© Подготовка и оформление Харвест, 2011

Майская ночь гремела и щелкала соловьиными трелями, которые волнами наплывали из темных приречных кустов за забором вместе с густым, кружащим голову ароматом цветущей сирени. Где-то далеко, за лесистым северо-западным горизонтом, вспыхивали и гасли, временами сливаясь в дрожащее бледное зарево, голубоватые зарницы. Там бушевала гроза, но здесь мягкий, как темный бархат, ночной воздух оставался спокойным, почти неподвижным, и даже раскаты далекого грома сюда не долетали. Судя по тому, что соловьи и не думали умолкать, гроза обещала пройти стороной, не задев раскинувшийся на приречной круче дачный поселок даже краешком крыла.

Положа руку на сердце, Анатолий Георгиевич Журбин не мог решить, хорошо это или плохо. Он любил ночное буйство стихии; было невыразимо приятно, сидя в удобном кресле с сигаретой в одной руке и рюмкой в другой, при вспышках молний наблюдать, как гнутся и раскачиваются под порывами ураганного ветра деревья, как сверкает, подобно нитям крупных стеклянных бус, рушащаяся с раздираемого бурей неба вода, слышать удары грома, плеск дождя, шум ветра и бравурный гимн бурлящих в водостоках пенных струй.

А с другой стороны, такие вот спокойные, мягкие соловьиные ночи он тоже любил и особенно ценил из-за скоротечности этой волшебной поры. Наслаждаться зрелищем ночной грозы можно и в августе, и даже в октябре, а вот соловьев тогда уже не послушаешь. Так что пусть лучше поют, а зарницы на горизонте послужат приятным дополнением к этому бесплатному концерту…

Окно было открыто настежь, но ни один, даже самый отчаянный, комар в него не проникал. Торчащая из розетки в углу зеленая пластиковая коробочка фумигатора с тлеющим красным глазком контрольной лампочки делала свое дело, отпугивая крылатых кровопийц. Вспомнив о ней, Журбин подумал, как все-таки далеко шагнул научно-технический прогресс всего за пару последних десятилетий. Мобильная связь, компьютеры, Интернет, объемное телевидение плюс великое множество вот таких маленьких, в два счета ставших привычными и практически незаметными удобств, как этот копеечный фумигатор, сделали жизнь намного комфортнее и легче. Конечно, за все на свете приходится платить, в том числе и за прогресс. Экология чем дальше, тем хуже, по телевизору постоянно пугают концом света и тут же пытаются успокоить: ничего, братцы, с учетом качества нынешней жратвы и выпивки дожить до мировой катастрофы – дело практически немыслимое…

В свои тридцать восемь Журбин был не лишен поэтической жилки и любил пофилософствовать – в основном наедине с собой, поскольку хорошо знал цену своей философии и давно уже не надеялся поразить хоть кого-нибудь, пусть даже и собственную жену, глубиной и смелостью суждений. Но было приятно сознавать себя отличным от подавляющего большинства обитателей гигантского, задыхающегося в собственных нечистотах мегаполиса, которых давно уже не интересует ничто, кроме денег и телевизора. Знать, в какое время года поют соловьи (и зачем они это делают), получать удовольствие от созерцания ночной грозы и первого снега, рассуждать о природе вещей, потягивая коньяк сорта экстра-олд и наблюдая за пляской огня в закопченной пасти камина… Все это, конечно, не помогало вести бизнес, но и не мешало. Это было то, что принято называть внутренним содержанием, и Журбин искренне полагал, что без этого самого содержания человек превращается в ходячий труп, в биологическую машину для зарабатывания денег и уплаты налогов. А всепланетная свалка промышленных отходов, населенная многомиллиардными толпами живых калькуляторов, – явно не то, ради чего Господь Бог затевал возню с сотворением мира. И потом, на что роботу деньги?

Постель уже была разобрана, но Анатолий Георгиевич не спешил ложиться. Он плеснул себе коньяка в пузатый низкий бокал и, грея его в ладони, подошел к окну. Отдающее дубовой бочкой жидкое пламя скользнуло вниз по пищеводу и мягко взорвалось в желудке, разлившись по телу приятным теплом. Анатолий Георгиевич Журбин, столичный ресторатор средней руки, знал толк в элитных сортах крепких напитков и редко отказывал себе в удовольствии пропустить пару глотков. Он не изменил своей привычке даже после той неприятной истории, которая скверно началась и обещала привести к еще более скверным последствиям. Но все хорошо, что хорошо кончается, а это происшествие кончилось куда лучше, чем можно было ожидать.

Журбин отвел взгляд от пляшущих на горизонте зарниц и посмотрел во двор. Его машина стояла на выложенной узорчатыми цементными плитками дорожке, поблескивая на свету, что падал на нее из открытого окна. Вмятину на капоте уже заделали, решетку радиатора заменили, помятый бампер привели в порядок, зашпатлевали и перекрасили. Словом, машина опять была как новенькая, но Анатолий Георгиевич твердо решил ее продать, как только уляжется шум и его перестанут узнавать на улицах.

В просторном загородном доме было тихо, темно и пусто. На время судебных слушаний Журбин отправил жену и дочь в круиз по Средиземному морю, подальше от вездесущих журналюг с их идиотскими вопросами и навязчивыми приставаниями. О, эти пронырливые мерзавцы!.. А впрочем, они не так уж и виноваты – точно так же, как шакал не виноват в том, что питается падалью. Таким его создала природа, таковы условия его существования, и даже при самом горячем своем желании питаться сеном он не способен, как не способен в одиночку задрать буйвола или хотя бы антилопу. Средства массовой информации давным-давно превратились в средства массовой дезинформации, сотрудникам которых наплевать и на правду, и на ложь, и на преступников, и на жертвы, и даже на героев – на все на свете, кроме все тех же денег. Но это снова философия. А вот когда твою двенадцатилетнюю дочь во дворе, а то и на пороге школы подстерегает прощелыга с фотоаппаратом и диктофоном (и хорошо, если один, а не целая стая!) и начинает донимать ребенка каверзными вопросами, на которые и взрослый-то не сумеет ответить, не выставив себя полным идиотом, – о, вот тогда вся философия волшебным образом улетучивается из головы и хочется, наконец, сознательно и обдуманно совершить именно то, в чем пытаются обвинить тебя эти скоты – умышленное убийство…

Разумеется, ни о каком умысле не было и не могло быть речи. И вообще, если хорошенько разобраться, если допустить, что в этой трагической случайности кто-то действительно виноват, так это не Анатолий Георгиевич Журбин, а его драгоценная супруга. Есть у нее такая странная манера – выяснять отношения именно тогда, когда супруг, мягко говоря, не вполне трезв. То есть, бесспорно, пьяный человек может вызывать и сплошь и рядом вызывает у окружающих определенное раздражение своим не совсем адекватным поведением и зачастую неуместными высказываниями. Но ведь ясно же, что скандалить по этому поводу бесполезно до тех пор, пока он не протрезвеет. Ничего ты ему не докажешь, только голос сорвешь, а заодно вызовешь у него встречную волну отрицательных эмоций, которые тем сильнее, чем больше он успел в себя влить.

Выпито в тот вечер было немало, обвинения жены, как на грех, звучали особенно нелепо и вздорно, и кончилось тем, что Анатолий Георгиевич хлопнул дверью и ушел из дома куда глаза глядят. То есть не ушел, конечно, а уехал, благо машина стояла под окнами, а ключ, будто по заказу, обнаружился в кармане пальто.

Дальнейшее помнилось смутно, урывками. Косо летел навстречу красиво подсвеченный ксеноновыми фарами снег, гремела музыка, и визгливо смеялись неизвестно где, когда, а главное, зачем подобранные пьяные девки – целых три, а может быть, четыре. Или, наоборот, всего две – в этом вопросе уверенности у Журбина не было. Москва осталась позади; судя по тому, где все случилось, он вез компанию к себе на дачу, назло драгоценной супруге действуя по принципу: если человека все время обзывать свиньей, он рано или поздно захрюкает.

По салону, аппетитно булькая, гуляла пузатая бутылка. Пили по очереди, прямо из горлышка, и Анатолий Георгиевич до сих пор очень живо помнил привкус дешевой губной помады, которой оно было перемазано. В какой-то момент одна из девиц – та, что сидела спереди, справа от него, бесстыдно выставив напоказ обтянутые блестящей лайкрой бедра, – похоже, решила обслужить его прямо на ходу. Журбин во всеуслышание одобрил эту инициативу и призвал присутствующих всячески ее поддержать. Заднее сиденье ответило на этот призыв новым взрывом пьяного смеха и рядом полезных советов, ни один из которых Анатолий Георгиевич не отважился бы повторить вслух в присутствии знакомых. Потом оттуда, сзади, к нему полезли целоваться – обхватили за шею, щекоча искусственным мехом и обдавая запахами помады, духов, коньяка и табачного перегара, мазнули по щеке мокрыми липкими губами, игриво прикрыли ладошкой глаза…

В спорах с женой он неоднократно повторял, что в пьяном виде водит машину не хуже, чем в трезвом, и не раз доказывал свою правоту, в том числе и на этом отрезке загородного шоссе. Возможно, все благополучно обошлось бы и на этот раз, если бы не редкое стечение несчастливых обстоятельств – ночь, скользкая зимняя дорога, пьяная идиотка, решившая поиграть в жмурки на скорости сто сорок километров в час, и еще одна идиотка, не нашедшая лучшего времени и места для прогулки с ребенком, чем пустое загородное шоссе.

Он оттолкнул закрывающую глаза ладонь как раз вовремя, чтобы увидеть и навсегда запомнить освещенную ярким ксеноном картину: знак пешеходного перехода на правой обочине, едва различимый за частой сеткой косо летящего навстречу снега, и две застывшие, словно загипнотизированные светом фар, фигуры в какой-то несчастной паре метров от капота его «БМВ».

На какой-то миг все замерло, как на фотографии, даже летящие в ветровое стекло хлопья снега. Потом мир рывком пришел в движение, раздался глухой двойной удар, что-то большое, темное, похожее на мешок тряпья, мелькнуло в воздухе над капотом, с хрустом ударилось о ветровое стекло, вмяв его внутрь и оставив на нем неровную красную кляксу, отскочило и исчезло в темноте позади машины. Только после этого он, наконец-то спохватившись, ударил по тормозам. Машина пошла юзом под истошный визг и матерные вопли мгновенно протрезвевших проституток, ее занесло, и, взметнув волну снега, «БМВ» завалился носом в кювет…

Такое может случиться с кем угодно; любой может вытянуть несчастливый билет, и разве он виноват, что в этот раз перст судьбы указал на него? Вообще, определение чьей-то вины – вопрос не столько юридический, сколько философский. Ведь сказал же какой-то мудрец, что каждый сам виноват в своей смерти! Беременная женщина с шестилетним ребенком, которой зачем-то понадобилось переходить в третьем часу ночи неосвещенную дорогу, – она что, совсем не виновата в том, что с ней стряслось?

(При столкновении ее отбросило на двенадцать метров, и еще метров пять она катилась по шоссе, оставляя на припорошенном снежком асфальте детали своего гардероба и пятна крови. Ребенка – это оказался мальчик – искали почти час и нашли в сугробе на приличном расстоянии от дороги.)

В ходе расследования выяснилось, что потерпевшая направлялась в соседнюю деревню, где проживала ее мать, – поссорилась с пьяным мужем, трактористом из дышащего на ладан фермерского хозяйства, и бежала, спасаясь от побоев. Вот так это и вышло: одна дура затеяла свару с пьяным мужем, вынудив его уйти из дому и пуститься во все тяжкие, а другая по той же причине ушла из дому сама и шагнула прямиком под колеса. И кто виноват – водитель? А может быть, он – такая же жертва обстоятельств, как и погибшие?

Конечно, Анатолий Журбин вовсе не считал себя ангелом и признавал, что в случившемся есть определенная доля его вины. Но он был в достаточной мере наказан пережитым шоком (не говоря уже о расходах на ремонт автомобиля) и полагал, что не заслуживает такой жестокой кары, как лишение свободы. Он был и оставался приличным, порядочным человеком, полезным членом общества и законопослушным налогоплательщиком. Ну, оступился, так пусть бросит камень, кто без греха! Возможно, провидение знало, что делает, толкая под колеса его машины людей, в прошлом, настоящем и будущем которых не было и не предвиделось ничего, кроме тоскливой нищеты и беспробудного пьянства. Это, конечно, не аргумент для суда, и пить за рулем, спору нет, нехорошо. Но он уже все осознал, он больше так не будет, и можно же, в конце-то концов, чисто по-человечески войти в его положение! Неужели остриженный ступеньками заключенный, строчащий брезентовые рукавицы или какие-нибудь тапочки, для общества полезнее, чем успешный предприниматель?!

Все это и примерно теми же словами он при встрече объяснил Молоканову. Майор даже не дослушал: его, как обычно, интересовали не тонкости душевных переживаний Анатолия Георгиевича и не его философские рассуждения о природе вины и несовершенстве мира, а деньги, только деньги и ничего, кроме денег.

Со старшим оперуполномоченным уголовного розыска майором Молокановым предприниматель Журбин познакомился при весьма неприятных обстоятельствах. Наверное, иначе просто не могло быть: такое событие, как встреча с милиционером, радостным не назовешь. Да и сама личность майора, эта его одутловатая свиная физиономия с заплывшими, тусклыми, как у снулой рыбины, глазами сделала бы знакомство крайне неприятным, даже если бы оно произошло на свадьбе или именинах.

Коротко говоря, года полтора назад на Журбина наехали, причем сделано это было в фирменном стиле лихих девяностых. Сначала был телефонный звонок с требованием ежемесячных отчислений за обеспечение безопасности (на которую, к слову, до сих пор никто не покушался). Журбин вежливо послал звонившего ко всем чертям и направился прямиком в милицию, где и состоялось упомянутое выше знакомство. Сидевший за захламленным письменным столом в тесном прокуренном кабинете человек в потрепанном цивильном костюме с кислым видом поведал Анатолию Георгиевичу, что не видит оснований для каких-либо официальных действий: единичный телефонный звонок – не повод к возбуждению уголовного дела или взятию драгоценной персоны господина Журбина под усиленную милицейскую охрану. И потом, что значит – выделить охрану? Господин Журбин – не президент, не премьер и даже не спикер Государственной думы, а здесь ему не благотворительная организация, чтобы днем и ночью караулить его на общественных началах. Нет, конечно, за определенную сумму… ну, вы же сами все понимаете, верно?

Журбин подтвердил, что действительно все понимает, и обещал подумать. В тот же день за час до открытия в помещение ресторана ворвались двое неизвестных в масках и кожаных куртках, основательно поработали там бейсбольными битами и скрылись, не вступая в переговоры с перепуганным насмерть персоналом. Ресторан пришлось закрыть на целую неделю; Анатолий Георгиевич едва-едва начал подсчитывать убытки, когда в подъезде собственного дома его подстерегли и довольно чувствительно оскорбили действием все те же неизвестные в масках. Состоявшийся по ходу дела разговор опять касался денег; сумма была названа решительно несуразная, и уже наутро Журбин снова сидел в кабинете майора Молоканова, обсуждая условия взаимовыгодного сотрудничества.

Подозрение, возникшее у него уже тогда – что Молоканов лично приложил руку к этому гангстерскому наезду, – со временем превратилось в твердую уверенность. Майор был настоящий упырь, стопроцентный оборотень в погонах, но, беззастенчиво беря деньги, он частенько оказывался весьма и весьма полезным, содействуя Анатолию Георгиевичу в решении самых различных, порой весьма сложных и щекотливых, вопросов.

Но истинную цену этому сотрудничеству Журбин узнал только теперь, после злосчастного происшествия на загородном шоссе. Деньги за решение этой проблемы Молоканов запросил немалые, зато провернул все так, что комар носа не подточит. Ей-богу, было трудно поверить, что какой-то несчастный майоришка способен перекроить и вывернуть наизнанку такое, казалось бы, простое и очевидное с точки зрения закона дело, как наезд в пьяном виде на пешеходов, повлекший смерть двух и более человек.

Так вот: он смог. В результате его стараний дело попало в руки судьи в таком виде, что из его материалов невозможно было понять, кто из участников ДТП на самом деле был пьян, а кто трезв как стекло, кто откуда выскочил, произошло это в зоне обозначенного пешеходного перехода или на скоростном участке трассы… Протокол, составленный на месте происшествия, куда-то волшебным образом исчез, а документ, появившийся вместо него, казалось, был составлен питекантропом, который переел мухоморов. Вообще, Молоканов утверждал (и Журбин ему верил), что никакого судебного разбирательства просто не было бы, если бы в дело с самого начала не вцепились журналисты. Но эти щелкоперы остались с носом: суд вынес оправдательный приговор, а матерные угрозы безутешного вдовца лишь придали событию выгодную для Анатолия Георгиевича эмоциональную окраску. Молоканов, хоть и сволочь, был настоящий волшебник: ему удалось устроить и уладить все, да так ловко и гладко, что даже присутствие в машине проституток осталось тайной для всех, и в первую очередь для мадам Журбиной.

Упомянутая мадам в данный момент наслаждалась средиземноморскими видами, а ее супруг праздновал победу, попутно тоже наслаждаясь – во-первых, самой победой, во-вторых, отсутствием домочадцев, а в-третьих, доносившимися снаружи соловьиными трелями. Закуривая последнюю перед сном сигарету, ресторатор Журбин лениво, как о чем-то далеком и нереальном, думал о возможной мести со стороны безутешного тракториста – вернее, о попытке мести, поскольку причинить обидчику какой-либо реальный вред у этого деревенского алкаша были руки коротки. Что он сделает – выследит Анатолия Георгиевича в чужом огромном городе и попытается убить? Наймет киллера – такого же, как сам, неумытого пьяницу в растянутых спортивных штанах китайского производства и с ржавым кухонным ножом? Нет, Молоканов явно перегнул палку, когда советовал хотя бы на первое время нанять охранника в каком-нибудь частном агентстве. Было бы от кого защищаться!

Совесть Анатолия Георгиевича была спокойна. С момента происшествия минуло уже без малого полгода, первый шок прошел, а теперь, после вынесенного судом оправдательного приговора, было очень легко представить, что события той злосчастной ночи просто привиделись ему в пьяном ночном кошмаре. А почему бы и нет? Газетные публикации, телевизионные репортажи, слезливые вопли овдовевшего тракториста и даже собственные смутные воспоминания – все это трепотня, эмоции, пустой звук, не имеющий законной силы. Законную силу имеет только решение суда, согласно которому он, Анатолий Журбин, ни в чем не виновен. Так с чего б ему, в самом деле, мучиться угрызениями совести?

В темных кустах по ту сторону забора, откуда по-прежнему доносились заливистые, щелкающие соловьиные трели, что-то слабо блеснуло отраженным электрическим светом, как будто один из ночных певунов, наконец-то подыскав себе партнершу, по перенятому у людей обычаю перед началом брачных игр накачивал ее шампанским. Журбин машинально подался вперед, строя ленивые догадки о природе наблюдаемого явления; в кустах опять воровато блеснуло стекло, а затем раздался короткий, неслышный за соловьиным концертом звук, похожий на удар резиновым молоточком по донышку кастрюли. Остроносая винтовочная пуля, просверлив в черном бархате майской ночи прямой, как стрела, тоннель, безошибочно нашла цель. Выстрел пришелся точно в переносицу, и, даже не успев ничего почувствовать, столичный ресторатор Журбин в одно короткое мгновение переместился в весьма отдаленные края, где его с нетерпением дожидались те, о ком он так старался забыть.

Тщательно убрав излишки масла при помощи мягкой фланели, Юрий Якушев неторопливо, со вкусом собрал винтовку, присоединил шомпол, поставил на место оптический прицел и напоследок еще раз протер линзы чистой фланелью. Десятизарядный магазин с коротким металлическим щелчком вошел в гнездо; плавным движением подняв винтовку к плечу, Юрий прицелился в окно, взял на мушку торчащую на крыше дальней девятиэтажки антенну сотовой связи, легонько толкнул себя в плечо прикладом, имитируя отдачу, и одними губами произнес: «Пах!»

– Детский сад, – добавил он вслух и стал разбирать винтовку, укладывая каждый узел в специальное, обтянутое мягким бархатом гнездо похожего на атташе-кейс плоского футляра.

Винтовка, компактная и эффективная американская игрушка с хорошим боем, отменной оптикой и заводским глушителем, была подарена ему в знак вечной дружбы одним очень уважаемым в Дагестане человеком. Звали упомянутого гражданина Магомедом Расуловым. С некоторых пор уважаемый Магомед считал Юрия Якушева братом; Якушеву такой родственничек был нужен как зайцу стоп-сигнал, но спорить и тем более отказываться от подарка он не стал, поскольку врагов на Кавказе у него хватало и так.

Винтовка представляла собой воплощенную мечту любого киллера, но, с точки зрения Юрия Якушева, это была вот именно и только игрушка – дорогая, шикарная, совершено бесполезная и при этом очень опасная. Стрелять из нее по бутылкам неинтересно, с таким же успехом в мишени можно просто тыкать пальцем. Да и патроны натовского образца в супермаркете не купишь, и стоят они недешево. А уж о том, что начнется, если о винтовке кто-нибудь проведает – участковый, например, – даже думать не хочется. И тем более не хочется думать о том, что будет, если дать себе волю, прислушаться к исходящему от тусклого вороненого железа вкрадчивому шепотку и поддаться на его уговоры. Помнится, в школе, когда надо было посетовать на обстоятельства, они с пацанами со вздохом, сокрушенно изрекали: «Эх, трудно жить без пистолета!» Да, без пистолета трудно, подумал Юрий. Но с пистолетом, как выяснилось, еще труднее. Потому что вокруг столько всякой сволочи, что руки так и чешутся пустить его в ход, а этого делать нельзя: и закон не велит, и на самом верху – не в Кремле, а гораздо выше, – если верить священнослужителям, на подобное самоуправство смотрят косо. Да и вообще, кто мы такие, чтобы судить себе подобных?

Юрий аккуратно закрыл футляр и щелкнул замочками. «Эх, Магомед, Магомед, – далеко не впервые с упреком подумал он. – Неужто нельзя было обойтись кинжалом или какой-нибудь саблей? Повесил бы на стенку рядом со своей старой шпагой, и было бы любо-дорого глянуть… А тут – винтовка, да еще такая!.. Кто же делает такие подарки снайперу, решившему завязать? Что же мне теперь – выправить на этот ствол разрешение и охотиться с ним на зайцев? Или это подарок с намеком? Нет уж, дудки, уважаемый, этот номер у вас не пройдет! Миру мир, войны не нужно, – вот девиз отряда «Дружба»…»

Он затолкал футляр в самый дальний угол шкафа, замаскировал одеждой и стал прибирать со стола, привычно думая о том, что с винтовкой надо что-то решать – либо регистрировать, либо так или иначе сбывать с рук, пока не случилось беды. Себя-то он проконтролирует, все его размышления о том, какой дьявольский искус являет собой хранящееся в доме оружие, – это так, философия для начинающих, обиженное бормотание интеллигентного московского мальчика, навеки замурованного внутри матерого ветерана спецназа. Но что, если в квартиру заберется вор? Такую ценную вещь он точно не пропустит, и по Москве пойдет гулять еще один незарегистрированный ствол. А ствол-то настоящий, не «тэтэшка» китайского производства, так и норовящая развалиться на части после первого же выстрела. И рук, готовых без колебаний пустить его в дело, в этом городе сколько угодно…

За окном становилось все темнее. Якушев включил на кухне свет, убрал на место баночку с оружейным маслом, скомкал промасленную ветошь и газету, на которой чистил винтовку, и сунул этот ком в мусорное ведро. Чтобы он туда поместился, на него пришлось хорошенько надавить, из чего следовало, что Юрию предстоит небольшая прогулка.

Старая пятиэтажка, на третьем этаже которой он с некоторых пор обосновался, давно дожидалась и все никак не могла дождаться обещанного еще пять лет назад сноса. Вокруг нее, постепенно подбираясь все ближе и окружая плотным кольцом, один за другим возносились к небу сверкающие стеклом небоскребы современных жилых комплексов, но тут, на узкой кривой улочке в пяти минутах ходьбы от оживленного шоссе, жизнь текла по старинке, ни шатко ни валко. Тут еще можно было изредка встретить бодрую тетку, спозаранку спешащую в булочную в домашнем халате и шлепанцах на босу ногу, с цветастым платком, для приличия повязанным поверх бигуди, – ну, разве что без свисающей с запястья пустой веревочной авоськи. Здесь, в заросших умирающей от старости замшелой сиренью дворах, еще стучали по вечерам и в выходные дни костяшки домино и в больших количествах обитали пенсионеры, проводящие львиную долю свободного времени под капотами и днищами своих помнящих Брежнева «Волг» и «москвичей». А тезка Якушева, проживающий в соседнем подъезде общительный пьяница по фамилии Березняк, клялся и божился, что совсем недавно видел горбатый «запорожец», который хоть и с явным трудом, но сам, без посторонней помощи, двигался по улице в направлении Ленинградки. Возвращения самоходного раритета Березняк не видел, на основании чего предположил, что «запор» бесследно затерялся в потоке уличного движения, а то и был раздавлен в лепешку сразу же после выезда на шоссе. «К протектору прилип и в Питер уехал», – изрек обожающий блеснуть образностью речи сосед.

Мусоропровода в старой пятиэтажке, естественно, не было, и бытовые отходы отсюда вывозили по старинке, с контейнерных площадок, которые за пару часов до прибытия мусоровоза неизменно приходили в полное соответствие с широко распространенным в народе термином «помойка». Ближайшая такая площадка находилась через два двора от дома, в котором обитал Юрий. Это было немножко неудобно в смысле выноса мусора, но зато избавляло от массы сомнительных удовольствий, выпадающих на долю тех, чьи квартиры расположены окнами на помойку.

Выходя из квартиры с туго набитым черным пакетом, он невольно вспомнил Баклана. Перед тем как отправиться на поиски последнего в своей короткой жизни приключения, сержант запаса Луговой, по прозвищу Баклан, работал охранником в ночном клубе. Профессия диктовала образ жизни: день у Баклана начинался примерно тогда, когда нормальные люди ужинали, а то и ложились спать, и мусор ему тоже приходилось выносить по вечерам, что служило соседям постоянным поводом для замечаний: мол, мусор на ночь глядя выносить – к безденежью. Баклана, который на гражданке, судя по всему, основательно обленился, это безумно раздражало: что же, возмущался он, мне с утра, после работы, специально на помойку бегать?

Из чего, кстати, следовало, что Баклан тоже был не чужд суеверий. Иначе с чего бы ему беситься? Мало ли кто что говорит…

Да, вспомнил Юрий, спускаясь по лестнице, он действительно был суеверным, хотя и старался этого не показывать. Повсюду таскал в кармане бумажный образок святого Сергия Радонежского и искренне верил, что этот обтерханный листок убережет его от пули. И ведь ничего не скажешь: погиб-то он как раз тогда, когда расстался со своей иконкой! Эх, Баклан, Баклан…

Вдоль улицы уже зажглась редкая цепочка тлеющих вполнакала фонарей. Во дворы их свет не проникал, здесь горели только окна, да кое-где – уцелевшие светильники над козырьками подъездов. Выродившиеся, полузасохшие кусты сирени были покрыты редкими, невидимыми в темноте гроздьями чахлых соцветий, от которых исходил едва уловимый, тонкий, памятный с детства аромат. Очень похоже пахли мамины духи; кажется, они так и назывались – «Сирень»…

Контейнерная площадка, в отличие от дворов, была ярко освещена – надо полагать, для удобства роющихся в отбросах бомжей. Впрочем, бомжи уже отправились на покой, и Юрий избавился от своих излишков, никого не повстречав. Освободив руки, он закурил и неторопливо двинулся в обратном направлении. Где-то неподалеку лаяла выведенная хозяевами на прогулку собака – судя по визгливому голосу, мелкая комнатная шавка, испугавшаяся бродячего кота или собственной тени на асфальте. Через соседний двор, выставив перед собой похожие на шарящие в потемках растопыренные пальцы лучи фар, медленно проползла машина – свернула на стоянку, немного поерзала, устраиваясь на ночлег, довольно помурлыкала двигателем, а потом замолчала и погрузилась во тьму. Стукнула дверца, переливчато запищал домофон, и снова наступила тишина – вернее, то отсутствие излишне громкого и назойливого шума, которое в большом городе условно принято считать тишиной.

Юрий был уже недалеко от своего подъезда, когда тишины вдруг не стало. Сначала он услышал звуки, которые просто не мог неверно интерпретировать. В темноте пыхтели, сопели, вскрикивали и сдавленно матерились; слышалось беспорядочное шарканье подошв, треск ломающейся сирени и глухие удары по мягкому. Там, в кустах, явно происходила драка – явление в наши относительно сытые и благополучные времена нередкое, но уже и не такое частое, как когда-то. Дрались, опять же, как-то уж очень долго и ожесточенно; Юрий на слух оценил количество участников данного увеселения и пришел к выводу, что их там не меньше трех, но никак не больше пяти, от силы шести человек. Вмешиваться и портить людям удовольствие у него не было ни малейшего желания – с чего бы вдруг, в его-то годы!

Тут мимо него стремглав пронеслась похожая на привидение фигура в чем-то светлом, развевающемся, при таком освещении и впрямь смахивающем на саван, и женский голос пронзительно, на весь двор закричал:

– Женя! Женечка! Оставьте его, подонки! Помогите!!! Убива…

Крик оборвался на полуслове, завершившись коротким невнятным звуком, природа которого не вызвала у Юрия даже тени сомнения: это был болезненный вскрик человека, получившего увесистую оплеуху, сила которой явно превосходила все, к чему он был морально и физически готов.

– А, чтоб вас, – с тоской произнес Юрий, адресуясь к мутному московскому небу, и поспешил в темноту, откуда по-прежнему доносились звуки драки – вернее сказать, избиения.

Чувствовал он себя при этом довольно глупо и, осознав это, порядком разозлился: да что же это такое! Что же это за времена настали, если человек, спешащий на зов о помощи, чувствует себя дурак дураком?! И ведь что характерно, кое-какие основания у него для этого имеются. В этих пьяных потасовках никогда не разберешь, кто прав, кто виноват, а баба на то и баба, чтобы вопить, защищая свое движимое имущество, официально именуемое мужем. Ведь запросто может оказаться, что она сама спровоцировала это побоище, а теперь голосит – опять же, не затем, чтоб его прекратить, а просто потому, что ей взбрела такая блажь. Сунься помогать, а она тебе же всю фотокарточку ногтями располосует, а после в милиции будет клясться и божиться, что это ты напал на их теплую компанию, когда они после трудового дня мирно нюхали во дворе сирень. В девяноста процентах драк крайним оказывается тот, кто пытался разнять дерущихся, и ему же, как правило, достается больше всех. Вот и геройствуй в таких условиях, вот и не чувствуй себя при этом дураком…

Ему опять подумалось, что в испытываемой им неловкости, вполне возможно, виноват он сам, а вовсе не царящие в современном обществе нравы. Тот же Баклан, к примеру, никогда не терзался сомнениями и не утруждал себя поиском мотиваций собственных поступков. Он просто действовал по обстановке, делал то, что считал нужным: захотел дать кому-то в табло – дал, не захотел – не дал. А о последствиях, братан, подумаем, когда они наступят…

На поверку в кустах оказалось не так уж и темно – во всяком случае, когда глаза привыкли к освещению, Юрий без труда различил четверых мужчин, которые, сбившись в плотную кучку, старательно обрабатывали ногами и какими-то дубинами пятого – надо полагать, того самого Женечку, которого поминала дама в светлом. Упомянутая дама копошилась на земле в сторонке, белея во мраке, как оброненная кем-то охапка полотенец; она рыдала в голос, что свидетельствовало об удовлетворительном состоянии здоровья, и Юрий решил временно о ней забыть.

Вообще, увиденное ему не понравилось – в основном потому, что никто из участников событий не выглядел пьяным. «Скинхеды? – зигзагом пронеслась через сознание нелепая мысль. – К черту, что за бред! На что скинам сдался какой-то Женечка? Это же не Улугбек какой-нибудь!»

– Эй, мужики! – окликнул он присутствующих тем нарочито доброжелательным, молодцеватым тоном, каким в армии, да и на гражданке тоже, разговаривают с теми, кого собираются через минуту поставить навытяжку. – Вы чего тут затеяли, а? Может, подсо…

У кого-то из участников увеселения, как выяснилось, имелась неприятная привычка прерывать собеседников на полуслове. В воздухе мелькнул какой-то светлый продолговатый предмет. Не ожидавший такой стремительной и неадекватной реакции на свое появление с миссией мира Якушев успел лишь закрыться рукой. Удар пришелся по локтю; он был не очень сильный, но предмет, которым его нанесли, оказался бейсбольной битой. Рука онемела, Якушев осатанел, и бита в два счета рассталась со своим владельцем, который со сдавленным воплем изумления и боли спиной вперед скрылся во мраке. Оттуда послышался новый вопль, сопровождаемый гнилым деревянным треском, и Юрий понял, что дворовые доминошники остались без своего любимого стола.

Последовавшая вслед за этим вступительным аккордом контратака противника оказалась вялой и непродолжительной. Якушев успел нанести всего пару ударов, и поле боя очистилось: нападавшие явно не имели к нему существенных претензий и, сделав дело, ради которого сюда явились, почли за благо удалиться. На земле осталось неподвижное тело их жертвы, с которым соседствовала не перестающая истерично рыдать женщина. Перепрыгнув через эту скульптурную группу, Юрий пустился в погоню, которая наверняка увенчалась бы успехом, не окажись у противника под рукой стоящего с работающим на холостом ходу двигателем джипа. Внедорожник стартовал, как гоночный болид. Осознав тщету своих усилий, Якушев метнул вдогонку подобранную с земли биту. Послышался характерный хлопок лопнувшего автомобильного стекла, и джип с зияющей черной дырой на месте заднего окна свернул за угол, оставляя на асфальте россыпь мелких, похожих на ледяные кристаллы стеклянных призм. За мгновение до этого Юрий успел посмотреть на номер машины и убедился, что его нет.

Плюнув с досады, он развернулся на сто восемьдесят градусов и без особой охоты побрел восвояси – разбираться, во что, собственно, встрял.

Майор Молоканов курил, держа сигарету по-солдатски, огоньком в ладонь, и хмуро поглядывая на дом. Дом был одноэтажный, с мансардой и кокетливым пузатым балкончиком, огражденным узорчатой кованой решеткой. Стены были гладко оштукатуренные, кремовой расцветки, а углы и фундамент украшала плитка, имитирующая грубо отесанный камень – гранит или, может, базальт, несведущему в геологии майору это было безразлично.

За спиной у него калился на уже набравшем силу полуденном майском солнышке служебный автомобиль, а поодаль сдержанно шумела оттесненная оцеплением немногочисленная толпа зевак. Тело уже увезли, но того, что осталось на кремовой стене под открытым настежь окном первого этажа, было вполне достаточно, чтобы довести человека со слабыми нервами до настоящей истерики.

В общем-то, ничего особенного, шокирующего и сверхъестественного там, на стене, не наблюдалось. Наблюдалась там всего-навсего подсохшая кровь – правда, в таком количестве, как будто здесь снимали сцену из малобюджетного фильма ужасов, режиссер которого, ярко выраженный халтурщик, не имея желания искать новые художественные ходы, решил давить на психику зрителя обилием кровищи.

Густо заросшая голубыми и фиолетовыми ирисами клумба под окном была варварски истоптана участниками осмотра места происшествия. Следы майора Молоканова там тоже были, хотя он (как, впрочем, и все остальные) и не надеялся обнаружить искомый предмет среди цветочков. С первого взгляда становилось ясно, что здесь побывал Зулус, а этот подонок был не из тех, кто изменяет своим привычкам.

– Кинолог вернулся, – сообщил, подойдя откуда-то сзади, капитан Арсеньев.

Задумавшийся Молоканов слегка вздрогнул от неожиданности.

– Отпускай, – распорядился он, даже не поинтересовавшись, удалось ли служебной собаке отыскать хоть что-нибудь стоящее. – И больше так не подкрадывайся. А то я к тебе тоже подкрадусь.

Тон у него, как обычно при разговоре с людьми, не являющимися старшими по званию и должности, был кислый, равнодушно-неприязненный, словно он с огромным трудом снисходил до абсолютно ненужного и неинтересного ему общения. Уголки вялого рта были недовольно опущены, тусклые, утонувшие в припухлых веках поросячьи глазки, по обыкновению, смотрели куда угодно, только не на собеседника. При этом от их внимания мало что ускользало; бегающий взгляд майора ничего не означал, как и его тон и выражение лица. Молоканов всегда выглядел и вел себя так, словно минуту назад узнал об окружающих что-то потрясающе гадкое и еще не решил, продолжать ему после этого с ними общаться или сразу расплеваться со всеми и уйти в монастырь. Внешний облик и манера поведения майора были данностью, наподобие климата, и к нему, как к климату, надо было просто приспособиться – не выходить в проливной дождь без зонта, не торчать на солнцепеке в сорокаградусную жару и не разгуливать голышом по морозу. Человек, умеющий адаптироваться к условиям окружающей среды, может чувствовать себя достаточно комфортно даже в Антарктиде; курортом это место, конечно, не назовешь, зато там, как и под началом майора Молоканова, можно неплохо заработать. А ради хорошего заработка не грех и потерпеть, тем более что речь идет всего лишь о мелких неудобствах: в Антарктиде холодно, а Гена Молоканов – обыкновенный трамвайный хам.

Оперуполномоченный уголовного розыска Арсеньев все это прекрасно знал. Приспособляемость у него от рождения была неплохая, служба в органах весьма способствовала развитию этого полезного качества, а достаточно толстая шкура позволяла без ущерба для самолюбия переносить общение с майором, даже когда тот действительно бывал не в духе.

– Какие мы нервные, – насмешливо протянул он и отправился отпускать на все четыре стороны кинолога, только что несолоно хлебавши вернувшегося из прилегающего к дачному поселку лесного массива.

– Место, Гром, – скомандовал хмурый сержант своей овчарке, указывая на приспособленный для транспортировки задержанных багажный отсек патрульного «уазика». – И чего нас с тобой битых два часа по лесу гоняли, не пойму! Все равно ведь толку никакого.

– Собаке выгул нужен, – сказал ему Арсеньев. – Да и тебе тоже. Верно, Гром?

Пес промолчал, помигивая умными глазами и часто дыша открытой улыбчивой пастью, из которой длинной розовой тряпкой свисал язык. В отличие от хозяина, Гром ничего не имел против продолжительного выгула, но предпочитал держать свое мнение при себе: как и капитан Арсеньев, он обладал отличной приспособляемостью и никогда не мочился против ветра.

– Вот разве что, – проворчал кинолог, с лязгом закрыл багажный отсек и побрел к передней дверце машины, на ходу через голову сдирая с себя бронежилет.

Во многом этот хмурый унтер был прав. Если не принимать в расчет необходимость выгула, вызывать сюда служебную собаку действительно не имело смысла. Как обычно, когда речь шла о Зулусе, пес быстро взял след и так же быстро потерял его на обочине загородного шоссе – опять же, как обычно, в строгом соответствии с заведенным порядком. Из этого следовало, что преступник, пройдя лесом, уселся в поджидавший его автомобиль или, быть может, поймал попутную машину. Результат, таким образом, получался нулевой, поскольку к этому выводу можно было прийти и без помощи служебно-разыскной собаки. Ведь не пешком же он сюда из Москвы пришел, в самом-то деле! Если бы имело место единичное происшествие, можно было бы рассчитывать, что след приведет к одному из домов этого же или соседнего поселка, в котором и обнаружится преступник – вероятнее всего, до сих пор дрыхнущий тяжелым пьяным сном и даже под страхом смертной казни неспособный вспомнить, где он вчера вечером был, с кем пил и что учудил. Но уже из поступившего в дежурную часть телефонного звонка стало ясно, что речь идет об очередном эпизоде длинной серии, автором которой является Зулус, а надеяться поймать Зулуса, просто придя к нему следом за рвущейся с поводка ищейкой, было бы, по меньшей мере, наивно.

«Уазик» укатил, волоча за собой длинный хвост желтоватой пыли и сердито бибикая на зевак, недостаточно проворно уступавших ему дорогу. Арсеньев вернулся к Молоканову и тоже закурил, щурясь на солнышко, как разлегшийся на пригреве кот. Несмотря на время суток, из-за дома, со стороны заросшего орешником и лещиной приречного склона, доносились несмелые щелчки и трели сексуально озабоченного соловья.

– Соседей опросили? – не поворачивая головы, кисло поинтересовался Молоканов.

– Ребята опрашивают, – попыхивая сигаретой, откликнулся капитан.

– А ты?

– А смысл? Это же Зулус, какие могут быть соседи, какие свидетели!..

Молоканов повернул к нему бледное одутловатое лицо и немного пожевал губами, как верблюд, нацеливающийся харкнуть кому-нибудь в физиономию.

– Он тебе сам об этом сказал?

– Кто?

– Зулус. Он сам тебе сказал, что Журбин – его работа? Тогда другое дело. Но если окажется, что это какой-нибудь продвинутый сосед по дачному поселку свел с ним счеты и обставился под Зулуса, – тогда что?

– Ты сам-то в это веришь? – фыркнул Арсеньев.

– Может, я в инопланетное происхождение разумной жизни на Земле верю, – сказал Молоканов, – или в то, что жена моего соседа негритенка не на курорте нагуляла, а родила путем непорочного зачатия. Кому какое дело, во что я верю и во что не верю? Работать надо, Дима, работать!

– Это называется: соблюдать формальности, – упрямо возразил Арсеньев.

– Соблюдение формальностей – часть нашей работы, на то мы и юристы, – отрезал Молоканов. – В строгом соответствии с действующим законодательством и по возможности без упущений. А то потом нас же этими упущениями так по хребтине огреют, что света белого невзвидишь!

Арсеньев покосился на открытое окно. В комнате невнятно бубнили голоса, изредка сверкали беззвучные голубоватые молнии фотовспышки. Там все еще возилась следственная группа из прокуратуры – криминалист, судмедэксперт и следователь.

– Вот именно, – проследив за направлением его взгляда, сказал Молоканов. – У нас даже личность убитого не установлена, с ним возни – непочатый край. Отпечатки пальцев, медицинская карта, жену его надо на опознание вызвать, а она, чтоб ей пусто было, сейчас где-то в Средиземном море болтается… Вот же угораздило! Как ее теперь оттуда достать? Это ж надо с туристической фирмой созваниваться, узнавать, что за тур, на каком судне, как с ними связаться… Тьфу!

– Насчет курорта – это была твоя идея, – нейтральным тоном напомнил Арсеньев.

– Да кто же мог знать! – вполголоса, но с огромной досадой воскликнул Молоканов.

– Да, – вздохнул Арсеньев. – Знал бы, где упасть… Нет, правда! Если б меня на его место, – он кивнул на окно, – не приведи бог, конечно, но если вдруг, – так я бы предпочел отсидеть за неумышленное, чем вот так-то…

– Каждый сам виноват в своей смерти, – процитировал Молоканов. – Это он сам мне сказал, когда объяснял, что нечего, мол, той бабе было ночью на дорогу выходить, да еще беременной и с ребенком.

– Просто удивительно, какие иногда среди людей попадаются козлы, – восхитился Арсеньев. – Правда, доился этот козел неплохо. Сука все-таки этот Зулус! Такую жирную рыбину с крючка сдернул! Я-то на его бабки по привычке рассчитывал, кредит взял…

Молоканов едва заметно искривил и без того кривой рот, и капитан, давно изучивший все тонкости его мимики, воздержался от дальнейшего развития затронутой темы. Тем более что покойный Журбин (если, как верно подметил майор, это и вправду был он) являлся далеко не единственной и даже не самой упитанной дойной коровой в их стаде. Так что жаловаться капитану Арсеньеву было, по большому счету, не на что, да и беседовать о таких вещах, стоя в нескольких метрах от живого следователя прокуратуры, конечно, не стоило. В отличие от Журбина, Арсеньев не придумывал себе оправданий и не искал компромиссов между тем, что можно, тем, что должно, и тем, чего хочется. То, что он думал и чувствовал, никого не касалось и никому не было интересно; значение имели только поступки – выражаясь юридическим языком, деяния, – и то, как эти деяния трактуются в уголовном законодательстве.

– Надо будет проверить этого тракториста, – вторгся в плавное течение его мыслей привычно тусклый, будто стертый от долгого употребления, голос Молоканова.

– Какого тракториста? – машинально переспросил капитан, но тут же спохватился: – А, безутешного вдовца! Проверим, конечно. Хотя куда ему!.. Да и почерк, согласись, знакомый.

– Любой почерк можно подделать, – напомнил майор.

– Не так-то это просто, как кажется, – возразил Арсеньев. – Ты видал, какой срез? Как бритвой! Везде одно и то же: один, максимум два удара, и дело сделано. Это не нож и не топор, а… я даже не знаю что!

– Меч, – насмешливо подсказал Молоканов. – Помнишь, как в «Трех мушкетерах» миледи казнили?

– Миледи… – Арсеньев в сердцах сплюнул на землю. – Вот же сука!

Он вспомнил тело, лежащее грудью на подоконнике, свесив наружу руки со скрюченными, будто норовящими ухватить прохожих за волосы, пальцами, и его передернуло. Труп обнаружила жительница соседней деревни, ежедневно развозившая по дачам молоко после утренней дойки. Он был отлично виден с улицы, и несчастную тетку едва не обнял кондратий, когда она осознала, что, собственно, видит. Судя по результатам осмотра места преступления, убийство произошло в комнате, а в окошко труп выставили специально, чтобы его поскорее нашли.

Зулус был не просто маньяк, убивающий ради наслаждения самим процессом, а маньяк идейный – из тех, что мнят себя борцами за справедливость, чуть ли не спасителями человечества. Очень многие люди – и таких, пожалуй, подавляющее большинство, – вроде бы все про себя зная, всю жизнь ищут соринки в чужом глазу, не замечая в собственном суковатого бревна. Внешних проявлений этого природного свойства человеческой натуры хоть отбавляй, от ворчливых комментариев в адрес героев телевизионных программ до громких выяснений отношений, плавно переходящих в драки с более или менее тяжелыми последствиями, и от обыкновенных сплетен до написания кляузных посланий в компетентные органы. Но время от времени – к сожалению, не так уж и редко – социум производит на свет деятельных уродов, которые, сами будучи весьма далекими от совершенства, ничтоже сумняшеся берутся переделывать мир в соответствии со своими представлениями об его идеальном устройстве. А поскольку управлять климатом, двигать горы и влиять на мировую политику они не в состоянии, эта переделка неизменно сводится к более или менее жестокому и изощренному физическому устранению лиц, чей моральный облик и образ жизни не соответствуют упомянутым идеальным представлениям.

Как раз таким уродом, судя по всему, и был Зулус. Он не писал вызывающих писем в судебные и следственные органы, не дразнил их сотрудников по телефону, как это делают некоторые маньяки в кино и литературных произведениях, а просто оставлял свои жертвы там, где их было невозможно не обнаружить, – правда, не полностью, за вычетом некоторых деталей.

Жертвами его, независимо от возраста, пола и общественного положения, становились люди, в различное время тем или иным путем избежавшие ответственности за совершенные ими тяжкие преступления – грабежи, убийства, изнасилования, а также воровство и мошенничество в особо крупных размерах – либо понесшие наказание, показавшееся маньяку неоправданно мягким. Покойный ресторатор Журбин идеально подходил под это определение, и, разглядывая жуткое пятно на кремовой штукатурке, капитан Арсеньев подумал: «А хорошо все-таки, что маньяки – люди строгих правил! Не дай бог, Зулусу взбредет в голову идея чуточку расширить диапазон, и он начнет казнить не только оставшихся безнаказанными преступников, но и тех, кто помог им ускользнуть от законного возмездия!»

Он машинально потер ладонью шею. Казнить… Вот именно, казнить! Иначе то, что вытворяет эта сволочь, просто не назовешь. Везде одно и то же: полное отсутствие следов борьбы и плавающий в луже крови труп, с которым поступили в точности так, как палач из Лилля в упомянутом Молокановым романе поступил с небезызвестной миледи. Как будто человеку и впрямь зачитали приговор, а потом поставили на колени и снесли башку одним молодецким ударом. Как будто этот сукин сын, совершенно потеряв страх, и вправду таскает на дело ржавый двуручный меч или даже гильотину…

В принципе, капитан Арсеньев относился к Зулусу вполне нейтрально, как к части своей повседневной работы. Немного раздражало, что его никак не удается поймать; дело тянулось уже полтора года, счет жертв все это время рос, начальство бесновалось, требуя результатов, но Зулус оставался неуловимым. Все предпринимаемые оперативные мероприятия давали отрицательный результат: таинственный охотник за головами, получивший свое прозвище по названию известного африканского племени, практикующего в отношении своих недругов такие же методы, непринужденно обходил все засады и ловушки, расставляемые на него участниками следствия. Головы убитых этот псих забирал с собой прямо как настоящий зулус, и ни одну из них до сих пор не удалось обнаружить. Эта скверная привычка тоже бесила оперативников и следователей, поскольку периодически добавляла им работы, затрудняя опознание жертв.

Правда, как только что сообразил Арсеньев, к данному случаю последнее не относилось.

– Слушай, – поделился он своим открытием с Молокановым, – а на кой ляд нам его жена?

– Чья? – переспросил задумавшийся о чем-то своем майор.

– Да Журбина! Он же прямехонько из-под следствия! Вот же подфартило человеку: только что выслушал оправдательный приговор по делу о двойном непредумышленном, и тем же вечером – кирдык!

Он резко чиркнул ладонью по кадыку, иллюстрируя свои слова.

– На себе не показывай, – буркнул Молоканов. – И что?..

– Так у него ж наверняка пальчики откатали! Так что пусть себе его женушка пока побудет в блаженном неведении. Зачем человеку отдых портить? Оно и нам спокойнее – и хлопот меньше, и вообще…

– Вообще? – изображая непонимание, переспросил Молоканов.

– Ты этого хмыря знаешь, – понизив голос, сказал капитан. Он опять указал подбородком в сторону открытого окна, давая понять, что имеет в виду следователя прокуратуры Терентьева – третьего по счету следователя, который вел неумолимо разбухающее дело Зулуса. – Это не человек, а репей, вцепится – не отдерешь. Связи и контакты Журбина он отработает досконально – и нас заставит, и сам будет копать.

– И?..

– И выяснит, что ты с ним общался.

– Угу. – Молоканов выбросил в придорожную траву коротенький окурок и сразу же закурил снова. – Дважды. У себя в кабинете. Он прибегал с какой-то ерундой насчет рэкета, а я посоветовал обратиться в ЧОП. И все.

– А он возьмет и поинтересуется у его жены, все это или не все. А вдруг она знает?.. Муж и жена – одна сатана, слыхал?

– Судя по тому, что мне о ней известно, она-то как раз и есть настоящая сатана в юбке, – своеобычным кислым тоном заметил Молоканов. – Ладно, может, ты и прав, пусть пока плавает. Только круиз по Средиземному морю – это не межзвездный перелет и даже не кругосветное плаванье. Со дня на день она вернется в Москву и без нашего вызова. И вообще, ты нашел чем мозги засорять! Она скажет, что он нам платил, а мы скажем, что впервые об этом слышим, и что? Геморроя, конечно, прибавится, но нам не впервой, отобьемся. Не мочить же ее теперь, в самом-то деле!

– Ну что ты, – досасывая бычок и щурясь от лезущего в глаза дыма, сказал Арсеньев, – как можно! А знаешь, – продолжил он после короткой паузы, – мне этот Зулус даже чем-то нравится. Сволочь, конечно, маньяк и все такое, но тем не менее… Ведь не на баб в лесопарке, не на детишек охотится, которые сдачи дать не могут, а на совершенно определенный контингент, по которому черти в аду давно все слезы выплакали. Возьми хоть этого Журбина! Тридцать восемь лет, мужик в самом соку, спортивный, крепкий, здоровый, со связями и при деньгах и при этом мразь, каких мало. Укокошил беременную молодуху с шестилетним пацаном и руками разводит: я ни при чем, она сама виновата! Нечего со своими пащенками бродить там, где конкретные люди ездят… Туда ему и дорога, если хочешь знать. Да и всем остальным тоже.

– Ну, ты, положим, тоже не ангел, – заметил майор. – От тюрьмы его отмазывать помогал? Помогал. Бабки за это получил? Получил! Чего ж теперь в моралисты лезешь?

– Я – дело другое, – возразил Арсеньев.

– Ну конечно!

– Конечно. От тюрьмы он бы и без нас с тобой отмазался. Нанял бы хорошего адвоката, и тот за половину суммы, которую мы с него сняли, без проблем вырулил бы на условное. Какой же смысл от денег отказываться, если лох сам, по доброй воле тебе их прямо в руки сует? И получилось, что и мы не в убытке, и этот козел схлопотал по заслугам. Чем плохо? Вот я и говорю: Зулус, хоть и сука, все-таки молодец. Как ни крути, а нашу работу делает и при этом никаких безвинных жертв… Может, он тоже наш, из внутренних органов?

– Это вряд ли, – сухим и оттого еще более неприятным, чем обычно, тоном возразил Молоканов. – Вот не думал, что ты до сих пор носишься с этими бреднями: справедливость, возмездие… Ты подумай, что ты несешь! Какую такую нашу работу он за нас делает? Это, по-твоему, наша обязанность – без суда и следствия головы рубить?! Наше дело – делать свое дело, наша работа – выполнять порученную работу. А если каждый начнет трактовать закон по-своему и на свое усмотрение решать, кого ловить, а кого отпускать, через месяц у нас будут не органы, а скопище маньяков на твердом окладе. Потому что маньяк как раз с таких рассуждений и начинается: вот же он, сволочь, ведь явный же гад, почему же до сих пор на свободе-то? А этому почему восемь лет вместо пожизненного припаяли? И что это еще за новости – мораторий на смертную казнь? Да их, таких-разэдаких, принародно за ноги вешать надо! Надо, а не вешают, потому что одним все равно, а другие продались с потрохами. Ну, а раз так, займусь-ка я этим делом сам. Десяток-другой порешу – авось другим неповадно будет…

Арсеньев сделал озабоченное лицо.

– Ты с товарищем следователем Терентьевым, с Михаилом нашим Васильевичем, сегодня, часом, не целовался? – заботливо спросил он.

– Чего-о? – грозно набычился Молоканов.

– Ну, может, из одного стакана пил или просто стоял близко? Больше-то вроде тебе эту правильность подцепить не от кого было!

Молоканов хмыкнул, расслабляясь.

– Она у меня врожденная. Или, если угодно, хроническая. Без нее мы все знаешь где сейчас были бы? Ты пойми, что я тебе пытаюсь втолковать: разговоры эти твои ни к чему, ты эти мысли из головы выбрось, да поскорее. А уж разглагольствовать на эту тему при ком-то еще я тебе и вовсе не советую. Терентьев услышит – для начала удивится, а потом задумается: странная, скажет, у этого капитана философия, странное видение целей и задач нашего славного уголовного розыска! А страннее всего то, что при таком ярко выраженном сочувствии к небезызвестному Зулусу со стороны товарища капитана Арсеньева этот самый Зулус почему-то располагает всей полнотой оперативной информации. А может, Арсеньев Зулусу эту информацию сливает? А может, Арсеньев-то наш на самом деле и есть Зулус?

– Долго думал? – угрюмо поинтересовался капитан, сверкнув недобрым взглядом из-под нахмуренных бровей.

– Долго, – заверил его Молоканов. – Все мозги сломал, скоро собственный стул начну в сотрудничестве с противником подозревать. И нечего на меня зыркать! Следак наш – сволочь башковитая, и что-нибудь в этом роде в его котелке наверняка уже давненько варится. Поэтому не надо его провоцировать, не надо это варево подогревать! Начнет копать, вынюхивать… Никакого Зулуса он среди нас, конечно, не найдет, но что-нибудь другое нарыть может. Мало, что ли, за каждым из нас числится?

Дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышли прокурорские в полном составе. Впереди, привычно сутулясь и держа руки в карманах пиджака, стоял хмурый и озабоченный Терентьев; правее и чуточку позади него, зажав между ног свой чемоданчик, прикуривал сигарету криминалист, а над левым плечом следователя маячила круглая, как луна, осененная мелкими кудряшками толстощекая физиономия медицинского эксперта Михельсона.

– Три богатыря, – громко объявил Арсеньев.

Терентьев без улыбки посмотрел на него и спросил:

– Свидетелей нашли?

– Ага. Опрашивают, – фыркнул капитан. – Ребята просто не справляются, тут этих свидетелей – вагон! И все наперебой рассказывают, как Журбин с Зулусом во дворе полночи на мечах рубились. Сверкнула сабля – раз и два, – и покатилась голова…

Терентьев молча переложил из правой руки в левую портфель, зачем-то поправил узел галстука и спустился с крыльца. Оставшиеся «богатыри» последовали за ним.

– Кого-нибудь подбросить? – спросил следователь перед тем, как влезть в микроавтобус, доставивший его с коллегами из Москвы. Микроавтобус был синий, как прокурорский китель, чем вызывал у капитана Арсеньева инстинктивную неприязнь.

– Спасибо, – за двоих отказался Молоканов. – Мы здесь еще побудем, осмотримся. Может, и впрямь хоть какого-нибудь завалящего свидетеля найдем. Это ж не бог и не дьявол, а обыкновенный маньяк! Не может же он вообще не ошибаться!

– Пока получается, что может, – вздохнул Терентьев, сел в машину и с ненужной силой захлопнул дверцу.

Когда прокурорские укатили, Молоканов отправил недовольно ворчащего Арсеньева помогать остальным оперативникам в поисках свидетелей, а сам, перебросившись парой слов с топчущимся у крыльца сержантом, вошел в опустевший дом. Он немного постоял посреди комнаты над лужей свернувшейся крови, обозначавшей место, где был убит Журбин, а потом принялся зачем-то внимательно осматривать стену напротив открытого окна.

Стена была как стена – ровная, гладкая, пустая, оклеенная светлыми однотонными обоями с тисненым узором. Единственным привлекающим внимание пятном на ней была копия Айвазовского в массивной позолоченной раме. Прищурившись, майор вгляделся в картину, а затем, подойдя вплотную, потрогал пальцем правый нижний угол полотна.

В этом месте в холсте имелся треугольный надрыв, как будто картину прорвали гвоздем или другим острым предметом. Молоканов запустил в дырку палец, пошевелил им, будто и впрямь рассчитывая что-то нащупать, а потом взялся за нижний край рамы, приподнял его и заглянул в образовавшийся просвет между картиной и стеной.

В гипсокартонной плите стены тоже обнаружилось отверстие – аккуратное, круглое, оно располагалось как раз напротив дыры в холсте и очень напоминало пулевую пробоину.

– Сыщики, – презрительно пробормотал майор Молоканов, имея в виду прокурорских, – криминалисты, вашу мать…

Сняв и аккуратно отставив в сторону картину, он вынул складной нож и начал старательно ковырять им гипсокартон, расширяя отверстие.

Ночной воздух был теплым, как парное молоко, и пах молодой зеленью. Над рекой, целиком затопив луговину, похожим издалека на слегка разбавленное молоко неподвижным озером разлился туман. Из рощи доносилось пение соловьев; со стороны заросшего кувшинками и ряской, понемногу превращающегося в стоячее болото старика соловьям вдохновенно и мощно вторил лягушачий хор. В небе, как осветительный прожектор над театральной сценой, зависла полная луна, в сиянии которой все вокруг казалось отлитым из старинного черненого серебра.

По дороге, что, спускаясь с лесистого косогора, ныряла в туманное озеро, шел какой-то человек. На нем был давно ставший привычным глазу любого россиянина камуфляжный костюм, дополненный широкополой, тоже камуфляжной расцветки, матерчатой шляпой с опущенным накомарником. На руках белели хлопчатобумажные рабочие перчатки, выдававшие в нем горожанина, люто ненавидящего комаров и считающего, что лучше быть смешным, чем покусанным. Голенища резиновых сапог при ходьбе негромко похлопывали его по икрам; в правой руке человек нес брезентовый чехол с рыболовными снастями, а левой придерживал лямки заброшенного за плечо полупустого рюкзака. Вся эта амуниция с первого взгляда выдавала в нем рыбака. Конечно, в два часа пополуночи на реке делать нечего, но рыбаки – народ чудной, и случайный свидетель предпринятой в этот неурочный час прогулки наверняка решил бы, что речь идет о попытке вероломно захватить чужое место лова или, напротив, вернуть свое, столь же вероломно захваченное кем-то другим.

Красоты ночного загородного пейзажа не трогали ночного путника: он их попросту не воспринимал. Для него река оставалась просто рекой, дорога – дорогой, а деревья – единственной деталью окружающего мира, от которой была хоть какая-то польза, поскольку они могли в случае необходимости скрыть его от посторонних глаз. Романтическая жилка в его характере не то чтобы отсутствовала напрочь, но располагалась она не там, где у большинства людей, и потому явления и вещи, которые принято называть романтическими, ее не задевали.

Слева от врезавшейся в глинистый косогор дороги из буйных зарослей крапивы поднимался покосившийся забор из проволочной сетки высотой в полтора человеческих роста, а справа над кронами деревьев виднелись посеребренные луной шиферные крыши дачного поселка. Над головой стремительной бледной тенью с распростертыми крыльями скользнула куда-то в сторону реки ночная птица, и спустя секунду из темноты донесся ее протяжный, тоскливый крик. Дорога, колеи которой смутно белели под луной, разделилась на две; одна, плавно изгибаясь, ныряла в гущу ивняка, которым заросла приречная луговина, а другая почти под прямым углом уходила направо, превращаясь в улицу. Это была самая крайняя и наименее населенная линия поселка, о чем свидетельствовали заросшие колеи и заметные даже при свете луны следы запустения.

Человек в рыбацкой амуниции, как ни странно, двинулся не прямо, к реке, а направо, к дачам. Чтобы попасть на обнесенную проволочной оградой территорию садового товарищества, ему пришлось отпереть ржавый висячий замок и открыть железную калитку. Калитке полагалось быть скрипучей, но она не издала ни звука, поскольку чья-то заботливая рука регулярно смазывала петли солидолом. Рыбак аккуратно, без стука, прикрыл ее за собой, а потом, как истинный российский дачник, просунув руки между прутьями, повесил на место и снова запер замок.

