если и спецслужбы, пускай сами расхлебывают. Чуть что – Казак прикроет, менты по его части».

Прослушав аудиозапись несколько раз, Лялькин подумал о том, что предусмотрительность часто выручает. Вот, скажем, не догадался бы он поставить жучок в кабинете Мячикова – и ничего бы не узнал, а потом взяли бы его с поличным. Информационная эпоха, ничего не попишешь: кто владеет информацией, тот и выигрывает. Лялькин поднялся с кресла и, медленно расхаживая по просторному кабинету, задумчиво смотрел в окно, глядя на вечернюю Москву. Какое-то время думал, несколько раз потянулся, после чего вернулся к столу и снял трубку телефона. Быстро набрал комбинацию цифр, которая часто выручала его в самых, так сказать, неприятных ситуациях.

– Соедините с Леонидом Петровичем. Скажите, что Лялькин Григорий Валерьевич беспокоит.

Буквально секунд через пять на проводе послышалось покашливание Казака. Для Лялькина он всегда был незанят, ну разве что иногда, когда важное совещание или отчитаться надо перед министром, побывать на строящихся объектах.

– Да, Григорий Валерьевич. Рад вас слышать. Чем порадуете? Какие хорошие новости сообщите?

– Есть чем порадовать, Леонид Петрович, – сдержанно ответил Лялькин. – Я хотел проконсультироваться с вами по некоторым вопросам.

– Хорошо. Я как раз сегодня вечером свободен. Приезжайте.

Больше не было сказано ничего, потому что Лялькин и Казак негласно приняли этот кодекс безопасности. Нечего по телефону трепаться, тысячи завистников только и ждут, когда кто-то из них бросит неосторожное слово, чтобы завтра их можно было обвинить в протекционизме и коррупции, потому «приезжайте» означало, что Лялькин не едет в мэрию, а встречается с Казаком в его загородном особняке.

Лялькин едва заметным кивком попрощался с секретаршей и вышел из приемной в залитый ярким светом коридор, миновал несколько дверей и, вместо того чтобы воспользоваться лифтом, пешком спустился по лестнице. Не каждый мог так быстро спуститься с седьмого этажа, как Лялькин. Здоровье было просто великолепным, он его поддерживал тем, что два раза в году отправлялся на отдых и раз-два в неделю, в зависимости от настроения и общего самочувствия, развлекался со своей «секретуткой» в гостинице, предварительно объяснив жене, что задерживается на работе.

Где бы он ни проходил, с ним все здоровались, приветствовали его, он же в ответ едва заметно кивал, словно делал одолжение, или не кивал вовсе, если с ним здоровались люди уж больно низкого ранга. «Со всеми уборщицами не наздороваешься», – любил повторять Лялькин. Своим рукопожатием Лялькин удостаивал в городе немногих – мэра Казака, начальника городского управления внутренних дел, крупных бизнесменов его калибра, министров и особо важных гостей, ну еще и президента. На этом список заканчивался.

Из бизнес-центра Лялькин уже вышел с охраной. На входе ждали три машины: один «мерседес» представительского класса и два джипа той же марки. Лялькин приказал шоферу ехать на Рублевско-Успенское шоссе. Тот, вышколенный Лялькиным, не задавал никаких лишних вопросов. К вечеру Лялькин уставал от всех этих дрязг. Работа нелегкая, хлопотная, возникают иногда такие непредвиденные ситуации, когда те, кто раньше был в твоей команде, теперь для тебя враги, которых необходимо уничтожить. Лялькин волей-неволей думал о Мячикове и о том, сколько тот накосячил за последнее время. Он как будто составлял для себя список преступлений Мячикова, чтобы можно было с чистой совестью отправить его в расход. Угрызений совести Лялькин обыкновенно не испытывал, потому и о Мячикове он теперь думал в прошлом времени. «Должен был знать свое место, – размышлял Лялькин. – Обнаглел за последнее время. Решил сунуться выше. Я тебе, Мячиков, дал шанс, но ты им не воспользовался. Ты мог мне все рассказать. Но ты не звонил. Целый день не звонил, а значит, принял свое решение. Как дешево продался! Предложили три года отсидки с условно-досрочным и без конфискации, он и согласился с радостью! Сам паскуда напросился».

По шоссе ехали не быстро и не медленно, с постоянной скоростью. Стемнело. Кавалькада из трех машин наконец сбавила ход, въезжая в Жуковку. Остановились у роскошного особняка. Распахнутые ворота открывали вид на аллею, обсаженную по бокам кленами, листья с которых давно опали. Фасад дома был украшен огромными колоннами, да и вообще особняк Казака считался одним из самых лучших в Подмосковье. «Еще бы, – с ухмылкой подумал Лялькин, глядя на эти высоченные колонны. – Не дом, а музей. Было бы удивительно, если бы Казак предпочел жить в обыкновенной квартире. С таким особняком ему можно и не расстраиваться, что законодательство запрещает заниматься предпринимательской деятельностью. Да и зачем ему эта деятельность, если есть я? От него всего-то и требуется разрулить трудную ситуацию да проставить подписи на нужных документах. А все остальное уже за мной».

Леонид Петрович стремительно подошел к машине. На лице его было что-то вроде радостной улыбки, как будто бы он встречал своего закадычного друга, хотя по жизни его и Лялькина связывало только общее дело, да и не в их положении заводят новых друзей. Такая дружба может быть опасной, да и очевидно, что новоявленные «друзья» просто хотят урвать свой куш или решить какую-нибудь проблему.

– Григорий Валерьевич! Рад вас видеть! Очень рад! Как самочувствие, настроение? – Леонид Петрович крепко пожал руку Лялькина, так, что тот слегка поморщился.

– Спасибо, самочувствие хорошее. А вот настроение, если говорить откровенно, не очень, могло бы быть и лучше.

– Как так? – уже тише спросил Леонид Петрович, махнув рукой, чтобы машины загнали в гараж. – Кто это вам его испортил?

– Паршивая овца завелась, – ответил Лялькин, делая скорбное лицо, будто бы переживал об этом целый день.

– Ай-яй-яй, – посетовал Казак, пропуская гостя вперед, в прихожую. – Кто же это такой?

– Мячиков, гендиректор «МосРиэлта».

– Наворовался, что ли, падаль? – с укоризной заметил Казак, когда они остались одни. – Так не расстраивайтесь, Григорий Валерьевич, засадим его надолго или…

– Вот-вот, – мрачно покачал головой Лялькин. – Надо его вообще убрать. Он хуже падали, Леонид Петрович. Залупаться стал, решил слить нас с тобой фээсбэшникам.

При этих словах Казак напрягся, словно охотник, завидевший перед собой дичь. Глаза его заблестели.

– Это кем он себя возомнил?! Решил повоспитывать нас?

Они сидели перед камином в креслах-качалках с кружкой горячего глинтвейна в руках. Со стороны они походили на мирных стариков, говорящих о давно прошедших годах и шальной молодости, но знал бы кто-то из журналистов или отъявленных шантажистов, о чем они говорят, наверное, жизни бы не пожалел, чтобы записать их разговорчик на диктофон. Но Казак организовал такую охрану, что и мышь не проскочила бы. Охранники вышколенные, принимавшие участие в боевых действиях, офицерская элита. Система безопасности, сенсорные датчики, видеозапись. Проникнуть сюда можно было разве что по приглашению или в соответствии с санкцией прокурора, причем последний вариант был нереальным, учитывая то, какие рычаги влияния имел Казак в городе.

– Его и завербовали уже. Продался гад с потрохами. Я ждал, что сознается, но он до сих пор молчит.

– Он знает, где вы храните документы?

– Конечно же нет! Такой информацией владеете только вы и я.

