Осень, золотой листопад, тоскливый клич журавлей, покидающих отчий край. А бабье лето, прошло одарив перед первыми заморозками материнской лаской.

Тихо шумит рогоз, часть его коричневых уже початков созрела и полетела пухом, застилая воду и уплывая по течению вниз. Ива, вцепившись в берег своими змеистыми корнями, «плачет», касаясь ветвями бегущих вод, об ушедшем лете.

Над рекой стелился утренний туман, а сидевшему на берегу мужчине в этом молочно — сером воздухе грезились скалистые берега родного фиорда. Мешал воспоминаниям только запах тины. Так пахнет и здешняя рыба, что вылавливают в реке рыбаки.

Берег этот он выбрал для уединения, потому что тот на удивление был каменистым. Кто раскидал у реки огромные валуны? Наверное разгневанные боги устроили здесь небывалую битву, которую воспели потом скальды, а по- здешнему бояны.

Мужчина встал на ноги, и сразу стало видно, как он высок, крепок и красив. Его нельзя было назвать богатырем, но под темным сукном свитки, и выбеленным льном рубахи, перекатывались бугры мышц, широкие ладони, привыкли держать меч, а не соху.

Многие, приняли бы его за кузнеца, но пояс с широким ремнем, на котором висели в ножнах метательные ножи, крепкие сапоги и особенное твердое выражение серых, похожих на льдинки глаз, выдавали в нем воина. И не простого дружинника, а приближенного к князю, о чем говорил серебряный обруч с витым узором на шее. Длинные пепельного цвета волосы заплетены в две косы, перевитые кожаными ремешками. Как и борода, более темная, почти каштановая. Так заплетали бороду только викинги, или как их называли в этих землях — варяги.

Мужчина хотел потянуться, размять онемевшие чресла, но тут же присел и спрятался в камыши. По тропинке, едва заметной, среди кустов, кто — то шел.

«Не воин», — решил мужчина, вслушиваясь в легкие, почти неслышные шаги.

Но все равно остался лежать в засаде. Как это у руссов: «Береженного бог бережет». А у них викингов — «Часто кто-то хоть и мал, но силен».

Из тумана на небольшую полянку, вышел подросток: худенький, в лаптях, в соломенной шапке, закрывающей лицо. Одет чисто и не бедно. В вышивке ворота и в разноцветном пояске — яркие бусины. Отрок дошел до воды, и, наклонившись, стал что-то из нее доставать.

Видно улов попался славный, мальчишка кряхтел, тянул невод или вершу.

Воин дождался, когда пришедший вытащит корзину, и, поднявшись во весь рост, встал за спиной отрока.

— Это моя добыча, — строго и громко произнес мужчина.

Подросток от неожиданности уронил вершу, и самая удачливая рыба заскользила по земле к спасительной реке.

— Чего глядишь, лови! — Воин взял корзину за ручки и оттащил подальше от берега.

— Неправда твоя, дядя, это мое место. — Отрок уже готовился заплакать. Глаза у него огромные, синие, с длинными ресницами, брови ровные и выгоревшие на солнце.

«Красивая бы девица выросла», — подумал воин, надо спросить есть ли у него старшая сестра?

Так они стояли, рассматривая друг друга.

— Ладно, не плачь, я пошутил, давай костер зажигай, у меня тут и котел есть, и соль, и нож. Я рыбу почищу

Мальчишка снова захлопал ресницами: «Я не умею».

— Чему тебя батька учит? — искренне удивился Воин.

— Он купец, — неуверенно пробормотал отрок.

— Ладно, смотри и учись.

Валежник припасен давно, впрочем, на нем мужчина и сидел, пока не пришел юный рыбак.

Огниво воин всегда держал под рукой, поэтому скоро они сидели друг против друга, а между ними весело горел огонь. В медном котле, очень дорогом — это не глиняная плошка, булькало ароматное варево. Пшено и рыба. Мальчишка разбирался в местных травах, а может и в чужих огородах, поэтому сбегал и принес пучок укропа, да еще какой — то травы, и воин одобрительно кивнул новому знакомому.

— Я Северин, а ты?

— Васята.

— А ложка у тебя есть, Васята? — спросил Северин, доставая из-за голенища сапога, невиданную мальчишкой никогда, серебряную ложку на длинной витой ручке.

— Нет, — огорченно ответил тот.

— Запомни отрок, ложка для воина иногда важнее меча.

Похлебка уже сварилась, и Северин оставил котел в сторону, зацепив ручки пучками травы.

На том берегу, за туманом послышался девичий смех, всплески воды.

— Нешто русалки? — с придыханием проговорил отрок, раскрывая глаза так, что казалось больше и невозможно.

— А ты сплавай, проверь! — подзадорил его Северин.

— Вот еще, а ты русалок видел?

— Я когда таким как ты был тоже любил за девками подсматривать, — произнес воин грустно улыбаясь каким-то своим воспоминаниям. И надолго замолчал.

— Красивые, в твоей стороне русалки? — не выдержал молчания Васята.

— Да, смелые, в бою не предадут, и не сдадутся. Реки и моря у нас такие холодные, а им не страшно, настоящие валькирии.

Северин замолчал, и, дождавшись когда Васята устанет черпать варево, его ложкой помыл ее в воде. Котел он спрятал в камышах, нисколько не опасаясь за такую дорогую вещь.

— А я тоже плавать умею, — сорвавшимся на писк голоском сказал Васята.

— А эти, — кивнул воин в сторону противоположного берега. — Просто бабы, а бабы, все одинаковые. Ну, да ты еще это узнаешь.

Он засунул ложку за сапог и ушел.

— Даже не помог рыбу в мешок переложить. — Отрок постоял, в задумчивости и тоже ушел.

Но по пути он свернул не к городу, а к небольшой, в пять домов, деревеньке.

— Мишаня, — окликнул он, остановившись у крайнего плетня, за которым стояла неказистая, но еще крепкая изба.

Мальчишка лет семи выскочил из-за двери, одно ухо у него алело. Без порток, в вылинявшей рубашке, и босой.

— Что надо? — Он осекся, увидев Васяту.

— Там, в камышах, тебе покажу место, потаенное, никому, уразумел?!

— Конечно! — Мальчишка побежал без штанов, портки и пояс отобрала мамка, в наказание, чтобы без дела не сидел.

— Вот, — Васята, показал на мешок с рыбой. — Бери.

— Храни Бог.

— Все, и никому!!

— Северьян Сидорович, — вопил богато одетый купец, умоляюще сложив руки на огромном животе.

— Сигурдович, — хищно оскалившись, поправил его воин.

Они стояли на заднем дворе у амбара, где дружинники разгружали телеги с товаром.

— В прошлый раз в двух мешках овес прелый привез, а в одном вовсе солома с глиной. Поэтому сегодня такая цена. А если еще раз поймаю на обмане, суда ждать не буду, сам голову срублю. Ты меня знаешь.

Северин кивнув молодым дружинникам, проходившим свой испытательный срок, и пошел на ристалище. Вытоптанный посреди двора круг заняли сражающиеся, деревянными мечами, воины, те, что могутнее махали палицами с заостренными краями. Рубахи у всех промокли от пота.

— А не застоялся ли ты Северьян? Силушку не растерял? — Голосом похожим на гром, воина приветствовал въезжающий в ворота тысяцкий Ярец.

Ярец, и соответствовал своему прозвищу — с огненно-рыжей бородой, в которой поблескивали серебряные дорожки седины. Статен и могуч, как дуб.

Северин бородку, пепельно-белых волос заплетал в две косички, как и волосы, а тысяцкий, гордился бородой лопатой, доходившей до ремня. Из воинов, сражающихся на поляне, еще у троих такие же бороды и косы, как у варяга

— Нет, не застоялся. — Другой бы улыбнулся, но Северин, только сверкнул глазами. Имя, данное ему отцом, любо богу морей и ветров Ньорду, который есть сила и мужество. Вот и Северин должен был вырасти строгим и суровым".

Он скинул рубаху, под которой, на пеньковой веревочке висел кипарисовый крест, затем вытащил меч, настоящий, боевой. Обоюдоострый клинок, длиной чуть меньше метра, с короткой рукоятью, позволял ловко орудовать мечом в гуще боя. Весил такой клинок немного, и отличался идеальным балансом между ударной силой и тяжестью. Гарда украшена серебром.

Ярец не мог похвастаться таким дорогим мечом, но гарда, защищавшая руку, была шире, да еще и щитом могучий воин прикрылся. Огромным, похожим на лодку. В это прикрытие и ударил клинок варяга, и от двух могучих ударов распался щит на две половинки.

— Ах ты, тать! — взревел тысяцкий от такого урона и щиту, и своей чести, и что не сумел увернуться.

Если старшой казался могутнее, то Северьян ловчее и проворнее. Его тело, украшенное рисунками и шрамами, стало с мечом единым целым. Как бы тысяцкий не старался, зацепить противника не сумел. Но и Северьян головы не терял: понимал, что слишком много глаз кругом. Сегодня ты Ярца победишь, а завтра дружина откажется с таким в бой идти. Поэтому он ограничился небольшим разрезом рубахи соперника и, вложив меч в ножны, отступил на безопасное расстояние.

Зрители: дружинники, вездесущие мальчишки, восторженно заулюлюкали и закричали.

— Уважил, уважил старика.

— Да не прибедняйся, Ярец сын Данилов, славно порубились.

— Счас и в баньку, а потом Серафима, нам холодных щей, со щавелем, кваску с чабрецом.

Северин — Северьян хмельного не пил. Еще мальчишкой он попробовал крепкого эля, и ему так три дня выворачивало нутро, что мать сходила к провидцу. Тот предрек ее сыну гибель от хмельного. Как именно, колдун подробностей не раскрыл. Но то ли лихорадка и головная боль, то ли страх перед колдуном, но Северин никогда больше не пил ни эля, ни медовухи. И даже заморского вина.

Бога, отдавшего жизнь за спасение всего сущего на земле, он принял в сердце будучи зрелым мужчиной. В тот день стоял на дворе месяц вересень, время, когда на Родине цветет медоносный вереск, и скалы окрашиваются в розовые и, фиолетовые цвета. Так сошлось, что наступили именины святого Северьяна, коим Северина и крестили. Ему тогда это показалась хорошим знаком.

Он пришел на Русь с остатками родового племени. Дед его сражался в Варяжской сотне Византйского императора. Славный Гаральд Суровый вел их в бой. Добыли они много золота и драгоценных камней. Гарольд слыл щедрым со своими приближенными. Это золото и сделало деда ярлом. А отца Сигурда Соленого, морским ярлом, ищущим свою добычу и на суше, и на воде. Он нанял дружину, построил на наследство ни один драккар.

Северин рос шестым ребенком, третьим сыном, выжившим из восьми детей. Он рос болезненным, хилым ребенком. Мать, храбрая Магрит, часто уходила с отцом в набеги, даже будучи на сносях. Поздний ребенок, изводил ее плачем, мешал спать, и предаваться соитию, а это она любила больше, чем битву. Поэтому в одну ненастную ночь она отнесла сына на утес, там и оставила на милость богов.

Верховные боги, Один с Фреей, оказались добрыми к малышу и его подобрал отшельник. Бывший воин с одной рукой, поил младенца козьим молоком, пережевывал куски мяса и совал в захлебывающийся от плача ротик.

Отца и мать Северин увидел уже отроком. К тому времени он стал жилистым, вертким, и даже в таком юном возрасте — хладнокровным. Что — то, наверное, умерло в душе мальчика, когда родная мать бросила его одного, беспомощного, в темную грозовую ночь. И среди сверстников он выделялся бесстрашием и спокойствием

Отец взял молодую наложницу, и той захотелось стать королевой. И тогда ярл поднял восстание против конунга. Но его предали, заманили в ловушку. Драккары уничтожены огнем, убили всех, кроме Северина и десяти его, таких же юных соплеменников. У них был опытный лоцман, и они выжили. Смогли уплыть, перетерпеть голод. Пристали к берегам большого озера в Гардарике, и дальше по рекам. Набирались сил в лесах, где добрые бортники и их жены, пожалели мальчишек, откормили, отпоили молоком с медом, подлатали одежонку, да и отправили к князю от беды подальше. Город окружали каменные стены, белокаменные церкви, а терем князя, стоящий недалеко от городища, так возвышался, как горы в родном краю.

Северин показал свое искусство в бою, защищая князя от прятавшихся по лесам язычников. Он и его варяги «малая дружина» хорошо обученные и бесстрашные воины стали охраной князя и его семьи. Для викинга честь умереть с мечом в руке, и попасть в чертоги Вальхаллы, дабы пировать там со славными воинами — предками и любить прекрасных дев. И в одном из боев Северин туда чуть и не отправился.

Они с дружиной защищали одну из деревень князя от разбойников. Но кто — то, по злому умыслу вооружил это лесное отребье хорошими мечами и луками.

Защищая князя, Северин прикрывал того своим телом, всего на мгновение опустил щит, стрела пробила грудь, под левым соском и вышла на спине.

Темнота закрыла глаза. Казалось, что он ослеп, и так и не увидит Асгард — рай. Он тогда еще не верил в единого бога, и вечную жизнь представлял, как пьяный разгул и повальное соитие. Уж там-то ему от хмельного не будет вреда?!

Но валькирии не нашли дороги в эти суровые славянские земли, и Северин очнулся в какой — то избе. Вокруг царил полумрак, пахло горькой полынью, и старушечьим телом.

А вот и она, Хель, повелительница мира мертвых. Ужасная: одна половина синюшная, другая в пузырях, цвета жабьей кожи.

— О, витязь, очухался? Если будешь меня любить, я сделаю тебя бессмертным. — Карга захихикала. В седых волосах, больше похожих на паутину, переливались светлячки. Вышивка на вороте сорочки была, как у руссов, красными рунами. Значит не богиня.

— Откуда она знает мою родную речь? — удивился Северин и снова провалился во мрак.

В следующее «воскрешение» он уже лежал на деревянном полоке, его били крапивой, в бане пахло медом и мятой.

Потом его перетащили в предбанник, и крепкие руки стали разминать размягченное от пара тело, каждую, косточку. Еще не раз выносили во двор на лавку, напоили горьким отваром, и он снова забылся. Во сне его душа, легкая, как летний ветерок, парила над водами родного фьорда.

— Кто ты? — вопрошал кто-то невидимый.

Душа молчала. Северин и сам не знал, для чего он на этой Земле: может просто странник, и надо ехать или плыть дальше Он воин, и его меч может служить и императору Византийскому, или королю Англии. Северин отверг путь разбойника, вора, причиняющего смерть и разорение мирным людям. Он отныне защитник, опора князя.

— Я воин. Я защитник!

Но тот, кто вопрошал, ничего больше не сказал, и Северин очнулся.

Третье восстание из мертвых оказалось самым приятным. Его тело, которое целый лунный срок, сотрясалось от ужасного кашля, вдруг обрело легкость, стало, как перышко. Его касалась нежная женская грудь.

Руки незнакомки ласкали чресла, и от этого сладкая истома овладела Северином, в глазах стоял туман. «А может, это страшная старуха Хель обернулась девой?» Но юноша пребывал в любовном огне. Он застонал от долгожданного соития, и потерял сознание.

Нет, он уже знал женщин до этого случая. Была у него женщина старше его. Ее калеку мужа, Северин переносил в хлев, когда приходил порадовать свою и подружкину плоть. Но он никого никогда не любил.

— Ледяное сердце! — злилась на него чужая жена. Страстная, горячая, как варево в котле, но не смогла растопить его сердца. Воин одевался, покидая дом, бросал пару кусочков серебра и уходил, не помня ни лица, ни ласковых слов.

И здесь это всего лишь женщина, тело, которое он мог заполнить будущей жизнью, но незнакомка так и не понесла от него.

Князь прислал за ним воев поздней ночью, и ничего кроме луны в небе Северин не увидел. Ни примет в лесу, ни дороги к ведунье. «Жив и это главное».

Он терял в бою друзей, тех, что прошли с ним путь от холодного моря, до Ильмень — озера. Кто — то из них пал в бою в дружине князя, кто — то ушел искать удачи к другим князьям.

А про одного, самого близкого… Северин не любил об этом вспоминать.

Эрик и Северин, они были повязаны кровью, ещё тогда, когда сыну ярла было десять зим. Друг был на две зимы старше. Эрик был сыном провидца от наложницы, женщины и их дети жили в отдельном доме в лесу, куда провидец со своего утеса спускался, как ворон. У Эрика было много братьев и сестер.

Из-за одной такой вот, малютки Нэнси, всё и случилось.

— Эрик, Эрик, — маленькая девочка, со спутанными волосами цвета пшеницы, прибежала к горной реке, где мальчики ловили рыбу.

Эрик сразу поспешил к сестре навстречу, а Северин остался на берегу. Он не любил девчонок: вечно плачут и выдают их мальчишеские секреты взрослым.

В этот раз было что-то серьёзное, не просто ссора со старшими сёстрами или заноза в пальце.

Друг вернулся хмурый.

— Бродяга украл любимую овечку Ненси, ту, что с алой лентой на шее. Я должен его догнать и убить.

Сын провидца, поднял лежащий в траве лук и сумку со стрелами. Оба мальчика никогда не расставались с оружием. Северин носил на поясе ножны с кинжалом, его сын ярла предпочитал луку.

— Он не мог далеко убежать, сестра говорит, что это не взрослый мужчина, а трусливый недокормыш.

— Да, наверняка он спустится в овраг, чтобы развести огонь, а мы бы его не заметили.

Мальчики дружно побежали к лесу, где среди корабельных сосен, брала начало река. Маленький ручеёк, весело протекал по дну оврага, чтобы потом, в долине, стать полноводной рекой с шумными водопадами.

Они бесшумно перебегали от сосны к сосне, и скоро услышали жалобное блеяние овечки. Подобрались поближе к спуску в овраг. Худой юноша в оборванной одежде, видимо сбежавший раб, тщетно боролся с овечкой, пытаясь перерезать бедняжке горло. Он, наконец, оседлал её и поднял руку с ножом.

Эрик уже вскинул лук, вставил стрелу, он помедлил чуть-чуть восстанавливая дыхание, и наконец выстрелил. Стрела, настоящая, боевая, с металлическим наконечником, тонко зазвенела и пронзила плечо вора.

Эрик от досады топнул ногой. Кусок песчаника вместе с мальчиком рухнул вниз. Подмытый недавними дождями край оврага, не выдержал бы и крупного зайца. Друг скатился вниз. Северин видел, как вор, бросив овцу не побежал, вдоль оврага к свободе, а зажав в руке нож, пошёл на барахтающегося в высокой траве Эрика.

— Один! — закричал, что есть сил, сын ярла, вытащил нож и прыгнул вниз. От громких ударов сердца заложило уши, перехватило дыхание

Он рассчитал точно, приземлился прямо на спину вора, и вонзил тому оружие в шею. Раб оказался сильным и живучим, скинул мальчишку с плеч и, несмотря на текущую по шее кровь, снова ринулся с ножом на Эрика.

Тот, даже когда падал, не выпустил из рук лук, и теперь лёжал на боку, натягивая тетиву лука. Стрела блестела медным наконечником. Он выстрелил в вора в упор. И, попал прямо в сердце. Потом успел откатиться в ручей, пока поверженный враг падал в траву.

Так они стали повязаны кровью, сын ярла и бастард провидца. День и ночь, один с волосами цвета вороньего крыла и тёмными, будто без зрачков очами. Другой, с пепельными косичками и прозрачно серыми глазами.

Через две зимы они спустились с гор к фьорду, и пришли к ярлу, отцу Северина.

Эрик мог бы стать провидцем, отец учил его понимать язык священных рун, но юношу влекло к себе море и жажда странствий. Друзья выросли и даже стали в чём-то похожи. Оба мало говорили, и не жалели себя в битве. Эрик получил прозвище Грозовая Туча, из-за мрачного лица и тёмных глаз, а Северин, стал просто Ледяной меч. Он был не по годам серьезен, и хладнокровен.

Эрик и вправду всегда был мрачен, себе на уме, редко говорил, и смотрел на всех странно. Волосы, цвета вороньего крыла, у него выросли уже ниже пояса, и когда он мыл их в ручье, то любая бы девушка позавидовала бы их густоте и блеску. Северину казалось, что Эрик знает что-то такое неведомое. Он ведь бастард провидца их рода и в нем частичка колдовской крови.

Трудно быть другом такого молчаливого и вечно хмурого человека. Но Северин любил Эрика, как брата. А у того оказались непростые мысли и однажды, после пира у князя, на котором только они и не пили хмельного, Эрик притворился пьяным.

— Помоги мне выйти, Северин, — громко попросил он.

Северин подхватил друга под руку и вывел во двор.

Стояла глубокая ночь. Летние звезды спустились так низко, казалось до них можно дотянуться рукой. Дурманяще пахло луговыми травами и медоносными цветами.

Друзья помолчали. Наконец Эрик сказал.

— Ты ведь сын ярла, Северин Ледяной меч.

— Да, но мой род погиб, остался в море, а кто не уплыл, люди конунга предали смерти. — Северин развернулся, чтобы уйти, он не хотел об этом не вспоминать, не говорить.

— Ты сын ярла, — упрямо повторил Эрик. — Ты лучший воин в дружине, так зачем ты служишь князю?

— Я воин и давал клятву. — Северину не нравился этот разговор. На душе стало муторно, будто с вечера поел дикого чеснока.

— Ты сам можешь стать князем, а мы тебе поможем. Я тебе помогу.

— Нет, — твердо ответил Северин.

— Ты не торопись. Отец научил меня узнавать ядовитые травы, я помогу тебе, и мы завоюем эти земли. Меха, жемчуг, девы, все будет у наших ног. — Эрик тыкал своим указательным пальцем в грудь друга, будто вбивая в того слова-гвозди.

Но Северин даже на мгновение не поддался искушению.

— Я воин, — повторил он. — Разбирать дрязги бояр из-за вотчин, или мирить глупую бабу с непутевым мужем, рядить чья коза или курица — это не по мне. Иди выпей медовухи, Эрик, и ложись спать.

Они больше не возвращались к этому разговору, а через две луны, друг исчез.

Северин сначала думал, что их подслушали, и друга забрали в пыточную. избу, но верный пес князя — палач, все отрицал.

Прошло лето, осень, а по первому снегу, приехал купец из Владимира и привез черную весть.