Теперь сторонний наблюдатель, случись таковой поблизости, решил бы, что объект наблюдения направляется не на реку, а с реки, не то передумав дожидаться утренней зорьки у костерка из ивовых сучьев, не то просто закончив установку браконьерских снастей – сетей, «телевизоров», донок и прочих изобретений, превращающих состязание человека и рыбы в хитрости и быстроте реакции в бессмысленный аттракцион невиданной жадности. Но никаких наблюдателей поблизости не было: даже те немногочисленные дачники, что оказались на своих участках посреди рабочей недели, сейчас спали без задних ног, намаявшись за день на полевых работах. Об их присутствии напоминал разве что запах навоза, который то и дело наплывал то справа, то слева, перебивая аромат цветущей сирени и наводя на печальные размышления о косности человеческой натуры. «Весенний день год кормит», – гласит старая поговорка. И настоящий, правильный российский дачник ведет себя в полном соответствии с этим перлом народной мудрости, вкалывая на своих шести сотках так, словно от этого и впрямь зависит продовольственная безопасность его семьи. И нередко доводит себя до инфаркта, падая носом в свежую борозду и превращая свой образцово-показательный огород в очередной памятник бессмысленному труду…

Человек, что шел сейчас, шурша по высокой траве резиновыми сапогами, меж вскопанных грядок и прикрытых целлофаном навозных куч, имел к огородничеству и садоводству такое же отношение, как и к рыбной ловле – то есть ровным счетом никакого. На всех этих ковырятелей земли, забрасывателей удочек, собирателей грибов и ягод, коллекционеров всех мастей, выжигателей по дереву, вышивателей крестиком, пачкателей холста и бумагомарак он взирал с равнодушным презрением: под ногами не путаются, и на том спасибо. Пусть тешат свою никчемность бессмысленными занятиями, призванными хоть как-то заполнить зияющую внутреннюю пустоту, если не смогли найти для себя настоящего, достойного дела! Пусть хвастают друг перед другом своими кабачками и вязаными ковриками, поют в народных ансамблях и фотографируются с убитыми из прихоти животными, тратя на это дни своей короткой жизни. Пока они бессмысленно губят только себя самих или бессловесных тварей, это их личное дело. Но те из них, кому вздумается причинить вред окружающим, должны помнить: хобби бывают разные, и охотиться можно не только на четвероногих, но и на двуногих скотов…

Человек в рыбацкой амуниции остановился перед невысоким, уже заметно покосившимся забором из набитых внахлест, почерневших от старости необрезных досок. Тот, кто строил забор, не потрудился их даже ошкурить, и теперь отставшая кора торчала во все стороны кривыми корявыми полосками, которые отнюдь не добавляли сооружению эстетической привлекательности. Забор почти на половину высоты утопал в мертвой прошлогодней траве, сквозь густые, спутанные космы которой с трудом пробивалась свежая зелень. Старая трава в свете луны казалась серебряной, а новая – черной, как китайская тушь. Она выглядела нехоженой, из чего следовало, что с начала дачного сезона здесь еще ни разу не ступала нога человека.

Побренчав связкой ключей, человек отпер калитку и вошел в заросший травой двор. Перед ним, поблескивая отраженным оконными стеклами лунным светом, стоял небольшой приземистый дом из силикатного кирпича и сосновых бревен, выглядевший, как это часто случается с редко посещаемыми дачами, недостроенным, обжитым и заброшенным одновременно. За домом на фоне подсвеченного луной неба темнели уже одевшиеся в молодую листву кроны старых плодовых деревьев. К дому был пристроен гараж, к которому вела дорожка из двух рядов старых, утонувших в дерне квадратных цементных плит. Стараясь ступать по плитам, чтобы лишний раз не мять траву, человек приблизился к гаражу и после непродолжительной возни одержал победу над заржавевшим механизмом висячего замка. Ржавые дверные петли взвизгнули, казалось, на весь поселок. Человек замер, прислушиваясь, но вокруг по-прежнему не было слышно ничего, кроме соловьиных трелей да оглушительного лягушачьего концерта. Отцепив от пояса солдатскую флягу в брезентовом чехле, человек просунул руку в щель приоткрытой двери и наугад обильно полил петли водой. Подождав несколько секунд, он снова потянул дверь на себя, и на этот раз она открылась без малейшего скрипа.

Закрыв ее за собой и заперев на засов (который тоже пришлось хорошенько смочить, прежде чем его удалось сдвинуть с места), человек снял шляпу с накомарником и надел на голову укрепленный на обруче из эластичной ленты налобный фонарь. Негромко щелкнула кнопка, и луч голубоватого света обежал длинное прямоугольное помещение с косым потолком, три стены которого были кирпичными, а одна, служившая по совместительству стеной дома, бревенчатой. В ней была прорезана дверь, к которой вела сколоченная из обрезков досок временная приставная лесенка, вид которой лишний раз напоминал о том, что на свете нет ничего более постоянного, чем временное.

Судя по интерьеру, этот гараж никогда не использовался по прямому назначению, выполняя функции сарая, куда без порядка и системы годами сваливалось все, чему не нашлось места в доме или на участке, – садово-огородный инвентарь, старая сломанная мебель, какие-то ведра, тазы, мятые баки, обрезки досок, одежда, которой побрезговал бы даже бомж, и прочий ни на что не годный хлам. Прямо у входа, прислоненные к стене, стояли две ржавые лопаты, грабли и сточенная коса на кривом самодельном косовище. Прихватив грабли и одну из лопат и оставив на их месте чехол с удочками, фальшивый рыбак осторожно, стараясь ничего не задеть, прошел в глубину гаража и остановился в метре от его задней стены.

Здесь на земляном полу стоял большой прочный ящик, который правильнее было бы назвать сундуком, если бы не его оливково-зеленая окраска и нанесенная по трафарету маркировка, наводившая на мысль о хищении казенного имущества, совершенном когда-то с территории воинской части. Крышка была откинута, позволяя видеть содержимое ящика, представлявшее собой крупные щепки, мелкие обрезки досок и клочья пакли, которой конопатились щели в бревенчатой стене. По замыслу того, кто все это сюда свалил, данные отходы строительства, видимо, предназначались для растопки печи. Но с тех пор прошли уже годы, если не десятилетия, и, оставаясь на протяжении всего этого времени нетронутым, этот запас горючих материалов автоматически приобрел статус ни на что не годного мусора, распространявшийся почти на все предметы, которые его окружали. Вообще, данная конкретная дача со всем ее содержимым поневоле вызывала из глубин памяти печальную шекспировскую строчку: «И начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия…»

«Рыбак» прислонил к стене лопату и грабли, аккуратно, без стука, опустил крышку ящика и, взявшись обеими руками за приколоченный к боковой стенке поперечный брусок, игравший роль ручки, с натугой отодвинул ящик от стены. На усеянном опилками и мелким мусором земляном полу остались глубокие борозды. Не обращая на это внимания, «рыбак» оттащил ящик подальше, чтобы не мешал, и взялся за лопату.

Земля под ящиком была достаточно рыхлой, и ржавая от долгого бездействия лопата входила в нее легко, почти без усилий. Рассыпающиеся на лету комья пологой кучкой ложились на пол у стены. Потом лопата наткнулась на что-то, отозвавшееся на прикосновение мягким глухим стуком. Человек отставил ее в сторону и, спустившись в неглубокую, по колено, яму, стал разгребать землю руками в рабочих перчатках, которые уже не были такими незапятнанно белыми, как вначале.

Вскоре на дне ямы стала видна очищенная от земли круглая пластиковая крышка примерно метрового диаметра. Поддев кончиками пальцев края, человек снял ее и положил на край ямы. Под крышкой обнаружился вместительный бак, тоже пластиковый, примерно на треть заполненный одинаковыми черными пакетами вроде тех, что предназначены для сбора мусора. Все они были плотно завязаны и лежали, насколько мог судить «рыбак», в том же порядке, в каком он их оставил в прошлый раз.

Он выбрался из ямы, отряхнул с перчаток приставшую землю и расстегнул лежащий на крышке деревянного ящика рюкзак. Послышался характерный шорох, и в свете налобного фонаря блеснул черным полиэтиленом еще один мусорный пакет, точно такой же, как те, что лежали в баке. Даже сквозь рабочие перчатки чувствовалось, какой он холодный: пролежав почти сутки в морозилке, его содержимое еще не успело до конца оттаять.

Отложив его в сторонку, человек вынул из рюкзака еще один пакет. Он был прозрачный, аккуратно запаянный, чтобы вовнутрь не проникло ни единой молекулы влаги. Сквозь отсвечивающий полиэтилен можно было разглядеть, что внутри лежит белая картонная папка с нанесенной типографским способом надписью «Дело №». Номера не было, а ниже на специальных линейках виднелось написанное от руки печатными буквами «Журбин Анатолий Георгиевич» и даты, последняя из которых была днем смерти фигуранта данного дела.

Человек аккуратно вложил запаянную в полиэтилен папку в черный пакет. При этом налобный фонарь ненадолго осветил лежащий внутри округлый предмет размером со средний кочан капусты. Не удержавшись, «рыбак» запустил руку в пакет и вынул его оттуда, чтобы сказать последнее «прости». Это оказалось нелегко: следуя распространившейся в последнее время моде, ресторатор Журбин стригся по-спортивному коротко, так что поднять его голову за волосы не было никакой возможности. Единственным удобным для захвата выступом на ней оказалось ухо, и, глядя в подернувшиеся мутной пленкой мертвые глаза, человек, прозванный Зулусом за свою страсть к коллекционированию человеческих голов, подумал, что эта сцена исполнена нелепого символизма. Как будто он, не удовлетворившись тем, что уже было сделано, решил наказать покойника еще раз, напоследок хорошенько оттаскав его за ухо: вот тебе, вот, будешь знать, как садиться пьяным за руль!

Это действительно было почти так же нелепо и дико, как и поступок тех неистовых болванов, что столетие назад вырыли из могилы и сожгли труп Распутина. Мертвым все равно, поэтому наказывать их – пустая трата времени. Как, впрочем, и разговаривать с их отсеченными головами, пролежавшими целые сутки в морозильной камере холодильника…

На мертвых щеках поблескивали, медленно стекая вниз, капельки воды, и казалось, что покойник плачет. Передумав произносить напутственную речь, Зулус небрежно засунул голову обратно в пакет, завязал горловину тугим узлом и небрежно бросил получившийся сверток в яму. Сверток с глухим стуком ударился о пластиковый край и с шуршащим шлепком упал на груду таких же свертков на дне бака. Снова спустившись в яму, Зулус плотно закрыл бак крышкой, засыпал обратно и утрамбовал вынутую землю, поставил на место ящик со щепой и разровнял граблями мусор. Затем, отставив грабли, поднял с пола какой-то прутик и уничтожил оставленные граблями параллельные бороздки. Спохватившись, откинул крышку ящика, очистил лопату от приставших комочков суглинка и вместе с граблями отнес на место у входа.

Он действовал спокойно и деловито, без спешки, потому что знал: бояться нечего и некого. Страшно было в самом начале, особенно в первый раз, когда надо было тайком приволочь на себе и зарыть в гараже здоровенный двухсотлитровый бак, а потом еще избавиться от вынутой земли. Теперь же захоронение превратилось в обыденную, рутинную процедуру, и он соблюдал предельную осторожность только потому, что заставлял себя все время помнить о такой необходимости. Расслабляться нельзя, твердил он себе; правосудие – это гигантская бездушная машина, которая затянет тебя в свои чугунные потроха и сотрет в порошок, если только ты по неосторожности позволишь ей вцепиться неторопливо вращающимися ржавыми шестеренками в краешек твоей одежды. Этот лязгающий древний агрегат может выплюнуть целым и невредимым убийцу, насильника, растлителя малолетних, но он беспощаден к тем, кто покушается на его прерогативы, хотя бы частично берет на себя его функции. Дряхлый механический монстр ненавидит, когда кто-то указывает на его ошибки и берется их исправить; его ни в чем не переубедишь, его не исправишь и не разрушишь, и единственный выход состоит в том, чтобы не попадать ему в зубы. А для этого надо быть очень-очень осторожным и осмотрительным…

Петли еще не просохли, и дверь закрылась беззвучно, как по маслу. Ржавый замок, поупрямившись с полминуты, тоже уступил. Зулус вышел со двора, закрыл и запер калитку и все тем же ровным, размеренным шагом, хлопая голенищами резиновых сапог, пустился в обратный путь.

Через полчаса он уже садился за руль оставленной на обочине лесной дороги машины. Не снимая шляпы, даже не подняв скрывающий лицо накомарник, он включил в салоне свет и вынул из внутреннего кармана камуфляжной куртки тощий потертый блокнот, в котором на глаз не хватало доброй трети страниц. Открыв его, Зулус первым делом вырвал еще три или четыре. Наверху одной из них было четко, разборчиво написано: «Журбин»; дальше шла неудобопонятная скоропись, состоявшая сплошь из сокращений вперемежку с какими-то цифрами и представлявшая собой поминутное жизнеописание покойного ресторатора, составленное на основе двухнедельных наблюдений за его передвижениями.

Колесико бензиновой зажигалки высекло сноп оранжевых искр, на кончике фитиля расцвел треугольный язычок пламени. Огонь лизнул краешек бумаги, окрасив его в коричневый цвет, и резво побежал вверх, на глазах разрастаясь, пускаясь в пляс и пожирая строчку за строчкой. Зулус выставил руку с горящей бумагой в окошко; невесомые хлопья пепла, догорая на лету, рассыпались в прах и ложились на землю, чтобы смешаться с ней после первого же дождя. Пальцы в хлопчатобумажной перчатке постепенно пятились, сантиметр за сантиметром уступая бумагу огню, пока в них не остался крошечный уголок, на котором уже не было ни одной буквы. Тогда Зулус выпустил горящий клочок и вернулся к своему блокноту.

Он разгладил блокнот ладонью на ступице рулевого колеса, оставив на бумаге немного насыпавшегося с перчатки песка, и прочел то, что было написано на первой из уцелевших страниц. Почерк у него был куриный, прямо как у терапевта с большим стажем работы, но, когда надо, он умел писать разборчиво. Вверху первой из оставшихся в блокноте страниц было старательно выведено: «Парамонов». Ниже снова шли шифрованные заметки о перемещениях намеченной жертвы. Пока черновые и немногочисленные, они должны были стать куда более полными и точными до того, как голова очередного вора и убийцы бесславно упокоится в закопанном в углу гаража на заброшенной даче пластиковом баке.

Юрий остановил машину и выключил двигатель. Нужное ему заведение располагалось на первом этаже обыкновенного жилого дома, за массивной, неприкрыто железной дверью, к которой вело бетонное крылечко из пяти довольно крутых ступенек. Слева от двери к стене была привинчена стеклянная, красная с золотом табличка с названием компании, справа – такая же, но поменьше, с распорядком работы. На крылечке, привалившись широким задом к железным перилам, покуривал атлетически сложенный субъект примерно одного с Юрием возраста. Вид у субъекта был угрюмый и неприветливый, чему немало способствовал красовавшийся на левой скуле пластырь, из-под которого во все стороны расплывался заметный даже с такого расстояния багрово-фиолетовый кровоподтек. Якушев недобро усмехнулся: похоже, он попал по адресу.

Первым делом он проверил карманы, выложив оттуда все лишнее – свои документы, сигареты, зажигалку, ключи от квартиры, бумажник и перочинный нож. Все это он беспорядочной кучей свалил в бардачок, а потом, подумав секунду, бросил сверху мобильный телефон. Твердо зная, что поступает в высшей степени неразумно (ибо для жителя сегодняшней Москвы нормальное человеческое поведение является верхом неблагоразумия), Юрий вышел из машины, запер центральный замок и, на ходу поправляя выбившуюся из-под ремня рубашку, целеустремленной походкой крайне занятого человека направился к крылечку.

Евгению Сидневу было тридцать три – возраст Христа, как любят выражаться люди, склонные украшать свою речь придуманными кем-то другим расхожими фразами. Прежде чем регулярную армию, в которой он служил в качестве офицера связи, вывели с Кавказа, он успел получить капитанский чин и приличных размеров дыру в легких, оставленную прошедшим навылет осколком. Выписывая его из госпиталя, врач сказал, что он родился в рубашке. Сиднев его, конечно, поблагодарил, но словам его не поверил: сам он себя счастливчиком вовсе не считал. О каком везенье можно говорить, если в неполные тридцать лет ты уже законченный инвалид без надежды на выздоровление?

Через два года после демобилизации он женился на своей однокласснице. Не без помощи родителей молодые приобрели двухкомнатную квартирку в старом пятиэтажном доме на задворках Ленинградского шоссе и зажили там небогато, но в мире и согласии. Сиднев работал дома – как теперь принято выражаться, посредством удаленного доступа, – делая в Интернете что-то такое, во что его супруга даже не пыталась вникнуть ввиду своей полной неспособности к техническим дисциплинам и непростых отношений с электрическими приборами, которые регулярно ломались, казалось, от одного ее взгляда. Сама она была учительницей начальных классов и мечтала только об одном: чтобы их с мужем финансовое положение когда-нибудь улучшилось настолько, что они смогли бы, наконец, позволить себе завести ребенка.

Неудивительно, что при таком положении вещей деньги были для Сиднева больной темой. Скрягой он, конечно, не стал, но случайно подслушанный однажды разговор двух соседок-пенсионерок о том, что коммунальники якобы бесстыдно обирают жильцов их не блещущего повышенной комфортабельностью щелястого панельного курятника, не оставил его равнодушным. Поскольку коммунальные платежи составляли весьма существенную часть семейных расходов, Евгений предпринял кое-какие изыскания – спасибо Интернету, для этого даже не пришлось выходить из дома – и без особого труда выяснил, что старухи правы: их таки обирают, и не по мелочи, а весьма и весьма чувствительно.

Попытки добиться правды в управляющей компании, как водится, ничего не дали. Письменные ответы были невнятными, руководство уклонялось от личных встреч, трубы текли, батареи не грели, а суммы, ежемесячно выставляемые к оплате, неуклонно росли. Потом жильцы многоквартирных домов получили по закону право брать управление домами на себя, для чего следовало всего лишь организовать общественный совет и оформить немногочисленные документы в районной управе. К этому моменту Евгений незаметно для себя оброс целой когортой сочувствующих и готовых поддержать его соседей, которые единогласно избрали его своим полномочным представителем. Сделано это было с немалым облегчением: человек он был волевой, энергичный – как-никак, офицер, хоть и бывший, – грамотный, с математическим складом ума, а главное – не связанный необходимостью ежедневно ходить на работу. Один из главных аргументов в его пользу – то, что вполне вероятные неприятности целиком достанутся ему, – остался неозвученным, но Евгений хорошо знал (или думал, что знает), на что идет. Возможные осложнения его не страшили: он не дрогнул на войне, так неужто побоится засевшего в офисе управляющей компании мелкого ворья?

Дальше события покатились как по маслу: общее собрание жильцов, оформление документов и затянувшаяся без малого на год борьба с компанией за то, чтобы взять управление домом на себя. Закончилась эта борьба известной сценой, имевшей место в кустах сирени во дворе дома, где обитал Евгений Сиднев, а заодно и Юрий Якушев.

Все это поведала Юрию жена Сиднева Марина, когда немного успокоилась и заново обрела способность не только произносить отдельные слова, но и составлять из них связные, осмысленные фразы. К тому времени пострадавший в битве за справедливость отставной капитан уже спал глубоким наркотическим сном в палате интенсивной терапии. Жизни его, по словам хирурга, всерьез ничто не угрожало, делать в пустом приемном покое было нечего, и Юрий по настоянию все того же хирурга почти силой увез Марину Сидневу домой, благо жили они по соседству, более того – в одном подъезде.

Известие о том, что в одном с ним подъезде, оказывается, проживает незнакомый ему ветеран чеченской войны, в общем и целом не произвело на Юрия особенного впечатления. Через Чечню прошли многие – каждый по-своему, кто как сумел, – и это, вопреки широко распространенному мнению, вовсе не повод для того, чтобы с разбега вешаться на шею каждому, кто там побывал. Якушев, во всяком случае, такого желания не испытывал, особенно после нескольких встреч с теми, кого считал когда-то своими боевыми друзьями. А Сиднев и вовсе был ему никем – какой-то офицер связи, перед самым отъездом с Кавказа поймавший в легкие осколок.

Проблема завышенных коммунальных платежей его тоже не слишком беспокоила. Он давно поручил банку, в котором держал свои не шибко завидные сбережения, оплачивать за него счета, и с легким сердцем свалил с плеч долой эту тяжкую повинность. Деньги не являлись для него такой проблемой, как для Сиднева, особенно после получения гонорара за проведенную в конце прошлой осени маленькую спасательную операцию (ту самую, после которой новоявленный дагестанский родственник осчастливил его скорострельным подарком американского производства). Но и он нашел свои финансы не на помойке и не имел ни малейшего желания безропотно отдавать их всякому, у кого появится желание ими завладеть. Однако…

А что, собственно, «однако»? Тут в его рассуждениях снова наличествовал странный пробел, этакий небольшой логический скачок, напоминающий неуклюжий пируэт галантного кавалера, который, прогуливаясь под ручку с дамой (и обязательно на первом свидании, когда так необходимо произвести хорошее впечатление!), за мгновение до того, как закончить начатый шаг и поставить ногу в начищенном до блеска ботинке на землю, замечает в сантиметре от своей подошвы собачью кучку.

Получалось у него примерно следующее: хорошо, пусть ваш Сиднев – ангел во плоти; сам я в этом не уверен, но пусть будет так. Мне на него, если честно, наплевать – как, кстати, и ему на меня. Отстаивая интересы жильцов дома, он, конечно, заботился и обо мне, но ведь я-то его об этом не просил! Если вы запаслись продуктами на год вперед, что-то из ваших запасов, несомненно, перепадет и живущей за плинтусом мыши, но вы же не станете требовать от нее благодарности или, того смешнее, ответной услуги! Короче говоря, вся эта борьба за справедливость меня не касается, и, если кто-то считает, что я кому-то что-то должен, пусть подъедет в институт Склифосовского и спросит у врача, что стало бы с больным Сидневым, если бы мимо места, где его убивали, случайно не проходил я… О! Даже не так, у меня есть формулировка получше: что бы с ним было, если бы я послушался вас, умников, и не пошел выносить вечером мусор, потому что это – к безденежью? А? Молчите? То-то.

В общем, я вашему драгоценному Сидневу уже помог. Дальше начинается уже не помощь, а месть, сведение счетов, находящееся далеко за рамками того, что принято считать нормой поведения в социуме. Сами вы почему-то выходить за эти рамки не торопитесь – прямо скажем, страшновато, – а от меня чего-то хотите… А я, по-вашему, кто – Бэтмен? Робин из Шервуда? Зорро?

«Ну что ты несешь? – с неловкостью подумал Юрий, приближаясь к крыльцу управляющей компании. – Ведь никто же тебя ни о чем ни словечком не попросил! И не просил никто, и необходимости нет никакой, а ты все равно прешься, как «Фердинанд» на русские окопы… Соскучился, захотелось косточки размять? Ничего, сейчас тебе их разомнут. Вон тот красавчик с осветительным прибором под левым глазом начнет, а если один не справится, коллеги помогут…»

Ему опять вспомнился Баклан. Баклан бы в этой ситуации не рассуждал, Баклан сейчас был бы уже в конторе и доламывал там все, что подвернулось под руку – мебель так мебель, морды так морды… Потому что необходимость дать кому-то в рыло он всегда определял не умом, а сердцем. И если бы его заставили эту необходимость обосновать, ответил бы просто: «Да видно же, что козел, чего тут еще обосновывать?! Стариков обворовывал? Женщину (которую, кстати, тоже обворовал) по лицу бил? Мужа ее, инвалида войны, который тебя, ворюгу, за руку схватил, бейсбольными битами до смерти забить пытался? Ну так какие еще тебе нужны обоснования? Получи, фашист, гранату!»

…Однажды, вернувшись на базу из тяжелого рейда, они были вынуждены написать на имя командира части рапорты с объяснениями по поводу частично утраченного вооружения и амуниции. Их никто ни в чем не обвинял (по крайней мере, пока, до рассмотрения), это была стандартная бюрократическая процедура, и Юрий лично процентов на девяносто был уверен, что рапорты их командир читать не станет, а просто подержит на всякий случай в сейфе до первого боя, под который этого утраченного железа можно будет списать хоть вагон.

Его заблуждение было развеяно буквально на следующий день, когда на утреннем построении полковник Логинов вскользь, как бы между прочим, сообщил сержанту Луговому, что слово «гранатомет» пишется с «т» на конце, а не с «д», как написал он. Дружное ржание выспавшейся, отдохнувшей и предвкушающей плотный завтрак десантуры было прервано командой «Отставить!»; тут бы шутке и кончиться, ан не тут-то было. Вечером Баклану выдали новый гранатомет, а уже наутро обнаружилось, что выстрелы к нему аккуратно разрисованы поперечными черно-желтыми полосками и снабжены неровно вырезанными из тетрадного листа бумажными крылышками, а к тубусу при помощи скотча прикреплен еще один листок с надписью: «Гранатомёд. Не влезай – убьёд!»

На этот раз ржали гораздо дольше – кто-то до самой смерти, а те, кому посчастливилось выжить, до дембеля. Авторство исторической записки принадлежало, без сомнения, Жуку, это было ясно всем, даже не слишком сообразительному Баклану. Понять-то он все понял, но вот сделать ничего так и не сумел: Жук бегал намного быстрее. А теперь ни шутника, ни объекта розыгрыша уже не было в живых, и воспоминание о том, как они погибли, не прибавило Юрию ни оптимизма, ни желания сберечь в целости свой драгоценный эпителий.

Легко поднявшись по ступенькам, он благосклонно кивнул курившему на крылечке субъекту с фингалом и вежливо сказал:

– Здравствуйте.

Субъект не ответил на приветствие, ограничившись тем, что угрюмо посветил на Юрия своим фонарем. Помимо фонаря, у него наличествовало кровоизлияние в глазное яблоко, из-за чего белок был ярко-алым. Заметив, куда смотрит Юрий, мордоворот от ЖКХ опустил на место сдвинутые на лоб солнцезащитные очки. Никуда не торопясь, Якушев внимательно ознакомился с висящим на стене расписанием, а затем подчеркнуто сверился с часами. Время было рабочее, и он решительно потянул на себя тяжелую железную дверь.

Внутри присутственное место оказалось чистеньким, заново отделанным и где-то даже уютным. Разумеется, налет официальной скуки сохранился и в этом современном интерьере, но в нем, слава богу, не осталось ничего от той постылой, убогой, бездушной и нищей казенщины, что была свойственна подобным местам в не столь уж отдаленные времена. На стене холла, куда открывалась входная дверь, даже висело зеркало, в котором Юрий без особого удивления увидел своего вчерашнего крестника, который, наполовину просунувшись в приоткрытую дверь и снова сдвинув на лоб очки, пристально смотрел ему в спину. Узнать того, кто подбил ему глаз, детина, конечно, не мог. Скорее всего, его подозрительность объяснялась просто: уверенная манера держаться, высокий рост и широкие плечи посетителя вызывали у этого гамадрила инстинктивный зуд в кулаках. Кроме того, у обитателей этой конторы наверняка имелись веские основания опасаться незнакомцев с военной выправкой.

Юрий не стал оборачиваться: бал еще даже не начался, и время сбрасывать маски пока не наступило. Голова в зеркале убралась обратно на улицу, дверь медленно, будто в сомнении, закрылась. Сдержанно улыбнувшись, Якушев проследовал в выстланный ковровой дорожкой короткий коридор, в торце которого обнаружилась дверь с табличкой «Приемная».

В приемной наличествовало все, чему полагается быть в подобных местах: от матерчатых вертикальных жалюзи на широком окне до миловидной секретарши, отгороженной от внешнего мира замысловато изогнутой стойкой. Из-за стойки выглядывала только голова, которая улыбнулась Юрию ослепительной заученной улыбкой и звонким голоском примерной ученицы осведомилась, что ему угодно.

Юрий огляделся. Помимо входной, в приемной имелись еще две двери. На той, что справа, было написано: «Директор» и ниже: «Парамонов Виктор Тарасович». За дверью налево, если верить табличке, обитал заместитель Виктора Тарасовича. Эта дверь была слегка приоткрыта; изнутри густо тянуло табачным дымом и не доносилось ни звука. Зато за закрытой дверью директорского кабинета слышались бубнящие мужские голоса, и Юрий, отвечая на вопрос секретарши, молча указал пальцем на эту дверь.

– Туда нельзя, там совещание, – все так же бодро прощебетала девица.

– Знаю, я как раз на него опаздываю, – объявил Якушев. – Меня ждут, меня вызывали…

Он устремился к двери. Секретарша вскочила с явным намерением броситься наперехват, и Юрий узнал, что ее зовут Снежаной. Это явствовало из бэджика, прикрепленного к ее блузке в районе левой груди. Якушев остановил ее повелительным жестом.

– Не нужно обо мне докладывать, Снежаночка, – сказал он с улыбкой. – Я же говорю: меня ждут.

– А разве мы знакомы? – изумленно пискнула секретарша.

Ответа не последовало, поскольку дверь директорского кабинета уже закрылась за посетителем.

Павел Макарович Басалыгин был мужчина крупный, представительный, хотя из-за сильно развитой мускулатуры казался грузноватым, особенно когда впечатляющий рельеф его могучих мышц скрывала одежда. А поскольку начальнику отдела легендарного МУРа не пристало являться на службу с голым торсом, подчиненные за глаза звали его Мамонтом, и не из-за одной только массивной фигуры. Сходство с ископаемым слоном усиливалось из-за не совсем правильного строения черепа: у полковника Басалыгина был высокий, заметно сужающийся кверху лоб, увенчанный шапкой густых, жестких, как проволока, прямых, торчащих в разные стороны волос. Портрет дополняли непропорционально широкая переносица, маленькие, отстоящие непривычно далеко друг от друга недобрые глазки и толстый, загибающийся к верхней губе нос, действительно смахивающий на свернутый слоновий хобот. В сочетании с некоторой сутулостью, тяжелой, обманчиво медлительной походкой и крупными, заметно оттопыренными ушами все это придавало полковнику Басалыгину ярко выраженное сходство с карикатурным изображением мамонта, о чем он превосходно знал и чем беззастенчиво пользовался, когда случалась необходимость припугнуть задержанного или кого-нибудь из подчиненных.

В тот день у Павла Макаровича возникла нужда заглянуть в один из райотделов, на «земле» которых находил свои жертвы маньяк по прозвищу Зулус. Басалыгин, и не он один, денно и нощно ломал голову, придумывая способ вычислить и изловить новоявленного борца с преступностью, который уже успел в одиночку совершить столько убийств, что их хватило бы для вынесения пожизненных приговоров членам крупной преступной группировки. Все его оперативники были заняты, как однорукий расклейщик афиш, и, когда появилась необходимость утрясти кое-какие чисто бумажные вопросы с местными сыскарями, полковник взял это мелкое, но хлопотное дело на себя, благо его путь из точки А в точку Б сегодня по счастливой случайности пролегал как раз мимо упомянутого райотдела.

В том, что случайность была именно счастливая, Басалыгин убедился не сразу. Счастливой случайностью для него сейчас стала бы разве что встреча посреди улицы с Зулусом, несущим под мышкой голову своей последней жертвы, ресторатора Журбина. Визит же в райотдел воспринимался им лишь как мелкая досадная помеха, с которой приходилось мириться, если он не хотел специально посылать сюда кого-то из своих людей, оторвав от куда более важных дел ради этой ерунды.

Местное начальство он предупредил о своем визите заранее, часа за полтора, сделав соответствующий телефонный звонок. Начальство в лице подполковника с фамилией, которую Басалыгин по телефону грешным делом не разобрал, очень удивилось и предложило доставить товарищу полковнику требуемую информацию прямо на Петровку. От предложенной услуги товарищ полковник отказался, объяснив, что, если бы имел охоту дожидаться второго пришествия, сделал бы официальный запрос. В ходе короткой телефонной беседы у него сложилось впечатление, что подполковник с неразборчивой фамилией не очень-то обрадован предстоящим визитом. В этом, конечно, не было ничего личного: все еще очень живо помнили большую нервотрепку, связанную с воцарением на московском престоле нового мэра, и не ждали от посещения представителей главка ничего хорошего. Впрочем, все эти переживания боящегося слететь с насиженного места подполковника Павла Макаровича интересовали лишь постольку, поскольку давали ему повод слегка позлорадствовать по дороге в райотдел, где сейчас, наверное, судорожно наводили порядок.

Прямо на входе к нему сунулся с рапортом дежурный. Отстранив его нетерпеливым жестом, Басалыгин двинулся было дальше, и тут его внимание привлек сидящий в именуемом «обезьянником» помещении для задержанных гражданин высокого роста и довольно крупного телосложения с подозрительно знакомой физиономией. Посмотрев на Басалыгина, как на пустое место, задержанный равнодушно отвел глаза и уставился в угол, где не было ровным счетом ничего интересного, кроме нацарапанной на штукатурке чем-то острым надписи: «МЕНТЫ КАЗ…» Светлая рубашка на нем была разорвана, кремовые брюки забрызганы чем-то темно-бурым, на щеке темнела ссадина. Картину дополняли скованные наручниками запястья, и, следуя по коридору, полковник пытался припомнить, где, в какой ориентировке он видел эту откровенно протокольную рожу. Потом он вспомнил, резко затормозил посреди коридора, поколебался секунду и продолжил путь в прежнем направлении, резонно рассудив, что за пару минут задержанный никуда не денется.

– А что это за тип у вас в обезьяннике? – как бы между прочим спросил он у сержанта, который почтительно крался рядом, указывая дорогу через мрачный, полутемный лабиринт пропахших казенной безнадегой узких коридоров с выкрашенными масляной краской стенами и угрожающе нависшими над головой низкими потолками.

– Полчаса как доставили, товарищ полковник, – браво отрапортовал сержант. – Документов нет, говорить не хочет. Устроил мордобой в офисе управляющей компании.

– Какой компании?

– Ну, одна из этих, знаете, частных, которые по коммунальному хозяйству…

Сержант замолчал. По тому, как красноречиво он подвесил в воздухе конец фразы, чувствовалось, что от комментариев он воздерживается исключительно из уважения к гостю с самой Петровки и что, будь его воля, он с удовольствием заставил бы сидящего в клетке дебошира и тех, кто пострадал от его противоправных действий, поменяться местами.

– Сильно начудил? – все тем же нейтральным тоном осведомился Басалыгин.

– Если потерпевшего послушать, так там убытков на миллион долларов, – уже с откровенной неприязнью сообщил сержант. – Нет, пару столов, конечно, ему придется оплатить. Компьютер там, пятое-десятое… Охрану немножко помял, но, как я понял, без тяжких телесных… Интересно, что это за охрана такая, если он их, четверых здоровенных жлобов, в одиночку уделал? Да и в кабинете, ребята говорили, все правление сидело, а они тоже мужики крепкие. Так и им, говорят, на орехи досталось. Я так думаю: или уж очень крепко допекли, или парень – настоящий спец.

– Спец, – неопределенно хмыкнул полковник.

От этого слова веяло гарью сожженных аулов, запахами горных трав и тротилового дыма, в нем слышалось журчание скачущего с камня на камень ледяного ручья, заунывная песня ветра в древних развалинах и короткий щелчок нашедшей цель снайперской пули. «Да, – подумал полковник, – Спец. Что характерно, с большой буквы… Удивительно, что они так легко отделались. И удивительно, что он вообще полез в драку из-за какой-то там квартплаты или протекающей трубы. Неужели так сильно сдал? А по виду вроде не скажешь…»

– Прямо по коридору, товарищ полковник, – прервал его размышления сержант, – последняя дверь налево. Кстати, там и потерпевший – заявление пишет, качает права… Разрешите идти?

– Идите. И с задержанным там… без излишеств, ладно?

Павлу Макаровичу хотелось добавить: «А то голову оторвет», – но он сдержался. «Не влезай – убьёд», – с невольной улыбкой вспомнил он. Это была одна из любимых, понятных только узкому кругу посвященных шуточек тех ребят из разведбатальона ВДВ, которые отбили тогда еще подполковника Басалыгина у захвативших его в плен боевиков. Они появились на сцене как раз в тот момент, когда подполковнику собирались отрезать голову перед объективом видеокамеры, и сказать, что он был рад их видеть, значило бы вообще ничего не сказать.

Времена, увы, переменились, но долг оставался долгом, и Басалыгин намеревался вернуть его любой ценой. Тем более что цена в данном случае не выглядела непомерной: узнав, что речь идет всего-навсего о легких побоях и сломанной мебели, полковник вздохнул с облегчением, поскольку в глубине души побаивался, что Спец и в самом деле оторвал кому-нибудь голову, – ему, успевшему послужить и в ВДВ, и даже в спецназе ГРУ, это было раз плюнуть, особенно под горячую руку.

В просторном кабинете, осененном державным триколором и портретом действующего президента, навстречу ему поднялся из-за стола, сияя радушной улыбкой, невысокий, крепко сбитый мужчина с тронутыми сединой усами, в кителе с подполковничьими звездами на погонах. Фамилия его была Мацуев (Павел Макарович прочел это на привинченной к двери табличке), и потому улыбка хозяина кабинета не вызвала у гостя ожидаемой реакции: зная, что неправ, и ни с кем не делясь своим персональным мнением по этому щекотливому вопросу, Басалыгин инстинктивно недолюбливал милиционеров кавказского происхождения – все понимал, но все равно недолюбливал. А может быть, как раз потому и недолюбливал, что все про них понимал. Про русских милиционеров он все понял еще раньше, но уже тогда менять профессию было безнадежно поздно.

Здесь же, сидя спиной к двери на отодвинутом от стола для совещаний стуле, сидел и корпел над заявлением потерпевший – крупный темноволосый мужчина с расплывшейся талией, в дорогом пиджаке с оторванным рукавом и в демократичных джинсах, из-под которых виднелись остроносые ковбойские сапоги, выглядевшие так, будто были пошиты из змеиной кожи. Эти сапоги сразу бросались в глаза, и Басалыгин изумленно приподнял бровь: ему не так давно случилось свести знакомство с одним деятелем от ЖКХ, и тот просто обожал именно такую обувь.

«Не многовато ли совпадений на один квадратный метр казенной площади?» – подумал Басалыгин, пожимая сухую крепкую ладошку выбежавшего навстречу гостю подполковника Мацуева. Стоя рядом с громоздким Мамонтом, он выглядел даже миниатюрнее, чем был на самом деле.

– Рад знакомству, товарищ полковник, – нараспев заговорил он. – Очень, очень рад!

– Ну, для радости, принимая во внимание повод, я лично оснований не вижу, – слегка окоротил его Павел Макарович. – Да и знакомиться мы с вами толком еще и не начинали…

Голос у него был глубокий, басистый, какой нечасто услышишь на улице. Говоря, он смотрел не на Мацуева, а на потерпевшего, который по-прежнему сидел к нему спиной. Он так и не обернулся, но перестал писать, прислушиваясь к разговору. При каждом слове, произнесенном Басалыгиным, его голова по сантиметру уходила все глубже в плечи, словно он твердо вознамерился втянуть ее в грудную клетку, как черепаха в панцирь. Сие означало, что Павел Макарович не обознался и что внезапно возникшую перед ним дополнительную проблему можно разрешить легко, буквально в два счета.

– А что это за проходимец у вас в кабинете, подполковник? – брюзгливым начальственным тоном осведомился он.

– Это потерпевший, – слегка растерялся Мацуев.

– Не позволяйте ему водить себя за нос, – громогласно посоветовал Павел Макарович, – никакой это не потерпевший, а самый настоящий проходимец. Девяносто шестой пробы. Если даже ему и закатали в глаз, так, поверьте, за дело… Ну, так и есть! – воскликнул он, когда потерпевший, осознав, что продолжать прикидываться промокашкой бесполезно, повернул к нему потерявшее симметрию, перекошенное на сторону, наполовину залитое чудовищным кровоподтеком лицо. – Что с вами, Парамонов? Лошадь лягнула?

– На меня напали, – всем своим видом и тоном являя оскорбленное достоинство, сообщил Парамонов. – И мне не нравится тон, которым вы, представитель закона…

– А мне не нравится наглость, с которой вы, до сих пор оставаясь на воле исключительно по нашему недосмотру, являетесь сюда и строчите свои кляузы, – перебил его полковник. – И делаете это почему-то не в дежурной части и не в кабинете оперуполномоченного, а тут, за столом начальника райотдела. Вам что, подполковник, нечем заняться?!

– Гражданин настаивал на встрече со мной, – сообщил Мацуев.

Чуйка у подполковника была, как у хорошей охотничьей собаки, смену направления ветра он уловил мгновенно, и теперь в его тоне сквозило холодное неодобрение в адрес жалобщика, попусту отнимающего у него драгоценное время. Взгляд его при этом нехорошо вильнул, из чего Басалыгин сделал вывод, что если подполковник и не находится у Парамонова на жалованье, то наверняка уже получил – если не всю сумму отката, то ее половину или хотя бы гарантии того, что она будет доставлена ему в ближайшее время.

– Если вы случайно не в курсе, – сказал ему Павел Макарович, – спешу сообщить, что данный гражданин недавно проходил по делу об убийстве и нанесении тяжких телесных повреждений – по предварительному сговору, группой лиц… Проходил в качестве заказчика и организатора; разумеется, собственноручно махать дубиной у него кишка тонка…

– Это клевета, – возмущенно расправил плечи Парамонов. – Вы прекрасно знаете, что дело закрыто за отсутствием состава преступления!

– За отсутствием улик, – поправил Павел Макарович, – а это разные вещи, Парамонов. Ну вот что, скажите на милость, вы там пишете? Нет-нет, уберите, читать этого я не стану, пока начальство не обяжет, да и тогда еще трижды подумаю, прежде чем взять вашу писанину в руки.

– Товарищ полковник, – осторожно, но решительно вмешался в их увлекательную беседу Мацуев. – При всем уважении я хотел бы напомнить…

– Что хозяин здесь вы, – закончил за него Басалыгин. – Да, конечно. Виноват, погорячился. Продолжайте, прошу вас. Я сейчас уйду и не буду вам больше мешать. Все, чего я хотел, это чтобы вы поняли, с кем связываетесь. И с чем. Думаете, это злостное хулиганство и все? Да вы увязнете в этом деле на полгода, если не на полный год! Вы не боитесь, Парамонов, что задержанный напишет на вас встречное заявление? – обратился он к обладателю ковбойских ботинок. – Он или кто-то другой, неважно, – не боитесь?

Разбитая, опухшая физиономия Парамонова приобрела обиженное, угрюмое выражение, взгляд единственного уцелевшего глаза уехал куда-то в нижний угол кабинета.

– То-то и оно, – правильно истолковав эту пантомиму, констатировал Павел Макарович. – Что ж вы тогда сюда приперлись?

– Да не припирался я! – окончательно сдаваясь, огрызнулся Парамонов. – Они меня сюда силой привезли!

– Ай-яй-яй, – сочувственно покачал головой полковник. – Прямо силой? Надо же, какие невоспитанные!

– Секретарша, дура, испугалась и наряд вызвала. Я-то знаю, что с вами лучше не связываться – неважно, прав или виноват, все равно держись подальше. Вы и святому дело сошьете, да так ловко, что он еще и после Страшного суда досиживать будет.

– Э! – демонстрируя знаменитый кавказский темперамент, вскинулся подполковник. – Не надо, уважаемый, нехорошо так говорить, мы при исполнении!

Парамонов сгреб со стола и скомкал в кулаке свое заявление.

– Все ясно, – тоном безвинной жертвы тоскливо констатировал он. – Короче, я пошел.

– Скатертью дорога, – напутствовал его Басалыгин. – Вы не возражаете, подполковник? Да, еще один вопрос. Чего от вас хотел задержанный? Надеюсь, не часы и бумажник?

– Это к делу не относится, – огрызнулся Парамонов.

Павел Макарович повернулся к нему всем корпусом, ссутулился сильнее обычного, грозно сдвинул брови и набычился. У его подчиненных это называлось «включить мамонта» и обычно производило на оппонентов полковника неизгладимое впечатление. Старый трюк не подвел и на этот раз: Парамонов горестно оскалился, с присвистом выдохнул сквозь стиснутые зубы и, глядя мимо полковника, неприязненно процедил:

– Ну, требовал, чтобы я передал жильцам управление домом, ну и что?

– От души советую выполнить требование, – сказал Басалыгин. – Во избежание повторения инцидента. В другом месте и в другое время, заметьте. Где-нибудь, где уже никто не сможет помешать вашей беседе. Жадность – плохой советчик, Парамонов. Так можно лишиться не только шальных денег, но и здоровья. Или, если попытаетесь снова прибегнуть к своим излюбленным методам, свободы.

– Ха, шальных! – опять оскорбился Парамонов.

– Пошел вон, – поворачиваясь к нему спиной, сказал полковник.

Позади него с деликатным стуком закрылась дверь.

– Совсем плохой человек, э? – светским тоном осведомился Мацуев.

– Я видел и похуже, – проворчал Басалыгин. – Но нечасто. Документы приготовили?

– Да, пожалуйста, уважаемый. – Подполковник взял со стола и протянул ему тощую обтерханную папку. – Что слышно о Зулусе?

– Еще одна жертва, – рассеянно сообщил Басалыгин, бегло пролистывая содержимое папки. – Вчера обнаружили… Да, подполковник, у меня к тебе еще одна просьба. Личная.

– Весь внимание, – заверил Мацуев.

– Ты этого… задержанного своего… Ты его отпусти, ладно? Без протокола, без ничего. Под мою ответственность.

– Знакомый? – сообразил Мацуев.

– Жизнь мне спас, – сообщил Басалыгин.

Он хотел уточнить, где это было, но вовремя вспомнил, с кем говорит, и прикусил язык. Однако подполковник все понял без слов.

– Война, война, – вздохнул он. – Что делается, а?! Жили, как братья, теперь друг друга стреляем, как бешеных собак… Нехорошо, э!

– Нехорошо, – согласился Басалыгин, укладывая папку в портфель. – И что с того? Взятки брать тоже нехорошо. Все это знают, и все берут.

Мацуев едва заметно мигнул.

– Зачем «все»? – вступился он за честь прогрессивного человечества. – Не все!

– Но многие, – застегивая портфель, со значением произнес Басалыгин.

– Многие, – кивая в знак согласия, загрустил Мацуев.

– Вообще, большого греха я в этом не вижу, – задушевным тоном продолжал Павел Макарович. – Надо только знать, у кого можно брать, а у кого нельзя. У Парамонова, например, я бы и сигарету взять поостерегся. А уж донимать по его просьбе того парня, что сейчас сидит у тебя в обезьяннике, я бы злейшему врагу не посоветовал.

– Понимаю, уважаемый! Что я, по-твоему, совсем глупый?

– Нет, – вздохнул Басалыгин, – ты не понимаешь. Это не потому, что он мой знакомый. Это потому, что, если припечет, он может не только к Парамонову, но и к тебе на огонек заглянуть. Раньше, по крайней мере, мог. И поверь мне на слово: если этого паренька разозлить, его весь твой личный состав не остановит.

– Такой серьезный, э?

– Срочная в Чечне, спецназ ГРУ, потом – разведка ВДВ. И все время на переднем крае.

– Э-э-э! – с понимающим видом протянул кавказец. – Так они зря кричали: ворвался, избил, зарезал!.. Это он им просто пальчиком погрозил: ай, нехорошо!

– Вот теперь ты действительно все понял, – усмехнулся Басалыгин. – Ну, будь здоров, коллега. Документы я тебе непременно верну, как только хорошенько ознакомлюсь.

– Не торопись, уважаемый, – пожимая протянутую руку, сказал подполковник, – читай сколько хочешь. Пойдем отпустим твоего человека.

– Не возражаю, – пробасил Басалыгин и первым вышел из кабинета.

Черная полковничья «Волга» въехала во двор и остановилась в метре от припаркованной напротив входа в офис управляющей компании машины Якушева. Юрий и Басалыгин выбрались наружу, и полковник первым делом полез за сигаретами. Угостив спутника, сигареты которого вместе с документами и всем остальным до сих пор лежали в бардачке, Павел Макарович закурил сам и с наслаждением потянулся всем своим крупным телом.

– Хорошо, – мечтательно произнес он. – Люблю май! Все кругом такое свежее, зеленое с голубым, чистенькое, как с иголочки… Воздух в Москве, конечно, не тот, что в горах…

– Зато стреляют меньше, – вставил Якушев. – Спасибо, что подбросил. И вообще.

– Не за что, – сказал Басалыгин. – Вы, ребята, на меня такой должок повесили, что я за всю жизнь не расплачусь. Это во-первых. А во-вторых, как говорится, «спасибо» не булькает. Надо бы принять по пять капель за встречу – за вас, за нас и за спецназ.

– Прямо сейчас? – с сомнением переспросил Якушев. – Мне бы хоть переодеться, что ли…

– Это верно. – Сделав вид, что только теперь спохватился, вспомнив о делах, озабоченно сказал Басалыгин. Он посмотрел на часы, хотя и так знал, что до конца рабочего дня еще очень далеко. – Делу время, потехе час. Так созвонимся?

– Пиши номер, – сказал Юрий.

Полковник с готовностью достал мобильный телефон и под диктовку Якушева внес в память номер. Нужно было ехать, работа не ждала, но он все медлил, экономно посасывая сигарету.

– Слушай, – сказал он, – а что это ты там, в «обезьяннике», вздумал от меня нос воротить? Не узнал, что ли?

– Тебя не узнаешь, – усмехнулся Спец. – Просто подумал: а вдруг ты не узнал? Или узнал, но… В общем, сам понимаешь. Раньше было одно, теперь другое, ты по ту сторону решетки, я – по эту, так чего я стану, как мартышка, ладошки сквозь прутья тянуть?

– Гордый, – неодобрительно констатировал Басалыгин.

– Уж какой уродился, – пожал плечами Якушев.

– Чего ж ты, такой гордый, из-за квартплаты в драку полез? Совсем с деньгами туго?

– Ну, во-первых, я не купец на паперти в церковный праздник, чтоб деньгами направо и налево сорить. Да и они, прямо скажем, не нищие. – Юрий кивнул в сторону знакомого крылечка с железной дверью. – Потому и не нищие, что ворье. Деньги ведь можно только двумя способами приобрести: или заработать, или отнять у того, кто уже заработал. А когда на протяжении какого-то времени получаешь бабки прямо из воздуха, организм к этому привыкает. И отвыкать не хочет.

– Не хочет, – вздохнул Басалыгин. – Ты смотри, Юрик, поаккуратнее с ними. Это хорошо, что меня случайно в райотдел занесло. А если б не занесло, одному богу известно, сколько эпизодов они бы на тебя навесили. И каких. Да и на воле ходи с оглядкой. Этот Парамонов – еще тот фрукт. В позапрошлом году его люди вот такого же, как ты, правдолюба, борца за справедливость во дворе подстерегли и насмерть забили. Жена с ним была – выжила, но осталась инвалидом на всю жизнь. И никаких зацепок! Всем понятно, чья это работа, а доказать ничего невозможно. Так что смотри. Ты, конечно, парень крепкий, с подготовкой, какая им и не снилась, но тоже, прямо скажем, не из железа сделан. Проломят череп или ткнут перо под лопатку, и никакая подготовка не поможет.

– Так это, значит, не впервые, – задумчиво пробормотал Юрий, казалось пропустивший мимо ушей прозвучавшие из уст полковника милиции призывы к осторожности. – Слушай, я, как вернулся, не перестаю удивляться: это мир так изменился или я просто раньше многого не замечал?

– Не сталкивался, вот и не замечал, – сказал Басалыгин. – А что значит «не впервые»? Он что, опять за старое взялся?

– А он прекращал?

Мимо них, шурша по асфальту импортной резиной огромных титановых колес, прокатился большой японский внедорожник. Заднего стекла у него не было, на его месте хлопал прихваченный часто наклеенными крест-накрест кусками липкой ленты кусок пыльного полиэтилена. Джип остановился у крыльца офиса, и Юрий не удивился, когда из него вышел Парамонов – уже в другом, целом пиджаке, новой рубашке и больших солнцезащитных очках, частично скрывавших следы утреннего разговора в кабинете.

– Вот скотобаза, – сказал Якушев чуть ли не с восхищением. – Я думал, они эту машину спрячут где-нибудь в другом городе, а он на ней раскатывает, как ни в чем не бывало!

– А что машина? – без особого интереса спросил Басалыгин и снова покосился на часы.

Парамонов запер центральный замок, неприязненно блеснул в их сторону стеклами очков и, торопливо поднявшись по ступенькам, скрылся в офисе.

– Так бы и придушил, – признался Юрий и в двух словах описал позавчерашнее происшествие.

– Вчера был выходной, – закончил он, – так что визит пришлось отложить. А ты говоришь – квартплата…

– Н-да… – Басалыгин заметно помрачнел. – Надо написать заявление. Свидетели есть?

– Я и есть свидетель, – сказал Юрий, – остальные – потерпевшие. А что я напишу? Что по собственной глупости влез в драку, о причинах которой знаю с чужих слов?

– А этот твой активист – он напишет?

Якушев пожал плечами.

– Откуда я знаю? Напишет, наверное. Не он, так жена.

– Надо, чтобы написали, – сказал полковник.

– Сначала им надо до этого дожить, – напомнил Юрий. – Что-то мне не нравится самоуверенность господина Парамонова. Когда человек начал решать вопросы такими методами, он уже не остановится. Это же так просто: нет человека – нет проблемы! Очень большое искушение.

– Может, присмотришь?

– По-твоему, мне больше нечем заняться? Я им кто – нянька? Телохранитель? У нас что, милиции нет?

– Милиция расследует дело по факту, – в свою очередь напомнил Басалыгин. – Мы просто не в состоянии приставить наряд к каждому, кто считает, что ему угрожает опасность. И даже к тем, кому она реально угрожает, не можем.

– Ладно, – буркнул Юрий, которому разговор о возможностях и границах компетенции столичной милиции казался решительно пустопорожним. – Этого вы не можете, того не можете… А что вы вообще можете? Выправить разрешительные документы на винтовку вы можете? Вот вы, полковник Басалыгин, можете?

– А что, есть такая необходимость? Вообще-то, нормальные люди сперва получают разрешение, а уж потом приобретают нарезной ствол…

– Подарок, – сказал Юрий. – Отказаться было нельзя, продать рука не поднимается, а сдать вам – ну, с какой стати? Подарок ведь!

– Ладно, это дельце мы как-нибудь обстряпаем, – подумав секунду, пообещал Павел Макарович. – Я уже и забыл, сколько с тобой проблем! Полчаса, как встретились, а я уже весь в должностных проступках, как новогодняя елка в огоньках.

– Прямо-таки как елка, – начал было Юрий, но тут дверь офиса открылась, и с крыльца, внимательно глядя под ноги и осторожно ступая, чтобы не кувыркнуться с высоких каблуков, спустилась секретарша Снежана.

Издалека секретарша смотрелась не хуже, чем вблизи, и, пока она переходила дорогу, мужчины молчаливо наслаждались этим приятным зрелищем. Девушка направлялась прямо к ним; это было уже не так приятно, поскольку шла она сюда явно не затем, чтобы назначить одному из них свидание.

Так оно и оказалось.

– Виктор Тарасович просил вам передать, – поздоровавшись и одарив их своей заученной кукольной улыбкой, колокольчиком прозвенела секретарша, – что, если вы не оставите его в покое, он позвонит в прокуратуру. Он сказал, что будет жаловаться на вас в любом случае, но за преследование и шантаж придется отвечать отдельно. Извините, – добавила она явно от себя.

– Тьфу, – сказал Басалыгин.

– Передайте Виктору Тарасовичу, что мы сейчас уходим, – сказал Юрий. – И еще передайте, что, если он не успокоится и сделает хотя бы малейшую попытку давить на Сиднева, я его убью. Оторву голову и собакам брошу. Запомнили? Так и передайте.

– Черт, – сказал Басалыгин, когда девушка ушла, – жалко, совсем времени нет!

– Всё-всё, – сказал Юрий, – не задерживаю.

– Да я не о том! – с досадой отмахнулся полковник. – Я – вообще. На работе ад кромешный, ни одного свободного человека, ни минуты спокойной… А было бы небесполезно взять этого слизняка в разработку, размотать на всю катушку и упечь годиков на пятнадцать – двадцать.

– Местным поручи, – предложил Юрий.

– Бесполезно, – вздохнул полковник. – Тут у него явно все схвачено. Я их, считай, на голый понт взял, чтоб тебя вызволить. А чтобы заставить своими руками свернуть шею курице, несущей золотые яйца, с ними придется работать по-настоящему плотно – плотнее даже, чем с самим Парамоновым. Так что, ей-богу, проще обойтись без них.

– Ну, давай, я его и вправду убью, – предложил Юрий.

– Думай, что говоришь, – проворчал полковник. – И кому.

Они разошлись по своим машинам, договорившись созвониться, как только позволят обстоятельства. Полковничья «Волга», водитель которой все это время маялся, сидя за рулем, круто вывернув колеса, объехала машину Юрия и укатила, раздраженно фырча глушителем. Якушев уселся за руль, растолкал по карманам свое имущество, включил двигатель, закурил и, пока машина прогревалась, проверил, не звонил ли кто, пока он прохлаждался в милиции, а аппарат, без которого современный человек уже и не мыслит свое существование, лежал в бардачке.

Пропущенных звонков не было. Мобильник Якушева мог молчать неделями. Давно к этому привыкнув, Юрий лишь изредка вздыхал, привычно отмечая, что окружен какой-то зоной вакуума, в которую другие люди попадают крайне неохотно и очень ненадолго. Сунув аппарат в карман, он включил передачу, плавно отпустил сцепление и поехал домой. Когда он проезжал мимо джипа Парамонова, его так и подмывало посигналить, но он сдержался, решив, что на сегодня приключений достаточно.

Где-то над дальним микрорайоном опять висела грозовая туча, в лучах полуденного солнца казавшаяся особенно темной, почти черной. Там глухо погромыхивало и изредка сверкали бледные при дневном свете вспышки молний. Порывами налетавший с той стороны ветерок гнал по асфальту пылевые бурунчики или, подхватив какую-нибудь бумажку, гонял ее кругами по тротуару, пока та не застревала в траве газона или не улетала на проезжую часть, где еще долго беспорядочно вилась и порхала в тугих вихрях расталкиваемого мчащимися во весь опор автомобилями воздуха. Пахло молодой зеленью, пылью, выхлопными газами и озоном; со стороны кухни тянуло дымком и вкусным запахом жарящегося на углях мяса, который время от времени перебивал густой, жирный дух чебуреков. Вырезанный полукруглыми фестонами край полотняного тента с рекламой крупной пивоваренной компании то повисал неподвижно, то принимался трепетать, как вымпел на корме идущего навстречу надвигающемуся шторму корабля. С соседнего столика сдуло пустой пластиковый стаканчик, и он, бренча, укатился к холодильнику с напитками.

Виктор Тарасович Парамонов вытряхнул из лежащей на столе пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и закурил. Молоканов опаздывал. Проклятый мент всегда вел себя как любовница олигарха, и с этим приходилось мириться, причем сразу по двум причинам: во-первых, он крепко держал Виктора Тарасовича за горло, а во-вторых, был ему, увы, необходим. Когда речь идет о шантажисте и вымогателе, быть нужным и держать за горло – не всегда одно и то же, но майор Молоканов действительно был Виктору Тарасовичу нужен.

На дебошира, который накануне вломился в офис и учинил там настоящий погром, расшвыряв охранников, как слепых котят, Парамонову было, по большому счету, начхать с высокого дерева. Его угроза, переданная секретаршей, у которой не хватило ума ее скрыть или хотя бы перефразировать, оставила Виктора Тарасовича равнодушным: он был не из тех, кто боится, он был тот, кто сам пугает. Ему попался крепкий орешек – не первый и наверняка не последний, и что с того? На каждый орех найдется управа, и там, где бессильны зубы, пригодится молоток. Пуля всегда права, потому что за ней остается последнее слово. Исполнителей искать не придется, они под рукой – как обзавелся в лихих девяностых привычкой держать в заднем кармане несколько личных волкодавов, так до сих пор и не отвык, тем более что это очень часто оказывалось весьма удобно, – а в случае какого-нибудь форс-мажора на сцену выйдет Молоканов со своей стаей оборотней в погонах и в два счета уладит любую проблему. Так уже было в позапрошлом году, когда они только-только познакомились. Оперативники МУРа во главе с Молокановым расследовали убийство, совершенное гориллами Виктора Тарасовича по его поручению. То есть убивать представителя так называемой общественности им никто не поручал, эти кретины просто перестарались, опьянев от крови и криков жертв, но дело было сделано, и Парамонову как организатору этого зверского преступления грозил солидный срок.

Молоканов был опер опытный, прожженный, с отличной интуицией и мог, бегло ознакомившись с материалами дела, сразу же безошибочно угадать, кто виноват, кто сядет и даже на какой срок. Он не стал ходить вокруг да около, поскольку понимал: малейшее промедление может сделать процесс необратимым, и тогда законность восторжествует, оставив его, майора Молоканова, без крупной суммы в европейской валюте. Не стал он также хитрить и прибегать к иносказаниям, а при первой же личной встрече предельно ясно и четко обрисовал Виктору Тарасовичу его перспективы, а также способы избежать отсидки с точным указанием цены каждого из них.

Парамонов, в свою очередь, всегда отличался практичным складом ума. Твердо зная, что скупой платит дважды, он предпочел раскошелиться по максимуму и не прогадал: сразу же после заключения сделки все улики против него волшебным образом испарились, свидетели начали один за другим отказываться от своих показаний и таинственно исчезать из поля зрения следствия. Дело развалилось, не пройдя и полпути до суда, и Виктор Тарасович вышел сухим из воды, хотя и с камнем в лице Молоканова на шее. Он не сетовал на эту обузу: за все на свете приходится платить, да и камень может пригодиться в любой момент – его можно положить под ноги, чтобы перебраться через лужу, или ахнуть им кого-нибудь по затылку. В любом случае, когда делаешь бизнес, свой человек в милиции – как выражаются уголовники, штемп, – не помешает.