– Это хорошо, Григорий Валерьевич. Как бы нам не запачкаться с вами в этой истории. В любом случае мерзавца надо утихомирить.

– С Мячиковым все понятно, а вот что со вторым делать? Как бы ФСБ нами не занялась, – с тревогой сказал Лялькин.

– Не говорите глупостей, – возразил Казак. – Сколько лет мы работаем вместе, и все в порядке. Что нам ФСБ? Пусть делают что хотят. А мы, Григорий Валерьевич, будем дальше заниматься своими делами.

– Если бы так. Последнее время газетчики только и делают, что пишут о нашей компании. Совсем озверели.

– Бросьте нервничать, Григорий Валерьевич! Ничего страшного не произошло. Ликвидируем возмутителя спокойствия, и будет полный порядок. А о ФСБ можете не думать. Это как страшилка для взрослых. Давайте лучше в русский бильярд сыграем и пройдемся потом, свежим воздухом подышим. Это хорошо, что вы ко мне сегодня заглянули.

«Смотри, как бы боком нам все это не вышло, – с неодобрением подумал Лялькин. – Что-то в последнее время дела вовсе плохи стали. Одни сплошные проблемы, проверки. Как сглазил кто-то. Только я не баба, чтобы верить в такую чушь. Вначале Фитиль напортачил, потом его ребят перестреляли, он застрелился, теперь Мячиков скурвился. Это они так дружно сходят с ума? Или кто-то ведет целенаправленную охоту? Конечно, Казак хорошо устроился, крепко на ногах стоит. При случае может и от моих услуг отказаться. Подумаешь, арестуют или еще что-то со мной случится – назначат нового президента холдинга. И с ним Казак будет проворачивать свои дела так же, как и со мной. Он от любого может избавиться. В руках у него власть, а если есть власть – значит, владеешь всем, чем только хочешь».

– Спасибо, Леонид Петрович, за предложение, только мне уже пора ехать. Намаялся я что-то сегодня. Устал. В другой раз как-нибудь с удовольствием загляну к вам.

– Ну, не буду уговаривать, Григорий Валерьевич. Раз устали – воля ваша. Гостям всегда рад, – радушно улыбался Казак и, проводив Лялькина до порога, остановил того на секунду и напомнил: – Держите меня в курсе. Можете считать, что у вас есть полная свобода действий. Вопросы законности я беру на себя.

Лялькин кивнул, не чувствуя удовлетворения, потому что ему, как всегда, придется заниматься самым трудным. Казак, чуть что, его прикроет, все пригладит да залижет, переключит внимание общественности на другие проблемы, только это все на словах, а Казак ушлый и хитрый, всегда действует в своих интересах, и то, что он говорит и обещает, еще не значит, что так и будет на самом деле. Крайним вполне может оказаться Лялькин.

Лялькин, напоследок приветливо помахав рукой Казаку, заметно нервничал и, садясь в машину, больно ушиб голову. «И с кем мне теперь связь держать, раз Фитиль к праотцам отправился? Хитрая гнида Казак, на себя не берет ответственность, хочет, чтобы я с криминалом якшался, знает же гад, что выхода другого у меня нет, а сам еще на меня компромат сделает и этим же газетчикам материал подбросит. Сам-то сухим из воды выйдет. Прокуроры, менты с ним будут заодно. А я временщик. Меня сдаст, а сам в сторонке останется. Не захочет, чтобы его особняк конфисковывали. Да и кто согласится идти в тюрягу на склоне лет и терять все то, что было нажито всеми правдами-неправдами, – Лялькин всю дорогу обдумывал всевозможные варианты решения возникшей проблемы, но выходило так, что каждый из этих вариантов мог быть для него опасным. – Ой, как подвел меня Фитиль. Не вовремя он ушел… Мог бы еще и пользу принести. Да и вышло бы все гладко. Убрал бы он Мячикова, а мы бы его с Казаком потом порешили. Ни одного свидетеля бы не осталось».

В тот же день после неприятного визита Мячикова охватил панический страх. Едва сотрудник ФСБ удалился, напоследок пронзив Мячикова ледяным взглядом, тот закрылся в своем кабинете и сидел, словно крот в норе. Свет был выключен. Бледный свет сумрачного зимнего дня почти не проникал в комнату. Жалюзи были закрыты, словно Мячиков опасался выстрела снайпера. Мячиков закурил и, машинально бросив зажигалку на стол, нервно вздрогнул от звука ее падения. Достал из шкафчика початую бутылку коньяка и выпил целый бокал. В голове Мячикова роилось множество планов, только каждый из них оканчивался тем, что он должен был собирать чемоданы и первым же рейсом сматываться за границу. «Время еще есть, – бормотал он себе под нос день за днем, потихоньку сходя с ума. За последний месяц произошло столько неприятностей в его жизни, что было бы удивительно, если бы Мячиков, нервничавший из-за каждой неурядицы, сохранил трезвый рассудок. – Раньше надо было мне хвост мылить, раньше, это уже мой недосмотр. Уже тогда кое-что просматривалось. Началось все с гребаного Чуба и этого журналиста. Потом Тихий, Фитиль, черт знает что пошло. Вот уже и до меня вплотную добрались. Дурак этот фээсбэшник, не понимает, с кем связывается. Пока еще не все кончено. Да и слежки за мной никакой нет. Пока менты не вынесут свое постановление, я куда угодно могу ехать. А то ведь ненароком могу оказаться в одной компании с Чубом и другими дураками. Но ты, Мячиков, не дурак, ты просто хитрее их всех. Никуда ты звонить не будешь, и домой возвращаться тоже не будешь. Без вести пропавший! Ищите как хотите! Хоть по линии Интерпола! Еще надо доказать, что я участвовал во всей этой заварухе».

Мячиков выпил третий бокал коньяка и, чувствуя, как стремительно тяжелеет его голова и все события последнего времени становятся необычайно ясными и простыми, спьяну принял одно из самых серьезных решений в своей жизни.

Мячиков, как предприимчивый гражданин советской эпохи, дорвавшийся до положения, не мог не воровать, если представлялась возможность. Сей недостаток характера он тщательно скрывал и смог умыкнуть из-под носа Лялькина миллионов семь-восемь. Само собой, воровать было страшно, потому что кому, как не Мячикову, было известно, как разбирается с провинившимися Лялькин. Тем не менее возможности при его положении, как известно, были всегда, особенно, что касалось продаж квартир. Да и взяток Мячиков никогда не чурался, считая их компенсацией затраченных усилий. На бумаге выходило так, что покупка квартиры выливалась в баснословную сумму, тогда как в реальности она стоила гораздо меньше. На одной квартире Мячиков мог заработать лишние двадцать тысяч, а учитывая, какой был оборот, семь-восемь миллионов выглядели еще достаточно скромной суммой. Допив бутылку коньяка по инерции, Мячиков ощутил себя чуть ли не всесильным героем, и если еще недавно он был парализован страхом, как мышь в норе при виде приближающейся змеи, то теперь, напротив, выглядел слишком самоуверенным.

Выбросив пустую бутылку в мусорку, туда же он и швырнул, предварительно разорвав на мелкие клочки, бумажку с номером телефона, после чего оглядел свой кабинет, точно зная, что сегодня пребывает здесь последний раз в жизни. Затем он вышел в приемную. Секретарша не без оснований взглянула на него с удивлением, оттого что Мячиков был пьян, как самый заправский кутила. Он взмахнул рукой, что, по всей видимости, означало прощальный жест, и, повернувшись спиной, на заплетающихся ногах оставил приемную. Встречая не менее удивленных сотрудников, благодушно махал им рукой, словно говорил: можете делать что хотите. Такси поймал быстро и сказал таксисту ехать путаным маршрутом, после чего привезти его к любым авиакассам.