— Ты Северин, сын Сигурда? — молодой воин из охраны обоза, протянул Северину оберег— колесо Одина.

— Твой друг Эрик погиб, он устроил смуту и перед тем, как начать ее, он принес мне вот этот оберег. Сказал, чтобы передал тебе.

— А что еще велел передать? — варяг затаил дыхание. Что сказал друг перед прощанием?

— Ничего, спросил, часто ли я езжу с товаром в Новгород, и попросил отдать тебе эту вещь.

— Как он умер? — Северин откашлялся, в горле пересохло.

— Он умер от ран, живым не дался, покромсали его и руки и ноги, кричал что видит Одина, и его ждут за накрытым столом.

— Хорошая смерть, — только и смог сказать Северин.

Ночью варяг ушел из города к реке. Соорудил небольшой плот из камыша, привязал наверх оберег Эрика, Поджег камыш, и длинной острогой оттолкнул плотик подальше от берега. Долго сидел на берегу, пока виднелся желтый огонек на реке, и шепотом спел прощальную песню воину Эрику.

«С мечом в руке ты закончил свой путь, кровью врагов оросив свою бороду. В садах Вальхаллы, твой продолжится путь, за поминальным столом среди храбрых воинов, Один поцелует тебя в окровавленные губы. Ты будешь героем на этом пиру, равный среди равных воинов. Тебе, как и раньше, будут верно служить твои руки и ноги, и конечно меч. Я не забуду тебя, Эрик Туча, сын провидца, твое имя в моем сердце. И однажды мы встретимся, я это знаю, брат».

Прошло три зимы, он уверовал в единого Бога, крестился в реке, и принял христианское имя Северьян. А ту ведьму, что его вылечила после ранения, повстречал еще раз.

Он, как гридень, ближний человек в дружине князя, защищал еще и бояр. Вот на одного из таких и напали разбойники. Это оказались ловцы удачи, такие же викинги, как и он Северин.

Вооруженные люди подожгли дома и били мечами в щиты, славя Одина. Он сначала, как мальчишка обрадовался услышав родную речь. Только когда, прячась за лапами елей, Северин увидел, как воины вспарывают животы женщинам, и кидают детей в огонь, он поцеловал кипарисовый крест, висевший на шнурке у сердца, и ринулся в бой.

Дружина у него славная, и не зря варяг получал от князя плату серебром, за обучение его воев. Северин всегда знал, что никогда не поулчит удар от врага в спину, рядом верные ем и князю воины. Раскромсали они негодяев на куски. Утирая лоб от пота, пополам с кровью, он услышал тонкий детский плач. Вернее даже не плач, а скулеж. Так жалуется щенок брошенный в воду жестоким хозяином: «За что? Что я тебе, такому большому, сделал?»

Северин обошел горящие избы и увидел, на дороге, ползущего от пожара малыша, ноги его были бордовыми от ожогов, и ступни уже вздувались волдырями. Рубашонку покрывала черная зола, волосы на голове обуглились до корней. Воин поднял ребенка на руки и беспомощно огляделся. Не владел он даром врачевания, и мази от ожогов тоже нет, особенно вот от таких, до костей проедающих плоть.

Воины искали выживших, и привели дородного боярина, и его детей из леса.

Рассеченная надвое до пояса жена боярина лежала, где-то на половине пути от избы до леса, но головой она лежала к домам. Видно не выдержало материнское сердце, вернулась женщина за дочерью. Северин посмотрел ей в лицо. Самое обыкновенное, бледное, губы замерли в предсмертном крике, шапка с серебряными височными оберегами валялась рядом. Даже после смерти, лик ее не стал жестоким или злым. Его мать жила по-другому, она не дала бы себя зарезать, как овцу, но и тепла от нее не досталось родным детям.

То, что спас дочь боярина, Северин понял по его плачу, тот рыдал, как баба, но брать ребенка из рук воина не спешил.

— Куда? — спросил варяг. Он еще плохо говорил по — славянски. Особенно путался в длинных словах.

Женщины плакальщицы разом прекратили вой, и одна из них, дородная и еще не старая, подбежала к нему и заговорила, частя и не утирая измазанного сажей лица. Кика на ней обгорела, и край поневы тоже: «К ведунье, Лазарее надо, я дорогу покажу, витязь. Миленький, не бросай, на коне пол-дороги проскачем, а там уже и недалече».

Северин ничего не понял, кроме «ведунья», так быстро баба верещала.

Подошел Семен, проводник по владениям князя.

— Просит к ведунье отвезти дитенка. Дорогу покажет.

Целых три воина подсаживали кормилицу в седло, бедный конь, сивого окраса, даже пошатнулся.

Своего коня Северин отбил у печенегов, и тот удивлял варяга, разными странными штуками. Например, мог по свисту опускаться на четыре ноги, кусать зубами врага в бою. Сам викинг предпочитал пеший бой, но коня никому не отдал бы ни за какие богатства. На вид невзрачная лошадка, окрас серо — бурый, шерсти, как на кобеле, в линьку, а поди ж, такая умная.

Северин по-особому свистнул, конь, прискакав из леса, послушно присел перед хозяином, и воин, не выпуская обожженного ребенка из рук, сел в седло.

Поняв, что хозяин на месте, конь встал с колен. Семен побежал впереди, воины остались хоронить мертвых: двое из дружины погибли от рук татей.

Семен по указке кормилице вел их короткой дорогой. Наверняка он и сам знал путь к ведунье, но боялся в этом признаться. Вместо храма божьего к язычнице? Владыке это не понравится.

Ели с темно зелеными иголками, мрачные в этот ненастный день, были украшены мелкими бисеринками дождя. Радовали глаз дубы и липы, своей яркой, словно умытой, листвой. Гордые ели, конечно, не такие высокие и красивые, как у него на Родине, расступились, уступая место бурелому и сухостою. Целый лес сухих покореженных пожаром стволов, а может заколдованных злыми духами.

Прошли дальше и вдруг будто день сменился ночью— лес превратился в непролазную чащобу. Черные стволы причудливо изгибались, будто продолжали корчиться от, уничтожающего все на своем пути, огня. Но не рассыпались пеплом а застыли в немом укоре. Пришлось спешиться и идти друг за другом, ведя за поводья коней. Те недовольно фыркали, пряли острыми ушами, старались держаться ближе к людям.

Черные сучья цеплялись за волосы, одежду, темные выгоревшие дупла будто кричали: «Останетесь здесь на веки вечные».

А где еще жить ведьме, как не среди этих мертвых останков былой жизни.

— Дальше сам, — пробасила кормилица. — Я не пойду, держись на раздвоенную березу. Она тебя к ней и выедет.

Если бы не Семка, Северин бы угодил в болото. Никакой березы он не видел, и лес он не любил, хотя и знатно охотился, но не в таком вот буреломе. Слуга князя окликнул его и показал куда идти. Чавкая сапогами по болотной, бурой жиже, Севверин выбрался и обошел раздвоенную березу. Дерево поражало своими размерами и статью, стояло, как два обнявшихся могучих брата — богатыря. За ним, будто островок жизни, показалась вросшая в землю изба, а может и просто землянка.

Редкий частокол с насаженными на острия черепами птиц и зверей встретил их вороньим карканьем и протяжным воем волка-одиночки. Но никакого волка поблизости не было — это ведунья над ними глумилась. Она приплясывая вышла к ним навстречу, еще не старая женщина, хотя и седая. На ней была рубашка темного полотна, ничем не подвязана, ее свободно колышет ветерок. То ли худа колдунья, то ли одежка не по размеру. Белело на морщинистой шее, в свете заходящего солнца, ожерелье из клыков вепрей, а может драконов? Северин с отвращением подумал, что может вот это чудище ублажало после выздоровления, но думать об этом, неся на руках невинного ребенка, было противно.

— О, варяг, рада, что жив. Рана-то не ноет? — улыбнулась ведьма, показывая белоснежные зубы.

Не собирался воин ей говорить правду. Да, рана ныла на погоду, и во время снов о родном крае. А может это сердце ныло. Кто же знает?

— Вот, — протянул он безвольно поникшее тельце. Ребенок уже не скулил, и не двигался, но тонкая рубашонка на груди слегка поднималась, значит жив.

— Ну и вот и хорошо, в избу неси. Да голову наклони, не помнишь что ли? — ворчала ведунья, странно потирая руки, будто радуясь чужой беде.

А может и рада, дочь- то боярская, уж отплатит боярин.

Воин положил девочку на лоскутное одеяло, расстеленное на широкой лавке, обернулся, а выхода нет! Темное марево кругом. Даже своим острым зрением Северин не мог ничего разглядеть в кромешной тьме: ни лучика света, ни огня очага. Заныло под левым соском, закружилась голова. Полог отвернули, ведунья, засмеявшись, выдернула его из землянки. Выжидательно уставилась на него, может бранных слов, а может и удара меча.

Варяг был равнодушно- холоден. Хотя по коже еще пробегал озноб тревоги.

Колдунья ухмыльнулась и ушла в избушку.

— Суженную на руках носить будешь, шрамы ее целовать, — непонятно о чем пробормотала ведающая и закрыла дверь.

Прийти на берег реки и снова похлебку сварить, не доставало времени. Готовились выступать для охраны торгового обоза с рожью и пшеницей. А туда везти меда да воска, для церкви, дичи, и лесных даров к княжьему столу. Эту свою докуку Северьян не любил. Сопровождать обозы, плестись день за днем, неделю за неделей. Но враги князя не дремлют, вон брат, хоть и родной, а войско немалое зачем-то держит у границ, видно неймется ему отобрать каменный город и земли у родича. Знакомая история. У викингов говорят: «Хороший сосед — это тот, кто живет на другой стороне фьорда. Лучший сосед — это тот, кто там и умирает».

Наконец вырвался, пришел на берег, правда не к рассвету, а совсем наоборот ближе к полудню, День был пасмурный, ни ветерка, комары вызверились и мошки. С гриднями не обедал, потому захватил с собой лук со стрелами, успел подстрелить любопытную утку, подплывшую слишком близко к берегу. Серо-коричневое оперение почти не видно в камышах, но варяг захватил с собой манок, издавая самые простое «кряканье», смог подманить взрослого селезня.

Долго ждал Васяту, но дождался, утку успел в глине испечь, когда отрок появился.

В этот раз мальчишка просиял улыбкой, Северьян не поскупился на ласку, протянул отроку обе руки для рукопожатия, как настоящему мужчине.

Васятка покраснел, даже уши алым засветились. Но чинно поклонился и сел, ожидая пока старший друг порежет дичь. Молчать он не умел совсем.

— Вот пекло-то, как на сковороде жарился пока дошел. Благо туес с водой захватил колодезной. Видно быть грозе. Ух, ты, ножичек какой, подари!

Северьян покрутил перед восхищенным отроком перламутровой ручкой небольшого, но грозного оружия.

— Мену давай! — словно став мальчишкой, предложил варяг. И сам себе удивился. Губы непривычно дрогнули в легкой полуулыбке. Чем- то этот отрок ему нравился, совсем не похож на него этот мальчик: улыбчивый, незлобивый, веселый. Будто младший братишка.

— Оберег тебе сплету, лучше, чем этот! — Васята задрал рукав рубашки, и показал сплетенный причудливым узором браслет с разноцветными бусинками.

— Ну мне без бусинок, что я баба что ли?!

— Какая баба, это оберег, он и воина хранит, и силу дает. Его только шире сделаю и длиннее. И лошадок из меди нашью. Дай нож

Варяг отдал. Васятка подхватился и подбежал к осоке, срезал траву и вернувшись примерил к запястью Северьяна. Отрезал лишний край, положил запазуху.

— Ну, если оберег, тогда жду.

Утка сочилась жиром, и хоть темное мясо было жестковато, и на костре дичь пропахла дымком, они уплетали ее за обе щеки. Еще она была слегка пересолена, но все равно друзья славно пообедали.

Васята отгреб от костровища золы, измазал руки и пошел к реке, Северин же пошел следом. Не о свитку же пальцы вытирать и не слюнявить во рту.

Отрок, отмыв от жира руки щелоком, снова попросил у воина нож.

Выбрав рогоз без початка, отделил листья и осторожно вытянул белый стебель. Нарезал на камне мягкое сочившееся соком корневище. Положил на ладошку и протянул варягу.

— Вкусно, ммм! — отрок захрустел добытым угощеньем.

Северин пожевал, потом выплюнул, Не мед, но приятная сладость во рту, и водой можно не запивать, не приторно.

— Вот и хорошо, идти надо, дела. — Воин поднялся и махнув юному другу рукой уже собирался уходить, как мальчишка снова схватил егоза рукав рубахи.

— Иди за мной, что покажу.

И повел куда-то по реке. Вода здесь доставала до щиколоток, и Северин пожалел, что не снял сапог. Шли немало, потом поднимались по косогору, поросшему густой травой. Сапоги варяг все же снял, скользили по траве мокрой подошвой. Трава закончилась, уступила место камням, поросшим мхом, и совсем скоро они очутились наверху. Ровная поверхность с другой стороны оканчивалась гордым утесом. На небольшой поляне стоял свежий шалаш,

— Вот, никто окромя тебя не знает. Потайное место.

Северин сел на краю обрыва, под которым протекала река, за ней деревня, большая, дворов три десятка, да поля, пастбища. И ветер здесь не опалял жаром, хоть светило перешло уже на вторую половину неба.

Конечно, не случалось таких жарких дней в его родном краю. И даже в бурю море не доставало до края утеса, на котором маленький Северин в одних кожаных штанах занимался с деревянным мечом. Он закрыл глаза. Глубоко вздохнул. Потом открыл, встал, что толку в воспоминаниях, в прошлом. Здесь теперь его земля, будет семья, дети, внуки. Так предначертано судьбой, надо просто жить. Продолжать род Сигурдов, нет, Северьянов, пора думать о женитьбе.

— Ты бы, отрок поленья бы потягал, на ветке на руках подтягивался, а то вон хлипкий какой, соплей перешибить можно. — Всем этим словам Северин научился у няньки, и сказал их без злости. Но Васятка на что-то обиделся и остался на утесе. А воин спустился и ушел в княжье городище, стоявшее в Торговой стороне от реки Волхов.

Васята спрятался от солнца в шалаше, перебирал свои «сокровища»: яркое перышко, яйцо утки, круглую железную бусинку с рукава рубахи Северина. Ее он нашел на берегу. Незаметно для себя отрок уснул.

Снились ему морские девы. Они сопровождали большую ладью, на носу стоял Северин в кольчуге, которую он не носил, и в руках его сверкал меч.

— Я приплыву обратно! — кричал он кому-то на берегу. Но русалки облепили лодку со всех сторон, цеплялись за края, росли, будто квашня в кадке. Вот уже они больше ладьи, и раскачивают ее, как маленькую щепку. Воины падают за борт, только Северин машет мечом, но рассекает воздух, а не тела морских дев.

Васята проснулся, и вытер выступившие во сне слезы. Солнце клонилось к закату. Вот теперь точно нянька на горох сиротинку поставит коленками, а то и розгами отходит, с нее станется. Убежал в потайной лаз в частоколе, урок не исполнил.

В этом году дожди начались рано, дороги размыло, ехать за данью по такой распутице было равносильно самоубийству.

Поэтому, чтобы не стоять без дела дружина возила белый камень для нового собора. Заправлял, работами по стройке, византиец, учивший славян ставить устремленные к небу звонницы, и палаты для князя. Под дождем грузить известняк сподручнее: ни мелкой пыли, ни жары.

Работа начиналась с благословения попа Нектария, того самого, что крестил викинга в реке. И потом поп не оставлял его в покое, часто на исповеди все выспрашивал о планах воина, о его сокровенных думах.

Северин принял веру, крестился, чтобы быть в дружине князя.

«Если князь, которому я служу, верит в единого Бога, Христа, то и мне, не срамно в это поверить. Если Иисус прощает, то и простит мне, что верую и в него, и в Одина. Обретая ещё одного Бога, разве я стану слабее?

Нектарий, крестный батюшка, сухонький старичок, выцветшими от возраста сглазами, неодобрительно качал седой головой.

— Ты, предаешь, как ученики его, молясь и даруя подношения своим языческим идолам.

Северин не пряча глаз, давал попу отповедь: «В мирной жизни мне помогает Христос, соблюдая его заповеди, становлюсь чище сердцем. В бою обращаюсь к Одину, он даёт мне силы победить врага, или разбойников.

Такое вот раздвоение души, метания, не закончились, хоть прошло три года со дня крещения, Северин так и не обрёл Бога.

— Мой дом здесь, — сурово сдвинув белесые брови, отвечал Северин. Он не любил эти душеспасительные беседы, которые Нектарий называл увещеванием. Варяг предпочитал говорить с Богом один на один, и про себя. Ничего не просил, а в основном молился за раненых воев, и бедных сирот.

Работа на строительстве тяжелая и совсем не по нутру воину. Конечно, праздно лежать на печи тоже не дело, разве можно ощутить радость, не вкладывая душу? Вот бой или учебный бой — это радость, это огонь в крови. А эта, повинность, просто превращала в осла, животное хоть и сильное, но не очень умное.

Утром нянька поставила на стол печеной тыквы и в глиняной плошке горохового киселя. Похлебал ложкой того и другого, сытно, хотя хотелось мяса, дичи. Надел свежую рубаху, вчерашняя порвалась об острые края камней.

Нянька Серафима протянула ему пояс с ножнами, перекрестила перед выходом из избы. Нянькой ее звали дети попа, крестившего Северина. Дети давно выросли, а баба еще не старая, домовитая, вот поп и сбагрил лишний рот варягу. И опять же пригляд за чужаком. Хоть и крестился, а веры ему нет. Слишком много таких вот варягов грабили города, деревни, и портили дев.

Серафима, холопок-чернавок гоняла что свекровь, зато в доме всегда чисто, и пахло пирогами. Наверняка следила и доносила о том, кому молится, новообращенный варяг. Но Северин-Северьян повода для анафемы не давал. Память у него была хорошая, простые действия он выполнял пусть и не с рвением, но все что положено: креститься, да читать молитву перед едой и на сон грядущий исполнял честно. Отдыхал душою только в походах. Да еще у реки.

Северин надел пояс, достал из ножен, так приглянувшийся отроку, ножичек, с перламутровой ручкой.

И так захотелось не ждать, пока Васята оберег подарит, а отдать нож сегодня. Поэтому перед тем, как идти снова разгружать камни для собора, съездил на коне до реки, поднялся на утес и в шалашике оставил под соломой нож, да и ножны в придачу. Пусть порадуется мальчишка. Конечно, в такое раннее время никто на утес не пришел. Северин полюбовался плавно текущей рекой, послушал, как поет птаха камышовка, и, вздохнув, спустился к коню.

Работали до седьмого пота, не жалея себя разгружали известковые глыбы и аккуратный кирпич-плинфу, привезенный из Византии. Каменщики тесали камни, воины этот камень им выгружали.

Архиепископ приехал подивиться на такое чудо — княжья дружина камень таскает. Собор уже высился в два пролета, узкие бойницы, где две, где три на стенах, скоро должны были закончиться изогнутыми сводами. Архиепископ Мирон, в миру, Владыка, самолично поднялся по лесам, осмотрел кладку. С ним свита, три священника, все в скромных одеждах. У пастыря духовного, всей здешней земли, висела на груди небольшая иконка — панагия. Говорили в городе, что с секретом та иконка, открывается, а внутри, кусочками креста, на котором был распят Христос.

Северину некогда по сторонам глядеть, он всем дружинникам пример, и в бою, и в работе. Но его окликнул монах.

— Ты Северьян, варяг?

Воин только молча, кивнул.

— Владыка зовет тебя.

Северин, припорошенный каменной крошкой с головы до ног, так и поднялся наверх по лесам. В строящемся храме пахло известью и свежими опилками. на полу битые камни, остатки досок, ведра с водой.

Владыка стоял в белой рясе, поверх нее мантия с шелковыми цветными лентами, тремя рядами по две полосы в каждом — белая и красная, и снова белая. Мирон еще не старый, крепкий мужчина, и не грек, которых священников много в Гардарике, а славянин.

— Слышал я, что ты крестился здесь, в реке, и все кто в дружине твоей, из варягов тоже.

— Да, Владыка.

— Это похвально, а в Киеве ты бывал, в матери городов русских, храм Святой Софии видел?

— Дед мой бывал, а отец в Нормандию плавал, с тамошнего короля дань брал.

— В храм ходишь? Исповедуешься? — спросил пастырь, и лукаво улыбнулся.

Северин ничего не ответил. Что-то засвербело в душе, так бывало, когда враг прячется в засаде, и ты чувствуешь спиной его взгляд. А здесь и непонятно откуда ждать беды. Он шагнул к владыке и обнял того, роста они оказались почти одного. Монахи вскрикнули. Раздался скрип досок. И тут леса с треском подломились и все упали вниз. Один из монахов успел зацепиться за перекладину, висел, болтая ногами в кожаных сандалиях, другой, упал прямо на обломанные доски, и умирал в муках, пронзенный щепой в самую грудь. Северин с Владыкой, лежали в куче мусора, не раненые, живые, владыка сверху. Все произошло просто в миг, за один удар сердца. Тут же каменщики подбежали, подняли архиепископа и вынесли во двор. Северин от чужой помощи отказался. Спина болела от удара, но ребра были целы, дышалась свободно. Когда он, отряхиваясь, вышел на улицу, владыка уже отпевал погибшего монаха. Немолодой человек, он стоял на коленях, среди каменной крошки, кусков штукатурки, и читал заупокойную молитву. Не было ни кадила, ни свечи, священник приложил к губам несчастного свою золотую панагию, и замолчал.

Когда его попытались поднять, он отрицательно покачал седой головой в белом клобуке, с вышитым крестом. Прошло еще несколько мгновений.

Наконец он махнул выжившему монаху, тот помог подняться, с другой стороны владыку поддержал Северин.

— Господь через тебя посылает знамение, что это дело всей моей жизни, строить храмы на этой суровой земле. Выше и красивее, чем Киевские. Для того и спас. — Владыка перекрестился, глаза его смотрели не на тех, кто рядом, а будто сквозь время, в будущее. — Я буду молиться за тебя, варяг. Русские добро помнят..

И пошел к простой телеге, на которую положили завернутое в холстину тело. Владыка ушел вниз по мостовой, держась за края телеги, и долго слышалось, как он поет молитву, а монах ему подпевает.