Компания испитых мужчин за соседним столиком бурно обсуждала результаты последнего футбольного матча. Виктор Тарасович футболом не увлекался и болельщиков, честно говоря, не понимал. Сколько можно надеяться на чудо, болея за команду, которая умеет только проигрывать, а играть не умеет и учиться не хочет? Это что, какая-то форма мазохизма? Ну, хорошо, допустим, на внутренних чемпионатах кто-то все-таки выигрывает. А что в этом толку, если ты точно знаешь, что лучшие игроки твоей страны в подметки не годятся не то что бразильцам, но даже немцам и французам, а составленная из них сборная не то что выиграть чемпионат мира – даже попасть на него не может?

Официантка в несвежем переднике принесла и поставила перед ним пластиковую тарелку с шашлыком и завернутый в бумажную салфетку столовый прибор – вилку и нож все из того же пластика. Мясо, к счастью, было не пластиковое и очень неплохо пахло. Потушив в пепельнице сигарету, Парамонов осторожно, чтобы не сломать, вонзил в него тупые зубья вилки, глотнул пива и обмакнул мясо в кетчуп, лужица которого расплылась по донышку тарелки. Экспериментировать, пытаясь разрезать свинину так называемым ножом, он не стал: пришел в дешевую тошниловку – веди себя соответственно, а корчить принца крови бесполезно – все равно ничего не получится.

Шашлык, к его некоторому удивлению, оказался недурен. Кривясь от боли в разбитом лице, Парамонов стал жевать, наблюдая за тем, как с запада надвигается гроза. Туча заняла собой уже добрую четверть неба, вспышки молний стали ярче, а гром больше не напоминал глухое урчание в животе у кого-то из алкашей за соседним столиком. Порывы ветра усиливались, заставляя женщин на улице испуганно хвататься за норовящие задраться юбки, а высаженные на газоне деревья – раскачиваться и кланяться, шелестя молодой нежно-зеленой листвой. Над улицей, как воздушный змей невиданной, нелепой конструкции, реял подхваченный ветром полиэтиленовый пакет – то взмывал под облака, то пикировал, как атакующий фронтовой штурмовик, то принимался танцевать в воздухе над головами прохожих медлительный, ныряющий менуэт. Парамонов невольно засмотрелся на этот танец, не подозревая, что среди множества глаз, которые наблюдают за ним в данный момент, есть один, вооруженный мощным оптическим прицелом.

Зулус спохватился, осознав, что попусту тратит время, и снова отыскал стеклянным глазом окуляра сидящего за столиком открытой уличной забегаловки Парамонова. Пакет отвлек его, потому что был точь-в-точь такой, какими он пользовался, когда прятал свои трофеи. Он был как знак свыше, его вид наводил на мысли о том, что справедливость скоро восторжествует в очередной раз, и это было хорошо.

Зулус знал, что безуспешно пытающиеся напасть на его след ищейки между собой называют его маньяком. Они были неправы: пропасть между серийным убийцей и маньяком гораздо шире, чем думает обыватель, зачастую уверенный, что это одно и то же. Он вовсе не был сумасшедшим, приносящим кровавые жертвы своему безумию; он просто выполнял свою работу, и то, что его до сих пор не нашли, означало, что он неплохо с ней справляется.

Через прицел снайперской винтовки Драгунова жертва была видна как на ладони. Парамонов жевал, не забывая то и дело прикладываться к бокалу с пивом. Половина лица у него распухла и почернела, на переносице поблескивали солнцезащитные очки – видимо, кто-то уже пытался если не восстановить регулярно попираемую этим подонком справедливость, то хотя бы отомстить, стравить пар, дав выход душащей его бессильной злобе. Зулус находил такой способ сведения счетов нелепым, годным разве что для слабаков. Ему не раз приходилось пускать в ход кулаки, но делалось это всегда ради достижения определенной цели, не имеющей ничего общего с местью: запугать, подчинить своей воле, предупредить о возможных последствиях. Побои – не цель, а средство, в них нет завершенности, заключенной в старой поговорке, согласно которой горбатого может исправить только могила.

Не переставая жевать, Парамонов посмотрел на часы. Зулус оторвался от прицела, тоже посмотрел на часы и сделал пометку в лежащем на ступице рулевого колеса обтерханном блокноте. Потом аккуратно зачехлил прицел, вложил его в футляр, а футляр спрятал в перчаточное отделение. Снятый с привычного места на казеннике винтовки прицел, как обычно, вызывал желание вернуть его туда, где он должен быть, и использовать по прямому назначению, которое заключается не в том, чтобы подглядывать, а в том, чтобы наводить оружие в цель. И, как обычно, утешало лишь то, что отсрочка временная и что по ее истечении долгожданный миг настанет и пуля ударит точнехонько туда, куда укажет обращенная острием кверху черная галочка визира.

Запустив двигатель, Зулус бросил прощальный взгляд на кафе, где сидел Парамонов. С такого расстояния без оптики тот выглядел просто светлым пятнышком на фоне синего тента; его хотелось стереть мокрой тряпкой, как птичий автограф с капота. Мягко передвинув рычаг коробки передач, Зулус дал газ, и машина плавно тронулась с места, вклинившись в плотный поток уличного движения.

Подхваченный очередным порывом ветра черный мешок для мусора стремительно набрал высоту, а затем вошел в крутое пике, как атакующий противника полиэтиленовый камикадзе. Парамонов видел, как он на несколько мгновений распластался по решетке радиатора мчащейся в сторону Кольцевой иномарки, а затем, соскользнув вниз, угодил прямо под колесо. Виктору Тарасовичу стало интересно, сумеет ли он после этого взлететь, но тут рядом с кафе затормозил черный «фольксваген-туарег», и он мигом забыл о пакете: это была машина Молоканова.

Майор выбрался из-за руля и, косясь на надвигающуюся грозовую тучу, направился к кафе. Он был невысокий, плотный, круглолицый, с невыразительными, будто смазанными чертами лица, к которому словно навек прикипело кислое, недовольное выражение. В одежде майор предпочитал спортивный стиль – разумеется, в понимании современных дизайнеров одежды. Китайские швеи тоже внесли в его облик свою лепту, так что, будучи одетым с иголочки, Молоканов все равно выглядел так, словно неделю спал не раздеваясь. Справа под мышкой майор держал барсетку, которая зрительно уравновешивала вздутие на левом боку под легкой спортивной курткой, означавшее пистолет в наплечной кобуре.

– Да, – поздоровавшись и заказав себе пива с орешками, сказал Молоканов, – теперь вижу, зачем ты меня позвал. Что за наезд?

Парамонов криво усмехнулся (поскольку иначе, с учетом обстоятельств, усмехаться теперь просто не мог) и осторожно потрогал двумя пальцами синяк.

– Дело не в наезде, с наездом я разберусь сам – слава богу, не впервой. Дело, Гена, в твоем начальнике. Придержи его. Этот Мамонт меня, ей-богу, достал!

– Поменьше божись, – посоветовал майор. – А то он услышит и заинтересуется: кто это там, внизу, меня так часто поминает? Может, человеку помощь нужна? Приглядится, а тут – мама моя дорогая!.. А может, уже пригляделся? Может, это, – он показал на приближающуюся грозовую тучу, – по твою душу?

– А может, по твою? – огрызнулся Парамонов.

– С чего это вдруг? Я сижу тихо, как мышка, и ничьих имен всуе не поминаю. Если поминаю, то исключительно по делу, а это не считается.

Он без спроса, прямо пальцами взял с тарелки Виктора Тарасовича кусок мяса, обмакнул его в кетчуп и целиком отправил в рот.

– Мм, недурно!

Парамонов толчком придвинул к нему тарелку с оставшимися двумя кусочками шашлыка. Аппетит пропал: при одной мысли о том, чтобы есть из тарелки, в которой ковырялся своими бледными пальцами этот упырь, к горлу подступала тошнота.

– Заказать тебе еще? – спросил Виктор Тарасович.

Молоканов перестал жевать и некоторое время многозначительно переводил пристальный взгляд своих бесцветных невыразительных глазок с лица Парамонова на тарелку и обратно.

– Спасибо, – сказал он наконец, – проголодаюсь – сам закажу. Я натурой не беру, предпочитаю наличный расчет. И, кстати, времени у меня – кот наплакал. Зачем звал, Парамонов?

Виктор Тарасович отодвинул тарелку в сторону, на край стола. Майору принесли пиво и блюдечко с арахисом. Он бросил в рот пару орешков, хлебнул из бокала и на мгновение зажмурился от удовольствия.

– Ну, – сказал он, – так чем тебе не угодил мой дорогой шеф?

Парамонов коротко объяснил, в чем дело. Молоканов длинно вздохнул и укоризненно покачал лысеющей головой.

– Когда ж ты угомонишься-то, а? Что ж тебя, дурака, все время на уголовщину-то тянет? Сто раз тебе было сказано: не умеешь – не берись! Нынче не девяносто первый и даже не двухтысячный, а ты все быкуешь, как солнцевский браток на вещевом рынке. Вот и добыковался, мозги твои бараньи. И что прикажешь теперь делать? Легко сказать – придержи Мамонта! Он мне, как ты правильно подметил, не подчиненный, а начальник. Как я его придержу? Тем более что наскочил он на тебя сам, лично, и этот тип, который тебе в табло закатал, по твоим же словам, у него в дружках ходит.

Майор хлебнул пива, пожевал орешек, с кислым и неприязненным выражением лица глядя мимо Парамонова.

– Не знаю, – сказал он. – Ну вот не знаю, что теперь с тобой делать! Послать тебя ко всем чертям – выгребайся сам, как умеешь, раз ума не хватило сидеть тихо? Так ты же таких дров наломаешь, что… Э, да что там! Ты их уже наломал, в такой угол себя загнал, что дальше просто некуда. Если так пойдет и дальше, через месяц ты будешь уже за решеткой – хлюпать носом и давать показания, в том числе и против меня. Мамонт, если вцепится по-настоящему, уже не отпустит. И что ты мне предлагаешь – погасить полковника московской милиции? Это, братец, уже теракт, это дело возьмут на контроль на самом верху и, уж будь уверен, размотают в два счета. Тем более что все знают, как мы с Мамонтом друг друга любим. Придержи… Ха! Вот ведь придумал: придержи… Да мне, если хочешь знать, проще тебя грохнуть, чем… А, да что с тобой говорить!

– Гена, я ведь за ценой не постою, – негромко напомнил Парамонов.

– Ясно, что не постоишь, – криво усмехнулся Молоканов. – Стал бы я иначе с тобой разговаривать… А только я тебе уже сто раз говорил и еще раз повторяю: как бы тебе и таким, как ты, ни хотелось обратного, деньги решают не все. Далеко не все!

Он стоял к улице спиной и очень забавно смотрелся на фоне своего «туарега» с этими своими разговорами о низменной сущности презренного металла. Такую машину на майорскую зарплату не купишь, а купив и не отстегнув кому следует, не проедешь на ней и километра – заметут и будут колоть, пока не расскажешь, как, на какие такие шиши ты, майоришка занюханный, приобрел это дорогое заграничное диво. «Цену набивает, сволочь, – с ненавистью подумал Парамонов. – Взять бы тебя за загривок, сунуть башкой в сортир и держать, пока не захлебнешься!»

– Дело не в деньгах, а в их количестве, – ввернул он старую поговорку, которая в данном случае звучала вполне уместно. – Ты не обижайся, но неподкупные менты, по-моему, живут только в телевизоре. Твой Мамонт – он что, не из того же теста, что и все?

– Из того же, из того же, – покивал Молоканов. – Только замешен покруче. И на меня волком глядит – кстати, по твоей же милости. Как взъелся тогда, полтора года назад, так до сих пор успокоиться не может, сука. Хоть ты его и вправду шлепни, пока какую-нибудь подлянку не швырнул…

В небе опять громыхнуло. Парамонов вдруг осознал, что уже некоторое время не слышит доносящихся из-за соседнего столика пьяных голосов, обсуждающих сравнительные качества игроков, фамилии которых ничего ему не говорили, и повернул голову. Троица алкашей, одинаково приоткрыв волосатые пасти, прислушивалась к их разговору.

Молоканов тоже посмотрел в ту сторону и вперил в алкашей тяжелый, обманчиво равнодушный взгляд. Мужички вдруг страшно заторопились и, оставив на столике недопитое пиво, потянулись к выходу.

– Эй, славяне! – окликнул их майор.

Мужики замерли в странных позах, как будто Молоканов не произнес вполне безобидную фразу, а выстрелил поверх голов. Медленно, с огромной неохотой они обернулись, и тогда майор спросил:

– Который час, не подскажете?

Взгляд его непрерывно перебегал с одной испитой физиономии на другую, как будто стараясь ухватить и запомнить как можно больше деталей, чтобы потом, когда придет время, никого ни с кем не перепутать.

– П-половина второго, – посмотрев на дешевые наручные часы, с запинкой сообщил один из алкашей.

– Угу, – вместо благодарности пробурчал Молоканов и отвернулся, утратив к собеседникам видимый интерес.

В небе громыхнуло так, что где-то рядом истошно заголосила автомобильная сигнализация, и сейчас же, без предупреждения, на горячий пыльный асфальт обрушилась стена воды. Ливень хлестал мостовую, от которой столбом валил пар, крупные капли неистово барабанили по капотам и крышам припаркованных автомобилей, разлетаясь в мельчайшую водяную пыль, которая окружала все вокруг туманным ореолом. Заранее ежась и втягивая головы в плечи, любители футбола один за другим нырнули под рушащиеся с грохочущего и сверкающего голубыми вспышками неба потоки и в мгновение ока скрылись из вида за пеленой дождя.

– Вот не было печали, – глядя им вслед, пробормотал Парамонов. – Чего ты разорался, как больной слон?

– Забудь о них, – небрежно отмахнулся майор. – Допускаю, что кто-то из них постукивает какому-нибудь местному оперу. Но нас он не знает, ничего конкретного сказать не может, а стало быть – забудь. У тебя своих забот хватает. Да и у меня тоже. И это очень хорошо, потому что наш дорогой Мамонт сейчас занят не меньше, а больше, чем мы с тобой, вместе взятые. У него столько головной боли с этим Зулусом, что ему просто не до тебя…

– С кем? – не понял Виктор Тарасович.

– Ах да, ты же не в курсе… Есть в нашем славном городе такой маньячила – Зулус. Кто такие зулусы, знаешь? Это такое африканское племя охотников за головами. Так вот, наш псих от них недалеко ушел, за что и прозван Зулусом. Отрезает своим жертвам головы, уносит с собой и где-то прячет. Причем прячет хорошо, тщательно – второй год орудует, больше десятка жертв, и ни одной головы не нашли, даже случайно…

– Бред какой-то, – сказал неприятно впечатленный этим рассказом Парамонов.

– Угу, бред. Я что, похож на распространителя сплетен?

– Непохож, – признал Парамонов. – Но это же отлично! Если это правда, значит, твоему Мамонту действительно не до меня!

– Ишь, обрадовался, – хмыкнул Молоканов. – Рано радуешься! Во-первых, прихлопнуть тебя он может мимоходом, одной левой – возьмет у терпилы заявление, соберет свидетельские показания, сунет тебя в СИЗО и запустит дело в производство. А дальше оно само пойдет как по маслу, считай, без его участия. Какой-нибудь гаденыш из прокуратуры подошьет протоколы допросов, все оформит надлежащим порядком и спокойно пойдет в суд за квартальной премией и благодарностью в личном деле – приговор-то верный, даже к гадалке не ходи! А следом за тобой и меня на цугундер потянут. Ты ж молчать не станешь, верно?

Парамонов криво пожал одним плечом.

– Не станешь, не станешь. – Молоканов сделал большой глоток из бокала. – Даже если б и хотел, все равно не продержишься. Методика допроса – это, брат, наука. Даже если бить не будут – а они, скорее всего, будут, – все равно расколешься. Но этого мы постараемся не допустить, и не в этом, в сущности, дело. Я ведь не зря о Зулусе-то вспомнил. Знаешь, в чем тут главная фишка? Не в головах, головы – это просто внешний эффект, проявление его психического отклонения. Дело, дорогой мой, в том, что клиентов своих этот отморозок выбирает среди таких, как ты, – заподозренных в совершении тяжких преступлений, но отпущенных за отсутствием улик или даже осужденных, но стараниями адвокатов получивших минимальные или условные сроки… Вот, к примеру, последний случай, буквально на днях. Один владелец сети ресторанов по пьяному делу сбил насмерть беременную бабу с шестилетним ребенком – машиной сбил, понятное дело, а не шаром в кегельбане… Отмазался. А если быть до конца честным, то это я его отмазал. Выслушал в суде оправдательный приговор, а наутро нашли его без головы. Сечешь? И так каждый раз: только человек вздохнет с облегчением: уф, пронесло! – а Зулус уже тут как тут. Есть, между прочим, версия, что он из ментов, потому что гасит только тех, кто попадал в поле зрения компетентных органов. Типа устраняет допущенные коллегами недоработки. Ну, вроде супергероя из комиксов. Так и вижу, как он по вечерам перед зеркалом примеряет костюм Бэтмена или Человека-Паука…

– Да ну тебя к чертям! – в сердцах произнес Парамонов, и небо ответило на его слова новым раскатом грома. – Можно подумать, у меня нет других поводов для беспокойства, так тут еще и ты со своими страшилками…

– Ну, правильно, – тыльной стороной ладони утирая с губ пивную пену, согласился майор, – Москва большая, авось пронесет… А если нет? Я-то ничего не потеряю, кроме твоих денег, а вот тебе зимой даже шапку не на что будет надеть.

– Ты что, серьезно? – понемногу начиная осознавать, что майор и впрямь не шутит, с крайне неприятным холодком под ложечкой спросил Парамонов. – И что ты предлагаешь?

– Свалить на время, – быстро ответил Молоканов. – Залечь на дно и не отсвечивать. Только сначала приведи в порядок дела, разберись и со своим терпилой, и с этим его защитником… Хуже нет, когда человек отсутствует, а его дела движутся сами по себе. Закруглись по-быстрому и линяй – лучше всего на машине, чтоб поменьше следов. А я, пока тебя не будет, попробую угомонить нашего Мамонта. Он мне давно жить мешает, пора его сливать. Есть у меня кое-какие наработки в этом направлении, думал подождать чуток, да, вижу, не получится – сам на рожон лезет, ископаемое… Да, и самое главное. Ты алиби себе обеспечь – ну, на то время, пока твои обломы будут здесь дела улаживать… Или взять это на себя? Я могу – сам понимаешь, за отдельную плату.

– Сам разберусь, – буркнул Парамонов. – У меня с этой сволочью свои счеты, так что обойдусь без тебя.

– Ну-ну, – сказал Молоканов. – Если что – ты знаешь, как меня найти. И не тяни, это не в твоих интересах. Имей, пожалуйста, в виду: как только увижу, что ситуация начинает выходить из-под контроля, я тебя просто укокошу. И мордоворотов твоих перестреляю, как бешеных собак, пока они не начали давать показания.

– Да ты сам маньячила, – пытаясь скрыть растерянность за неуклюжей шуткой, сказал Парамонов.

– Ничего подобного, – возразил Молоканов. – Я просто хочу жить – по возможности на свободе и не испытывая нужды в финансовых средствах. И до сих пор мне это неплохо удавалось. А знаешь почему? Потому что я никогда не подставляюсь сам и не позволяю другим подставлять себя. А ты сейчас как раз тем и занимаешься, что пытаешься меня подставить. Да, не спорю, я беру с тебя деньги за решение твоих проблем. Я не отказываюсь, но не забывай, что своя рубашка ближе к телу. На кичу я с тобой не пойду ни за какие деньги, так что постарайся больше меня не подводить.

Он залпом допил пиво, небрежно сунул в карман куртки переданный Парамоновым пухлый незапечатанный конверт и, не прощаясь, направился к выходу. Дождь еще шел, но гроза уже кончилась. Туча уползла, устало погромыхивая где-то вдалеке, сквозь рваные клочья облаков проглянуло солнце, и стекающие с провисшего тента нити дождевой воды весело сверкали в его лучах, как занавес из стеклянных бус. Заранее прикрывая лысую макушку барсеткой, Молоканов нырнул под этот занавес и побежал, неуклюже прыгая через мелкие прозрачные лужи, к своему дорогому не по чину внедорожнику.

– Твою ж мать, – с тоской пробормотал Виктор Тарасович Парамонов, не в силах понять, по воле какого злого волшебника менее чем за сутки из преуспевающего, пускай и нечистого на руку бизнесмена превратился в беззащитную дичь, на которую не охотится только ленивый.

Мысленно утирая со лба несуществующий трудовой пот, Юрий Якушев сунул в бумажник квитанцию и неторопливо, чтобы не привлекать к своей персоне излишнего внимания, отошел от приемного окошка камеры хранения.

На деле окошко представляло собой вовсе не окошко, а снабженную прочной стальной решеткой дверь, за которой находилось просторное сумрачное помещение, разгороженное поднимающимися почти до потолка, загроможденными ручной кладью стеллажами. Там, внутри, недобрым призраком шастала взад-вперед, перетаскивая тяжеленные чемоданы и сумки, толстая неопрятная тетка в грязноватом синем халате. Она была дьявольски неприветлива и смотрела с подозрением. Юрий не осуждал ее за хмурый вид: такой работе не позавидуешь, особенно в наше неспокойное время, когда любая из принятых тобой на хранение сумок может содержать хоть сотню килограммов тротилового эквивалента, который в недобрый час за доли секунды вознесет тебя в верхние слои атмосферы вместе с половиной вокзала. И, словно этого было мало, где-то поблизости расположился туалет, который, судя по заполняющему подвальный этаж зловонию, давно нуждался не только в капитальном ремонте, но и в элементарной уборке. Воняло так, что Якушев со своей специальной подготовкой с трудом выстоял короткую очередь в камеру хранения, и ему стоило немалых трудов взять себя в руки и произвести все необходимые действия, направленные на то, чтобы отвлечь внимание приемщицы от того, что она принимала.

Усилия инструкторов учебного центра спецназа ГРУ не прошли даром. Настоящим гипнотизером, каких не так уж мало среди кадровых офицеров внешней разведки, Юрий, конечно, не стал, но на какое-то время запорошить глаза мог кому угодно. Правда, приемщица оказалась крепким орешком. Чтобы навести на человека морок, надо как минимум обратить на себя его внимание, а это в данном случае было нелегко: для тетки в синем халате все клиенты были на одно лицо, и интересовалась она ими не больше, чем мухами, вьющимися над навозной кучей. Зато на сдаваемый в камеру хранения багаж эта церберша смотрела взглядом профессиональной таможенницы, а пластиковый футляр, который Юрий принес на вокзал, хоть и смахивал на плоский атташе-кейс, но все же не настолько, чтобы не привлечь к себе внимания, уж очень странные для чемодана у него были габариты. Поэтому Юрию пришлось отвлечь тетку парой стандартных приемов, и он вздохнул с облегчением, только когда чреватый массой неприятностей скорострельный подарок Магомеда Расулова благополучно разместился на железной полке между туго набитой, неподъемной на вид черной дорожной сумкой и чьим-то здоровенным, в половину человеческого роста, рюкзаком на алюминиевой раме.

Прятать винтовку на вокзале было довольно глупо: Юрий сильно напоминал себе пресловутого гражданина Корейко с его набитым миллионами чемоданчиком. Но держать оружие дома было еще глупее, особенно теперь, когда он снова попал в поле зрения родной московской милиции. Ничего страшного или хотя бы из ряда вон выходящего пока не случилось, но Юрий давным-давно на горьком опыте убедился, что в его случае поговорка «Пришла беда – отворяй ворота» срабатывает почти в ста процентах случаев. Интуиция уже давно нашептывала ему что-то невнятное, но явно тревожное, а теперь ее шелестящий шепоток решительно заглушил громкий, ясный голос рассудка. Там, в темном дворе, среди кустов чахнущей от старости сирени, Юрий ввязался не в пьяную драку и не в случайную потасовку из-за женщины или невзначай оброненного оскорбления. Здесь речь шла о больших деньгах, получаемых незаконным путем, а в подобных случаях люди обычно не склонны останавливаться на полпути, предоставляя событиям идти своим чередом. Он сделал свой ход, отбив Сиднева у напавших на него людей, а затем явившись в офис Парамонова качать права и ломать мебель. Его появление около офиса в компании знакомого Парамонову полковника милиции подлило масла в огонь, подействовав на господина директора, как красная тряпка на быка. Может быть, Парамонов и струсил, но это не имело значения: в подобных ситуациях и трусость, и тупая самоуверенная наглость диктуют одно и то же единственно верное решение: как можно скорее устранить проблему, избавившись от ее носителя или просто заткнув ему рот.

Дальнейшее вытекало одно из другого так же естественно и неумолимо, как вода из прохудившегося ведра: новая встреча с господином Парамоновым и его клевретами, очередное, более чем вероятное задержание и, вполне возможно, обыск. И – незарегистрированный нарезной ствол в шкафу, да еще и с профессиональной оптикой. Учитывая биографию отставного спецназовца Якушева, менты его поймут. Но церемониться с ним не станут – опять же учитывая биографию и полученную им подготовку – и постараются выжать из своей находки все, что можно. И Басалыгин ему уже не поможет – он всего-навсего полковник, а не Господь Бог, и у него недостаточно сил и влияния, чтобы в открытую бодаться с Его Величеством Законом. Да и вообще, зачем без видимой необходимости ставить в неловкое положение хорошего человека? Куда проще заранее навести в доме порядок и ждать развития событий, не отвлекаясь мыслями на всякую ерунду…

Разыскивая в здании вокзала почтовое отделение, Юрий мысленно сетовал на судьбу. Он знал, что на свете есть люди, и их не так уж мало, которым ни разу в жизни не довелось не то что подраться, но даже и очутиться в ситуации, когда приходится выбирать между дракой и потерей лица. Поверить в существование таких счастливчиков ему было трудно, почти невозможно, поскольку сам он притягивал такие ситуации, как мощный магнит железные опилки. И сейчас, уже в который раз осознав, что мирная жизнь, о которой когда-то так мечтал, не задалась и выбора просто-напросто нет, он снова пожалел, что не остался в армии, где хотя бы теоретически ясно, кто друг, а кто враг, и где всем и каждому известно, как надлежит поступать с врагом. В армии уничтожить врага – доблесть, на гражданке – уголовно наказуемое преступление, которое будет тяжким камнем висеть у тебя на шее до конца твоих дней, даже если повезет избежать наказания. Да и кто ты такой, чтобы решать, кто заслуживает уничтожения, а кто нет? И не надо, не надо опять ссылаться на Баклана, в таких делах сердце – далеко не лучший советчик. Потому что в сердцах дать кому-то в морду – это одно, а убить – совсем другое. В морду Парамонову Юрий уже дал, только вряд ли его это остановит: на кону деньги, и немалые, и битая морда в таком деле – не финал, а всего лишь прелюдия, стимул к новым, более решительным действиям.

Отыскав почту, Юрий купил конверт с маркой, вложил в него квитанцию из камеры хранения, заклеил и написал адрес: Москва, главпочтамт, до востребования, Ю. Якушеву. Узкий безгубый рот почтового ящика беззвучно сглотнул это послание самому себе, и, немного успокоившись по поводу результатов гипотетического обыска, Юрий направился на стоянку, где оставил свою машину.

В небе над Москвой полдня бродила грозовая туча – погромыхивала, посверкивала издалека молниями, растягивала то над одним, то над другим микрорайоном серые косые полотнища дождя. Но перемещения Юрия Якушева по городу так и не совпали с ее сложным зигзагообразным маршрутом – на его долю все время доставались только мелкие лужи на асфальте, которые сердито шипели под колесами, да пригоршни пыли и мелкого мусора, которые время от времени швырял в стекло хулиганствующий ветер. Он видел мокрые машины и троллейбусы, видел людей, которые, стоя на остановках общественного транспорта, встряхивали и складывали сырые зонты, недоверчиво косясь на небо, очистившееся так же внезапно, как и нахмурилось. Один раз он заметил девушку в коротеньком, промокшем до нитки платье, с длинными мокрыми волосами, которая стояла на перекрестке, дожидаясь зеленого сигнала светофора, и держала в руке снятые босоножки. Она была похожа на кадр из старого кинофильма или на кусочек ранней юности, занесенный сюда из давних времен порывом грозы; она показалась Юрию совсем юной и красивой, как сказочная принцесса, и он, засмотревшись, едва не проехал перекресток на красный свет.

Дорога домой провела его мимо спортзала, в котором он когда-то работал инструктором по восточным единоборствам. На крылечке, служа заведению мощной антирекламой, торопливо добивал окурок здоровенный незнакомый амбал с чудовищной мускулатурой, одетый в тренировочные шаровары и облегающую майку, мощно распираемую изнутри рельефными буграми мышц. Раньше Юрий непременно остановился бы и зашел, чтобы поболтать с Дашей. Но Даша здесь уже не работала – она вышла замуж, уехала из Москвы и, если верить двум полученным Юрием за семь месяцев письмам, была вполне счастлива, совершив безумный побег из столицы в захолустный гарнизон. Впрочем, зная Дашу и ее свежеиспеченного супруга, в это было нетрудно поверить, и Юрий не удивился бы, узнав, что эта чокнутая нацепила тельник в голубую полоску и развлекается вовсю, удивляя десантуру своими навыками на занятиях по рукопашному бою. Что ж, подумал он, в добрый час. Для десантника в начале карьеры бывает очень полезно узнать, что рост, вес и умение прошибать стены головой далеко не все решают даже в кулачном бою…

Очень своевременно вспомнив, что в холодильнике у него хоть шаром покати, Юрий заехал в супермаркет и набросал в корзину полуфабрикатов, приготовление которых не требовало особых кулинарных навыков. Поскольку время обеда давно миновало и желудок все настойчивее напоминал о себе, он перекусил здесь же, в кафетерии, после чего, придя к окончательному согласию с окружающим миром, направился домой.

Ему пришлось сделать крюк, чтобы заехать на заправку, и к тому времени, когда он выбрался на свое шоссе, то уже было забито средних размеров пробкой. Чертыхнувшись, он включил радио и экспериментировал с клавишами настройки до тех пор, пока не наткнулся на выпуск новостей. Впрочем, ожидаемого облегчения это не принесло: диктор своеобычной скороговоркой нес какую-то разнузданную чушь об обнаруженном на подмосковной даче обезглавленном трупе столичного ресторатора и об его бесследно исчезнувшей голове.

– Уймись, плагиатор, – проворчал Юрий, адресуясь к диктору, который, увы, не мог его слышать, – «Мастера и Маргариту» все читали. А кто не читал, тот хотя бы по телевизору смотрел…

Диктор, естественно, не внял доброму совету и продолжал трещать. Будто задавшись целью доказать, что он не хуже, а может быть, в чем-то даже и лучше Булгакова, он уснащал свое неправдоподобное повествование все новыми подробностями, с туманными ссылками на какие-то источники в Московском ГУВД рассказывая о кровавом маньяке по кличке Зулус и его многочисленных жертвах, которые все до единой в то или иное время проходили в качестве подозреваемых по уголовным делам о тяжких преступлениях – убийствах, изнасилованиях и хищениях в особо крупных размерах. Зевнув, Юрий выключил радио: с его точки зрения, это была откровенная чушь, и он лично на месте диктора просто постеснялся бы ее озвучивать. Или он просто пропустил начало программы, где было сказано, что это какой-нибудь розыгрыш? Радиостанций нынче развелось, как блох на бродячей собаке, и все постоянно ищут новые способы заинтересовать слушателя, повысить рейтинги – то скабрезные анекдоты в эфире читают, то викторины какие-то дурацкие устраивают…

К тому времени, как он добрался до дома и припарковался у себя под окнами, уже начало смеркаться. Привычно оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, Юрий вошел в подъезд. Его подмывало выкурить сигаретку, стоя на крыльце и поглядывая по сторонам, но он преодолел соблазн: смотри не смотри, а ничего заслуживающего внимания все равно не увидишь. Никто не станет прохаживаться перед тобой, демонстративно выставив напоказ пистолет с глушителем, дубину с гвоздями или хотя бы перочинный нож. Из всего, что противник знает о Юрии Якушеве, следует, что пугать его бесполезно, а значит, действовать ребята будут исподтишка, без объявления войны. И машины во дворе разглядывать незачем, это все равно ничего не даст. Половину из них ты видишь впервые в жизни и вряд ли когда-нибудь увидишь снова, это тебе Москва, а не деревня в сорок дворов, так что, будь тут хоть три поста наружного наблюдения, тебе их нипочем не засечь – ну, разве что случайно…

Позвякивая ключами и шурша магазинными пакетами, он подошел к двери своей квартиры и замер, прислушиваясь. Наверху кто-то был, и не просто был, а прятался – дышал через раз и крался вниз по лестнице, чуть слышно переступая обутыми в мягкую обувь на резиновой подошве ногами. Юрий прислушался внимательнее и кивнул: да, точно, крадется, и не вверх, а вниз, прямо сюда…

Он представил себе человека в маске с прорезями для глаз и поднятый стволом кверху пистолет с глушителем так ясно, как если бы видел эту картину воочию. «Правильно, – подумал он, – чего тянуть-то? Как говорится, раньше сядешь – раньше выйдешь. Только как бы тебе, приятель, не лечь…»

Он опустил пакеты на пол, освобождая руки, вставил ключ в замок и качнул свисающую с него на кольце связку. Ключи закачались, как маятник, позвякивая друг о друга. Прикрываясь этим призрачным звуковым барьером, Якушев тенью скользнул вдоль стены, выбирая позицию, которая позволила бы ему первым увидеть и атаковать подкрадывающегося сверху убийцу. «Ай да Парамонов! – подумал он. – До чего же решительная сволочь, даже ночи ждать не стал! А с другой стороны, чего ее ждать? Клиент запрется в квартире, дверь никому открывать, понятное дело, не станет, вот и возьми его тогда голыми руками!»

Наверху охнули, и плачущий женский голос тихонько простонал:

– Ой, мамочка, как больно!

Не исключая того, что это может оказаться ловушкой, Юрий шагнул вперед и, взявшись рукой за перила, посмотрел вверх. В самом начале лестничного марша, стояла, тоже держась одной рукой за перила, а другой растирая подвернутую лодыжку, какая-то женщина в светлом махровом халате. Волосы рассыпались, закрыв лицо, и первым делом Юрий узнал халат – тот самый, в котором эта дуреха давеча выскочила на улицу спасать дорогого муженька. И ведь спасла, что и говорить! Если бы она тогда не раскричалась и если бы ей не закатили оплеуху, чтобы заставить умолкнуть, Юрий, вполне возможно, прошел бы мимо. Сейчас сердобольные соседки – те самые, что сидели, уставившись в свои телевизоры, и делали вид, что не слышат доносящихся с улицы криков, – собирали бы деньги на похороны и Юрий бы послушно раскошелился и вернулся к своим делам, с легкой досадой подумав, что народ постепенно утрачивает человеческий облик, – убивают друг друга уже не за рубль и не за бутылку, а просто так, ни за что, от избытка энергии…

Но она встряла, и ее муж выжил – по крайней мере, на какое-то время. Если догадки Юрия были верны – а он сильно подозревал, что так оно и есть, – то жить Евгению Сидневу осталось недолго. «Что за бред! – строго сказал себе Юрий. – Ничего ему не сделается. Он в больнице, поправляется, Парамонов знает, что полковник Басалыгин за ним внимательно следит, и просто не посмеет что-то предпринять… Да, в конце-то концов, все это не мое дело! Пускай Мамонт разбирается, ему за это хотя бы деньги платят…»

Голос рассудка звучал очень громко и убедительно, но было абсолютно ясно, что он беззастенчиво врет.

– Это вы? – спросила женщина, как будто подозревала, что перед ней мираж или, скажем, двойник.

– Здравствуйте, Марина, – сказал он, не без труда припомнив, как ее зовут.

Она была довольно стройная и где-то даже миловидная, но какая-то бесцветная – может быть, из-за отсутствия косметики, а может быть, из-за плохой кормежки. Якушев заметил, что халат на ней старенький, основательно выношенный, хотя и чистый, а меховая оторочка домашних тапочек свалялась клочками и вытерлась. Он не сразу понял, почему ее наряд выглядит таким неуместным, а потом сообразил: махровый халат и тапочки на меху – форма одежды, скорее подходящая для февраля, чем для второй половины мая. «Деньги, деньги, дребеденьги», – с грустью подумал он.

– Слава богу, наконец-то! – воскликнула жена отставного капитана Сиднева.

Такая реакция показалась Юрию довольно странной, а главное – неприятно красноречивой. Если речь не шла о намерении гульнуть налево, пока муж загорает в больнице (каковую вероятность Юрий отмел с порога как делающую абсолютно бессмысленными все его усилия и риск: было бы ради кого рисковать!), приходилось предположить, что госпожа капитанша серьезно напугана и что возвращения Юрия она дожидалась, как некоторые ждут получки и даже еще нетерпеливее.

– Что случилось? – спросил он. – Что-нибудь с Евгением?

– Ко мне в квартиру кто-то пытался залезть, – сообщила женщина. – А полчаса назад позвонили на домашний телефон. Ничего не сказали, просто помолчали и повесили трубку. Мне страшно, это очень плохие люди… по-моему.

– Давайте-ка по порядку, – сказал Юрий, отпирая дверь и делая приглашающий жест в сторону своей прихожей. – С чего вы, собственно, взяли, что к вам в дом пытались залезть?

Поколебавшись, Марина Сиднева переступила порог. Пока Юрий кипятил воду и заваривал чай, она вкратце описала ему то, что ей, учительнице начальных классов, должно быть, представлялось страшными приключениями в стиле романов о Джеймсе Бонде. Юрий слушал ее одним ухом, другим прислушиваясь к тому, что происходило за оставшейся приоткрытой дверью квартиры. Ничего особенного там не происходило, но чем дольше говорила Марина, тем яснее становилось, что события не за горами.

Она заскочила домой после работы, чтобы переодеться, быстренько что-нибудь съесть, собрать гостинцы для мужа и поехать к нему в больницу. («Он уже пришел в себя?» – спросил Юрий. «Нет, что вы! Он в искусственной коме». – «Тогда зачем гостинцы?» – «А как же? Не знаю… Что же, идти туда с пустыми руками?») При попытке отпереть дверь обнаружилось, что обе замочные скважины испачканы какой-то дрянью, напоминающей расплавленную, а затем застывшую пластмассу. Остатки «дряни» были предъявлены Юрию для осмотра и представляли собой именно то, о чем говорила Марина: похожую на мягкий пластик полимерную массу, на которой кое-где сохранились следы мелких зубчиков, оставленные, вне всякого сомнения, внутренней поверхностью замочной скважины. Юрий никогда не имел дела со специальным гелем, который применяется для изготовления слепков ключей в отсутствие самих ключей, – его просто выдавливают в скважину, дают застыть, а затем извлекают готовый слепок, – но эта масса просто не могла быть ничем другим, и Якушеву очень не понравилось то, что ее даже не потрудились толком удалить. В свете вышеизложенного молчание в телефонной трубке тоже выглядело весьма красноречиво, и Юрий молчал целую минуту, прикидывая, как бы поделикатнее проинформировать соседку о нависшей над ней угрозе – судя по некоторым признакам, увы, нешуточной.

– Значит, так, – сказал он наконец. – Боюсь, вам придется меня слушаться до тех пор, пока все это не кончится. Сейчас вы переоденетесь. У вас есть подруга, к которой можно попроситься на ночлег? Желательно не из числа коллег: если вас станут искать, то начнут именно с них. Так есть?

Марина молча кивнула. Глаза у нее стали огромные, зрачки расширились, как у наркомана.

– Тогда быстренько собирайтесь. Звонить не надо, позвоните из машины, лучше всего с моего телефона.

– Вы думаете, они…

– Они – обыкновенные бандиты. Ваш благоверный сунул палку в осиное гнездо, а я, болван этакий, помог ему ее там провернуть.

– Зачем вы так говорите? Вы…

– Я – идиот, но в данный момент это к делу не относится. Собирайтесь, живо. Я подожду вас снаружи, на лестнице.

– А Женя?

– Женя в искусственной коме, ему от вашего присутствия ни жарко ни холодно…

– Неправда!

– Не знаю, может быть. Тогда ему придется немного потерпеть, удовлетвориться моей компанией…

– Вы…

– Как только отвезу вас к подруге, сразу же отправлюсь в больницу.

– Но…

Юрий мученически закатил глаза. «Педагоги, – подумал он. – Даже под дулом автомата будут учить окружающих жизни и высказывать свое авторитетное мнение о вещах, в которых ни бельмеса не смыслят. Учи детишек азбуке и счету, объясняй, чем ворона отличается от сороки, и почему ночью темно, а днем светло, – мало тебе, что ли?»

– Давайте без «но», – сказал он, – иначе я просто плюну, и поступайте как знаете. За меня не беспокойтесь, я бывал и не в таких переделках.

Последняя фраза показалась ему самому напыщенной и глупой, но, кажется, именно она успокоила Марину. Быстро закивав головой, женщина поплотнее запахнула халат и встала с кухонного табурета. Губы у нее дрожали, глаза были на мокром месте.

– Да не волнуйтесь вы так, все будет нормально, – бесстыдно солгал Якушев и сунул в карман лежащую на столе пачку сигарет. – Пойдемте, посмотрим сначала, нет ли в вашей квартире незваных гостей…

Виктор Тарасович Парамонов беспорядочно и непредсказуемо перемещался по своей большой двухэтажной квартире, мало-помалу приводя в тихое неистовство засевшего на крыше соседнего дома со снайперской винтовкой Зулуса. Единственный вывод, который напрашивался на основании того, что Зулус наблюдал в прицел, был такой: Парамонов – осел. Человеку, ведущему бизнес так, как вел его Виктор Тарасович, полагается держать в шкафу собранный чемодан – пожалуй, даже два чемодана: один – на случай, если придется спешно подаваться в бега, и другой – со сменой белья, сухарями и всем прочим, что может на первых порах пригодиться в тюрьме. Когда заранее готов к любому повороту судьбы, остается только присесть на дорожку, и – поминай как звали!

В данном случае ничего подобного не наблюдалось, хотя, судя по лежащему на кровати в спальне развороченному чемодану и тому, как суетливо и бестолково Парамонов метался по квартире, опустошая многочисленные тайники, он намеревался бежать куда глаза глядят с максимальной скоростью, на которую только был способен. Похоже, этого жулика основательно припекло, и еще было похоже, что он этого не ожидал и не дал себе труда подготовиться к подобному повороту событий.

Зулус не ошибся, так оно все и было: Парамонов собрался бежать из города, как и советовал майор Молоканов, и, приступив к сборам, вдруг обнаружил, что совершенно не готов к побегу – и не только к побегу, но и к переменам вообще. То, как он жил последние годы, его вполне устраивало; теоретически допуская, что черный день когда-нибудь наступит, на деле Виктор Тарасович давно уверился, что ничего по-настоящему скверного с ним лично произойти не может. Он был уважаемый человек, легальный бизнесмен, исправно платящий налоги с той части доходов, которую не удавалось скрыть. Он решал серьезные вопросы с серьезными людьми, а на случай каких-нибудь разногласий с законом у него имелся Молоканов, готовый за соответствующее вознаграждение утрясти любой вопрос хоть с ГИБДД, хоть с криминалом, а иногда казалось, что и с самим Кремлем. Виктор Тарасович чувствовал себя защищенным со всех сторон, практически неуязвимым, и вдруг – нате: какой-то драчливый обыватель, взбесившийся милицейский полковник, а в придачу к ним – маньяк, охотник за головами тех, кто, как и Парамонов, научился безнаказанно игнорировать закон. Три пустых места, три круглых нуля, а жизнь из-за них прямо на глазах катится под откос. Тут, пожалуй, засуетишься!

Несмотря на суету и свою полную неподготовленность к тому, чтобы спешно покинуть город, Виктор Тарасович уже давно унес бы ноги, если бы не понимал: Молоканов прав, сперва надо уладить дела – ну, или хотя бы убедиться, что они сдвинулись с мертвой точки и пошли в заданном тобой, а не кем-то другим направлении.

Действуя в полном соответствии с полученными инструкциями (иначе было нельзя, Молоканов тогда мог бы просто умыть руки и свалить всю вину за возможную неудачу на него), Виктор Тарасович первым делом обеспечил себе алиби. Само это слово было созвучно имени Альбина; Альбине он и позвонил.

Эта самая Альбина представляла собой классический тип охотницы за богатыми женихами – не самого высокого полета, но вполне преуспевающей. Ей было двадцать восемь, она имела в активе три брака и столько же удачных разводов, обеспечивших ей безбедное существование лет, по крайней мере, на двадцать вперед. Намереваясь прожить гораздо дольше и не имея никакого желания работать, Альбина продолжала поиски. Виктор Тарасович числился у нее запасным вариантом, прекрасно об этом знал и не имел ничего против: пусть тешит себя иллюзиями сколько душе угодно, лишь бы время от времени предоставляла доступ к телу. Так это и происходило: Альбина благосклонно принимала от него подарки и знаки внимания, а взамен иногда соглашалась провести с ним вечер, реже – ночь. Она продавалась, как вещь, но пресекала в зародыше все попытки обращаться с собой как с вещью; они с Парамоновым были друг у друга далеко не единственные, и обоих такое положение вещей вполне устраивало – по крайней мере, пока.

Как всякая профессионалка, Альбина была неглупа и обладала отменными деловыми качествами. Она мгновенно сообразила, о чем идет речь, и заломила пять тысяч евро – цену решительно несуразную за ту мелочь, что от нее требовалась, но вполне соответствующую уровню ее запросов, который она, естественно, не собиралась понижать. Такова Москва, таков весь этот мир: много получает тот, кто много запрашивает, а остальным, будь они хоть семи пядей во лбу, остается только завистливо скрежетать зубами и подбирать крошки с чужого стола.

После того как Парамонов согласился расстаться с требуемой суммой, вопрос о том, с кем он якобы провел остаток этого вечера и всю ночь, был решен. Оставалось решить, где он их провел, и обзавестись хотя бы еще одним свидетелем своего вполне обычного, законопослушного поведения на протяжении всего указанного периода. С этой целью он позвонил знакомому бармену из ночного клуба; бармен, хоть еще до конца и не проснулся, тоже оказался не дурак, но повел себя скромнее, и его будущие показания обошлись Виктору Тарасовичу всего в тысячу.

Алиби, таким образом, было обеспечено. Отдав необходимые распоряжения своим людям, он отправился домой и стал собираться в путь. На этот счет у него были свои планы, отличные от того, что предложил Молоканов. Майор настаивал на том, чтобы Виктор Тарасович покинул город на машине, не оставляя следов в компьютерной памяти платежных терминалов банков, аэропортов и железнодорожных вокзалов. Это выглядело вполне разумно – точнее, выглядело бы, если бы не одно маленькое «но».

Хорошенько обдумав разговор в уличном кафе, Виктор Тарасович пришел к выводу, что бояться ему следует не только и не столько Мамонта и полумифического маньяка по прозвищу Зулус, сколько самого Молоканова. Он сам открытым текстом сказал: своя рубашка ближе к телу. Виктор Тарасович в данный момент представлял собой не столько источник доходов для этого оборотня в погонах и его банды, сколько угрозу разоблачения. Допустить его тесного общения со своим начальником и тем более со следователем прокуратуры Молоканов не мог: как он совершенно справедливо подметил, выгораживать его Виктор Тарасович не собирался. Вывести Парамонова из-под удара было достаточно сложно, риск сохранялся даже при самом удачном раскладе. Молоканов это, разумеется, отлично понимал, и, с его точки зрения, было куда умнее сначала гарантировать полное и вечное молчание Виктора Тарасовича. А уж потом, когда он окончательно выйдет из игры, постараться его максимально обелить: вот ведь погиб ни в чем не повинный человек, а вы, товарищ полковник, на него бочки катили, а заодно с ним и на меня… А я чист, как слеза младенца, я просто пытался защитить невиновного!..

Совет ехать на машине в свете этих размышлений представлялся не таким уж и добрым. Зная машину Парамонова и примерное время отъезда, Молоканов мог пустить за ним кого-то из своих людей, а то и поехать сам. Остальное – дело техники: пустынный участок дороги или какой-нибудь мотель, пуля в висок, имитация ограбления, а то и просто безымянная могила в заросшем овраге… Нет человека – нет проблемы!

Хорошенько над всем этим поразмыслив, Парамонов позвонил в аэропорт и заказал на свое имя билет бизнес-класса до Таиланда. Плевать на следы! Главное – унести ноги, выбраться из страны. В Таиланде он пересядет на другой самолет, который унесет его в любую точку света, какую он выберет. Наверное, это будет Европа – огромное пространство без государственных границ, по которому можно свободно перемещаться, не оставляя следов, – хоть поездом, хоть на автомобиле, хоть автостопом. Пусть-ка тогда товарищ майор попробует его найти! Он ведь служит не во внешней разведке, а всего-навсего в уголовном розыске. И даже Интерпол ему не поможет: официально за Виктором Парамоновым не числится никакой вины, а помогать убийце в погонах разыскивать потенциальную жертву никто, естественно, не станет. Так что придется Молоканову удовлетвориться тем, что есть, и продолжать жить как на иголках… И поделом! Пусть остается тут со своим Мамонтом, своим Зулусом и своими оборотнями в штатском – они ж у нас оперативники, им форму одежды соблюдать не обязательно!

Виктор Тарасович расхаживал по квартире, вскрывая тайники и перекладывая их содержимое в наполовину собранный чемодан. Он уже, оказывается, и забыл, как их здесь много и сколько в них хранится ценного барахла, которое невозможно протащить через таможню без риска засыпаться. Старинные иконы, камешки, золото – в основном антикварное – вечные ценности, не подверженные инфляции, но крайне неудобные при транспортировке… И что прикажете со всем этим делать?

Придется бросить, понял он. До самолета еще несколько часов, можно отвезти все в загородный дом и закопать на участке. Или отдать на хранение Альбине. То-то она обрадуется! Днем и ночью станет Бога молить, чтобы Виктор Тарасович не вернулся. А через месячишко окончательно уверит себя, что он исчез из ее жизни навсегда, привыкнет к мысли, что все это барахло принадлежит ей (более того, всегда ей принадлежало), и начнет пользоваться – сначала робко, с оглядкой, а потом на всю катушку, как она это умеет. Если б не это ее умение, того, что она откусила при разводе от первого мужа, ей с лихвой хватило бы до конца дней. Но Альбина – девушка шикарная, любит пожить на широкую ногу, а это ох как недешево! Это как у Дюма: дороже всего нам обходятся именно излишества…

Так что об Альбине лучше забыть. Лучше уж, в самом деле, устроить на дачном участке клад наподобие пиратского. Правда, иконам это вряд ли пойдет на пользу, но, в конце-то концов, что ему дороже – жизнь или эти испачканные темперой облупленные доски? То-то, что жизнь. Чем-то всегда приходится жертвовать, и это вот она и есть – жизнь…

Виктор Тарасович на минуту задумался, держа в руках икону и уставившись невидящим взглядом в потемневший от времени и лампадной копоти бородатый лик святого. Через окно он был отлично виден на фоне ярко освещенной, перевернутой вверх дном комнаты. Присевший за парапетом крыши высотного жилого дома напротив Зулус оттянул затвор винтовки, и тот негромко клацнул, дослав в канал ствола патрон с остроносой, одетой в медную рубашку и оснащенной прочным стальным сердечником пулей. Немного напрягало то, что окно закрыто и след пули скрыть уже не удастся, но перспектива схватиться врукопашную с таким откормленным боровом, как Парамонов, напрягала еще сильнее. Зулус предпочитал действовать наверняка, не давая своим жертвам ни малейшего шанса – хватит, шанс им уже дало правосудие! Фемида слепа, это верно, но у российской Фемиды вдобавок еще и руки дырявые, и меч тупой, и весы вечно показывают, что им заблагорассудится. А главное, на ее тогу нашиты очень вместительные карманы, и тому, кто больше туда положит, эта незрячая тетка не страшна – для него она не богиня правосудия, а мать родная… Хватит, хватит, надоело, пора и честь знать!

Парамонов опустил икону и поднял взгляд. Ему почудилось, что он видит в отдалении, на крыше недавно построенной высотки, человеческую фигуру, четко выделяющуюся на фоне богато изукрашенного сусальным золотом заката вечернего неба. Он вгляделся внимательнее, пытаясь понять, человек это или какая-нибудь вентиляционная труба, и в это мгновение Зулус спустил курок.

Виктор Тарасович еще успел услышать, как коротко звякнуло пробитое пулей стекло. В следующий миг он почувствовал сильный безболезненный толчок в распухшее от побоев лицо и рухнул навзничь, по-прежнему сжимая в сведенных предсмертной судорогой руках забрызганную кровью икону.

Через две минуты в лифт на верхнем этаже высотного здания уже садился человек в синем с оранжевыми вставками рабочем комбинезоне и низко надвинутом кепи с длинным козырьком. В руке у него был продолговатый матерчатый чехол черного цвета, из которого торчали концы каких-то дюралевых трубок, на плече висел моток белого коаксиального кабеля. Сияющие новизной кожаные туфли немного контрастировали с рабочей одеждой, но это была незначительная деталь, на которую вряд ли кто-то обратил бы внимание.

В холле первого этажа из лифта вышел уже не монтер, а представительный пожилой джентльмен артистической наружности. На нем был легкий светлый костюм с шелковым шейным платком вместо галстука, из-под соломенной шляпы до самых плеч ниспадали слегка вьющиеся седые волосы, а в лице первым делом привлекали внимание пышные прокуренные усы и большие очки с темными стеклами, заключенными в массивную роговую оправу. От садившегося в лифт монтера остался только чехол, который в сочетании с благообразной внешностью немолодого господина наводил на мысль о какой-то принадлежности ремесла живописца или, может быть, фотографа – треножнике или, скажем, штативе для осветительной аппаратуры. Правда, для такого оборудования чехол казался чересчур крупным, но это снова были детали, для рядового обывателя не только непонятные, но и решительно неинтересные.

Выйдя из подъезда, пожилой господин приблизился к припаркованному во дворе автомобилю, положил в багажник свою ношу и сел за руль. Дорога к дому Парамонова заняла больше пяти минут, и, петляя в лабиринте дворовых проездов, водитель немножко завидовал пуле, проделавшей этот путь за доли секунды.

Он остановил машину перед домом Парамонова, вышел и забрал из багажника вместительный дорожный саквояж. Шифр кодового замка был ему известен; он вошел и величаво проследовал к лифту, даже не покосившись в сторону застекленной кабинки, где корпел над кроссвордом хамоватого вида пожилой консьерж. Последний обратил на незнакомца немногим больше внимания, ограничившись беглым осмотром и взглядом, брошенным на монитор камеры наблюдения. Подозрений пожилой господин не вызывал – прямо скажем, не лицо кавказской национальности, – и его респектабельную, располагающую внешность на всякий случай надежно зафиксировала видеокамера.

Пожилой господин с саквояжем беспрепятственно поднялся в лифте на нужный этаж и приблизился к двери квартиры, в которой до недавнего времени проживал Виктор Тарасович Парамонов и в которой его застигла внезапная, хотя вполне предсказуемая и не особенно неожиданная смерть. На руках у визитера уже были хирургические перчатки из тонкого латекса. Спокойно отперев замки предусмотрительно изготовленными дубликатами ключей, Зулус вошел в квартиру.

Здесь повсюду горел свет и валялись разбросанные как попало вещи. Шкафы и комоды скалили на пришельца беззубые пасти распахнутых дверей и выдвинутых ящиков, откуда свешивались брошенные торопливой рукой тряпки. Зулус прошелся по просторной, шикарно отделанной и обставленной квартире, осматривая комнаты и гася лишний свет. Выключать освещение в гостиной, где на мраморном полу плавало в луже крови тело Парамонова, он не стал, ограничившись тем, что задернул шторы. В оконном стекле зияло пулевое отверстие, от которого в разные стороны мелкой сеткой разбегались тонкие кривые трещинки. Из дырки тянуло сквознячком, который казался особенно свежим и прохладным по сравнению с прокуренным воздухом квартиры.

Поднявшись на второй этаж, Зулус бегло проинспектировал содержимое наполовину уложенного чемодана. Его внимание привлекла вместительная коробка из-под обуви, стоявшая тут же, на кровати. Снятая крышка валялась рядом, а внутри, в грудах золотых украшений и драгоценных камней, немного напоминая возведенный среди песчаных барханов промышленный объект, покоился солидных размеров параллелепипед, представлявший собой энное количество аккуратно сложенных вместе и запаянных в полиэтилен, обандероленных банковским способом пачек стодолларовых купюр.

Зулус колебался совсем недолго, после чего расстегнул принесенный с собой саквояж и со словами «Все равно ведь растащат» опорожнил в него коробку.

Вернувшись в гостиную, он извлек из саквояжа и надел на себя офицерский комплект химической защиты, состоящий из гибрида резиновых брюк с бахилами и куртки с капюшоном, тоже резиновой. За костюмом последовал продолговатый сверток из оберточной бумаги. Бумага отправилась обратно в саквояж, а в руке убийцы тускло блеснул, отразив свет хрустальной люстры, длинный, широкий и тяжелый клинок с удобной деревянной рукояткой – настоящее южноамериканское мачете, отнятое по случаю у наркомана, которому оно было не нужно и который вряд ли заметил его исчезновение. Этой штуковиной можно валить деревья и прорубаться сквозь непролазную сельву; еще ею хорошо разделывать мясные туши, и именно этой цели она и служила на протяжении почти двух последних лет.

Чтобы сделать все аккуратно, в своем фирменном стиле, пришлось немного повозиться. По счастью, стулья, которыми Парамонов обставил гостиную, имели достаточно широкий просвет между сиденьем и нижним краем спинки. Через две минуты, заполненные глухой возней, пыхтением и сдавленной, сквозь зубы, бранью, труп перестал сползать и заваливаться на бок. Теперь он стоял на коленях посреди комнаты, опираясь грудью о сиденье стула, со свесившимися до пола руками и головой, просунутой между сиденьем и спинкой. Получилась вылитая гильотина, не хватало только падающего ножа да лотка, по которому отрубленная голова должна скатиться в подставленную корзину.

Все было готово. Зулус взялся за рукоятку мачете обеими руками, примерился и ударил со всего размаха. Иногда у него получалось снести голову с одного удара, иногда – нет. На этот раз пришлось ударить еще дважды, прежде чем простреленная навылет голова Виктора Тарасовича Парамонова с глухим стуком упала на полированный мрамор пола.

Зулус огляделся. Все вокруг, в том числе и он сам, было залито брызгавшей из-под широкого лезвия кровью. Не найдя ничего более подходящего, он вытер сначала лезвие, а затем руки в перчатках краем шторы, добавив к уже имеющимся на ней пятнам несколько новых. Затем вынул из предусмотрительно отставленного подальше саквояжа черный пакет для мусора и, держа его на отлете, аккуратно, чтобы не запачкать, опустил туда свой жуткий трофей. Завернутое в бумагу мачете заняло свое место на дне саквояжа. Насвистывая популярный мотивчик, Зулус отправился на поиски ванной.

В ванной господина Парамонова при желании можно было принимать гостей, такая она оказалась просторная и сверкающая. Большое зеркало на стене отразило жуткую, с головы до ног забрызганную красным фигуру в похожем на маскарадный костюм космонавта одеянии. Забираясь в душевую кабинку в своем мешковатом резиновом костюме, Зулус основательно испачкал прозрачный пластик кровью, да и по полу за ним почти через всю квартиру протянулась цепочка кровавых отпечатков. Его это не беспокоило: чем страшнее, тем лучше.

Он включил теплую воду, щедро намылил свое резиновое одеяние, используя для этого хозяйский душ-гель, и сполоснулся под душем, смывая с себя струи пены, которая сначала была винно-красной, потом розовой, затем бледно-розовой и, наконец, просто белой, какой и полагается быть мыльной пене. Выбравшись из кабинки, Зулус тщательно вытер костюм висевшим на крючке у двери махровым полотенцем. Особого смысла в этом не было, но зачем таскать на себе лишнюю тяжесть в виде оставшейся в складках прорезиненной ткани воды?

Он вернулся в гостиную, снял и спрятал в саквояж свое рабочее обмундирование, привел себя в окончательный порядок перед зеркалом в прихожей и вышел из квартиры, оставив дверь на лестничную площадку слегка приоткрытой. Уже в лифте он вспомнил о пуле, но возвращаться не стал: это плохая примета, да и надо же, наконец, бросить ищейкам хоть какую-то косточку, пока они окончательно не утратили интерес к расследованию! Основа любой игры – азарт; расследование преступления – гибрид гонки на длинную дистанцию и шахматной партии. А какие могут быть шахматы, когда твой партнер не знает, как переставлять фигуры, и какой интерес участвовать в гонке, когда все твои конкуренты, с каждым шагом отставая все больше, едва плетутся на расстоянии нескольких километров позади тебя?

Вторично миновав консьержа, никем не остановленный серийный убийца по прозвищу Зулус вышел из подъезда, сел за руль угнанной пару часов назад машины и отбыл в неизвестном направлении, увозя с собой очередной трофей. Он был доволен: справедливость в очередной раз восторжествовала. Настало время подумать, кто будет следующим, и у него уже появились на этот счет кое-какие соображения.

Юрию везло почти до полуночи, а потом он все-таки засыпался. И случилось это, как водится, по его собственной неосторожности.

Поначалу все шло по плану – если, конечно, наспех составленный им в уме перечень необходимых действий вообще можно было назвать планом. По дороге в Медведково, где жила подруга Марины Сидневой, за ними увязалась какая-то машина. Юрий сделал несколько ненужных поворотов, убедился, что незнакомый автомобиль упорно, как привязанный, маячит в зеркале заднего вида, и рассказал по этому случаю бородатый анекдот про деда на «запорожце», который зацепился подтяжками за «мерседес», а тот долго и безуспешно пытался от него оторваться. Наградой ему стала лишь бледная тень улыбки, и у него сложилось стойкое и не совсем приятное впечатление, что Марина его либо вообще не слышала, либо слышала, но не поняла.