«Рабочий день закончился, можно и выпить, – с завистью подметил таксист, глядя на набравшегося Мячикова. – Везет же некоторым; он с самого утра в рот ни капли спиртного, целый день за рулем, а этот гражданин в будний день, в семь часов вечера пьян так, что можно подумать, будто бы в его жизни произошло какое-то важное событие».

Мячиков бессильно опустил голову, сопел и, не вступая в диалог с таксистом, заснул. Тот, заметив, что Мячиков спит, как младенец, выключил счетчик и поехал напрямик к ближайшим авиакассам, рассчитывая снять с клиента как можно больше денег, благо одет тот был прилично и совсем ничего не соображал. Мячиков, с трудом разбуженный таксистом, посмотрел на него так, словно сам не понимал, что делает в этой машине и куда они вообще приехали. Выйти из такси для Мячикова оказалось еще сложнее, чем сесть, и он едва не упал на мостовую, если бы его не придержал за спину таксист.

– Ариведерчи! – махнул рукой на прощанье Мячиков. И, делая кривую траекторию, направился к кассам, вычерчивая замысловатую линию. Правда, траектория не удалась, оттого что, едва такси уехало, к тротуару примостился черный «форд эксплорер». Фары погасли, и, резко хлопнув дверцей, оттуда вынырнул Забродов. Увидев, как Мячиков героически пытается преодолеть расстояние до касс, обнимая все придорожные столбы и тумбы, он с усмешкой подумал, что ведь и он когда-то так расслаблялся, только в таких экстремальных ситуациях, в какой, безусловно, находился Мячиков, Забродов предпочитал действовать.

«Твое мышление не проржавело. Интуиция работает, как швейцарские часы, – похвалил себя Илларион, спешным шагом нагоняя Мячикова, который наверняка распластался бы на асфальте, привлекая внимание праздных зевак и охочих до наживы ментов. Последним всегда выгоднее задерживать напившихся или справляющих нужду в неположенном месте прилично одетых граждан, чем ловить вонючих бомжей и опасных преступников. Наверняка к авиакассам Мячиков приехал не просто так, чтобы купить авиабилет и в новогоднюю ночь погреться на каком-нибудь экзотическом курорте». Забродов аккуратно подхватил Мячикова под мышки, когда тот собирался дать нырка на ступеньки.

«От асфальтной болезни никто не застрахован, – философски рассудил Забродов, спасая Мячикова от столь позорной участи. – Иногда, конечно, бывает чистой воды случайность. Но часто причиной асфальтной болезни служат обильные возлияния и плохие друзья, которые не могут довести перепившего до дома и сдать кому-нибудь на руки. Любопытно, чем же питается этот Мячиков? Он же весит как стокилограммовая штанга». Однако Забродов не имел возможности удовлетворить свое любопытство, так как Мячиков бормотал себе под нос что-то неразборчивое и совсем не узнавал его.

«Не позавидовал бы я его жене, – подумал Илларион. – Это как же так можно? Если я еле волочу такую тушу, то как ей терпеть его сверху? Или они как-нибудь по-другому ухитряются?» Илларион затолкнул несопротивлявшегося Мячикова в машину и, не привлекая лишнего внимания, отъехал от авиакасс. «Куда же его везти в таком состоянии? Допрашивать невозможно. Да еще как бы он не загадил Катину машину рвотой. Укачать по дороге может. – Илларион периодически оглядывался назад, чтобы убедиться в том, что Мячиков не буйствует и лежит смирно. – Пусть спит, протрезвеет и испугается, как только меня увидит. Как бы плохо ему только не стало. Откинет еще чего доброго коньки, и играй в лотерею, Забродов, ищи того Лялькина и думай, как его взять, чтобы без крови и стрельбы обошлось. Хорошо Федорову отдавать приказания и советовать, сам бы посмотрел, как трудно все осуществить на практике, когда твои возможности ограничены».

Илларион покатался по городу и, убедившись, что хвоста за ним нет, поехал привычным маршрутом на Малую Грузинскую. Мячиков начал храпеть и посапывать, и Илларион мог только радоваться такой легкой добыче. Единственное, что несколько смущало его, как пройдет пробуждение и транспортировка в квартиру. Илларион не мог назвать себя слабаком, но тем не менее тащить на себе сто килограммов, да еще и по лестнице, не так уж и просто. А если его увидят соседи, скажет, что товарищ перебрал, вот он и решил его выручить, не пускать в таком состоянии к жене и детям. А Федорову он сделает сюрприз: пригласит того в гости и познакомит с Мячиковым, вот пусть и пообщаются друг с другом. А Илларион посидит и внимательно послушает, как все свои замыслы Федоров будет претворять в жизнь.

Забродов доехал до своего подъезда без каких-либо приключений и с чувством человека, знающего, что сейчас ему предстоит самое неприятное дельце, принялся расталкивать Мячикова. Вначале он это делал деликатно, не желая мгновенного пробуждения с истошным воплем, но Мячиков, мыча что-то нечленораздельное, не реагировал на Забродова вовсе. Это одновременно облегчало, но вместе с тем и усложняло задачу. «Нелегкая работенка у санитаров, – подумал Илларион, взваливая на свою спину Мячикова. – Попробуй потаскай таких каждую неделю, так скорее улицы согласишься подметать. А если представить, сколько толстых людей в той же Великобритании или США, то становится понятно, что эта работа только для особо крепких и выносливых. Да и с нервами все должно быть в порядке». Илларион вошел в подъезд, пригибаясь под тяжестью Мячикова.

В квартире Забродов сбросил Мячикова на диван, словно мешок с мукой, и некоторое время не верил, что мучения закончилось. На всякий случай, если Мячиков окажется буйным, он связал ему руки и ноги, и, переворачивая его на бок, он прикладывал такие усилия, словно ворочал валуны; затем предусмотрительно поставил рядом пластмассовый тазик, в котором обыкновенно замачивал носки. «Не квартира, а какой-то проходной двор. Ладно бы еще гости приходили нормальные, – размышлял Илларион, сидя на кухне, – так еще приходится встречать здесь разных неприятных типов. Я даже дома не могу расслабиться, а всегда должен быть настороже».

Звонок в дверь заставил очнуться Забродова от размышлений. Он даже не знал, кто бы это мог быть, потому предпочел на всякий случай вооружиться пистолетом. Под видом обыкновенного почтальона или мента в наше время может прийти и киллер. Но перед дверью стоял Федоров. Илларион спрятал пистолет и открыл дверь.

– Что, гостей не ждал, Забродов? – Федоров бесцеремонно зашел внутрь, словно был уверен, что его появлению Илларион был всегда рад. В данном случае Забродов мог только сказать спасибо, что остаток вечера он проведет не в обществе человека, напившегося до состояния животного.

– Вы, как обычно, товарищ генерал, без предупреждения. Я уж подумал, что это совсем другие гости, – пояснил Илларион, похлопывая по оттопырившейся под свитером рукояти пистолета.

– У страха глаза велики, Забродов, – объявил генерал, бросив при этом взгляд на пистолет.

– Я тут в компании хорошей. Правда, собеседник отдыхает после тяжелого дня. Жертва алкоголизма, товарищ генерал. Как вы можете убедиться, неумеренное потребление алкоголя рано или поздно приводит к таким последствиям.

– Ты бы хоть форточку открыл, Забродов. Тут дышать нечем. Или тебе нравятся эти испарения? – поводя носом, спросил Федоров, не без интереса уставившись на лежавшего Мячикова. – Это кто такой, Илларион? С каких это пор ты стал приглашать к себе таких «собеседников»? Или ты его угостил чем-нибудь специфическим? Сам-то трезвый, чистый как стеклышко, – Федоров при этих словах бросил на него подозрительный взгляд, словно Забродов сделал что-то нехорошее.