Северин, вдруг подумал, что это даже лучшая смерть, чем в бою. Мученическая. Отец Нектарий говорил, что такие, воины Христа, сразу попадают в Рай.

Рай…А есть ли он? Но надо просто верить. Верить и жить дальше.

Наконец — то погоды встали хорошие, на полях крестьяне сеяли озимую рожь, освященными в церкви зернами, собранными на хлебный Спас. Солнце еще по-летнему яркое, но уже по-осеннему холодное, светило, но не грело. Дороги основательно подсохли, потому собрались в поход за данью. Перед дальней дорогой пусть и в свои земли, но оберег не помешает, рассудил Северьян и отправился к реке. На полпути он услышал пронзительный крик. Это ведь голос Васяты?!

— Отдай, это мое, даренное!

— А ты брешешь! Брехло брехло! — кричал другой отрок.

Варяг свернул от реки к деревне, и за кустами, на поляне, увидел четверых ребятишек. Двое, Васята и незнакомый отрок, дрались, а другие их подбадривали. В пыли валялся подаренный воином нож.

— А ну, стоять! — Голос у Северин вроде и не громкий, но такой, что у врагов мороз по коже, а тут мальчишки.

Он подбежал, и, расцепив руки дерущихся, развел мальчишек в стороны. Васятка был весь в пыли, из носа текла кровь, его противник, на голову выше, стоял с исцарапанным лицом.

— Эй, ты, — Воин показал на самого младшего. — Подбери нож, Ваське отдай. Это я подарил, запомнили?!

Малец подчинился, опасливо глядя на воина.

— А чо, мы ничо, — пробормотал он. Поклонившись воину, подтягивая штаны, троица удалилась вниз по тропинке к деревне.

Васятка, вытащил из онучи кожаный чехол, и спрятал нож, потом зажал пальцами нос, и громко задышал ртом.

— Пошли, — Северин схватил отрока за шиворот, и так, не отпуская ворота, притащил к реке. Там он сел на корточки и стал обмывать водой кровь с Васькиного лица.

— Больно, — захныкал тот.

— Терпи, что, как баба, ноешь.

Наконец кровь перестала капать.

Северин выпрямился и, хмурясь, чтобы скрыть улыбку, приказал: «Рубаху снимай, пока кровь не присохла, стирай».

Васька отшатнулся от друга, и не подчинился. Смотрел в землю, шмыгая носом.

— Сымай говорю! — И Северин дернул отрока за плечо.

— Сам сымай, — очень похоже передразнил мальчишка, и продолжил. — Мордофиля — дурак, да еще и чванливый

От неожиданности воин отвесил Ваське подзатыльник. Тот пошатнулся, но не упал. В огромных васильковых глазах сразу высохли слезы. С головы слетела соломенная шляпа, и из-под нее выпала длинная коса — русая, медовая.

Северин опешил, Васятка, а вернее Васа убежала куда-то в камыши, и затаилась, а он только через некоторое время пришел в себя.

— Девка!! — прошептал воин. Как там, и на старуху бывает проруха. Что за проруха варяг не знал. Да и не важно. Так вот, что его тянуло к этому ясноглазому отроку. Думал, что как к младшему брату, а тут вон оно что.

— Вася, Вася! — закричал он восторженно- радостно. — Иди сюда, не обижу. Оберег- то где? Обещал, обещалась!

А Василиса сидела в зарослях, и, зажав рот ладонью, сдерживала рыдания.

«Позорище какое. Вдруг прознает кто она, да батюшке нажалуется, тогда точно плетей не миновать. Срам, срам», — лихорадочно неслись в девичьей голове мысли одна страшнее другой. Может сигануть в речку, к ним, к водяным девам, песни петь, хороводы водить, умереть и вся недолга.

— Душа моя, свет Василиса! — радостно кричал Северин. — Так я оберег жду!

И впервые она услышала, как смеется варяг. Отрывисто, гортанно, похоже на клекот хищной птицы.

«Душа моя! — наконец поняла главное Васа. — Душе погибнуть, за ради песен да плясок?! Да и холодно там на дне речном, сыро. Не то, что в батюшкином дому за пяльцами». Девушка перекрестилась, и пошла вдоль берега, зная потаенную тропку до родного дома.

Рано потеряв матушку, Васа росла, как трава в поле. Правда кормилица ее баловала, сама себя шире, баба хотела и сиротку откормить до упитанного поросенка. Но как в народе говорится: не в коня корм. Унять Васиного непоседливого характера не могли. Где коня подковывают тут и боярышня, все выспрашивает, высматривает. Чуть ли не головой в горнило лезет. Хотя к огню и относится опасливо.

А потом не на поводу жеребца ведет, а скачет по полям. Приказала няньке сшить себе портки и рубашку, как у мальчишек деревенских, и сигает с ними, то в ночное коней пасти, то на рыбалку.

Сладу с младой не было. После обеда, объевшись пирогов, кормилица Лукерья засыпала в тенечке боярского терема, а девчонка, вопреки запретам, уже с ребятишками в лес по ягоды убежала.

В город вернулись та же напасть, что удумала, егоза! Подкоп вырыла и опять отроком разгуливает или на торжище, или на вече.

Лукерья сироту жалела, бабий век короток, пусть в девчонках хоть вволю побегает. За домашние дела только зимой и усадишь. Буран там или ливень, тут уж Васа за пяльцами, а то и премудростям азбуки овладевает.

А и тут своевольничает. Ее дело чулки из шерсти спрясть и связать, а она в бабий кут, к печи, учиться тесто месить и пироги ставить.

— Оно, няня, пыхтит, из горшка пузырится, будто живое, — сверкая синевой глаз, захлебываясь от восторга, поведала девочка няньке.

— Так есть живое, без него голод и беда, — подтверждала кормилица.

Старшая сестра, Акулина, сама кротость, но ленива сверх меры. Любит поспать, на перинах повалятся. За то не раз кормилицей оставлена на горох коленками. И стоят обе в углу, одна за проказы, постригла батюшке бороду ножом, на святки личину для Коляды мастерить, другая за чулок, что две луны уже все никак не довяжет. Стоят, хихикают, а у кормилицы сердце кровью обливается. Принесет сироткам то кваску, то пирожка.

Боярин, Федор Симеонович тогда и ее наказывал, не в угол ставил, такой бабище и угла не найдешь, а вожжами в сенцах отходил. Правда, как второй раз женился, совсем подобрел. На родных дочек рукой махнул, все наследника от молодой жены ожидает.

В то памятно лето была у Василисы и радость и горе великое. Радость — Тишка, помощник пастуха научил плавать. Старше ее на две зимы был отрок, худой, как щепка, с длинными ногами и руками, как чучело на огороде, но жилистый. Ярмо на волов, как взрослый надевал. Волы косили лиловыми глазами на такое чудо, равнодушно жевали кусочек горбушки из рук Василисы. Отрок краснел от натуги, но перед боярышней срамиться не желал.

— Тишенька, не надо! — умоляла его Васята

Тот и ответить ничего не может, в зобу дыханье сперло, но справился. Отпросился у отчима, и на речку вдвоем пошли.

— Там парни качели с перекладиной из дощечки сделали. Сегодня будем, кто дальше прыгнет бороться, — Тишка грыз пирожок принесенный подружкой.

— Я тоже хочу! — Вася так и загорелась вся.

— Тебе не можно, там все в чем мать родила, а ты девчонка, — отрок аккуратно смахнул крошки с ладони в рот. Отрицательно помотал головой. Выгоревшие на солнце длинные кудри растрепал ветер.

— Я так прыгну, в одежке! — Васа упрямо топнула босой ногой по пыльной тропинке.

Отрок остановился и вдруг толкнул девочку в грудь, да так сильно, что та упала.

— Не можно! — он сурово насупил выгоревшие брови и даже не помог боярышне подняться. Васа плакать не любила. Тихонько заскулила, жалобно так, что батюшка бы непременно бы пожалел, да и на торжище за такую вот сиротскую песню, всегда векшами одаривали бабы.

Тишка постоял, почесал затылок: «Я сам еще не умею. О прошлом годе, вершка три, не хватило, до перекладины дотянутся. Давай, как сам сумею, тебя позову. Ночью не забоишься?»

— Нет, — Васа перестала хныкать, улыбнулась так, что мальчишка, отбросив всю свою притворную суровость, улыбнулся ей в ответ.

Три ночи Васа ждала условного свиста. И наконец, дождалась. Тишка встретил ее у ворот и, взявшись за руки, дети побежали к реке.

На реке голосили лягушки, кузнечики стрекотали в траве, где-то ухала сова. Было полнолуние, по реке протянулась лунная дорожка, манит куда-то вдаль или ввысь. Может на Луну? Девочка рядом с другом не боялась ничего. Тот деловито стал объяснять, как надо прыгать.

— Ты ногу к ноге прижимай, и руки не опускай, пока в воду не попадешь, а там уж греби к берегу.

Он поднял подружку, чтобы та дотянулась до перекладины. Васа крепко ухватилась за обтесанную дощечку, и почувствовала, как ноги оторвались от земли. Тишка раскачал худенькое тельце девочки, что было сил, и она полетела.

— Отпускай! — крикнул мальчик. Васа и так бы уже руки отпустила, силы были на исходе. Но так здорово было парить в воздухе, отражаться в реке. Ладошки разжались сами, по воде разошлись круги.

Бухнулась в воду, как камень, брызги во все стороны. И благополучно пошла ко дну. Плавать она не умела. Барахталась в воде, то погружаясь с головой, то снова отталкивалась от дна. Воды она нахлебалась досыта. И страху натерпелась, на всю следующую жизнь с избытком хватит.

Тиша уже разделся и бежал в реку.

— Руками и ногами греби, ложись на воду, голову ниже! — кричал он, стремительно подплывая к барахтающейся подружке.

Наконец сама, и, не поняв как, Васа смогла по-собачьи гребя руками и ногами, выплыть к свисающим веткам ивы.

Потом они, стуча зубами, сидели на берегу, огнива у пастушка не было.

— Меня за тебя тоже бы утопли, — наконец справившись с холодом, смог проговорить Тишка.

— Нет, просто бы выпороли. Знаешь, как у батюшки конюх порет, до костей с первого удара. — Васа откашляла воду.

— Да меня бы совесть раньше замучила. Стала бы ты мне русалкой являться, манить.

— Нет, меня в русалки бы не позвали, я не лепая, — девочка грустно вздохнула.

Тишка обернулся к ней, и вдруг всхлипнул.

— Ты Васа самая лучшая, и смелая.

— Правда?!

— Вот те крест!

Конечно, одежда до утра не высохла, тем более Васька скомкала ее, и бросила в бане. Правда открылась, но не вся, думали, что боярышня у колодца водой ледяной обливалась. От страха утонуть или чего другого, но девочку мучила огневица, уже и попа позвали, тот соборовать отказался: «Она справиться, молитесь, и я с вами».

Неделю жил в боярском тереме. Василиса эти дни помнит смутно, очнется, увидит, как поп с кадилом вокруг ее лавки ходит, молитву шепчет. И снова в морок, как в омут. И ведь отмолили Василису у Бога.

Плавать Тишка ее научил, а вот сам пропал. Ушел по осени с обозом, повезли рыбу на торг, и исчез. Ходили слухи, что в полон всех взяли, в дальнюю сторону морем увезли. Так больше она друга и не увидела. Ничего на память о нем не осталось, только сны тревожные: как тонет в реке или омуте, а Тишка на помощь плывет и никак доплыть не может. Кончилось лето детства, наступило отрочество.

В поход дружина выступила следующим днем. Провожали жены, дети и праздные горожане. Народу такая забава в радость, чай не на войну провожали. Даже серьезные мужики, снимали шапки, а бабы просто крестили воинов на хорошую дорогу. Копыта разномстных коней стучали по деревянной мостовой, бодро и весело, лица у дружинников спокойные и важные. Вася пряталась в толпе, покусывая кончик косы. Северин одетый в кожаные латы, борода в две косицы, глаза, как льдинки на крыше весной, прозрачно-ерые.

Толпу народа он осматривал так внимательно и цепко, что Васька опустила голову и даже присела. Правда она и так была ниже соседок, не удалась ни росточком, ни статью. Худая, нескладная, голос низкий, одна красота — глазюки. Это так мачеха говорит. Баба она незлобивая, просто на сносях, и оттого в настроении переменчивая, как ветер. Еще скоро в семье грядет большой праздник: старшую Васькину сестру сосватали, будет свадьба.

Домой Васа пришла совсем разбитая. Болели все косточки, ныла спина, раньше так бывало, когда за пяльцами засидится, правда тогда низ живота не тянуло. К ночи еще и жар открылся, а к утру на простыне алели капли крови.

— Вот и девица ты Васька, теперь замуж отдадут, — торжественно провозгласила Акулина, сосватанная сестрица. Они спали на широкой лавке, за занавеской батюшка с молодой женой на кровати.

Мачеха отвела в баню, которую до субботы не топили. Ваську оставили одну. Правда, отлынивая от работы, пришла старшая сестрица, и давай ужасы рассказывать.

— Теперь одна за порог ни-ни. Схватят ироды, снасильничают, а потом камень на шею и в реку.

— Брешешь! — закусив губу от боли в пояснице, оборвала ее Васька.

— Вот те крест! Пошла, говорят, такая младешенька, то ли одна на торжище, то ли с младшим братиком. Так вот и сгинула. Правда она нечета тебе, и груди как дыни, и ноги толстые, как окорока.

— Это теперь каждый месяц будет так болеть, будто надорвалось, что-то внутри? — морщась, поинтересовалась Василиса.

— Не всегда. Но верно каждый месяц, на новолуние или перед ним, потом узнаешь — это таинство великое. Теперь и у тебя частичка ведьминой силы. Приворожить, или кому пожелаешь, бездетность наколдуешь.

— Грех какой, то-то даже в храм не пускают, ну ты и умыслишь. Лучше скажи, ты замуж не боишься? — Васька попила теплой, воды из бочки, зачерпнула ладонями, умыла горящее жаром лицо. Вгляделась в успокоившуюся воду. Одни глаза красивые, ну может губы еще, не тонкие, пухлые.

— Нет. Жених-то, Макар, боярский сын, мы с ним давно переглядываемся, грамотки пишем друг другу. Он, как телок ласковый и смешной.

— Так он же мокрогубый.

— Так для поцелуев это и хорошо.

— Фу, — Васька легла на лавке, свернулась калачиком, вроде полегчало.

— А ты и не надейся. Если никто не посватается, слышала, что мачеха тебя в скит отвезти хочет. Будешь в черном клобуке ходить, а это, наверное, страшнее, чем у мачехи жить. Здесь хоть батюшка заступится.

— Ну и пусть! Иди уже, хоть корочку хлеба принеси!

— Нельзя, терпи, бог терпел и нам велел.

— Он мужик был, — пробурчала в спину сестре страдалица.

Теперь за Василисой строго следили, лаз ее под частоколом засыпали, кормилица пугала ужасными мужиками, что ловят девок и лишают чести девичьей. А девушка ждала от варяга весточки. Но тот грамоты не знал, ни варяжской, ни славянской.

В походе все шло чинно и спокойно, никто не нападал, а с данниками вели себя милостиво, даже оставили одного из дружинников, бывшего кузнеца в помощь до того, как санный путь ляжет. В гостевой избе погоста, стояли лавки, а на выскобленных до бела столах, плошки с угощеньем: ржаным хлебом, ягодами, и на печи ждала своего часа рыбья похлебка. Принимали у карелов, ижоры и води: мед и воск, красную рыбу в бочках. Кое-кто приносил добытую зимой меховую рухлядь: соболя, куницу. От Белого моря привозили речной жемчуг.

Один из таких ловцов, старый карел, в длинной рубашке, сшитой из оленьих шкур, с вышитым бисером узорами, узнал в Северине викинга, наверное, по косам в бороде и росту, опасливо поклонился и достал из-за пазухи небольшой мешочек с двумя крупными жемчужинами. Варяг положил бусины в ларь. Но карел вынул мешочек и снова отдал его Северину. И что-то залопотал на своем языке.

— Он помнит твоего отца, Сиугуда, тот дал жизнь крепким детям. — Перевел толмач.

Варягу пришлось взять жемчужины себе, пока карелы не покинули погост.

Князь милостиво поделил жемчуг одну в казну, одну воину. Северин подумал: «Вот живут где-то в этих болотах его кровные братья, а он их никогда не увидит». Но мысль промелькнула и исчезла. Ближе кровной родни ему, воину, боевое братство.

Сами горожане делились с данниками солью и полотном. Еще нанимали мужичков по деревням валить в лесу засеки из могучих елей, чтобы враг, особенно конный, не прошел. Кое-где границу защищала река, а в местах широкого торгового тракта поставили два острога. Правда воинов там не доставало, монах да две или крестьянских семьи.

Не очень- то Северин любил леса, но поход и его многому научил. Толмач — проводник, оказался еще и опытным охотником, с которым варяг учился читать следы зверья и птиц. Шепелявый мужичок, с кривыми ногами, в охоте оказался неутомим. Вот когда Северин поминал море. Там хоть на ветер попутный и на друзей — гребцов надейся, но худо-бедно драккар движется к цели. А тут бежишь, с рассвета до заката, а вокруг все та же зеленая трава, да сосны. И ни тебе, ни чаек, предвестников суши, ни попутного ветра. Мошка болотная облепляет лицо, лезет в глаза, в уши. Хотелось домой, на печь, под теплый бабий бочок.

Писцы считали, паковали, а воину одна служба — чтобы разбойников и ворогов не пропустить. Слов много новых выучил. Вот, например: проворонить, прозевать, проморгать. Трудный у славян зык.

Вернулся не к себе, отмывался и отсыпался не дома, а у Любушки. Молодой, горячей и до любовных утех охочей вдовой. Муж ее гонял плоты с рубленым лесом, так и не выплыл из-под бревен. Пустоцветом оказалась молодуха. Дородная, волоокая, с черными густыми волосами, она если не разожгла в варяге любовь, но утешить по-бабьи сумела. Года три они уже хороводились. И хозяйка вдова хорошая, и если бы понесла, то может он и женился бы.

Но в этот раз все пошло вкривь и вкось. Баба его обнимает, телом жарким прижимается, а он как закроет глаза, так и видит ясные очи Василисы. Невинные губы, тонкую, девичью шею.

Мужские дела справил быстро, и отвернулся к стене. И привиделся Северину сон.

Лежал он на волчьих шкурах в родовом доме. В центре горел очаг, кругом отец, мать, старшие братья и сестры, шумные племянники и племянницы, но все они, как тени, сквозь них видно море. Будто дом не из дерева, а из слюды, что здесь славяне в окна ставят. Посмотрел впереди себя, Вася сидела на его корне жизни, покачиваясь вверх вниз, на груди ее и руках, переплетались узоры змей, рыб и рун. И вдруг одна из змей ожила, высунула алое жало и стремительно бросилась прямо девушке в лицо. Ужалила и исчезла, а Вася, стала таять как снег, весной, и только что в них обоих жар горел, стучал в висках огнем, а тут же холодом и болью обдало все чресла. Застонал Северин и проснулся. Рядом Любава, раскинула руки и ноги, пышет здоровьем и женской силой.

— Постылая, — вспомнил он когда-то услышанное во пиру слово.

Стал надевать рубаху, портки. Женщина даже не пошевелилась. Оставил рубленое серебро, и ушел домой.

Уже на утро Северин начал искать тех самых мальцов, что были при драке. И нашел. Трое неразлучных друзей, поднимая пыль, шли по дороге из деревни к реке, несли удочки, и плетеные кошелки. Подозвал самого смелого, мальчишку звали Заяц, по церковному Мишаня.

— А вы идите, он догонит. — Махнул он рукой рыбакам. — Ты Васю знаешь, она мне за ножичек оберег обещала, не приходила?

— Я ничего не знаю, дяденька, — заканючил малец, а сам хитро так косится на воина.

— Ну, а чья она дочь хоть укажешь? Да я с честными помыслами.

— Не приходила, она в бане две недели сидела, первую кровь уронила. Это же она кровь в драке уронила, отчего в баню потом? — недоумевал Мишаня.

— Так, а чьего рода, имя отца? — Воин тряхнул бестолкового отрока за плечи.

— Боярина Сударова, младшая дочь.

Мужчина вынул из калиты, висевшей на поясе, самую мелкую монету — векшу, и отдал мальчишке.

— Новости будут, ко мне прибегай. Еще отсыплю.

Пришел Миторофанов день, шестого студня, замерзли реки, открылся санный путь. Все торговые гости с севера, Юга и Запада и Востока ехали на знаменитые Новгородские торжища. Славен Великий Новгород своими торговыми палатами, купеческим людом и своим, и заморским. Ввозили зерно, сельдь, янтарь. А сами продавали пушнину, воск, кожи. Купцы приезжали даже из далекой Сицилии, где города стояли у самого теплого моря. Шумит торг, жизнь на нем бурлит. Все чинно: лавки с железом отдельно, со снедью отдельно. Ткани да безделушки бабьи, свое место на торгу заняли. Здесь все что душе угодно от простого крапивного полотна, мелочи для шитья, ниток для вязания, до шелка и бархата. В ряду далее торговали украшениями, тут самое разное увидеть можно. И горючий камень — янтарь, и жемчуг речной, а кому серебра на оплату не хватит, так есть просто стеклянные бусы из дальних краев, и пуговицы из меди, серебра. иголки, да калита для гривен, из кожи, меха и бархата. Купцы зазывали покупателей, каждый норовил другого перекричать. Дружинник князя, да еще из его ближнего круга, старший над всем гриднями, всегда желанный покупатель.

Северина встречали зазывалы, где-то даже заморские купцы. Он ходил по непривычным для себя рядам. Раньше оружие смотрел, или книги по ратному делу. Хоть читать не умел, но и по картинкам учиться можно. А там еще нарисованы чужие земли, моря. Торговались купцы, до хрипоты, до битья сопаток правда не доходило, этим корчмы славились, куда после удачной сделки пойдут и продавец, и покупатель.

А Северьян искал подарок для Василисы.

А на прилавке бусы жемчужные, из алатыря(янтарь), солнечного камня дарованного свейским морем. Ожерелья и подвески из голубого матового калаига(бирюзы), недорогой лал(шпинель), цвета от розового до фиолетового, от зеленого до черного. Глаза у варяга разбегались от такого изобилия, но решиться на покупку, он пока не готов.