«Хвост» Юрий сбросил на следующем перекрестке, банально прибавив газу и проскочив его на красный свет. Преследователь попытался повторить его маневр, но ему не повезло: кто-то из тех, кому он должен был уступить дорогу, оказался не в меру прытким, и две машины замерли посреди перекрестка, любовно прижавшись друг к другу смятыми в гармошку жестяными щеками и нежно переплетя отвисшие до самого асфальта губы оторванных бамперов. Юрий покосился на свою пассажирку, но та не заметила аварии: она была целиком поглощена мыслями о своем Женечке, которому в связи с этим оставалось только позавидовать.

Избавившись от обузы в лице измученной беспокойством женщины, Юрий погнал машину прямиком в больницу, надеясь, что не опоздал. Он успел приехать до того, как закончились часы приема посетителей, что позволило ему на вполне законных основаниях завладеть несвежим белым халатом и беспрепятственно проникнуть в здание. И он пошел по пахнущим медикаментами и подгорелой овсянкой коридорам, рея полами надетого внакидку, как бурка, халата и держа на виду пакет с купленными по дороге апельсинами – своего рода знамя, опознавательный знак человека, явившегося навестить больного родственника.

В коридоре ему попался заморенного вида парнишка на костылях, которому Юрий торжественно вручил апельсины. Получилось удачно: парень, похоже, остался доволен, из чего Юрий сделал вывод, что до сего дня цитрусовые, да еще в таком количестве, перепадали ему нечасто. «Не объелся бы, – озабоченно подумал Якушев. – А то начнется какая-нибудь аллергия, а все благодаря доброму дяде, который совсем как тетя Марина постеснялся идти в больницу с пустыми руками…»

Дальше дело пошло уже не так гладко. Если верить информации, полученной Юрием в справочном бюро на первом этаже, больной Сиднев все еще лежал в реанимации, пребывая в состоянии искусственной комы, вызванной медикаментозным способом. Насколько Юрий понял из ворчливых и, как ему показалось, не особенно компетентных объяснений дежурившей в справочном медсестры, сделано это было для того, чтобы борющийся за жизнь организм не отвлекался на мелочи наподобие боли, усталости, приема пищи и прочей чепухи, а занимался своим главным на данный момент делом – выживал. Из этого следовало, что выжить ему не так-то просто, и Юрий про себя порадовался тому, что рядом нет Марины. Конечно, ей никто не мешает позвонить в больницу и узнать, что ее драгоценный супруг по-прежнему болтается где-то между тем и этим светом, не в силах решить, уйти ему или остаться. Позвонить-то она, конечно, позвонит, но вот Юрия, к счастью, в это время рядом не будет. Пусть ее утешает подружка, а он тем временем попытается помочь организму отставного капитана Сиднева справиться со стоящей перед ним боевой задачей – выжить.

На поверку это оказалось труднее, чем можно было предположить. В реанимацию, где до сих пор лежал Сиднев, не пускали. Юрий видел, как туда пыталась прорваться какая-то навьюченная сумками и пакетами с едой толстая тетка. Медсестра в дверях стояла насмерть; тетка предложила ей денег и нарвалась на довольно резкую и где-то даже нелицеприятную отповедь. Юрий, исподтишка наблюдавший за этой сценой, предположил, что денег было недостаточно, но затем, устыдившись собственного цинизма, принял решение считать, что дело не в деньгах, а в клятве Гиппократа. Бывают же, наверное, на свете честные медсестры, да и черту, как ни крути, где-то провести надо: реанимация – не проходной двор, товарищи, здесь люди не дурака валяют, отлынивая от работы, а борются за жизнь…

Проверять медсестру на вшивость путем постепенного повышения предлагаемой суммы он не стал: а вдруг и вправду честная? Тогда и в отделение не попадешь, и фотокарточку свою засветишь, разом сделав бессмысленными все дальнейшие попытки.

Присев на диванчик в холле, откуда была хорошо видна звуконепроницаемая, запертая на кодовый электрический замок дверь отделения реанимации, Юрий принялся рассматривать возможные варианты.

Вариантов было кот наплакал, и все они представлялись, мягко говоря, сомнительными. Украсть где-нибудь одеяние врача? Не пойдет, потому что медсестре на входе в отделение непременно станет интересно, что он за птица и что ему надо в реанимации; возможно, прорваться внутрь и получится, но вот остаться там надолго нечего и рассчитывать: дежурная сестра ни за что не спустит глаз с незнакомого подозрительного доктора.

Отключить свет и прикинуться электриком? Ничего не скажешь, лихо придумано! Это ведь не командный бункер противника, не офис и не склад, это – больница скорой помощи. Прямо сейчас в операционных врачи наверняка вытаскивают кого-то с того света, а вот за этой дверью, в peaнимации, кто-то продолжает жить только благодаря подключенной к организму сложной медицинской аппаратуре. Обесточивание здания с почти стопроцентной вероятностью приведет к человеческим жертвам, а это не совсем то, ради чего Юрий сюда явился.

Можно перекрыть воду, но, если в голове у дежурной сестры есть хоть капелька мозгов, она сообразит, что искать причину такой поломки надо не в ее отделении, а в подвале, в царстве труб, вентилей и насосов, и не преминет указать на это скребущемуся в дверь фальшивому водопроводчику.

Имитировать какой-нибудь сердечный приступ? Но даже при самом беглом осмотре врач в приемном отделении мигом определит, что пациент здоров как бык, и прогонит симулянта взашей. А если симулировать слишком убедительно, здешние айболиты могут из самых благих побуждений вкатить ему какую-нибудь инъекцию, которая спасла бы настоящего больного, а вот его, здорового, в два счета отправит к праотцам. А еще можно…

Тут его размышления были прерваны появлением пожилой санитарки в грязноватом белом халате, которая, переваливаясь утицей, волокла на плече здоровенный холщовый мешок – наверное, с бельем, – на котором было неровными буквами написано: «Реанимация». Остановившись перед запертой дверью, санитарка набрала код, неуверенно тыча в кнопки толстым, привычным к грубой мужской работе пальцем.

Сидевший поодаль Якушев весь обратился в зрение. Санитарка стояла спиной, частично загораживая дверь и замок своей широкой талией и прочими частями тела, располагавшимися вверху и внизу этой линии, в данном случае скорее воображаемой, чем существующей в действительности. Подсмотреть код, таким образом, было практически нереально – по крайней мере, для обычного человека, не обладающего некоторыми специальными навыками и способностями. Юрий такими навыками обладал, хотя от долгого бездействия они уже успели основательно притупиться.

Автоматически, не прилагая к этому сознательных усилий, он вошел в состояние полной сосредоточенности и отрешенности от всего постороннего, мало чем отличавшееся от гипнотического транса. Он не столько видел, сколько чувствовал, каких именно кнопок касается палец санитарки. Тем не менее одна из четырех набранных ею цифр осталась для него загадкой.

Решение пришло спонтанно и было окончательным. Как только санитарка скрылась за дверью, Юрий встал, спокойно пересек холл и подошел к двери реанимационного отделения через секунду после того, как клацнули контакты замка. В холле было малолюдно: посетители в большинстве своем уже разошлись по домам, а те, что остались, предпочитали развлекать больных разговорами на свежем воздухе, в больничном парке, благо гроза давно прошла и погода опять стояла отменная.

Дверь открылась со второй попытки. Понимая, что действует наудачу, Юрий проскользнул в сумрачный, без единого окна, сверху донизу выложенный скучным белым кафелем коридор, освещенный двумя люминесцентными лампами. Из-за угла доносились женские голоса; там что-то передвигали и переставляли, шурша и брякая. В углу у входа стояла рогатая вешалка, на которой висели два халата и женский плащ неуместно веселой канареечной расцветки. В коридор выходило шесть дверей; четыре из них были застекленные и вели, надо полагать, в палаты интенсивной терапии, а две оставшиеся, глухие и не такие широкие, явно служили входами в какие-то подсобные помещения.

Юрий еще раздумывал, в какую из них толкнуться, когда у него за спиной опять негромко запищал отпираемый замок. Чувствуя, что погорел, Якушев отпрянул в сторону и прижался к стене рядом с вешалкой. Выработанные упорными тренировками рефлексы сработали раньше, чем мозг осознал происходящее и выработал план действий. «Меня тут нет, – как заклинание, мысленно повторял Юрий, – я – не я, а просто пятно на кафеле…»

Фокус был непростой и удавался ему нечасто, но на этот раз все получилось как надо: он действительно сумел на какое-то время убедить себя в том, что невидим, и заставил вошедшего в дверь мужчину в бледно-зеленом костюме хирурга разделить это не соответствующее истине убеждение. Врач прошел мимо, скользнув по нему равнодушным, невидящим взглядом. Он успел дойти до поворота, прежде чем морок развеялся и наваждение прошло. Резко остановившись, врач обернулся, но в углу у вешалки уже никого не было – не было на самом деле, а не в его воображении. Пожав плечами, реаниматолог продолжил путь. «Надо выспаться, – пробормотал он, на ходу листая чью-то историю болезни, – а то уже черти мерещатся…»

Вскоре, так никем и не замеченный, Юрий отыскал нужную палату. Это было просторное, тоже выложенное белым кафелем помещение. Под окном напротив входа обнаружился заставленный какой-то аппаратурой стол. Забинтованный, как мумия, Сиднев лежал на кровати слева, за легкой раздвижной ширмой, окруженный электронными приборами, которых, на взгляд Юрия, было гораздо меньше, чем показывают в кино, когда действие фильма происходит в больнице. Справа от стола виднелась другая ширма, за которой стояла еще одна кровать – по счастью, пустая.

Если верить показаниям приборов, Сиднев был жив. Убедившись в этом, Юрий проверил, легко ли открывается окно. Занавешенное вертикальными жалюзи окно оказалось пластиковым, что, слава богу, исключало возню с замазанными краской шпингалетами и разбухшей, перекошенной рамой, которую легче разнести на куски, чем открыть. Палата располагалась всего-навсего на втором этаже; путь к отступлению, таким образом, был открыт, и Юрий, косясь на застекленную дверь, занялся поисками подходящего укрытия.

Спрятаться под кроватью Сиднева не представлялось возможным: кровать была высокая, и выложенный белым кафелем участок пола под ней просматривался из любой точки палаты и даже, наверное, из коридора. Кроме того, это место было занято: там стояло подкладное судно, в просторечье именуемое уткой.

Шкафы в помещении отсутствовали, на узком подоконнике без риска свалиться поместилась бы разве что пачка сигарет, а тумбочка была чересчур мала для того, чтобы в нее сумел втиснуться человек, не обладающий талантами Гарри Гудини и Дэвида Копперфилда. «Будь что будет», – решил Якушев. Он поправил ширму, что загораживала свободную кровать, и присел, а потом и прилег на жестковатый матрас. Ему стало интересно, сколько он так продержится и что станет делать, если Парамонов ничего не предпримет до наступления утра. Впрочем, судя по всему, тот не собирался откладывать дело в долгий ящик. А если к утру ничего не изменится, придется убедить Басалыгина выставить здесь милицейский пост. Конечно, полковник предпочел бы договориться с местным начальством и оставить на этом посту Юрия, но Якушев не собирался торчать здесь до бесконечности. Пассивная оборона – худшее, что можно придумать в такой ситуации. Лучший способ защиты – нападение, а нападать, лежа на больничной койке и изображая умирающего, мягко говоря, затруднительно.

В палату несколько раз заглядывала медсестра – открывала дверь, с порога проверяла показания приборов и уходила, неслышно ступая обутыми в мягкие тапочки ногами. Потом, гремя ведром, явилась санитарка и принялась мыть пол. Юрий с головой накрылся простыней, уверенный, что его вот-вот обнаружат и разоблачат, но санитарка не обратила на лежащее за ширмой тело внимания – просто протерла пол под кроватью, поставила ширму на место и удалилась, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Огромное здание постепенно погружалось в тишину и разжиженный дежурными лампами полумрак. Ушли последние посетители, разъехался по домам не задействованный на ночном дежурстве медицинский персонал. Ходячие больные разбрелись по палатам, медсестры гасили свет. В палате, где затаился Юрий, тоже погасили верхние лампы, остался гореть только синий ночник над дверью. Некоторое время из коридора еще доносились приглушенные голоса, начальственный мужской и льстиво заигрывающий женский, а потом стукнула дверь ординаторской, и в реанимации наступила тишина. Чуть слышно жужжала и потрескивала синяя люминесцентная лампа над дверью, размеренно пикала аппаратура, и медленно, ровно дышал на соседней кровати спящий беспробудным медикаментозным сном Сиднев.

Юрий посмотрел на часы. Было всего полдвенадцатого, но глаза слипались так, словно он провел без сна несколько суток кряду. Откуда-то издалека, будто с другой планеты, донесся гудок автомобильного клаксона, и снова наступила мертвая, пахнущая лекарствами и дезинфекцией больничная тишина. «Что я тут делаю?» – подумал Юрий, и в эту минуту со стороны входа послышался негромкий щелчок дверной защелки.

Якушев быстро накрылся простыней, оставив маленькую щелочку, чтобы подглядывать. Ширма, скрывавшая его, заодно существенно ограничивала обзор, но он разглядел, что ничего особенного в палате не происходит: это пришли не убийцы, а всего лишь медсестра. Она проверила показания приборов, сменила капельницу и, присев за стол у окна, некоторое время что-то писала. Потом она встала, коротко проскрежетав по кафельному полу железными ножками стула, направилась было к выходу и вдруг, без видимой причины изменив направление, заглянула за ширму.

– Это еще что? – вслух удивилась она, узрев лежащее на кровати тело, и решительно, по-хозяйски откинула простыню.

– Здравствуйте, – сказал Якушев и тут же, увидев изменившееся выражение ее лица, быстро добавил: – Тише, я под прикрытием!

С таким же успехом он мог сказать: «Я в домике» – или еще что-нибудь, столь же бессмысленное, но эта фраза, ему самому представлявшаяся до предела нелепой, казалось, объяснила медсестре если не все, то многое. Черты ее лица разгладились, в них проступило понимание, и Юрий опять подумал, что психологи из учебного центра спецназа были правы: когда не знаешь, что сказать, говори первое, что придет в голову, главное – не слова, а тон, которым их произносят.

– Не надо шуметь, прошу вас, – продолжал он, не давая медсестре открыть рот. Он сел на кровати, спустил с нее ноги и встал, заставив медсестру попятиться. – Ваш пациент в большой опасности, его хотят убить… – Его взгляд случайно упал на карман бледно-зеленой куртки медсестры. Из кармана выглядывал краешек основательно зачитанной книги в пестрой бумажной обложке; название и имя автора не были видны, но сквозь тонкую ткань кармана просматривалось изображение мужчины, целящегося в кого-то из пистолета. Почувствовав прилив вдохновения, Юрий добавил: – Он слишком много знает! Это важный свидетель, и кое-кому просто необходимо убрать его раньше, чем он придет в себя и начнет давать показания.

Он доверительно взял медсестру под локоток. Та попыталась уклониться, но Якушев двигался быстрее, и хватка у него была крепкая.

– Тише! – повторил он, видя, что девушка открыла рот. – Вы что, мне не верите? А что, по-вашему, я тогда здесь делаю?

Это был тот самый вопрос, который должна была задать медсестра, обнаружившая на вверенном ей участке постороннего. Это было ее оружие, и теперь оно, выбитое из рук опытным фехтовальщиком, обратилось против нее. В самом деле, что? Из всех вариантов ответа тот, что уже прозвучал, при всей его нелепости выглядел самым правдоподобным, поскольку целиком соответствовал действительности – ну, за исключением разве что такого пустяка, как полное отсутствие у Юрия каких бы то ни было официальных полномочий. «Мамонт, зараза, – подумал он о полковнике Басалыгине. – Присмотри за ними… Ничего себе – «присмотри»! Правильно говорят умные люди: добрые дела наказуемы. И почему это всегда так получается, что, сказав «А», непременно надо говорить «Бэ»?»

Эта посторонняя мысль отвлекла его всего лишь на долю секунды, но медсестра не замедлила воспользоваться этой крошечной заминкой, вставив свою реплику:

– Но я должна предупредить…

– Дежурного врача? Не надо, пусть спит. Что он сделает – встанет на стражу со шприцем на изготовку? Я вас умоляю, предоставьте это дело профессионалам! Этих негодяев надо брать с поличным, чтобы они уже не смогли повторить попытку покушения. Если будете слушать внимательно и делать все, как я скажу, никто не пострадает, даю вам слово офицера…

Якушев тараторил без умолку, не особенно задумываясь над тем, что говорит. Тон у него был убедительный, взгляд проникновенный, а выражение лица – озабоченное и вместе с тем крайне располагающее. Преподанная инструкторами-психологами учебного центра наука была сродни ставшему модным в последнее время пикапу – искусству обольщения и подчинения своей воле лиц противоположного пола. В этом деле Юрий при желании мог бы дать фору самому опытному пикаперу, но такого желания у него никогда не возникало: он считал, что интимная близость должна являться венцом если не любви, то хотя бы взаимной симпатии, но никак не возведенной в ранг искусства похоти и желания самоутвердиться за чужой счет. Коллекционировать разбитые девичьи сердца – не лучший способ доказать, что ты чего-то стоишь. Любого, кто станет с этим спорить, Юрий Якушев охотно взялся бы переубедить, и даже без рукоприкладства – достаточно было бы просто обрядить умника в камуфляж, сунуть в руки «калаш» калибра 5,45 и отправить в краткосрочную командировку на Кавказ опробовать свое обаяние на бородатых горцах.

Когда он закончил говорить, вид у медсестры был совершенно обалделый. Она не отрываясь, как загипнотизированная, смотрела ему в глаза и явно чувствовала себя подругой агента 007, готовой пойти за ним куда угодно – хоть в бой, хоть в постель. Ни того, ни другого от нее не требовалось, о чем ее незамедлительно и уведомили.

– Сделаем так, – уверенным приказным тоном объявил Юрий. – Пациент в порядке? Отлично. Сейчас проверьте остальных, сделайте все необходимые процедуры, а потом найдите какое-нибудь укромное местечко – такое, чтобы вы видели свой пост и могли в случае необходимости вернуться к исполнению своих обязанностей, но чтобы вас при этом не было видно из коридора… Найдется такое?

– В третьей палате, – голосом человека, разговаривающего во сне, ответила медсестра. – Но я не имею права покидать пост, если только к пациенту…

– Если они придут, – сказал Юрий, выделив интонацией слово «они», – а вы в это время будете торчать посреди коридора на своем посту, им придется от вас избавиться. И остается только гадать, какой способ они выберут. Могут напугать, могут ударить, а могут, знаете ли, и убить… Вам все понятно? Тогда делайте, как я сказал, и все будет просто превосходно.

Медсестра кивнула и удалилась нетвердой походкой зомби, напоследок оглянувшись с порога, будто желая проверить, не было ли все это сном или галлюцинацией. Глядя ей вслед, Юрий вспомнил Марину Сидневу и подумал, что ему уже давненько не приходилось так много врать женщинам.

Сова припарковал машину, погасил фары и заглушил двигатель. Мерцающие зеленоватым светом цифры на дисплее вмонтированных в приборную панель электронных часов погасли, но перед тем, как это произошло, Сова успел заметить, что часы показывают двадцать семь минут второго.

– Приехали, командир, – объявил он. – С тебя полторы косых по ночному тарифу.

Хмурый никак не отреагировал на шутку. Сосредоточенно сопя, он достал из-за пазухи пистолет, порылся в карманах, нашел глушитель и одним четким, заученным круговым движением надел его на ствол. В проникающем снаружи свете уличного фонаря обращенная к Сове левая половина его физиономии выглядела еще страшнее, чем днем. Распухшая, заплывшая чудовищным кровоподтеком, да еще окрашенная ртутной лампой в мертвенный синевато-серый цвет, она наводила на мысль об утопленнике, пролежавшем под корягой недели две, а то и все три и вытолкнутом на поверхность скопившимися внутри газообразными продуктами разложения.

Травму свою Хмурый получил на боевом посту, добросовестно и честно пытаясь вытолкать из кабинета шефа ворвавшегося туда отморозка. Сове в тот раз тоже перепало на орехи, но лицо он, по крайней мере, сберег, и девки от него не шарахались, как от Хмурого, которому теперь приходилось удовлетворяться исключительно продажной любовью.

– Пошли, что ли? – предложил Сова, тоже устанавливая глушитель на ствол своей «беретты». – Заодно и рожу твою подлечим, а то глядеть на нее страшно.

– Свою побереги, – оправдывая свое прозвище, хмуро буркнул напарник. – Достал уже своими приколами. Тоже мне, Евгений Петросян! В «Аншлаг» иди, там за тупые хохмы нормальные бабки платят.

Он полез из машины, и Сова, пожав плечами, последовал за ним.

– Грубый ты человек, Хмурый, – сказал он, запирая центральный замок, – злой, невоспитанный. О тебе заботу проявляют, а ты – рожу побереги… Неужто рука поднимется?

– И нога тоже, – буркнул Хмурый. При желании это можно было расценивать как шутку.

Не желая в столь поздний час беспокоить охрану, они перелезли через чугунную ограду, что отделяла больничный парк от улицы. Светя себе под ноги миниатюрными и очень удобными светодиодными фонариками, которые в последнее время стали продаваться буквально на каждом углу за сущие копейки, напарники двинулись к погруженному в темноту зданию больницы, сразу взяв курс на освещенные окна приемного отделения. Под ногами шуршала мягкая трава, над головами чуть слышно шепталась молодая листва; парк был как парк, но Сова все равно не мог отделаться от ощущения, что здесь попахивает больницей.

Когда они остановились на границе освещенного фонарем над входом в приемное отделение пространства, от пандуса отъехала машина скорой помощи. Дверь приемного покоя была гостеприимно открыта настежь, изнутри доносились невнятные крики. Кричали несколько голосов, один из которых точно был женский, а другой, похоже, принадлежал пьяному.

– Как по заказу, – оценив обстановку, хмыкнул Сова. – Айда!

Беспрепятственно проникнув в здание, он приблизился к дверям приемного покоя и осторожно заглянул внутрь. Тем, кто находился внутри облицованного кафелем помещения, было не до них. Там, внутри, молодой врач и медсестра средних лет насмерть бились с только что доставленным больным. Больной себя таковым явно не чувствовал, хотя весь приемный покой был забросан кровавыми тряпками и заляпан красными кляксами, что веером разлетались во все стороны от его пьяно мотающейся головы. Только что доставленный пациент буянил, не давая к себе прикасаться, и голосил на всю больницу, обзывая медиков фашистами и обвиняя в преступном намерении разобрать его на донорские органы. На глазах у Совы к врачу и сестре присоединилась санитарка. Весила она добрых восемь пудов; силы были неравны, но пьяный даже не подумал дрогнуть перед лицом такого явного превосходства противника. С криком «За Родину, за Сталина!» он кинулся к дверям, но его схватили, повалили, и сестра что-то вколола ему в плечо прямо сквозь одежду, сделав это четким, резким движением спецназовца, вонзающего нож в сердце вражеского часового. «Не дамся, суки! – драл глотку пьяный. – А-а-а, помогите, режут!!!»

Сова, а за ним и Хмурый проскочили мимо открытой двери, за которой медики в буквальном смысле слова бились за здоровье пациента, и по длинному темному коридору направились в недра большого, запутанного, как лабиринт, построенного в незапамятные времена с истинно имперским размахом здания. Заблудиться они, впрочем, не боялись: когда-то Сова провалялся здесь почти месяц со сложным переломом голени и, поскольку от природы был непоседлив и любознателен, успел досконально изучить все здешние закоулки.

Никого не встретив, они поднялись по пустынной лестнице на второй этаж и очутились в холле с пальмами в кадках, под сенью которых прятались дерматиновые диванчики для посетителей и больных. Дверь отделения интенсивной терапии была двустворчатая, массивная; оснащенная смотровым окошком из прочного армированного стекла, она запиралась на кодовый электронный замок. Бегло осмотрев эти оборонительные укрепления, Хмурый пренебрежительно фыркнул и, растопырив пальцы, одновременно нажал ими четыре кнопки, которые, в отличие от остальных, были заметно потерты. Дверь коротко пиликнула и открылась, впустив напарников в святая святых больницы скорой медицинской помощи – реанимацию.

Они вошли, держа наготове пистолеты с взведенными курками, нервно озираясь и тыча стволами в каждую тень. Обоим было не по себе, поскольку на такое дело они шли впервые. Им было не привыкать убивать и калечить людей, но пустынный и тихий больничный коридор с кафельными стенами ощутимо давил на психику, навевая неприятные ассоциации с триллерами и фильмами ужасов, которые так любил смотреть Хмурый. Наблюдая за происходящим на экране кровопролитием с бутылкой пива в одной руке и сигаретой в другой, Хмурый громко гоготал, но теперь ему почему-то было не до смеха. Они с Совой были бандиты, а не профессиональные киллеры и, не признаваясь в этом друг другу, страстно мечтали только об одном: поскорее управиться с этим гнилым дельцем и разойтись по домам.

Освещенный яркой настольной лампой сестринский пост пустовал, и было очень легко вообразить, что медсестру уволокли какие-нибудь зомби или маньяки – вероятнее всего, людоеды, схарчившие всех обитателей здешнего морга и принявшиеся наконец за живых людей. Впрочем, отсутствие дежурной сестры было напарникам на руку: никто из них не горел желанием брать на душу лишний, да к тому же никем не оплаченный грех.

Перед дверью палаты, в которой лежал клиент, Хмурый взял Сову за рукав, привлекая к себе внимание, и показал ему пистолет, ткнув им в сторону застекленной двери и изобразив отдачу. Сова отрицательно покачал головой и ткнул указательным пальцем под ноги: стой тут. Нерешительность, сквозившая во взгляде напарника, немного приободрила его, заставив выкинуть из головы глупые детские страхи. Что, собственно, такого? Ну больница, ну ночь… Так это же, считай, идеальные условия для работы! Никто не мешает, никаких свидетелей, а что упыри по углам мерещатся, так надо поменьше телевизор смотреть. Что за детский сад, честное слово!

Оставив напарника на стреме, Сова вошел в палату. Коек здесь было две. На одной лежал под капельницей клиент, а на другой, за ширмой, Сова увидел накрытое с головой сероватой казенной простынкой тело. Это зрелище вызвало у него нервное содрогание, снова напомнив сцену из фильма ужасов. Обычно покойники не лежат рядом с живыми, даже если живые отличаются от них только наличием дыхания и пульса. Преодолев неразумное желание потыкать в труп стволом пистолета или, отогнув край простыни, заглянуть в мертвое лицо, Сова попятился к кровати Сиднева. Мертвые не кусаются – так, кажется, говорил одноногий Джон Сильвер. Или то был не он?..

В чем-то Хмурый, несомненно, был прав. Сове и самому хотелось, не мудрствуя лукаво, выстрелить клиенту в висок из пистолета и убраться отсюда подобру-поздорову. Но его ствол, пусть уже слегка морально устаревшая, но по-прежнему мощная и безотказная «беретта», ему нравился, да и обошелся, прямо скажем, недешево. После убийства его придется скинуть, потому что только последний отморозок станет таскать при себе такую улику. Кроме того, Сова не желал идти на поводу у глупых детских страхов и именно потому, что продолжал бояться, решил сделать все, как было задумано – красиво, аккуратно и без крови.

Отлежав месяц в этой самой больнице, он начал считать себя не только знатоком местных порядков, но и лицом, весьма сведущим в медицине, – хоть сейчас надевай белый халат и ступай записываться в медбратья. Осмотрев капельницу, игла которой торчала в вене спящего, он вынул из кармана пузырек с какой-то прозрачной жидкостью. Жидкость представляла собой пятидесятипроцентный раствор чистейшего героина в количестве, способном в два счета укокошить половозрелого слона. Сова переложил пистолет из правой руки в левую и взялся за капельницу. Он обернулся на дверь и увидел через стекло стоящего спиной к палате Хмурого. Все было под контролем; окончательно успокоившись, Сова извлек из капельницы пузырек с лекарством и приготовился проткнуть иглой резиновую пробку того, что был у него в руке вместе с пистолетом.

Если бы Сова видел то, что происходило в это время у него за спиной, с ним, вполне возможно, случился бы инфаркт. Лежавшее за ширмой тело приподнялось, приняв сидячее положение. Простыня соскользнула с него; «покойник» подхватил ее, не дав упасть на пол, и бесшумно встал с кровати.

Но Сова ничего не замечал – он возился с капельницей. Пистолет в левой руке мешал ему, руки дрожали от волнения. Он никак не мог попасть иглой в пробку и едва не уронил драгоценный пузырек на кафельный пол.

– Ничего-ничего, – пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к мирно спящему Сидневу, – потерпи, брателло. Сейчас кайфанешь напоследок, чумовой приход я тебе гарантирую…

В это время восставший из мертвых сосед Сиднева набросил Сове на голову простыню и мгновенно закрутил жгутом ее концы. Получилось что-то вроде мешка, туго затянутая горловина которого располагалась чуть повыше локтей. Не дав Сове опомниться, «покойник» резко рванул его в сторону, раскручивая, как метательный снаряд. Пузырек с героином упал на кровать Сиднева; теряя равновесие, Сова издал невнятный вопль изумления и рефлекторно нажал на спусковой крючок.

«Беретта» в его руке с негромким хлопком выплюнула облачко дыма. Пробив дверное стекло, пуля угодила под лопатку начавшему оборачиваться на шум Хмурому, и тот грудой костей обрушился на пол в коридоре. Продолжая управляемое держащимся за свернутые жгутом концы простыни человеком стремительное движение по окружности, Сова окончательно потерял равновесие, выронил пистолет и со страшной силой врезался головой в стену. Пока он падал, его сильно ударили по шее под правым ухом, но он этого уже не почувствовал.

– Вот теперь можно будить доктора и вызывать милицию, – сказал «покойник» прибежавшей на шум перепуганной медсестре. – Да, и поправьте больному капельницу. Только пузырьки не перепутайте, тот, что на кровати, надо бы сдать на анализ…

В отделении поднялась суета, в коридоре замелькали белые халаты и зеленые балахоны хирургов. Судорожно всхлипывающая дежурная сестра трясущимися руками приводила в порядок капельницу; санитары погрузили на каталку и увезли в операционную Хмурого, а на их место сейчас же явилась другая пара, которая занялась лежащим без сознания с простыней на голове Совой.

Воспользовавшись этой суматохой, Юрий Якушев боком выскользнул из палаты и, никем не остановленный, покинул больницу через приемное отделение, где толстая санитарка, сердито ворча, оттирала шваброй испачканный кровью пол.

Его разбудил звонок в дверь. Юрий открыл глаза и понял, что безбожно заспался: в окно сплошным потоком вливался солнечный свет – уже не утренний, а дневной. Снаружи громко ссорились воробьи, со двора доносились крики детворы, в отдалении ворчал дизельный двигатель, подвывала гидравлика и глухо лязгали опорожняемые в железную утробу мусоровоза мусорные контейнеры. Часы на тумбочке показывали две минуты двенадцатого.

Такие поздние пробуждения случались у него крайне редко и обычно служили предпосылкой для дурного настроения на добрую половину дня, но сейчас Юрий чувствовал себя просто превосходно. Он не сразу понял, в чем тут соль, а потом вспомнил свои ночные приключения, и все стало ясно. Вчера – вернее, уже сегодня – ему повезло без особых усилий и жертв управиться с довольно трудным и неприятным дельцем, спасти хорошего человека и обеспечить приличный срок лишения свободы негодяю. Так что он имел полное, законное право хорошенько выспаться и чувствовать себя если не героем, то хотя бы просто человеком, не зря прожившим день.

Звонок в дверь повторился и был гораздо более продолжительным и настойчивым, чем первый. «Сиднева, – подумал Юрий, натягивая штаны и футболку. – Не усидела у подруги, явилась лично выразить благодарность. Ох уж эти бабы! Хоть кол на голове теши, все равно все делают по-своему. Сказано же было: сидеть тихо и ждать звонка. А она – вот она…»

Уже в прихожей ему пришло в голову, что это может быть вовсе не Марина, а кто-нибудь присланный Парамоновым для окончательного сведения счетов. Происшествие в больнице ясно дало понять, что этот слизняк в борьбе за свои финансовые интересы не остановится ни перед чем, а то, что его люди потерпели неудачу, вовсе не означало, что сам Виктор Тарасович сейчас сидит в кабинете следователя и, высунув от усердия язык, пишет чистосердечное признание.

Несмотря на это, Юрию почему-то не верилось, что в дверь звонит подосланный Парамоновым убийца. Здравый смысл восставал против такого предположения, интуиция тоже помалкивала, но на всякий случай Якушев не стал смотреть в глазок, а, став так, чтобы не задело выстрелом сквозь дверь, спросил:

– Кто?

– Соседка снизу, – послышался из-за двери сердитый женский голос. – Откройте, вы меня заливаете!

– Что за бред, – пробормотал Юрий и все-таки посмотрел в глазок.

За дверью стояла немолодая тетка в пестром халате, действительно проживавшая этажом ниже. Юрий отпер замок, повернул дверную ручку, и дверь неожиданно распахнулась сама, да так энергично, что едва не сбила его с ног.

В прихожую, топоча сапогами, хлынули люди в сером милицейском камуфляже, легких бронежилетах и черных спецназовских масках. Юрия сразу ударили по лицу прикладом, сбили с ног и некоторое время сосредоточенно избивали. Он не сопротивлялся, а просто терпел, свернувшись калачиком на забрызганном кровью полу и прикрыв скрещенными руками голову, в которой роились нелепые догадки по поводу причин происходящего.

Потом его перестали бить, заломили руки за спину и защелкнули на запястьях вороненые браслеты наручников. Двое омоновцев подняли его с пола, проволокли в гостиную, бросили в кресло у окна и отступили.

– Пока свободны, – сказал, входя в комнату, невысокий коренастый тип с бледной невыразительной физиономией, почему-то вызвавшей у Юрия ассоциацию с миской прокисшего творога. Он был в штатском, но под расстегнутой спортивной курточкой без труда угадывалась наплечная кобура. – Ну что, – обратился он к Юрию, – попался, который кусался?

Якушев предпочел промолчать, поскольку вопрос был явно риторический. В комнату заглянул еще один опер в штатском – длинный, костлявый, черный, как грач, со смуглой носатой физиономией, к которой будто прикипело насмешливое, ироническое выражение.

– В спальне чисто, Гена, – сообщил он собеседнику Якушева.

– На кухне тоже ничего, – добавил, выглядывая из-за его плеча, молодой белобрысый паренек с фигурой завсегдатая тренажерного зала.

– Посмотрите здесь, – распорядился кисломордый Гена. – Да хорошенько смотрите! Понятых пригласили?

– За дверью дожидаются, – доложил молодой.

– Пусть подождут. Приступайте. – Кисломордый снова повернулся к Юрию: – Потолкуем?

– Непременно, – кивнул Юрий, усаживаясь так, чтобы наручники не так сильно резали запястья. – Для начала объясните, на каком основании происходит этот погром.

– На основании ордера, выданного прокурором города Москвы, – сообщил опер, явно бывший тут за старшего. Он расстегнул дерматиновую папку и, вынув оттуда, показал Юрию какую-то бумагу, при ближайшем рассмотрении и впрямь оказавшуюся ордером на задержание и обыск – так, во всяком случае, там было написано, хотя Юрий плохо представлял себе, как должен выглядеть настоящий ордер. – Майор Молоканов, уголовный розыск, – представился кисломордый, и вместо ордера перед носом у Юрия на мгновение возникло служебное удостоверение, сомнительно украшенное фотографией владельца. – Хочу сразу предупредить, Якушев: дело твое труба. Врать не стану, помощь следствию в твоем случае вряд ли может как-то повлиять на приговор. Могу обещать одно: если расколешься сразу, я постараюсь обеспечить тебе сносные условия существования в СИЗО. До суда, по крайней мере, доживешь, а остальное уже от меня не зависит. Чалиться будешь в крытой, особого режима, а там свои порядки…

Молодой опер поднял сиденье дивана и начал по одной выбрасывать оттуда припасенные на случай приезда каких-нибудь гостей постельные принадлежности. Чернявый методично опустошал книжные полки – снимал оттуда книги, пролистывал и небрежно ронял на пол. Добравшись до стоявшей на виду старой деревянной шкатулки, он заглянул под крышку, вынул оттуда отложенную на хозяйственные нужды наличность, сложил деньги пополам и непринужденно сунул в задний карман джинсов.

– У меня еще есть кредитная карточка, – сообщил ему Юрий, – там денег немного больше. ПИН-код назвать?

– Поговори у меня, – не прерывая своего занятия, иронически ухмыльнулся чернявый. – Не спеши, еще все скажешь – и ПИН-код, и все остальное…

Молодой отодвинул диван от стены и начал простукивать фанерный задник спинки.

– Инструменты где? – спросил он.

– В сортире, – сказал Юрий, – на полке за унитазом.

Молодой вышел, озабоченно оглядываясь на диван с видом мастера на все руки, столкнувшегося с относительно сложной задачкой. Стало слышно, как он возится в туалете, бренча железками и что-то роняя. Майор Молоканов что-то писал, примостившись на краю стола. Чернявый закончил с книжными полками и теперь выставлял из серванта немногочисленную посуду. Стопка тарелок из сохраненного Юрием на память о родителях сервиза выскользнула из его рук и разлетелась по комнате веером фаянсовых осколков. Молодой вернулся с отверткой, стамеской и молотком и принялся азартно отдирать фанеру от спинки дивана.

– Свои миллионы я храню в банке, – проинформировал гостей слегка шокированный масштабами производимых ими разрушений Якушев. – Что ищете-то, славяне? Может, я помогу?

– Винтовку, – не прекращая писать, сообщил Молоканов. – И еще – какое-нибудь рубящее оружие.

– Наподобие саперной лопатки, – подсказал из недр серванта чернявый. – Я слышал, в учебнике для спецназа ГРУ целых две главы посвящено тому, как управляться с этим инструментом. Говорят, во время беспорядков в Баку твои коллеги покрошили саперными лопатками не меньше полусотни человек…

– Зарубить человека саперной лопаткой может любой дурак, – заметил Юрий. – Особенно если это лопатка спецназовца. Они делаются из титана и не тупятся, даже когда ими рубят гвозди.

– Видишь, какой ты грамотный, – похвалил Молоканов. – Молодец, хорошо держишься. Так где?..

– Чего нет, того нет, – сказал Якушев.

– А винтовка? Винтовка ведь есть!

– Впервые слышу, – заявил Юрий. Разговор о винтовке ему не нравился, и он мимоходом порадовался тому, что не поленился убрать из дома подарок Магомеда Расулова. И ведь как вовремя! Тут имело место явное недоразумение, но лежащая в шкафу винтовка могла его сильно усугубить.

Вообще, ситуация казалась ему не только до крайности неприятной, но и очень-очень странной. Омоновцы в полной боевой выкладке, выписанные по всем правилам ордера, прозвучавшее явно неспроста, служащее признаком хорошей информированности упоминание о спецназе ГРУ – все это говорило о том, что появление в его квартире группы захвата не было ни случайностью, ни результатом ошибки. Они заранее знали, с кем придется иметь дело, знали, что при определенных условиях Юрий может быть очень опасен, и неплохо подготовились к встрече. И еще они знали о винтовке, что вообще не лезло ни в какие ворота. Или им просто посчастливилось попасть пальцем в небо?

– Лопатки нет, – сказал майор. – Сабли нет, о винтовке ты впервые слышишь… А головы, как я понимаю, в квартире искать бесполезно. Их ты хранишь где-то в другом месте, иначе тут было бы не продохнуть от вони. Или пришлось бы заставить всю квартиру банками со спиртом – голов-то много!

– Каких еще голов? – слегка опешил Юрий. У него зародилось подозрение, что к нему в дом ворвалась банда беглых сумасшедших, ограбивших кладовую реквизита «Мосфильма».

– Голов твоих жертв. Человеческих голов, Зулус! Или эта кличка тебе не нравится? Может, ты придумал для себя какую-то другую? Так не стесняйся, скажи! Хотя Зулус, по-моему, тебе вполне подходит.

– С ума сойти, – упавшим голосом произнес Юрий.

Он вспомнил радиопередачу, которую имел сомнительное удовольствие прослушать не далее как вчера. Тогда сообщение о маньяке, коллекционирующем головы своих жертв, показалось ему чьей-то неумной шуткой. Но теперь его повторил сотрудник уголовного розыска, и тон у него был отнюдь не шутливый. Похоже было на то, что маньяк все-таки существует. Но при чем тут Юрий Якушев?

– Братцы, а при чем тут я? – спросил он.

– Твои братцы в овраге лошадь доедают, – ответил Молоканов. – Ты кем себя возомнил – Господом Богом? Мне отмщение, и аз воздам…

Молодой оперативник с треском отодрал заднюю стенку дивана и заглянул вовнутрь, где, по твердому убеждению Юрия, не было и не могло быть ничего, кроме пружин.

– Чисто, – сказал он.

– Как и следовало ожидать, – кивнул майор. – Он что, по-твоему, каждый раз, идя на дело, ломает собственный диван? А потом чинит? Делом займись, Щеглов, хватит дурака валять!

– И кого же я убил? – спросил Юрий.

– Вопросы здесь задаю я, – напомнил Молоканов. – Но, чтобы разговор завязался, так и быть, отвечу: многих. Сколько и кого именно, я думаю, ты нам со временем расскажешь. Ловкий ты тип, Якушев! Почти два года мы за тобой гонялись и поймать не могли. И еще долго бы, наверное, ловили, если б ты на Парамонове не прокололся. Не надо было выходить из себя, не стоило при всех угрожать: убью, мол, голову оторву и собакам брошу… Нет, не спорю, с определенной точки зрения это даже похвально: мужик сказал – мужик сделал. Но угрожать все-таки не стоило. Да и прибираться на месте преступления надо тщательнее. Что ж это ты – окно прострелено, пуля в диване застряла… Непорядок! То есть спасибо, конечно, а то мы все понять не могли: как это наш маньяк людям головы отхватывает, а вокруг никаких следов борьбы? Ни признаков отравления, ни синяков, ни ранений, просто голова куда-то пропала… А ларчик-то просто открывался! Подстрелил издалека, как куропатку, спокойно вошел, оттяпал башку и унес вместе с пулей…

«Вот невезуха, – вполуха слушая майора, подумал Юрий. – Парамонову, конечно, поделом, но до чего же все это не вовремя! Черт меня дернул ему угрожать! И вообще, черт меня дернул ввязаться в эту историю. Воистину, добрые дела наказуемы! Жалко, никто не предупредил, что за них можно схлопотать пожизненный срок с отбыванием наказания где-нибудь на острове Огненном, в спецтюрьме для приговоренных к смертной казни…»

– Погодите, – сказал он. – Да, я ему угрожал, это многие слышали, в том числе и полковник милиции Басалыгин. Но ведь, когда мы расстались, он был жив и здоров! От него я поехал прямо домой, зашел в супермаркет, в кафе, на заправку, там наверняка найдется кто-нибудь, кто меня вспомнит, да и камер везде понатыкано, так что проверить мои слова не составит никакого труда. Потом я говорил с соседкой, потом отвез ее к подруге, потом… гм… поехал в больницу к ее мужу…

– Ну и что? – перебил его Молоканов. – А из больницы поехал убивать Парамонова. Смерть наступила ночью, ориентировочно в период с двадцати до трех часов утра…

– Ничего себе разбежка! – сказал Юрий.

– Установить точное время смерти удается не всегда, – наставительным тоном сообщил чернявый опер, который в это время безуспешно пытался просунуть голову в узкую щель между сервантом и стеной. – Тем более когда на дворе тепло. Вообще, погода сильно влияет на точность данных судебно-медицинской экспертизы.

– Ты закончил? – хмуро-неприязненным тоном осведомился Молоканов. – В данном случае это не имеет большого значения, – сообщил он Юрию. – У тебя был мотив, свидетелей вашей ссоры хоть отбавляй, а навыки у тебя, бывшего спецназовца, самые подходящие для такого дела. Так что нам остается только все оформить надлежащим образом, найти с твоей помощью орудия преступления и головы жертв, и пойдешь ты у нас по этапу как миленький.

– Ничего не выйдет, – обрадовал гостей Якушев. – У меня алиби, ребята.

– Разберемся, – пообещал майор и, повернувшись в сторону прихожей, позвал: – Прапорщик, пакуйте!

– Докладывай, Геннадий Михайлович, – сказал полковник Басалыгин, глядя в стол и вертя в руках шариковую ручку. – Какие будут соображения?

Вид у него был даже более хмурый, чем у Молоканова, который постоянно выглядел как человек, питающийся одними лимонами. Майор хорошо знал, в чем причина плохого настроения начальства, и тихо злорадствовал по этому поводу. Басалыгина он терпеть не мог, и эта неприязнь была взаимной. К сожалению, в данный момент обстоятельства вынуждали его поднести господину полковнику нежданный дорогой подарок. Ничего, решил Молоканов, еще сочтемся. Земля круглая, жизнь длинная… Ты у меня еще попляшешь, слоняра ископаемая!

– Соображение у меня только одно, самое простое, – сказал он со своеобычной кислой миной. – Мы опять сели в лужу. Ваш приятель… виноват, подозреваемый Якушев, скорее всего, ни в чем не виновен. Ну, кроме разве что незаконного хранения оружия и проникновения в отделение интенсивной терапии больницы скорой помощи, так это все не по нашей части, мы – убойный отдел, а там обошлось без трупов. Если позволите, я доложу по порядку.

– Не помешало бы, – сказал Мамонт.

Теперь он смотрел на майора со смесью удивления и настороженности – никак не мог взять в толк, с чего это вдруг Гена Молоканов, скотина этакая, отказался от прекрасной возможности прославиться, а заодно подложить ему здоровенную свинью, повесив все дела неуловимого Зулуса на его, полковника Басалыгина, хорошего знакомого.

«Сейчас я тебе объясню, зараза», – подумал Молоканов и принялся объяснять – как и обещал, по порядку, в хронологической последовательности.

– Вчера около двух часов ночи, – начал он, – в реанимационное отделение больницы скорой помощи проникли некто Савельев, по кличке Сова, и Громов, по кличке Хмурый. Проникновение было совершено с целью покушения на жизнь пациента упомянутого отделения Евгения Сиднева. Будучи взятыми с поличным, подозреваемые показали, что убить Сиднева им поручил директор компании, в которой оба числятся охранниками, Виктор Тарасович Парамонов. Ранее по его же поручению группа охранников компании, в состав которой входили задержанные, подвергла Сиднева избиению, в результате чего потерпевший и оказался в больнице. Около шести утра на дом к Парамонову выехала оперативная группа, которая обнаружила в квартире его обезглавленный труп. Судя по почерку, убийство совершил Зулус. Орудие преступления, как обычно, не найдено, но нам удалось обнаружить улику: пулевое отверстие в стекле и засевшую в спинке дивана пулю. Пуля винтовочная, калибра 7,62 – предположительно от снайперской винтовки системы Драгунова.

Басалыгин слегка приподнял бровь, но промолчал.

– Это позволило наконец понять, каким образом Зулус отсекает своим жертвам головы без продолжительной борьбы, – продолжал Молоканов. – Просто он – отличный стрелок, настоящий снайпер. Убивает жертву издалека, выстрелом в голову, а потом приходит и забирает свой трофей. Это, в свою очередь, позволило предположить, что он в свое время прошел специальную подготовку. После опроса свидетелей в офисе компании стало известно о ссоре, имевшей место между убитым Парамоновым и Юрием Якушевым. Вы, товарищ полковник, лично присутствовали при том, как Якушев угрожал Парамонову, причем обещал именно оторвать ему голову, что впоследствии и было сделано. Вы же, Павел Макарович, сообщили, что Якушев служил в спецназе ГРУ и, по его собственным словам, владеет снайперской винтовкой, которую просил помочь зарегистрировать…

Сидевший напротив него за столом для совещаний капитан Арсеньев сделал губами удивленное «о!», а белобрысый старлей Щеглов захлопал своими телячьими гляделками, переводя взгляд с майора на полковника и обратно.

– Таким образом, было установлено, что Якушев имел и мотив, и возможность совершить убийство Парамонова. Алиби, на которое он ссылался, хоть и было подтверждено показаниями свидетелей, является лишь частичным, поскольку после событий в больнице он еще имел возможность добраться до дома Парамонова и убить его, уложившись при этом в обозначенные экспертизой временные рамки. А характерный почерк прямо указывал на то, что убийца Парамонова и есть Зулус. В пользу этой версии говорил как выбор жертв, так и то, как долго Зулус обходил все наши ловушки. Это заставляло предположить, что он своевременно получает информацию о готовящихся оперативных мероприятиях по его задержанию, а знакомство Якушева с вами, товарищ полковник, прямо указывало на вас как на источник этой информации – возможно и даже скорее всего, невольный, но все же…

– М-да, – сказал Басалыгин. – Ну-ну, и что дальше? Пока все получается довольно гладко. Полковник милиции Басалыгин сливает информацию об избежавших справедливого наказания преступниках чокнутому отставному спецназовцу, а тот вершит суд и расправу. Полковника можно с чистой совестью гнать из органов и возбуждать против него уголовное дело, маньяка – на пожизненное… Не понимаю, что тебя не устраивает.

– Слишком уж все это гладко, Павел Макарович, – сказал Молоканов. – Во-первых, ссора и угрозы в адрес Парамонова говорят о том, что убийство было совершено спонтанно, а это для Зулуса несвойственно. А если он действовал обдуманно, по тщательно разработанному плану, зачем было себя выдавать, принародно обещая оторвать Парамонову голову? Тут высказывалось мнение, – он хмуро покосился на Щеглова, – что Якушев сделал это нарочно, чтобы отвести от себя подозрение. Ну, дескать, серийный убийца никогда бы так не поступил: сначала угрожал человеку на глазах у множества свидетелей, потом убил, а потом спокойно отправился домой, лег спать и спал до прибытия группы захвата… Но такая маскировка была ни к чему, его и так никто ни в чем не подозревал, мы даже не знали об его существовании, а для вас, товарищ полковник, он был просто старым знакомым, боевым товарищем, не имеющим никакого отношения к сфере ваших профессиональных интересов. Далее, обыск на квартире Якушева оказался безрезультатным, а от дачи признательных показаний подозреваемый отказался. Никаких доказательств его причастности к убийству Парамонова, не говоря уже обо всех остальных, нам обнаружить не удалось – по крайней мере, пока. Более того, когда я во время допроса предъявил подозреваемому найденную на месте преступления пулю, он с явным и, по-моему, неподдельным облегчением заявил, что хочет добровольно сдать винтовку. Винтовка была обнаружена в указанном им месте, а именно в камере хранения ручной клади Белорусского вокзала. Это скорострельная компактная модель производства США, под стандартный патрон натовского образца калибра ноль целых двадцать две сотых дюйма…

Старший лейтенант Шульгин достал мобильный телефон, немного поиграл клавишами, производя вычисления на встроенном калькуляторе, и объявил:

– Пять и шестьдесят пять сотых миллиметра.

– А у нас семь и шестьдесят две, – напомнил Молоканов. – Даже не пять сорок пять, как в «калаше», а именно шестьдесят пять! Такими М16 заряжают… Заключение экспертизы еще не получено, но после первичного осмотра наш баллистик склоняется к мнению, что если из принадлежащей Якушеву винтовки когда-нибудь и стреляли, так разве что во время заводских испытаний. Получается, что у нас ни улик, ни доказательств, и что-то непохоже, что до истечения срока задержания без предъявления обвинения Якушев передумает и начнет давать признательные показания, – не такой он человек, одно слово – спецназовец. Да и никакой он не Зулус, если хотите знать мое личное мнение.

– Согласен, – помолчав, сказал Басалыгин. Лицо у него заметно прояснилось, и Молоканов, которому захотелось от него отвернуться, чтобы не показаться невежливым, просто расфокусировал взгляд, из-за чего лицо полковника превратилось в расплывчатое, лишенное выражения бледное пятно. – Мое мнение по этому вопросу полностью совпадает с твоим, я сразу усомнился в том, что это мог сделать именно Якушев. Как ты верно подметил, не такой он человек. Хотя подозрение с него снимать рано – все-таки, как ни крути, а подготовку он прошел отменную и снайпером всегда был, что называется, от бога, из тех, что мухе на лету в глаз попадают. Но предъявить ему нечего, а значит, надо отпускать. Скрывать не стану, меня это радует, но, к сожалению, ни на шаг не приближает нас к настоящему Зулусу.

– А вот товарищ следователь считает, что Зулус из наших, из сотрудников органов, – сказал Молоканов.

– Это который следователь – Терентьев, что ли? – уточнил Арсеньев, иронично кривя рот.

– Он самый, – кивнул майор. – Так мне давеча и сказал: возможно, говорит, Зулус сидит с тобой в одном кабинете. А может, говорит, это ты и есть.

Щеглов засмеялся, но смешался и замолчал под холодными, неодобрительными взглядами старших коллег.

– Чего он нанюхался, этот Терентьев? – снова угрюмо набычился полковник.

– А что? – Молоканов пожал плечами и неприятно улыбнулся. – Действительно, на все наши оперативные мероприятия Зулус плюет с высокого дерева. Работает чисто, следов не оставляет, все проходящие по делу свидетели – это просто знакомые и родственники жертв, да еще те, кому не повезло обнаружить тела. От таких свидетельских показаний толку никакого, а других у нас нет. Зулус – профессионал, он либо спецназовец, как этот Якушев, либо сотрудник какой-то другой силовой структуры – скорее всего, милиции или прокуратуры, потому что, повторяю, он хорошо осведомлен о наших действиях. И выбор жертв говорит о том же. Все убитые проходили по уголовным делам, причем некоторые из них – наши клиенты. За примером далеко ходить не надо, возьмем хоть того же Парамонова.

– Парамонова… – полковник нахмурился пуще прежнего и тяжело вздохнул. – То-то, что Парамонова! Если бы кое-кто не помог Парамонову уйти от наказания в позапрошлом году, он бы сейчас был жив и здоров.

– А кому это надо – чтобы Парамонов был жив и здоров? – вставил реплику с места Арсеньев. – Я лично считаю, что туда ему и дорога. Как таких земля носит, ума не приложу! Все эти Парамоновы, Журбины и прочая сволочь должны не сидеть, а лежать! На глубине двух метров, и сверху камень потяжелее, чтоб уже не встал…

– Заткнись, идиот, – сказал ему Молоканов. – Все устали, у всех нервы ни к черту. Но если все начнут биться в истерике, что получится? Дурдом, и больше ничего!

Арсеньев бросил на него сердитый взгляд исподлобья, но возвращаться к старому спору не стал, тем более в кабинете начальника, под пристальным взглядом терпеливо дожидающегося окончания перепалки полковника Басалыгина. Старлей Щеглов по-прежнему глупо хлопал глазами. Вид у него был огорченный, как у ребенка, при котором впервые поссорились любимые родители. Он работал в отделе всего год, своим парнем его признали совсем недавно, и он страшно гордился свежеприобретенным статусом полноправного члена стаи. Предположение, что один из его коллег может оказаться серийным убийцей, ему казалось полным бредом, не заслуживающим даже теоретического рассмотрения, а участившиеся в последнее время злобные перебранки между Арсеньевым и Молокановым пугали, поскольку ставили под угрозу привычное положение вещей, которое его, старлея Щеглова, целиком и полностью устраивало. Он был глупец, но исполнительный, и майор Молоканов имел на него определенные виды.

– Подытожим, – выдержав продолжительную паузу, сказал Басалыгин. – Продвижения вперед не наблюдается, поиски Зулуса находятся там же, где и два года назад, то есть на нулевой отметке. Приходится признать, что версия о принадлежности Зулуса к правоохранительной системе имеет полное право на существование, а предположение, что Зулус получает информацию через кого-то из нас, а возможно, и является одним из нас, выглядит вполне резонным – ну, или, по крайней мере, допустимым. В связи с этим предлагаю следующее. Каждый из вас лично, отдельно от всех остальных, изложит свои соображения в письменном виде, набросает черновик плана оперативных мероприятий и предоставит мне его… ну, скажем, завтра, к десяти ноль-ноль.

– Виноват, Павел Макарович, – сказал Молоканов. – Извиняюсь, конечно, но это имеет смысл только в том случае, если Зулус – не вы.

– Года мои не те в охотника за черепами играть, – проворчал Басалыгин. – Я-то знаю, что это не я. Вы, конечно, этого знать не можете, и какое-то время вам придется с этим жить. Каждый из нас может снять с себя подозрение одним-единственным способом – поймав Зулуса. Все, хватит переливать из пустого в порожнее, марш по местам. И думать!

В кабинете оперативников Арсеньев уселся за свой стол под красочным плакатом с изображением сурового милиционера в фуражке с орлом и надписью: «Отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка!», бесцельно подвигал ящиками, зачем-то заглянул в тумбу и громко провозгласил:

– Ну, дела, ну, дела, такого я не видела! Ты что, Михалыч, белены объелся? На кой ляд ты этого спецназовца выгораживаешь? Такой был подозреваемый – пальчики оближешь! Ведь вылитый же Зулус! Снайпер – раз, ножом и саперной лопаткой владеет как бог – два, своего человека в ментовке имеет – три… Могли одним выстрелом двух зайцев убить: и дело бы закрыли, и Мамонта с глаз долой убрали, чтоб под ногами не путался.

– Улик нет, – напомнил Молоканов, копаясь в сейфе.

– Впервой, что ли? – пожал плечами капитан. – Улики можно было бы организовать. Подумаешь, проблема – улик нет!

– Отдохнуть тебе надо, – сказал Молоканов. Он с лязгом захлопнул сейф и запер дверцу. – Несешь какой-то бред, даже слушать неловко. Спецназовца закрыть – не проблема. А если Зулус опять кому-нибудь башку снесет, тогда что? Тогда этого спеца выпустят, Мамонта вернут на место, и он нам с тобой все припомнит – и Парамонова, и улики, и то, как лихо мы его из органов выперли… Плюнет на все, пойдет к Терентьеву, и вдвоем они от нас мокрого места не оставят. Мы, если хочешь знать, и так на волоске висим. Я, когда в прокуратуре был, видел там парочку наших старых клиентов. Их Терентьев на допрос вызвал. И нарочно, гадина, так подгадал, чтоб я с ними в коридоре столкнулся. Копает он под нас, Дима, серьезно копает, а ты – улики подбросить… Да он нам за такой подарок задницы в кровь расцелует! Так что пусть этот спец пока на воле попасется. А закрыть его мы всегда успеем. Такие дела с бухты-барахты не делаются, тут надо все хорошенько продумать и организовать, чтобы ни он, ни Мамонт с нашего крючка не сорвались. Чтобы любой дурак с первого взгляда понял: да вот же они, сладкая парочка, – маньяк и его пособник! Ату их!

– Ну, что тут у вас, господа офицеры? – спросил, входя в кабинет, задержавшийся в туалете Щеглов. Он вытирал руки мятым носовым платком и, поскольку находился вдалеке от начальства, выглядел вполне довольным жизнью.

«Господа офицеры» переглянулись. Старший лейтенант Вася Щеглов уже с полгода был с ними заодно; он многое знал и явно был не прочь узнать еще больше. Но существовали некоторые вещи – по крайней мере, пока, – о которых в его присутствии говорить не стоило. «Не при детях», – называл это склонный к зубоскальству Арсеньев.

– У нас тут, Василий Андреевич, научный спор, – сказал он, потягиваясь. – Орнитологический. Вот товарищ майор утверждает, что певчая птица может унести в клюве три банки пива, а я говорю, что не может, кишка тонка. Предлагаю поставить эксперимент. Слетай в магазин, Щегол! Вы не возражаете, товарищ майор?

– Наоборот, горячо поддерживаю, – сказал на лету ухвативший немудреную идею Молоканов. – Только не пива, я от него тупею. А Мамонт, хоть и сука, прав: надо хорошенько пошевелить мозгами. Поэтому предлагаю обойтись водочкой. А для чистоты эксперимента добавить к ней закусочки – огурчиков там, помидорчиков, лучку зеленого, колбаски…

– Это вещь, – с видом знатока поддакнул Арсеньев. – Лети, птичка!

– Я мигом, – сказал просиявший Щеглов. – Деньги давайте.

– Оборзел, салага? – спросил Арсеньев, и старший лейтенант испарился, на прощанье издав печальный вздох. – С Терентьевым надо что-то делать, – сказал капитан, когда удаляющиеся шаги старшего лейтенанта стихли за углом гулкого сводчатого коридора. – Что-то мне не улыбается на зону идти. А он, по ходу, к тому и клонит.

– И что ты предлагаешь? – с деланым равнодушием спросил Молоканов. Лицо у него, как обычно, было кислое, непроницаемо хмурое.

– Хочешь, чтобы это сказал я? – Арсеньев саркастически осклабился. – Изволь, от меня не убудет. Валить его надо, другого выхода я не вижу. Кому-то другому на его месте хватило бы отката, а с этим псом мы точно не договоримся. Я его знаю, и ты его знаешь, а самое плохое, что он тоже нас знает как облупленных. Копает-то он, конечно, под Мамонта – думает, наверное, что он у нас за главного, а мы у него на побегушках. Но дела это не меняет. Когда докопается до сути, Мамонту, конечно, мало не покажется, но нам от этого легче не станет.

Молоканов изобразил задумчивость, а может быть, и впрямь задумался, в последний раз взвешивая все «за» и «против».

– Согласен, – сказал он наконец.

– Щеглу поручим? – то ли спросил, то ли предложил Арсеньев.

На этот раз Молоканов не раздумывал, а сразу отрицательно замотал лысеющей головой.

– Втроем пойдем. Щеглу, конечно, пора пройти боевое крещение, но отправлять его одного на такое ответственное дело рановато. Терентьев – жилистый гад, не дай бог, вывернется, достанет ствол… Даже думать неохота, что тогда будет. И ты знаешь, что я сейчас подумал? Надо обставиться под Зулуса.

– Фу, – с гримасой омерзения произнес капитан. – Ну, ты даешь, Гена! Хотя… – Он помолчал, закатив глаза к потолку, шевеля губами и загибая пальцы, как делают некоторые люди, производя в уме какие-то сложные расчеты. – А что, может получиться очень даже недурственно! Выпускаем спецназовца – понятное дело, под давлением гражданина полковника, который решил выручить старого кореша. И тут же – бац! – новая жертва, следователь прокуратуры, который, между прочим, высказывал подозрения в адрес сотрудников нашего отдела. Мамонту эти его подозрения не понравились, вот он и натравил на него своего приятеля-маньяка… А?