– Да он сам напился, товарищ генерал. У меня сегодня с ним состоялся неприятный разговор. Вот он и расстроился. Я его у авиакасс перехватил, когда он решил покинуть нашу Родину. Я даже могу вас представить друг другу, правда заочно. Мячиков – генеральный директор «МосРиэлта» и Федоров – генерал ГРУ.

Генерал заглянул в лицо Мячикову, словно опасался, что Забродов его разыгрывает и перед ним лежит не живой человек, а труп.

Илларион, заметив его взгляд, усмехнулся.

– Это не розыгрыш, товарищ генерал, а очень ценный трофей. Брать этого языка было легко, он мог заснуть в любом месте нашей столицы, только вот в квартиру затащить было сложновато. Но это, как говорится, мелкие издержки.

– Ты на все горазд, Забродов, – проворчал Федоров, осторожно присаживаясь на краешке дивана. – Я бы не удивился, если бы у тебя здесь лежал труп, а мы с тобой попивали бы чаек в этой же комнате.

– Ну, до трупов еще не дошло, но я не обещаю, что в будущем все будет так же чинно и благородно. В последнее время подметил за людьми один недостаток – совсем договариваться не хотят. И что мне прикажете делать в таком случае?

Федоров смолчал, словно этот вопрос его не касался; он снова внимательно оглядел Мячикова, как будто припоминал, что где-то он уже видел этого типа.

– Ждать, думаю, придется долго, товарищ генерал; как бы он до самого утра не проспал или, чего доброго, коньки не отбросил. Если надавить на него хорошенько, я думаю, он сможет облегчить нам жизнь. С Лялькиным придется лично разговаривать, раз у Сорокина ничего не вышло.

– Смотри только, Илларион, не переборщи, чтобы у нас проблем потом не было. Лялькин от твоих методик сдохнет скорее, чем слово скажет, – мрачно заметил Федоров.

Забродов расхаживал по комнате и, бросив взгляд на липовый спил, вспомнил, что сегодня еще не практиковался. Выдернул несколько ножей, искоса взглянул на Федорова, мол, смотрите, товарищ генерал, на что я способен, и, резко распрямив руку, бросил первый нож, следом за ним метнул второй и третий; все точно легли в цель и трепетали некоторое время, словно живые.

– Моя методика не дает сбоев, – весело заметил Илларион. – Рука еще твердая, глаз наметан.

– Ну-ну, Забродов, – недовольно поморщился Федоров. – Этим ты меня не удивишь. Это само собой разумеется. Ты мне лучше скажи, как ты Лялькина брать собираешься?

– Пока еще не знаю. Пусть вон товарищ проспится, – Илларион кивком головы указал на Мячикова. – И тогда мы все выясним. Да, кстати, хотел спросить, да все забывал. Как вы узнали, что я уже дома?

Федоров хитро улыбнулся, мол, понимай как хочешь. Подойдя к липовому спилу, он выдернул несколько ножей, но, так и не метнув их, положил на подоконник.

– Чаю бы хоть предложил, Забродов. Или совсем одичал?

Лялькин принял определенные меры к тому, чтобы избавиться от проблемы в лице Мячикова. Только оказалось, что спохватился он поздно. Мячиков словно учуял, что на него точат ножи, и исчез непонятно куда. Лялькин звонил ему домой, жена находилась в недоумении и, изображая искреннее огорчение, говорила о том, что подала заявление в милицию, но Мячиков так и не появился. Как в воду канул. Люди Лялькина рыскали по всему городу, объездили чуть ли не все места, где мог появиться Мячиков, но в итоге настал неприятный момент, когда утаивать дальше было смерти подобно, и Лялькин решился потревожить Казака. «Пусть тоже подключается, – с раздражением подумал он. – А то небось рассчитывает, что я всю работу делать за него буду, а он только бабки будет получать. Герой хренов». Лялькин интуитивно чувствовал, что одним Мячиковым дело не ограничится. И самым худшим было то, что Лялькин, привыкнув знать своих врагов в лицо, на этот раз был бессилен, потому, что не знал, кого следует опасаться и был ли тот человек на самом деле сотрудником ФСБ. Аппетит и сон расстроились совершенно, и Лялькин за последнюю неделю после исчезновения Мячикова нервничал столько, сколько не нервничал за всю жизнь. Да и было из-за чего, словно велась целенаправленная охота, и Лялькин бы не удивился, если бы следующим на примете оказался Казак. Он, наоборот, поверил бы, скажи кто ему, что так оно и будет.

Казак его ничем не обнадежил.

– Ну нет Мячикова, так нет! Чего ты волнуешься! У него на руках нет никаких доказательств, а все остальное просто слова. Чего ты боишься?

– Как не бояться, Леонид Петрович? Откуда я знаю, что скажет этот Мячиков. Может с потрохами сдать нас спецслужбам.

– Ну и пускай сдает, – беспечно отвечал Казак. – Его никто слушать не станет. Мне-то что! Обыск проводить никто не будет, а документы у тебя спрятаны. Так что твой Мячиков – пустое место.

Вот и весь разговор, который совсем не успокоил Лялькина. Казаку хорошо говорить, когда он со всех сторон защищен, себя-то он вытащит в случае чего, а вот Лялькина спасать не станет. Тот должен теперь сам себя вытаскивать из болота.

Донельзя раздраженный Лялькин предупредил секретаршу, чтобы вечером она ждала его в гостиничном номере. Это и было его отдушиной. Она не загружает его всякой дребеденью, а свое дело хорошо знает, так уходит его, что Лялькин ни о чем больше думать не может – откинется устало на подушку, и в сознании сплошная пустота, потому и денег ей отстегивает предостаточно. Двое охранников обычно оставались в машине, а двое других поднимались наверх и ждали Лялькина в коридоре.

Оставив охранников у двери номера, Лялькин зашел внутрь с вполне очевидной целью избавиться от охватившей его тревоги и дурного расположения духа. Секретутка уже лежала на кровати в одном белье, только лицо у нее было такое, словно не Лялькин явился, а противный старикан приперся, и ему это выражение лица совсем не понравилось.

– Чего это лицо у тебя такое кислое?

Он уже на ходу снимал пиджак, расстегивал рубашку – ничего не поделаешь, человек бизнеса, времени всегда мало, а успеть надо многое.

Отчего у секретарши кислое лицо, он понял, когда в его затылок уперлось дуло пистолета.

– Сохраняйте молчание, мистер Лялькин, и не дергайтесь.

«Из сортира вышел», – догадался Лялькин, медленно воздевая руки над головой. Помимо его воли они тряслись, и он ничего не мог с этим поделать.

– А вы, девушка, можете одеться. Извиняюсь за то, что вторгся в ваше интимное пространство, но, увы, других идей мне в голову не пришло.

Секретарша поспешила исполнить его просьбу, глядя мимо Лялькина.

– Ну, вы мне должны быть благодарны. Я хоть не помешал вашей любви. А то, знаете, были бы кое-какие угрызения совести. А так я успел до начала спектакля.

– Что вам надо? – спросил Лялькин, не узнавая своего голоса.

– Очень многое, Григорий Валерьевич. Для начала, я рекомендую вам подойти к двери и отправить ваших охранников домой вместе с теми, кто ждет вас на улице. Я человек стеснительный и не хотел бы афишировать свое присутствие. Для справки сообщаю: выстрел будет совершено бесшумным, а пуля, к счастью или к сожалению, даже не знаю, для кого как, пробивает с двадцати метров стальную каску.