Ходил по рядам, а Солнце уже на вторую половину неба поплыло, когда Северин увидел на прилавке странствующего монаха, то, что поразило его и удивило. Он принял, правда, за бусы четки, но камни были удивительно красивы.

Одни бусины, будто неведомые алые ягоды, или капельки девичьей крови на брачном ложе. Другие, синие, как глаза Василисы, что снились ему теперь каждую ночь.

Купец, немолодой византиец, сразу учуял интерес гостя и цену назвал баснословную.

— Золотой браслет или распятие. Я же вижу тебя насквозь викинг, ты можешь себе это позволить. — Говорил по-свейски почти похоже.

Северин его понял.

— Или ты плохой воин, и у тебя ничего нет? Разве не грабили твои предки, и ты, наших монастырей и домов. Не убивали святых отцов? — Чем дальше монах говорил, тем распалялся все больше. Глаза его, черные, навыкате, покраснели. Скобленное, безбородое лицо, пошло алыми пятнами

Северин положил руку на гарду и слегка вытащил меч из ножен.

— Я приму от тебя смерть язычник, и попаду в рай! — Фанатик воздел руки к небу, полы рукавов сдвинулись и открыли взору волосатые, толстые руки. Плащ, подбитый мехом, упал с жирных плеч.

Варяг развязал тесемки на вороте рубахи и вытащил кипарисовый крестик.

— Ты видно перепил своего фряжского вина, купец. Я крещен, и не убивал монахов. Но если ты скажешь еще хоть слово о моих предках, я отправлю тебя в ад.

Если бы воин проявил хоть каплю гнева, наверное, монах не так испугался бы, этих, сказанных ровным бесстрастным голосом, угроз. Глаза-льдинки викинга, не выражали ровным счетом ничего. Такой просто отсечет ему голову мечом и пойдет дальше. И ничего ему не будет, дикая варварская земля.

— Хорошо, один золотой обруч, гривна из золота, — напомнил монах — купец.

— Жди, до заката я принесу плату, убери эти бусы. — Северин огляделся кругом, и, заметив молоденьких брата с сестрой, выбирающих девушке платок, подозвал их к себе. Те удивленно подошли. Юноша спокойно улыбнулся и сказал девушке: «Это княжий воин, нам нечего боятся».

Девушка кивнула, слегка косоглазая и в веснушках, она уморительно строила глазки статному воину.

— Выбирай любое колечко, а для начала примерь вот это. — И Северин надел ей на шею синие камни.

Бусы оказались в пору. Значит и Василисе подойдут.

— Лучше кольца височные. Счастливая твоя невеста, — огорченно сказала дурнушка.

— Да, только она об этом ещё не знает.

Он снял бусы, купил девушке простенькие височные кольца, и пошел к своему дому. Там он спустился в подпол и вынес наверх шкатулку, подарок отца перед походом.

«Вот тебе Северин, твое будущее. Землю я отдам старшему сыну, среднему драккары, а тебе эту колючую штуковину. Византийские цари носят их на голове. Надевают белые с алым одежды, которые не защищают от наших мечей и стрел. Делай с ней что хочешь, это называется золото, сынок».

Северин много лет хранил наследство отца, даже когда их лодка попала в бурю, он не кинул ее в дар гневному Эгиру, богу морских глубин. И не отдавал на переплавку. Слишком красивы листики на венце, будто живые. Это— память об отце. Но отец — это прошлое, а Василиса — будущее. Положил украшение в холщовый мешок и отправился обратно на торжище.

Монах сидел и пил вино. Пахло от него грязным телом и чем- то еще, ах да, ладаном. Северин заметил, как затряслись руки купца — монаха, когда он протянул ему венок. Торговец побледнел, чуть не упал бездыханным под прилавок, но взял себя в руки. Громко икая, он отпил из кувшина свое кислое вино.

— Вот возьми, как называется этот камень? — спросил воин, он любил узнавать новое.

— По-здешнему красные — червленый яхонт, а синий лазоревый. А по-нашему красные это рубинус, а синий сапфирус, они из очень далеких краев, куда даже твои предки не доплывали.

— Мои предки доплывали до края земли и дальше, — гордо сказал Северин и аккуратно положил бусы за пазуху.

Бусы он купил, а вот доверить их мальчишке он опасался. Нет, сам Мишаня-Заяц, конечно не предаст, но старшие могут отобрать, и продать за бесценок, тому же монаху. Поэтому он послал верного человека узнать, за кого и когда выходит замуж старшая сестра Василисы. Оказалось, что за молодого боярина, который не имел рвения, ни к воинской службе, ни к торговой.

— Пустобрех, — так о нем поведал тысяцкий, когда варяг зашел к нему за советом. — Что тебе в нем проку?

Но понял, что у его любимца варяга какая-то печаль.

— Девушке подарок тайно передать, — не стал лукавить Северин.

— Так в этом деле лучше баб никого быть не может. И у меня есть такая. Не сваха, не опасайся. Просто ловкая баба, такой второй не сыскать. Жар птицу уговорит птичье молоко дать. Серебряная пол- гривна и дело выгорит.

— Вещь очень дорогая, — сказал Ярец, разглядывая бусы. — Давай мы их в мешок, а сверху посадника печать. А что от тебя, не сумлевайся, грамотку положу к подарку.

Послали за бабой мальца, чтобы привел.

Меланья Уварова, попадья прозвище имела — Ушлая. В отличии от мужа, попа Нектария, худосочного и немолодого, была она дородна. Кожа светлая, лицо, с двумя подбородками украшала ярко-коричневая бородавка, как раз под левым глазом. Губы она всегда недовольно поджимала куриной гузкой.

При встрече в палатах Яреца она обмерла увидев варяга, о чьем суровом нраве, очень преувеличенном слухами, ходила в городе молва. Но быстро взяла себя в руки, а отведав два ковша медовухи, так и вовсе осмелела, ущипнула варяга за бок.

— Чтобы урона девичьей чести и ее отцу не нанести. Я, как только с князем переговорю, то.. — Варяг не договорил. Он побледнел от волнения и вытер со лба пот.

— Не бойся милый, не журись, соколик. Разве ж я молодкой не была, разве ж мне жаркие слова не говорили. Правда, врать не буду, — она, крякнув, выпила третий ковш пряного напитка. — Мне из подарков кольцо венчальное, и то медное.

Баба хлопнула по плечу воеводу и другой рукой его жену по коленке.

— С твоей женкой в гости и пойдем. Сударовы намедни старшую пропивать будут, так без тетки Меланьи, разве такое ладно пройдет.

— А вы им родня? — удивился Северин, зная отца Нектария своего крестного и эту самую попадью, как вовсе не бояр.

— Меланья всем в этом городе родня. Кого крестила, кого венчала, а кого и на одре смертном отпевала. — И она пьяненько засмеялась. Спрятала мешочек с драгоценностью за пазуху.

— Ну уж, нет, со свахой иди, у женки моей дел невпроворот. — категорически отказал подвыпившей попадье тысяцкий. Жена благодарно взглянула на него. В ее взгляде явно читалось: «Негоже ей с такой пьяной бабой рядом быть, да еще в дом боярский идти».

Попадья унесла бусы, а Северин всю ночь мучился бессонницей. Нет, не от жадности, а от того, что боялся Васиного осуждения. Вон она какая гордая, хоть и девчонка совсем, всего шестнадцать зим, а такая, что и от ворот поворот может и ему дать, хоть он и сын ярла.

Судили, рядили, как лучше девушке подарок передать, а вышло все глупо и смешно. В доме боярина Сударова, всем новая его жена заправляла, она на сносях, ходила последний месяц, потому чаще лежала в опочивальне, все доверив свахе Степанихе, и попадье Меланье. А сваха свое дело уже сделала, а потому, как выпить хмельного тоже не дура, уединилась с товаркой в светелке, где сундуки с приданным стояли.

Девок ткавших полотно, да чулки вязавших, прогнали вниз, в бабий закуток, помочь обед варить, а себе велели принести окорока, соленной капустки и бочонок мудовухи. Той, что к свадьбе наварили.

День стоял ясный, солнечный, во все окошки светлило слюдяные. Как тут удержаться и приданное не поворошить. И пошла у них потеха, стали друг дружку в душегрейки на беличьем, да куньем меху обряжать, потом и шали заморские мерить. А в конце передрались, кому кику жемчужную мерить, платки с себя сорвали, повойники тоже, волосья повыдергивали друг у дружки. Бусы, что Меланья прятала, упали, не пойми когда и в какой, сундук.

Пока подруги себя в порядок приводили, да мировую пили, пришел боярин Сударов с челядью, да сундуки забрали, в телеги погрузили, сверху перины да подушки, да и повезли в дом жениха.

— Все не жить мне Степаниха, сживет меня варяг со свету, — плакала пьяными слезами Меланья.

— Да, кто таков, да мы на него Яреца спустим.

— А ему тысяцкий не указ.

— А князь — батюшка, он-то указ?! — икая, спросила сваха.

— Князь указ, да только мне бежать надо. — Подхватила подол поневы и накинула заячью шубейку, Меланья скатилась по лестнице вниз. Побежала со двора. Сначала в церковь к мужу кинулась, а потом сославшись на больной зуб уехала в кузнецкую слободу к двоюродной сестре. Всегда, как перепьет, там отсиживалась. А бусы сапфировые поехали в дом мужа сестры Василисы.

Бояре Сударовы в списке первой сотни «господствующих людей». Именно эта знать вершила судьбы черного, ремесленного люда, средних землевладельцев— «житных людей» и купцов. Попасть на свадьбу дочери, одного из таких думных людей, презирающих даже князя, а уж его дружину и подавно, гридню было никак невозможно. Северина привел с собой и усадил рядом тысяцкий Ярец.

А так как он, и посадник, оба относились к той самой верхушке, что правила городом и землями, потому сидел на почетном месте, напротив братьев Сударовых рядом с молодыми, сразу за отцом жениха. Из женщин за столом сидели сваха, да невеста, набеленная и нарумяненная так, что даже мать родная не признала бы. Акулина, еле дышала в пышных одеждах, надетых одна на другую, как капуста. Глаз она не поднимала, и только хихикала, над скабрезными шутками своего жениха.

Трапезная поражала высоким сводчатым потолком, затянутым алым шелком, в углу в три полки— иконостас, украшенный полотенцами, вышитыми золотой нитью. Скатерти на столах постелены парчовые, а сам свадебный стол ломился от яств.

Оленина, тушенная в печи. Рябчики, куропатки на вертелах, икра черная, красная, рыба речная, щука фаршированные рябчиками, морская сельдь пряного посола, из свейской земли. И пироги, расстегаи, пышки, блины,

Виночерпии без устали, подливали в кубки: кому медовухи, кому заморского вина. Меняли на столе блюда. Наконец встал отец жениха, и приветствовал особо знатных гостей.

— Низкий поклон за уважение, что не побрезговали моим угощением, моим домом, уважили молодых подарками. Выпьем братнюю чару!

Один из челяди налил полную чашу медовухи и она пошла по рядам, встающим по очереди гостям. Пришлось пить и Северину. После того как он пригубил медовухи, его одарили серебряным ковшиком. И другим важным гостям тоже дарили: кому побольше, кому поменьше, в зависимости от чина. Варяга уважили, как ему на ухо разъяснил тысяцкий, из-за того, что у хозяина дома подрастала дочь, вот-вот готовая войти в возраст зачатия.

До этого часа Северьян никогда отца Василисы не встречал. Хмельного не пил, поэтому ел мало, разглядывал думского боярина с почтением, которое ему давалось нелегко. Светлые его глаза успели оценить и перстни с самоцветами и шубу, мехом куницы внутрь, а сверху покрыта парчой. На шнурках, что шубу держали, бусины из драгоценных каменьев.

Боярин ел некрасиво, жадно, даже не берег дорогие, шитые золотом одежды. Гордий и Федор Симеоновичи, два брата, оба отличались дородностью.

Если Гордий ел и часто отрыгивал пищу, то Федору даже фряжское вино в горло не лезло. Хотя пить хотелось неимоверно. Во рту пересохло, холодный пот стекал под семью одеждами, и мелко дрожали руки и ноги.

Наконец Гордий заметил состояние брата и решив, что тому пора во двор, позвал слуг. Два здоровенных мужика подхватили боярина под локти, и вывели сначала в сени, а потом и на крыльцо дома.

На дворе легкий снежок, припорошил постеленный для молодых ковер.

«Вот ведь, лодыри, нет, чтобы прибрать в дом, не берегут хозяйское добро», — рассердился Гордей.

— Ты чего, Федор? Может проблеваться тебе? — участливо спросил он брата.

— Да у меня во рту маковой росинки не было. Варяг этот смотрит, словно что-то про нас тайное знает, а ведь нынешний посадник князю благоволит. А уж Владыка, не нарадуется, что князюшка воинов в помощь на постройку собора дал.

— Тише, тише ты, чего трясешься? И не таких обламывали. Вот Ворон-то печень этому варягу выклюет. — Боярин махнул кому — то рукой и в сумраке ночи, появился человек в черном плаще с капюшоном.

— Вот Воронушка, варяга Северьяна, сопроводи, до княжьего городища, а то пьян он без меры.

Человек в черном, махнул головой,

Братья бояре вернулись в трапезную. Северин уже их не разглядывал, смотрел, как невеста лебедушкой около жениха плывет, а то подбоченится, стучит каблуками в красных яловых сапожках.

Настала пора уходить, все гости уже пьяны без меры и говорили срамные речи молодым. Нет, варяг не мальчишка, и со воинами у костра и не такие речи слышал, но вот свадьбе сестры Василисы, отчего-то было стыдно и неловко.

Северин шел с пира огорченный, боярин смотрел на него волком, да и братец его был не лучше. «Два сапога пара», — вспомнил варяг присказку. — «Эх, имел бы драккар, увез бы Васяту к себе, королю не до сына какого-то ярла, он о короне другой земли мечтает. Об этом говорили на торгу немецкие купцы.

По мощенной бревнами мостовой, слегка присыпанной снегом, раздались еле слышные шаги. Северин обернулся, и прижался к стене, деревянного дома. Достал меч. Его нагнал высокий парень в одной льняной рубахе, портках, лаптях. Сняв шапку, поклонился в пояс.

— Меня господин, тысяцкий Ярец послал, значит охранять тебя, в услужение.

— Меня, воина охранять?! — Северин хмыкнул.

— Ты не смотри, что я такой несуразный, меня Оглобля кличут, я силушкой не обижен.

Он надел на голову шапку и подошел к частоколу, выдернул из забора кол и, заслонив собой Северина, стал чего-то ждать.

И дождался. С крыши дома, будто летучая мышь, спрыгнул человек и в свете луны блеснул кинжал. Такой длины оружие варяг встречал у ишпанцев. Меньше меча, но в ловких руках..

Додумать он не успел, Оглобля махнул дрыном, но как бы быстр он не был, нападавший оказался проворнее. Нож полетел в мужика. Воин, присел, и ударил парня под колени, тот растянулся во весь свой немалый рост. Клинок пролетел мимо. Затем тать молниеносно переместился в тень дома, и словно пропал, исчез.

— Мавр, что ли?! — удивленно подумал Северин, видевший воинов с черными лицами при дворе конунга. Используя тело Оглобли, как ступеньку для прыжка, варяг оттолкнулся и бросил нож. Кидал Северин кинжал, как бы сверху, метя в шею, даже в пылу боя он успел расслышать легкий звон кольчужных колец. Нападавший, не черт, а всего лишь человек из плоти и крови, и его шея ничем не защищена. Но противник опять оказался быстрее. Увернулся и вытащил что-то из-за пояса, оказалось шар с шипами на цепи, прикрепленной к древку. Раскручивая кисть руки, наемный убийца, а в этом теперь не было сомнения, приближался. Северин крикнул боевой клич викингов: «Один! Один!». Призывая своего языческого бога в свидетели битвы.

Меч его встретил врага, но кистень обмотал цепью оружие Северина и противник попытался вырвать меч из рук варяга.

Тогда Северин схватил острие меча ладонями, и вырвал свое оружие, а с ним и кистень, бросил все на землю и окровавленными руками сжал горло соперника. Варяг пребывал в боевом исступлении, не чувствовал боли, им владело только одно желание — убить врага.

Тот тоже вошел в раж, так они бы и задушили друг друга, но им помешал Оглобля. Тот очнулся и встал во весь свой не малый рост. Парень размахнулся дрыном, и раздался смачный треск. Череп разбился вдребезги, осколки костей, кровь и мозги разлетелись испачкав Северину лицо, бархатную рубаху и меховой жилет. Он отпустил горло врага и тот упал.

— Один!! — неистово закричал варяг, потом опомнившись, встал на колени и достал из-под рубахи крест, поцеловал и попросил прощения у Христа. Затем он отдернул повязку с лица поверженного врага, еще кровь не успела залить светлую кожу. Это оказался не мавр.

— Это Воронок, слуга бояр Сударовых, он у них для грязных дел. — Пояснил Оглобля.

— Отлетался, — прошептал Северин. Оглобля оторвал край своей рубахи, что был чище, и забинтовал руки своего нового господина.

Потом повел варяга в княжеское городище, там их встретила нянька.

«Вот теперь в моем доме двое соглядатаев», — проваливаясь в сон, подумал варяг.

Боярин Федор Сударов убоялся мести варяга после неудачного на того нападения, а еще пуще князя, умевшего проводить дознания и сыск. Тут еще и тысяцкий к варягу благоволит. Пришлось споро скрываться в вотчине. Глухомань, леса, болота, правда зимой санный путь по реке, до самого озера. Пересидит зиму в тепле, да покое, а к Масленной и вернется в город. Хотя по ночам иногда не до покоя, вокруг выли волки, справляли свадьбы.

Зато здесь, можно дешевле рыбу морскую, да ткани, купить. Недалеко торговый тракт. Тиун-управляющий у боярина дока в таких делах.

Молодая жена благополучно разрешилась от бремени, родила, вот ведь прости, Господи, грехи наша, опять девчонку. Сколько не молился, сколько не жертвовал боярин церкви и нищим, не дал Господь наследника. Взял с собой и Вассу, и челядь, хотелось дышать полной грудью, лежать на печи, слушать, как гудит огонь в печи и пить медовуху.

«Васа было заупрямилась, но когда прикрикнул, согласилась. Да и кормилица-нянька с ней поехала, правда такую, чем прокормить, лучше росомахе на съедение отправить или рыси. А кому еще за дитем смотреть? Жена уже оправилась от родов, можно и ласкаться, хоть и пост, но это не большой грех, ведь венчанные. Пусть дочь привыкает и колыбель качать, и мудрость материнскую постигать. Ведь сама совсем девчонкой несмышленой осталась, когда мать потеряла». Так он думал, гладя шелковистую рысью шкуру, преподнесенную ему тиуном по приезде. Изба добротная, не терем конечно, но будут силы и здесь в глуши терем поставит. Бревнышко к бревнышку, пол не земляной, обтесанными досками выложен, ковры из Булгарии, и ногам тепло, и глазу приятно.

Неделю, как справили Сретенье Господне, всем семейством ходили на берег реки и просили солнышко. «Солнышко-вёдрышко, выгляни, красное, из-за гор-горы! Выгляни, солнышко, до вешней поры! Видело ль ты, вёдрышко, красную весну? Встретило ли, красное, ты свою сестру?»

Солнышко не выглянуло, знать будут еще морозы. Хотя птицы днем поднимали разноголосый гомон, мешая отдыхать после обеда. Федор Симеонович держал всех домочадцев в строгости. Вот и сейчас, переборол одолевавший его сон, позвал младшую дочь.

— Васька! — кликнул боярин. — Сделала, что тебе мать велела?

— Да, батюшка. — Девушка протянула маленькую рубашечку для младенца, с вышитыми по рукавам и вороту обережными крестами.

Все-таки дочь хоть и не красавица, но аккуратная и прилежная. В свете лучины переливались бусинки на очелье, атласной голубой ленте, да медью золотились височные кольца и девичья краса — коса.

— Ну и славно. Иди, к тиуну азбуку повтори, да счет. А то такую неказистую, да еще без царя в голове, кто замуж возьмет? — и зашелся в смеха, заколыхавшись огромным животом.

Василиса пошла в женский закуток, отделенный от батюшкиной опочивальни небольшими сенями. Делили они его вместе с кормилицей. Та после смерти матери стала, как родная. Вассе, как боярышне, на перинах спать положено, но девушка уступила их Лукерье. У той кровать, просто лавка, да одеяла и подушка одна, а засыпать легко, не потеешь. В закутке все не только для отдыха, и лари плетеные из бересты, где нитки, чулки вязать, иголки, ножницы, в отдельном коробке — пуговицы, бусинки, обережные фигурки коней и уточек из меди. Девушка решила оттянуть время до занятий азбукой с тиуном. Стала переплетать косу. Чесала деревянным гребнем золотистые волосы, а вспомнила косы Северина. Вот бы ему заплетать, волосы у него будто снег, нет, как перья лебединые. А весной батюшка обещал Вассу, да хоть за кого замуж отдать, даже за самого захудалого боярина. Все оттого, что не как она не зажиреет. Груди меньше яблок, на боках кости выпирают, не зачать дитя, не выносить. Кому такая нужна жена?! Вот даже сейчас оденься она отроком, варяг бы опять обознался. Какие у него глаза сделались, когда он косу ее увидал, льдинки стали голубыми, утонуть в них можно, пропасть.

В сенях послышался какой-то шум, визги, кормилица влетела чуть, не снеся косяк двери, под шалью младенец спрятан, покрывало все в крови. А малышка спит, видно только грудь материнскую сосала, на губках еще капельки белые остались.

— Тати, Васа! Федора Симеоновича зарубили и мачеху! Открывай подпол, под землей уйдем. Лучше в лесу погибнуть от холода, чем в полоне быть.

Васа отбросила полосатый коврик и открыла крышку подпола, сразу повеяло холодом. Накинула на плечи лоскутное одеяло, хорошо, про свечу не запамятовала, стала спускаться.

А Луша всей своей немалой фигурой держала дверь, до последнего, пока дышать могла, спасала свою Васю — Младу, раньше самую младшую в роду. Только, когда дым от подожженного татями со всех сторон дома, стал есть изнутри, мешая дышать, шагнула в погреб.