– И вот тогда, – подхватил Молоканов, – при повторном обыске мы найдем у спецназовца на квартире какие-нибудь улики. Ну, хотя бы парочку патронов от СВД, для начала этого вполне хватит. Начинаешь соображать, Дмитрий Александрович. Хвалю! Это все еще надо хорошенько продумать – я имею в виду насчет спецназовца и Мамонта. А вот с Терентьевым тянуть не стоит. Он ведь, гнида, без дела не сидит, роет, вынюхивает… Кстати, ты бы поменьше болтал при Мамонте насчет того, какой Зулус из себя правильный, какой он, понимаешь, молодец, что всякую сволочь отстреливает. Мало того, что тебе, капитану милиции, юристу с высшим образованием, такие речи, мягко говоря, не подобают, так еще и ситуация… Я лично не верю, что Зулус из наших. Понимаю, что версия вполне правдоподобная, логичная, но нутро ее не принимает. С души воротит, Дима, блевать тянет, как подумаю, что каждый день с маньяком за руку здороваюсь. Да я бы его в два счета учуял, такое отклонение в карман не спрячешь. Нет, вряд ли он у нас окопался. Но информацию эта сука каким-то образом все-таки получает. Гляди, как бы Мамонт тебя не взял на заметку как сочувствующего идее подмены правосудия самосудом. Даже мне иногда начинает казаться…

Он замолчал, потому что вернулся Щеглов. Магазин, в котором они обычно отоваривались, находился за углом, буквально в двух шагах, даже дорогу переходить не надо, и быстроногий старлей, как и обещал, обернулся мигом. Оперативники задвигались. Арсеньев отработанным до автоматизма движением расстелил на столе газету, служившую заменой скатерти, а Молоканов, снова открыв сейф, извлек оттуда три стакана, поочередно дунул в каждый и торжественно водрузил на стол.

– Слушайте, господа офицеры, – сказал Щеглов, выкладывая на газету содержимое принесенного из магазина пакета, – я сейчас на улице встретил Гаспаряна. Ну, помните этого армянина, у которого шиномонтажка? В прошлом месяце мы к нему ездили, когда он платить отказался…

– Громче кричи, – посоветовал Арсеньев, – а то у Мамонта в кабинете не слышно. Не станет же он, полковник, под дверями в коридоре подслушивать!

– И что Гаспарян? – спросил Молоканов.

– Вчера в прокуратуре был. Говорит, Терентьев вызвал и битый час о нас расспрашивал – что да как и виделись ли после закрытия уголовного дела…

Арсеньев многозначительно посмотрел на Молоканова.

– Ну, а он что? – спросил тот.

– Он ушел в несознанку, – сказал Щеглов, – но просил решить вопрос. Зачем, Вася, он меня на допрос таскает, работать мешает, жить спокойно не дает? – довольно похоже изобразив армянский акцент, передразнил он. – Делать что-то надо, Вася, мамой клянусь! За что я вам деньги плачу, э?..

– А ты?

– А что я? Обещал, что разберемся…

– Вот молодец! – Молоканов неприязненно скривился. – Обещал – разбирайся.

– Не тушуйся, Щегол! – подхватил Арсеньев. – Разобраться со следователем прокуратуры – это же пара пустяков! Скомандуешь ему: «Фу! К ноге!» – он хвост и подожмет…

– А что я должен был сказать? – растерялся старлей.

– Это уже неважно, – с отвращением, будто через силу, процедил Молоканов. – После драки кулаками не машут. Да и потом, все правильно. Ничего хорошего для нас из этой его затеи не выйдет, так что наш ара прав: надо что-то делать. Вопрос – что?

Арсеньев сосредоточенно резал карманным ножиком помидоры, исподтишка косясь на Щеглова. Старший лейтенант не обманул ожидания коллег, раздраженно бухнув:

– Я б этого Терентьева, ей-богу, замочил! Сам не живет и другим не дает!

– Вот смена растет, а, Михалыч? – фыркнул Арсеньев. – И чему их только в школе милиции учат?.. Ну, иди замочи, раз такой умный!

– Садись, Василий, – сказал Молоканов, с треском сворачивая с бутылки алюминиевый колпачок. – Есть разговор, надо кое-что обсудить.

Арсеньев отложил испачканный прозрачным томатным соком нож с приставшими к лезвию желтоватыми зернышками, прошел, неслышно ступая, через кабинет и резко распахнул дверь. Убедившись, что за ней никого нет, капитан без стука прикрыл ее и запер на ключ.

– Разливай, Щегол, – сказал он, возвращаясь к столу. – И – не чокаясь, за упокой.

Секунду или две старлей смотрел на него, изумленно подняв брови и приоткрыв рот, а потом, спохватившись, молча взял со стола бутылку и начал разливать по стаканам аппетитно булькающую водку.

Сорвав с дверного косяка бумажную пломбу, Юрий Якушев отпер замок и вошел в прихожую. Все тело до сих пор ломило после излишне близкого знакомства с башмаками омоновцев и автоматными прикладами, проведенная без сна в допросной камере ночь давала о себе знать шумом в голове и свинцовой тяжестью в веках, которые так и норовили сомкнуться. Юрий буквально засыпал на ходу, как усталая ломовая лошадь, но одного взгляда на то, что творилось в квартире, хватило, чтобы мечта хорошенько выспаться и отдохнуть печально испарилась. Оставленный сыщиками майора Молоканова разгром был виден уже с порога, и Юрий не допускал даже мысли о том, чтобы улечься спать посреди этого чудовищного бардака. Уснуть-то он, положим, уснет, благо ему доводилось ночевать и в гораздо худших условиях, но вот каково будет пробуждение? Это ведь не подвал разбомбленного дома в Грозном и не развороченный прямым попаданием ракетного снаряда окоп, это – его дом, место постоянной дислокации, которое должно содержаться в чистоте и порядке. Так заведено в армии; этот обычай казался Юрию разумным, и он не видел причин его менять. Кроме того, дело, отложенное один раз, можно отложить вторично, и так до бесконечности, пока кавардак и грязь не станут нормой жизни.

Напомнив себе, что к такой жизни он вовсе не стремится, Юрий аккуратно прикрыл за собой дверь и только после этого выругался – вслух, с наслаждением, вложив в витиеватую непечатную фразу всю накопившуюся за последние сутки злость. Он так до конца и не понял, что, собственно, произошло. Похоже, его непричастность к убийству Парамонова была столь очевидна, что даже стремящиеся поскорее закрыть дело менты не смогли закрыть на это глаза. Свою роль, наверное, сыграло и знакомство Юрия с полковником Басалыгиным, который, как с удивлением убедился Якушев, имел сомнительную честь командовать ворвавшейся в его квартиру бандой кретинов.

О Басалыгине он старался не думать, потому что до смерти устал разочаровываться в людях. Очередное разочарование было налицо, но Юрий не собирался его смаковать, заламывая руки и восклицая хотя бы даже и мысленно: «Да как он мог?!»

Вместо этого он приступил к уборке. С порога гостиной вид был еще хуже, чем из прихожей; все это смахивало на Авгиевы конюшни, разрушенные прямым попаданием фугасной бомбы, и было трудно поверить, что даже бригада профессиональных уборщиков сумеет когда-нибудь восстановить здесь какое-то подобие порядка. Но глаза боятся, а руки делают; вооружившись этой пословицей, издревле служащей утешением русскому человеку, Юрий взялся за дело.

Вскоре сонливость прошла, а разогретые движением мышцы почти перестали ныть. Юрий собрал в охапку и отнес в ванную разбросанные по полу и истоптанные сапогами постельные принадлежности, расставил по местам книги, собрал и сложил на место рассыпанные фотографии. Затем настала очередь веника и совка; прибравшись в гостиной, Юрий закрыл ведущую туда дверь и перебазировался в спальню, где ему пришлось начать с водружения на место сброшенного с кровати матраса. Он работал спокойно и методично, без суеты и спешки и старался думать о чем-нибудь приятном. Вот, например, Быкову вернули звание подполковника, и в полученном от него коротеньком письме (длинного-то от него в жизни не дождешься, спасибо, что хотя бы на короткое раскололся, да и то, наверное, жена заставила написать) черным по белому сказано, что в июле, во время очередного отпуска, они с Дарьей намерены провести пару дней в столице по дороге в теплые края. Это будет здорово, и они, все трое, очень постараются провести это время с толком и удовольствием, а главное, не вляпаться в еще одну из тех неприятных историй, по части которых могут считаться настоящими экспертами – опять же, все трое, включая Дашку. Надо будет продумать культурную программу, хотя это, скорее всего, давным-давно сделала мадам Быкова – скучает небось по Москве в своем захолустном гарнизоне… Интересно, как она там ладит с офицерскими женами? Как бы не испортила муженьку карьеру, с ее характером это раз плюнуть…

В комнате гремела включенная на всю катушку музыка. «Сабельки, пулечки, пушечки, выбритые макушечки, цепкие лапы родины да письмецо семье…», – пел своим пробирающим до самых потрохов голосом Александр Кутиков. Пользуясь тем, что за ревом магнитолы никто, даже он сам, не может его слышать, Юрий с энтузиазмом подпевал: «Холмики, крестики, нолики… Где вы теперь, соколики? Где вы теперь, служивые, спите в какой земле?» Это было хорошо – громко, душевно и, что называется, почти в тему, – и Юрий не сразу заметил, что в квартире он уже не один.

Краем глаза уловив позади себя какое-то движение, он рефлекторно замахнулся, приготовившись использовать в качестве оружия швабру, которой оттирал от пола в прихожей засохшие пятна собственной крови. В последний момент он успел остановиться, но и того, что уже было сделано, хватило, чтобы заставить стоящего в проеме открытой входной двери полковника Басалыгина испуганно, тоже явно рефлекторно, прикрыться плоским пластиковым футляром, отдаленно смахивающим на атташе-кейс.

Юрий с подчеркнутой неохотой опустил свое импровизированное оружие и, вынув из кармана тренировочных брюк пульт дистанционного управления, выключил музыку. «Взведен курок, застыл прицел. Кто узнает потом, что ты не хотел?» – пропела магнитола голосом Александра Кутикова и замолчала – как показалось, многозначительно.

– Я милого узнаю по походке, – опуская футляр, сказал Басалыгин. – Спец – он и есть Спец.

– Чем обязан, гражданин начальник? – прохладным тоном осведомился Якушев.

– Фу ты, ну ты, – фыркнул полковник. – Смотрите, какие мы нежные! Я ему его имущество принес, а он губы дует, как тургеневская барышня! – Он пристроил футляр на тумбу для обуви и шлепком ладони припечатал к пластиковой крышке какую-то бумагу. – Вот разрешение, о котором ты просил.

– Зря, – сказал Юрий, опираясь на швабру, как петровский гренадер на кремневое ружье. – Надо было принести «драгуновку», чтоб в следующий раз не вышло прокола. Или ваш Зулус переключился на двадцать второй калибр?

– Да ладно тебе, – миролюбиво пробасил Басалыгин. – Чего взъелся-то? Должен ведь, кажется, понимать! Ведь не просто так тебя повязали, были же причины! Надо же было версию проверить! Разве мог я про тебя молчать, когда такие дела? Работа у меня такая, понимаешь? Служба!

– Да, – сказал Юрий, – это я понимаю. Молчать ты не мог, там и без тебя свидетелей хватало. Промолчал бы – погон лишился, а то и со мной за компанию сел. А тебе это надо? Да, твоя правда, иначе ты не мог. Ментами не рождаются. Но, когда ими становятся, это уже навсегда.

– Представь себе, – прикрывая за собой дверь, сердито сказал полковник. – В нас нынче только ленивый не плюет. А как припечет, все почему-то к нам, ментам поганым, за помощью бегут: ах, спасите, ограбили!

– Я бы не побежал, – сообщил Юрий.

– Да в этом-то вся и соль! – с горячностью произнес Басалыгин. – Тот, за кем мы охотимся, тоже предпочитает обходиться без нас. Выискивает тех, кому удалось натянуть нос закону, и исправляет ошибки, допущенные родным российским правосудием. Ни черта не боится, никому не верит, действует явно в одиночку и притом весьма профессионально…

– Ну да, – согласился Юрий, – портрет и впрямь будто с меня писан. Особенно отрезанные головы, которые я где-то прячу. Или это твои орлы для пущего страху приплели?

– Да нет, – вздохнул Павел Макарович, – почему же «для страху»? Именно так и обстоит дело: стреляет из СВД, а потом отрезает у мертвеца голову и куда-то уносит. И, судя по тому, что ни одну до сих пор не нашли даже случайно, не бросает собакам, как ты Парамонову грозился, а вот именно где-то прячет. И прячет хорошо, надежно.

– Не мой стиль, – сухо отрезал Якушев. – Сроду я над покойниками не издевался. Убить – это сколько угодно. Как ты говоришь, работа такая. Но голову резать – где смысл? Мертвому от этого ни жарко ни холодно, а мне она на что – на сервант поставить?

– Для устрашения, – предложил свой вариант полковник. – Чтобы всякий, кому вздумается слабых обижать, трижды подумал, охота ли ему во цвете лет без головы в закрытом гробу с родней прощаться. Это во-первых. А во-вторых – поди знай, что тебе, демобилизованному душегубу, в голову взбредет? Про афганский синдром слыхал? Так чеченский синдром ничем от него не отличается, это я по себе знаю. После контузии со мной полгода такое творилось, что… Короче, не знаю даже, как меня из органов не выперли и в психушке до конца дней не закрыли. Такого, бывало, натворишь, что волосы дыбом становятся. А когда тебе назавтра про твои художества рассказывают, ни единому слову не веришь: кто – я?! Да бросьте, быть этого не может. Не мой стиль, как ты выразился. Хорошо, что никого не убил и не покалечил. А ты говоришь – стиль…

– А сейчас полегчало? – без тени сочувствия осведомился Якушев. Он уже чувствовал, что начинает отходить, и из последних сил выдерживал неприязненный, почти враждебный тон: как бы то ни было, полковника следовало слегка проучить.

– Не до конца, – признался Басалыгин. – Вот прикончим эту штуку, тогда, глядишь, и отпустит.

С этими словами он отвел в сторону полу кителя, которая была чем-то заметно оттопырена, и извлек из кармана форменных брюк «эту штуку», на поверку оказавшуюся бутылкой дорогой водки.

– Жалко, что галифе упразднили, – сообщил он, аккуратно водружая бутылку поверх футляра с винтовкой. – Очень было удобно в них пузырь прятать!

– Потому и упразднили, – сказал Юрий. – Вы, оборотни в погонах, и без галифе хороши.

Прислонив к стене швабру, он отставил в сторону бутылку, открыл, щелкнув замочками, футляр и стал придирчиво изучать разложенное по бархатным гнездышкам содержимое.

– Ты еще патроны в обойме пересчитай, – обиженно посоветовал Басалыгин.

– И пересчитаю! С твоими орлами зевать не приходится. Всю наличность, какая в доме была, прямо у меня на глазах зашхерили.

– Это который? – мигом помрачнев, причем уже непритворно, нахмурился полковник.

– Да ладно, чего уж теперь!.. И я не обеднею, и ему краденое впрок не пойдет.

– Не скажи, – проворчал Басалыгин. – У этих проходимцев глотки широкие. Я даже не знаю, что туда надо затолкать, чтоб застряло.

– Твои подчиненные, – заметил Юрий. Он взял в руки обойму, но решил сжалиться над собеседником, положил ее на место и закрыл футляр. – Каков поп, таков и приход.

– Многие так думают, – не приняв шутки, грустно кивнул тяжелой головой полковник. – Да так оно, наверное, и есть. Если допустил, чтоб они у меня под носом сбились в настоящую банду, значит, грош мне цена. Зря я тогда на Кавказ поехать согласился. Они за это время да еще потом, пока я от контузии отходил, совсем от рук отбились. И ведь что самое обидное: все про них знаю, они даже особенно-то и не прячутся, а доказать ничего не могу! Одно слово – юристы, цвет уголовного розыска, оперативники от Бога… Но заявление ты все-таки напиши. Деньги вернем, и эту гниду я все-таки прищучу… Небось чернявый такой, длинный, да?

Юрий уклончиво пожал плечами.

– Арсеньев, – с уверенностью сказал полковник. – До того жадный, просто жуть! Это уже какая-то клептомания, честное слово. Поймаю за руку – вышибу из органов с треском, и с превеликим удовольствием! Правда, и жалко тоже, оперативник-то хороший, опытный, где я другого такого возьму?

– Не буду я ничего писать, – сказал Юрий. – Целуйся со своим оперативником. Только предупреди: еще раз мне попадется, я ему устрою свидание с Зулусом! Даже винтовки не понадобится, голыми руками голову оторву!

– И собакам брошу, – подсказал полковник. – Где-то я это уже слышал. Где, не напомнишь? Слушай, – резко меняя тему, возмутился он, – ты долго меня в прихожей будешь держать? Маринуешь, как в приемной у министра, а водка греется!

– Можешь посидеть в гостиной, – предложил Юрий. – За часок, думаю, управлюсь. Не нравится – скатертью дорога, но я в этом бардаке пьянствовать не собираюсь. Завтра проснешься с похмелья, а кругом все вверх ногами, будто Мамай прошел.

– За часок? – Треща рассыхающимся паркетом, Басалыгин подошел к дверям кухни, заглянул туда и молвил: – М-да, культура следственно-разыскных мероприятий у нас на высоте… Ну, скажи спасибо, что пол не вскрыли и обои со стен не ободрали. Домушники, когда заначку хозяйскую ищут, бывает, даже плитку кафельную сбивают.

– Хорошее сравнение, – сдержанно заметил Якушев. – Не в бровь, а в глаз.

– Не цепляйся к словам, – рассеянно ответил Басалыгин. Приоткрыв дверь, он заглянул в гостиную и некоторое время разглядывал висящие крест-накрест на стене рапиру и шпагу. – Муляжи?

– Спортивные снаряды, – сказал Юрий. – Гарантированно непригодны для смертоубийства. Хотя несчастные случаи, конечно, бывали.

– Ты что, фехтованием занимался?

– Было дело по молодости, еще до армии.

– Хорошо, что не на мечах, – сказал Басалыгин, притворяя дверь. – Висел бы у тебя на стенке меч – Молоканов бы с тебя живого не слез.

– Милое дело – расхаживать по городу с мечом в одной руке и отрубленной головой в другой, – иронически заметил Юрий.

– А машина на что? – резонно возразил полковник. Он протяжно вздохнул и стал снимать китель. – Час – это долго, – ответил он на удивленный взгляд Якушева. – Мой грех – мой и ответ. Давай обеспечивай фронт работ. Так и быть, окажу посильное содействие.

Якушев с удовольствием вручил ему швабру, отступил на шаг и, окинув удовлетворенным взглядом получившуюся композицию, сказал:

– Постой так немного, я только фотоаппарат возьму. А то потом никто не поверит, что полковник МУРа у меня дома полы драил, как последний салага…

Вдвоем они управились вдвое быстрее. Через час водки в бутылке оставалось всего на пару глотков; еще через двадцать минут была вскрыта вторая бутылка, и вскоре соседи Юрия Якушева могли насладиться доносящимся из его квартиры дуэтом мужских голосов, которые немелодично, но усердно и с большим чувством вразнобой выводили: «Черный ворон, что ты вьешься…»

Когда зазвонил телефон, Михаил Васильевич Терентьев стоял в мокром фартуке около кухонной раковины и, сноровисто орудуя мыльной губкой, мыл посуду. Жена оторвалась от плиты, на которой готовила сыну обед на завтра, и сняла трубку. В последнее время она ястребом кидалась к телефону всякий раз, когда тот звонил: теща Валентина Григорьевича в очередной раз захворала и объявила, что теперь-то уж непременно умрет. На Терентьева это заявление не произвело особого впечатления. Теща его была могучей восьмидесятилетней старухой и, по его твердому убеждению, обещала пережить всех своих родных и близких. Умирала она каждый раз, когда ей начинало не хватать дочернего внимания, то есть не реже раза в месяц, а то и в две недели. Терентьев к этому давно привык, но жена все еще принимала эти предсмертные вздохи по телефону за чистую монету. Валентин Григорьевич, хоть и слегка раздражался по этому поводу, предпочитал помалкивать, тем более что жена, если разобраться, все-таки была права. Ничто не вечно под луной, и даже самые вздорные старухи с самым что ни на есть железным здоровьем рано или поздно оказываются там, куда сто раз грозились уйти. И лучше снова и снова вскакивать и мчаться на другой конец Москвы по ложной тревоге, чем пропустить тот единственный звонок, после которого до конца жизни будешь мучиться угрызениями совести.

– Это тебя, – сказала жена, держа на весу трубку, от которой тянулся завитый спиралью шнур. Телефон на кухне был старый, еще дисковый, довольно неудобный по современным меркам, и Терентьев давно собирался и все никак не мог собраться его поменять. – Быстрее, у меня лук горит!

От оставленной на плите шипящей сковороды действительно поднимался синеватый, ощутимо щиплющий глаза дым, который делался все гуще. Валентин Григорьевич положил губку на край раковины и, на ходу вытирая руки передником, поспешил к телефону.

– Долго не болтай, мама может позвонить, – наказала жена, передавая ему трубку.

Терентьев благоразумно проглотил вертевшийся на кончике языка нелицеприятный комментарий в адрес старой симулянтки и сказал в трубку:

– Терентьев у аппарата.

– Валентин Григорьевич? – торопливо проговорил в трубке молодой мужской голос, показавшийся смутно знакомым. – Простите, что беспокою в нерабочее время. Это Щеглов говорит, старший лейтенант, оперуполномоченный из группы Молоканова…

– А! – вспомнил Терентьев. – Ну-ну, добрый вечер. Что у вас стряслось – Зулуса взяли?

– Надо встретиться, Валентин Григорьевич, – пропустив мимо ушей горькую шутку следователя, все так же торопливо, слегка задыхаясь, как после бега, сказал Щеглов. – Очень надо! У меня есть для вас важная информация…

– Хорошо, приходите утром в прокуратуру, там и поговорим.

– Валентин Григорьевич! – Теперь в голосе старшего лейтенанта явственно слышалась мольба. – До утра я могу просто не дожить. А уж о том, чтобы пойти в прокуратуру, даже думать нечего – не дойду. Я тут случайно услышал один разговор…

– Между вашими коллегами? – сообразил Терентьев, давно подозревавший, что Молоканов, мягко говоря, нечист на руку.

– Я вас умоляю, не по телефону! Ну… да, конечно, между кем же еще? Они задумали страшное дело. Так нельзя, им надо помешать… Я буду ждать вас недалеко от вашего дома, на углу у кафе. Поторопитесь, пожалуйста, у нас очень мало времени. Это касается и вас, поэтому… В общем, я жду.

В трубке зачастили короткие гудки отбоя. Терентьев положил ее на рычаг и, задумчиво сутулясь, направился к выходу.

– Ты куда? – спросила жена.

Валентин Григорьевич, спохватившись, вернулся к раковине, закрыл оба крана, а потом снял и повесил на крючок рядом с мойкой мокрый фартук.

– Я быстро, – ответил он на вопрос жены. – Это по работе, буквально на полчаса.

Жена ответила на это спорное заявление лишь печальным вздохом, в котором Валентину Григорьевичу, как обычно, почудился упрек. Проснувшиеся было угрызения совести забылись, едва он очутился в прихожей: предстоящая встреча казалась по-настоящему важной.

Старший лейтенант Щеглов работал в отделе без году неделя. Терентьев пару раз встречался с ним по делам, и тот не произвел на него впечатления по-настоящему умного человека – он был скорее недалекий, но хитрый. Хитрости его было недостаточно, чтобы обмануть следователя прокуратуры, но ее хватало на дураков подозреваемых и замороченных, запуганных свидетелей и потерпевших. Со временем этот мальчишка с гнилым нутром облеченного пусть мизерной, но все-таки властью ябедника обещал вырасти в классический образец того, что народ называет «ментом поганым», но сейчас он, похоже, еще не закостенел и, осознав, чем на самом деле занимаются его коллеги, испугался. Если он даст показания против Молоканова и Арсеньева, появится реальный шанс посадить этих оборотней в погонах за решетку.

Это не было для следователя прокуратуры Терентьева самоцелью. К принципиальным борцам за «чистоту рядов» он себя тоже не причислял; он просто старался честно делать свою работу и уже давно понял, что с такими помощниками, как Молоканов и его банда, Зулуса не возьмешь: они слишком заняты, проворачивая свои темные делишки, чтобы уделять достаточно времени и сил прямым должностным обязанностям. Они и дальше будут работать спустя рукава и искать не столько преступника, сколько козла отпущения, какого-нибудь бомжа с выгоревшими дотла мозгами, на которого можно повесить все, что заблагорассудится, вплоть до убийства президента Кеннеди.

Валентин Григорьевич Терентьев еще не расстался с надеждой уйти на пенсию из кресла прокурора района, а может быть, даже и округа, и поимка кровавого маньяка по кличке Зулус, несомненно, весьма способствовала бы продвижению к намеченной цели. Изобличив по ходу дела банду оборотней в погонах, он мог набрать дополнительные очки, форсировать расследование (по принципу: «бей своих, чтоб чужие боялись»), а заодно, чего греха таить, свести личные счеты с Молокановым, которого уже давно терпеть не мог.

Поэтому сейчас он испытывал возбуждение и азарт охотничьего пса, напавшего на свежий след добычи. В самый последний момент, уже надев туфли и набросив на плечи легкую ветровку, после секундного колебания он прошел в спальню, открыл шкаф и вынул из-под стопки чистых простыней свой табельный «Макаров»: зверь, на которого он охотился в данный момент, был хитер и опасен. В голосе Щеглова явственно угадывалась тревога, да и то, что он сказал – дескать, Молоканов с Арсеньевым задумали что-то страшное, – заставляло насторожиться. Они, конечно, уже поняли, что Терентьев вознамерился вывести их на чистую воду, и могли принять контрмеры. Умоляя не говорить по телефону ничего лишнего, этот недоумок Щеглов сам наболтал столько, что, если Молоканов каким-то образом подслушал их разговор, песенка старшего лейтенанта спета.

Терентьев достал из запертого на ключ ящика письменного стола обойму, прислушался к доносящимся с кухни звукам – скворчанию сковороды и воплям перекрикивающего ее телевизора – и осторожно, стараясь не шуметь, зарядил пистолет. Сунув его за пояс, он застегнул ветровку, прихватил с подзеркальной полочки в прихожей ключ от машины и вышел из квартиры. За спиной, обрезав домашние звуки, чмокнула защелка замка. Жена не вышла его проводить – она была занята и раздражена, как всегда, когда стояла у плиты, а муж на ночь глядя уходил из дому.

Из шахты лифта доносилось гудение, кнопка вызова светилась оранжевым огоньком – лифт тоже был занят, странствуя где-то между этажами высотного дома. Поскольку его квартира располагалась всего лишь на четвертом этаже, Терентьев пренебрег этим благом цивилизации и, закуривая на ходу, стал спускаться пешком.

Его шестилетняя «мазда» стояла на переполненной парковке у подъезда. Совершив то, что даже самый опытный водитель из провинции назвал бы решительно невозможным, Валентин Григорьевич вывел ее оттуда, выбросил в окно окурок с изжеванным фильтром, закурил новую сигарету, переключил передачу и дал газ. Серебристый седан сорвался с места, волоча за собой шлейф белесого дымка из выхлопной трубы, свидетельствующий о том, что двигатель еще не прогрелся.

Через три минуты он остановил машину недалеко от кафе, о котором говорил по телефону Щеглов. С парковочными местами было туго: жильцы спального микрорайона слетелись на ночь в свои высотные скворечники, заставив все вокруг четырехколесным железом различных степеней изношенности. Терентьеву посчастливилось отыскать свободный пятачок асфальта в густой, черной, как вакса, тени растущих на газоне деревьев. Уже заглушив двигатель, он заметил, что остановился на пешеходном переходе, но не стал ничего предпринимать: другого места в пределах видимости все равно не наблюдалось, а для излишне наблюдательного и ретивого инспектора ДПС в кармане был припасен сюрпризец – удостоверение следователя городской прокуратуры.

Он посмотрел на часы, прикидывая, сколько придется ждать, и сейчас же от темной массы деревьев по правую руку отделилась и двинулась в его сторону высокая и широкоплечая мужская фигура. Валентин Григорьевич снова включил фары; свет ударил человека по глазам, он закрылся рукой, но Терентьев уже узнал белобрысую телячью физиономию опера Щеглова и, помедлив, снял ладонь с рукоятки пистолета. Он разблокировал двери, и Щеглов торопливо нырнул в салон. На нем была мешковатая серая куртка спортивного покроя; он держал руки в карманах и все время ежился, будто от холода. «Нервы», – подумал Терентьев и мысленно усмехнулся: ясно, ларечников и владельцев шиномонтажек на бабки разводить не в пример спокойнее и легче!

– Спасибо, что приехали, Валентин Григорьевич, – сказал Щеглов. – Простите, что побеспокоил, но дело действительно спешное.

Терентьев не спеша извлек из чехла на поясе цифровой диктофон и показал его Щеглову.

– Если не возражаете, я запишу наш разговор, – сказал он.

– Ну, я бы так не торопился, – к его некоторому удивлению, возразил оперативник. – Вы сперва убедитесь, что разговор того стоит. Чего зря батарею-то разряжать?

– Ну, если вы явились меня учить, он действительно того не стоит, – подпустил неприязненного холодку Валентин Григорьевич. – Сами ведь говорили, что дело важное, не терпящее отлагательств. А теперь что же – передумали?

– Извините, – смешался Щеглов, – это я от волнения… Пишите, конечно, вам виднее. Я тут нашел в столе у Молоканова одну штуку… Сейчас покажу. Списки какие-то, цифры… Похоже на какую-то бухгалтерию.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Терентьев.

Он включил диктофон, и маленький дисплей вспыхнул в полумраке салона прямоугольником яркого голубоватого света. Валентин Григорьевич направил его на собеседника, как пистолет, чтобы добиться максимально четкой записи. Это ведь только в телевизионных фильмах диктофон, спрятанный в кармане, в портфеле или где-нибудь под кроватью, ловит и записывает каждое слово. На самом-то деле бытовая записывающая аппаратура, особенно цифровая, – штука достаточно капризная и ненадежная и слух у нее оставляет желать лучшего. Поэтому, если хочешь получить на выходе что-нибудь, помимо глухого шума и невнятного бормотания на пределе слышимости, об этом надо специально позаботиться. Так Валентин Григорьевич и поступил, расположив микрофон своего записывающего устройства в каких-нибудь пятнадцати – двадцати сантиметрах от губ собеседника.

Щеглов в это же самое время полез во внутренний карман своей куртки за обещанными документами. Для этого он прихватил левой рукой и отвел в сторону полу, из-за волнения и спешки сделав это немного чересчур порывисто и резко. Его предплечье чувствительно задело руку Терентьева, гладкий корпус диктофона выскользнул из пальцев и завалился куда-то под педали. Как на грех, время подсветки вышло, и дисплей погас.

– Ох ты! – смущенно воскликнул Щеглов. – Простите, я не нарочно! Я сейчас найду, я мигом…

Он попытался нырнуть под руль, как проститутка, собирающаяся обслужить клиента оральным способом. Терентьев отпихнул его, понемногу начиная раздражаться, как всякий, кому пришлось столкнуться с густо идущими подряд друг за другом проявлениями человеческой бестолковости.

– Сидите спокойно! – цыкнул он на Щеглова. – Что вы дергаетесь, как эпилептик? Успокойтесь, сдавать своих подельников страшно только по первому разу.

– Да какие они мне подельники! – возмущенно воскликнул старший лейтенант.

– Сейчас разберемся, – прокряхтел Терентьев, который, согнувшись в три погибели и придерживаясь левой рукой за баранку, шарил в темноте между педалями, пытаясь нащупать куда-то завалившийся диктофон.

– Подельники, – бормотал у него над головой Щеглов. – Да я с ними на одном поле по большой нужде не сяду! Вот они у меня где, эти подельники. У меня – вот…

В этом месте лейтенантского монолога Валентин Григорьевич вдруг ощутил прикосновение к шее под правым ухом чего-то холодного, металлического. Он вздрогнул и инстинктивно подался влево, но его остановила рулевая колонка. Контакты вынутого Щегловым из кармана куртки электрошокового устройства плотнее прижались к коже, послышался короткий треск разряда, сверкнула голубоватая искра, Терентьев сильно вздрогнул и завалился на бок, застряв между сиденьем и рулем в невообразимой позе неудачливого иллюзиониста, потерпевшего фиаско при попытке забраться в фанерный куб со стороной в полметра.

– С-сука, – процедил Щеглов, убирая шокер обратно в карман. – Диктофон ему… На тебе диктофон!

Он ударил лежащего без сознания следователя кулаком в лицо. Беспокойство и страх, снедавшие старлея с того момента, как Молоканов и Арсеньев, поймав на слове, изложили ему свой нехитрый план, внезапно прошли, словно их и не было. Он почувствовал, что все идет правильно – так, как должно идти.

Разговоры о законе и порядке хороши для торжественных заседаний, телевизионных интервью и тому подобного балагана. А в России – настоящей России, а не той, которую пытаются изобразить щедро оплачиваемые за счет бюджетных средств холеные щелкоперы из государственных СМИ, – все осталось, как раньше: закон – тайга, медведь – хозяин. Здесь все воруют, все берут взятки, и, чтобы сохранить видимость порядка, чтобы каждый, кому повезло стать частью системы, и впредь получал свою долю от общего пирога, надо научиться все время быть начеку – все видеть, но на многое закрывать глаза, давать жить другим, чтобы нормально жить самому.

Тех, кто пытается сломать систему, она стирает в порошок; тех, кто рискнул и проиграл в надежде урвать солидный куш, ждет та же незавидная участь. Старший лейтенант Щеглов не знал, к какой именно из этих двух категорий относился следователь Терентьев, но это уже не имело значения. Если он был дураком, пытавшимся сломать систему, ему не стоило начинать с Василия Щеглова и его старших товарищей. Если он был карьеристом, мечтающим забраться на верхушку служебной лестницы, не надо было использовать в качестве ступенек головы упомянутых офицеров МВД – старшего лейтенанта Щеглова, капитана Арсеньева и, разумеется, майора Молоканова.

Терентьева никто не трогал, он напал первым и получил то, чего заслуживал, на что давно напрашивался. Он рискнул и проиграл; старший лейтенант Василий Щеглов в данный момент тоже рисковал, но не очень сильно. Его недаром долгих пять лет учили раскрывать преступления: учась отыскивать то, что спрятали другие, поневоле учишься прятать сам. За ним были Арсеньев и Молоканов – опытные оперативники, старшие товарищи, которые оказали ему честь, приняв в свою компанию, и, конечно, не бросят на произвол судьбы. Надо только соблюдать правила игры, не подводить своих и не знать жалости к чужим, и тогда все будет так, что лучше просто не придумаешь…

Он вышел из машины, наклонился, по пояс забравшись обратно в салон, и, крепко ухватив лежащего без сознания следователя за одежду обеими руками, сильно потянул на себя. Обмякшее тело цеплялось за рычаги, путалось ногами в педалях; машина ходила ходуном, как будто в салоне завязалась оживленная потасовка, но на нее никто не обращал внимания: в этот поздний теплый майский вечер у всех хватало своих собственных дел, чтобы еще совать нос в чужие. Кроны деревьев заслоняли машину от света уличных фонарей; с тротуара она была почти не видна, а перед водителями изредка проезжающих мимо автомобилей представала вполне обычная картина: человек что-то искал в салоне, а может быть, пытался выкинуть оттуда буянящего пьяного пассажира. Кому какое дело до того, что там у них творится! Пусть в этом разбирается милиция – если, конечно, там вообще есть в чем разбираться…

Не без труда перетащив Терентьева на пассажирское сиденье, старлей пристегнул его ремнем безопасности, обошел машину спереди и сел за руль. Пошарив под ногами, нашел упавший диктофон, прослушал и стер последнюю запись и сунул диктофон в карман: в его памяти еще могло обнаружиться что-нибудь полезное.

Из другого кармана Щеглов вынул одолженную Молокановым плоскую никелированную фляжку, свинтил пробку и, двумя пальцами надавив Терентьеву на щеки, вставил горлышко в открывшийся рот. Послышалось бульканье, в ноздри ударил резкий запах дешевой водки. Следователь закашлялся, в ветровое стекло полетели брызги. Кое-что перепало и Щеглову; утерев лицо рукавом, он вылил в рот своей жертвы остатки водки и спрятал флягу. Не попавшая в пищевод водка стекала по подбородку Терентьева, пропитывая на груди куртку и рубашку. Вряд ли хотя бы треть ее угодила в желудок, но необходимый эффект был достигнут: в машине так разило спиртным и источник запаха был настолько очевиден, что любые вопросы по поводу расположившегося на пассажирском сиденье бесчувственного тела должны были отпасть сами собой.

Щеглов вынул у следователя из-за пояса и спрятал в бардачок пистолет. Повозившись еще немного в тесноте салона, он сумел завести руки Терентьева за спину и защелкнуть на его запястьях браслеты наручников. Электрошокер лежал наготове в правом кармане куртки; все необходимые меры предосторожности были приняты, остальное зависело уже только от удачи, которая, не сомневался Щеглов, сегодня была целиком на его стороне.

Он запустил двигатель, включил указатель левого поворота и аккуратно вывел машину со стоянки. Когда серебристая «мазда» повернула за угол, от бровки тротуара почти беззвучно отделился и последовал за ней черный «туарег» майора Молоканова, на переднем пассажирском сиденье которого раскинулся с сигаретой на губе капитан Арсеньев, а в багажнике, прикрытый старой спортивной сумкой, лежал большой, остро отточенный мясницкий тесак.

За поворотом ухабистой лесной грунтовки фары «туарега» высветили косо торчащую посреди дороги серебристую корму с тлеющими рубиновыми фонарями и покрытым светоотражающей краской номерным знаком, который при таком освещении казался изготовленным из шероховатой мелкозернистой платины. Молоканов затормозил почти вплотную к багажнику «мазды», поставил рычаг переключения передач в нейтральное положение, затянул ручной тормоз и, не глуша двигателя, полез из машины.

– Надо было дальше проехать, – вслед за ним выбираясь в бархатистый сумрак майской ночи, недовольно проворчал Арсеньев, но, заметив разлегшуюся впереди от обочины до обочины, лоснящуюся, черную, как пролитый мазут, громадную лужу, с пониманием кивнул головой: – Ага, вижу, вижу… – Он оглянулся и, убедившись, что их машины ни при каких обстоятельствах не могут быть замечены с шоссе, добавил: – Ничего, сойдет. Выгружай, Щегол! – крикнул он старлею, который, сунув руки в карманы, покуривал около открытой дверцы «мазды».

Щеглов раздавил окурок о серебристый капот, где тот и остался неопрятным черным пятном с торчащим посередине, похожим на гнилой пенек срезанного неделю назад гриба, смятым фильтром. Обойдя машину, старлей открыл дверцу, наклонился, возясь с застежкой ремня безопасности, а потом рывком вытащил из салона следователя Терентьева.

Терентьев выпал из машины, как мешок с отрубями. Руки у него все еще были скованы за спиной, и, не имея возможности упереться ими в землю, он с маху ткнулся лицом в сырой мох обочины.

– Э-э-э, что за хамство?! – возмущенно воскликнул он, едва ворочая языком. – Кто позволил так обращаться со следователем по особо важным делам?!

По дороге он очнулся, и пришлось сделать остановку, чтобы насильно влить в него почти литр водки. Как он ни отплевывался, большая часть горючего попала по назначению; по дороге его растрясло, и теперь господин советник юстиции буквально не вязал лыка.

Фары «фольксвагена» ярко освещали глубокие глинистые колеи, придорожные кусты и стволы мачтовых сосен, но уже в двух шагах от дороги темень стояла такая, что хоть глаз коли. Прихлопнув на щеке шального комара, Молоканов включил фонарик и немного походил вокруг, выбирая подходящее место. Наконец такое нашлось; Молоканов обернулся и, подняв фонарик над головой, чтобы было видно с дороги, позвал:

– Эй! Сюда его давайте!

Арсеньев и Щеглов явились, треща хворостом и волоча под руки пьяно мотающего головой Терентьева. Арсеньев нес в свободной руке прихваченный из дому мясницкий тесак – остро отточенный, чересчур большой и тяжелый для городской кухни, на которой никто и никогда не разделывает цельные свиные или говяжьи туши. У капитана до сих пор не прошла детская страсть к оружию, как огнестрельному, так и холодному, и, увидев однажды на рынке этот тесак, официально считающийся ножом хозяйственного назначения, а на деле способный с одного удара разрубить человека от макушки до грудины, он просто не смог удержаться и купил его не торгуясь.

– О! – сказал он, увидев сосновый пень, около которого стоял Молоканов. – Самое то, что надо! Вылитое лобное место! Устраивайся, важняк!

Он толкнул Терентьева к пню. Тот попытался воспротивиться – не потому, что хотел избежать уготованной ему участи, о которой в своем теперешнем состоянии вряд ли догадывался, а из простого пьяного упрямства, – и капитан привел его в нужное положение двумя резкими, профессионально точными ударами. Первый, ногой, пришелся под колени и заставил следователя принять позу кающегося грешника, а второй, в солнечное сплетение, согнул его пополам, так что голова Михаила Васильевича легла на серый от старости срез пня. Он попытался приподняться, но Арсеньев наступил ему ногой на спину между лопаток.

– Брюки побереги, – сказал ему Молоканов, – забрызгаешься.

– Не учи ученого, – отмахнулся Арсеньев. – Держи, Щегол! – добавил он, протягивая тесак старшему лейтенанту. – Действуй, да смотри в самом деле не забрызгайся, а то товарищ майор в машину не пустит.

– Я? – изумился Щеглов, явно не ожидавший такого поворота событий.

– А кто – я? – сдержанно вызверился не забывший уроки армейской дедовщины Арсеньев.

– А это зачем? – продолжал удивляться Щеглов, вертя в руках тяжелый, прикладистый тесак.

– А догадайся, – предложил капитан.

– Голову рубить, – высказался снизу следователь Терентьев. – Что вы тут устроили уртр… урт… утро стрелецкой казни! А ну, пусти!

Арсеньев убрал ногу с его спины и с видимым удовольствием наступил на затылок, вдавив Терентьева щекой в шероховатую, колючую поверхность пня.

– Ммм, больно! – гнусаво замычал тот. – Пусти, сказал, это приказ!

– Кончайте этот балаган, – недовольным голосом произнес Молоканов.

– Да, – подхватил Арсеньев, – вот это и называется: превращать похороны в фарс. Действуй, Щегол! Считай, что это прописка. Хватит тебе в сторонке, на отшибе болтаться, пора становиться равноправным членом коллектива.

– Может, из пистолета? – предложил свой вариант казни заметно сдрейфивший старлей.

– А у тебя есть при себе чистый ствол? – поинтересовался Арсеньев. – Или ты его из табельного хочешь замочить? Тогда уж сразу звони в дежурную часть и садись на пенек ждать наряд. Что тебе не нравится, Щегол? Рубанул разок – и дело в шляпе. Никто и разбираться не станет, всем сразу, с первого взгляда будет ясно: Зулус, больше некому.

– А-а-а, убивают!!! – завопил Терентьев, пьяно хихикнул и закашлялся.

– Время, – напомнил Молоканов.

– Работай, Щегол, – сказал Арсеньев. – Не спорю, работенка грязная, но что делать, иногда приходится и ручонки замарать. Конечно, халявные бабки пересчитывать приятнее, но, как говорится, любишь кататься – люби и саночки возить.

– Я не могу, – дрожащим голосом объявил Щеглов и попятился. – Не могу я!

– Так давай его отпустим, – предложил Арсеньев. – Отвезем домой, а завтра, когда проспится, ты ему объяснишь, что это была шутка. Дружеский, мать его, розыгрыш!

– Я не могу… так, – Щеглов попятился еще на шаг и вдруг швырнул под ноги Арсеньеву тесак таким жестом, словно отбрасывал неожиданно обнаружившегося на одежде большого паука, а то и ядовитую змею. – Зачем это, можно же как-то по-другому!

Арсеньев посмотрел на Молоканова. Майор стоял в сторонке, направив луч фонаря на пень, и, задрав голову, разглядывал виднеющееся в просветах между кронами сосен небо. Здесь, вдали от городских огней, оно было густо усыпано яркими звездами, и можно было разглядеть даже туманный, похожий на дымок от сигареты или готовое рассеяться облако шлейф Млечного Пути. Несмотря на скверное освещение, было видно, что Молоканов нетерпеливо притопывает обутой в мягкий замшевый мокасин ногой.

Все было ясно.

Арсеньев наклонился, чтобы подобрать тесак. Для этого пришлось убрать ногу, которой он удерживал на месте Терентьева, и тот немедленно предпринял попытку вскочить. Раздосадованный не столько этим, сколько несерьезным, бабским поведением Щеглова, капитан от всей души врезал Терентьеву ногой под дых, а когда следователь сложился пополам, хватая разинутым ртом воздух, сильно ударил его по шее рукояткой тесака. Терентьев с мучительным стоном упал на прежнее место, разбив лицо о твердый срез дерева.

– За что? – простонал он неожиданно трезвым голосом.

Арсеньев его уже не слышал. Вне себя от нахлынувшей мутной волной ярости, он занес и резко опустил тесак. Тяжелое острое лезвие с отвратительным чавкающим звуком вонзилось в шею жертвы и со скрежетом скользнуло по шейным позвонкам. Кровь ударила во все стороны, как из лопнувшего пожарного шланга. Терентьев издал протяжный нечеловеческий вопль, и, вторя ему, по-заячьи вскрикнул старлей Щеглов. Рыча, как бешеный пес, и так же, как пес, жутко скаля длинные зубы, капитан Арсеньев раз за разом бил тесаком. После второго удара Терентьев замолчал, а после четвертого отрубленная голова, отскочив в сторону, подкатилась к ногам Молоканова.

Майор остановил ее, слегка прижав сверху носком мокасина, как футбольный мяч, и посветил фонарем на Арсеньева. С головы до ног забрызганный кровью капитан стоял, пьяно пошатываясь, держа в опущенной руке тесак, с которого обильно капало на землю, и слепо таращил на свет фонаря бешено выкаченные, бессмысленные, как у наркомана под кайфом, глаза.

Щеглова нигде не было видно, но его местонахождение выдавали доносящиеся из темноты звуки: треск валежника, утробное мычание, кашель и отвратительный густой плеск. Молоканову даже показалось, что с той стороны попахивает рвотой.

Взгляд Арсеньева наконец стал осмысленным, он зажмурился и загородился рукой от бьющего прямо в глаза света.

– Вылитый маньяк, – поделился с ним своими наблюдениями Молоканов. – Умойся, чучело, такого я тебя к себе в машину точно не пущу. У меня в багажнике пятилитровик с водой, пойдем, солью…

– Ух, хорошо! – уже нормальным человеческим голосом приговаривал Арсеньев, плещась под тонкой струйкой льющейся из горлышка пятилитровой пластиковой бутыли воды. – Ух, здорово! Слушай, – озабоченно сказал он, кое-как замывая кровавые пятна на джинсовой куртке, – вот тебе, кстати, дельная мысль. У Зулуса обязательно должна быть какая-то спецодежда, это же уму непостижимо, сколько в таком щуплом говнюке кровищи!

– У него много чего должно быть, – рассеянно отозвался Молоканов, глядя в лес, откуда по-прежнему доносились производимые Щегловым утробные звуки. – Спецодежда, оружие, тайник, где он прячет свои трофеи… да жилье и паспорт, в конце-то концов! Дело за малым: все это найти.

– Да ты на руки, на руки лей, куда ты на землю!.. – возмутился Арсеньев. Вместо того чтобы послушаться, Молоканов вообще прекратил подачу воды. Проследив за направлением его взгляда и прислушавшись к доносящимся из леса звукам, капитан с неудовольствием произнес: – Еще один говнюк. Что делать будем, Михалыч? Парнишка-то – слабак!

В кроваво-красных отблесках задних габаритных огней «туарега» было видно, как Молоканов, по-прежнему глядя в лес, пожал покатыми плечами.

– Может, и ничего, – без обычной уверенности в голосе сказал он. – Может, еще и обойдется. Зрелище-то, согласись, не для слабонервных. Первая мокруха – это же как потеря девственности, даже еще круче. С пистолетом-то не каждый справится, а тут – такое… Даже Зулус сначала стреляет, а это… Немудрено, что у сопляка желудок не выдержал!

– Ты его еще пожалей, – сказал Арсеньев, – сопли ему утри. Ох, чует мое сердце, сдаст он нас со всеми потрохами! Давай лей, чего замер?

– Погоди, – сказал Молоканов. – Кажется, все. Возвращается.

Арсеньев прислушался и кивнул: да, похоже на то. В лесу больше не мычали и не кашляли; там трещали кустами, шмыгали носом, громко сморкались в два пальца и сдавленно матерились плачущим голосом. Эти звуки приближались, и вскоре на дорогу вывалился Щеглов – встрепанный, как после драки, покачивающийся на нетвердых ногах и утирающий нос и рот рукавом серой спортивной куртки.

– Зря вы так, мужики, – сказал он, останавливаясь в метре от машины. – Я только сейчас сообразил: есть ведь чистый ствол! Его, – он кивнул в ту сторону, где рядом с залитым кровью пнем все еще лежало обезглавленное тело, – табельный, я его в бардачок бросил, когда… Короче, можно было обставиться под самоубийство.

Молоканов молча поставил в багажник бутыль, вынул оттуда полиэтиленовый мусорный пакет, с шорохом встряхнул, расправляя, и протянул Щеглову.

– Приберись там, – всегдашним кислым тоном приказал он. – Наручники сними, голову сюда, в пакет. Чтобы сошло за Зулуса, ее не должны найти.

Старлей открыл рот, но ожидаемого «Я не могу» на этот раз не последовало: видимо, сопляк сообразил, что это будет уже чересчур. Вместе с пакетом Молоканов вручил ему фонарик, и Щеглов, светя себе под ноги, с явной неохотой, но молча и безропотно побрел выполнять приказ.

– Видал? – проводив его долгим взглядом, сказал Молоканов. – Уже хвост задирает, на ошибки указывает! Нет, нервы у него в порядке, а раз так, есть надежда, что из парня будет толк.

Он снова взял из багажника бутыль и наклонил ее над сложенными лодочкой ладонями капитана.

– Не знаю, – с сомнением произнес тот, – ох не знаю, Гена! Это ведь он Терентьеву домой звонил.

– Из автомата, – напомнил Молоканов.

– Да хоть из пулемета! Он же представился! А если Терентьев бабе своей сказал: так, мол, и так, опер Щеглов мне стрелку забил? Тогда что?

– Тогда суши сухари, – сказал Молоканов. – Только это вряд ли. Непохоже это на прокурорского – насчет служебных дел откровенничать, пусть даже и с собственной женой. Да что я говорю? Особенно с женой!

– Не знаю, – упрямо повторил Арсеньев. – Ну а вдруг? Может, все-таки Гунявому позвоним?

– Нет, ты точно маньяк, – хмыкнул майор. – Может, хватит на сегодня покойников?

– А завтра может быть поздно, – продолжал упрямиться Арсеньев.

– Все! – прикрикнул Молоканов. – Мойся давай, маньячила, всю машину мне извозишь! И не лезь поперед батьки в пекло, привыкай прислушиваться к мнению старших по званию.

– Например, Мамонта, – размазывая по лицу пригоршню воды, невнятно произнес Арсеньев.

– В том числе и Мамонта. И даже в первую очередь! Сейчас придется какое-то время сидеть тише воды, ниже травы, беспрекословно выполнять все приказы, следовать инструкциям, а также свято блюсти не только дух, но и букву нашего родного российского законодательства. И рыть копытами землю в поисках кровавого маньяка по кличке Зулус, который, сука такая, осмелился поднять руку – на кого бы вы думали?! – на сотрудника прокуратуры, советника юстиции, следователя по особо важным делам!

– Это точно, – поддакнул, снова появляясь на дороге, Щеглов. В руке у него был пакет, в котором, судя по некоторым признакам, лежал не только обычный трофей Зулуса, но и тесак Арсеньева. Голос у старлея все еще звучал болезненно, а лицо даже в рубиновых отсветах габаритных огней выглядело бледным, как посмертная маска. Он продолжал шмыгать носом и время от времени утираться рукавом, но, кажется, уже оправился от пережитого потрясения. – Теперь нам сам бог велел преисполниться служебного рвения!

– Где ты, а где Бог, – проворчал Арсеньев. – Куда, куда ты суешь?! – всполошился он, увидев, что Щеглов вознамерился поместить свою ношу в багажник. – В салон, под ноги, и держать всю дорогу! Не ровен час, выкатится, следы крови потом никакой химчисткой не уберешь, экспертиза все равно обнаружит!

– Типун тебе на язык, – проворчал Молоканов. – С чего это эксперты в мою машину полезут? Хотя спорить не стану: береженого Бог бережет.

– А небереженого конвой стережет, – подхватил Арсеньев и повернулся к Щеглову: – В салон клади, в салон! И не мне, а себе под ноги. За голову товарища следователя отвечаешь головой!

Пристроив пакет под сиденьем, Щеглов направился к «мазде». В руке у него белел прихваченный из багажника кусок ветоши. Свернув тряпку жгутом, старлей протолкнул конец в бак, засунул поглубже и стал ждать.

– Отогнал бы ты машину, – посоветовал майору Арсеньев. – И насчет Гунявого все-таки подумай.

– Никаких Гунявых, – напористо чеканя слова, вполголоса произнес Молоканов, – никаких звонков, вообще никаких действий без моего ведома. Ты понял?

– Да понял я, понял… Машину отгони, а то до города пешкодралом чесать придется!

В свете фар было видно, что с торчащего наружу конца засунутой в бензобак тряпки уже капает бензин. Щеглов стоял рядом с сигаретой в зубах и, держа наготове зажигалку, нетерпеливо поглядывал на коллег. Он явно хотел поскорее реабилитироваться после фиаско с тесаком – понимал, конечно, что поджечь машину и отрубить голову следователю по особо важным делам далеко не одно и то же, но рассчитывал искупить большой грех множеством мелких услуг, чтобы количество в полном согласии с теорией диалектического материализма со временем перешло в качество.

Молоканов сел за руль, снял машину с ручника и дал задний ход. Сдержанно подвывая мощным двигателем, внедорожник попятился на десяток метров и снова стал. В свете фар было видно, как Щеглов картинно, рисуясь, чиркнул зажигалкой, неторопливо прикурил сигарету и только потом поднес трепещущий язычок пламени к концу пропитанного бензином жгута. Огонь взметнулся мгновенно, распустившись лохматым рыжим цветком и заставив Щеглова живо отскочить. На дороге стало светлее, дымно-рыжие отблески заплясали на листве кустарников и стволах возвышающихся над подлеском сосен. Арсеньев уже сидел рядом с майором; добежавший до машины Щеглов запрыгнул на заднее сиденье, и майор, снова включив реверс, плавно отпустил сцепление.

Огонь расползался по багажнику «мазды», пробуя на вкус краску, резину и пластмассу. Он становился все выше, над ним, завиваясь штопором и уходя к звездному небу, клубился густой, подсвеченный снизу дым. Заметив справа от дороги широкий просвет между деревьями, Молоканов задом загнал туда машину, переключился на первую и, до упора вывернув руль влево, снова выехал на дорогу. Теперь огонь плясал в зеркалах заднего вида, заливая салон жидкими оранжевыми отблесками. Прежде чем поворот дороги скрыл от них набирающее силу пламя, Молоканов успел увидеть, как взорвавшийся бензобак мгновенно превратил серебристую «мазду» в ревущий, чадный костер.

Федор Ермолаев уже и не помнил, за что получил свою кличку – Гунявый. Было это давно, еще на малолетке, а с тех пор, как за ним впервые с лязгом захлопнулись ворота зоны, утекло уже очень много воды.

Ни острым умом, ни какими-либо ярко выраженными талантами, пусть себе и криминальными, Гунявый не отличался. Для карманника он был чересчур неловок, для форточника – слишком росл и широк в кости; с техникой он не ладил, замки под его неуклюжими пальцами ломались, но при этом оставались запертыми, так что стоящего домушника из него тоже не получилось. Начав с банального гоп-стопа, Гунявый очень быстро докатился до вооруженных грабежей, откуда оставался уже всего один коротенький шаг до мокрухи. И этот шаг был сделан, когда Гунявый с подельником расстреляли двоих охранников и кассиршу обменного пункта. Их взяли в тот же день, и в следующий раз Гунявый увидел небо, лишенное декора из скрещивающихся под прямым углом металлических прутьев, когда лихие девяностые окончательно канули в Лету.

В зоне Гунявый подрастерял здоровье и первое время на воле отчаянно бедствовал, тем более что, хоть работы по его специальности в России и не убавилось, условия ее заметно изменились. Те, кто пришел на зону позже его, говорили, что народ по ту сторону проволочной ограды вконец озверел и можно нарваться на такого лоха, по сравнению с которым даже матерый омоновец покажется пухлым малышом в коротеньких штанишках.

В этом смысле Гунявому казалась довольно примечательной история зэка по кличке Склют, поселившегося в его бараке зимой не то пятого, не то шестого года. Склюту уже перевалило за сорок, и это была первая в его жизни ходка. Склют не относился к благородному сословию уголовников – он был сексуальный маньяк, извращенец, нападавший на женщин и малолеток в лесопарке после захода солнца. После изнасилования Склют обычно убивал свои жертвы кухонным ножом; впрочем, по его же собственным словам, несколько раз случалось, что эти два преступления – изнасилование и убийство – происходили в обратной последовательности. За это Склюта поначалу даже прозвали Труполюбом, но это было слишком длинно, и кто-то дал ему новую кличку – Склют.

Один понимающий в плотницком ремесле зэк при случае объяснил Гунявому, что склют – это такой особенный топор, предназначенный для тесания бревен. Особенность же его заключается в том, что, если смотреть сверху, лезвие расположено относительно обуха и топорища не по центру, как у обычного топора, а сбоку, что делает его в таком ракурсе похожим на запятую с прямым хвостиком. Это позволяет тесать бревно ровно, держа лезвие под минимальным углом к обрабатываемой поверхности и не задевая дерево обухом.

Получив это разъяснение, Гунявый наконец понял, откуда у Склюта такое странное погоняло. Все дело было в том, что физиономия бывшего сексуального маньяка не то чтобы сильно напоминала описанный выше плотницкий инструмент, но страдала явной, ярко выраженной асимметрией и однобокостью. Это выглядело так, словно Склют свалился с крыши высотного здания и как приложился правой щекой к асфальту, так она у него и осталась вдавленной, плоской и иссеченной множеством мелких шрамов.

История о том, каким образом Склют приобрел свое увечье, на зоне была общеизвестна и отнюдь не способствовала повышению его авторитета – если вообще можно говорить об авторитете чушка-парашника, мотающего пожизненный срок по той статье УК, которую еще на воле облюбовал для себя этот любвеобильный подонок.

Так вот, однажды, выйдя на промысел в тот самый лесопарк, где его ловили и не могли поймать уже второй год подряд, Склют довольно быстро заприметил лакомый кусочек в лице молоденькой, смазливой и крайне легкомысленно одетой девицы, которая в сгущающихся сумерках одна, без провожатых, бесстрашно шагала по петляющей среди густых зарослей узенькой безлюдной тропинке. Ее оголенные до последнего мыслимого предела незагорелые ноги соблазнительно мелькали в полумраке, светлые волосы ниспадали на плечи… ну, и так далее. Много ли надо человеку, имеющему сдвиг на половой почве? То-то, что немного, а того, что увидел в тот вечер Склют, хватило бы и нормальному, здоровому мужику, чтобы у него в голове зашевелились не особенно пристойные мыслишки.

Действуя по отработанной, сто раз проверенной и никогда не дававшей сбоев схеме, Склют настиг жертву и, одной рукой обхватив ее сзади за шею, другой поднес к лицу тусклое сточенное лезвие. «Пикнешь – прирежу», – как обычно, пообещал он.

Дальнейшее он помнил смутно, короткими урывками. Девица послушалась и не стала пищать, но это было последнее, что произошло по сценарию. Запомнилось ощущение стремительного полета, завершившегося слепящей вспышкой, от которой разом онемела половина лица. Это повторялось несколько раз – сколько именно, Склют не знал, ему в тот момент было не до подсчетов. Когда за ним приехал наряд, везти его пришлось не в отделение, а в больницу скорой помощи, где медикам, прежде чем приступить к наложению швов, пришлось долго выковыривать вонзившиеся в его расквашенную, деформированную физиономию щепки и кусочки древесной коры. Откуда у него на физиономии эта инкрустация, Склют тоже не помнил, но врачи предположили, что раньше кора находилась на деревьях, о стволы которых пациента неоднократно и явно со всего размаха ударяли лицом. Позже, во время суда, Склют узнал, что его несостоявшаяся жертва в недавнем прошлом входила в национальную олимпийскую сборную по таэквондо.

Такой вот, по словам некоторых свежеиспеченных сидельцев, нынче пошел неадекватный, скорый на руку лох. Отсидев свой срок от звонка до звонка и очутившись на воле, Гунявый убедился, что рассказчики были правы – если не во всем, то во многом. Лохов на Руси по-прежнему хватало, но риск нарваться на неприятности заметно возрос. У выбирающегося из такси пьяного жирного гуся в барсетке, помимо тугого лопатника, запросто мог обнаружиться пистолет – травматический, газовый, а то и нарезной, ставший с некоторых пор на вполне законных основаниях доступным всякому, кто имел бабки и связи и не имел судимостей. Газовые баллончики, шокеры, навыки, полученные на курсах самообороны, – все это изрядно осложнило жизнь потрепанному, постаревшему, утратившему былую сноровку и кураж налетчику. И еще эти мобильные телефоны! Когда Гунявый отправлялся в свою последнюю ходку, они только-только начали появляться и еще не получили широкого распространения ввиду своей чудовищной дороговизны. Теперь такой хреновиной мог владеть (и владел) любой сопляк, способный разобрать цифры на кнопках, и уже никому не надо было, стоя посреди улицы, орать «Караул!» или бежать за три квартала к ближайшему телефону-автомату. Словом, за полтора с лишним десятка лет жизнь на воле изменилась так круто, что Гунявый ее не узнал и почти перестал понимать.