Говорил незнакомец тихо и уверенно, и сомнений в том, что он выстрелит, не было.

– Казак заказал? – усмехнулся Лялькин. – Или ты сам решил проявить инициативу?

– Делайте, что говорят, – незнакомец ткнул Лялькина в затылок пистолетом, словно тот был щенком, которого подталкивали к миске с молоком.

С поднятыми руками, представляя, как это нелепо выглядит со стороны да и какой позор перед бабой, когда он в расстегнутых штанах, бряцая ремнем, идет к двери, словно послушная овца, Лялькин крикнул больше от злости на этого ублюдка, чем на своих охранников:

– Можете быть свободны! Сваливайте вообще на хрен отсюда, чтобы я здесь никого не видел!

– Какая блестящая игра! Вам надо было стать актером, Григорий Валерьевич. Как вы умело проецируете свои эмоции. Я думаю, вы бы с радостью меня придушили, только, увы, ситуация не та.

Было слышно, как охранники недоуменно перебросились между собой несколькими словами, словно не могли понять, что вдруг нашло на их шефа, когда они всю жизнь стояли под дверью и он не возмущался, но обсуждать его приказы не привыкли и поспешили ретироваться, списав все на плохое настроение Лялькина.

– Уединение, между прочим, способствует ведению плодотворной беседы. Вы как предпочитаете разговаривать: самостоятельно или с помощью медицинских препаратов?

– Мячиков сдал? – злобно прохрипел Лялькин, чувствуя особую злость оттого, что был бессилен и попался по своей собственной неосмотрительности. Ну почему же он сразу не догадался, чтобы охранники осмотрели номер?

– Для нашего разговора это не имеет никакого значения, а все-таки я рекомендую поправить вам брючки, все-таки не совсем красиво стоять перед женщиной со спущенными штанами, да и руки ваши что-то сильно трясутся. Уж не увлекаетесь ли вы спиртным, Григорий Валерьевич? Или вы были в предвкушении, а я испортил вам жаркую ночку?

– Что тебе надо? – стараясь вернуть самообладание, спросил Лялькин. – Говори, что надо. Только учти: участь твоя незавидна.

– Кажется, вы что-то путаете, Григорий Валерьевич. Эта ваша участь незавидна. Причем от моего настроения зависит, прострелю я вам башку сейчас или сделаю это позже. Знаете, для меня не составит никакого труда нажать на курок.

Лялькин медленно опустил руки и, подтянув брюки, застегнул ремень, чувствуя, как нестерпимо захотелось в туалет.

– Дай хотя бы в сортир сходить!

– Не полагается, Григорий Валерьевич, – с ядовитой вежливостью ответил незнакомец. – Потерпите немного. Я искренне сожалею, говорю вам откровенно, что не могу прострелить вашу дурную башку, но вы еще можете ответить за свои прегрешения. Где документы на объект?

– Какие документы?

Секретарша застыла, словно статуя. Лялькин буравил ее бешеным взглядом, предполагая, что из-за ее неосмотрительности он стоит теперь под дулом пистолета.

– Повторяю последний раз. Мне нужны документы на музей-усадьбу «Хамовники». Два экземплярчика. Жизнь – штука хорошая, и жить хочется всегда, верно? Вы же любите старину, реставрации. Как вы украсили наш город! Но, знаете, алчность, она ведь тоже губит. И вас погубила. Думаете и дальше безнаказанно заниматься своим бизнесом? Неужели президент холдинга выше простых смертных? Где документы на реставрацию и строительство объекта? Считаю до трех.

В подтверждение своих слов незнакомец плотнее приставил дуло к затылку Лялькина.

– Раз… Два…

– Иди ты к черту, урод! Убери ствол!

– Тссс… Зачем так сильно нервничать?

– Документы в офисе. В сейфе.

– Превосходно, а вы, оказывается, можете быть коммуникабельным, если очень этого захотите. Только знаете ли, меня с детства учили не доверять незнакомым людям.

– Второй экземпляр дома. В моем кабинете. Сдвиньте картину. Комбинации 75805.

– Какая откровенность! Значит, так, я не хочу показаться вам невежливым, но мне придется заглянуть к вам в гости. Учтите, на вас будет располагаться взрывное устройство, и, если вы решите похулиганить, мне придется пойти на крайние меры. А как, кстати, поживает Леонид Петрович? Вы с ним, случайно, сегодня не виделись? Мне бы хотелось обсудить с ним кое-что важное.

Лялькина раздражал тон этого типа, но он не дергался, зная, что такие подонки обычно не расположены шутить, да и он не собирался следовать примеру Фитиля и компании, слишком хорошо и уютно была обустроена его жизнь, чтобы в один момент он мог от нее отказаться, словно от ненужной безделушки. Да и одно дело – естественная смерть, когда поделать ничего не можешь, а помирать тут, в гостиничном номере, стоя под дулом пистолета, ему совсем не улыбалось.

– Зачем вам эти бумаги? Поймите, вы бессильны изменить текущее положение дел. Почему бы нам просто не договориться? Вы оставляете меня в живых, а взамен получаете приличные деньги и говорите мне имя заказчика.

– Ого! Неожиданно, неожиданно. Даже на «вы» перешли. Чем это может быть вызвано? Страхом близкой смерти или внезапно заговорившей совестью? Я подозреваю, что ваша до сих пор спит. И если вы думаете, что я дурак, которого можно приманить деньгами, то глубоко ошибаетесь. Если вы и передадите мне деньги, воспользоваться ими я все равно не успею. Оперативный звонок вездесущему Леониду Петровичу – и в тот же вечер я буду ликвидирован, или взят ментами. Так что не дурите, Лялькин. А насчет моего бессилия можете не беспокоиться. Я бы с радостью свернул вам шею, жаль только, инструкция не позволяет.

– Два миллиона баксов. Наличными. И вы называете имя, – прохрипел Лялькин, отчаянно пытаясь выкрутиться из незавидного положения.

– Думаете выторговать свое существование? Да и для вас это не деньги, а гроши. Вы на одном объекте в разы больше зарабатываете.

– Десять миллионов, – с отчаянием перебил его Лялькин, со страхом ощущая, что этот тип и вправду какой-то ненормальный, раз отказывается от таких бешеных денег. – Вы за всю жизнь не заработаете столько. Не отказывайтесь. Сегодня же вечером вы улетите из страны. Вас пальцем никто не тронет.

– Ваши бабки, господин Лялькин, кровавые. Да и сами вы дерьмо. И знаете почему? Потому что за деньги вы готовы убить любого, кто встанет на вашей дороге. На вашей совести множество убийств. И я бы назвал фамилии, да не хочу, чтобы эта девочка пострадала.

– Ты урод. Самый настоящий, – злобно прошипел Лялькин, чуть ли не захлебываясь слюной от охватившей его злобы и осознания чувства собственного бессилия.

– Попрошу без оскорблений. Знаете, я ведь тоже могу разозлиться. Скажем, заклею вам рот пластырем. Потом прострелю колени. Руки. И подожду, пока вы не сдохнете, – ответил незнакомец.

Лялькин до сих пор не видел его лица, но интуитивно чувствовал, что тот в маске.

– Вы берете телефон и звоните вашему закадычному приятелю Казаку Леониду Петровичу. Встречаетесь с ним сегодня. Я, как человек нескромный, еду вместе с вами. А сейчас наберите вашего шофера и скажите ему, пусть подгонит машину. Добираться пешком в такое позднее время небезопасно, да и хлопотно.