Да лестница под ней подломилась, хорошо успела крышку шалью зацепить. Упала вниз так, что будто душа вон. Зато крышку прикрыла. Младенец так и не проснулся.

Васа шла по подземному ходу, не оглядываясь, на ногах чулки шерстяные, все равно холодно. Запахнулась посильнее, и тут услышала позади грохот и побежала дальше, оберегая ладонью свечу. Хороший ход прорыли, целое прошлое лето работники из города старались. И не зря, вот когда пригодился. Пахло сырой пашней, но не очень сильно, еще земля скована морозом. Да другая напасть случилась. Прямо под ногами целое мышиное войско, от огня спасается. Васа осторожно шла, но кроме как на маленькие серые тела наступить и некуда. Те мыши, что хитрее, острыми коготками цеплялись за шерстяные чулки, подол рубашки, Самые отчаянные забирались по покрывалу вверх, но девушка скидывала их, брезгливо обтирая пальцы о край рубахи.

— Только бы не змеи, только бы не змеи, — умоляла она незнамо кого. Долго она не решалась наверх выйти. Все ждала кормилицу. Не дождалась. И не слышно никого, только мышиный писк.

Крышку схрона засыпало снегом, и поднять ее казалось невозможным. Василиса и головой толкала, одеяло на голову сложила в несколько слоев, как пирог-растягай, ничего не помогало. Свеча давно погасла. Холод уже поднимался по ногам все выше.

«Вот до сердца доберется, и усну я, как спящая красавица. Придет Северьян, а я вся такая холодная, но, как живая в ледяном, хрустальном гробу лежу. Поцелует он меня я и оживу». Мысли о любимом, чего уж перед кончиной лукавить, вернули девушке сил. Она стала рывками бить в крышку и вот чудо, та поддалась. Вася, отряхиваясь от полетевшего в люк снега, вздохнула свежий лесной дух, поднялась и тут же чуть назад в подземелье не упала: сосновая лапа припорошенная снегом, освободилась от груза и полоснула иголками по нежной девичьей щеке.

Васа пошла по рыхлому снегу, огляделась назад на поляну. Дом пылал, от него отъезжали сани, груженные мешками с зерном, снедью, серебром.

Батюшка, милый, а как же мачеха Алена, младенец?

Дорога у Василисы теперь одна, в лес, к ведунье. Девушка вздохнула, укуталась в одеяло, платок расписной плохо грел. Пройдя по снегу, недалеко, поняла свою ошибку и накинула одеяло на голову, будто в шалаше пряталась. Яркие кусочки сшитые крепко накрепко один к другому, подбитые гусиным пухом, а с обратной стороны, синего цвета полотно, крашенно ежевикой. Повертела головой в разные стороны, чтобы ладно легло. Лоскутное полотно, самой шитое, ее и уберегло. Раздался тихий свист, стрела бесшумно полетела прямо в лицо, оцарапала щеку и прострелила ухо. Самострел видно на некрупную дичь ставили. Вася осела в снег, потрогала стрелу. Выдернуть или нет? Сломала оба конца. Выдернула. Сначала кровь почти не сочилась. Тонкая стрела, с костяным наконечником Зубы не задело, ровно прошла, навылет. Если бы в глаз, то может и на смерть бы. Закусила губу и поднялась. Вася вытерла щеку, но кровь продолжала течь. Тонкое костяное лезвие стрелы слишком глубоко порезало кожу, скоро пропитанная кровью шаль примерзла к щеке, при любом неловком движении рана снова начинала кровоточить.

Но девушка, упрямо наклонив голову, пошла по давно известным приметам к мертвому лесу, к ведунье.

Гонцом оказался сын деревенского кузнеца, прискакавший на коне старосты. Наказ ему дали ехать к брату боярскому Гордию, но отрок больше верил княжьим витязям. Дружина сидела в гридне, обедала. Князь во главе стола, только у него на скамье лежало узорчатое покрывало, дружинники сидели на голых лавках. Гридни дружно стучали деревянными ложками по глиняным горшкам. Разговаривали мало. Князь пребывал в печали, второй день не могла разродиться первенцем его любимая жена. Каша так и стыла перед властителем нетронутая.

Гонец снял шапку, поклонился в пояс

— Здрав буди, светлый княже! — закричал отрок, боясь, что в такой большой избе его не услышат. — Староста мне наказал, вам передать, что сожгли тати вотчину боярина Сударова. Как есть, всю сожгли, людей боярских поубивали.

— А что же вы делали, на печи вшей давили?! — Князь сурово сдвинул брови, глаза из-под них сверкали гневом.

Северин так побледнел, что казалось что он и не живой человек вовсе, а призрак, морок. Встал с лавки, но говорить не мог, в горле стоял комок от страха за Василису. И не удержался, сказал, что если воев не дадут, один поедет.

— Твое место подле меня, — резко осадил варяга князь. — Но ведаю, что есть в этом деле твоя сердечная боль, и потому отпускаю, воев сам выберешь.

Он поднялся, махнул рукой, и ушел в свои покои.

Северин собрал двадцать воев, все на свежих конях, еще и заводных взяли, поскакали в усадьбу.

Варяг сам себе удивлялся, откуда в нем, морском бродяге, эта любовь к лошадям и, причем не безответная. Конь его неказистый, так до сих пор и без имени, просто Конь, на полкорпуса обогнал всех.

Дым от пожарища был виден издалека. Примчались к уже остывающим головешкам. Земледельцы, пришедшие из ближайшей деревни, хотели потушить пожар, опоздали, и теперь вытаскивали из — под обломков, на постеленные в снег холстины, обгоревшие тела. И хозяина дома, рассеченного саблей пополам, так же безжалостно порубленная боярыня, оба в ночных рубашках, какую— то, еще бабу, челядь или приживалки.

— Нетути доцы, боярышни. Тиуна и кормилицы, — держал ответ перед княжьим воином староста. — На трех санях уехали тати, да еще конных десять или семь, издалека смотрели мальцы. По льду пошли, не побоялись, на ту сторону, к Заволоцью. Видно погост захватили, и жируют. Потом переправят добро к немцам, или в Псков.

Северин направил коня к реке. Мужики баграми растаскивали крепкие бревна. И вдруг услышали стон. Из-под завала, обвязав веревками, как ладью, вытянули на свет божий кормилицу. Баба хоть и надышалась дыма, но пришла в себя, и стала оплакивать боярина и боярыню. Потом будто опомнившись, вытащила из шали завязанной узлом на груди, младенца. Малышка все так же спала, недовольно морща носик от морозного, пропавшего гарью ветра. Северин снял с себя подбитый волчьим мехом плащ и укутал ребенка и кормилицу.

Мужики повезли несчастных в деревню отпевать, Лукерья тоже села в телегу. От пережитого страха кормилица онемела. Что-то все пыталась знаками старосте показать, но все напрасно.

— Умом тронулась, сердешная, — жалели ее деревенские бабы.

Воины мчались по торговому тракту, что шел вдоль реки. Потом торговый путь сворачивал к деревне, а воины стали спускаться к реке. Татей увидели издалека, но кони на лед ступать отказались. Только жеребец Северина понукаемый хозяином, постоял, словно раздумывая, зло фыркнул и отступил назад. Река, спавшая под ледяной коркой, кое-где синела промоинами, и прорубями. Своенравный ее норов, не подвластный даже лютым морозам, часто менял русло. Тем более уже Сретенье Господне, прошло, когда зима с весной встречается. В такую пору лед коварен и опасен.

— У татей видно подковы с шипами. Мой батя когда-то такие ковал, — сказал один из дружинников.

— Для татей? — попробовал пошутить другой, но вои шутку не оценили.

— Погост я тот знаю, — по пути в деревню поведал Северину один из гридней. — Надо припасов взять, да хорошо бы снега дождаться. Рассудительно ответствовал воин, был он не молод, оттого основателен в суждениях и в делах. И прозвище имел Кремень.

— И неделю ждать погоды? А вдруг Ва… боярышня с ними?

— Ранами старыми чую, ночью быть бурану, — успокоил его дружинник.

Но все что не делается все к лучшему. Северин воинов по избам разместил, поспешил в дом к старосте разузнать у кормилицы про Василису. В хате, блеяли, козы, жался к теплому боку печи телок. На полатях шумели дети. То ли дрались, то ли играли.

Хозяйка вытерла вышитым полотенцем лавку, поклонилась и ушла в женский закуток за занавеской. Староста шикнул на детей, разбудил кормилицу, спящую на лавке, прибитой к стене. Умом баба не тронулась, но голоса лишилась. Что-то гугукала, но ни Северин, ни староста ее не понимали. Тогда она побежала в сени и, откинув половик, показала на крышку погреба, да и, открыв ее, сиганула вниз, но опять застряла.

— И смех, и грех. Вот ведь Михрютка неповоротливая, — засмеялся староста. Но при Северине улыбку с лица убрал, и послал мальца за мужиками, снова тянуть бабу — ладью из дыры. Правда старая не знала, не смогла объяснить, в какую сторону ход ведет. Но ясно же, что к лесу, до деревни или тракта слишком далеко. Своих воев варяг беспокоить не стал, а вот мужиков с два десятка со старосты стребовал.

Все ходили, кричали до самой полуночи. Сам Северин кричал так, что потерял голос. Он как в горячке, раз за разом объезжал по кругу поляну, но так ничего не нашел.

— Надоть возвращаться, боярин, — подошел к нему один из мужиков. — Буран идет, вот туца через цас луну закроет и так нацнет мести, дорогу назад не найдем, сгинем. Говорил на местном языке, цокая, и варяг не совсем его не понимал. Мужик умолчал о том, что они — то кумекали, про варяга, что тот непременно оборотень. Что ему бурана боятся или леса, но конечно все это говорили шепотом, чтобы воин не услышал.

Ночевали в деревне, Северин выпил кипяток с медом, спать отказался, сидел всю ночь у стола. Старостиха тыкала мужа в бок и шипела на ухо: «Ведь все свечи пожжет ирод нерусский. Это ведь освященные в Сретенье свечи, «громницы», оберег на весь год. Дом от пожара и бед, посевы — от града, а нас, — от сглаза и болезней.

— Никшни, он княжий человек, знацит так надо.

Старостиха с досады спихнула мужа с печи. Тому пришлось лезть на палати к детям. Правда зарок себе дал, как только вои съедут со двора, проучит бабу вожжами.

Свеча догорела, и Северин вышел на двор. Там бушевала метель. Ветер иногда разгонял темные тучи, и когда проглядывала луна, в ее серебристом свете, глаза варяга мерцали загадочным отблеском.

— Манька, Манька, — смеялся на полатях младший из старостиных погодков. — А вдруг он оборотень, сцас как обернется в волка и утащит тебя в лес.

Младшие с ужасом замирали, а Манька, дородная девица, перестарок, фыркала.

— Да, хоть бы с волком, все едино, от вас подальше.

— И не забоишься? — спросила младшая сестренка.

— Вот еще, мне вот на святоцные гадания, вепрь по гузну щетиной терся.

Конечно, хитрая девка, умолчала, что это пастух обрядился в козлиную шкуру, и щупал ее голый зад

— Да спите уже, неугомонные, — осадила их мать и скоро все уснули. Северин, вернулся в избу. В ней стоял тяжелый дух: дегтя, кислой капусты и чеснока. Вынул из печи чугунок с остатками снеди, и, поев, уснул прямо за столом, положив голову на руки.

Конечно, искать кого-то в лесу после такого снегопада бесполезно. Буран все следы замел, сани староста не дал, мол, всего двое, и одни в починке.

Вернулись в город несолоно хлебавши.

По боярину и боярыне тризну справили, похоронили. Гордею Симеоновичу младенца спасенного и кормилицу Василисину привезли.

Северин отправился посоветоваться к тысяцкому. Рассказал о Василисе и татях.

— Да, дела, — Ярец на куске бересты нарисовал острог, в котором, скорее всего скрывались разбойники.

— Тебе может, уже и не надо, а Северьян Сигурдович? Мы как-нибудь сами, клич кинем, прибыток посулим. Да и боярин Сударов, брат убиенного, обещал, что гривнами не обидит.

В тереме тысяцкого царили уют и чистота. Северин даже иногда представлял, как они с Василисой заживут в таком вот доме, где детский смех, и любовь.

От мечты, ничего не осталось, только месть. Змеей свернулась внутри, и исподтишка жалила сердце, ядом отравляла душу.

Ярец не обманул. Собрали около тридцати мужиков, пять саней, кто конными, а еще двое из дружины князя, те самые варяги, уцелевшие в бурю. Парни уже обзавелись семьями, жили у русских жен, и всем были довольны. Северин не ходил к ним в гости, он не хотел ворошить прошлое, слишком много горьких воспоминаний с этим связано.

Погода дарила ясные дни и морозец, снег хрустел под полозьями. Тысяцкий тоже отправился в поход, и Северин иногда садился в его сани, отогреваясь, под сшитым из волчьих шкур, пологом.

Он родился, в темную бурную ночь на отцовском драккаре, когда мать возвращалась вместе с отцом из похода в теплые земли. И мягкость звериных шкур своего первого ложа помнил отчетливо, и от волн спасали, и от холода. Дарили тепло, то, что не подарила мать. Он не хотел бы жену — воительницу. Если бы даже остался жить в родных фиордах, и ходил в походы с Гарольдом конунгом, жена ждала бы его дома. Милая, веселая, нежная. Как Василиса.

Варяг проснулся оттого, что сани встали.

— Вот, — еле сдерживая громоподобный бас, возвестил Ярец. — Здесь засаду оставим, если они к реке рванут, а сами их крошить пойдем.

— Остался бы ты тысяцкий, ведь не отрок уже и не юноша.

— Да, что ты? А я и не знал. Я за смертью не гонюсь, а вот ты, похоже, очень даже.

Так что слушайся, я тут голова! — Тысяцкий надел на свои могучие плечи кольчугу, на войлочную шапку, шолом, взял в руки палицу. И стал похож на былинного богатыря, о чьих подвигах пели сказители — бояны.

— Мы люди не гордые, впереди лучники пойдут, и с не простыми стрелами. — И Ярец подмигнул Севверину.

Погост с высокими кольями, в руку толщиной, без единой щели. И их все же заметили. За частоколом поднялась суета, запахло костровищем, видно ставили котлы с водой, чтобы кипятком ошпарить идущих на штурм воев.

Но на штурм никто сразу и не кинулся. Стрелы с зажженными фитилями градом посыпались на укрытые соломой крыши, на сараи и амбары.

«Конечно это не то, что в избе задыхаться от смрада. — Подумал Северин. — Но тоже хорошо».

Деваться разбойникам некуда, заливать постройки нечем, колодца не вырыли, за водой ходили к реке, вырубая проруби. Ту воду, что натаскали в бочонки, кипятили в котлах. Все новые стрелы летели, поджигая все, что могло гореть, пронзали татей. И скоро ворота открылись, и в лес на лучников побежала немалая ватага, с кольями и дубинами.

Одетые кто во что горазд, на ком — то даже женские душегрейки отороченные мехом.

— Вот теперь наше время, — Северин и тысяцкий кинулись в проем тлеющих ворот.

— За Новгород и Святую Софию! — закричали ополченцы. Северин рубил налево и направо, не зная устали. Лицо его и кожаные латы алели от крови, щит тоже. Он приносил Одину кровавую жертву, за Василису, за голубку, за яблочко наливное. Взмах, и рассеченное тело падает в черный от пепла снег. Взмах, и голова татя катится в костер. Прорваться никому не удалось, разбойники падали под градом стрел, и мечами ополченцев.

Во дворе уже никого не осталось, воины искали воров под крыльцами изб, а Северин открыл двери в небольшую церковь. Здесь у татей оказался воровской тайник. У стен стояли сундуки, лари, доверху набитые рухлядью и серебряной посудой.

Перед аналоем, стоял на коленях мужчина в добротном тулупе и крестил лоб, отбивая поклоны. Лысая макушка светилась в темноте, видимо намазанная лампадным маслом.

— Не убий, я пленник, тиун я боярский, вот те крест! — И мужичок на коленях пополз к Северину.

— Васа где? С тобой? — ни на что, не надеясь, кроме чуда, спросил варяг.

— Нет, она же там, в усадьбе, сгорела.

Северин опустил меч, и хотел уже развернуться и выйти, когда мужичок ловко зацепил его руками за сапоги и опрокинул на деревянный пол. Сам вскочил, в руке его блеснула сабля.

«Та самая, коей боярина и боярыню, сгубил», — понял Северин. На свое счастье он меча в ножны не убрал, потому славное оружие викинга вошло врагу прямо в живот. Рана мерзкая, долго мучиться будет Иуда. Тиун повис, обмякнув всем телом, но сабли не выпускал, правда, сил поднять ее, у предателя уже не осталось. Варяг ногой оттолкнул управляющего и поднялся, вытер меч о богатую, вышитую золотой нитью рубаху, понятно, что с боярского плеча украдена, и пошел к выходу. Саблю он прихватил с собой.

Навстречу ему воины тащили главаря, заросшего по самые глаза мужика, с выбитыми передними зубами.

— Куда его? С торца хотел убежать, там калитка у них слажена, — доложил один из воев, оставленных в засаде.

— На кол! — закричал тысяцкий. Северин не стал смотреть на это.

Ярец тоже, отошел к горевшему амбару, о чем-то поговорил со своими воями. Те вытирали окровавленные палицы.

— А ну-ка, — Ярец обернулся и неожиданно ловко побежал в церквушку, на ходу объясняя другу: «Тиун Иуда, боярина своего продал, дождался, как тот приедет, да охотники ему меховую рухлядь привезут, да мед, и позарился. Грех на душу взял, невинных людей на жуткую смерть обрек».

Северин, показал ему захваченную в бою саблю.

— Ах, уже успел, — Тысяцкий одобрительно покачал головой. Взял у варяга трофей.

— Помню, эту редкость, дорогая работа. У хазарина в сражении, что князем Святославом Игоревичем выиграно, дед Сударова добыл. Из дамасской стали оружие, даже гривну перерубит, не зазубрится.

В церквушке послышался стон. Ярец послал воев, и те волоком притащили истекающего кровью, тиуна. Тот зажимал руками живот, не давая, вывалится кишкам.

— Что в город повезем на суд? — сам себе не веря, спросил Северина Ярец.

Тот отрицательно помахал головой. Сначала он хотел оставить предателя мучиться, но потом вспомнил, что таких вот, лживых и мерзких, может спасти судьба. Какие-нибудь калики прохожие, придут на постой, а среди них ведун окажется, и будет жить, этот предатель. Не раз такое бывало в жизни варяг, когда достойные погибали, а клятвопреступники жили.

Он подошел к Иуде, по-особенному взмахнул мечом и рассек грудину. Все увидели трепыхающееся сердце предателя. Варяг вырвал трепещущий комочек, у еще живого тиуна. И бросил собакам.

— Любо! — закричали вои, стуча по щитам. А варяги кричали «Один», и тоже стучали по крепким щитам с защитными рунами. Ополченцы потушили пожар, и остались ночевать в церкви. Вытащили на сани украденное татями добро. Что в казну пойдет, а что признают потерпевшие, им отдадут. К утру решено было трогаться. В котлах вовремя закипела вода, засыпали полбу, да мяса строганину, и сварили знатный кулеш на кабаньем сале. Голову того самого вепря, что шайка добыла, Ярец решил забрать себе.

Северина среди ночи, будто кто-то под бок толкнул. Встал он, нацепил на пояс меч. С мечом и ножом никогда не расставался, не смотря на дружеские насмешки товарищей. Вышел во двор, проверил стражу. Воины не спали, опираясь на копья и щиты, сидели кружком у кострища, тихо переговаривались между собой. Варяг подошел к ним, погрел над огнем руки и пошел не спеша в нужник.

Наступило новолуние, темнота, хоть глаз выколи, снег черен от пепла. Кругом безмолвие, будто неживой лес стоит вокруг, зачарованный. Когда из нужника выходил, показалось что тени, или клубы белого дыма рядом. Сзади кто-то обхватил шею, да так, умело, что варяг потерял сознание не успев закричать.

Очнулся от пробирающего до костей холода. Был он, как младенец завернут в полотняные ленты, во рту кусок мха. Его несли несколько человек, впереди шли с факелом, и варяг разглядел ноги в лаптях, на которых обуты короткие широкие лыжи. Ход дружный, почти не тряско. К концу пути чресла онемели так, что, когда его спустили в какое-то подземелье, сидеть Северин уже не мог. Его развязали, прислонили к стене, но он повалился, не чувствуя ни рук, ни ног.

Огляделся. Он находился в земляной пещере. Пахло осенью, прелой листвой, дождём и мхом. В центре, обложенный камнями, горел очаг. Вокруг сновали белые тени, Северин подумал, что вот он — мир мертвых, добралась судьба и до него.

Но одна из этих «теней» помогла ему сесть, поднесла плошку с теплой водой, пахнущей ароматами каких-то трав.

Теперь ясно стало, что никакой это не ад, или рай. Живые люди, правда, говорящие на непонятном варягу языке. Свод пещеры, укрепленный плетеными ивовыми прутьями, подпирали деревянные балки, достаточно высокие, чтобы свободно передвигаться в полный рост. В детстве Северин слышал песни скальдов о гномах, живущих в пещерах, умелых рудознатцах и кузнецах. Но этих людей гномами назвать было затруднительно. Высокие, некоторые даже выше Северина, а их волхв или колдун и вовсе роста огромного, под самый свод. Белые длинные волосы, и такая же белая борода ниже пояса, на светлых одеждах звенели чудные бронзовые звери, нашитые в большом количестве. Посох волхв передал одному из ближних, а от того принял меч варяга.

Волхв держал его над костром и одобрительно кивал головой. Потом подошел к варягу ближе. Теперь Северин разглядел его лицо: сухощавое, мертво — бледное. Ноздри вывернуты наружу. Глаза колдуна вдруг засветились зелеными искрами, как у рассвирепевшей кошки. У воина закружилась голова. Затошнило.

— Хороший меч, что за знаки на нём? — спросил волхв, но голос его звучал в голове Северина и он понимал, что колдун говорит.

— Это защитные руны и клеймо мастера, Франк Ульфберт из Рейна.