Прежде чем возвращаться к активной работе по специальности, следовало осмотреться, обзавестись знакомствами и разработать какой-никакой план предстоящего дела. Увы, этот процесс неоправданно затянулся, чему, помимо пошатнувшегося здоровья, немало способствовали условия существования: пойти Гунявому было некуда и не к кому, он жил на улице и день ото дня мало-помалу сливался с разношерстной, но одинаково никчемной массой столичных бомжей.

И он бы обязательно пропал, если бы в один далеко не прекрасный день во время пьяной ссоры не прирезал бутылочным горлышком одного из своих новых коллег и сожителей по расширительной камере теплотрассы. Его повязали, и тут ему повезло: он попался на глаза майору Молоканову, который разглядел (не иначе как по вытатуированным на фалангах пальцев перстням) в своем новом временном подопечном заслуживающий внимания потенциал. Так, вместо того чтобы снова сесть за решетку и, вероятнее всего, окончить свои дни на нарах, Гунявый приобрел новый для себя статус платного осведомителя и специалиста по выполнению некоторых деликатных поручений.

Работал с ним в основном капитан Арсеньев. Молоканов до личных встреч с Гунявым снисходил редко, ограничиваясь незримым, но явственно ощутимым присутствием где-то на заднем плане. Голос капитана был голосом Молоканова; голос Молоканова был для Гунявого голосом всемогущего Божества, которое держало в руке гнилую нить его судьбы.

Сегодня на Гунявого была возложена ответственная и, как следствие, хорошо оплачиваемая миссия. Следуя полученным инструкциям, он потратил часть выданного ему аванса на посещение бани и парикмахерской, а также на приобретение в магазине секонд-хенда чистой одежды. И вот теперь, одетый довольно нелепо, но чистенько, отмытый до скрипа, впервые за два года подстриженный и гладко выбритый, он шел по незнакомой московской улице, привычно сторонясь милицейских патрулей. По случаю стрижки и бритья ему полагалось бы благоухать одеколоном, и он, в принципе, ничего не имел против – гулять так гулять! Но полученные инструкции строго-настрого запрещали такую роскошь, как одеколон, и Гунявый не стал спорить: подумаешь, одеколон! Его можно будет купить потом, после дела, и уж тогда опрыскаться им с головы до ног, как снаружи, так и изнутри.

В одном кармане у него лежал паспорт с московской регистрацией – временной, но, спасибо товарищу майору, регулярно продлявшейся без каких-либо проблем и лишних вопросов, а в другом – презентованный все тем же товарищем майором дешевенький мобильный телефон, служивший свидетельством постепенного приобщения Гунявого к благам современной цивилизации. По проезжей части мимо него с шорохом и негромким гулом проносились автомобили – совсем не такие, как те, что ездили по улицам перед тем, как его повинтили после налета на обменник. Глядя на них, Гунявый всякий раз вспоминал, как ни странно, школу, из которой отправился прямиком в зону. Учительница по русскому языку у них была молоденькая, некрасивая, но со стройной фигуркой и соблазнительно выглядывающими из-под края строгого платья коленками, которые Федьке Ермолаеву до смерти хотелось раздвинуть. Однажды она задала классу сочинение на тему «Каким я вижу двухтысячный год». Потом она зачитала работы, которые сочла лучшими, и, в виде исключения, творение семиклассника Ермолаева, состоявшее всего из одной нацарапанной корявым почерком фразы: «Моя бабка гаварит что скоро канец света и никакова двутычнаго года ни будит». Когда он это писал, данное высказывание казалось ему отменной шуткой. Класс действительно смеялся до упаду – увы, не над шуткой, а над ним. Хотя, с точки зрения Федьки, презрительного смеха как раз заслуживали удостоенные высших оценок и взахлеб зачитываемые училкой бредни о построенных на Марсе и Венере городах, троллейбусах на воздушной подушке, всеобщем полном разоружении и налаживании взаимовыгодных контактов с представителями внеземных цивилизаций.

Теперь, на исходе первого десятилетия двадцать первого века, выяснилось, что все их предсказания друг друга стоили – ни одно не сбылось, да и черт с ними. Гунявый бы ни за что на свете не вспомнил о том дурацком сочинении, если бы не периодически возникавшее ощущение, что, отмотав пятнашку в колонии строгого режима, он совершил путешествие в машине времени – сел в одном мире, а вышел в другом, совершенно на него непохожем. Места для него не было ни там, ни здесь, но что поделать – такая, видно, ему выпала судьба, а против нее, как известно, не попрешь…

Задумавшись, он проморгал появление на горизонте милицейского патруля и опомнился, когда было уже поздно – менты его заметили и, изменив курс, двинулись ему наперехват. Привычным усилием воли подавив вспыхнувшую куриную панику, Гунявый продолжал как ни в чем не бывало идти своей дорогой. Ему было не по себе – в основном из-за содержимого пакета, который он нес в левой руке. Он знал: если заметут, майор Молоканов ему помогать не станет. А если Гунявый попробует на него ссылаться, если начнет болтать лишнее – я-де ваш коллега, тоже на органы работаю, – его уже на следующее утро найдут в камере повешенным на собственном нижнем белье или захлебнувшимся в параше. Еще при первом знакомстве, вербуя Гунявого в стукачи, товарищ майор пообещал это вполне определенно, и ему почему-то верилось. Достаточно было одного взгляда на его кислую упыриную рожу с тухлыми поросячьими гляделками, чтобы понять: этот, если пообещал пришить, пришьет обязательно.

Несмотря на питаемую Гунявым слабую надежду, ошибки не произошло: менты направлялись именно к нему. Он успел проскочить мимо, когда они были еще в добром десятке метров, но маневр, хоть и удался, не принес желаемого результата: его догнали, и один мент деликатно придержал его за рукав, а другой, зайдя с фасада, потребовал предъявить документы.

Гунявый отдал ему свой паспорт с отметкой о временной регистрации в столице.

– А что с рукой? – спросил мент, бросив быстрый взгляд на его обмотанную свежим бинтом кисть.

Хваля себя за предусмотрительность, с которой спрятал под марлей свои тюремные перстни, Гунявый виновато пожал плечами.

– Кипятком ошпарил, – сообщил он и, почувствовав внезапный прилив вдохновения, добавил: – Внучонок у меня тут. Я ему пеленки кипятил, вот и ошпарился, старый раззява.

– Да ты чего… – патрульный, видимо, хотел назвать Гунявого дедом, но, заглянув в паспорт, где значилась дата рождения – тысяча девятьсот шестьдесят пятый год от Рождества Христова, – передумал. – Ты чего, мужик? Кто ж в наше время этой ерундой занимается? Памперсы ему купи! А белье нынче кипятят не в баке, как у тебя в деревне, а прямо в стиральной машине.

– Памперсы не всякому по карману, – закручинился Гунявый. – А стиральная машина… Да ты на меня погляди, сынок! Где я, а где стиральная машина?

– Понаехали тут, – со сдержанной неприязнью процедил второй мент. – Будто мало здесь своего отребья, так они еще нищету плодят!

– Дуло залепи, – внезапно приняв сторону Гунявого, посоветовал старшина. – Ты, что ли, свой род от Юрия Долгорукого ведешь? От сумы да от тюрьмы… Держи, отец, – он протянул Гунявому паспорт. – Далеко идешь-то?

– Да так, прогуляться вышел, – сказал Гунявый, торопливо убирая паспорт от греха подальше во внутренний карман. – У дочки вечер свободный, она с мальцом, а я хоть одним глазком на Москву погляжу. Красиво у вас тут, ребятки!

– Красиво, – отчего-то заскучав, согласился старшина. – Только допоздна не броди и по темноте во дворы не суйся, а то мало ли что… Да, и с кипятком в другой раз не балуй!

Расставшись с представителями закона, которые попрощались с ним в большой спешке, поскольку заметили неподалеку щуплого мужичонку, подозрительно похожего на белорусского гастарбайтера, Гунявый пересек улицу по подземному переходу. Несмотря на сгущающиеся сумерки, он не внял доброму совету старшины и бесстрашно углубился в запутанный лабиринт большого спального микрорайона. Ему посчастливилось без приключений добраться до цели и даже отыскать нужный дом с первого раза, ни у кого не спрашивая дорогу.

Беспрепятственно проникнув в оснащенный железной дверью с кодовым замком подъезд, Гунявый поднялся в лифте на четырнадцатый этаж. За время поездки он успел размотать и спрятать в карман бинты и надеть перчатки. Для человека с его биографией эта мера предосторожности вовсе не была излишней, поскольку отпечатки пальцев у него брали неоднократно и образцы их, несомненно, хранились в милицейской базе данных.

Выходя из лифта, Гунявый уже держал наготове дубликат ключа, которым его снабдили добрые люди. Он нашел нужную квартиру, позвонил в дверь и прислушался. За дверью царила мертвая тишина, глазок оставался темным. Гунявый позвонил вторично и, поскольку на звонок так никто и не отреагировал, вставил ключ в замочную скважину.

Ключ вошел легко, без усилий, и провернулся как по маслу. Замок дважды мягко щелкнул, и дверь отворилась, впустив Гунявого в пахнущую застарелым табачным дымом темноту прихожей. Расположенная сразу напротив входа дверь спальни была открыта, и было видно, как вдалеке над затянутым туманной дымкой темным лесистым горизонтом догорает полоска заката.

Гунявый сделал шаг и сразу споткнулся обо что-то, по ощущению похожее на брошенную посреди прихожей обувь. Тогда он достал из кармана мобильный телефон и включил вмонтированный в него фонарик. Фонарик был крошечный, но при этом давал удивительно сильный ярко-белый свет, которого вполне хватало, чтобы не переломать себе ноги в потемках. «Да, – подумал Гунявый, обводя узким белым лучом обшарпанные стены и разбросанное по полу барахло, – Венера не Венера, Марс не Марс, а техника нынче шагнула далеко. За каких-то пятнадцать лет яйцеголовые такого напридумали, что еще в девяностых никому и на ум-то не могло прийти!»

Спохватившись, он запер дверь, вынул из скважины и спрятал в карман ключ, после чего вернулся к осмотру квартиры.

Квартира была двухкомнатная и представляла собой ярко выраженную холостяцкую берлогу – судя по скудости обстановки и царящему здесь бардаку, съемную, потому что в своей приличные люди так не гадят. Гунявый прошелся по ней, как бы невзначай заглядывая в немногочисленные укромные местечки. Деньги, немногим более четырех тысяч долларов, обнаружились в самом нелепом из всех возможных тайников – завернутые в полиэтиленовый пакет, они лежали в морозильном отделении холодильника, прикрытые сверху пачкой магазинных пельменей. Выносить что бы то ни было из квартиры Гунявому строго-настрого запретили, но удержаться было просто невозможно. Резонно рассудив, что никто не станет особенно париться из-за того, о чем никогда не узнает, Гунявый располовинил тощую стопку купюр, а потом, подумав, отделил от оставшейся половины еще примерно две трети. Оставшийся мизер, что-то около тысячи, завернул в пакет и сунул на место, в морозилку. В самом деле, кто, кроме хозяина, может знать наверняка, сколько их тут было?

В холодильнике обнаружилась початая бутылка водки, но ее Гунявый не тронул, хотя трубы у него так и горели. Радуясь выпавшей на его долю нежданной удаче и уговаривая себя, что выпить еще успеет, – с такими деньжищами да не успеть! – Гунявый вернулся в прихожую, подобрал с пола оставленный у двери пакет, вынул то, из-за чего при разговоре с ментами чуть не замочил штаны, а пакет аккуратно свернул и сунул в карман.

Теперь все было готово, оставалось, как говорится, начать и кончить. Гунявый прошел в гостиную, уселся в кресло, выключил фонарик и стал терпеливо ждать, задумчиво похлопывая себя по ладони короткой и увесистой резиновой дубинкой.

На мосту через речку, название которой никто из них не удосужился прочесть, Молоканов остановил машину.

– Давай, – сказал он, обернувшись к расположившемуся на заднем сиденье Щеглову.

– Ага, – с готовностью откликнулся тот, – сейчас.

Он вышел из машины, присел на корточки, надежно спрятавшись за ее корпусом от посторонних взглядов, и некоторое время возился там, шурша полиэтиленом и гадливо шипя сквозь зубы. Подобранный еще на выезде из леса увесистый плоский булыжник присоединился к тесаку и отрубленной голове следователя Терентьева. Чтобы засунуть его туда, пакет пришлось открыть, и Щеглов про себя порадовался тому, что на дворе ночь, а голова лежит в пакете лицом вниз. Правда, ему все равно было противно и жутко, но он крепился, поскольку потерять расположение Молоканова было страшнее, чем столкнуться в темном глухом переулке со свободно разгуливающим в поисках своих убийц безголовым трупом Терентьева.

Завязав края пакета тугим узлом, Щеглов выпрямился и подошел к бетонным перилам. Позади чуть слышно шелестел работающим на холостых оборотах двигателем черный «туарег» Молоканова, внизу негромко журчала и плескалась о сваи невидимая в темноте речная вода. Над ней сплошным покрывалом неподвижно стоял туман, из которого, обозначая извилистую береговую линию, торчали только черные верхушки кустов. От пустынного шоссе тянуло теплом нагретого дневным солнцем асфальта, а снизу ощутимо тянуло сырым, знобким холодком. В вышине сияли и перемигивались звезды и туманно мерцал, раскинувшись на полнеба, газовый шлейф Млечного Пути.

Щеглов перенес руку с пакетом через перила и, примерившись, разжал пальцы. Увесистый черный сверток камнем упал в туман. Послышался глухой, тяжелый всплеск, туман едва заметно колыхнулся, и старший лейтенант почувствовал неимоверное облегчение.

Он вернулся в машину, и Молоканов сразу тронул ее с места.

– С боевым крещением, Щегол, – сказал Арсеньев.

– Да какое там крещение, – скромно возразил старлей. – Я ведь так и не смог. Нервишки что-то разгулялись…

– Это ничего, – глядя на освещенную фарами дорогу, сказал Молоканов. – В этот раз не смог – в другой сможешь. Первый раз всегда самый трудный, даже на войне. Можешь мне поверить, я там был. Полгода в Чечне, и поначалу тоже, помню, блевал на все четыре стороны света, как этот… Короче, не переживай, Вася, все со временем образуется. Человек ко всему привыкает. От сигарет и водки тоже поначалу тошнит, а потом без них, бывает, хоть в петлю. Привычка!

– За это надо выпить, – объявил Арсеньев и, жестом фокусника достав откуда-то уже открытую бутылку водки, протянул ее через спинку сиденья Щеглову.

Щеглов с благодарным кивком принял бутылку, неожиданно для себя обнаружив, что это именно то, в чем он сейчас больше всего нуждается. Во рту до сих пор ощущался противный привкус рвоты, а внутри все дрожало мелкой дрожью, как, случается, дрожат мышцы после долгого, непосильного напряжения. Вместо того чтобы успокоить, слова Молоканова неожиданно направили его мысли в новое русло. «В другой раз сможешь…» Молоканов никогда не бросает слов на ветер, в этом Щеглов уже имел возможность убедиться. Значит, обещанный другой раз непременно будет, и не один. И если следователь городской прокуратуры – это только начало, что же будет дальше?! Сегодня Терентьев, а завтра, глядишь, полковник Басалыгин – они с майором живут как кошка с собакой, Мамонт сто раз грозился его уволить, а может быть, и посадить… А после Басалыгина кто – начальник столичного ГУВД? Да неважно, кто именно; важно, что Василий Щеглов пришел служить в милицию не за этим. Хотел бы стать мокрушником – стал бы давно, для этого вовсе не обязательно пять лет терпеть муштру и сушить мозги в школе милиции. Ясно, вытрясать ежемесячную дань из мелких предпринимателей тоже незаконно и довольно рискованно, но не до такой же степени! Привычка… Ничего себе привычка! Не надо быть юристом, чтобы знать, куда в конечном итоге приводят такие привычки…

А хуже всего, что уже не соскочишь. Если раньше сделать это было трудно, то теперь, после убийства следователя по особо важным делам, трудное сделалось невозможным. Теперь придется идти с Молокановым до конца, каким бы тот ни был. Даже уйти из органов не получится: майор живо смекнет, чем вызвано такое решение, и не выпустит его живым. Старший лейтенант Щеглов вдруг обнаружил, что обеими ногами твердо стоит на дороге, которую даже и не думал выбирать, и зашел по ней уже так далеко, что о возвращении нечего и думать.

Он глотнул из горлышка, прислушался к своим ощущениям и, не обнаружив перемен к лучшему, торопливо приложился к бутылке еще раз, теперь уже гораздо более основательно.

– Мужик! – восхитился его действиями Арсеньев, а майор ограничился лишь коротким взглядом в зеркало заднего вида да неопределенной кривой усмешкой.

Уже за полночь Молоканов загнал машину на полупустую стоянку перед круглосуточно работающим супермаркетом на окраине Москвы.

– Сиди тут, – сказал он Арсеньеву. – Размер у тебя какой, напомни.

– Сорок восьмой, пятый рост, – сказал капитан.

Щеглов вдруг открыл дверцу и полез из машины.

– Ты куда намылился? – поинтересовался майор, натягивая кепи с длинным козырьком.

– Возьму такси, – ответил старлей. Язык у него слегка заплетался. – Спать хочу – умираю. Вы как знаете, а я домой.

– Ладно, – подумав секунду, сказал Молоканов. – Может, так оно и лучше. Вид у тебя и вправду не ахти, отдых не помешает. Не волнуйся, алиби мы тебе обеспечим.

Он посмотрел, как Щеглов, едва заметно покачиваясь, бредет через ярко освещенную стоянку, и, недовольно дернув плечом, направился к широким стеклянным дверям магазина.

В магазине было пусто, как на обратной стороне Луны, за прилавками и на кассах клевали носами сонные продавщицы. Молоканов пониже опустил козырек кепи, скрывая лицо от любопытных стеклянных зрачков видеокамер, и отправился искать отдел, где торгуют одеждой. Таковой вскоре обнаружился; выбор, как обычно в супермаркетах, был невелик, качество оставляло желать лучшего, но Арсеньеву в его положении не пристало капризничать. Спецодежду ему подавай… Вот тебе и спецодежда!

Расплачиваясь у кассы, он с легким недоумением заметил в дверях фигуру выходящего из магазина Щеглова. В руке у старлея заманчиво поблескивала темным янтарем литровая бутылка виски. Молоканов открыл было рот, но передумал окликать подчиненного: пусть его, так и в самом деле лучше. Как говорится, баба с воза – кобыле легче.

Пока Арсеньев, недовольно ворча по поводу внешнего вида и качества принесенных майором тряпок, переодевался на заднем сиденье, Молоканов неторопливо выкурил сигарету. Ему не ко времени вспомнилось, что Мамонт приказал каждому из них к утру составить черновой план поимки Зулуса, и он кисло усмехнулся: можно было считать, что начальственный разнос им всем обеспечен. Какие там планы, когда и без того хлопот полон рот!

По дороге они остановились еще раз, и Арсеньев, на минутку выйдя из машины, затолкал в мусорную урну пакет, в котором майор принес ему вещи из супермаркета. Внутри пакета опять лежала одежда – мокрые, сверху донизу заляпанные кое-как замытой кровью важняка Терентьева тряпки капитана.

«Топорная работа, – подумал Молоканов, глядя, как Арсеньев заталкивает в урну пакет. – Если, скажем, это шмотье каким-то чудом попадет в руки ментам, те обязательно заинтересуются, откуда на нем столько крови. Новенький пакет из супермаркета наведет их на правильные мысли, и им не составит труда выяснить, что в ночь убийства Терентьева некий гражданин приобрел брюки, куртку и футболку в магазине, расположенном на въезде в город со стороны шоссе, рядом с которым обнаружили труп следователя. А дальше – свидетельские показания, записи камер наблюдения, и пошло и поехало…

Но!.. Во-первых, к ментам эти тряпки могут попасть вот именно только чудом. Даже если бы их искали специально (а делать этого никто, ясное дело, не станет), шансы найти – один к миллиону.

Во-вторых, надо быть семи пядей во лбу, чтобы связать заскорузлое от крови тряпье в урне с убийством Терентьева. И вообще, кто станет этим заниматься, кому охота ломать голову над какими-то шмотками? В этом городе трупы десятками скрывают, не то что чьи-то грязные штаны!

В-третьих, сонная кассирша в супермаркете ничего ценного рассказать не сможет, а записи камер наблюдения никто не хранит вечно. Сутки, максимум неделя, и их автоматически стирают, иначе на это кино никаких дисков не хватило бы – ни жестких, ни гибких, ни лазерных. Чтобы засечь меня, эти записи надо просмотреть уже утром, а такая оперативность нашим органам и во сне не снилась.

А в-четвертых, господа мои, не надо забывать, кто занимается поимкой Зулуса. Мы занимаемся, вот кто! Значит, все нити, все улики по убийству Терентьева, даже если они обнаружатся, рано или поздно окажутся в наших руках, и только от нас будет зависеть, будут они как-то использованы или просто исчезнут без следа. Так что земля тебе пухом, дорогой товарищ следователь! Туда тебе и дорога, собаке – собачья смерть. А мы еще поживем, и, смею надеяться, поживем неплохо…»

В начале второго он затормозил на стоянке перед баром. Заведение называлось «Лагуна», о чем свидетельствовала сверкающая неоном вывеска над входом. Цвет, которым была сделана надпись, прозрачно намекал на недостающее слово в названии.

– Ты куда меня привез? – встрепенувшись, спросил задремавший по дороге Арсеньев.

– В бар, – проинформировал его майор. – Ты сам сказал, что это дело надо бы спрыснуть.

– Ты соображаешь, что это за бар?

– Я-то соображаю, – усмехнулся Молоканов. – А чем ты недоволен? Нынче это модно. Да и страшно, как и все остальное, только по первому разу. А потом, говорят, очень даже приятно.

– Да пошел ты! – непочтительно высказался оскорбленный покушением на свою гетеросексуальную ориентацию Арсеньев.

– Вместе пойдем, – заверил его Молоканов. Перегнувшись через напарника, он открыл бардачок и вынул оттуда прихваченную в супермаркете вместе с одеждой бутылку водки. – На-ка вот, рвани для храбрости.

Некоторое время Арсеньев свирепо таращил на него глаза, а потом, видимо что-то сообразив, с кривой ухмылкой молча принял предложение «рвануть для храбрости». По этой части он был настоящий дока. Раскрутив бутылку так, что водка внутри завернулась воронкой, капитан опрокинул ее над разинутым ртом. Водка струей устремилась к нему в глотку. Капитан пил, не совершая глотательных движений – самотеком, как это у них называлось, – и прервал это занятие в тот самый момент, не раньше и не позже, когда в бутылке осталась ровно половина содержимого.

– Ну, ты снайпер, – уважительно протянул Молоканов, забирая у него бутылку.

– Зато ты – голова, – вернул комплимент Арсеньев, после чего рыгнул, деликатно прикрыв рот ладонью, и смачно понюхал рукав.

Молоканов пил не так ловко, но через минуту остаток водки бесследно исчез внутри его крепкого, упитанного организма. От греха подальше оставив пистолеты в бардачке, они выбрались из машины и, слегка покачиваясь, направились к двери, над которой по-прежнему мигало и переливалось разными оттенками голубого выписанное сияющим неоном слово «Лагуна». Молоканов швырнул пустую бутылку, и та с грохотом исчезла в жестяной утробе мусорной урны.

Атлетически сложенный охранник в облегающем костюмчике из сверкающей искусственной кожи преградил им дорогу и поинтересовался, не ошиблись ли господа адресом.

– Не ошиблись, – ответил Молоканов и сунул охраннику под нос служебное удостоверение – как положено, в развернутом виде.

Охранник шарахнулся от удостоверения, как вурдалак от распятия.

– Не пугайся, сладенький, – дыша перегаром, сказал ему Арсеньев, – мы не по делу, а просто отдохнуть. По-твоему, если в милиции служишь, так уже и не человек?

Охранник молча отступил, вежливо наклонив прилизанную и, кажется, даже смазанную каким-то гелем голову. Похоже, он, предпочитая держать свое мнение при себе, все-таки испытывал какие-то сомнения в человеческой природе сотрудников правоохранительных органов.

Оставив охранника наедине с его недоумениями, они прошли в полутемный бар. Здесь было полно народу, сплошь мужского пола, хотя некоторые и щеголяли в вечерних дамских платьях весьма откровенного покроя. Таких, к слову, было немного, как и кричаще одетых, странно причесанных и густо накрашенных жеманных типов, при виде которых сразу становилось ясно, почему представителей сексуальных меньшинств иногда называют петухами. Но в подавляющем своем большинстве публика была вполне обыкновенная, а местами даже солидная. Компании попадались редко, в основном люди сидели за столиками по двое – выпивали, смотрели шоу или о чем-то негромко переговаривались, держа друг друга за руки. Арсеньева слегка перекосило, когда он увидел, как немолодой красавец с благородной сединой на висках при всем честном народе вдруг полез целоваться к субтильному длинноволосому юнцу со смазливым кукольным личиком. Капитан взял себя в руки и отвернулся, всем своим видом демонстрируя полное равнодушие к происходящему: в чужой монастырь со своим уставом не лезут – по крайней мере, до поры.

Немного слишком энергично расталкивая благоухающую французским парфюмом публику, они пробились к стойке и заказали по сто пятьдесят коньяка. Молоканов для разгона осушил свой бокал залпом, а когда Арсеньев последовал его примеру, немедленно потребовал повторить.

Коньяк согрел нутро и мягко ударил в голову. Чтобы не смотреть по сторонам, капитан Арсеньев сосредоточил свое внимание на сцене, где мужик в пышном парике и концертном платье с блестками, старательно картавя, исполнял песню из репертуара Эдит Пиаф. Неизвестно, был тому виной коньяк или искусство исполнителя, но через некоторое время Арсеньев с удивлением и легким испугом поймал себя на том, что заслушался и даже, черт подери, засмотрелся. Капитана спас Молоканов, пододвинувший к его локтю очередной бокал с коньяком.

Благодарно кивнув, Арсеньев закурил и стал понемножку, уже никуда не торопясь, прихлебывать из бокала. Исполнитель затянул новую песню. Голос у него был приятный, с этакой интимной хрипотцой, коньяк тоже оказался хорош, и капитан подумал, что даже в таких местах, как это, нормальный мужик может получить определенное удовольствие. Он посмотрел на часы. Было уже почти два, и он вдруг почувствовал, что выволочка, которую им устроит Мамонт не позднее десяти тридцати завтрашнего – да нет, уже сегодняшнего утра, кажется более реальной, осязаемой и значимой, чем недавние события на темной лесной дороге. Сейчас, в этом полутемном, прокуренном, пахнущем духами и дымом ароматических свечей тесноватом зальчике, сквозь клубящийся в голове золотистый туман коньячных паров, собственноручно совершенное им зверское убийство казалось чем-то далеким и не вполне правдоподобным, как случайно подслушанный в метро разговор или заметка в желтой газете, бегло прочитанная перед сном в сортире.

Он забылся настолько, что едва не проворонил момент, когда все переменилось. Началось с того, что какой-то павлин в узких клетчатых брючках, пушистой жилетке и с пышно повязанным шелковым платком на жирной шее деликатно потрогал Молоканова за локоток и, жеманно надувая подведенные красной помадой губки, пригласил его на танец. Арсеньеву в его теперешнем состоянии это показалось донельзя забавным, и он пьяно ухмыльнулся.

– Чего? – неприветливо переспросил Молоканов.

– Пермете ву, – зачем-то перейдя на французский, повторил приглашение обладатель мохеровой жилетки. Лет ему было, наверное, под пятьдесят, в уголках глаз и вокруг рта залегли круто запудренные морщинки, на висках переливались косметические блестки, а в ушах покачивались массивные серебряные серьги. – Ну, что заскучал? Пойдем потанцуем, глупенький!

Арсеньев хихикнул. Тип в женских сережках, не ведая, что творит (а может быть, наоборот, хорошо это зная, но неверно оценивая возможные последствия), нежно приобнял Молоканова за талию и попытался увлечь его в сторону танцпола.

– Чего-о?! – разъяренным быком взревел тот. – Ты меня, майора милиции, клеить?! Ах ты гомосятина!

– Гомофоб! – перекрывая музыку и гомон, высоким женским голосом воскликнул несостоявшийся партнер Молоканова по танцам.

– Пидор! – парировал майор и, не вставая, с разворота засветил своему оппоненту в глаз.

Капитан Арсеньев редко сталкивался с представителями сексуальных меньшинств и никогда прежде не бывал в местах их массового скопления. По этой причине он привык относиться к упомянутой категории лиц со снисходительным презрением, как к каким-то убогим, увечным, слегка придурковатым, но в целом безобидным и в высшей степени миролюбивым существам.

Его заблуждение развеялось в мгновение ока. Уютный зал вдруг превратился в кипящий, бушующий, наполненный визгом, ревом, звоном бьющейся посуды и треском ломающейся мебели ад. Молоканов сражался, как лев, и Арсеньев от него не отставал. Подбадривая друг друга удалыми выкриками «За Родину, за Сталина!» и «Бей гамадрилов!», напарники начали пробиваться к выходу. Драться «гамадрилы» не умели, многие откровенно берегли маникюр, но их было чересчур много, чтобы отчаянная контратака представителей доблестной московской милиции имела хоть какие-то шансы на успех.

Арсеньев увидел, как с десяток рук вцепились в Молоканова со всех сторон и в два счета разорвали на нем куртку и рубашку. «Порвут, как Тузик грелку», – успел подумать он за мгновение до того, как кто-то разбил об его голову бутылку шампанского.

– Вот гамадрилы и есть, – обиженно произнес он и головой вперед упал в орущую, оскаленную, ощетинившуюся лесом рук с хищно растопыренными пальцами толпу.

Около полуночи Юрий вызвал Басалыгину такси и спустился вниз, чтобы усадить его в машину. Господин полковник держался вполне пристойно и утверждал, что может без видимых последствий выпить еще хоть бутылку, хоть ведро, но лихо сидящая набекрень фуражка, не совсем твердая походка и излишне порывистые жесты свидетельствовали об обратном. То есть выпить-то он, наверное, и впрямь мог сколько угодно, но вот насчет видимых последствий явно хватил через край – они уже начались и обещали в скором времени усугубиться. Чтобы остудить его пыл, Юрию пришлось напомнить о чести мундира, которую ни в коем случае нельзя пятнать появлением на людях в нетрезвом виде, да еще и при полном параде. После чего вразумленный полковник взял себя в руки, одернул полы кителя, поправил фуражку (в результате чего та стала сидеть еще кривее, чем прежде) и, ступая преувеличенно твердо, направился к машине.

Водитель такси оказался кавказцем – пожалуй, к счастью, поскольку при виде полковничьих погон, орденских планок, блестящих пуговиц, орлов и прочих парадных регалий мгновенно преисполнился перед пассажиром глубочайшего пиетета и принялся щедро расточать в его адрес приторно-сладкие, как рахат-лукум, комплименты. Подтверждая подозрения Якушева, господин полковник браво ему откозырял и как подкошенный рухнул на заднее сиденье. Водитель клятвенно пообещал Юрию доставить «гражданина начальника» к месту постоянной регистрации с максимальным комфортом и со всей возможной скоростью. Прежде чем баклажанная «шестерка» укатила, полковник опустил стекло и, высунув голову в окно, неожиданно трезвым голосом обратился к Юрию:

– А просьбу мою обмозгуй, ладно?

– Обмозгую, – пообещал Юрий и, помахав рукой удаляющемуся такси, двинулся восвояси.

Времени до утра было еще предостаточно, но сна не осталось ни в одном глазу. Юрий вернулся на кухню. Форточка была открыта, но погода стояла теплая, безветренная, тяги не было, и табачный дым сизым маревом заполнял весь объем не блещущего большими размерами помещения. Центральное место на столе занимала ощетинившаяся окурками, похожая на диковинного инопланетного ежа пепельница. Юрий опорожнил ее в мусорное ведро, прибрал со стола, вытер его сначала влажной, а потом сухой тряпицей и стал мыть немногочисленную посуду.

Просьба, о которой на прощанье напомнил Басалыгин, показалась ему не то чтобы невыполнимой, но какой-то странной, притянутой за уши. Высказать ее мог либо человек, доведенный до отчаяния своим полнейшим бессилием перед обстоятельствами, либо тот, кто, как в старой поговорке, думал одно, говорил другое, а делал третье.

Оба варианта представлялись одинаково спорными, и ни в одном из них не было ничего невозможного. Поверить, что Мамонта можно довести до отчаяния, Юрию было трудно – не такой это был человек, да и отчаявшимся он не выглядел. Усталым, озабоченным и порядком озлобившимся – это да, но не отчаявшимся. Но, с другой стороны, если все, что он рассказал, соответствовало действительности, причин для отчаяния у него было хоть отбавляй. Шутка ли – охотиться на маньяка и при этом ни на грош не доверять собственным подчиненным! Тут, пожалуй, запросишь помощи у кого угодно, от бывшего спецназовца Якушева до Господа Бога…

Второй вариант, согласно которому Басалыгин хитрил и напускал туману, преследуя какие-то свои, непонятные простым смертным цели, тоже можно было принять за рабочую версию, если бы не одно «но»: Якушев, хоть убей, не понимал, на кой ляд полковнику понадобилось хитростью втягивать его, постороннего, в сущности, человека, в эту и без того запутанную историю.

Ответов, опять же, было два. Первый: как истинный мент, Басалыгин стремился любой ценой поскорее закрыть дело, сохранив должность, погоны, репутацию и солидные прибавки к зарплате. В связи с затянувшимися гастролями Зулуса его карьера наверняка висела на волоске, и он обеими руками ухватился за первого подвернувшегося под руку кандидата в подозреваемые. Сознавать, что тебя подозревают или хотя бы чисто теоретически могут заподозрить в подобной чертовщине, было обидно, но из песни слова не выкинешь: Юрий отлично понимал, что на месте сыщиков сам внес бы себя в список подозрительных личностей – возможно, даже под первым номером. Бывший боец спецподразделений, снайпер, тренированный, хладнокровный убийца, да вдобавок уже не однажды попадавший в поле зрения милиции как любитель восстанавливать справедливость методами, на которые косо смотрит закон, – ну, чем не маньяк, пусть хотя бы потенциальный? А что идея бегать по городу с чьими-то отрезанными головами кажется ему дикой буквально до оторопи, так это известно исключительно с его собственных слов. На самом-то деле чужая душа – потемки, особенно если это душа ветерана спецназа, участника нескончаемой череды спецопераций, локальных войн и региональных конфликтов. В общем, как выразился господин полковник, чеченский синдром не хуже афганского…

Предположение шаткое, особенно если вспомнить, что Юрия уже задерживали по подозрению в убийстве Парамонова, а потом выпустили. Могли ведь и не выпускать, отсутствие улик – дело поправимое, было бы желание. Но Басалыгин – профессионал, и притом неглупый. Если он решил сделать Якушева козлом отпущения, то постарается провернуть все аккуратно, без сучка и задоринки – так, чтобы обвиняемого не спас даже самый грамотный, высокооплачиваемый адвокат. И тогда просьба оказать посильную помощь в расследовании – не более чем попытка заманить его в ловушку, заставить своими руками создать улики, которых так не хватает следствию.

Ответ номер два при всей его дикости тоже не был лишен смысла. Полковник сам признался, что после полученной на Кавказе контузии полгода был сам не свой и в беспамятстве не раз выкидывал странные коленца, в рассказы о которых потом не мог поверить. Такое бывает, и подобные состояния очень редко проходят за какие-то несчастные полгода. Чаще случается, что они остаются с человеком навсегда, возвращаясь в минуты сильного волнения, под воздействием алкоголя или просто так, без всяких видимых причин. Тут бессильны ухищрения психиатров и сильнодействующие лекарственные препараты; надломленная психика похожа на зараженную вирусом операционную систему сложнейшего компьютера, которую, увы, невозможно переустановить. Компьютер чудит все чаще и изощреннее, и с этим ничего не поделаешь – его уже нельзя починить, и единственное, что остается, это выбросить его на помойку.

Так, может быть, Басалыгин и есть неуловимый Зулус? Тогда понятно, почему он такой неуловимый: когда ищешь сам себя, поиски могут продолжаться вечно и никогда не дадут положительного результата.

Юрий поставил в сушилку последнюю тарелку, закрыл кран, вытер руки кухонным полотенцем, присел за стол и закурил. За окном стояла непроглядная темень, инкрустированная яркими прямоугольниками немногочисленных освещенных окон да разноцветными сполохами реклам. Сами рекламы, установленные вдоль шоссе, отсюда были не видны, о чем Юрий никогда не жалел. Подумав, он достал из холодильника недопитую бутылку, взял из сушилки чистый стакан и вернулся к столу.

А что, подумал он, почему бы и нет? Работа у господина полковника тяжелая, нервная, общаться приходится с одними подонками – искать подонков, ловить подонков, командовать подонками и в бессильной ярости наблюдать за тем, как другие подонки безнаказанными отпускают на волю тех, кого ты ценой неимоверных усилий нашел, поймал и посадил. А тут еще контузия и вызванные ею отключения сознания, во время которых ты сам не ведаешь, что творишь. И вот в городе, где ты живешь и работаешь, покой которого, по идее, должен охранять, появляется кто-то, кто делает то, о чем ты давно мечтал: отстреливает тех, кто этого заслуживает, и в качестве грозного предупреждения всем остальным отрезает мертвецам головы, оставляя после себя изуродованные трупы. Эти отрезанные головы – и фирменный знак, и симптом серьезного психического расстройства. Неизвестно, есть ли оно на самом деле, это расстройство, но, если маньяка возьмут, ему будет несложно прикинуться психом: доказательство болезни налицо, это ясно безо всякой экспертизы.

Неважно, сочувствуешь ты таинственному мстителю или, наоборот, искренне его осуждаешь. Твои эмоции не имеют значения, ты просто обязан его найти и обезвредить – так велит закон и твой служебный долг. И ты начинаешь искать, и ищешь добросовестно и профессионально, а потом в один далеко не прекрасный день убеждаешься, что все ниточки, которые тебе удалось обнаружить, ведут к тебе самому. Это страшное открытие тебя, конечно, потрясает, но ты ничего не можешь предпринять, чтобы исправить положение, потому что еще не дозрел до того, чтобы выкинуть себя самого на помойку, как безнадежно испорченный компьютер.

Остановиться, перестать убивать не в твоих силах, и прекратить поиски убийцы ты тоже не можешь. И ты продолжаешь жить двойной жизнью – ночью убивать, днем имитировать бурную оперативно-разыскную деятельность, – все сильнее запутываясь, все глубже увязая в этом кровавом болоте. У тебя есть подчиненные, с которыми ты на ножах и которые при этом тоже не дураки. Они работают в уголовном розыске не первый год и пришли туда не из школы-интерната для умственно отсталых; со временем они тебя, несомненно, вычислят. Возможно, они уже начинают о чем-то догадываться, что-то подозревать, и ты, оставаясь рабом обстоятельств, мучительно ищешь выход из этого глухого тупика.

Подставить вместо себя другого человека, перевести на него подозрение, подбросить улики, посадить, а может быть, и убить при попытке к бегству – не окончательное решение проблемы, не отмена приговора, а всего лишь отсрочка. Но она может оказаться спасительной: а вдруг обстоятельства переменятся, вдруг найдется выход?

И вовсе не надо все так усложнять, подумал Юрий, сливая остаток водки в стакан и убирая бутылку в шкафчик под мойкой. Зачем это все – провалы в памяти, раздвоение личности? Он может действовать сознательно, обдуманно и хладнокровно и совершенно искренне полагать, что делает благое, нужное людям дело, вершит правосудие – в общем, творит добро. Как сказано в одной умной книге: «Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать»…

Он выпил водку залпом, как лекарство, и закурил новую сигарету. Через открытую форточку были слышны ночные звуки – шум изредка проезжающих по улице автомобилей, гудение электромоторов и металлическое лязганье, доносящиеся с расположенного поблизости ремонтного заводика. Для Юрия всегда было загадкой, что там ремонтируют, да еще, как сейчас, в ночное время, и он так до сих пор и не собрался разгадать эту загадку. А может, и хорошо, что не собрался. Вдруг заводишко оборонный, шибко секретный? Начнешь совать туда свой любопытный нос, так мало того, что маньяком выставляют, пришьют еще и шпионаж.

Подозревать полковника Басалыгина в том, в чем Юрий его подозревал, было неприятно. Они вместе воевали, пускай и недолго. Якушев спас ему жизнь, и, по идее, будь Павел Макарович хоть трижды маньяком, ему следовало бы поискать для себя другого козла отпущения. Вот только реалии современной мирной жизни на поверку отстояли очень далеко от того, какими, по представлению Юрия Якушева, им следовало быть. За тот недолгий срок, что он провел на гражданке, ему уже как минимум дважды довелось столкнуться с предательством со стороны людей, которые на войне были ему роднее братьев и которым он со спокойной душой доверял прикрывать свой тыл. На войне все было иначе, там были другие ценности, а здесь, на гражданке, всем заправляли деньги и власть. Это напоминало о себе постоянно, буквально на каждом шагу, и иногда Юрию начинало казаться, что герб России, двуглавый орел, что бы он ни означал раньше, теперь олицетворяет собой именно это сочетание: деньги и власть. И чем больше стоит на кону, тем легче человек жертвует окружающими, независимо от того, насколько близки и дороги они ему были в прошлом.

Снова привстав с табуретки, Юрий проинспектировал холодильник, но водки больше не было. Спокойно, сказал он себе, не надо истерик. Водка хороша, когда событие – неважно, радостное или катастрофическое – уже состоялось и его остается только отметить. А когда события только назревают или находятся в стадии активного развития, лечить нервы алкоголем – последнее дело. Успокоиться-то ты, может, и успокоишься, но, когда проспишься, неизбежно обнаружишь, что, пока ты расслаблялся тет-а-тет с бутылкой, ситуация не рассосалась, а только усугубилась – возможно, непоправимо.

Отложим на время решение вопроса о том, кто на самом деле Басалыгин – ангел или черт. Не будем играть предположениями, рассмотрим факты. В конце-то концов, пока не так уж важно, была просьба полковника помочь ему разобраться в этом деле искренней или это ловушка. Машина запущена, маховик раскручен, и его не остановишь, просто закрыв глаза ладошкой и сделав вид, будто ничего не происходит. Значит, просьбу полковника придется удовлетворить – разумеется, на своих собственных условиях, о которых Басалыгина вовсе не обязательно информировать.

«Ты, брат, подходишь на роль подозреваемого, как никто другой, – говорил Басалыгин, разливая по стаканам тепловатую водку. – Мои орлы это отлично понимают и, если не поймают настоящего Зулуса, обязательно попытаются повесить все эти убийства на тебя. Зачем им искать другого, когда есть ты? Тем более что, посадив тебя, они автоматически избавятся и от меня. Зулус постоянно располагает всей полнотой самой свежей оперативной информации и явно имеет доступ к нашим архивам, где и находит себе жертвы. Если ты – Зулус, значит, информацией тебя снабжал я, больше некому. Значит, я – твой сообщник, и как подельнику кровавого маньяка мне светит солидный срок. Молоканов и компания спят и видят, как бы от меня избавиться, а тут такая возможность! Настоящего Зулуса они, понятное дело, не найдут, потому что, как ни горько это констатировать, Зулус, скорее всего, – это кто-то из них. А может, они все в этом замешаны – коллективное, так сказать, творчество… Да и наплевать им на Зулуса, для них важнее упечь меня. А поскольку сделать это можно только через тебя, за тебя они в ближайшее время и возьмутся. А может, уже и взялись, кто их знает… Выследят, улучат момент, когда у тебя нет алиби, отрежут голову какому-нибудь бедолаге и подбросят тебе вместе с орудием убийства – засунут в багажник машины, и вся недолга. А потом пристрелят и скажут, что при задержании пытался оказать вооруженное сопротивление, винтовочка-то – вон она, родимая… Поэтому я считаю необходимым перехватить у них инициативу. Надо подставиться, Юра, заставить их поторопиться. А я буду рядом, все время начеку и, как только настоящий Зулус себя проявит, попытавшись, скажем, подбросить тебе улики, схвачу его, мерзавца, за руку».

Юрий усмехнулся, ввинчивая в донышко пепельницы окурок, и потянулся за новой сигаретой. Да уж, ничего не скажешь, заманчивое предложение! И ведь отказаться невозможно, потому что выходит, как в старой поговорке: куда ни кинь, все клин. Если ничего не предпринимать и предоставить событиям идти своим чередом, все произойдет в точности так, как предсказал Басалыгин: новое убийство, подброшенные улики и пуля, полученная при задержании. Это случится независимо от того, Зулус Басалыгин или не Зулус, от этого не убережешься, потому что находиться одновременно в квартире и в машине невозможно, а для умелого, ловкого человека никакие замки не преграда. Даже бежать из города бесполезно, потому что это тоже сыграет на руку настоящему убийце. Он просто временно прекратит свою трудовую деятельность, и всем сразу станет ясно: сбежавший Юрий Якушев и есть тот самый Зулус. А дальше все как по нотам: федеральный розыск, Интерпол, фальшивые документы, накладная борода и, если сильно повезет, смерть от старости под чужим именем где-то на краю земли…

Выход один: изобличить Зулуса. И в одиночку, не имея ни официальных полномочий, ни возможностей, которыми располагает столичный уголовный розыск, сделать это можно одним-единственным способом: выманить маньяка на себя. И идея, предложенная полковником, не хуже и не лучше любой другой…

Мысли путались, и, чтобы расставить их по местам, Юрий сходил в гостиную за блокнотом и ручкой. Снова усевшись за стол, он открыл блокнот и написал: «Басалыгин». Затем подчеркнул написанное и поставил жирный вопросительный знак: полковник, несомненно, был под подозрением.

Молоканов. Старший уполномоченный, майор. По словам Басалыгина, умен, инициативен, имеет большой опыт оперативной работы и замашки лидера. Хитер, скрытен, неприятен в общении. Полугодичная командировка в Чечню, боевое ранение в бедро, награжден медалью «За отвагу» и почетной грамотой МВД. Организовал и возглавляет банду, состоящую из его подчиненных и занимающуюся рэкетом, вымогательством, шантажом и крышеванием криминального бизнеса. Действует профессионально, умеет не попадаться; официальных жалоб на его противоправные действия ни от кого из потерпевших не поступало, а, как говорится, нет тела – нет и дела.

Подумав пару секунд, Юрий поставил рядом с фамилией Молоканова вопросительный знак.

Следующим по старшинству шел капитан Арсеньев. О нем Басалыгин отзывался чуточку менее неприязненно, чем о Молоканове, но, судя по всему, эти двое друг друга стоили. Правая рука майора, стяжатель, неудачливый карьерист и недобрый шутник, Арсеньев в свое время тоже побывал на Кавказе, хотя, в отличие от Молоканова, не приобрел там ни дырок в шкуре, ни правительственных наград. Не раз во всеуслышание объявлял, что Зулус занят благим делом и что ловить его следует с единственной целью – чтобы увенчать лаврами народного героя и щедро наградить за заслуги перед обществом. С одной стороны, маньяк вряд ли рискнул бы рекламировать себя подобным образом, а с другой – ну, чем не маскировка? Говоришь людям в глаза чистую правду, а они, чудаки, думают, что это шутка – не станешь же ты, в самом деле, всерьез на себя наговаривать! Доступ к материалам уголовных дел имеет, на мать Терезу не похож – стало быть, знак вопроса.

Старший лейтенант Щеглов, в отделе работает недавно, но, похоже, успешно влился в коллектив. За отсутствием собственных мыслей и убеждений смотрит в рот старшим товарищам и не гнушается выполнением мелких поручений. На роль маньяка – охотника за головами подходит, пожалуй, меньше всех, но может действовать по принуждению или за деньги – если не убивать, то хотя бы сливать убийце информацию, к которой, как и его коллеги, имеет свободный доступ. Силен, спортивен, в прошлом боксер-разрядник, неплохой стрелок… В общем, вопросительный знак.

Погасив в пепельнице сигарету, Юрий отодвинул блокнот. Курить больше не хотелось, писать тоже. Составленный им список был далеко не полон. В него следовало включить всех сотрудников столичного угро, прокуратуры и спецслужб с их домочадцами, друзьями и знакомыми. А если вспомнить о том, что нынче стало модно переводить бумажные архивы в электронные базы данных, которые можно украсть с целью продажи или взломать через Интернет, круг подозреваемых катастрофически расширяется, охватывая население если не всей планеты, то, как минимум, России и ближнего зарубежья. Правда, Басалыгин упирал на то, что маньяк регулярно получает свежую информацию о планируемых мероприятиях по его поимке, но это бабушка надвое сказала. Может быть, он просто ловкий, умный и удачливый тип, а упомянутые мероприятия не дают желаемого эффекта просто потому, что плохо спланированы и еще хуже осуществляются. Тогда вся эта писанина не имеет смысла, как и затея полковника Басалыгина, и Юрию остается только один выход: бежать куда глаза глядят, пока его действительно не посадили за убийства, которых он не совершал…

Часы показывали уже половину второго. Юрий вырвал из блокнота листок с именами, поджег, немного подержал на весу, давая как следует разгореться, и бросил в пепельницу. Когда от составленного им бесполезного списка осталась только горка черных хлопьев да вьющаяся над ней струйка белого, пахнущего жженой бумагой дыма, Якушев встал, погасил на кухне свет и отправился на боковую, действуя в полном соответствии с поговоркой, гласящей, что утро вечера мудренее.

Примерно в половине второго, когда в доме воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь доносящимся с кухни негромким гулом и бормотанием старенького холодильника, Гунявый ненадолго покинул квартиру. Сделано это было, во-первых, чтобы ненароком не уснуть в непривычно удобном, мягком хозяйском кресле, а во-вторых, чтобы залепить дверные глазки соседних квартир предусмотрительно прихваченным для этой цели пластилином. Гунявый делал это в перчатках, чтобы не оставлять ментам подарков в виде четких отпечатков пальцев, а закончив, с облегчением перевел дух: ему все время было страшно, что, пока он тут орудует, одна из дверей вдруг откроется, его схватят за шиворот и сдадут куда надо. А то просто вызовут милицию, и дело в шляпе…

Закончив, Гунявый вернулся в квартиру и снова старательно запер дверь на два оборота. Немного постояв в нерешительности посреди темной прихожей, он направился на кухню и открыл холодильник. Ему хотелось курить, стоящая на дверце холодильника бутылка манила, как песнь сирен, и игнорировать этот зов становилось все труднее. Кроме того, Гунявый был голоден, и если не вовремя выпитый стакан водки мог сильно повредить делу, то утолить голод ему ничто не мешало. Напротив, это можно было считать производственной необходимостью: то-то будет весело, если хозяин раньше времени догадается о присутствии Гунявого, услышав боевой марш, исполняемый его голодным брюхом!

Похитив из холодильника парочку перемазанных белесым жиром холодных, явно магазинного происхождения котлет, а из хлебницы – ломоть бородинского, держа резиновую дубинку под мышкой, как градусник, Гунявый соорудил что-то вроде бутерброда. Он уже разинул щербатую пасть, нацеливаясь отхватить от него столько, сколько поместится в рот, когда из прихожей донеслось характерное царапанье, издаваемое вставляемым в замочную скважину ключом.

На какое-то мгновение застигнутый врасплох Гунявый остолбенел. Эта секундная проволочка чуть было не стала роковой: замок дважды щелкнул, дверь начала открываться, и это означало, что бежать в прихожую и прятаться за дверью, как было задумано, уже поздно.

Выйдя из ступора, Гунявый положил нетронутый бутерброд на стол и, как мышка, юркнул за холодильник. Бутерброд остался лежать на видном месте; Гунявого обдало холодом, но он тут же успокоился, сообразив, что это даже хорошо: войдя на кухню и включив свет, хозяин не полезет в холодильник, как это делают, вернувшись домой, все без исключения холостые мужчины, а увидит лежащий на столе бутерброд и какое-то время будет стоять, тупо пялясь на него и гадая, откуда он мог здесь появиться. Потом, скорее всего, подойдет, дабы убедиться, что бутерброд ему не мерещится, и вот тогда-то Гунявый выйдет из своего убежища и оприходует этого лоха по полной программе…

В прихожей хлопнула дверь, щелкнул выключатель. Послышался какой-то глухой шум, невнятное бормотание, а потом – быстрые нетвердые шаги, затихшие где-то в коридорчике, ведущем на кухню.

Гунявый похолодел вторично, вообразив, как хозяин стоит там, в коридоре, и смотрит на кухонный стол. Света, проникающего из прихожей, оказалось вполне достаточно для того, чтобы разглядеть чертов бутерброд. Увидев его издалека, хозяин получил достаточно времени, чтобы сообразить, что к чему, и теперь, входя в кухню, будет ко всему готов. Вот пальнет из своего шпалера, а потом скажет, что Гунявый первым на него напал, – чистая самозащита, не подкопаешься. Или просто вывезет труп на свалку, и дело с концом. Никто не станет надрывать пупок, расследуя убийство такой светлой личности, как Федор Ермолаев по кличке Гунявый. А если бы и стал, так ему, Гунявому, от этого не легче…

Он снова услышал щелчок выключателя и характерный скрип дверной ручки. Что-то стукнуло, хозяин невнятно выругался сквозь зубы, а потом Гунявый с неимоверным облегчением услышал плеск льющейся в унитаз под приличным напором струи.

Он крадучись покинул свое убежище и, держа наготове дубинку, вышел в коридор. Дверь туалета осталась открытой, рядом с ней на полу стояла литровая бутылка виски – точнее сказать, из-под виски, поскольку того, что в ней осталось, не хватило бы и на пару хороших глотков. Посреди прихожей валялась на боку второпях сдернутая с ноги туфля; второй нигде не было видно, из чего следовало, что она либо осталась на ноге, либо улетела в спальню.

Гунявый поудобнее перехватил дубинку и приблизился к туалету. Хозяин, рослый молодой мужик в мешковатой серой куртке, стоял к нему спиной, широко расставив ноги, и, слегка покачиваясь, занимался своим важным, неотложным делом. Гунявый нацелился тяпнуть его дубинкой по макушке, но вовремя одумался: ему вовсе не улыбалось собственноручно заталкивать на место мокрое хозяйство жертвы, а оставить все как есть он не имел права.

Хозяин справлял нужду долго – как показалось Гунявому, целую вечность. Потом он все-таки закончил и со второй попытки попал пальцем в кнопку смывного бачка. Услышав сквозь шум устремившейся в канализацию воды негромкое вжиканье застегнутой «молнии», Гунявый размахнулся и со всей мочи огрел хозяина дубинкой по затылку. В глубине души он сильно опасался, что такому лосю одного удара будет мало, но опасения оказались напрасными: хозяин покачнулся, сломался в коленях и обрушился на пол. Падая, он ударился лбом о край унитаза, его отбросило назад, и он до половины вывалился в коридор, заставив Гунявого отскочить в сторону.

Полдела было сделано. Больше не таясь, Гунявый прошел в большую комнату, плотно задернул на окне шторы и включил свет. Затем вернулся в коридор, ухватил хозяина под мышки и волоком потащил в гостиную. Парень оказался неимоверно тяжелым, словно был набит железными опилками, но Гунявому удалось взгромоздить бесчувственное тело в кресло, где до этого сидел он сам. Придав лежащему без сознания человеку естественную, по его мнению, позу, Гунявый поправил сбившийся ковер, а потом запустил руку под левую полу серой куртки. Там, к его удивлению и испугу, ничего не обнаружилось; терзаемый дурными предчувствиями, Гунявый сунулся под правую полу и с облегчением перевел дух: наплечная кобура была тут как тут, и из нее торчала отделанная коричневой пластмассой рукоятка пистолета.

Гунявый расстегнул кобуру, вынул пистолет и повертел его перед глазами, как ребенок новую игрушку. Из его груди исторгся негромкий вздох сожаления. В душе он все еще оставался лихим налетчиком и, будь его воля, непременно присвоил бы такую ценную добычу, как нарезной ствол. Но эту музыку заказывал не он, и не в его власти было отменить полученные инструкции.

Недоверчиво покосившись на лежащее в кресле тело, он сходил на кухню и вернулся оттуда со своим бутербродом и вожделенной бутылкой водки. Открыв ее, он не отрываясь, залпом высосал почти половину, обтер горлышко рукавом и поставил бутылку на журнальный столик рядом с креслом. Затем, подумав, принес с кухни стакан, наполнил его почти до краев и вылил в разинутый рот, не касаясь стекла губами. Стакан занял свое место рядом с почти опустевшей бутылкой. Чувствуя, что стремительно хмелеет, Гунявый стал торопливо, давясь, чавкая и роняя крошки, поедать хлеб с котлетами. Запихав в рот последний кусок, все еще жуя, он снял пистолет с предохранителя и оттянул ствол, досылая патрон в патронник. Холодное дуло прижалось к правому виску распростертого в кресле человека. Гунявый с усилием сглотнул, протолкнув в пищевод остаток еды, и спустил курок. Пистолет коротко, глухо хлопнул, сильно толкнувшись в ладонь, и тело с простреленной головой завалилось на бок. Гунявый вложил пистолет в мертвую ладонь, направился было к выходу, но потом, не удержавшись, вернулся и вылил в рот все, что оставалось в бутылке.

Проверив, на месте ли украденные деньги, он надвинул на глаза расшитый золотыми листьями козырек давно вышедшего из моды синего кепи с надписью «US NAVY» и, никем не замеченный, покинул квартиру. Никому не нужный в этот глухой час лифт дожидался его здесь же, на площадке. Гунявый спустился на первый этаж, вышел из подъезда и, пьяно пошатываясь, скрылся в темном лабиринте внутридворовых проездов.

Полковник Басалыгин выглядел не ахти – мешки под глазами, нездоровый, сероватый цвет лица, розоватые белки – и был мрачнее тучи. Грузно ссутулившись в кресле, он наблюдал, как его подчиненные в неполном составе усаживаются за стол для совещаний. Поверх его головы на них строго смотрел действующий президент – естественно, не во плоти (тьфу-тьфу-тьфу, не приведи господи!), а отпечатанный типографским способом на дорогой мелованной бумаге и взятый в строгую рамку под стеклом. По контрасту с обрюзгшей физиономией Мамонта его лицо выглядело особенно свежим, холеным и значительным.

Воистину, если бы глава государства мог в данный момент видеть теплую компанию, состоящую из мрачного, явно с похмелья полковника и парочки подчиненных ему офицеров убойного отдела, процесс реформирования отечественных правоохранительных органов пошел бы гораздо более высокими темпами и стал бы куда более жестким, чтобы не сказать жестоким. Если Басалыгин выглядел просто скверно, то майор Молоканов и капитан Арсеньев являли собой зрелище уже не столько предосудительное, сколько возмутительное. У капитана была перебинтована голова и расцарапана щека, а Молоканову кто-то подбил оба глаза, из-за чего тот смахивал на объевшегося гнилых фруктов и оттого недовольного жизнью лемура. Нижняя губа у него была рассечена и распухла, а левое ухо было вдвое больше правого и цветом напоминало спелую сливу. При этом оба, как и Басалыгин, демонстрировали явные признаки могучего похмелья. Они расселись по своим обычным местам, бросая одинаково вороватые взгляды то друг на друга, то на стоящий посреди стола в окружении перевернутых кверху донышками стаканов графин с водой. На полковника они избегали смотреть вовсе, и в этом не было ничего удивительного.

– Так, – дождавшись, когда за столом прекратится всякое шевеление, произнес Басалыгин. Это слово упало в тишину, как двухпудовая гиря на паркет. – Хороши, ничего не скажешь. Красавцы! – Он без необходимости заглянул в лежащую перед ним на столе бумагу и покачал головой. Сделано это было осторожно, словно полковник боялся расплескать ее содержимое. – Вы сами-то помните, что вытворяли ночью?

Молоканов бросил на него короткий косой взгляд и снова уставился в крышку стола.

– Честно говоря, не очень, – неохотно признался он.

– Оно и видно, – сказал Басалыгин. – Могу вам сообщить, что вы наконец допрыгались. Если дать этому делу законный ход, из органов вы вылетите с треском, как пробка из бутылки.

Арсеньев протяжно вздохнул, отчего по кабинету прокатилась волна густого перегара, а Молоканов едва заметно пожал плечами, как бы говоря: воля ваша, чему быть, того не миновать.

– Два офицера уголовного розыска, – с отвращением продолжал Басалыгин, – цвет и гордость московской милиции… Тьфу! Перепились как свиньи, устроили пьяный дебош… И где – в баре для голу… гм… для гомосексуалистов!

– Где?! – растерянно переспросил Арсеньев, а Молоканов в молчаливом изумлении устремил на полковника взгляд мутных с похмелья, заплывших синяками глаз.

– Каким ветром вас туда занесло, не понимаю, – сказал тот. – Вы что, того?.. Тоже из этих?

– Прошу прощения, Павел Макарович, – упавшим голосом вклинился в начальственную филиппику Арсеньев. – Вы хотите сказать, что это нас гомики так отделали?

– Представители сексуальных меньшинств, – поправил Басалыгин. – Правда, там, в баре, их было подавляющее большинство.

– То-то же я все утро голову ломаю: кто это мне всю рожу когтями располосовал? – пробормотал Арсеньев. – Ну, дела…

– Хватит! – Полковник довольно сильно хлопнул ладонью по столу, отчего успевший впасть в похмельное полузабытье Молоканов подскочил на стуле и выпрямился. – Имейте в виду, голубчики: если бы не обстоятельства, я бы с вами и разговаривать не стал, а просто пустил бы вот этот протокол, – он помахал в воздухе бумажкой, что лежала у него на столе, – пустил бы этот протокол по инстанциям, и уже назавтра духу вашего здесь не было бы. И вы оба прекрасно знаете, что здесь, в этом кабинете, никто бы не стал по вам плакать.