Лялькин, продолжая глядеть на свою секретаршу, ощущал навязчивое желание бросить в нее мобильник. Наверное, это был единственный способ излить накопившуюся злобу. Однако он не мог даже шелохнуться: дуло, плотно прижимаясь к затылку, всячески лишало его такой возможности. Он набрал шофера, приказав тому возвращаться к гостинице, после чего позвонил Казаку и употребил всю свою изворотливость, чтобы уговорить его на встречу.

– Не телефонный разговор, Леонид Петрович. Возникли непредвиденные трудности. В наших интересах разрешить их сегодня же. Приезжайте.

– А не поздно будет? – засомневался Казак. – Двенадцатый час.

– Как бы завтра поздно не было, – со страхом выдохнул Лялькин.

– Вы молодчина, Григорий Валерьевич. Можете, если захотите.

Как ни чувствовал Лялькин, что это глупо, нелепо и бесполезно, но все равно продолжал надеяться на охранников, как будто они могли ему чем-то помочь.

Забродов дождался пробуждения Мячикова, бодрствуя чуть ли не до самого утра. Когда Мячиков проснулся, рот пришлось для начала заткнуть рукой, а позже залепить скотчем.

– Разве что отдирать больновато будет, – заметил Забродов. – Бриться надо ежедневно, Мячиков, и пользоваться нормальной бритвой. Все эти высокотехнологичные новинки, электрические бритвы, не в силах справиться с настоящей мужской щетиной и, между прочим, не облегчают, а усложняют жизнь современному мужчине.

Некоторое время понадобилось на то, чтобы убедить Мячикова в том, что его не собираются убивать. Допрашивал его Федоров, изредка в разговор встревал Илларион, и из полуторачасовой беседы стало ясно, как лучше всего брать Лялькина. Мячикову пообещали полнейшую безопасность и новый паспорт. В тот же день люди Федорова вывезли его за пределы Москвы.

Для начала было решено найти надежного человека, работающего в той гостинице, где предавался утехам Лялькин. Когда же такой надежный человек нашелся, ему было поручено сделать слепки ключей от люксового номера. Действовать отмычкой означало провалить операцию. Немыслимо открывать дверь чем-то иным, а не ключом, когда вокруг достаточно много людей и в самый неожиданный момент кто-то может появиться в коридоре. Сняли номер по поддельному паспорту на Иллариона, и он, получив заветную копию ключей, отсиживался там, ожидая удобного случая. За секретаршей наладили слежку, и, когда она появилась в вестибюле гостиницы, на мобильник Забродова пришло сообщение. Илларион, дождавшись, пока девушка зайдет в номер, выдержал некоторую паузу и своим ключом преспокойно открыл дверь. Девушка мылась в душе, а Илларион в это время подобрал и ее экземпляр ключиков и, закрыв дверь, натянул черную маску. Конечно, ему пришлось быть весьма нелюбезным, потому что он зашел в душ и, застав ее там голой, своим появлением шокировал до обморочного состояния. Позволив ей одеться, он провел инструктаж, показал удостоверение сотрудника ФСБ и сообщил, что Лялькин – опасный преступник. Естественно, она все равно была в шоковом состоянии, но тем не менее не орала на весь коридор, чего так опасался Забродов. У него не было никакого желания бить ее чем-нибудь тяжелым по голове и поднимать лишнюю шумиху. Да и, как всякий мужик, Забродов был полигамен, и в то время, пока ему пришлось просидеть с секретаршей, ожидая Лялькина, он едва удержался от соблазна разделить с ней ложе; особенно сильно преследовала его эта мысль, когда она осталась в одном белье для Лялькина. Но Илларион сдержался, понимая, что нехорошо обманывать Катю; к тому же его пятиминутная прихоть может провалить всю операцию, а вот уж тогда Федоров спуска ему не даст.

Единственное, о чем жалел Илларион, – это о том, что Федоров категорически запретил ему стрелять в Лялькина, да и еще после получения необходимой информации того требовалось отпустить. Особенно Иллариона возмутило второе. Что значит отпустить? Это как понимать? По приказу Лялькина убит Тихий, а он, Забродов, должен с ним любезничать, как с принцем голубых кровей, да и еще отпустить на свободу! Худшего Федоров для Забродова наверняка не мог придумать, особенно зная то, что движет Забродовым в этом деле. На случай, если Забродов вздумает своевольничать и застрелит Лялькина, Федоров пообещал ему, что он и пальцем не поведет, если у Иллариона возникнут проблемы с законом. И они не террористы, чтобы убивать всех подряд, достаточно будет зацепки для следствия, на основании которой и посадят Лялькина с Казаком. «Ничего не поделаешь, – расстроенно говорил себе Илларион. – Придется действовать, как приказал Федоров. Я не всесилен и не могу разобраться с Лялькиным и Казаком их же методами, хотя мне этого очень бы хотелось. А с другой стороны, почему я должен их убивать? Я же стану таким же, как они. И если засадить их в тюрягу, то не лучшим ли это будет для них наказанием? Потерять все чины и регалии, рухнуть с вершины и в один момент стать простым смертным, презираемым всем обществом. Только, Забродов, ты немного идеализируешь. Жалкого существования в твоем понимании у них все равно не будет. Такие люди, как они, всегда стараются обезопасить себя и, воруя, умеют прятать деньги. И будут они влачить свое «жалкое» существование в шикарных особняках. Какая власть не любит заминать свои грешки? В глазах общественности она хочет выглядеть девственно чистой. Я, конечно, лучше бы пристрелил их обоих. Но с Федоровым волей-неволей приходится считаться. Иначе я уже был бы закоренелым убийцей и не сидел бы сейчас в номере пятизвездного отеля, а жрал бы баланду в тюрьме и делал какие-нибудь полушубки или, может быть, меня бы расстреляли. Чего одна бойня в Торбеево стоит».

Вооружил Забродова сам Федоров, вручив «ПСС» и заранее предупредив его о том, что стрелять можно лишь в крайнем случае, а Лялькина и Казака только припугнуть. Если их убить – операция провалена, да и Федорова с Забродовым по голове не погладят. Возможности пистолета были настолько заманчивыми, что Иллариона так и подмывало выстрелить в затылок Лялькина. Ведь это оружие с двадцати метров пробивает стальную каску! Еще Забродову достались два комплекта взрывчатки, напоминающих по внешнему виду обыкновенные лейкопластыри. Налепил такой лейкопластырь с радиопередатчиком на дверь, нажал кнопку на устройстве, похожем на брелок от сигнализации, – и дверь вынесет, да и стены разнесет, что уж тут говорить про человека. Под чутким руководством Иллариона бывшая любовница Лялькина, убежденная в том, что ее шеф – преступник международного значения, обматывала его скотчем, для того чтобы Забродов мог спокойно наклеить лейкопластырь. Илларион уведомил Лялькина, что если тот вздумает отклеить его, то сработает механизм самоуничтожения и на память жене, если она не будет находиться в одной и той же комнате с мужем, останутся одни ошметки. Лялькин настолько пал духом, что слушал Забродова как непререкаемого авторитета.

Дружной компанией они вошли в лифт и спустились в вестибюль. Лялькин все время, пока ехали в лифте, смотрел на лицо Забродова, словно удивлялся, как этот интеллигентный человек мог проделывать такие вещи. В вестибюле Илларион шел позади Лялькина и секретарши, с независимым видом, в элегантном деловом костюме, словно приезжий бизнесмен, и, вежливо улыбнувшись портье, сдал ключи от своего номера.

– В машине я рекомендую со мной разговаривать. Пить чай я с вами не буду, а жене вы сообщите, что я ваш знакомый банкир.

Забродов отправил секретаршу с людьми Федорова, подошедшими к ним в форме сотрудников внутренних дел. Лялькина так и подмывало попросить у ментов помощи, но он не решился это сделать, вняв предостережению Иллариона, что если он вздумает паясничать, то от него и мокрого места не останется.