— Нам нужен вождь, наш погиб в бою с воями князя, еще до твоего прихода в эти земли. Ты храбрый воин, поможешь нам вернуть наши земли.

— Нет,

— Конечно, сначала ты должен покориться Велесу, и Перуну, они будут отныне охранять тебя в битве.

— Я принял в свое сердце Христа.

— Глупый свей. — Колдун взял во вторую руку посох, и ударил им Северина по плечу. Металлический набалдашник пребольно впился в плечо.

— Мы властители этих земель. Вы даже не смогли понять, что вокруг вас в лесу — чудь. Мои воины видели, как ты прославлял Одина, и проводил обряд с сердцем. Так вы, свеи, забираете чужую силу?

— Верую в единого бога — Христа. — Северин плюнул под ноги колдуну.

— Ну и что? Ты предал Одина, предашь и этого Бога. Разве может он вот сейчас, здесь под землей убить тебя или спасти? А мой может.

— Твои боги алчут крови, а Иисус любит всех

— Да? И потому, ты даже в нужник ходишь с мечом?!

Люди в белых одеждах засмеялись. У многих из них глаза или веки тоже засветились зеленым огнем. Жуть. Может, кого другого и испугали бы такие лики, но Северин, живший с наставником в лесу, иногда находил такие грибы, что светились в темноте, и пачкали руки, которые потом тоже светились. От них никакого вреда. Вот если бы их съесть, тогда конечно. Многие воины, чтобы достичь силы Одина в бою ели плохие грибы.

У варяга нестерпимо заболела голова. Волхв подошел ближе. Северину показалось, что будто кто — то неведомый проникает в его внутренности, вытесняя самого Северина, скручивает его душу в узел. И он уже и не он, а неведомое нечто. Просто сосуд для чужой враждебной силы.

Вот когда он по нстоящему испугался. Никогда не увидит божий свет, не будет у него ни будущего, ни настоящего. Он исчезнет, и все из-за этого мерзкого волхва, язычника. Больше всего варяг боялся подумать о том, что сделает в следующее мгновение. Он не знал, где же обитает душа? В голове, сердце, печени? Та, бессмертная душа, чье спасение даровал им всем Бог, отдавший за них, людей, жизнь. «Смерти нет!»— успел подумать Северин, и со всей силой ударился затылком о замершую земляную корку. И еще раз, и еще. Повезло, попался острый камень или может лед, он потерял сознание, кровь тонкой струйкой полилась за шиворот.

Волхв понял, что потерял власть над душой пленника, и над его жизнью, от негодования бросил меч варягу под ноги. Ударил посохом одного из своих людей, тот упал замертво.

В двери, дубовые и обитые железными заклепками кто — то тихо заскребся.

Его впустили.

— Зарок, там горожане идут по следу, скоро здесь будут.

— Как они нашли дорогу? — брызжа слюной, возопил колдун.

— Их ведет пес Вараввы. Я же говорил, зря вы с ним вели дела. Вор он, хоть и поклонялся Перуну.

— Кто поклонялся? Пес?! Уходим, бери факелы. Вы избранные Велесом, рубите сваи! Варяг будет вашим поводырем в рай, Ирий.

Часть людей, многие совсем седые, остались, другие во главе с волхвом устремились куда-то вглубь пещеры, где оказалась еще одна дверь, что вела в лабиринт ходов, в которых легко бы пропали несведущие люди.

— Ах, ты, ни светило, ни горело, да вдруг и припекло! — С утра громкий бас тысяцкого огласил окрестности Чудского леса, тревожа белок, птиц и даже волки замерли, боясь отходить далеко от нор, где копошились их щенки.

— Где караул? Что зенками лупаете? Всех в холопы отдам, лес валить! — Ярец чуть ли не завыл от бессилия. Враг невидим, и где — то может очень близко, где угодно, и оттого казался неуязвим.

— Чудь это, больше некому, Ярец Данилович.

— Никшини! По делу говори.

— Они в эти краях часто набеги делают, хватают наших мужиков да парней, и на деревах распинают, колышки деревянные в руки и ноги, идешь по лесу грибы собираешь, ан глядь, мертвяки на деревьях. Их работа, чуди, больше некому.

— Истома, веди нас, ведь ты следы читаешь, что букварь.

— Я, батюшка Ярец.

— Веди!

— Я сказать хотел, — молодой воин, с только еще пробивающейся бородкой, пошел куда-то к частоколу и привел собаку. Огромный пес, белый с рыжими подпалинами, с умными волчьими глазами, лаять не лаял, но в горле его что — то хрипело, а рыжий нос морщился. Вот-вот обнажит клыки и кинется.

— Он наверняка дорогу укажет, у меня от Северина осталась монетка, вечером вчера одарил, за то, что свитку его зашил.

Истома погладил пса и тот ласково облизал его ладони.

— Били его шибко, видно по злобе душевной, а я с лаской, да с угощением, — рассказывал парень еле успевая за бегущем по насту псом. Бежали долго, от спин уже пар стал подниматься, когда пес замер и сел, «мол, все, пришли».

Вокруг поляна, с небольшим сугробом, ничем не выдававшая, что здесь могут жить люди, ни следов, ни дыма от костра.

— Ну и? — Тысяцкий тяжело дышал, опершись о щит, он дал всем недолго передохнуть, а потом приказал окружить поляну. Вои протыкали в снег копьями, ни дверей, ни хода найти не удалось. Продолжили и вдруг один из варягов, что — то почувствовал. Приказал срубить молодое деревце и ткнул им в место, где снег особенно просел. В ответ раздался яростный рык.

Снег вздыбился, и из — под него стала показываться лохматая голова. Свалявшаяся за зиму шерсть, ужасный запах из пасти. Огромный медведь, разбуженный ополченцами, стал выбираться из берлоги.

Пес с довольным видом лег, мол, я свою работу исполнил, а остальное ваше, охотников дело.

— Убивать придется, шатун с голодухи в деревню пойдет, — решил Ярец, и, не мудрствуя лукаво, ударил зверя палицей. И еще раз, и еще.

Медведь тварь проворная, но этот раз видно со сна ничего и понять не успел.

Горевать над убитым хозяином леса времени не осталось. Шкура его в это время года непригодная, мяса кот наплакал, всю зиму голодал, поэтому дали псу еще раз понюхать монетку.

Тот стоял, раздумывая, потом рванул повод.

Пес вернулся на развилку и споро побежал в чащу. Деревья то ли буря повалила, то ли человек. Тут бы прорубаться топором, но тогда шум на весь лес, потому исхитрялись идти друг за другом. Пару раз избежали смерти от самострела и ямы с кольями.

— Видно близко капище нехристей, — подвел итог Ярец.

И вправду, на широкой поляне, стояли идолы, украшенные черепами животных, белыми и красными лентами. И посередине, курган невысокий. Вход в землянку, виден по успевшим, натаять на скате, сосулькам.

Вот тут уж пришлось рубить самое крепкое дерево. Но рук много, и справились быстро, огромным тараном ударили в двери. И еще раз.

— Э-эх ухнем, еще раз ухнем! — командовал тысяцкий. На выдохе дружно били в дубовую преграду. И дверь поддалась, видно была источена за долгие годы короедом. Вдруг земля затряслась, и крыша землянки осыпалась вниз.

— Убились! — закричали ополченцы.

Все кончено, погребено под землей, бревнами, и снегом. Ярец еще не верил что вот и все, нет больше друга, а варяг и вправду стал ему другом, смелый, бесхитростный, молодой. Два воина из дружины князя, ринулись в эту кучу бревен, и стали разбирать завал. Не с середины, с края. Мужики — ополченцы, стали помогать, хотя кое-кто и ворчал «что дело пропащее».

Северин очнулся, в голове тумана как не бывало. «Отстал, колдун проклятый», — обрадовался варяг. Воину повезло, бревна от наката сложились в скворечник со скошенной крышей. Сохранилось небольшое пространство над головой и воздух. Северин попробовал поднять руку, бревна зашевелились. Морозный дух проникал тонкой струйкой, на лицо осыпалась земля, прелая листва, и щепки.

— Меч, меч мой где? — Огорчился варяг, даже не думая выживет ли, найдут ли. Правый рукав набух от крови, волосы на голове слиплись, но главное — это свобода и спасение от морока волхва — язычника.

Северину было хорошо, будто он плыл на драккаре, слегка покачиваясь на волнах, корабль убаюкивал, дарил ощущение надежности и вселял надежду на спасение. Кругом был туман, но страха, потеряться или заблудится, не было.

Он расслышал свейскую речь, подумал, что путь его окончен. Он перешел черту между мертвыми и живыми. Чертоги Вальхаллы не примут, он погиб не с мечом в руке, будет он скитаться по подземелью вечно.

«Один, прощай, я буду черпать силу духа не в тебе! Есть истинная вера и единый бог. Ему вверяю себя, и душу свою, и тело. Отныне отдам жизнь за его заповеди, чем обрету царствие небесное». И Северин стал шептать молитву «Отче наш».

Вдруг в глаза ударил солнечный свет, и Северин в золотом ореоле увидел не Бога, как ожидал, а лицо земляка — варяга.

Обратно всю дорогу Северин спал. К сломанной руке, разрезав рукав, привязали дощечку, туго обмотали полотном. Кость сломана внутри, а кровь на рукаве от содранной вместе с мясом кожи. Меч рядом лежит, не достался врагу.

Когда просыпался попить горячего бульона, заметил, что воины — ополченцы косятся на него. Все разъяснилось на привале. Ярец отдал другу чистую рубаху, и меховой жилет. Испорченные кровью вещи варяга сожгли в костре. Ополченцы подходили по двое или по трое и щупали Северина. робко, будто он болен проказой.

— Да, живой он, дурни стоеросовые! — Ругался на воев, тысяцкий. — Вон рана сукровицей сочится, глаза в темноте не светятся.

Вот все и разъяснилось. Думали мужики, что он у чуди побывал и выжил, а значит, сам чудью стал.

Когда добрались до торгового тракта, повстречали на пути часовенку. Северин на дрожащих ногах, все же много крови потерял, зашел, крестясь в небольшой деревянный сруб, вытесанный башенкой. Икона, стоящая на аналое потемнела от времени, но лик Богородицы и младенца Иисуса, будто изнутри сиял светом. Из украшений только вышитое полотенце. Встал Северин на колени и перекрестился, народу в часовню набилось не продохнуть. Все видно ждали грома небесного или что на варяга корчи нападут, то есть бесы.

Северин громко в голос прочитал «Отче наш». Поцеловал лик Богородицы. Ничего плохого не произошло. Все шумно выдохнули и истово перекрестились.

Больше никто Северина не боялся, и ни в чем не подозревал.

Все ополченцы вышли сели в сани, кто на коней. А Северин все молился, наверное, впервые искренне. Благодарил Господа и Богородицу за спасение, молил о пропавшей Василисе. Только бы нашлась, пусть не с ним будет счастлива, лишь бы жива и здорова.

С ним остался только Ярец. Тысяцкий стоял рядом и в любую минуту готов был поддержать раненого друга. Уж очень много потерял варяг кровушки, бледен, лицо светлее пепельных косиц и бороды.

Вышли на свет и первое что увидели: были сани и лежащий в крови перед ними возница. Рядом, вытирая о снег, посох, волхв. А еще восемь молодых воинов из чуди. У всех бельма вместо глаз, как у нежити. Но мечи, и ножи держат уверено, и твердой рукой. Длинные балахоны с широкими рукавами, в сторонке лыжи в кучу сложены.

Ярец пожалел, что не захватил с собой охотничий рог, дать знак ополченцам, уехавшим уже далеко, было нечем. Они встали спина к спине. Двое против восьми бойцов чуди и волхва. Тот что — то шептал, выдыхая морозный туман изо рта. Сизые клочки поднимались к небу и росли, как пенка на молоке.

Скоро пелена достигла варяга и тысяцкого. Липкий туман, лег на веки и они сразу отяжелели, и меч в руках стал будто молот неподъемным, тянул руку к земле.

Если бы не Ярец, Северин бы упал, но могучая спина новгородца давала опору и берегла от врага.

Времени у них было мало. Морок кудесника скоро мог их превратить в немощных стариков.

— Руби! — закричал что есть сил Ярец, и огненно — рыжая его борода окрасилась алой кровью. Кто из чуди сделал выпад, полоснул тысяцкого ножом по лицу. Но тут же поплатился сам. Опытный воин взмахнул палицей, и враг упал к нему под ноги с размозженной головой. Северин убил уже двоих, те хотели взять его живым, и от того подходил слишком близко. Сеча была похожа на молнии, в грозу. Устрашающая и стремительная Чудь падала, как снопы, скоро в тумане не осталось никого. Да и сам туман стал рассеиваться. Меч выпал из ослабевшей руки варяга.

И Северин увидел волхва. Тот вынул из рукава белой шерстяной рубахи, пепел, и бросил перед собой. Варяг задержал дыхание. Он мальчишкой часто нырял в ледяные воды фиорда. И дыхание он мог задерживать дольше всех на побережье. Его даже прозвали водяным драконом.

Ярец упал, околдованный зельем волхва. Колдун смотрел на варяга и поднимал свой посох,

— Зарок, умри! — крикнул Северин и, бросив в окровавленный снег меч, вытащил легкую саблю. Дамасская сталь, словно капусту, срезала волхву голову с одного удара. Брызнула кровь, белое облачение колдуна стало багряным. Он еще какое — то время стоял, да так долго, что Северин испугано, подумал, что у врага вырастет новая голова. Как бороться с таким колдовством, викинг не знал. Но на такие чудеса волхв не сподобился. Обезглавленный труп упал, белые позвонки белели, в алом от крови, снегу.

Северин сел в снег, попытался здоровой рукой поднять друга. Но это было невозможно, слишком могуч был тысяцкий. Снег вокруг подтаял от горячей крови бившей фонтаном из туловища поверженного волхва

Северин погрузил ладонь в снег глубже и смог набрать пригоршню чистого белого снега. Им он и растирал лицо друга, пока тот не очнулся.

А к ним уже скакали ополченцы.

— Я сразу неладное почуял, — радостно хвалился молодой воин. — Не может же тысяцкий нас бросить! И Северьян Сигурдович не может предателем быть!

Не умолчал и о том, что многие подозревали варяга в коварстве. Мол, решил на сторону чуди перейти, к язычникам переметнуться.

Тысяцкий, потирая ноющие от волшбы виски, только и мог сказать.

— Сами вы…

Дома ждала нянька и Оглобля. Тот сразу повел его в баню, и оказался настоящим мастером своего дела. Северьян будто заново народился. А после купания в снегу, и вовсе сомлел, и идти сам уже не мог. Тогда парень, как младенца понес его в тулупе в избу, положил на печь и Северьян уснул. И проспал два дня, а когда очнулся, сразу подумал о Василисе. За что ему такая судьба? А ей? Ведь совсем юна боярышня? Сгинула, не узнав радость мужниной ласки, не приложила к груди первенца. Их первенца. Северин оделся, взял мошну полную серебра, приказал оседлать коня, поскакал по тракту в корчму. Подальше от города, от знакомых лиц. Никто ему сейчас не нужен.

Корчмарь, с подбитым глазом, второй алчно блеснул, увидев редкого гостя, княжеского воина, предложил сала, огурчиков и квашеной капусты с клюквой. Откуда — то он знал, что варяг не пьет хмельного и очень удивился, когда тот заказал медовуху.

— Напьюсь, в комнаты отнеси, на тебе. — Он насыпал хозяину в руку кусочки рубленого серебра.

Первый ковш просто согрел нутро, второй вообще не почувствовал. Он пил с горя, а хмель его не брал. В глубине души надеялся, что окончит земной путь, ведь не зря провидец нагадал ему смерть от эля. После нескольких ковшей, Северину казалось, вот он предел его жизни. Без Василисы, нет будущего.

Какой — то купец, с другом пытались подсесть к нему, но он так на них посмотрел, что они сразу ушли в самый темный угол.

Хмельное не брало, только еще горше становилось. Если бы мог обернуться оборотнем ушел жить в лес. Может съездить к старухе ведунье? Но когда варяг встал, ноги его не слушались, он рухнул бы под стол, но слуги ловко его подхватили и унесли наверх в комнаты.

Очнулся уже глубокой ночью, голова раскалывалась от боли, в каморке стоял невыносимый запах чего — то кислого или протухшего. Поднялся и спустился вниз, в корчме никого не было, все спали. За дверью стучала капель. Тук — тук — тук. Капли били прямо в больное, после хмельных излишеств, темечко.

Северин проведал коня, тот недовольно всхрапнул, не признал в пьяном варяге хозяина. Северин постояли недолго, и пошел по дороге. Нет, не в городище, а в неизвестную даль. Все было, как во сне. Луна, боль и путь. Он и сам не заметил, как свернул с дороги в лес. Шел, по ясно проступающим в осевшем от оттепели снегу, следам. Прошла вереница людей, не один человек. Варяг прибавил шаг.

Сосны, словно войско, охранявшее мирных людей, стояло сплошной стеной.

Тропка обрывалась неожиданно, именно перед этим густым лесом.

Куда бы ни ступал воин, колючие ветви закрывали ему путь. Он вытащил меч и стал пробивать себе дорогу. Хвоя осыпалась на проталины, но сами ветви не поддавались острому оружию. За этой живой изгородью явственно что — то пели. Стучали в бубен, и жалобно стонал какой — то зверь.

Северин лег прямо в мокрый снег и пополз. Свитка сразу промокла, доспехов он не надел, и щита при нем не было. Ножны стучали по ледяной корке, и варяг отстегнул меч от пояса, и положил впереди себя.

Полз он недолго, и увидел то, что и предполагал увидеть. На поляне стоял деревянный идол, а вокруг на коленях человек десять: мужики, жены с детьми. Перед деревянным истуканом, на всех четырех сторонах которого, темнели измазанные кровью лики, тихо умирал лесной олень.

Северин наконец встал в полный рост, и пристегнул меч. Вынул оружие из ножен и закричал: «Ложным богам молитесь, и жертвы кровавые приносите. Нет, у идола силы. А Бог, един!» Варяг подбежал к идолу и стал его рубить, удары меча изуродовали лики, и языческий бог то улыбался, то корчился в гневе.

Язычники от страха, как окаменели. Не вставали ни на защиту своего божества, ни убегали от гнева княжеского гридня.

Северин тяжело дыша, вернул меч в ножны, и, упершись двумя руками в деревянный столп, стал его раскачивать. Тот не поддавался. Воин задыхался, обливался потом от тщетных усилий повалить идола наземь. За его спиной кто — то тихонечко хихикнул. Потом смех стал громче. Скоро смеялось все семейство.

— Эх, тысяцкого бы сюда, — пожалел Северин, давая себе отдых, и утирая шапкой распаренное от усердия лицо. Вдвоем- то мы бы это идолище одолели».

Луна поднялась выше верхушек самых высоких елей. Вдруг от истукана отделилась тень, она росла все выше и выше, и скоро на поляне перед людьми стоял великан. В золотой кольчуге, до колен, в золотом шеломе, и с таким длинным мечом, что был больше варяга.

— Перуне, славься, Перуне! — попадали ниц люди.

Северин попытался разглядеть лицо воина — бога. Ничего: ни глаз, ни носа, ни губ. Одно кровавое месиво. «Неужто моя работа?! — Усмехнулся про себя варяг.

Перун поднял меч и опустил его на врага. Северин отбежал в сторону. Так он бегал круг за кругом, пока не надоело, и в голову не пришла здравая мысль: «Что так и буду, как заяц бегать? А если эти язычники набросятся, не рубить же их на самом деле. Хотел умереть с мечом в руках, вот судьба и благоволит».

— Сражайся или умри! — прокричал он громко.

Остановился, перевел дух, опершись спиной на молодую ель, выставил пред собой свой славный меч. Оживший идол Перуна, а может и вправду сам бог язычников, снова занес меч. Северин не стал ждать, когда он опустится на его голову.

До головы и шеи врага не достать, а ноги вот они, в золотых сапогах, а между кольчугой и сапогами, где внутренний сгиб колена, как раз можно дотянуться до сухожилия. Он побежал думая о том, чтобы не поскользнуться, обогнул идола сбоку, вот уже и шпоры со звездочками на пятках сапог. Северин нырнул под золотую кольчугу, и рубанул под коленом, сначала правой, потом левой, ноги. И еще, и еще. Потом стал отступать. Ничего не происходило, поганое идолище стояло на ногах.

— Сражайся или умри!

Идол стал медленно разворачиваться к воину, и Северин отчего — то вспомнил Эрика, а вдруг и ему страшная смерть уготована, без рук и ног, медленно и мучительно больно, расставаться с жизнью.

— Сражайся или умри!

Северин кинул меч как копье, целясь как можно выше. Меч полетел, сверкая рунами, и был он мал, как иголка у мастерицы, так был огромен идол. Вот вонзился между звеньев кольчуги, проник внутрь. А что там за кольчугой? Дерево? Живая плоть?

Проша целая вечность, идол все так же медленно поворачивался к варягу. Теперь он перехватил меч двумя руками. Еще немного и рассечет противника пополам.

И тут, случилось! В весеннем небе прогремел оглушительный гром, ослепительная молния, ударила с неба прямо в Перуна, и он загорелся! Упав на колени, истлевая в ненасытном пламени, осыпалась пеплом, и шелом, и кольчуга. Кровь лилась на снежный наст, огромная огненная лужа крови. Снег и лед начали таять, обнажилась земляная корка и стала жадно впитывать в себя алую жижу. А идол исчез! Все в ужасе замерли.

Северин и для себя ждал яростного огненного знака. Но не гремел гром, не сверкали молнии, на небе занималась заря, дарующая новый день и жизнь.

В оттаявшей земле вдруг показался росток, он рос, тянулся к солнцу, что еще пряталось за деревьями. Вот и листья распустились, и бутон набух. А еще через мгновение раскрылся алый цветок, зажегся багряным пламенем. Он сиял ярко, как солнце, вся поляна озарилась этим животворящим светом. Но длилось это всего три удара сердца.

— Перунов цветок! — прошептали язычники.

Северин смело подошел к цветку и вырвал его с корнем.

Земля пошла ходуном, завыл в верхушках сосен ветер, что — то неведомое застонало и заулюлюкало в лесу. Стебель цветка безжизненно повис на ладони варяга.