– За что же нам такая великая милость? – сдержанно вызверился Молоканов.

Арсеньев сделал короткое незаконченное движение в его сторону, словно хотел, дотянувшись через стол, заткнуть напарнику рот, коротко глянул на полковника и отвернулся.

– Сейчас объясню, – многообещающим тоном произнес Басалыгин. Он демонстративно посмотрел на стенные часы, которые показывали без четверти двенадцать. – Полагаю, спрашивать, готовы ли у вас индивидуальные планы мероприятий по поиску и задержанию Зулуса, бессмысленно, ответ написан на ваших физиономиях. Спрашивать, что вы так бурно праздновали, я тоже не буду – мне это неинтересно. И о милости говорить рано. Если это дойдет до генерала, решать вашу судьбу будет он, а не я. Для информации: судьба ваша висит на волоске, и в зависимости от того, как повернуть дело, оно может кончиться не просто позорным увольнением из органов, а сроком. Солидным сроком!

– За драку в баре? – позволил себе усомниться Арсеньев. – Или за это… как его… преследование сексуальных меньшинств? Так это еще бабка надвое сказала, кто кого преследовал!

– Как мило, что вы ничего не знаете, – хмыкнул Басалыгин. – Именно сегодня, сейчас, сотрудники подчиненного мне убойного отдела сидят и хлопают непроспанными гляделками: а что случилось? Мы что, нашалили?

– А что, бар – это еще не все? – блеснул проницательностью Молоканов. – Валяйте, товарищ полковник, добивайте. После известия о том, что я пытался провести приятный вечерок в баре для голубеньких, мне уже ничего не страшно.

– Пристрелить бы вас к чертовой матери, подонки, – с отвращением процедил Басалыгин. – Кстати, а где ваш третий мушкетер? Щеглов где? Если верить протоколу, в баре его с вами не было.

– Так мы его после работы и в глаза не видели, – сказал Молоканов. – И сегодня с утра… Честно говоря, я думал, что это вы его куда-нибудь… э… снарядили.

– Кто бы сомневался, – проворчал Басалыгин. – Что ж, придется, видимо, прочесть вам небольшую лекцию о событиях минувшей ночи. Вас пытались разыскать, но вы были недоступны, все трое, и теперь я точно знаю, почему. Так вот, господа офицеры, сегодня в начале третьего ночи в дежурную часть поступил вызов от пенсионерки Фроловой, проживающей, как выяснилось позднее, в одном подъезде и даже на одной лестничной площадке с небезызвестным вам Щегловым…

– Так-так-так, – подобравшись, заинтересованно произнес Молоканов.

– Попрошу не перебивать. Сон у упомянутой дамы чуткий, просыпается она от малейшего шума. Где-то без четверти два ее разбудила возня в подъезде. Она слышала, как хлопнула дверь квартиры Щеглова, и удивилась: ей, видите ли, казалось, что сосед дома, она будто бы слышала, как он уже несколько раз входил и выходил, хотя вел себя тихо. На этот раз, впрочем, он уже не заботился о соблюдении тишины – топал, что-то ронял и, кажется, даже падал сам. Слышимость в доме отличная, так что старуха, не вставая с кровати, могла следить за всеми его передвижениями…

– К чему это вы клоните? – с беспокойством спросил Арсеньев.

– Я просил не перебивать, – напомнил Басалыгин. – Так вот, судя по доносившимся из квартиры звукам, Щеглов посетил уборную, упал там, повозился немного и затих. Фролова решила, что сосед напился и заснул – что ж, дело молодое, – и совсем уже было собралась снова задремать, как вдруг услышала за стенкой звук, показавшийся ей похожим на выстрел. Вызванный ею наряд обнаружил в квартире Щеглова – как вы понимаете, мертвого.

– Ё-моё, – растерянно произнес Арсеньев. – Эх, Вася, Вася…

Молоканов открыл рабочий блокнот, что-то быстро записал и, держа ручку наготове, с видом прилежного ученика воззрился на полковника. Его и без того заплывшие глаза сощурились, превратившись в узенькие темные щелки, разбитые губы поджались. Несмотря ни на что, он был настоящий опер и умел отделять главное от второстепенного. Его давняя вражда с полковником Басалыгиным была ничто по сравнению с безвременной насильственной смертью младшего коллеги, и сейчас, получив страшное известие, он выглядел как человек, готовый немедленно приступить к решительным действиям.

– Щеглов сидел в кресле, держа в руке табельный пистолет, из которого, судя по всему, и застрелился. Выстрел произведен в висок, в упор. На столе рядом с креслом обнаружены пустая бутылка из-под водки и стакан, на полу в коридоре, около двери туалета, стоит еще одна, из-под виски «Белая лошадь», с остатками этой самой лошади на донышке.

– Ё-моё, – повторил Арсеньев.

Молоканов продолжал быстро-быстро строчить в блокноте.

– При осмотре тела, – продолжал полковник, – на нем, помимо всего прочего, был обнаружен цифровой диктофон «Филипс». Кто-то включил его, решив, очевидно, что там может быть предсмертное послание. Вместо этого в памяти диктофона обнаружился ряд рабочих дневниковых записей, каждая из которых начинается чем-то вроде заголовка. Ну, как в кино показывают ученых или, скажем, следователей, которые записывают свои мысли и результаты опытов на диктофон: я такой-то и такой-то, сегодня такое-то число…

– Я думал, так на самом деле не бывает, – не поднимая головы от своих записок, заметил Молоканов.

– Бывает, – заверил его Басалыгин. – Так вот, что самое интересное: диктофон, как оказалось, принадлежал следователю Терентьеву.

– Допрыгался гад! – с искренним чувством выпалил Арсеньев. – Доведение до самоубийства, вот как это называется!

– Допрыгался, да, – подозрительно ровным голосом согласился Басалыгин. – Разумеется, с Терентьевым сразу же попытались связаться. Мобильный телефон не отвечал, а дома трубку сняла жена и сказала, что Терентьеву позвонили вечером – по его словам, с работы, – он спешно куда-то уехал и до сих пор не вернулся. В общем, опуская мелкие подробности, перейду к основной сути. Его нашли в лесу, в сорока с чем-то километрах от Москвы. Машина сгорела дотла, а Терентьев мертв. И, судя по некоторым, хорошо знакомым всем нам признакам, убил его не кто иной, как Зулус.

Басалыгин замолчал и с утомленным видом откинулся на высокую кожаную спинку вертящегося кресла, рассматривая подчиненных холодным, изучающим взглядом из-под набрякших век.

Подчиненные, даже непрошибаемый Молоканов, выглядели совершенно убитыми.

– Вот так новости, – пробормотал Арсеньев. – Стоило один раз расслабиться, и на тебе… Эх, Вася, Вася!

Молоканов зачем-то полистал свой блокнот, почесал переносицу концом шариковой ручки и сказал:

– Как-то странно получается. Или здесь нет никакой связи, или…

– Или наш Вася был еще тот фрукт, – неожиданно оживившись, подхватил Арсеньев. – Что у них там вышло с Терентьевым, зачем ему понадобился этот дурацкий диктофон, не знаю. Можно предположить, что он хотел стереть какую-то запись, касающуюся его… скажем так, увлечений в свободное от работы время.

– Ваших увлечений, – многозначительно уточнил полковник.

– Наших? Почему наших? Мы ничем особенным не увлекаемся. По крайней мере, ничем таким, чем стоило бы интересоваться прокуратуре.

– Ну-ну, допустим. И что дальше?

– А дальше получается, что он грохнул важняка, а потом испугался, напился и спьяну пустил себе пулю в висок. То ли совесть его замучила, то ли просто «белочку» поймал…

– А голова? – хмуро спросил Молоканов.

– Чья голова? А, Терентьева! Ну что – голова… Ты что, хочешь сказать, что наш Базилио Щеглов и Зулус – одно лицо? Не может этого быть! Хотя…

Он глубоко задумался, в рассеянности поглаживая кончиками пальцев оставленные чьими-то ногтями царапины на щеке.

– А здорово тебя по башке треснули, – сказал Молоканов. – Вот уж действительно, все смешалось в доме Облонских… Да какой из этого щенка Зулус? Если он Зулус, с чего это его вдруг повело стреляться? Думаю, Терентьева действительно убил он. Почему – не знаю, видимо, были причины. Убил, отрезал голову, чтобы обставиться под Зулуса, а потом нервишки не выдержали, и – вуаля…

– Хорошая версия, – одобрительно произнес Басалыгин. – Главное, удобная.

– Для кого? – удивился Арсеньев.

Полковник вздохнул и побарабанил пальцами по краю стола.

– Если бы не ваши расквашенные физиономии и не этот вот протокол, – он снова помахал в воздухе пресловутой бумажкой, – я бы сказал, что для вас. Но поскольку у вас стопроцентное алиби… Думаю, вы просто не могли успеть и разделаться с Терентьевым, и нализаться до такой степени, чтобы завалиться в эту «Лагуну», да еще и размахивая служебным удостоверением…

– Кто размахивал? – испугался Арсеньев. – Я?

– Нет, не ты, – утешил его Басалыгин.

– Я?! – не поверил Молоканов. – С ума сойти. Чувствую, нам эту ночку еще долго будут припоминать.

– Да, доказать, что вы спите врозь, теперь будет непросто, – согласился полковник. – Но это – алиби, и благодарите Бога за то, что оно у вас есть. Я ведь еще не все сказал. Дело в том, что Щеглов, как вы знаете, был левша. Он даже кобуру носил справа, под левую руку. А застрелился почему-то правой. Само по себе это, конечно, ничего не доказывает, тем более что, по данным экспертизы, в момент смерти он действительно был мертвецки пьян. Но! Во-первых, на лбу у него ссадина. Вы скажете: упал в пьяном виде и расшиб лоб. Соседка, к слову, слышала шум падения, так что бог с ней, со ссадиной. Но вот на затылке у него обнаружили гематому характерной продолговатой формы, как от удара резиновой дубинкой. Эту шишку он тоже мог набить где угодно, но и это еще не все. После выстрела свидетельница Фролова отчетливо слышала щелчок замка на входной двери и шум лифта. Она пыталась посмотреть в глазок, ничего не увидела и решила, что на лестничной площадке перегорела лампочка. А прибывший по ее вызову наряд обнаружил, что дверные глазки всех квартир на площадке, за исключением, как вы понимаете, квартиры Щеглова, залеплены пластилином. Да и патологоанатом сказал мне по секрету, что, когда он вскрыл желудок вашего Щегла, оттуда запахло не водкой, а дорогим виски. В официальном заключении этого, конечно, не будет, тут слишком велика вероятность ошибки, но из песни слова не выкинешь: похоже, водку за него выпил кто-то другой. А может быть, не выпил, а просто вылил в раковину…

– Ай да Зулус, – с кислой миной произнес Молоканов. – Просто диву даешься, как много он о нас знает! Интересно, откуда?

– Мне тоже, – сдержанно отозвался Басалыгин.

– Ну, например, такая версия, – задумчиво теребя распухшую переносицу, сказал майор. – Если предположить, что наш Василий так или иначе был связан с Зулусом и сливал ему оперативную информацию, все отлично сходится. От Щеглова Зулусу становится известно, что круг подозреваемых сузился до размеров нашего отдела. В отличие от Василия, земля ему пухом, Зулус – далеко не дурак и понимает, конечно же, что от разоблачения его информатора отделяет один шаг. На первом же допросе мы с Димой гарантированно раскололи бы Щегла, и он поднес бы нам Зулуса на блюдечке с голубой каемкой. Тогда Зулус убивает одним выстрелом двух зайцев: устраняет следователя, который ведет это дело, а заодно избавляется от Щеглова, который уже исчерпал себя как источник полезной информации и представляет для него реальную угрозу. И неважно, убил он Терентьева сам, а потом подкинул Щеглу диктофон или заставил это сделать его, – результат-то один! Терентьева нет, информатора нет, и все ниточки опять оборваны. Короче, лыко-мочало – начинай сначала…

– Действительно, все сходится, – задумчиво согласился Басалыгин. – Ха, кто бы мог подумать!.. Да, версия правдоподобная, но пока это всего лишь версия. Придется тщательнейшим образом проверить все окружение Щеглова, раскопать и проследить все его связи, даже случайные. Хорошенько расспросите соседей, особенно эту пенсионерку, как ее… Фролову. По-моему, она из тех бабусь, у которых, что называется, на каждого месье имеется досье. Проверьте его баб, его стукачей – ну, словом, все, что поддается проверке. Зулус не с неба свалился, это живой человек, обладающий достаточным количеством свободного времени и свободой передвижения, чтобы не только убивать, но еще и зарабатывать себе на хлеб с маслом и отсыпаться после ночных похождений.

Молоканов встал, захлопнув блокнот и с шумом отодвинув стул.

– Разрешите идти?

– Ступайте, – проворчал полковник Басалыгин. Он подождал, пока за подчиненными закроется дверь, потом выждал еще немного и только потом негромко, но с большим чувством произнес: – У, волки!

– С ума сойти, – обессиленно падая на свой стул под плакатом с изображением милиционера, выдохнул Арсеньев. Он посмотрел на пустующий стол Щеглова и горестно покачал головой. – Эх, Васька, Васька! Ну, и что мы теперь будем делать? – спросил он, обращаясь непосредственно к Молоканову.

– Действовать по плану, – пожав покатыми плечами, сказал тот. – Выполнять приказ руководства, отрабатывать связи Щегла.

– Ты сам-то веришь, что Щегол работал на Зулуса?

Молоканов скроил кислую мину.

– Я тебе уже сто раз повторял: верят в Бога, а нам с тобой полагается плясать от фактов. Хотя, признаться, мне это кажется маловероятным. Будь это так, мы бы его давно вычислили. Он же лопух… то есть был лопух, да весь вышел. Но проверить надо, – добавил он гораздо громче и увереннее – так, словно хотел, чтобы его услышали в коридоре. – Пойдем-ка покурим на свежем воздухе.

Перекур на свежем воздухе обернулся непродолжительным визитом в ближний продовольственный магазин, после чего напарники расположились на скамейке в сквере. Молоканов ловко откупорил пивную бутылку при помощи одноразовой китайской зажигалки и с явным наслаждением сделал могучий глоток.

– Не люблю пиво, – перехваченным голосом сообщил он. – Но бывают моменты, когда без него хоть в петлю полезай.

– Эликсир, – поддакнул Арсеньев. Он ударом о край скамейки сбил жестяную пробку и отсалютовал майору бутылкой, из горлышка которой буйно выпирала пузырящаяся пена. – Ну, за здоровье! Жалко, что Щеглу оно уже не понадобится.

– Шутки шутками, – вытаскивая сигарету из лежащей между ними пачки, сказал Молоканов, – а дело это какое-то гнилое.

– Ясно даже и ежу, – с видом знатока поддакнул капитан. – Я знаю, о чем ты думаешь.

– Еще бы! Это ведь ты ко мне прямо с ножом к горлу приставал: давай позвоним Гунявому!

– Но я ведь не звонил, – посасывая пиво, вскользь заметил Арсеньев.

– То-то, что не звонил. Ты все время был у меня на глазах, с выключенным телефоном.

– А ты у меня, – кивнул капитан.

– А я у тебя. Видишь, какая история! Обеспечивали себе алиби на время смерти важняка, а пригодилось совсем для другого дела. Теперь, по крайней мере, можно считать установленным, что Зулус – не ты и не я.

– Ну, где-то так, – задумчиво вертя ладонью в воздухе, неуверенно протянул Арсеньев, – серединка на половинку… Ты к чему, собственно, клонишь? Допустим, я соглашусь, что это не ты. Что не я, я знаю и так, без доказательств, алиби и прочей бороды. И что? Кто тогда?

Молоканов глотнул пива и молча указал глазами на видневшееся сквозь кроны деревьев здание управления.

– Он? – изумился Арсеньев. – Мамонт?!

– Скорее всего, он и этот его спецназовец, Якушев, – сказал Молоканов. – Мамонт – мозговой центр и источник информации, спецназовец – исполнитель. Видишь, как оно получается, Дима: мы это придумали, чтобы дорогого товарища полковника с должности спихнуть и как-нибудь висяк этот проклятущий закрыть, а выходит, что угадали! Ткнули пальцем в небо и угодили ангелу в задний проход. Это, конечно, пока только предположение, но, согласись, звучит оно куда более правдоподобно, чем вся эта муть насчет Щегла.

– Погоди, – мучительно морща лоб, сказал Арсеньев. – Погоди-погоди! Что-то тут не срастается… А, вот! Срослось бы в лучшем виде, если бы важняка действительно завалил Зулус, а не мы. Тогда все было бы как по нотам: Зулус валит Терентьева, потом валит Щегла и подкидывает ему диктофон следователя. Но никакого Зулуса там, в лесу, не было! Мы там были, а никакой не Зулус! Если Зулус – Басалыгин, откуда он мог узнать, что Терентьев валяется в лесу без головы?

– Вот и я думаю: откуда? – сказал Молоканов. – Мы-то ему об этом точно не сообщали.

– Может, это Щегол сам на нас Мамонту настучал? – предположил Арсеньев. – Не понравилось мне, как он там, в лесу, себя вел. Перетрусил сопляк, нажрался, чтобы полегчало, видит, что облегчения нет, взял и позвонил, покаялся. Спьяну-то чего только в голову ни придет! Он, значит, позвонил Мамонту, а Мамонт – этому своему спецу…

– Щегол? Покаялся? М-да… Вот уж действительно, чего только спьяну в голову не придет… Да еще когда мозги отбиты.

– Ну, тогда выкинь свою версию на помойку, – сердито предложил Арсеньев.

– Жалко, – залпом допив пиво, признался майор. – Уж больно хорошая версия. А главное, как выразился господин полковник, удобная.

– Это уж что да, то да… Это ж сенсация! Под маской полковника уголовного розыска скрывался маньяк-убийца… Что и говорить, не версия – мечта! Только очень уж шаткая, ткни, и повалится. Все упирается в этот вопрос: зачем ему было убирать Щегла?

– А может, он о чем-то догадался или что-то случайно узнал? – предположил Молоканов.

– Это Васька-то?

– Ну да, действительно… Постой! А что, если Мамонт нам лапши на уши навешал? Это ведь он нам сказал, что сначала обнаружили труп Щегла и только потом – Терентьева. А если наоборот? Ехал кто-нибудь мимо, увидел огонь, позвонил куда надо, а то и сам кинулся тушить… И наткнулся на безголового жмурика. А? Позвонил в ментовку, менты установили личность по документам, сообщили Мамонту, вот он и воспользовался моментом – послал Спеца грохнуть нашего Ваську, чтобы перевести на него стрелки…

– Бездоказательно, – сказал Арсеньев.

– Ну почему? Выяснить это несложно, более того – необходимо.

– Я вижу, тебе очень хочется, чтобы Зулусом оказался именно Мамонт, – заметил капитан, рассеянно наблюдая за приземляющейся на газон стайкой воробьев.

– А тебе не хочется? Хочется, Дима, это одно. Другое дело, что я все больше начинаю склоняться к этой версии – объективно склоняться, а не потому, что Басалыгина не люблю. Он – волчара старый, битый-перебитый. Без малого два десятка лет в органах, и не в архиве, а, можно сказать, на самом передке, под пулями. Это не всякая психика выдержит, особенно когда видишь, как разная сволочь у тебя прямо между пальцев протекает и жирует дальше в свое удовольствие. Да что я тебе рассказываю, ты же сам мне этим все уши прожужжал: Зулуса-де не сажать, а наградить надо! Такие настроения среди ментов не редкость, поверь. Я и сам когда-то… Э, да что говорить! Про «Белую стрелу» слышал? Была такая тайная организация офицеров милиции и спецслужб, которая занималась примерно тем же, чем сейчас Зулус. Только без этих его извращений, просто отстреливали, и все.

– Кто же про нее не слышал, – усмехнулся Арсеньев. – Только, Гена, по-моему, это все байки. Кто-то нарочно выдумал страшилку для «новых русских», чтоб хоть кого-то боялись…

– Не байки, Дима. Уж ты мне поверь, далеко не байки.

Арсеньеву послышалась в голосе напарника неподдельная грусть, и он с интересом, совсем другими глазами посмотрел на Молоканова. Майор служил в милиции на восемь лет дольше его и наверняка застал времена, когда мифическая «Белая стрела» вовсю занималась отстрелом лидеров организованных преступных группировок. Капитану вспомнились глухие отголоски слухов о печальной судьбе, постигшей членов этой организации. Но кого-то из них чаша сия наверняка миновала; вполне возможно, и Молоканов, и Мамонт в свое время имели какое-то отношение к ее деятельности. И очень может статься, их вражда зародилась не в позапрошлом году, когда майор практически на глазах у Басалыгина помог Парамонову избежать ответственности за организацию заказного убийства, а много раньше, в те легендарные времена, когда в центре Москвы чуть ли не каждый вечер гремели ожесточенные перестрелки, а носить погоны было едва ли не позорнее, чем заниматься проституцией…

Что ж, тогда приходилось признать, что Молоканов во многом прав. Мамонт – мужик упертый, с характером. Он вполне мог в одиночку продолжить дело, начатое когда-то его товарищами, а от такой жизни – днем ловишь убийц, ночью сам убиваешь и заметаешь следы – и впрямь недолго повредиться рассудком. Да и контуженый ведь он, а контузия – это такая зараза, что человек, бывает, и сам не помнит, что творит. То-то же он нынче с самого утра выглядит так, будто всю ночь пил горькую. А может, не пил, а был в гостях у Щеглова?

В траве на противоположной стороне аллеи вдруг вспыхнула громкая воробьиная ссора. Участок газона словно ожил – вскипел, зашевелился, забил крылышками, вздорно загорланил, а потом в одно мгновение вспорхнул и, продолжая на лету громко браниться на писклявом птичьем языке, стремительно умчался куда-то в другой конец сквера.

– Есть идея, – нарушил затянувшееся молчание Молоканов. – А ну-ка, пойдем.

– Куда? – спросил Арсеньев. От пива он слегка захмелел, ему было хорошо, тепло, уютно и никуда не хотелось идти.

– На кудыкину гору, – вставая, отрезал Молоканов. – Пойдем-пойдем. Надо кое-что проверить.

Перейдя дорогу, они остановились около припаркованного у ворот управления майорского «туарега». Молоканов нажал кнопку на брелоке, и машина приветливо пиликнула, подмигнув габаритными огнями.

– Садись, – сказал Молоканов, зачем-то покосившись на окна управления, – прокатимся в одно место.

Пожав плечами, капитан занял место на переднем пассажирском сиденье. Когда он захлопнул дверь, отгородившись от внешнего мира тонированным стеклом, Молоканов вдруг повернулся к нему и многозначительно прижал указательный палец к разбитым губам, призывая напарника к молчанию.

– Надо опросить эту Фролову, – громко сказал он, запуская двигатель. – И вообще пройтись по соседям. Вдруг у кого-нибудь из них в холодильнике голова Парамонова или, скажем, Журбина?

– Как скажешь, – безропотно согласился совершенно сбитый с толку капитан.

По дороге они почти не разговаривали – Молоканов включил музыку, вывернув регулятор громкости почти до предела. Слушал он исключительно русский рок – «Машину времени», «Калинов мост», «Сплин», «ДДТ» – и на дух не переносил обожаемый Арсеньевым шансон. Ехали довольно долго и приехали почему-то не к дому Щеглова, а в автосервис, расположенный на окраине Москвы. Молоканов остановил машину у ворот, переговорил о чем-то с механиком, а затем высадил капитана, оставив его любоваться видом на трубы ТЭЦ и высящийся в отдалении гигантский мусорный курган свалки, и загнал машину в гараж. Впрочем, скучал Арсеньев недолго: через две минуты Молоканов присоединился к нему – уже без машины, в пешем строю.

– Что мы тут делаем? У тебя что, машина барахлит? – спросил капитан.

– Ну, не то чтобы барахлит, а так, надо кое-что проверить, – уклончиво ответил Молоканов. – Так сказать, профилактический осмотр.

– Обязательно в моем присутствии? Лучше бы я в самом деле эту старуху допросил!

– Еще допросишь. И, кстати, надо будет узнать, чем занимался этой ночью Гунявый.

– Гунявый-то при чем? Мы же ему не звонили!

– Мы не звонили, а кто-то другой мог позвонить. И вообще, у меня сложилось впечатление, что они со Щеглом последние месяца два крутили за моей спиной какие-то свои делишки. Может, мы зря приплели сюда Зулуса, и ответ прямо у нас под носом. Конечно, все люди – люди, а людям свойственно ошибаться. Но, если Щегла завалил спецназовец, пускай себе и бывший, он бы не допустил столько ошибок. Один пластилин, оставленный на дверных глазках, чего стоит! А пистолет! Если наплечная кобура висит не слева, как у всех нормальных людей, а на другом боку, даже последнему барану должно быть ясно, что человек – левша. Нет, он все равно кладет ему ствол в правую руку! Для этого надо быть или пьяным, или тупым, как полено. Или тупым и пьяным одновременно. А наш горе-мокрушник, согласись, подходит под это описание, как никто другой. Так что ты его обязательно проверь. Тряхни хорошенько, чтоб обгадился, намекни, что чистосердечное признание не только смягчает, но иногда и напрочь отменяет наказание… Ну, не мне тебя учить. Только сначала навести эту бабусю, соседку Щегла, сними с нее показания по всей форме. Надо же сунуть что-то в зубы нашему Мамонту! Начальник приказал – подчиненные выполнили, и так далее. Тем более что мы с тобой нынче ночью и так изрядно накосячили.

– Да уж, – ухмыльнулся Арсеньев и потрогал повязку на голове. – В таком виде только свидетелей и опрашивать. Но соображаловка у тебя, Михалыч, работает, как оборонный компьютер! Это ж надо было такое измыслить: устроить драку в баре для гомосеков! Даже Мамонт наше алиби проглотил и не поперхнулся. Ну, правильно, какому же нормальному мужику в трезвом уме и здравой памяти придет в голову сунуться в это змеиное гнездо! Того и гляди, какая-нибудь гадюка в штаны заползет…

– Заметь, – закуривая, сказал Молоканов, – даже если оставить в стороне Терентьева, дел мы с тобой нынче ночью натворили столько, что в сумме они запросто тянут на увольнение из органов. А может, даже и на уголовное дело. И что? И ничего! Нам, считай, только пальчиком погрозили: ай-яй-яй, нехорошо! Пить нехорошо, мобильники выключать нехорошо, с гамадрилами драться нехорошо… Находиться вне зоны доступа, когда надо срочно выезжать на труп, еще хуже, а уж являться на работу с опозданием на два часа, с разбитыми рылами и с протоколом в зубах, где черным по белому описаны все твои художества, вообще смерти подобно. Да при прочих равных условиях Мамонт бы не ел, не пил и не спал, пока нас с Петровки взашей не вытолкал! А тут – ничего, ворчит только… А почему?

– А в самом деле, почему? – озадачился новым вопросом Арсеньев.

– А потому, дружок, что ему это невыгодно. Если дело получит огласку и дойдет до генерала, нас, самое меньшее, отстранят от расследования, а скорее всего, действительно уволят. Мамонта за такую дисциплину в отделе тоже по головке не погладят, но соль не в этом. Соль, Дима, в том, что он останется начальником без подчиненных. Дело Зулуса у него отберут и передадут кому-то другому, и этот другой, вполне вероятно, распутает его за неделю. Пока Мамонт ловит сам себя, он в безопасности, а как только его начнет ловить кто-то другой – все, попалась птичка. Финита ля комедия, пожалуйте бриться! Ведь все, считай, очевидно. Если раньше было ясно, что Зулус получает информацию от кого-то из наших, с Петровки, то после убийства Щегла можно не сомневаться, что это кто-то из нас – ты, я или Басалыгин. А поскольку у нас с тобой, как ты помнишь, алиби…

– А у Мамонта мотива нет, – перебил его Арсеньев. – Если он не знал, что важняку башку снесли, мочить Щегла и инсценировать самоубийство ему было просто незачем. А про Терентьева он не знал. Не мог знать!

– Сейчас разберемся, мог или не мог, – пообещал Молоканов, кивая в сторону ворот.

Там, в воротах, стоял и манил их к себе смуглый усатый гражданин откровенно кавказской наружности, одетый в замасленный синий комбинезон механика. Молоканов хлопнул Арсеньева по плечу, и они подошли к воротам.

– Ну, что у нас тут, Арарат? – снисходительно-панибратским тоном барина, разговаривающего с кучером, поинтересовался Молоканов. – Есть?

– Ара, сам смотри, да? – обернувшись через плечо, предложил шагающий впереди механик. – Только осторожно, слушай, я все сделал, как ты сказал: ничего не трогал, только смотрел.

Через открытые настежь ворота, такие большие, что через них прошла бы и тентованная фура, они вошли в просторный, хорошо освещенный и облицованный белой кафельной плиткой ангар мастерской. «Фольксваген» Молоканова стоял на осмотровой яме. Все его двери были открыты, крышка багажника и капот подняты, из-за чего машина немного напоминала растопырившего хитиновые надкрылья гигантского черного жука. Два чернявых носатых подмастерья, в лицах которых усматривалось явное фамильное сходство с названным в честь соплеменной горы хозяином мастерской, ковырялись около правой задней дверцы, устанавливая на место внутреннюю обшивку. Арсеньев еще издалека заметил, что с вмонтированного в водительскую дверь динамика снята декоративная решетка, и в его ушибленной голове забрезжило что-то вроде догадки. Поэтому многозначительный взгляд Молоканова его нисколько не удивил, и он в ответ лишь молча кивнул головой.

Они остановились около машины, и Арарат молча указал темным от въевшегося машинного масла пальцем на оголенный динамик. Арсеньев тихонько присвистнул, увидев прилепившуюся к матово-черной поверхности мембраны блестящую пуговку миниатюрного передающего микрофона. Молоканов кивнул, похлопал механика по плечу и, взяв Арсеньева под локоть, увлек обратно к воротам.

– Видел? – со значением произнес он. – Понял?

– Мамонт, сука! – прочувствованно выругался капитан.

– А ты говоришь: откуда ему знать да где у него мотив…

Арсеньев потеребил повязку, мучительно стараясь припомнить, как много они успели наговорить минувшей ночью в машине. Получалось, что наговорили они вполне достаточно на два пожизненных срока, по одному на каждого.

– Мать моя, – ахнул капитан, – так мы ж у него в кулаке! Он же, скотобаза, теперь все до самого донышка про нас знает!

– Знает и молчит, – уточнил Молоканов. – Значит, одно из двух: либо запись такого качества, что не разберешь, кто говорит и о чем, либо он решил немного с нами поиграть, а заодно подсобрать доказуху, чтобы ударить наверняка. Второй вариант больше похож на правду.

– И что теперь делать? – приуныл Арсеньев. – Неважно, кто Зулус. Важно, что Терентьева мы завалили!

– Ты завалил, – поправил любивший точные формулировки Молоканов. – Щегол похитил, ты завалил, а я просто стоял в сторонке с фонариком и любовался звездами. Ну-ну, не трясись, я тебя не брошу. Тем более что мне за этот романтический променад под звездами дадут в самом лучшем случае на год-другой меньше, чем тебе. В общем, действуем следующим образом. В машине ведем себя естественно, говорим о пустяках, а еще лучше – гоним деловую дезинформацию. Сейчас я везу тебя к этой Фроловой и оставляю там. Ты снимаешь с нее показания, потом находишь Гунявого и выбиваешь из него дерьмо, а потом… В общем, надо как-то присмотреть за этим Якушевым. Твоя тачка на ходу?

– А что ей сделается, – пожал плечами капитан. – Стоит во дворе управления. Ты что, не видел?

– Не обратил внимания.

– Ну, еще бы! – протянул Арсеньев, ездивший на скромной десятилетней «хонде», которой было далеко до сверкающего молокановского «туарега».

– Тогда я тебя там, в управлении, и высажу, – решил Молоканов, пропустив мимо ушей завистливо-иронические нотки, явственно прозвучавшие в голосе напарника. – Так даже удобнее, потому что по дороге. Связь, как обычно, по телефону, только лишнего не болтай. К Якушеву с расспросами не суйся, а то, смотри, найдут тебя завтра без головы. А мне с Мамонтом один на один оставаться как-то… да ну его в болото!

К ним подошел механик.

– Готово, начальник, – сказал он Молоканову, вытирая руки куском ветоши. – Можно забирать. Слушай, я тут подходил к вашему старшему лейтенанту, к Васе, насчет этого следака из прокуратуры. Вася обещал уладить вопрос, чтобы этот ишак меня оставил в покое. Не знаешь, что там слышно?

Арсеньев вспомнил, что его фамилия Гаспарян и что не далее как в прошлом месяце этот Гаспарян прослушал краткий курс лекций об уважении, которое лица его национальности должны проявлять к сотрудникам московской милиции, и конкретных формах, в которые это уважение следует облекать.

– Ты сегодня в прокуратуре был? – скучающим тоном спросил Молоканов, по обыкновению глядя мимо собеседника. – Нет? А вчера? Тоже нет? Так чего тебе надобно, старче? Вася обещал уладить – значит, Вася уладил. Давай выгоняй машину. Да смотри, сиденье не запачкай, не расплатишься потом!

Якушев заглушил двигатель, посмотрел на часы и полез за сигаретами. Он прибыл к месту встречи минута в минуту, но большому начальству свойственно опаздывать – то есть, извините, задерживаться, – поскольку у него, начальства, всегда невпроворот важных, спешных, неотложных дел. Его за это никто не упрекает, и постепенно такая манера входит в привычку и начинает распространяться уже не только на подчиненных, но и на прочий мелкий трудовой люд, от родственников и старых друзей до кандидатов на малопочтенную роль козла отпущения.

Оказалось, впрочем, что Юрий несправедлив к полковнику Басалыгину. Он едва успел сунуть в зубы сигарету и извлечь из заднего кармана джинсов забытую там при посадке в машину зажигалку, как перед ним, подняв тучу пыли, затормозила знакомая черная «Волга» с синей мигалкой и длинной, как удилище, антенной радиотелефона на крыше.

Юрий сунул сигарету обратно в пачку, а пачку в нагрудный карман рубашки и вышел из машины. Проехавший мимо двухэтажный туристический автобус обдал его тугим теплым ветром, который пах соляркой и разогретым асфальтом. Борт автобуса был разрисован пальмами и треугольными парусами яхт, над которыми сияло, раскинув во все стороны разновеликие лучи, ярко-желтое солнце, и Юрий подумал, что уже сто лет не был на море. А как здорово сейчас было бы, плюнув на все, подняться по трапу в самолет – не военно-транспортный «Ил», а комфортабельный аэробус – и через несколько часов не выпрыгнуть с парашютом, а солидно и неторопливо спуститься все по тому же трапу на бетон взлетно-посадочной полосы, с которой уже видна обрамленная королевскими пальмами, сверкающая расплавленным золотом полоска воды на горизонте.

Из «Волги» грузно выбрался полковник Басалыгин – рослый, здоровенный, как матерый медведь, привычно сутулящийся, озабоченный и хмурый. Когда он подошел ближе, чтобы поздороваться, Юрий подумал, что «хмурый» – не совсем то слово, которым можно описать вид и настроение господина полковника. Мамонт был бледен нездоровой, сероватой бледностью, глаза его были обведены темными кругами, под ними набрякли мешки. Рот был искривлен болезненной, а может быть, просто недовольной гримасой, щеки обвисли, как будто за последние двенадцать часов полковник сбросил килограммов десять-пятнадцать веса. В общем и целом выглядел Павел Макарович сейчас даже не как маньяк, пребывающий в активной фазе психического расстройства, а как самый настоящий упырь, только что выбравшийся из могилы и ищущий, кем бы перекусить.

– Зайдем за белого медведя, – предложил он, пожав Юрию руку.

– Что? – не понял Якушев.

Басалыгин тяжело, нерадостно усмехнулся.

– Это я сегодня у себя в кабинете телевизор включил, – сказал он. – Хотел новости посмотреть, а там реклама. Переключился на другой канал, а там «Гараж» Рязанова крутят. Она ему и говорит: «Зайдем за белого медведя»…

– Понятно, – сказал Юрий.

На самом деле он мало что понял. Фильм, о котором шла речь, он, конечно, помнил. Действие его происходило в зоологическом музее какого-то НИИ, где среди прочих экспонатов были и чучела целого семейства белых медведей. И приведенная полковником реплика там, кажется, тоже звучала, но было решительно непонятно, какое она имеет отношение к происходящему. То есть, опять же, было очевидно, что Басалыгин предлагает отойти в сторонку, подальше от водителя служебной машины, который, как подавляющее большинство его коллег, все видит, все слышит и все мотает на ус. Это была просто шутка, но юмор господина полковника показался Якушеву странным и неуместным.

Так обычно и бывает, подумал он. Дружба, как и любовь, понятие интуитивное, трудно поддающееся анализу и не имеющее четко обозначенных границ: от сих до сих шапочное знакомство и взаимная симпатия, отсюда досюда приятельские отношения, на этом участке произрастает дружба, а вон за тем забором, товарищи, у нас посажена и уже дала всходы любовь. На одной делянке располагается любовь материнская, на другой – сыновняя и дочерняя, на третьей – платоническая, затем плотская, любовь к родине и так далее. То же явление наблюдается и с дружбой, которая бывает детская, мужская, женская, школьная и бог знает какая еще.

Очень часто за любовь принимают мимолетное увлечение, вспышку страсти, а за дружбу – обыкновенную симпатию. Чаще всего это случается в ранней юности, когда человек переполнен чувствами и готов впустить в себя весь мир, и еще на войне, где свой автоматически воспринимается как друг. Но война, как и юность, не длится вечно. Люди расходятся в разные стороны, а потом, встретившись через годы и десятилетия, радостно бросаются друг другу в объятия: здравствуй, старина; привет, дружище! А позже, когда первый восторг проходит, выясняется, что они по-разному думают, чувствуют, смотрят на мир и что подлаживаться друг под друга им не хочется, да и незачем. Один странно шутит, другой еще более странно себя ведет, взгляды не совпадают, интересы противоречат друг другу, и, когда дело доходит до серьезного выбора, в девяноста девяти случаях из ста оказывается, что своя рубашка ближе к телу. И то обстоятельство, что когда-то вовремя сделанный тобой меткий выстрел спас ему жизнь, а он потом двадцать километров тащил тебя, раненого, на своем горбу, ничего не меняет: все это было в другой жизни, которая давно закончилась и уже никогда не повторится.

Отходя вместе с Басалыгиным на обочину, он с некоторым удивлением заметил, что полковник вооружен. Кобура некрасиво оттопыривала сзади правую полу серого форменного кителя, и Юрию стало интересно, что Мамонт станет делать, если приспеет нужда быстро вынуть оттуда пистолет. В данном случае куда более уместной была бы укороченная куртка, но, покидая кабинет, Басалыгин почему-то – по привычке, наверное, – напялил поверх кобуры долгополый китель. Юрий воспринял это как знак того, что мысли полковника сегодня заняты чем-то более важным, чем выбор одежды; впрочем, понять, что дела у Мамонта плохи, можно было и без этого. Гораздо более важным Якушеву представлялся другой вопрос: а зачем, собственно, полковнику, уже давно не принимавшему личного участия в задержании преступников, понадобился ствол?

– Зачем звал? – спросил он, видя, что Павел Макарович медлит начинать разговор.

– Обстоятельства изменились, – проворчал полковник, расстегивая китель. – Черт, ну и жарища! Не май, а прямо июль какой-то! Сейчас бы на речку, полежать на песочке или хотя бы на травке, позагорать, искупнуться…

Обстоятельства у него изменились, подумал Юрий. Ну-ну. Оно и видно. Жарко ему… Китель расстегнул, а фуражку не снял. А почему? А потому, что застегнутый китель мешает дотянуться до кобуры, а фуражка не мешает. Черт меня дернул, в самом деле, заступиться за этого Сиднева! Сейчас бы жил и горя не знал. Вот именно, лежал бы где-нибудь на песочке, грел косточки и слушал, как вода у берега плещется. А тут, того и гляди, положат не на песочек, а в него и даже камешка сверху не поставят, чтоб место пометить…

Будто затем, чтобы опровергнуть подозрения в свой адрес, Басалыгин снял с потной головы фуражку, присел на скамеечку и, вынув из кармана мятый носовой платок, принялся вытирать сначала лоб, потом шею, а потом и внутреннюю поверхность околыша. Они находились в дорожном кармане на десятом километре загородного шоссе. В отдалении, подернутый сизым знойным маревом, парил над дорогой опирающийся на бетонные сваи путепровод крупной транспортной развязки, а за спиной млел на жарком послеполуденном солнце чахлый пригородный лесок – вернее, сосновая лесопосадка. Когда ветер переставал гнать со стороны шоссе вонь выхлопных газов и плавящегося гудрона, из посадки горячими волнами накатывали запахи хвои и канифоли, вызывавшие смутные воспоминания о пионерском лагере, куда Юрку Якушева отправляли каждое божье лето с третьего по девятый класс.

– Что за обстоятельства? – спросил он, отметив про себя, что сегодня из Мамонта приходится чуть ли не клещами тянуть каждое слово.

– Хреновые обстоятельства! – выпалил полковник.

Само по себе это заявление Юрия не удивило, странным был только тон, показавшийся ему излишне эмоциональным.

– На самом деле, – будто подслушав его мысли, уже гораздо спокойнее произнес Басалыгин, – дела начались такие, что впору застрелиться. От срама, как это в девятнадцатом веке делали. Ты заметил, что в наше время слово «честь» все больше превращается в пустой звук? Нынче ничто не позорно. Взятки брать – почему бы и нет, все ведь берут, а мы чем хуже? Красть не позорно, попрошайничать не позорно, в плен сдаваться – а что такого, на то и война! Алкоголиком, наркоманом быть не позорно – это, видите ли, болезнь, ее, как и сифилис, не стесняться, а лечить надо. Мужику с мужиком спать не позорно – наоборот, даже модно. Дело, которое тебе доверили, завалить тоже не позорно – ну, не справился, с кем не бывает? Возьми и сам сделай, если такой умный, а то критиковать все горазды…

– Ясно, – прервал его излияния Якушев. – А то я все голову ломаю: и зачем это моему полковнику пистолет? А теперь все понятно: чтобы застрелиться. А я, значит, вроде душеприказчика? Или исповедника?

– Иронизируй, иронизируй, – проворчал Басалыгин. – Только не забывай почаще проверять багажник на предмет появления в нем посторонних предметов округлой формы. Это теперь актуально, как никогда.

– Давай поконкретнее, если можно, – попросил Юрий, присаживаясь рядом с ним на скамейку.

Скамейка была горячая и ощутимо пригревала сквозь ткань джинсов. Якушев достал сигареты, протянул пачку полковнику и, получив в ответ отрицательное покачивание головы, закурил сам.

– Я получил косвенные доказательства того, что Зулус сидит у меня под боком, в моем отделе, – сказал Басалыгин. – Скорее всего, это не один человек, а, так сказать, коллективный автор – Молоканов плюс Арсеньев. Возможно, им помогал и этот мальчишка, Щеглов, но теперь его можно смело сбросить со счетов.

– Умер? – догадался Юрий.

– Мягко говоря. Если не вдаваться в мелкие детали, выглядит все так, будто он убил следователя прокуратуры, который вел это дело, отрезал ему голову, чтобы сошло за очередное преступление Зулуса, а потом застрелился в пьяном виде. Но застрелился он не сам, и исполнитель при этом так наследил, что это не берутся оспаривать даже мои красавцы, которые, как я подозреваю, все это устроили. Правда, пока непонятно как: у обоих алиби.

– А ты это алиби проверял? – спросил Якушев.

– Оно подтверждено милицейским протоколом, где черным по белому сказано, что во время убийства Щеглова офицеры вверенного мне подразделения Молоканов и Арсеньев находились в баре «Лагуна», где устроили пьяный дебош и безобразную драку с представителями сексуальных меньшинств, местом сбора и совместного отдыха которых является упомянутый бар. Протокол подлинный, да и рожи у них, скажу я тебе, нынче с утра такие, как будто их обоих привязали за ноги к спортивному автомобилю и на приличной скорости волокли мордой вниз по асфальту километров пятьдесят…

– Вот уж действительно, быть гомосексуалистом не позорно, – хмыкнул Юрий. – Логика простая: чтобы два мента, два опера из угро – то есть, по определению, два в высшей степени нормальных мужика – посреди ночи завалились в местечко, где собираются такие компании, им до этого надо было выпить не меньше ведра на двоих. А может, и по ведру каждому, это уже зависит от индивидуальных особенностей организма. То есть мочить следователя им тоже было некогда, они весь вечер пили по-черному… А если бы не пили – могли?

– Черт его знает, – покачал головой Басалыгин. – Понимаешь, следователя убили в лесу, в десятке метров от проселочной дороги. Он приехал туда на своей машине – ну, или его туда привезли силой. Машина осталась там. Ее подожгли, от искр и брызг горящего бензина занялся валежник, потом придорожные кусты… Огонь, по счастью, пошел в другую сторону – там рядом болотце, сыро, – так что тело обгорело не сильно. Опознать его опознали, но установить время смерти удалось только с точностью до суток. То есть, с учетом того, что вечером он был дома и разговаривал с женой, вообще не удалось. Речь-то идет о часах, если не о минутах, а они – сутки туда, сутки сюда…

– То есть, – закончил мысль Юрий, – если твои хваленые орлы не начали прикладываться к бутылке сразу же после окончания рабочего дня, а устроили драку в баре специально, чтобы создать себе алиби, успеть они могли что угодно.

– Только не убрать Щеглова, – сказал полковник. – Время его смерти установлено с точностью до нескольких минут на основании свидетельских показаний – соседка слышала выстрел и вызвала милицию. А они в это самое время бились с голубыми за сохранение генофонда. Черт, жалко, что их там только избили! Надо было еще и изнасиловать. Честное слово, руки опускаются! Так бы взял и перестрелял подонков к чертовой матери.

– И головы оттяпал, – подсказал Якушев.

– Вот-вот, – горько покивал головой Басалыгин, – к этому-то они и ведут. Все стало слишком явным, все уже лежит на поверхности: копни разок – и ответ у тебя в руках. Потому-то они и начали так нагло крошить направо и налево всех, кто мог представлять для них опасность. Щеглов – ерунда, его убрали мимоходом, как слабое звено, чтобы ненароком не раскололся. Терентьев, следователь, наверняка что-то про них узнал и в буквальном смысле слова поплатился за это головой. Остался только я – вернее, мы с тобой. Ты – профессиональный исполнитель, я – источник информации, тот, кто выбирает жертву, занимается планированием и мешает следствию…

– Вот зачем тебе пистолет, – сказал Юрий.

– Да что ты привязался к этому пистолету! Пистолет мне положен – по уставу, по форме… Нет, убивать они меня не станут – зачем? Если и убьют, то, как и тебя, при задержании – попытка к бегству, вооруженное сопротивление при аресте… Они начали действовать, обратной дороги у них нет, а значит, план уже готов и активно осуществляется.

– И?..

– И это означает, что тебе надо на время исчезнуть из города. Раствориться, потеряться, уйти из-под удара…

– А ты?

– А по мне они могут ударить только через тебя. Или придется пойти на банальное убийство, а это им невыгодно.

Юрий почесал переносицу под дужкой солнцезащитных очков. Предложение, как и шутка насчет белого медведя, было странное. Ему стало интересно, что последует дальше, но согласиться сразу означало бы выставить себя полным идиотом, во что Басалыгин, конечно же, не поверит, если только сам не идиот. Если начать слишком уж старательно смотреть господину полковнику в рот и безропотно, как цирковая собачка, выполнять все его команды, он обязательно заподозрит Юрия в двойной игре и изменит свой план – если, конечно, таковой у него имеется. Но даже если нет, даже если он чист, аки агнец, это вовсе не значит, что нужно слепо идти, куда скажут, и делать, что велят. Независимо от того, хорош он или плох, Басалыгин смертельно устал, откровенно запутался в ситуации и, как никогда, склонен к совершению ошибок, одна из которых может оказаться непоправимой, роковой. Юрий не знал, можно ли доверять полковнику, а это означало, что действовать ему придется по своему усмотрению, на свой страх и риск.

– Чего там «невыгодно», – сказал он. – Необязательно же отрезать тебе голову! Наймут кого-нибудь или просто подстрелят из-за угла, и концы в воду. Мало ли у тебя, полковника милиции, врагов! Найдут какого-нибудь наркомана, которого ты десять лет назад посадил, заставят подписать признательные показания, и дело в шляпе: ты лежишь на кладбище и больше никому не мешаешь, а твой убийца сидит в колонии и пишет трогательные письма одиноким дамочкам бальзаковского возраста. Чем плохо? Чье-то желание доказать, что ты Зулус, – не бронежилет, Павел Макарович. Это не единственная опасность, а просто одна из многих.

– Ты меня еще поучи, – сердито буркнул Басалыгин. – Тебя в городе нет – считай, одной опасностью меньше. Ты ведь тоже не из железа и, если что, ни от чего меня не спасешь.

– А не страшно одному оставаться? – спросил Юрий, подумав при этом, что его отсутствие может оказаться для полковника не только удобным, но и очень выгодным: на воре шапка горит, кто побежал, тот и виноват.

– Зачем же совсем одному? – пожал широкими плечами Басалыгин. – Я ж тебе не предлагаю эмигрировать из страны или хотя бы из Московской области. Осядь где-нибудь поблизости – хоть в городе, хоть в пригороде, но так, чтобы я знал, где тебя найти.

Отлично, подумал Юрий. Перестань путаться под ногами, будь где-нибудь под рукой и жди, когда мне понадобится козел отпущения. Я буду кормить тебя по телефону сказками про злого майора Молоканова и не менее злого капитана Арсеньева, а сам тем временем фальсифицирую улики, спрячу их у тебя дома под половицей и вызову группу захвата. В одном он прав: события вышли на финишную прямую. Два трупа за одну ночь и оба из органов – это ли не признак близости развязки! Да, старый конь борозды не портит. Поспел сразу в два места, а потом, наверное, до самого утра в поте лица расследовал свои же мокрухи… Может, конечно, это и не он, но видок у него с утра такой, как будто он и впрямь всю ночь мотался по Москве и Подмосковью. То-то он вчера вечером так стремительно надрался! Тоже алиби себе обеспечивал, старался сойти за пьяного, которому не то что убить кого-то – до такси без посторонней помощи дойти невмоготу…

– Придумал! – воскликнул Басалыгин с таким видом, будто его и впрямь только что осенила счастливая идея. – А поезжай-ка ты ко мне на дачу! Я там с тех пор, как овдовел, считай, и не появляюсь; все, наверное, уже и забыли, что она у меня есть. Место тихое, почти безлюдное, электричество есть, мобильная связь работает. Лес, речка, погода отменная – чего тебе еще?

– Ну, не знаю, – сказал Юрий. – Как-то это все с бухты-барахты…

– А чего ждать? Гляди, дождешься… – Басалыгин вдруг напрягся и прищурился, вглядываясь во что-то на дороге. – Нет, ты только погляди, до чего обнаглели! – воскликнул он. – Пасут, как барана, и даже не прячутся!

– Кто?

– На дорогу гляди, – сказал полковник. – Только осторожно, виду не подавай. Черный джип видишь?

Юрий посмотрел и увидел черный «фольксваген-туарег» с тонированными стеклами, который медленно катился мимо стоянки, как бы раздумывая, не остановиться ли и ему для короткого отдыха и перекура с посещением придорожных кустиков. То ли передумав, то ли поняв, что его заметили, водитель дал газ, и машина в два счета скрылась из глаз, затерявшись в плотном транспортном потоке.

– И?.. – снова спросил Юрий.

– Молоканова телега, – проинформировал его Басалыгин.

– Мало, что ли, в Москве таких тачек?

– Я ее знаю как облупленную. Форма дисков, обвесы, тюнинг фар… Он это, даже к гадалке не ходи! То ли за тобой присматривает, то ли меня из равновесия вывести хочет…

– По-моему, уже, – заметил Юрий. – Ты только и в самом деле стреляться не вздумай. От срама этим не спасешься, только дашь им отличную возможность повесить на тебя всех собак.

Говоря это, он продолжал испытывать мучительное, смертельно ему надоевшее ощущение раздвоения личности, тягостной необходимости двигаться одновременно в двух разных, прямо противоположных направлениях, вызванное непониманием того, друг ему Басалыгин или враг. Третьей возможности не существовало, а две перечисленные были одинаково вероятны.

– Вот ключи, – доставая из кармана кителя тихо звякнувшую связку, сказал Басалыгин. – Эти два от дома, а вот этот, длинный, от гаража. Колодец во дворе… ну, словом, на месте разберешься.

Юрий мысленно усмехнулся. Басалыгин довольно убедительно сделал вид, что идея насчет дачи пришла ему в голову только что, буквально сию минуту. А между тем связка уже лежала у него в кармане, и Якушев очень сомневался в том, что полковник повсюду таскает с собой ключи от дома, где, по его собственным словам, не был уже сто лет.

Он не стал указывать собеседнику на этот прокол, а просто взял ключи и, подбросив на ладони, сунул в карман.

– Говори, как туда добраться, – сказал он, подавив вздох.

Полковник подробно описал маршрут.

– Да, – спохватившись, добавил он, – если понадобится топор, не ищи. Обух лопнул, а новый купить все никак не соберусь. Да не больно-то он мне и нужен, если разобраться… В общем, при нужде возьми мачете – оно в гараже, в колоде торчит. Небольшое дерево срубить, лучины нащепать – в самый раз. Я его когда-то на хате у одного наркомана приватизировал. Удобная, скажу я тебе, вещь!

– Ишь ты, мачете, – хмыкнул Якушев. – Все у вас, ментов, не как у людей!

– Ты забыл добавить: поганых, – в свою очередь невесело усмехнулся Басалыгин.

– А зачем, если ты и сам все знаешь? – сказал Юрий, и они рассмеялись – опять же невесело, думая каждый о своем.

Кассирша в магазине посмотрела на Гунявого так, словно раздумывала, не нажать ли ей спрятанную под прилавком кнопку экстренного вызова милиции. Не оглядываясь, Гунявый затылком чувствовал пристальный взгляд охранника – здоровенного пузатого амбала в полувоенной черной одежде, который, широко расставив ноги и сложив руки на животе, торчал около двери.

– Виски «Белая лошадь», – повторил Гунявый, бросая на блюдечко радужный веер полчаса назад полученных в обменном пункте купюр. – Три бутылки. – И, подумав, добавил: – Пожалуйста.

Одарив его еще одним подозрительным взглядом, кассирша по одной придирчиво проверила купюры на подлинность. Гунявый терпеливо ждал, улыбаясь, как святой мученик, привыкший стойко сносить людскую несправедливость. Он ни капельки не волновался: деньги были самые настоящие, и было их предостаточно; одет он был, конечно, не как посол на приеме у королевской особы, но чистенько и вполне прилично, в кармане у него лежал паспорт с московской регистрацией – одним словом, предъявить ему было нечего, кроме разве что протокольной рожи да выколотых на фалангах пальцев перстней. Но лицо себе человек не выбирает, он с ним рождается, а что до судимостей, так в народе на этот счет говорят так: от сумы да от тюрьмы не зарекайся. И правильно говорят! Вот поймают тебя, сучку крашеную, на крупной растрате, и загремишь ты как миленькая, куда Макар телят не гонял. Все под Богом ходим, только одним везет, а другим не очень…

Так же спокойно и расслабленно Гунявый подумал, что у него уже давненько не было женщины – не марухи какой-нибудь, не вшивой копеечной шлюхи с Казанского вокзала, а нормальной, чистой бабы, от которой пахнет не всякой дрянью, а духами и косметикой. «А вот подстеречь тебя, красивую, вечерком в темном переулке, – думал он, наблюдая, как холеные белые руки с длинными, покрытыми прозрачным лаком ногтями пересчитывают деньги, – взять одной пятерней за шейку, а другой за титьку, затащить в укромный уголок и оприходовать по полной программе, чтоб ноги переставлять не могла… Поглядим тогда, какая ты будешь из себя королевна!»

Продолжая недоверчиво коситься на странного покупателя, которому, судя по его виду, всю жизнь больше нравился дешевый одеколон или, в крайнем случае, плодовая бормотуха, молоденькая продавщица по одной составила в пакет три продолговатые картонные коробки с виски – не самым, между прочим, плохим в предлагаемом магазином ассортименте и даже, по слухам, во всем мире, – подвинула пакет к покупателю и стала отсчитывать сдачу.

– Себе оставь, – сипло сказал покупатель. – Конфет купишь или еще чего…

Взгляд у него был цепкий, колючий и какой-то оценивающий, как будто он мысленно раздевал собеседницу догола. Подавив рефлекторное содрогание, продавщица попробовала отказаться от чаевых.

– Не надо, – пискнула она, но Гунявый уже шел к выходу странной разболтанной походкой человека, большую часть жизни проведшего в местах лишения свободы и даже на воле неспособного избавиться от тюремных замашек.

Когда он проходил мимо охранника, у того было лицо человека, который чувствует необходимость что-то предпринять, но не знает, что именно. Покупатель ничего не украл, расплатился сполна и ни словом, ни жестом не нарушил общественный порядок в торговом зале; придраться было не к чему, а права интересоваться происхождением денег, наличием документов и содержимым карманов посетителя охранник, увы, не имел.

Прекрасно понимая, какие чувства обуревают в данный момент доблестного стража порядка, Гунявый ласково ему улыбнулся, ощерив гнилую, без передних зубов пасть. Охранник едва заметно вздрогнул и поспешно отвел взгляд. Очень довольный собой, Гунявый вышел из магазина и заторопился в сторону дома, где снимал комнату у пьяницы дворника.

Новенький, никогда прежде не бывший в употреблении пакет приятно шуршал, три литра элитной выпивки не менее приятно оттягивали руку. Виски Гунявый не пил никогда; ему доводилось встречать людей, которые утверждали, что по вкусу и запаху этот напиток напоминает обыкновенный самогон, но все это были одного с ним поля ягоды, и Гунявый подозревал, что они просто повторяют чужие слова, из черной зависти за глаза обхаивая то, чего никогда не пробовали и вряд ли когда-либо попробуют. Зато люди с достатком, которые могут позволить себе выбирать выпивку по душе, почему-то предпочитают этот дорогущий «самогон» отечественной водке – отваливают за него сумасшедшие деньжищи, пьют и помалкивают в тряпочку. Во всяком случае, Гунявому никто из них на качество виски или, скажем, французского коньяка ни разу не жаловался.

Заполучив в свое распоряжение сумму в твердой валюте, которая казалась ему баснословной, Гунявый почувствовал себя Крезом и решил поставить эксперимент, наконец-то отведав таинственного напитка с отдающим канцелярией названием «скотч». Поскольку денег было навалом, он решил затариться впрок, чтобы потом не бегать за добавкой, и купил сразу три бутылки «Белой лошади» – напитка, которым перед смертью баловался старлей Щеглов. Немного огорчало, что пить придется в одиночку, но Гунявому было не привыкать. Тем более что вращался он в таких кругах, где совместное распитие сплошь и рядом заканчивается мордобоем, а то и поножовщиной, а теперь, когда он разбогател (разумеется, в своем понимании этого слова), ему было что терять. Нет уж, лучше пьянствовать в одиночку, как последний алкаш, чем ни за что ни про что получить удар в брюхо зазубренным бутылочным горлышком и сдохнуть в страшных корчах от потери крови!

Проделав недолгий путь от магазина до дома, на первом этаже которого обитал на пару с дворником-татарином, Гунявый вступил в заросший старыми, высоченными и хилыми от недостатка солнечного света кленами двор. Здесь было полно оккупировавших скамейки старух и их визжащих, орущих, виснущих на качелях и гимнастических лестницах, носящихся взад-вперед и путающихся у прохожих под ногами внуков. К детям, пока они ему не мешали, Гунявый был равнодушен, а старух не переваривал, потому что первое время именно их стараниями буквально каждый день, а бывало, что и по два раза на дню имел сомнительное удовольствие встречаться с участковым. Участковый время от времени заглядывал к нему и теперь, но случалось это все реже: благодаря майору Молоканову Гунявый имел регистрацию, никого не задевал, не буянил и вообще вел себя тише воды, ниже травы. А что его внешний вид не нравится старым перечницам, так это их проблема. Им, драным калошам, вообще никто не нравится, кроме них самих, так что же теперь – добровольно вернуться на зону?

Во дворе, судя по некоторым признакам, имело место ЧП. Около подъезда, где снимал комнату Гунявый, стояла машина скорой помощи, и двое хмурых санитаров как раз заталкивали в нее носилки, на которых возлежало, безвольно свесив руку, хилое тело в грязном спортивном костюме, явно пошитом в подпольном цеху на территории Черкизовского рынка вездесущими и многочисленными, как тараканы, нелегальными мигрантами из некогда братского Вьетнама. Тело принадлежало квартирному хозяину Гунявого дворнику Файзулле, которого квартирант для краткости звал просто Фазой. Сморщенная и смуглая, точь-в-точь как печеное яблоко, узкоглазая и курносая физиономия татарина была открыта, из чего Гунявый сделал вывод, что дворник еще дышит. На правой ноге у него была стоптанная сандалия, а левая была босая и такая грязная, словно Фаза так и ходил с самого детства в одном башмаке.

Вокруг стояла немногочисленная толпа зевак – бабусь, которым было не лень оторвать от скамеек свои обширные, плоские от постоянного сидения на жестких досках зады, и прервавших беготню, чтобы насладиться нечастым зрелищем чужих страданий, ребятишек. Ребятишек гнали, но рассеянно, продолжая смотреть на носилки и судачить о причинах происходящего, и они, увернувшись от машущих вслепую рук и перебежав на другое место, продолжали жадно смотреть и слушать, обогащаясь жизненным опытом.

– Допился, – громко сказал кто-то из пенсионерок, и Гунявый мигом передумал приставать к зрителям с расспросами: все было ясно как божий день, и любая дополнительная информация в свете прозвучавшего заявления представлялась решительно излишней.