Забродов меньше всего на свете хотел общаться с этой падалью, но ради дела вел интеллигентный разговор, периодически рекомендуя шоферу ехать быстрей. Все шло без эксцессов, можно было даже подумать, что они достигли такого идеального исполнения своих ролей благодаря длительным репетициям. Но все было проще и банальней: Лялькин хотел жить и верил в то, что если выберется из этой переделки, то впоследствии уроет этого наглеца. Дома их радушно встретила жена Лялькина, наверное потому, что муж все-таки вернулся домой, а не остался непонятно где и непонятно с кем. Жена сомневалась, что ее муж так часто бывает на совещаниях и задерживается на работе, вдобавок он был трезв, разве что слишком бледен.

– Хороший кабинет, Григорий Валерьевич, – произнес Забродов, по-хозяйски развалившись в кресле. Все это время он играл брелоком, и большой палец лежал на кнопке, так что, если бы Лялькин попытался забрать у него брелок или сделать неожиданный маневр, Илларион рефлексивно нажал бы на кнопку.

Лялькин, закрыв дверь, снял со стены картину, под ней обнаружился аккуратный сейф, цветом сливавшийся с обоями, едва лишь виднелась микроскопическая прорезь замка. Затем миниатюрным ключом открыл дверцу, за которой обнаружилась цифровая панель. Ввел код, то и дело беспокойно оглядываясь на Забродова. Лялькин боялся далеко отходить от Иллариона. Ему казалось, что Забродов в любой момент нажмет кнопку, и его не станет, а пока он находился рядом с ним, то, по крайней мере, мог рассчитывать на инстинкт самосохранения. После того как Лялькин ввел нужную комбинацию цифр, панель бесшумно съехала в сторону.

Лялькин решил воспользоваться последней возможностью спасти свою шкуру. Не спрашивая на то согласия Иллариона, он выкладывал пачки долларов на стол и не замечал иронического взгляда Забродова.

– Я так понимаю, Григорий Валерьевич, что вы, как опытный бизнесмен, готовитесь предложить мне выгодную сделку. Вы никогда, кстати, не задумывались над тем, что я могу оказаться человеком непорядочным и взять ваши деньги вместе с документами?

Лялькин испуганно дернулся.

– Не пугайтесь! Я понимаю, что ваши нервы на пределе, Григорий Валерьевич, но я нервничаю не меньше вашего и борюсь с преступным соблазном нажать на кнопочку. Лучше не провоцируйте меня и уберите ваши денежки, а еще лучше отойдите от сейфа и дайте взглянуть мне.

Илларион, пошарив рукой в углублении, обнаружил достаточно пухлую папку.

– Что мы видим, Григорий Валерьевич, – с легким удивлением произнес Забродов, не предполагая, что ему попадется в руки такая важная добыча. – Ваша жизнь богата на события. Вам остается сказать спасибо демократическому строю нашей страны, в США за такие преступления вас бы засадили на несколько веков вперед.

«Сколько документов, – думал Илларион, мельком проглядывая бумаги. – Правду говорят, что алчность губит человека. Неужели ему было мало денег и он был готов на все ради нового миллиона? И везде подпись этого Казака. Реставратора хренова. Ну, мы и до него доберемся. Надеюсь, что Сорокин постарается и засадит этих реставраторов до конца жизни».

Лялькин наблюдал за Забродовым с таким видом, словно Илларион забирал у него самое дорогое, что только может быть в жизни. Естественно, Лялькин не мог оставаться оптимистом, хотя бы потому, что попади эти документы в нужные руки, и на него будет такой компромат, что газеты страны так и запестрят заголовками.

– Ну, вот видите, Григорий Валерьевич, полдела сделано. И ничего страшного не случилось. Только вот мне нужны и другие документики, для полного комплекта так сказать. Леонид Петрович, случаем, не запаздывает? Или он не отличается особой пунктуальностью? Я очень расстроюсь, если он не приедет.

– Должен скоро быть, – угрюмо произнес Лялькин, поглядывая на часы. – Кто ты такой вообще? На фээсбэшника совсем не похож. Заточка не та.

– Это можно считать комплиментом? – иронично усмехнулся Забродов. – Или вам так важно знать, к какой силовой структуре я принадлежу?

– Это вы завалили Мячикова!

– Чувство вины мучает, что меня не опередили? – ухмыльнулся Илларион.

Забродов собрался было отпустить колкую шуточку, чтобы хоть как-то поддеть властелина московских новостроек, но в дверь позвонили. Лялькин заметно напрягся, словно преступник, опасавшийся гостей из МУРа.

– Ого-го. А вот и Леонид Петрович приехал. Рекомендую вам встретить дорогого гостя и учесть, что я нажму на заветную кнопку, если перестану слышать ваш голос. Ну а если вы решите, так сказать, ретироваться с поля боя, то успеете выйти только на лестничную площадку.

– Гриша, Леонид Петрович приехал, – позвала жена из-за двери таким тревожным голосом, как будто им принесли повестку в суд.

– Поторопитесь. Нехорошо, когда гости ждут.

Сейф уже был закрыт и картина повешена на место, так что не подкопаешься, словно кабинет как кабинет, а Забродов не кто иной, как банкир, обсуждавший какое-то деловое предложение с хозяином квартиры. Только не у каждого банкира есть «ПСС», оружие спецподразделений.

«Вот что значит хорошо продуманная операция, – думал Забродов, вслушиваясь в чрезмерно напыщенные приветствия Казака и Лялькина. Они здоровались друг с другом так, словно были не сообщниками, а светскими персонами, приглашенными на какой-нибудь раут. – Осталось напроситься в гости к Казаку. Ну, а там уже можно и Федорову звякнуть».

Илларион не привык расслабляться до того момента, пока операция не закончена, потому не сидел в кресле, для того чтобы с него рисовали портрет мертвого банкира, а, прислонившись к стене, ждал заходящих гостей, сжимая в руке «ПСС» на тот случай, если Казак решит постращать его оружием. Голос Лялькина звучал громко и торжественно, он играл, как актер в театре, оттого что брелок был у Забродова. Первым зашел Лялькин и, не увидев Иллариона в кресле, удивился, за ним следом в кабинет вошел Казак. Заметив Забродова, он испугался и непонимающе уставился на Лялькина, но в это время Илларион наставил на него пистолет.

– Присаживайтесь, Леонид Петрович. Мы вас ждали. Я давненько хотел с вами познакомиться.

– Что это значит? – возмутился Казак. – Убери пушку.

Иллариону не пришлось его одергивать, потому что эту роль взял на себя Лялькин.

– Леонид Петрович. Он псих. Если он нажмет кнопку этого брелока, мы взлетим на воздух.

– Да-да, – подтвердил Забродов. – Григорий Валерьевич вам как друг советует. Заряда будет достаточно, чтобы разнести весь этот кабинет к чертовой матери. А ради того, чтобы уничтожить двух таких личностей, мне не жалко сдохнуть и самому. Не ради вас, конечно, вы такой чести не заслуживаете, а ради восстановления справедливости.

Илларион, держа на мушке Казака, приказал ему и Лялькину отойти в противоположный от двери угол, а сам аккуратно прикрыл ее.

– Чтобы жену не беспокоить. А вам, Леонид Петрович, я рекомендую пойти со мной на контакт. Если я в вас стрельну, Григорий Валерьевич даже не рыпнется.

Казак взглядом готов был уничтожить Лялькина, но тот смотрел на него так, как будто оправдывался, что сам так же глупо попался и ничего не мог поделать.