А он вдруг осознал, что земля вокруг стала, как слюда, почти прозрачна и под ней видны жилы рудные, и горшки, с монетами закопанные под одной из сосен. Северин услышал и понял голоса птиц, они пели: «Весна красна, весна пришла». Выли волки — «чую кровь, славная будет охота, столько людей и без ножей». Медведи недовольно бурчали в берлоге, требуя продолжения сновидений.

Все это пронеслось в голове варяга. Он посмотрел на ладонь, она светилась ровным солнечным светом.

— Бери, бери, не отказывайся, — кто-то невидимый уговаривал брать клады,

— Ты самый мудрый, самый сильный, самый красивый, тебя будут любить девы от моря до моря.

Голова закружилась, будто он снова выпил в трактире медовухи.

— Это дьявол искуситель испытывает меня. — Понял Северин.

— Бери, все твое! — Земля од ногами заиграла радугой самоцветов, золотые гривны выскакивали из-под земли.

Язычники уже убежали, он остался на поляне один. Северин поднял голову к небу.

— Господи, укрепи меня в вере моей.

Бросил Перунов цветок наземь, тот загорелся костром и тут же потух. Широко перекрестившись, варяг шагнул к елям, те расступились, и оказалось, что из леса есть тропинка, и ползти не надо. Северин ухмыльнулся и зашагал к корчме.

Уже там, седлая коня, он вспомнил, что мог спросить у лесных духов, где же любимая, жива ли?» Но видно слишком сильная волшба была у идола, про все забыл кроме боя.

Отсыпался, почти тря дня, сил не было, даже с ковша его поил Оглобля. Уверенный что хозяин перепил хмельного, лечил парным молоком, носил на закорках в баню, нянчился, как с малым дитятей.

Очнувшись и чувствуя себя, почти воином, Северин спросил парня: «Как тебя зовут?»

— Прошка Меньшой.

— Это ты — то меньшой? — удивился варяг.

— Дык, у меня брат старший, тоже Прошка, в один день родились только три зимы разница.

— Хочешь, Прохор я тебя ратному делу учить стану? — Северин прилаживал к поясу свой меч. Жена тысяцкого сшила гостю рубаху, жилет из рысьего меха, и штаны с кожаными заплатами.

— Нет, не хочу.

— Отчего? — удивлению Северина не было предела.

— Я людей убивать, не охоч. Даже если враги, или тати. Мне больше по нутру дома сидеть, калачи есть, да вот за вами пригляд держать.

— Пригляд говоришь? — варяг ловко подскочил к парню и вцепился тому в ухо. — Вынюхиваешь, значит, а помнишь, что доносчику первый кнут?!

— Эх, Северьян Сидорович, я на вас молиться должен. От смерти спасли, кормите, поите, вожжами не охаживаете. Вы же самый добрый хозяин. Таких, еще поискать в граде.

Парень искренне улыбался, даже не пытаясь освободить уже малиновое ухо.

Когда уже возвращались домой, Северин на коне, Прошка пешком рядом, воин спросил: «Ты с нянькой в сговоре?»

— Нет.

— Побожись!

Как раз проезжали собор святой Софии, слуга истово перекрестился.

Конец зиме. Днем веселая капель, чириканье переживших зиму воробьев и трель синиц. Синица птаха малая, да не простая, своим пеньем пророчит радость или беду. А уж на погоду гадать по ее пению, самая верная примета: «Если синица свистит, то будет ясный тёплый день, а если она пищит, то ночью будет сильный мороз».

Рука у Северина зажила, и он снова мог делиться с воями умением сражаться двумя мечами сразу: по одному в каждой руке. К Любаве не ходил, мучил тело боем с дружинниками, и даже иногда с самим князем. Тот тоже разгонял тоску кручину — жена так и умерла родами.

Уставал варяг так, что валился вечером на лавку и спал до утра, без снов.

Пришел как-то крестный, отец Нектарий, пытался утешить душевную боль своего крестника. Помолились вместе, став на колени перед иконами в красным углу.

Потом поминали усопших. Шла Родительская суббота. Маленький худенький попик, с жидкими волосами и редкой бородкой, смотрел такими жалостливыми глазами на варяга. Так не всякая баба участие выразит. Но плакать варяг не умел. Видно, выплакал все слезы в детстве. Кутья в горло не лезла, пил один компот. Отец Нектарий ушел, так и не дождавшись от варяга покаяния: ведь уныние есть грех.

Мишаня появился в княжьем дворе неожиданно. Чем — то он напомнил самого Северина в детстве — уж больно был мал и худ. Совсем за зиму не вырос.

— Нашлась, — задыхаясь от бега, выпалил мальчишка.

— Кто? — Северин охаживал голыми руками подвешенный во дворе кожаный мешок с песком.

— Васята! С тебя гривна серебром, — закончил он говорить уже в объятьях варяга.

— Где? Здесь в городе? В деревне?

— В детинце она, у дядьки в доме. Ты грамотку — то писать будешь?

Северин, качаясь словно пьяный, отрицательно помахал головой, поставил отрока на землю.

— Пошто?

— Не умею.

— Тогда с тебя еще векша, — важно подбоченясь, ответил Мишаня.

Но доверять свои сердечные дела мальцу несмышленышу Северин решился не сразу. Пошел к себе в дом, нашел и гривну, и векшу. А бересту отрок сам принес.

Молчал воин долго. Нянька уже квасом и пирогами доброго вестника обкормила, а варяг только и решился.

— Пиши, что сватать приду, пусть никому себя не обещает.

Мишаня вприпрыжку убежал, засунув за пазуху тройку расстегаев, а нянька стала собираться. Слышно было, как на женской половине дома, баба стучит крышкой сундука. Собиралась долго, а как вышла, Северин с удивлением увидел на ней только новый платок поверх кики. А как была в темно — коричневой поневе, да в стеганой душегрейке, так и осталась. Своих саней у варяга не было, ждали посланного за ними Оглоблю.

Нянька прела в нарядах, но терпела. На крыльцо даже не вышла, такая важная и торжественная, что и не подступишься. Варяг и не осмелился. Нет ничего хуже ожидания.

— К свахе поеду, сначала смотрины надо, все проверить, а уж потом сватов засылать. — Нянька перекрестилась на образа. — Все, жди.

Чего ждать Северин не понял, он ходил по избе из угла в угол. В голове пустота, а душа ликовала.

«Жива, милая, синеглазая дева. Роднее всех на этой чужой земле».

Он не мог уже быть один и поскакал к тысяцкому, но того дома не оказалось. Поделиться радостью было не с кем. Скакал по мощеным досками улицам города, пугая прохожих, пока конь не запросил пощады, тонко жалобно заржав. Ветер, это Оглобля такое имя придумал, животное перешло на шаг, потом и вовсе остановилось.

— Ну, не сердись, — соскочив с седла, Северин обнял сивую морду коня. — Прости, нет сил ждать, а вдруг она уже и забыла меня, знать не хочет. У меня ни кола, ни двора, завтра вот выгонят князя, и уйду вместе с ним из города, искать доли или недоли. Она боярская дочь, а я всего лишь пришлый варяг.

Северин сел на попавшийся у развилки дорог камень и зажмурил глаза. Горше ему было, только в тот год, когда потерял отца. Он вспомнил горящие драккары братьев, отца, и их лодку, самую маленькую, неказистую. Даже головой дракона не украшена. А ведь это их спасло. Парус они не успели поднять со знаком Сигурда Соленого.

Конь уткнулся в плечо, потом в ладонь, просил вкусного: морковку или хлеба.

— Отдохнул? Тогда домой.

Нянька пришла хмельная и оттого злая. Такая у бабы особенность, как выпьет, злится на весь белый свет. Рывком скинула душегрейку, порвала бусы, речной жемчуг покатился по деревянному полу, а девки-чернавки бросились его собирать.

— Ну, — сцепив руки за спиной, Северин ждал ответа. Со стороны могло показаться он скала, лед, но внутри бушевал ураган.

Нянька, села на лавку, тяжело дыша, будто и не в санях приехала, а всю дорогу бежала.

— Не пара она тебе! Не пара и все тут!

— Дело говори, не зли меня.

Нянька выдержала паузу, вот ведь вредная бабища, всегда норовит на своем настоять, и, прочистив горло, возвестила.

— Порченная она, как есть порченная.

Северин от неожиданности даже на лавку присел.

— Была под кем?

Нянька, помотала головой: «Хуже».

«Любую возьму», — подумал Северин.

А Серафима, наконец, имя ее вспомнил, села перед ним, подперев рукой голову, поведала.

— Всю осмотрели, такой товар никому не надобен. Во всю щеку шрам, свежий, ухо порвано, а ноги, батюшки свят-свят, все в рубцах от ожогов.

— Знаешь же, что дом ее горел.

— Нет, это давние ожоги. Она тогда девчонка несмышленыш, а тут варяги пришли, пожгли их дом. Мать она тогда потеряла, а ее дружинник княжий из огня вынес.

Северин разом вспомнил все, и как он ребенка спас на пожаре, и как ведунья ему про суженную сказала, которую он на руках носить будет.

— Окаянная ты, баба — это моя судьба, рок. Тебе этого не понять. Лучше скажи, как свататься?!

— А никак, мы свое слово ей в лицо и сказали. Нечего на зеркало пенять, коль рожа крива. — И нянька победоносно поглядела на варяга.

Северин побледнел: «Вася что ответила?»

— Что де за убийцу матушки, варяга значит, никогда замуж не пойдет, лучше в озеро с камнем на шее.

Северину хотелось хоть что-то: колоть мечом, кидать ножи, секирой махать. А тут еще Мишаня пришел, положил на стол грамотку, и векшу: «Не пустили в дом, к боярышне». Северин монетку не взял, не вина мальчишки, что не люб он Василисе. Он выскочил во двор, и, отобрав у Прошки топор, стал рубить дрова. Совсем как деревенский мужик, размашисто и сноровисто.

Прошла зима, пришла масленица с гуляньями и хороводами, с обжорством и ярмаркой.

Василиса, сговорилась с Акулиной, и девушки пошли на торжище сопровождаемые свекровью сестры. Разносчики торговали пирогами с лотка, всюду витал аромат меда и блинов. Скоморохи веселили народ, показывая сказки про конька — горбунка и жар-птицу. Сестры хотели всего и сразу: и пряников медовых, и иголок для вышивания, и лент атласных. Для более тяжелых покупок, отрезов тканных и корзин со снедью, шел за ними младший конюшенный.

Ваське ужасно хотелось и пирогов с зайчатиной, и блинов, но денег у них с сестрой не было ни полушки. Васька впопыхах у дядьки не попросила, а Акулину держали в строгости. Калита с гривнами висела у старухи на поясе.

Та, желала себе купить малинового бархата на душегрейку, искали долго, во рту с утра ни маковой росинки. На торжище толкотня, мальчишки под ногами шныряют, норовят толкнуть девок, чтобы посмеялся честной народ. Потому шли мелкими шажками, плыли лебедушками.

Свекровь Акулины даже глаз не дозволяла поднимать на купцов и проходящих молодцев. Акулина, грустно улыбнулась сестре, прошептала на ухо: «Ох, Вася, не торопись замуж. С мужем-то сладко, а со свекровью гадко».

Мороз щипал девичьи щеки, воздух пропитан ароматом сбитня, «морозного вина», совсем впрочем, и не хмельного. На широком столе стояла медная баклага с длинной трубой, куда сбитенщик кидал угли. Дух шел травяной: пряный шалфей, корица, лавр, ягоды. Сестры и свекровь подставили пузатые стаканчики с вывернутыми наружу краями, чтобы не обжечься и сбитенщик наполнил их. Девушка, держа одной рукой в варежке стаканчик, другой, без оной, цепляла смазанный конопляным маслом блин. От восторга закрывала глаза.

— Вон смотри, охальница идет, видно телесами куны заработала, тратить пришла. — Свекровь Акулины указала клюкой на дородную женщину с яркой личиной. Брови насурьмлены, щеки от мороза или от вина красны, а грудь, словно ладья впереди самой хозяйки плывет.

— Ой, не смотрите, Акулька, Васька! Глаз у нее черный, недобрый. Сглазит окаянная. Тьфу! — И пожилая боярыня, на самом деле плюнула. Но женщина уже прошла мимо них, и, сев в сани, уехала.

— Кто это? — шепотом поинтересовалась Василиса у сестры.

— Ты что не знаешь? Это же Любава, вдовица, самого главного варяга утешает, уж третий год пошел. Приворожила мужика, не иначе.

Василиса так и обмерла. Так вот значит, какие женщины Северину нравятся. Чтобы грудь, да гузно тыквами. И глаза черные.

А она — то тростиночка на ветру, никому не нужная, сиротинушка. Сказку — небылицу себе придумала и тешится. Оберег ему сплела, да все не знает, как отдать, строго дядька и тетка за ней бдят, да и самой боязно.

Она так задумалась, что когда, подняла глаза, и увидела этого самого варяга, растерялась.

Северин стоял в легкой шерстяной свитке, из — под распашного одеяния, была видна простая льняная рубаха. Ворот расстегнул, без шапки, волосы, присыпанные снежком, и без того пепельные, играли самоцветами. А он, окаянный, не сводил с нее глаз. В этих льдинках играли искорки, губы у мужчины слегка дрогнули, но он не улыбнулся, и отвесил в сторону Василисы и всей их ватаги, поклон.

Вася закусила губу, отвернулась, потом опомнилась. А чего ей себя ронять?

Аль не боярышня она, хоть и сирота, но с приданным. Девица подняла глаза, и как можно медленнее отвернулась от воина. Будто и не знает, и дела ей до него нет. Пусть к этой своей летит, к черноокой.

Северин любовался Василисой. Выросла пусть и не намного, но округлилась, в движениях появилась плавность и благородство. Наливное яблочко, да и только. Душегрейка, отороченная беличьим мехом по вороту, подчеркивал тонкую талию. Зеленая шерстяная запона, накинутая поверх рубашки скреплена жемчужными застежками. Яркая, разноцветная шаль, из-под которой на грудь легла медового цвета коса, соперничала в красках с белым лицом, румянцем и васильковыми очами. Шрам, если нянька не выдумала, под платком спрятала.

Воин подошел поближе, увидел рядом лавку с мехами, и, не торгуясь, купил лисью шкурку. Снятая чулком вместе с головой, и вставленными в глазницы бусинками, лисица, была чудо, как хороша. Сделал еще шаг, чтобы быть поближе к торгующейся за отрез бархата пожилой боярыне, якобы тоже товаром интересуясь. Хотелось взять милую за белые ручки, передать жар своего сердца.

Но Василиса фыркнула, и пошла дальше. Думал Северин у другого лотка перехватить, троицу со свекровью во главе, да не успел. Девушки и старуха садились в расписные сани.

Побежал, по подтаявшему снегу, и, догнав, недалеко отъехавший санный выезд, запрыгнул на полозья. Кинул шкурку прямо Василисе на колени.

И спрыгнул. Успел только поймать растерянный взгляд синих, как Ильмень — озеро, глаз.

Свататься и вправду рано. Ни своего угла, ни надела земли. Даже ладьи нет. Всего богатства — меч да слава воинская. Пошел к князю на поклон. Время, конечно, не самое удачное, князь в горе, но варяга принял.

Сидел он в кресле, подбитым алым бархатом, по образу Киевского престола, о коем мечтал, и про то дружине ведомо.

— Челобитную прими, княже.

— О чем просишь, Северьян?

Они остались одни в покоях, слуг князь отослал, потому поманил варяга рукой, приглашая сесть на ступеньки у кресла.

— Жениться хочу, а дева из боярского рода, мне бы хоть самую бедную деревушку, да чин боярский.

Князь помолчал, грустно улыбнулся своему самому ближнему гридню.

— Нет на то моей власти, не могу ни себе земли забирати, ни воинов ближних награждать, Теперь в этих землях главный посадник. А за тебя твой друг тысяцкий может похлопотать. Или надо тебе в другие княжества уезжать. Могу грамотку тебе дать, князю Владимиро — Суздальскому, что служил ты верно не жалея живота своего. Ты воин храбрый, верю, что будет тебе награда, вотчина земельная, а девок, хоть и боярских, и там полно.

— Да, мне одна нужна — Северьян поклонился князю и ушел восвояси. Горько на душе стало, видно быть ему, до скончания века, бродягой.

Но к Ярец Даниловичу все же пошел. Нет, не просить, просто рядом с другом веселее. В теплом его дому, он чувствовал себя своим. При тысяцком и сын со снохой, и внуки, в отдельном тереме, но в одном дворе живут. Привечала его и хозяйка, всегда пирогами да мясной похлебкой, если не постные дни. До масленицы, тюря на квасе, заправленная луком и хлебом. Для сытности льняное масло добавлено. А сегодня поросенок запеченный, с хреном и горчицей, и кашей нашпигованный. Студень, дрожит в блюде, переливаясь янтарными каплями жира. Ярец, после бани, в одной рубахе, рыжая борода и кудри, так и сияют золотом.

— Что соколик наш не весел, что головушку повесил? — Встретил друга прибаутками тысяцкий.

— Быть мне бродягой, Данилыч.

— Пошто? Князя вроде не выгоняют, хороший князь, правильный.

Похлебали молча варево. Хозяйка принесла расстегаев, да блинов. Меду, да клюквенного взвара.

Вот бы сейчас и начать разговор о наделе земли, но Северин, и так обязан другу жизнью, до сих пор вспоминает свой чудский плен. Ничего не сказал, поклонился в пояс хозяину и хозяйке за угощение.

— За мед, за кашу, за ласку вашу. — И ушел.

— И чего приходил? — недоумевал Ярец. — Ведь видно сказать что-то хочет.

— Да дело у него одно. — Подсела к мужу жена. — Свататься удумал к боярину Сударову, к дочери брата.

— Василиса нашлась? — Тысяцкий с досады крякнул. Вечно эти бабы самое интересное первыми узнают.

— Нашлась, так ведь это дело бабье, не государево, чего спешить, тебе говорить, — засмеялась жена. Была она под стать мужу, высока, величава, и возраст только красил ее, потому что жила в любви и ласке.

— Ну, и что не посватался?

— Так ведь он без роду, без вотчины. Это он в их свейских землях прынц, а здесь всего лишь воин.

— Знатный воин, княжий ближний.

— Ну, от этого терем не поднимется, мошна не вырастет, — парировала жена.

— А ведь хороший.. — Но Ярец оборвал себя на полуслове. Скажешь, а потом бабы на торгу проболтаются, а ежели не выгорит дело?

И он поцеловал жену в губы, и, встав с лавки, понес ее в опочивальню.

По случаю праздника, пусть еще с языческими гуляньями, собрались у патриарха, в покоях Софийского собора. Выбеленные белые стены, украшали полки с киотами святых ликов, да шкаф заморской работы со свитками. Собрались только втроем: посадник, тысяцкий и сам Владыка. Последний одет по — домашнему скромно, да и вообще риз вышитых золотом не любил. В простом монашеском одеянии, он смотрелся все равно величественно. Государственный муж, страж веры и закона.

Поели чинно, и за бокалом сладкого церковного вина, тысяцкий «забросил удочку».

— Эх, грехи мои тяжкие, уж совсем, стар стал. То бессонница мучит, то колики в пояснице.

— Хорошо бы, попить запаренного овса, или киселя, а еще медвежьи ушки, — оживился Посадник, чья мать, в молодости, лечила травами их семью и соседей по улице. Сам он моложе всех на два десятка лет. Учен в Византии, и интриги императорского двора ему, как семечки. Оттого и смог так высоко подняться. Умел, хитрван, нужных людей подбирать.

— Так оно-то верно, да иногда надо ехать, а боль на коня сесть не дает, — гнул свою линию Ярец.

— Ты что же на покой просишься? — раскусил его замысел владыка.

— А хоть бы и на покой, не сразу, смену себе выращу, годок-другой пройдет.

— И кого же наметил? — Тут уже начиналась битва интересов. Хоть вся троица заодно, но вече и подкупить можно, и своего человека поставить. Но беда в том, что не имелось у посадника такого человека. Хитрых, ушлых, ловких с избытком, а воина умелого нет.

— Так вот Северьян, — чем не тысяцкий? Веры он православной, умелый воин, опять же жениться хочет, в наших землях осесть, — выложил, наконец, правду, ради которой и затеял весь разговор, про больную спину, Ярец.

Владыка, молча пил вино, маленькими глотками, и делать свой ход не спешил.

— Что славянина не нашлось, в ополчении или дружине княжей? Аль сынка, боярского? — недовольно пробурчал Посадник, вытирая платком вспотевший лоб. Он в отличии патриарха облачен в нарядные одежды, и в теплых покоях владыки, он изнывал от жары.

— Так вот и нетути! — Надоело тысяцкому ходить вокруг да около. — А князья Киевские из каких будут, а, из тех же земель, варяги!

— Ведь не боярин, куда ему в тысяцкие.

Разговор затух, Владыка свое мнение не высказывал.

Поели еще блинов, ох и вкусны блины, да с вологодским маслицем. Молчание затянулось. Посадник собрался уходить, и так засиделся, кумовья в гости ждут.

— А на ком он жениться хочет? — наконец нарушил молчание патриарх Мирон.

— Да, вроде Василису Сударову, дочь убиенного Федора, за себя взять хочет.

— А она что жива? — удивились оба, и Владыка, и посадник.

— Объявилась, жива, здорова.

Помолчали снова. Посадник передумал уходить, игра, только вот сейчас и начиналась. Поелозил на лавке запревшим гузном, готовясь к долгой «битве».

— Вотчина ее отца большая, наследников нет, кроме брата Гордия. А не жирно ли ему будет? — Владыка отставил кубок, и строго посмотрел на сидящих напротив думских мужей.

— А ведь, и, правда! — Повеселел тысяцкий, он даже и не думал о таком раскладе. — Часть приданным пойдет, а часть…

— Церкви, — не дав ему закончить, перебил Владыка.

— А городу-то хоть бы куну? — просяще вымолвил Посадник.

— Будет и городу, — утешил его Владыка. — Ты и станешь сватом, — это уже тысяцкому. — Он нам нужен, это и торжество веры христианской, и воями славными, пребудет сила нашей земли.

— Вот и ладно был княжий человек, станет Новгородский! — обрадовано подвел итог беседы тысяцкий.

На том и порешили, а Северин и Василиса не знали, не гадали, что решается их судьба и будущее.