– К столу подходить не надо, Леонид Петрович. И не отвлекайтесь на посторонние вещи. Ваше спасение иллюзорно, пока рядом с вами Лялькин. Да и чего вам стыдиться друг друга? Вы же компаньоны? Чем же вы так озабочены? Что-то не видно радости на ваших лицах.

– Зачем эти долгие вступления? – поморщился Казак. – Давай решим все быстро. Твои условия.

– Документы на реставрацию музея-усадьбы «Хамовники» и документы на строительство этого же объекта. Все предельно ясно, – Илларион извлек из внутреннего кармана пиджака наручники. – Кстати, это я для вас брал, друзья. Специально для того, чтобы вы не баловались. Да и вам, Лялькин, будет не так обидно. Чуть что, вдвоем в один день кончитесь. Это же настоящая дружба – сдохнуть в один день, в одно и то же время. Жаль только, братской могилы для вас не найдется.

– Я предлагаю вам деньги, – безапелляционно заявил Казак, решив сторговаться.

– И насколько же вы щедрый? – усмехнулся Забродов, пряча наручники в карман, так как из квартиры он хотел уходить с дружескими улыбками на лицах, словно они устроили небольшой сабантуйчик и жаждали продолжения банкета вне дома, в каком-нибудь презентабельном месте.

– Три лимона баксов наличкой.

– А потом вы сэкономите деньги, Леонид Петрович, наняв киллера, который уберет меня за двадцать тысяч той же наличкой, или нынче расценки другие? Да и куда вам торговаться? Сейчас вы не в мэрии и не с охраной, а простой человек. Я тоже простой человек, но только с оружием.

Забродов поднял брелок чуть ли не на уровень груди и едва не нажал кнопку, так что Лялькина прошиб пот.

– Казак! Он псих! Он нажмет!

– Боюсь, как бы мне не заговориться с вами, а то нажму ненароком.

Казак, по всей видимости окончательно оценив свои перспективы, вынужден был согласиться.

– Вас, Леонид Петрович, я попрошу расстегнуть рубашку на груди. А вы, Григорий Валерьевич, наклейте на его широкую грудь лейкопластырь. Ну что вы приуныли? Дружней, дружней, товарищи. На выход!

– Рад был знакомству, – Илларион, словно английский джентльмен, заулыбался жене Лялькина, уставившейся на них с подозрением. По всей видимости, она подозревала, что после проведения переговоров они решили расслабиться в каком-нибудь малопристойном заведении. Но Забродов поспешил ее успокоить: – Григорий Валерьевич ненадолго, и гарантирую вам, он вернется в целости и сохранности, абсолютно трезвый.

«Буднично как-то вышло, – подумал Забродов и сам же спросил себя: – Или ты хотел море крови и горы трупов? Да и не хорошо ли то, что все подходит к своему логическому завершению? А эта пресловутая взрывчатка не что иное, как мастерски сделанный муляж. Ведь иногда, чтобы люди поверили, достаточно обыкновенного внушения».

– Как же так, – негодовал Забродов, расхаживая по своей квартире, словно больной, у которого вновь начались приступы невроза. Он уже выкурил три сигареты, и никакое профессиональное самообладание не могло спасти его от полнейшего разочарования. – Это что же получается, товарищ Федоров, я все проделал вхолостую? Баловался просто так? Перетряхнул невесть сколько людей, как вы сами говорите, поставил под удар Катю, и все ради чего? Вы мне скажите, товарищ генерал! Возможно, я совсем ничего не понимаю, но как такое может быть?! Посадили только Лялькина, да и то, смешно сказать, всего на два года, как будто он в магазине бутылку водки украл?! Или это принципы современного общества, которых я совсем не понимаю?

– Да сядь ты, Илларион. Мельтешишь все перед глазами! – сердито воскликнул Федоров, сидевший в квартире Забродова на диване и пребывавший в ненамного лучшем расположении духа. – Как псих какой-то! Что мне, по-твоему, сделать? Судьей стать? Завопить о справедливости?

– К чертям эту справедливость, – угрюмо ответил Забродов, плеснув себе и Федорову коньяку, и в сердцах бросил: – Если бы я знал, какой комедией все это закончится, то, наверное, и не брался бы за это дело! Казак вообще чистехонек из воды вышел. На суде слил все на Лялькина, адвокаты подсуетились, да и хрен поймешь, что там были за эксперты, которые не могут отличить настоящий документ от поддельного.

– Хватит кипятиться! Или ты думаешь, что я тут самый главный человек в стране! Тут все понятно: куплена эта экспертиза, и повторная куплена, и не будет никто Казака убирать с поста, потому что это огромный позор, тень на репутацию страны! Ты знаешь, какой может начаться отток инвестиций? Власть заинтересована в том, чтобы Казак оставался на свободе. Только ты вот все возмущаешься, а совсем не хочешь замечать, что холдинга «Новый век» больше не существует. Да и, в конце концов, Забродов, разве ты не сделал самое важное? Никто не будет трогать твои «Хамовники».

– А Казак вроде как и ни при чем? – не унимался Забродов. – Вот следствие! Таким следователям надо в яслях сидеть, а не заниматься серьезными делами. Все то, за что их надо было упечь, не доказано и не раскрыто! А Казак еще и героем вышел, разоблачив махинатора Лялькина! Документы, видите ли, по его мнению, поддельные. И не ставил там он своих подписей.

Илларион сердито подумал, что раньше никогда не испытывал такой досады, когда удачно проведенная операция по решению суда стала безрезультативной. Казак разгуливает на свободе, остается мэром и наверняка точит когти на Забродова.

– Так что прикажете мне делать? Пластическую операцию?

– Вечно ты за крайности хватаешься. Еще скажи, что хочешь на Чебурашку быть похожим. Я тебе сюрприз сделать хотел, да вижу, ты еще, чего доброго, не поймешь меня.

– Какой такой сюрприз? – спросил Забродов, оборачиваясь к Федорову. – Вы, товарищ генерал, даете мне разрешение расстрелять Казака? Я с радостью! Только скажите. Ни о чем, что сделано раньше, не жалею, а вот об этом жалею. Знал бы, что так получится, застрелил бы и его и Лялькина.

– Дурак ты, Забродов. Дурак, – Федоров бросил на него сердитый взгляд. – Все хочешь геройствовать. Подвиги совершать. Ты бы лучше подумал о Кате. Ты когда с ней последний раз виделся?

– Да все как-то не получалось, – начал выкручиваться Илларион. – Занят был. С машиной возился.

– С машиной возился, – передразнил Федоров. – Тоже мне, нашел занятие. Вот, держи лучше это.

– Это что такое?

– Авиабилетов, что ли, никогда не видел? – буркнул генерал. – Паспорта у вас новые. А послезавтра вылет. Поживете там, пока вся шумиха не уляжется. А потом в Москву вернетесь.

И генерал, не дожидаясь ответа, словно опасался, что Забродов может отказаться, стремительно вышел из комнаты.

«На острова лететь? – удивлялся Илларион, словно младенец. – С Катей? Новые паспорта? Это попахивает фантастикой! И что мне ей сказать?»

На прощанье Федоров крикнул из коридора:

– Твоя совесть может быть чиста, Забродов. Ты, как обычно, справился. Но только не задирай нос. И Кате – ни слова. Передавай ей от меня привет.

Распрощавшись с Федоровым, Забродов забегал взглядом по этажерке с книгами.

«Куплю, – подумал он, – красивый букет цветов, бутылку шампанского, прочитаю несколько стихов, и Катя наверняка растает, как сентиментальная женщина». С этими мыслями Забродов выглянул в окно и, увидев ее «форд эксплорер» во дворе, впервые за долгое время успокоился.