Василиса жила в доме дяди, Гордия Симеоновича, не зная ни в чем отказа.

Его младшая дочь, семи лет нарадоваться не могла, тетя Васа и сказки и вышивать мастерица. Ну и что, что шрам у нее на щеке, платком прикрыть и не видно вовсе. Зато вон узоры как шьет, стежок к стежку.

И сказки дивные, за работой молвит.

«В стародавние времена в чащобе бил родник Жизни. Старикам он давал молодость и здоровье, а молодым красоту. И вот поздней осенью в полузимник, пришел к роднику сам Морозко — воевода, сил набраться на долгую зиму. Окунулся в родник дедушка, борода лопатой, а вышел на бережок добрый молодец с кудрявой бородкой. Надел Морозко кафтан расшитый жемчугом, да, и решил на отражение свое полюбоваться. А тут на беду медведь в те места забрел. Потревожили сон его зайцы — русаки. Известное дело, кто добрым будет, коль спать не дали. Подслеповат был хозяин лесной, да еще и злоба глаза застила. Сгреб в охапку зверь Морозко, и ну ломать. Да только родник Жизни подарил не только красу воеводе, но и силу молодецкую. Справился удалец со зверем голыми руками, а вот сил с себя скинуть тушу медвежью, уже не осталось. Так и остались они, лежать на поляне, в смертельных объятьях.

Пришли к роднику дочери Батюшки Водяного, да страхе убежали русалки, от чудища лесного. А ближе всего к роднику Жизни росла Елочка, зеленая красавица. Зима еще только вступала в свои права, и оттого не иссякла еще в деревце жизненная сила. Душа ее превратилась в девицу — красавицу, и вышла из ствола древесного.

Схрабрилась она и позвала дядюшку Лешего, тот завсегда народу лесному помогает. Освободили вдвоем Морозко от зверя. Увидела она, как блеснули в солнечном свете кудри златые. Залюбовалась Елочка красотой молодца, и оторвала на память пуговку с кафтана, с камешком — изумрудом.

А потом принесла водицы живой и омыла раны молодцу. Вздохнул Морозко, застонал и открыл глаза. Взглянула в них красавица, и пропало девичье сердечко. Глаза у парня, были синее самого синего неба, и глубже самого глубокого омута.

— Здравствуй, Морозко — воевода.

— И ты, дева лесная, здравствуй.

— Живи сто лет воевода.

— И твоему батюшке Лесному царю, того же, и тебе девица.

Поклонились друг другу, да на том и расстались.

И часто стали раздаваться на берегу родника, песни девичьи. То пела Елочка о своей любви к воеводе — Морозко. А уж Зима снегами лес укрыла, блестят на хвойных ветках звезды — снежинки. Поет Зимушка песню колыбельную, волшебную. От той песни протяжной, засыпают души деревьев зачарованным сном. Но даже самой лютой зимой дышит ель иголочками, пьет из земли воду. Уснули все деревьев в лесу, одна Елочка уснуть не может, тоскует по добру — молодцу Морозко. Разъезжает воевода на тройке белых коней по лесам и долинам. Смотрит за порядком на озерах и реках. Дарит зверю лесному новые шубки, а народу лесному объявляет волю свою: «Ищу невесту себе, княгиню молодую. Честную и добрую, мастерицу и рукодельницу. Та, что к роднику Жизни сумеет прийти в назначенный срок, в жены возьму, и одарю хоромами и сундуками с самоцветами»

Поскакали зайцы по полянам, белки по просекам. НА просеке, сороки — белобоки новость подхватили, да на хвосте по деревням разнесли, от избы к избе.

Запрягала сани воеводина дочь. Дружину батюшкину с собой брала. Да только Лесной царь все деревья в лесу на помощь позвал. Как зашагали лесные исполины на дружину, те и убежали из лесу.

Запрягала сани боярская дочь, да ехала в леса дальние. Но дальше бурелома не уехала.

Надевала лыжи охотницкая дочь, так — ту дядюшка Леший три дня по лесу водил, да так снова к дому и вывел.

А Елочка, прослышав о воле, Морозко объявленной, поспешила за тридевять земель, на поклон к Ведунье.

— Да на что тебе сундуки с самоцветами? — спросила ее ведунья.

— Да не нужны мне самоцветы, у Батюшки моего их не меньше. Полюбился мне Морозко за очи свои синие, да речи уважительные. За то, что Лес бережет, и радость всем дарит. Выпила лесная дева зелья колдовского, и стала, живой девушкой с русой косой, засияла, такой чистой и теплой красотой, какой раньше в лесу и не видывали.

Глубоко на дне Сине — озера спит в своем тереме батюшка Водяной. А дочери его денно и нощно расчесывают его огромную бороду. Каждая волосинка его — это речка или ручей. Если не чесать, то все запутается, а по Весне — Красне, там, где была деревня, вдруг речка потечет или озеро. Непорядок.

Не посмели русалки отца грозного ослушаться, к Морозко на встречу, бежать побоялись.

Возвращаясь в родной лес, пришла Елочка к Сине — озеру, с подружками русалками радостью поделиться. Подивились те на красу земную и подарили подарок. Красные сафьяновые сапожки.

— В пору ли тебе подружка наш подарочек?

— В пору, подруженьки. Быстрее самого быстрого оленя побегу я на встречу любому моему.

Побежала она, да недалеко убежала. Оказалось, подложили завистницы в сапожки камней острых. Сняла Елочка сапожки, да так босиком и побежала кратчайшей дорогой, через болото, к заветному месту. А там, где она роняла капли крови с пораненных ног, вырастала невиданная до сих пор ягода — клюква.

Прибежала Елочка к роднику, а там ее суженный дожидается. Увидел Морозко ноги девичьи, в кровь сбитые, глаза, слез и любви полные, а уж как пуговку — самоцвет увидел, все разом понял: «Не найти, мне дева, сердца более любящего и преданного». Завернул он любимую в шубу соболью, да и умчал в терем свой. А народ русский по сию пору ходит на болота, да собирает ягоду клюкву».

Но это все сказки, а вот про житье свое у ведуньи Василиса молчала.

Долго ли, коротко ли, но добралась Вася, в тот страшный день, до избушки Ведуньи. Лазорея ее звали, а оттого, что одна половина тела у нее во вздутых кровяных жилах, синяя вся. Одета колдунья, чисто и опрятно, в поношенный зипун, в мужские портки. И рубаха мужская. На витой кожи пояске, висели, засушенные мыши, бурундуки, и лапа куриная и пучок травы. Ведьма будто ждала ее, стояла у частокола, а из плошки, что держала в руках, дым валил красный, страшный.

— А вот и яблочко наливное, само ко мне прикатилось, — встретила она девушку.

Но та больше ничего и не услышала, упала в снег, сомлела.

Когда очнулась, то рядом никого, в очаге горел мирный огонь, все страхи стразу развеял. Огонь, он ведь не только смерть несет, но и от злых духов оберегает. Запах в избе, будто траву в лугах косят, свежий и пряный.

Вася легко поднялась и подбежала к кадке с водой. В воде отразилось ее лицо, с зашитым черными нитками шрамом. И ухо черное.

«Отморозила», — решила Вася в ужасе. Она когда — то давно видела замерших людей, такие же вот иссиня — черные у них были ноги и лица.

— Любуешься? — ведунья бесшумно встала рядом, выглянула из-за плеча боярышни.

Василиса отвернулась от отражения, и пошла снова к лежанке. Укрылась своим одеялом и ни слова ни проронила до вечера. Ведунье до нее кажется и дела нет, она возилась у очага, что — то бурчала себе под нос.

А как солнце село, стало веселее. Прилетел ворон. Сел на частокол и закаркал. Лазорея выбежала на двор, и долго не возвращалась.

— Вот ворон весть принес, нет теперь твоего батюшки и мачехи, а женишок твой, искал тебя искал, да и уехал восвояси. Другую лелеять будет, жарко обнимать станет.

Вася рывком поднялась, и, схватив подушку, маленькую, твердую, мхом набитую, бросила в колдунью. Подушка попала в очаг, по избе повалил черный дым, ведунья стала тушить пламя, а Васа радостно засмеялась. «Вот в доме батюшкином не сгорела, так тут, хоть задохнусь от дыма, и в рай к родителям отправлюсь».

— Ах ты, егоза?? Гневлива, горяча. Да не злись, вылечу твою личину. Это просто деготь березовый, жилами заячьими зашивала, да в него окунала, чтобы рана не загноилась, огневицы не случилось.

— А ухо? — спросила девушка

— И ухо, как ухо, правда того кусочка, что отсох я уже пришить не смогу. Вот и будешь теперь Васька Рваное ухо! — И ведунья захохотала. На дворе ей вторил зловещим карканьем ворон.

Потухший и залитый очаг, не так-то просто снова зажечь, да еще дым скопился. Оставили дверь открытой проветрить избушку. Вышли и зажгли костер во дворе. Сидели на чурбачках, Васька тихонько плакала. Ей стало легко, грусть была светла, как рассвет летом, как туман над рекой.

— Пока зима, мы отсюда не выберемся, весны ждать надо, ближе к Масленой тебя на тракт отведу, там поедут купцы знакомые, муж с женой, им тебя и отдам, чтобы до города довезли.

Так вот и потянулись долгие зимние дни, шрам на щеке зажил, ведунья нитки — жилы вытащила, осталась на щеке тонкая полоска, ни рубца, ни волдыря. Ухо тоже зажило. И то и другое можно платком прикрыть. Поверх кики плат надеть и будет очень даже. Да, только замуж теперь вряд ли кто возьмет.

— А к мужу той стороной не ложись, что со шрамом, — учила ведунья. Она многому учила: травы распознавать, какие от какой болячки, какие от огнивицы, а какие от нечисти. Плакун трава — от черной немощи, разрыв трава — от порчи и сглаза, полынь — от русалок, их пения зачарованного. Адамов голова для успешных родов, а другая трава, чтобы грех покрыть, младенца скинуть. За такой травой и объявилась однажды девица. На дворе буран бесновался страшенный, а эта заполошная в санки собак впрягла и приехала.

Василиса ее в дверях только и видела, ведунья прогнала боярышню из избы.

Гостья красивая, про таких говорят — кровь с молоком. Да вот отдали за старика, а она с молодым гуляла, от него и понесла ребенка. Приехала к колдунье за помощью.

— Ведь грех это — попробовала Васа отговорить девушку. — Муж старый и рад будет дитю.

— Ага, забьет, в погребе сгнобит, вот тогда и нарадуется, — грубо отвечала та.

В этот раз травой не обошлось. Что там ведунья с ней делала, Васа даже думать боялась. Девка кричала так, что с елей снег падал.

Потом пошатываясь, вышла, светлые ее пимы, все в крови.

— Ничего, — улыбнулась она Вассе посиневшими губами. — На опушке выкину в снег, в одних чулках в дом войду.

Больше боярышня эту девушку не видела. Выжила ли та, или померла от потери крови, или муж забил, так и не узнала, не пришло от горемыки весточки.

У ведуньи хозяйство было хоть и немудреное, но требовалось и дров наколоть, и воды из снега натопить, дичь ощипать. Белоручкой Васа никогда не слыла, но такую грязную работу никогда в батюшкином доме не делала, а здесь пришлось.

Однажды так топором намахалась, что уснуть не могла от боли в плечах. И это и спасло. Лежала она, слушала, как трещит огонь в очаге, и вдруг запахло странно, будто траву жгли. Поворачивать головы не хотелось, а когда открыла глаза, то увидела над собой Лазорею. Старуха, стояла над ней, склонившись, с пучком чадящей травы, и шептала заклинания.

«На острове Буяне, стоит камень бел горюч, забери тоску у Василисы, отдай мне. Любовь ее к Финисту ясну соколу снегом замети, а она пусть мной обернется, мою силу колдовскую примет».

Протянула костлявые руки и сорвала с девушки христианский оберег, крестик. Вася завизжала, оттолкнула ведунью, выскочила из избы.

Лазорея завыла, как раненая волчица, избушка ходуном заходила, будто из веток, а не бревен. Вассе даже показалась, что, что дом слегка приподнялся над землей.

Луна так ярко светила, что девушка решила немедленно бежать в лес. Но ноги ее не слушались, от травы кружилась голова, дыхание останавливалось. Ведунья выбежала из избушки вприпрыжку устремилась к ней. Глаза горят огнем, волосы дыбом. Перед тем, как лишиться чувств, увидала боярышня, или пригрезилось: встал перед ней воин, с двумя косами за спиной, с двумя мечами в руках, загородил собой от колдуньи. Васа упала в снег.

Очнулась в избе, Лазорея сидела у очага, шила шубу.

— Пока ты спала, мне тут карелы шкурки подарили, белки нынче много, вот сошью тебе приданное.

Васа прислушалась к себе, все как всегда, попробовала вспомнить матушку, батюшку и конечно его, Северина. Все вспомнила.

— Я это я?! — прямо спросила она ведунью.

— А то кто ж. Да, хотела я тебе силу передать, самой помирать скоро, да так сильна в тебе любовь к варягу, и его к тебе, что дух Северина явился тебя спасать. Живи спокойно до весны, не твоя судьба ведуньей стать. Ошиблись старые боги.

— Дух, — замирая от страха, промолвила Васа., — Он что умер?

— Ушел за край, но вернулся, — коротко ответила колдунья.

— Ты его спасла? Я как вернусь, пришлю тебе серебра, у дяди попрошу, мое приданное в городе, в тереме осталось.

— Нет не я, врать не стану. Вера его спасла, да друг.

Потом было возвращение к людям, а домой дорога всегда короче. В новой шубе, легкой и такой теплой, как в сказке про Морозко. А еще Лазорея подарила ей засушенной богородской травы, чтобы ни один колдун или ведунья не могли навредить Вассе чарами.

Да, тогда ехала и мечтала о встрече, а у него, оказывается другая есть, Васа очнулась от воспоминаний. Свекровь сестры завистливо трясла лисью шкуру и с придыханием ругалась: «Вот охальник, как есть охальник».

Василисе шкурки для сестры не жалко, все равно уже теперь, суждено ей приживалкой в доме Акулины. Вон сваха да нянька Серафима, так ее обозвали, что в пору топиться. Ан нет, не дождетесь. Вот стают снега, наймет она у мужиков и отстроит вотчину лучше прежнего, в память батюшки, часовню у дороги поставит, будет сирых и убогих привечать: кормить, одевать.

Василиса еще строила планы, а за нее уже все решили.

Во дворе стояли сани тысяцкого, и еще чей — то возок. Неужто самого Владыки?

А ведь и угадала боярышня.

Приехали сваты, да не простые. Правда без свахи, и сначала в трапезной закрылись, никому туда хода нет, ни челяди, ни жене Гордия Симеоновича.

Боярин даже и не догадывался поначалу, зачем такие гости важные пожаловали, а когда тысяцкий сказал первые слова: «У вас товар, у нас купец», так и вовсе растерялся. Дочь его еще млада, правда, заручиться с сыном тысяцкого возможно, парень всего на десять зим старше Аленушки. Так что за спешка?

Но Владыка остановил, улыбающегося во всю бородищу, Яреца.

Он достал из широкого рукава рясы, небольшую карту земель Новгородских.

Искусно сделанная монахами обители Святого Георгия, она поражала точностью и мелкими подробностями. Гордий пригляделся. А ведь это вотчина брата, убиенного. А что за черта такая, что делит на неравные части родовые земли?

Боярин засопел, уже догадавшись, куда клонит тысяцкий.

— Вот ты, норовишь на двух хряках усидеть, так-то невозможно, Гордий. Смирись, девку за знатного ратоборца отдашь, в свою семью примешь, тебе защита, роду слава. Есть у нас на него виды немалые. А тебе поддержка на вече и от посадника, и от тысяцкого. Власть, чтобы удержать, надо и на уступки идти. В малом, а иногда и в большем.

Гордий, молча, потел и пыхтел. «Ах, обскакали, увели из — под самого носа, такой лакомый кусок. Так бы за девку, сундуки с добром да терем братний отдал. А тут вотчина». Молчал, насупив брови, а в душе закипал гнев.

Пожевал блестящими губами, масло от блинов не успел стереть, и вымолвил: «Недужная она, куда ей замуж, убогая, в моем доме жить до старости будет».

— Отступись, Гордей, вотчиные земли брата твоего, половина монастырю отойдёт, половина за дочерью Василисой отдай. — Тысяцкий взглянул на посадника, ища поддержки, но тот отвел глаза.

— Моё, кровное забрать хочешь? Пришлому бродяге отдать, Не отдам!!

Ярец видел, как покраснел боярин, вот-вот лопнет от злобы. Встал из-за стола, вышел. А там ему навстречу Василиса кинулась.

— Васенька, дочка, а принеси нам всем кваску. Уж больно хорошо топите, дров не жалеете. — И подмигнул девушке карим оком.

Васа на дрожащих ногах пошла в бабий угол. Сама поставила кувшин с квасом, сама кубки выбирала, что наряднее, серебряные. Пошла с блюдом в трапезную. Тысяцкий перед ней распахнул украшенную затейливой резьбой дверь.

Дядя Гордий, красный, как вареный рак, так зыркнул, что в пору сомлеть о страуху, но вины девушка за собой не знала. Потому поклонилась гостям в пояс, и поставила блюдо с напитком на стол.

— Иди, милая, — перекрестивее, ласково проговорил Владыка.

Посидели и помолчали. Ярец все порывался что-то сказать, но владыка под столом наступил ему на ногу.

— Какое твое слово, Гордей Симеонович? — нетерпеливо спросил Посадник

— Вот вам Бог, а вот порог! — Боярин поднялся распаленный гневом, и отвесил поклон сватам.

Посадник понял, что дело не выгорело, тоже встал, и, пятясь, вышел из горницы. Тысяцкий крякнул от досады, выпил залпом свой кубок с квасом. Только Владыка остался невозмутим. Он строго посмотрел на упрямца, и этот взгляд не сулил боярину ничего хорошего.

— Отступись, Гордейка, мысли твои передо мной, как на ладони, мнишь возвыситься, а найдешь погибель. Пока ты равным будешь другим боярским родам, и твой укрепится, а захочешь над всеми подняться, тут тебе и дадут укорот. Ты думаешь, брата твоего разбойники сожгли? Так-то неведомо, дознания не было. А, не сам ли ты, варнак, такое злодейство удумал!? Жди беды, Гордей. И думай, крепко думай.

Тысяцкий встал и, обойдя стол, встал у боярина за спиной, лязгнули ножны. Конечно никто боярина в его же доме убивать не собирался, тем более сам Ярец, но намёк был прозрачен: «Не иди супротив нашей воли, не осилишь». Владыка перекрестился. Все внутри Гордея мерзко задрожало. «Что этот поп, благословляет на убийство?»

Владыка слегка улыбнулся.

— Муж ты велико мудрый, и хитрый, захочешь посадником стать, помогу. Монахов во все пять концов города отправлю, за тебя народ будет голосовать на вече.

Боярин медленно приходил в себя. Это его родовая черта: гневлив, но отходчив. Молчание затянулось.

— Пашню оставьте, ее мои деды сами пахали, жито собирали, там речушка небольшая, мельница. Больше ничего не прошу. — Гордий смиренно опустил голову и закрыл глаза. Мелкая слезинка скатилась и спряталась в густой бороде.

Тысяцкий достал бересту с готовым договором. Там и печать посадника стояла. Ярец на свече растопил воск, и боярин приложил к нему родовой перстень.

— Вот и ладно, надо поторопиться, Масленицы два дня осталось, потом пост. Да у меня все готово к пиру, челядь привезет яств да медовухи, не журись боярин! Теперь дело за свахой, а мы поедем, здрав буди, Гордий Симеонович.

Тысяцкий полонился боярину, патриарх протянул для целования руку. Благословил.

Вот и завертелось все в доме, закружилось. Все к свадьбе готовятся, а жених то и глаз не кажет? Северин о решении государственных мужей и не ведал.

Занимался дружинниками, боем на мечах. Обедал, потом снова, уже в конном бою постигали мастерство битвы.

На свадебный пир он попал до смешного, странно.

Приехал Ярец Данилович, схватил в охапку, да в сани. Повез в свой терем. Там одели Северина, как знатного человека: кафтан золотом шитый, рубашка атласная на жемчужных пуговицах. Шапка, мехом куницы оторочена.

Варяг другу верил, как себе, потому не сопротивлялся. Только спросил: «Воровать поедем, Васю?». Тысяцкий только улыбнулся и грамоты протянул. Вспомнил, что варяг грамоте не обучен, коротко рассказал, в чем дело.

— Боярин ты теперь, Северьян Сидорович Сударов. Родовое поместье Сударова Федора, отца Василисы, наречной невесты твоей, теперь ваше. Под той грамотой печати все есть, так что не сомневайся. Жених!

Сани тройкой запряжены, под дугой колокольцы с малиновым перезвоном. И в собор помчались, самый главный. Венчал нового боярина Сударова, сам Владыка.

Сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет и покатится под ноги суженной. А под кружевной накидкой и не видно, кто невеста. А вдруг обман, морок?!

А когда по чину целовать стал, тут и увидел Северин синие очи любимой. Ярче самого весеннего неба, самого глубокого озера. Первый поцелуй их глыбу льда бы растопил. Взял Василису за руку, пальчики девичьи дрожали, не от страха, от волнения.

Шумела свадьба, Дружина, бояре, все за одним столом. А на нем уж все, что душе православной угодно: и поросята молочные, и рыба заморская. Соленья, яблоки моченые, капуста квашенная с клюквой, яблоками, свеклой. Пироги в полстола. С рыбой, с капустой, с горохом, зайчатиной.

Жених с невестой, наглядеться друг на друга не могут. И нет для них сейчас никого вокруг. Северьян наклонился, и сказал на ушко венчанной жене: «Ты не о чем не думай, я сам весь в рубцах и шрамах. Каждую твою отметинку целовать буду, голубка моя».

— Финист ты мой, ясный сокол, — непонятно сказала Василиса, и неважно, что она шептала, может заговор какой, главное ее глаза говорили о верной и вечной любви.

Вот и закончилась история о варяге Северине — Северьяне и боярской дщери Василисе. Русь ожидали века междоусобиц, войн и побед. Становление империи. И всегда там, где нужна помощь, вставали на защиту Родины витязи — богатыри. Ратоборцы за веру православную. Вечная им память в веках, и наш низкий поклон.