Файзулла был правоверный мусульманин и не забывал каждый божий день в положенное время расстилать на полу (а если дело происходило на улице, то и прямо на асфальте) специальный коврик и, став на колени лицом к Мекке, молиться своему Аллаху. Всякий раз, когда Гунявый видел, как Фаза бьет земные поклоны, ему стоило огромных усилий сдержаться, не пнуть дворника в задранный к небу, как зенитное орудие, тощий зад. Останавливало то, что дворник относился к своей вере как-то уж чересчур серьезно и в ответ на такую невинную, с точки зрения Гунявого, шутку мог пырнуть ножом или, того хуже, прогнать с квартиры.

Пить спиртное правоверным строго-настрого воспрещается. Фаза был великий грешник и всякий раз, нализавшись крепленой бормотухи, слезно каялся в своем пагубном пристрастии. Раскаяние ничего не меняло, алкоголиком он был законченным, стопроцентным, хроническим, и с работы (а заодно и из ведомственной квартиры) его до сих пор не выгнали только потому, что он при всем при том ухитрялся оставаться отменным дворником и каждый день надраивал вверенную ему территорию до немыслимой, прямо-таки стерильной чистоты.

Пил он, что называется, все, что горит, и столько, сколько получалось раздобыть. Неизвестно, что именно подвело его на этот раз, качество или количество, но результат был налицо: расправляться со своей «Белой лошадью» Гунявому предстояло в полном одиночестве. Вообще-то, налить Фазе стакан-другой Гунявый никогда не жалел, противно было только выслушивать его бессвязные покаянные речи; плюс, заключающийся в живом застольном общении, таким образом, уравновешивался минусами этого общения, и потому, осознав, что остался без собутыльника, Гунявый не обрадовался и не огорчился. Разве что чуточку встревожился: если татарина не откачают и он откинет немытые копыта, угол в ведомственной квартире придется освободить, и тут никакой Молоканов не поможет, потому что он не волшебник, а всего-навсего мент в чине майора. Это для Гунявого гражданин начальник благодетель, царь и бог, а для управляющей компании, которая владеет квартирой Фазы, он – никто, ноль без палочки, мелкий государственный чиновник, не имеющий к ее работе ни малейшего отношения…

Санитары захлопнули дверцы, и «скорая» отъехала. Плечом вперед протолкавшись через редеющую толпу зрителей и выслушав энное количество нелицеприятных комментариев в свой адрес, Гунявый нырнул в подъезд. Притянутая доводчиком железная дверь закрылась за его спиной, клацнув контактами электрического замка, и Гунявый перевел дух: здесь, в попахивающей кошками полутьме подъезда, чертовы старухи уже не могли его достать и спровоцировать на поступок, который мог дорого ему обойтись. Терпеть придирки старых ведьм становилось труднее день ото дня; он отмалчивался в надежде, что когда-нибудь им надоест его клевать или найдется другой объект для сплетен, другая мишень для полных ядовитой злобы замечаний, бросаемых в спину, как отравленные дротики, но тщетно: старухи не успокаивались, ошибочно принимая его долготерпение за неспособность дать сдачи. А он держался из последних сил, не желая сердить майора Молоканова и терять крышу над головой, и понимал, что однажды не выдержит, возьмет на кухне у Фазы разделочный нож и устроит во дворе настоящую резню, как забравшийся в курятник хорек.

Потемневший, от долгого употребления сделавшийся гладким и обтекаемым, как морской камешек-голыш, латунный ключ мягко, как по маслу, вошел в разношенную прорезь разболтанной сердцевины замка, который даже никогда не друживший с техникой Гунявый, верно, сумел бы отпереть ногтем. Голая, выкрашенная бугристой масляной краской дверь открылась со знакомым скрипом, впустив Гунявого в провонявший грязным тряпьем, потом, застарелым дымом скверного табака, пропитанный кисло-сладким запахом дешевого вина полумрак квартиры. Вдоль стены под потолком прихожей, служа весьма сомнительным украшением, тянулись трубы коммуникаций – не тонкие, как в других квартирах, где они скромно прятались по углам, а толстые, магистральные. На трубах тихо прело, источая слабый смрад, развешенное на просушку тряпье.

Квартира дворника еще на стадии проектирования представляла собой некое случайное явление, возникшее в результате ошибки кого-то из проектировщиков; это было что-то вроде декоративной заплатки, наложенной неумелым портняжкой там, где сошлись, стянулись в один некрасивый комок все складки и морщинки, согнанные с фасада сшитого наспех платья. Газовщики, водопроводчики и работники теплосетей были здесь частыми гостями и чувствовали себя в этой квартире как дома. Здесь вечно пахло то газом, то канализационными стоками, то затхлой сыростью от протекающих в подвале водопроводных и отопительных труб, но обитатели этой прогнившей насквозь берлоги не сетовали на судьбу и не предъявляли претензий коммунальным службам: вечно пьяный Фаза просто ничего не замечал, а Гунявый, повидавший и не такое, принимал все неудобства как данность. Все это было бесплатным приложением к его судьбе, досталось ему по праву рождения, как сынку олигарха достаются папашины миллиарды, а отпрыску королевской фамилии – титул и родовые поместья.

Проходя полутемным коридором на заваленную грязной посудой кухню, Гунявый печально вздохнул. В древнем, облупленном, заросшем плесенью и какими-то бугристыми желтоватыми потеками холодильнике его дожидалась нехитрая закуска – пожелтевшее от старости сало, пара луковиц, кастрюлька с холодной подгоревшей вермишелью и банка килек в томатном соусе. Еще у него было целых три литра дорогого импортного горючего плюс целая куча украденных в квартире Щеглова денег; по его нынешним меркам, Гунявого ждал пир горой, но это был совсем не тот праздник, которого жаждала его душа.

На заре своей карьеры он, как всякий начинающий налетчик, представлял себе будущее как сплошную череду лихих грабежей и последующих шумных пирушек в дорогих кабаках. В его мечтах было все – шикарные шмотки, автомобили, длинноногие грудастые телки, номера люкс в лучших сочинских гостиницах, перстень-печатка и золотая цепь толщиной в палец с золотым же нательным крестом, какого не постеснялся бы и архиерей. Но при полном отсутствии такого необходимого для налетчика условия, как фарт, ему ни разу не удалось после очередного дела провести на воле больше суток, чтобы хоть отчасти насладиться плодами своих неправедных трудов. На зоне у него тоже все время что-то не ладилось, косяк следовал за косяком, и, имея за плечами солидную, казалось бы, криминальную биографию, никакого авторитета среди коллег Гунявый так и не приобрел. Теперь он окончательно вышел в тираж, его поезд прибыл на конечную станцию, но в редкие минуты просветления душа, как встарь, хотела праздника – настоящего, с белой скатертью и хрусталем, а не одинокой пьянки с разбросанными по грязной газете объедками и огрызками. Даже Фазы нет, и некого удивить, выкатив на стол невиданное угощение – три литровых пузыря с напитком, приехавшим в наши края из самой, пропади она пропадом, Шотландии…

На шатком кухонном табурете, принесенном Фазой с помойки, спиной к Гунявому сидел и, облокотившись о стол, смотрел в задернутое грязной тюлевой занавеской окошко какой-то человек в бледно-зеленом резиновом балахоне общевойсковой химической защиты.

– Здорово, служивый! – приветствовал его Гунявый, из-за странного одеяния принявший незнакомца за очередного аварийщика какой-то из многочисленных коммунальных служб. – Вот, значит, кто моего Фазу до полусмерти накачал!

Гость обернулся, и Гунявый рефлекторно вздрогнул, увидев вместо лица резиновое противогазное рыло со стеклянными кругляшами вместо глаз и гофрированным хоботом, растущим из того места, где у людей располагается нос. «Газ, – подумал он. – Или канализация». Придумать более подходящее объяснение увиденному он просто не успел, да и вряд ли такое объяснение существовало.

Потом взгляд Гунявого упал на лежащий на столе инструмент. Строго говоря, инструментом эту штуку назвать было трудно и еще труднее было придумать, каким образом данный предмет может использоваться при устранении аварии систем канализации или газоснабжения – да, если уж на то пошло, и любых других городских коммуникаций. Упомянутый предмет представлял собой что-то среднее между ножом и саблей; у него было широкое тускло-серое лезвие более чем полуметровой длины и прочная деревянная рукоятка – лоснящаяся, потемневшая от въевшейся грязи.

Сочетание этих двух явлений – странного человека в мешковатом резиновом одеянии, с резиновым рылом вместо лица и устрашающего орудия, заменяющего жителям Латинской Америки и нож, и топор, – было удивительным и пугающим, но Гунявый не успел ни испугаться, ни удивиться. Гость встал, повернувшись к нему лицом, в обтянутой трехпалой резиновой рукавицей руке неярко блеснул вороненый ствол с толстым набалдашником глушителя. Самовзводный тульский наган – старый, маломощный, всего-навсего семизарядный, но очень неплохо сохранившийся для своего более чем почтенного возраста – издал короткий свистящий хлопок. Не было даже звона выброшенной затвором стреляной гильзы – револьверы лишены затворов и не делают подарков криминалистам, разбрасывая где попало улики в виде гильз.

Пуля тупым свинцовым пальцем толкнула Гунявого в лоб, проткнув в нем аккуратную черную дырку, из которой мгновение спустя толчком выплеснулась темная кровь. «Ах!» – сказал Гунявый, и вторая пуля, влетев в открытую щербатую пасть, пробила мягкое нёбо и вошла в мозг.

Так и не отведавший виски уголовник с грохотом, как охапка дров, рухнул навзничь. Нагруженный дорогой выпивкой пакет лопнул, ударившись о пол, и оттуда выскользнула одна из упакованных в картон бутылок. Убийца наклонился, поднял ее и прочел надпись на упаковке.

– «Белая лошадь», – глухо донеслось из-под противогазной маски. – Любопытно, любопытно…

Трехпалая резиновая ладонь привычно охлопала распростертое на замусоренном щелястом полу тело, уделив особое внимание немногочисленным карманам. Долго искать не пришлось: деньги – свернутая в тугую трубочку и перехваченная аптечной резинкой тощая пачка сто-и пятидесятидолларовых купюр – обнаружились в правом боковом кармане брюк.

– Вот животное, – прогудел из-под маски глухой голос убийцы. – Сказано же было: ничего не брать. Хотя «Белая лошадь» – это, пожалуй, недурно. Совсем недурно!

Повозившись со шпеньками и застежками, именуемыми «крокодилами» из-за внешнего сходства с пастью упомянутой рептилии, Зулус расстегнул на груди свой костюм и затолкал за пазуху деньги.

– Что я делаю? – вслух пробормотал он.

Вопрос был не праздный. Если в убийстве Гунявого действительно ощущалась настоятельная необходимость, то превращать его в ритуальное действо было незачем. Это выходило за рамки того, что принято именовать почерком, противоречило основному принципу, которым он руководствовался при выборе жертв: карать только тех, кто оказался не по зубам официальному правосудию.

– Никаких противоречий, – хрипло пробормотал Зулус, нащупывая у себя за спиной рукоятку лежащего на столе мачете. – Убил? Убил. Сел? Не сел. Так где тут противоречие?

Он знал, что лжет самому себе, подтасовывая и извращая факты так, чтобы они его устраивали. Эта склонность была ему свойственна с детства. Он рано научился играть в шахматы и, не имея партнеров среди сверстников, частенько играл сам с собой. И это всегда была игра в поддавки, потому что любая игра предполагает желание выиграть, а честно выиграть у себя самого невозможно – по крайней мере, у него это никогда не получалось. Он всегда болел за белых, и именно белые чаще всего одерживали победу; иногда ему приходило в голову, что это несправедливо, и тогда Фортуна волшебным образом поворачивалась лицом к черным. Впрочем, никаким волшебством тут, конечно же, и не пахло, поскольку тогда, как и сейчас, роль Фортуны исполнял он сам.

Широкое стальное лезвие со звенящим металлическим шорохом соскользнуло со стола и плавно вознеслось к низкому, испещренному ржавыми пятнами и потеками потолку. Послышался тупой чавкающий удар, кровь брызнула прямо в окуляры противогаза и потекла по ним, превращая их в подобие модных некогда солнцезащитных очков с красными стеклами.

Тяжелое, острое как бритва лезвие, почти не встретив сопротивления, рассекло гортань, трахею и мышцы и с глухим лязгом вошло глубоко в костную ткань шейного позвонка. Зулус рывком высвободил его и снова замахнулся, окропляя все вокруг тяжелыми красными брызгами. Второй удар был нанесен с точностью и силой, которые сделали бы честь самому опытному мяснику. Он пришелся точно в то же место, что и первый, и голова Федора Ермолаева по кличке Гунявый отделилась от тела, чтобы занять уготованное ей место в черном мусорном пакете.

Упаковав трофей, убийца посмотрел на часы, а затем на окно. Денек выдался солнечный, очень теплый, солнце пригревало уже совсем по-летнему. Оно еще находилось где-то справа, за домом, но вскоре должно было заглянуть в эту убогую конуру, чтобы остаться здесь почти до самого вечера. Прикинув, как это будет выглядеть, Зулус не стал двигать обезглавленный труп: тот упал очень удачно, расположившись посередине тесного помещения – то есть примерно там, где дольше всего будет находиться солнечное пятно. Солнце замедлит процесс остывания тела и затруднит установление точного времени смерти. Это будет на руку Зулусу: в последние дни он и так все время ходил, как по тонкой проволоке, постоянно находясь на грани разоблачения. Рискованные поступки, когда спланированные заранее, а когда и вынужденные, совершенные спонтанно, по необходимости, следовали один за другим так быстро, с такими короткими интервалами, что он боялся запутаться и выдать себя или просто забыть о какой-нибудь мелочи, способной сыграть роковую роль в его судьбе. Но пока что ему все удавалось; остался последний финишный рывок, последний, решающий удар, после которого можно будет временно залечь на дно и не спеша, спокойно подумать, как быть дальше.

Пожалуй, время маньяка по кличке Зулус истекло. Неистовый охотник за головами себя исчерпал, его дело пора закрыть и сдать в архив. Но не надо слез и траурных речей, на смену ушедшему бойцу скоро придет новый – со своими методами, своим неповторимым почерком и своими собственными, совсем не такими, как у Зулуса, тараканами в голове…

Через четверть часа из квартиры дворника Файзуллы, отравившегося техническим спиртом, которым его угостил какой-то добрый самаритянин, никем не замеченный, вышел крепкий старикан в поношенной светлой ветровке, мешковатых джинсах и стоптанных белых кроссовках. На его седой патлатой голове красовалось выгоревшее красное кепи с длинным козырьком, из-под которого поблескивали большие темные очки. Волнистая седая борода а-ля Санта Клаус и густые прокуренные усы скрывали нижнюю часть лица. На плечах у бодрого деда висел видавший виды брезентовый рюкзак защитного цвета, из-под клапана которого выглядывала старательно обернутая газетами и перевязанная черной изолентой рукоятка какого-то инструмента.

Перед железной дверью, ведущей на улицу, старикан ненадолго задержался, чтобы через мутный плексиглас зарешеченного смотрового окошка обозреть ближние подступы к подъезду. Там, на ближних подступах, никого не было. Зеваки, провожавшие дворника в реанимацию, давно разошлись; старух на скамейке у подъезда не было тоже, поскольку не было и самой скамейки: ее, как по заказу, неделю назад в глухой полуночный час разломал на куски, а куски разнес по окрестным помойкам недолюбливающий ядовитых бабусь Гунявый.

Старик с рюкзаком беспрепятственно вышел из подъезда и, не привлекая ничьего внимания, покинул заросший старыми кленами двор. Он был как две капли воды похож на дачника и, как и полагается дачнику, направился прямиком на Киевский вокзал, до которого отсюда по московским меркам было рукой подать. Там, игнорируя зал с билетными кассами и все прочие залы, бодрый пенсионер почтил своим присутствием платный общественный туалет. Заплатив по таксе, он юркнул в одну из кабинок и заперся на щеколду.

Больше его никто не видел. Исчезновение седобородого гражданина в темных очках прошло не замеченным как широкой общественностью, так и персоналом туалета, в котором оно произошло. Люди продолжали входить и выходить через вертящийся турникет, двустворчатая распашная дверь весьма популярного в народе заведения буквально не закрывалась, так что даже эсэсовский генерал в полной парадной форме, пройдя через нее, вряд ли привлек бы к себе много внимания.

Спустя еще несколько минут за руль припаркованного на привокзальной площади автомобиля уселся гражданин средних лет и средней, ничем не примечательной наружности. Машина успела изрядно раскалиться на солнцепеке. Включив кондиционер, гражданин задним ходом вывел ее со стоянки, вклинился в поток уличного движения и кратчайшим путем погнал свое транспортное средство в сторону Кольцевой. Зулус торопился: впереди у него было еще много незавершенных дел.

Расставшись с Басалыгиным, Юрий пренебрег советом полковника и поехал не к нему на дачу, а обратно в город. Здесь он остановил машину около первого интернет-кафе, вывеска которого бросилась в глаза, заплатил за час пользования компьютером, спросил чашку эспрессо, закурил, благо здесь это не возбранялось, и без особой охоты пустился в странствие по Всемирной паутине.

Интернетом он пользовался от случая к случаю, предпочитая получать информацию по старинке, из газет и телевизионных репортажей, а удовольствие – из книг. Попадать пальцами в нужные клавиши и худо-бедно разбираться в хитросплетениях глобальной информационной сети его обучили еще в лагере спецназа, где он проходил переподготовку после срочной службы. Там из них пытались, и небезуспешно, сделать универсальных солдат, способных побеждать противника не только пулями и гранатами, но и интеллектом; на войне эта наука Юрию так и не пригодилась, зато на гражданке периодически оказывалась небесполезной.

Искомое обнаружилось буквально в два счета – он и не думал, что это окажется так просто. Выписав несколько телефонных номеров, Якушев допил кофе, выключил компьютер и вернулся за руль своей машины.

Он уже начал набирать номер, значащийся в его списке первым, когда внезапно пришедшая в голову мысль заставила его прервать это занятие. Всерьез встревоженный предупреждениями Басалыгина, он теперь регулярно проверял свою машину на наличие, как выразился полковник, «посторонних предметов округлой формы». Никаких лишних предметов он так и не обнаружил, но это вовсе не означало, что в машине их нет. Кто сказал, что это непременно должны быть отрезанные головы? Мамонт это сказал, вот кто. Так он много чего говорит, и кто поручится, что все, сказанное им, – правда? И кто рискнет утверждать, что полковнику милиции Басалыгину не пришло в голову то же самое, что и Юрию Якушеву, только несколькими днями раньше?

Словом, куда безопаснее было позвонить из какого-нибудь случайного места – например, из скверика, что зеленел на противоположной стороне улицы. Так он и поступил – прогулялся до пешеходного перехода, пересек проезжую часть и вошел в сквер. Здесь прямо у входа обнаружилась толстая тетка, торговавшая с тележки прохладительными напитками. Юрий купил у нее бутылку минеральной воды, которая, к его большому удовольствию, действительно оказалась холодной, отыскал свободную скамейку и с удобством на ней разместился.

Чувствовал он себя при этом достаточно глупо и крайне неуютно. Ему все время казалось, что за ним следят, он почти физически ощущал у себя на спине чужой взгляд, который ползал по ней, как большое волосатое насекомое. И было очень легко представить, что смотрят на него не просто так, а через оптический прицел, установленный на казеннике мощной снайперской винтовки. Выстрела он, скорее всего, даже не услышит, почувствует лишь сильный безболезненный толчок под левую лопатку или в затылок, и на этом все его злоключения прекратятся раз и навсегда.

«Здравствуй, паранойя», – подумал он, большим пальцем набирая номер на клавиатуре мобильного телефона, и хлебнул минералки. Приходилось признать, что, если Басалыгин ставил перед собой цель вывести его из душевного равновесия, он своего добился: вот уже не только прослушка в машине, но и снайперы повсюду начали мерещиться…

Ему ответил мужской голос. Якушев кратко и предельно ясно объяснил, что ему нужно.

– Проблемы с женой? – с неуместной игривостью предположил собеседник.

– С мужем, – брякнул Юрий, не ко времени вспомнив о ночных похождениях подчиненных полковника Басалыгина. – Это имеет какое-то значение?

Чутко уловив в его голосе неприязненный холодок, указывающий на то, что клиент считает попытку вторжения в свою личную жизнь решительно недопустимой, собеседник заверил его, что это абсолютно неважно, и поинтересовался, по какому адресу нужно доставить заказ. Сославшись на срочность, Юрий выразил желание забрать покупку лично и в свою очередь поинтересовался адресом, по которому может получить желаемое. Собеседник откровенно замялся и сказал, что их фирма такой вид торговли не практикует; Якушев пригрозил обратиться к другому продавцу и в ответ получил заверение, что там ему скажут то же самое.

– Есть специализированные магазины, – сообщил продавец, – но покупка в них обойдется вам намного дороже. Аренда помещения существенно влияет на цену, а качество товара при этом если и меняется, то, поверьте, не в лучшую сторону.

Юрию подумалось, что на стоимость товара влияют также и налоги, но не стал еще больше настораживать собеседника, произнося вслух то, что и так было очевидно. Он спросил, как скоро будет доставлен заказ.

– Сутки, – ответили ему. – Ну, максимум двое.

– Час, – предложил свой вариант Якушев. – От силы полтора. Не знаю, как насчет торговли через прилавок, но уверен, что среди ваших конкурентов найдется хотя бы один, способный ради дополнительных пятидесяти долларов проявить чуточку больше расторопности.

– Ради ста, – поправил собеседник.

– Ну, пусть так, – согласился Юрий. – Значит, я жду вас через час.

Они условились о месте встречи и распрощались. Юрий допил минералку, выкурил сигарету и не спеша вернулся к машине. Собственная затея представлялась ему, мягко говоря, сомнительной, но предложение Басалыгина пожить у него на даче по-прежнему вызывало в воображении образ здоровенного медвежьего капкана с гостеприимно распахнутыми челюстями, и Юрию вовсе не улыбалось вслепую, положась на авось, совать туда голову.

Он успел заехать в банк и пополнить запас наличных, а затем направился в кафе, где была назначена встреча, и заказал себе плотный обед, чтобы хорошенько перекусить до прибытия курьера. Основа любого мероприятия – сытый желудок; эту фразу любил повторять майор Быков, запуская ложку в дымящийся закопченный котелок, и Юрий не видел необходимости отступать от данного золотого правила, в спасительной мудрости которого не раз имел возможность убедиться.

Он допивал кофе, когда зазвонил лежащий на столе телефон. Не спеша брать трубку, Юрий огляделся и увидел в дверях обеденного зала звонившего. Он поднял руку, обозначая себя, и курьер, дав отбой, двинулся к его столику.

Глядя на это существо, Юрий подумал, что у его телефонного собеседника туго с чувством юмора. Похоже, тот принял заявление насчет погуливающего налево мужа за чистую монету и заодно с заказанным товаром прислал клиенту что-то вроде альтернативного варианта, при помощи которого тот должен был утешиться и отомстить сожителю за измену.

Упомянутый вариант представлял собой стройного смазливого юнца лет восемнадцати, от силы двадцати, одетого, как эстрадная звезда на сцене, и причесанного, как клоун. Его прическа являла собой рукотворный хаос, состоявший из множества туго заплетенных косичек – дреддов и торчащих во все стороны, окрашенных в немыслимые, спектрально чистые цвета прядей. В ушах поблескивали искусственными бриллиантами сережки-гвоздики; еще одна утренней звездой сверкала в носу. Двигаясь с разболтанной грацией модели, идущей по подиуму, и привлекая к себе взгляды немногочисленных посетителей, данный персонаж пересек зал и плавно приземлился за столиком Якушева.

«Елки-палки, – подумал тот, – что обо мне люди подумают?»

Он вовсе не был гомофобом и никогда не проявлял агрессии, даже словесной, в отношении представителей сексуальных меньшинств. Он их не понимал и не приветствовал их существования, которое, увы, началось не вчера и даже не сто лет назад. В широком распространении гомосексуализма он видел всего-навсего один из признаков всеобщего упадка, наблюдающегося во всех сферах человеческой деятельности, исключая разве что сферу высоких технологий. Но технологии, особенно в области вооружений, развивались и в Средние века, когда загнанная в темный крысиный угол культура тихо загибалась от бескормицы, а ценность человеческой жизни близилась к нулю. Ни с кем не делясь своим убеждением и не пытаясь вербовать союзников, Юрий был уверен, что его угораздило родиться на том отрезке витка большой спирали, который идет вниз. Если этот виток не последний, за спуском непременно последует очередной подъем, до которого он, Юрий Якушев, вряд ли доживет. В одиночку ему не под силу сделать спуск ни более крутым, ни более пологим; думать об этом глупо, да это от него и не требуется. О глобальных проблемах стоит тревожиться, когда решил свои собственные; все беды человечества происходят как раз оттого, что его судьбами пытаются управлять люди, неспособные по-людски устроить свою собственную жизнь. Тупое нищее быдло, преследующее гомосексуалистов, ничем не лучше и не хуже тех, кого оно преследует; Юрия Якушева тошнит при мысли об однополой любви, а вот этот гламурный клоун, похоже, не имеет против нее никаких возражений. В конце-то концов, это его личное дело; главное, чтобы в сумке, висящей у него на плече, лежало то, что нужно.

Несмотря на несерьезную внешность, курьер оказался пареньком деловым. Если, направляясь сюда, он и имел в голове какие-то посторонние мысли, то вид клиента явно заставил его от них отказаться, и он, не тратя времени на заигрывания и ужимки, с ходу приступил к делу. Из легкомысленной сумки, которую он принес с собой, была извлечена средних размеров картонная коробка, содержавшая несколько коробочек поменьше. Курьер вскрыл каждую, продемонстрировал Юрию содержимое, помог разобраться в инструкциях и вполне доходчиво объяснил, что и как работает. Он даже предложил оказать помощь в установке и настройке оборудования, от которой Якушев отказался, заверив, что сумеет как-нибудь во всем разобраться сам.

Сполна получив по счету, курьер удалился, слегка покачивая узкими спортивными бедрами. Юрий сложил покупки обратно в коробку, кликнул официанта, расплатился и, залпом допив кофе, вышел из кафе. Идя через обеденный зал, он поймал на себе несколько неодобрительных взглядов и снова вспомнил Молоканова с Арсеньевым. Ему пришло в голову, что помощь этих оборотней в погонах может оказаться нелишней в предстоящей схватке с Зулусом – Басалыгиным, но он с порога отмел эту идею: просить ментов о помощи следует только тогда, когда все иные возможности уже исчерпаны. Да и в этом случае их вмешательство в любой момент может выйти просителю боком. Их ведь не интересуют ни люди, ни правда, ни справедливость – им важны показатели, улучшение которых – неважно, каким способом – помогает сохранить за собой теплое место у кормушки, в которую регулярно поступает все та же горячо любимая чиновниками всего мира питательная смесь, состоящая из денег и власти.

Усевшись за руль, он вдруг почувствовал, что не хочет никуда ехать, а хочет, наоборот, хорошенько выспаться, чтобы потом обдумать все на свежую голову. Понимая, что поступает в высшей степени неразумно, он решил посвятить остаток дня и всю ночь праздности и безделью. Вряд ли противник, если таковой у него в действительности имелся, ожидал от Юрия Якушева именно этого. Придя к такому выводу, от которого подозрительно попахивало самообманом, Юрий запустил двигатель.

Он хотел поехать в гостиницу, но потом, вспомнив, что имеет дело с московским уголовным розыском, изменил решение и двинул на вокзал. Здесь ему без особого труда удалось снять на сутки однокомнатную квартиру в окраинном микрорайоне, расположенном неподалеку от ведущего в нужном направлении шоссе. В седьмом часу вечера он переступил порог своих не блещущих комфортом и богатством обстановки апартаментов, имея при себе шесть бутылок пива, пакет с немудрящей снедью и банку растворимого кофе. В последнее время события вдруг понеслись вскачь; Юрия подталкивали, подстегивали и пришпоривали, и он вместе с событиями галопом несся в направлении, которого не выбирал. Это его никоим образом не устраивало; он ощущал острую потребность в тайм-ауте, и тайм-аут был взят.

– Теперь Гунявый, – задумчиво произнес майор Молоканов, провожая взглядом грузовой микроавтобус, в глухом цельнометаллическом кузове которого отправился в последний путь упомянутый уголовный элемент.

– Ага, – поддакнул Арсеньев, выглядевший таким же задумчивым и озабоченным. – Интересно, Гунявый-то здесь при чем? Чем он ему помешал?

– Вот и я думаю: чем? – сказал Молоканов и, пожав плечами, добавил: – Кто ж его, маньяка, разберет! Чем-то, наверное, помешал.

Прокурорские сели в свою белую «ГАЗель» и укатили. «Скорая», вызванная к одной из местных бабусь, с которой на почве пережитого волнения случился сердечный приступ, тоже уехала. Последние сержанты из оцепления грузились в сине-белый «уазик» ППС, который уже урчал движком, поплевывая синеватым дымком из ржавой выхлопной трубы. Высоченные и тощие из-за недостатка солнечного света клены купались в жидком червонном золоте заката, все вокруг было окрашено в теплые медно-красные, оранжевые и охристые тона. Наступал еще один теплый, безветренный майский вечер, обещавший плавно перейти в такую же теплую, тихую, бархатную ночь. Над ближней девятиэтажкой завис тонкий полупрозрачный серпик молодого месяца, кое-где в домах уже светились разноцветными прямоугольниками освещенные окна. Арсеньев вынул сигареты, угостил Молоканова, и напарники дружно задымили, рассеянно поглядывая по сторонам.

– Он меняет почерк, – заметил Арсеньев. – Первый этаж, деревья… С «драгуновкой» тут делать нечего. Значит, он использовал что-то другое, да и выбор жертвы странный. Гунявый свое отсидел от звонка до звонка, да и мелковата эта дичь для Зулуса, как ты считаешь? Вот тебе и маньяк!

– Не о том ты думаешь, Дима, – укоризненно произнес Молоканов. – Мне гораздо любопытнее, откуда в этой клопиной норе взялись аж три бутылки «Белой лошади». И почему.

– Спер где-нибудь, – равнодушно предположил Арсеньев.

– Ой ли? Наклейки с магнитным кодом на месте, я проверял. И потом, даже такой идиот, как Гунявый, не стал бы рисковать свободой из-за выпивки! Ну, допустим, горели у человека трубы, невмоготу ему было… Так и стянул бы пузырь водки, которая подешевле! Поймали бы – отполировали бы мослы и выкинули из магазина, а три литра хорошего виски – это уже солидный ущерб, тут парой синяков не отделаешься. Да и не с его навыками такие вещи воровать. Ты попробуй-ка сам это пойло из магазина вынести – хотя бы одну бутылку, не говоря уже о трех!

– Чего ты привязался к этой «Белой лошади»? – изумился Арсеньев. – Ему башку снесли, а ты – виски!

– Возможно, виски – это ключ к ответу на вопрос, почему Зулус снизошел до такого слизняка, как наш Гунявый, – сказал майор. – Ты вспомни-ка, что Щегол перед смертью пил! Именно «Белую лошадь»!

– И что?..

– Предположим на минутку, что кто-то сделал то, что в ту ночь хотел сделать ты: позвонил Гунявому и заказал нашего Щегла. Гунявый выполнил заказ и, вполне возможно, отметил это дело – выжрал тот сомнительный пузырь водки и отведал этой самой лошади из бутылки, которую Щегол купил на моих глазах в супермаркете. Это, кстати, объясняет все проколы, которые он допустил, инсценируя самоубийство… Понравилось, наверное, вот он и решил раз в жизни шикануть, потратить часть гонорара. Да что гонорар!.. В квартире у Щегла нашли только штуку баксов – этот дурень их в холодильнике хранил. А мы с тобой знаем, что зарабатывал он намного больше и не тратил, а откладывал – на хорошую машину, на квартиру… И где они – в банке? А может, их Гунявый прибрал? Вот тебе и «Белая лошадь»!

– Ну, ты загнул – втроем не разогнешь! – подумав, скептически объявил Арсеньев. – Кто ж его к Щеглу послал, если ни ты, ни я этого не делали?

– Тот, кто нас прослушивал, – ответил Молоканов, глазами указав на стоящий поодаль «туарег». – Просто твоя идея показалась ему дельной, тем более что позволяла натравить нас друг на друга, вызвать взаимные подозрения. Он ведь не мог знать, что мы не разбежимся по углам, как тараканы, а отправимся в «Лагуну» за алиби!

– Звучит логично, – задумчиво протянул капитан. – Да, это многое объясняет. Пожалуй, даже все. Кто грохнул Щегла, ясно; зачем грохнул – тоже ясно. А Гунявому, стало быть, просто заткнули рот, чтобы он нам не проболтался.

– Вот именно! Для Гунявого мы – одна компания, да и вообще, на мои вопросы он привык отвечать с ходу, не задумываясь, и притом чистую правду – врать-то себе дороже, это я ему давным-давно очень популярно объяснил.

– Да, все сходится, – повторил Арсеньев. – Очень гладко сходится. Я бы даже сказал, чересчур гладко.

– То есть?

– To есть посмотри, что получается. Поначалу-то как было? Поначалу, если не забыл еще, ты предлагал подтасовать улики, выставить этого Спеца, Якушева, Зулусом, а Мамонта – его сообщником. Устранить, стало быть, непосредственную угрозу и дальше без помех, на приволье, ловить маньяка. А теперь, не прошло и недели, по-твоему уже выходит, что Мамонт и есть самый настоящий Зулус! Не слишком ли ловко это у тебя получается? Прямо как по заказу!

– Ну, наконец-то! – неожиданно для напарника обрадовался Молоканов. – А то я уже начал сомневаться, все ли у тебя в порядке с головой. Ходишь за мной, как телок за мамкой, со всем соглашаешься, всему поддакиваешь, ни одной дельной мысли за все это время… А ты ведь не телок, ты – офицер уголовного, мать его, розыска, для тебя такое поведение нетипично. Я лично считаю его первейшим признаком камня за пазухой – здоровенного такого булыжника, предназначенного для чьей-то башки. В данном случае, конечно, для моей, другой-то у тебя под рукой нету… Конечно, все подозрения в адрес Мамонта писаны вилами по воде, а все доказательства его вины – косвенные, их при желании ничего не стоило организовать. И развернуть их на сто восемьдесят градусов тоже ничего не стоит. Чем ты, похоже, наконец и решил заняться… Ну, и кто же, по-твоему, Зулус, если не наш обожаемый начальник? Давай-давай, не стесняйся, тут все свои! Сказал «А», говори и «Б», чего уж там… Ну, кто?

– Ты, например, – сказал Арсеньев.

– А себя ты из списка подозреваемых уже исключил?

– У меня раздвоения личности нет! – объявил капитан.

– А ты уверен?

– Могу справку представить.

– Я тоже могу. И Басалыгин может, и этот его Спец… Кстати, был один человечек с такой кличкой. Если это он, то за ним много чего числится.

– Не спрыгивай с темы, – сказал Арсеньев. – При чем тут кличка? Это и не кличка даже, а просто сокращенное «спецназовец»…

– Вот именно. Иначе его просто не назовешь, Спец – он и есть Спец. Кстати, взгляни-ка на это.

Он расстегнул папку, с которой не расставался, казалось, даже во сне, и, вынув оттуда, протянул капитану лист глянцевой фотографической бумаги.

Арсеньев присвистнул.

– Встреча на Эльбе! – воскликнул он, рассматривая снимок, запечатлевший Басалыгина и Якушева, сидящих на скамеечке на фоне сосновой лесопосадки. Справа на переднем плане виднелись машина Спеца и служебная «Волга» полковника. – Когда это снято?

– Дата и время в правом нижнем углу, – сказал Молоканов. – Сегодня после полудня, рядом с Кольцевой. Что, по-твоему, они там обсуждали? На мой взгляд, это важнее и интереснее, чем гадать, не сам ли я установил в своей собственной машине прослушку!

– К слову, тебе ничего не стоило это сделать, – заметил Арсеньев, возвращая ему фотографию.

– Бесспорно, – согласился майор. – Ну, давай, арестуй меня! Устрой проверку на полиграфе, достань где-нибудь «сыворотку правды» и вколи лошадиную дозу, отбей почки дубинкой… Давай! Я ничего не имею против. Лучше уж так, чем, проснувшись однажды утром, не найти собственной головы. А это радостное событие не за горами, Дима. Будь Мамонт хоть трижды маньяком, он не дурак и понимает, конечно, что мы плотно сели ему на хвост. Так что в камере сейчас безопаснее, чем на воле. Можешь меня запереть, только мой тебе совет: запрись в соседней.

– Да ну тебя, – отмахнулся Арсеньев. – Это же просто версия, уже и пошутить нельзя…

– Угу. Помнишь детский анекдот про медведя, которого заяц ружьем напугал? На, говорит, понюхай, чем твои шутки пахнут…

Арсеньев издал хрюкающий звук, означавший, по всей видимости, смех. Веселым он при этом не выглядел – напротив, таким озабоченным Молоканов его видел редко, а пожалуй, что и никогда.

– Так какие будут предложения? – спросил капитан.

– Работать по старой схеме, – ответил Молоканов. – Что бы ты ни говорил, я убежден, что Зулус – это наш Мамонт. Он просто сошел с катушек и прет напролом. Однако логика, хоть и извращенная, в его действиях присутствует, и, если ей следовать, очередной жертвой должен стать кто-то из нас – либо ты, либо я. Это может случиться в любую минуту, от этого не убережешься. Надо действовать, Дима, и действовать быстро. Если они работают в паре – а скорее всего, так оно и есть, Мамонт уже не в том возрасте и не в той форме, чтоб с СВД по крышам лазать, – первым надо брать Спеца. Пускай улики будут шаткие, главное – закрыть его хотя бы на время, чтобы ущучить Мамонта без помех, не опасаясь снайперской пули в затылок. Поэтому – вот. – Он снова полез в папку и протянул напарнику небольшой, но увесистый пакет, внутри которого что-то глухо звякнуло. – Надо улучить момент, когда Спеца не будет дома, проникнуть в квартиру и где-нибудь спрятать вот это. Можно, конечно, подбросить в машину, но он начеку и, боюсь, найдет наш гостинец раньше времени.

Арсеньев заглянул в пакет и хмыкнул, обнаружив там пригоршню остроносых винтовочных патронов.

– От «драгуновки»? – спросил он. – Где взял?

– На складе вещдоков, – честно ответил Молоканов. – Там этого добра навалом, так что десятка «маслят» вряд ли кто-то хватится.

– А ты чем займешься?

– Прослежу за Мамонтом, проверю кое-какие идеи. Его надо брать с поличным, чтобы не отвертелся, и у меня, кажется, начинает складываться что-то вроде плана. А ты дуй пока на Петровку и изображай бурную трудовую деятельность. Оформи все как полагается, доложись Мамонту… ну, словом, все как всегда. А потом, как освободишься, сразу к Якушеву.

– Идет, – сказал Арсеньев, и они расстались, на прощанье обменявшись вялым рукопожатием.

Капитан сел за руль своей немолодой «хонды», на заднем стекле которой по распространившейся в последнее время среди владельцев автомобилей этой марки моде красовалась наклейка с надписью: «BMW – тоже машина!», и поехал в управление. Мрачный Мамонт, узнав о смерти Гунявого, помрачнел еще больше, но удивленным он не выглядел, что свидетельствовало в пользу версии Молоканова, согласно которой господин полковник основательно приложил руку к серии убийств, которую сам же и расследовал. Будто задавшись целью окончательно утвердить капитана в этом нелестном мнении о своей персоне, Басалыгин завалил его бумажной работой, заставив приводить в порядок документацию, которую они с Молокановым за всеми своими делами и впрямь основательно запустили.

Арсеньев трудился дотемна, вдыхая бумажную пыль и выслушивая шутки коллег, каждый из которых после происшествия в «Лагуне» считал своим долгом заглянуть к ним в кабинет и более или менее плоско высказаться по этому поводу.

Когда он наконец смог покинуть рабочее место – не потому, что окончательно разобрался с бумагами, а потому, что не собирался корпеть над ними до утра, тем паче что Мамонт уже уехал, – было уже начало одиннадцатого. Сунув руки в карманы, задумчиво побрякивая лежащими в пакете винтовочными патронами, капитан дошел до своей машины, сел за руль и закурил. Больше всего ему сейчас хотелось поехать домой и провести остаток вечера наедине с бутылочкой пива и телевизором. Это представлялось не только заманчивым, но и самым благоразумным: в столь поздний час Спец почти наверняка уже сидит дома, а значит, осуществление молокановского плана придется отложить до завтра. Но Молоканов взбесится, если узнает, что его распоряжение осталось невыполненным, и будет, наверное, прав: если в его версии есть хоть какая-то доля истины, сейчас на счету каждая минута. И вполне возможно, Мамонт неспроста на весь вечер приковал капитана к письменному столу. Возможно, пока Арсеньев занимался писаниной и орудовал архаичным дыроколом, подшивая протоколы допросов, они со Спецом уже разделались с Молокановым. Не дай бог, конечно, но кто их, в самом деле, знает, этих маньяков?

Когда было надо, Арсеньев умел работать по-настоящему, без дураков – не спать по четверо суток кряду, усиленно шевелить мозгами, непрерывно мотаться по городу и даже лезть под пули, отлавливая отморозков, для которых человеческая жизнь не стоит ломаного гроша. Другие в убойном отделе не работают – они либо уходят из органов, либо находят для себя местечко поспокойнее здесь же, на Петровке, либо их тихо увольняют от греха подальше. Как и Молоканов, Дмитрий Арсеньев был прирожденным сыскарем и не мыслил себя в ином качестве. А то, чем они с майором занимались параллельно выполнению служебных обязанностей, было просто способом компенсировать недостаток бюджетного финансирования и повысить уровень жизни сотрудников правоохранительных органов – не всех, конечно, об этом пусть думают правительство и президент, а только тех, которые этого по-настоящему заслуживают: майора Г. Молоканова и капитана Д. Арсеньева.

В данный момент необходимость хорошенько поработать была налицо. От решительных и точных действий капитана теперь зависело уже не начисление квартальной премии и не закрытие очередного дела (хотя и это в конечном счете тоже); если верить фактам и Гене Молоканову, Арсеньев сейчас занимался спасением собственной жизни.

Такое важное дело требовало ответственного подхода. Для начала капитан заехал в кафе неподалеку от управления, где его хорошо знали, наспех перекусил и попросил завернуть с собой несколько бутербродов и наполнить крепким черным кофе литровый термос, который постоянно возил в машине на всякий пожарный случай. Если Спец в данный момент находился дома, ночка Арсеньеву предстояла длинная. Нужно было дождаться, пока этот профессиональный убийца покинет квартиру, и, не откладывая дела в долгий ящик, проникнуть внутрь, чтобы оставить в каком-нибудь укромном местечке подарок Молоканова – дюжину патронов от снайперской винтовки Драгунова, улику, которая послужит основанием для ареста Спеца.

Было уже около полуночи, когда он остановил свою «хонду» во дворе старого пятиэтажного дома, в котором обитал Якушев. Выключив зажигание, капитан перегнулся через соседнее сиденье и, вывернув голову так, что захрустели шейные позвонки, посмотрел наверх, на окна третьего этажа. В двух окнах еще горел свет, и одно из них, увы, было окном квартиры Якушева. Припомнив расположение комнат, Арсеньев пришел к выводу, что это гостиная. Свет внутри был приглушенный, неяркий – видимо, горела настольная лампа или бра. Это мог быть и какой-нибудь торшер, но данного предмета мещанской роскоши капитан во время своего первого визита в квартиру не заметил.

На потолке, участок которого виднелся в просвете между неплотно задернутыми шторами, плясали голубоватые блики – в комнате работал телевизор. Маньяк расслаблялся на диване с бутылочкой пивка – точь-в-точь так, как мечталось провести этот вечер капитану. Ничего, подумал он, будет и на нашей улице праздник. Пива на наш век хватит, а вот для тебя, приятель, этот приятный вечерок, скорее всего, станет последним. Впереди у тебя одно из двух: либо могила, либо много-много совсем других вечеров, которые ты проведешь на лагерной шконке. И ведь, что характерно, поделом!

Или все-таки нет?

Арсеньев ткнул пальцем в кнопку, и люк над его головой открылся с негромким скользящим шорохом и жужжанием. Теперь окно гостиной можно было видеть, не совершая гимнастических трюков с риском свернуть шею. Убедившись в этом, капитан осмотрелся по сторонам. Скудно освещенный одиноким фонарем над соседним подъездом старый двор был безлюден. Мертвенный зеленоватый свет сильной ртутной лампы неподвижными бликами лежал на крышах и капотах припаркованных автомобилей, в темных салонах которых размеренно вспыхивали и гасли красные и синие огоньки охранной сигнализации. Машины Якушева нигде не было видно, из чего следовало, что Спец, маньяк он или нет, человек разумный, предусмотрительный и держит свое авто на платной охраняемой стоянке или даже в гараже. И правильно делает: угонов транспорта меньше не становится, и если даже простому обывателю в Москве без машины сложновато, то уж маньяку-убийце без колес вообще полный зарез. Не полезешь ведь в метро или, скажем, в троллейбус с «драгуновкой» на плече и с отрезанной головой под мышкой!

Он снова посмотрел наверх. Свет в квартире Якушева по-прежнему горел, телевизор работал. Вздохнув, капитан Арсеньев закурил сигарету и, перегнувшись через спинку, достал с заднего сиденья термос. Судя по всему, ему предстояло провести здесь всю ночь. Эта перспектива и огорчала, и радовала: с одной стороны, ночь без сна в салоне автомобиля – не сахар, а с другой, лучше так, чем лезть в логово серийного убийцы, получившего в тренировочных лагерях спецназа такую подготовку, какая тебе и не снилась. Лезть туда, конечно, все равно придется, но тем приятнее отсрочка…

Стоявшему на крыше дома человеку автомобиль Арсеньева был виден как на ладони. В черной прямоугольной пасти открытого люка медленно разгорался и гас огонек сигареты, в темноте смутно белел воротник рубашки. Человек на крыше прижал к плечу оснащенный компенсатором отдачи скелетный приклад винтовки и заглянул в прицел. Ночная оптика превратила мир в хаос плавающих в черноте фосфоресцирующих пятен. Держа на отлете сигарету, зеленоватый светящийся призрак капитана Арсеньева достал с заднего сиденья термос, свинтил с него крышку и стал наливать себе кофе. Рука в латексной хирургической перчатке оттянула затвор, и тот маслянисто клацнул, дослав в ствол патрон с пулей редкого в наших широтах двадцать второго калибра. Перекрестие прицела замерло на макушке сидящего в машине человека. Снайпер задержал дыхание и плавно потянул спусковой крючок. Лязг затвора заглушил едва слышный хлопок выстрела, стреляная гильза откатилась и замерла на полпути, прилипнув к бугристому битуму мягкой кровли.

Оперуполномоченный убойного отдела капитан Арсеньев ткнулся простреленной головой в обод рулевого колеса. Стаканчик выпал из его руки, из опрокинутого термоса на колени, булькая и курясь горячим паром, вытекал обжигающий кофе, но Арсеньев этого уже не чувствовал. Через несколько минут дверь подъезда открылась. Оттуда вышел человек с похожим на атташе-кейс плоским футляром в руке и с рюкзаком за спиной. Приблизившись к «хонде», за рулем которой сидел убитый водитель, Зулус открыл правую переднюю дверь, быстро огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, боком скользнул в салон.

Старенький однокамерный холодильник марки «Саратов» вдруг загудел, залязгал и затрясся, как припадочный, бренча выстроенными на средней полке в колонну по две пивными бутылками. Он словно хотел напомнить Юрию о своем содержимом: дескать, ты чего, парень, добро ведь пропадает! Ты же собирался влить его в себя вместо снотворного, перекусить на сон грядущий и завалиться в койку, чтобы с утра на свежую голову все хорошенько обдумать. Вот и действуй по плану, чего тебе неймется?

Закурив очередную, невесть какую по счету за эти сутки сигарету, Юрий посмотрел на часы. Было уже без пяти два. Веки горели, под них будто насыпали песка, тело понемногу становилось ватным, а голова – пустой и легкой, словно надутый водородом резиновый шарик. Сна не было ни в одном глазу; не в силах ни лежать, ни сидеть (чему немало способствовало состояние мебели, которой была обставлена эта съемная конура), Якушев расхаживал взад-вперед по комнате, жег табак и, как цирковых лошадей по манежу, гонял по кругу одни и те же тревожные мысли. Постепенно он начал почти физически ощущать свое сознание как некое замкнутое пространство, внутри которого суетливыми букашками бегали, бестолково тычась в стены, вопросы и ответы. Они никак не складывались в пары, эти вопросы без ответов и ответы на вопросы, которых никто не задавал; они скреблись и стучались, силясь отыскать проход туда, где точно так же неприкаянно мыкались их вторые половинки, но проход был наглухо закрыт и отлично замаскирован, так что временами Юрию начинало казаться, будто его и вовсе не существует.

«Какого черта я тут делаю?» – подумал он, созерцая открывающийся из окна вид на пустой широкий проспект, из-за этой пустоты и искусственного освещения похожий на театральную декорацию.

Ответ, уже не раз приходивший ему в голову на протяжении вечера, с течением времени представлялся все более очевидным. «Теряешь время!» – гулко, как в бочку, произнес в голове незнакомый сердитый голос, и Юрий наконец понял, что этот голос был прав с самого начала. Басалыгин запутал его, сбил с толку и даже чуточку напугал, и он, вместо того чтобы перехватить инициативу, забился в эту грязноватую нору. Тайм-аут ему, видите ли, понадобился!

К черту вопросы, ответы и сомнения, решил Юрий. Ну-ка, быстренько посмотрим, что у нас есть, и так же быстренько решим, что нам со всем этим делать.

У нас есть маньяк по кличке Зулус. Еще есть полковник Басалыгин, вокруг которого вся эта история с отрезанными головами закручена туго и плотно, как кокон вокруг гусеницы, решившей наконец превратиться в бабочку. Есть подозрение, что Басалыгин и Зулус – одно лицо; возможно, это не соответствует действительности, но в данный момент подобные нюансы не имеют решающего значения.

Что еще есть? Есть приглашение погостить на полковничьей даче и шаткое обоснование необходимости уехать из города – дескать, сохранить свободу можно только так. Ловушка? Несомненно! Юрий уедет из города, и, пока он будет на приволье дышать незагрязненным кислородом и слушать птичек, его квартиру беспрепятственно нашпигуют уликами, прямо указывающими на то, что он и есть серийный убийца, маньяк, прозванный Зулусом за свою привычку уносить с места преступления головы жертв. Сварят холодец, подкинут в кастрюлю человеческий череп – вот тебе и улика. И никто не осудит оперативника, который во время задержания пристрелит кровавого отморозка, как бешеного пса. Все будут этому только рады, потому что столь явного психа в тюрьму, конечно, не посадят, а дурдом для него не наказание, а сущий курорт…

Так Юрий думал еще сегодня вечером. Сейчас ему в голову пришла другая мысль. Ему подумалось: а зачем, собственно, идти на риск и хлопоты, связанные с проникновением в чужую квартиру? Куда проще подготовить все заранее, подбросить улики на собственную дачу, заманить туда нужного человека и послать следом группу захвата.

Конечно, это дача самого Басалыгина, и ему в связи с этим неминуемо придется ответить на ряд неприятных вопросов. Но он отвертится, и ему поверят, потому что он, как ни крути, полковник милиции, заслуженный человек, имеющий награды, в том числе и боевые. Ну, да, грешен, разрешил старому знакомому пожить у себя на даче – я ею, знаете ли, не пользуюсь с тех самых пор, как овдовел. Да, не спорю, знакомство сомнительное, не делающее мне, сотруднику столичного ГУВД, особой чести. Этот Якушев – темная лошадка. Один раз он уволился из армии по собственному желанию, второй раз его оттуда с треском вышибли и едва не посадили. И обе эти истории, что характерно, связаны с убийством мирных граждан Российской Федерации – по словам самого Якушева, будто бы непреднамеренным, а на самом деле – как знать, как знать… Но вина Якушева не была доказана, а на войне всякое случается. В конце-то концов, он мне жизнь спас, разве мог я ему отказать в пустячной просьбе? Кто же знал, что он – тот самый маньяк, которого мы уже второй год ловим и никак не можем поймать? Но теперь я, полковник Басалыгин, лично его вычислил и взял, так какие ко мне могут быть претензии?

Прямо противоположный вариант, согласно которому Басалыгин был ни в чем не виноват и, как и утверждал, являлся жертвой козней своих нечистых на руку подчиненных, также не исключался. Гадать можно было до второго пришествия, а Юрий, увы, не располагал таким количеством времени.

Нужно было проверить все на месте – просто поехать к Басалыгину на дачу, хорошенько там осмотреться, а заодно принять кое-какие превентивные меры, благо они уже были подготовлены. «К черту, – решил Юрий, – отоспаться я еще успею, хотя бы и в могиле. Время дорого, время – золото… И вот что, надо бы все-таки смотаться домой и забрать винтовку. Пригодится она или нет – большой вопрос. Дай бог, чтобы не пригодилась. Но и лежать без присмотра в пустой квартире ей незачем – мало ли что… Спасибо, уважаемый Магомед, за подарочек, ох спасибо! Взять бы этот подарочек за ствол да тебя же им – по хребту, по хребту! Ты бы мне еще пояс шахида подарил, честное слово! И то бы, наверное, меньше было беспокойства…»

Приняв решение, Юрий не стал откладывать дело в долгий ящик, набросил ветровку, проверил карманы и вышел, оставив на столе ключ от входной двери, а в холодильнике – нетронутое пиво и продукты, купленные на ужин.

Машина стояла на парковке во дворе. Якушев запустил двигатель и, пока тот прогревался, выкурил на свежем воздухе еще одну сигарету. В темноте, слегка разжиженной светом далеких фонарей, стелясь над землей, беззвучными тенями сновали по своим таинственным ночным делам бродячие кошки. Иногда между ними вспыхивали потасовки, и тогда темный двор оглашался протяжными, скребущими по нервам боевыми кличами. Колодцы лестничных клеток светились ровными вертикальными строчками неярких желтоватых прямоугольников, и горели бессонным электрическим светом редкие окна каких-то полуночников. Включенные фары освещали корму стоящей впереди машины, участок гладкого сухого асфальта и лохматую стену кустов справа, на обочине. В их лучах беспорядочно порхали привлеченные светом бледные ночные мотыльки; подсвеченный задними габаритными огнями дымок из выхлопной трубы казался розовым. Докурив, Юрий растер окурок по асфальту стоянки, сел за руль и выехал со двора.

Теперь предусмотрительность, с которой он выбрал квартиру на выезде из города, обернулась против него: чтобы заглянуть домой и забрать винтовку, нужно было проехать пол-Москвы. Юрий чуть было не отказался от этой мысли, но одернул себя: хватит! Хватит колебаться и ежеминутно менять планы, хватит вести себя не как солдат, а как беременная женщина. И вообще, солдату, идущему в бой, полагается иметь при себе оружие более серьезное, чем китайский пружинный нож с десятисантиметровым лезвием из скверного мягкого железа…

Юрий гнал машину по пустынным ночным улицам, по возможности сторонясь крупных магистралей, на которых даже в это время суток сохранялся риск угодить в пробку. Москва, как и полагается современному мегаполису, никогда не спит – ну, разве что дремлет вполглаза, отдыхая от дневной толчеи. Завсегдатаи и персонал ночных клубов, нюхальщики кокаина, игроки, прожигатели жизни, сутенеры и проститутки, мусорщики и менты, хищники и жертвы, врачи «Скорой помощи», забитые бесправные гастарбайтеры, дети некогда братских республик, круглосуточно вкалывающие на строительстве растущих как грибы небоскребов, – огромная, хотя и не сразу бросающаяся в глаза армия людей, давно перепутавших день и ночь, бледных, не всегда помнящих, как выглядит этот город при дневном свете…

Из-за припаркованного у тротуара микроавтобуса прямо под колеса шагнула ярко освещенная фарами, пьяно шатающаяся фигура. Юрий резко вывернул руль, бросив послушную машину влево, через двойную сплошную, и успел вернуться в свой ряд за секунду до столкновения с мчащимся навстречу автомобилем. Бросив взгляд в зеркало, он увидел, как тот повторил его рискованный маневр, чтобы объехать пьяного кретина, который спокойно продолжал свой извилистый путь, кажется даже не заметив, что его едва не размазали по дороге. Как всегда в подобных случаях, у Юрия возникло острое желание остановиться и накостылять болвану по шее, и он, как всегда, сдержался: пронесло, и слава богу, а вразумлять пьяного – только время зря терять.

На перекрестках перемигивались бессонными желтыми глазами работающие в дежурном режиме светофоры, витрины закрытых на ночь магазинов напоминали пустые, тускло освещенные изнутри аквариумы. Заправочные станции напоминали оазисы, островки яркого света в море ночи, в темном небе сверкали и переливались, затмевая звезды, неоновые огни реклам. Небо было мутное, изжелта-фиолетовое, и, бросив на него случайный взгляд, Юрий мимолетно порадовался тому, что скоро над ним будет совсем другое небо – бездонное, темно-темно-синее, усеянное яркими звездами, которые так редко удается разглядеть сквозь мощное электрическое зарево гигантского города.

Часы на приборной панели показывали без четверти три, когда Юрий свернул к себе во двор, привычно пропустив между колесами безобразно большую и глубокую выбоину в асфальте. Он остановился в полуметре от припаркованной напротив его подъезда «хонды», на заднем стекле которой красовалась наклейка с провокационной надписью: «BMW – тоже машина!», выключил зажигание и погасил фары. Теперь стало видно, что небо над головой уже начало понемногу светлеть. Короткая майская ночь близилась к концу, а до наступления утра нужно было еще многое успеть.

Нашаривая в кармане сигареты, Юрий выбрался из машины. Сигарет в пачке осталось четыре штуки, и он подумал, что надо бы прихватить из дому свежую пачку, а лучше две или вообще все, что осталось от купленного позавчера блока – не то семь, не то восемь пачек. Рук они ему не оторвут, благо он на колесах, а когда представится следующий случай выйти за покупками, одному богу ведомо.

Сунув в зубы сигарету и рассеянно охлопывая карманы в поисках вечно норовящей затеять игру в прятки зажигалки, он направился к подъезду, но остановился, краем глаза заметив какую-то странность, зафиксированную боковым зрением, но не успевшую проникнуть в сознание. Следуя укоренившейся привычке не обходить вниманием даже самые незначительные на первый взгляд мелочи и чутко прислушиваться к невнятному шепоту интуиции, он огляделся.

Причина испытываемого им смутного беспокойства обнаружилась практически сразу: у «хонды», стоящей напротив подъезда с неработающим двигателем и выключенными огнями, был открыт люк в крыше.

Юрий рассеянно прихлопнул приземлившегося на шею комара и сейчас же услышал над ухом противный писк еще одного кровососа, присутствие которого плохо укладывалось в современные представления о фауне большого города, но тем не менее было реальностью – не столько суровой, сколько противной, создающей дополнительные неудобства.

Открытый люк в крыше «хонды» Юрию активно не нравился. Либо человек, сидевший внутри, был нечувствителен к комариным укусам, либо там никого не было. Значит, хозяин машины, выходя из нее, был пьян до потери пульса, потому что ни один москвич, пребывая в здравом уме и твердой памяти, не оставит без присмотра открытую машину в чужом темном дворе даже на пять минут.

Машина, скорее всего, и впрямь была нездешняя. Номера на ней были московские, но, судя по буквенному коду, выдали их не меньше двух лет назад. Басалыгин как-то вскользь упомянул, что один из его подчиненных, а именно капитан Арсеньев, ездит на «хонде» и давно мечтает поменять ее на что-нибудь посвежее и попрестижнее, хотя бегает она у него до сих пор, как молодая.

«Наружка? – подумал Юрий. – Они что, совсем обнаглели? Поставили свое корыто под самыми окнами и курят в открытый люк… Ничего не скажешь, профессионалы! Ну, я вас!..»

Вертя в пальцах незажженную сигарету, он решительно шагнул к «хонде» и постучал в крышу.

– Эй, славяне, огоньку не найдется? – осведомился он.

Ему никто не ответил. В машине не произошло ни малейшего шевеления – судя по всему, она была пуста. «Точно, пьяный, – подумал Юрий, чувствуя, как отступает вспыхнувшее было раздражение. – Приехал в гости, а по дороге так нагрузился, что даже люк закрыть забыл. Что за народ! Права у них отнимают, деньги с них дерут сумасшедшие, сами гибнут по пьяни и ни в чем не повинных людей пачками на тот свет отправляют… В тюрьму их за это сажают, а им все нипочем – хлебом не корми, только дай засосать пол-литра и погонять по Москве на предельной скорости!»

Зажигалка наконец нашлась. Якушев прикурил, а затем, скорее машинально, чем имея в виду что-то конкретное, нажал на кнопку встроенного в зажигалку светодиодного фонарика и направил тонкий голубоватый луч в салон «хонды».

Выключив фонарик, он немного постоял, переваривая увиденное. Потом забытая сигарета обожгла пальцы, Юрий выронил ее и снова осветил салон. Увы, ему не померещилось, ничто из увиденного не рассеялось, как мираж, все было по-прежнему: и густые красные потеки на стеклах, и лужи крови на всех горизонтальных поверхностях, и завалившееся на пассажирское сиденье безголовое тело в знакомой джинсовой курточке – той самой, в которой вороватый опер Арсеньев производил обыск у Юрия дома.

Юрий погасил фонарик и отступил от своей страшной находки. Ноги сами собой чуть согнулись в коленях, плечи ссутулились, руки приподнялись на уровень груди – тренированное тело, не дожидаясь команды ошеломленного увиденным рассудка, принимало боевую стойку, готовое защищаться до последней возможности – бить, ломать, грызть, прорываться любой ценой…

Косясь на темные окна своей квартиры, он попятился к машине. Там, в квартире, его почти наверняка поджидала засада. «Ай да полковник! – подумал он, ощупью нашаривая за спиной дверную ручку. – Говоришь, подчиненные под тебя копают? Говоришь, Зулус един в двух лицах? Этакий двуглавый змий: одна голова Молоканов, другая – Арсеньев… Кто же, интересно, эту вторую голову отсек? Да так ловко, прямо у меня под окнами! Молодец, полковник, добился-таки своего! Запорошил глаза, заставил убраться из дома и сделал, что хотел. Только вот с лючком у тебя вышел прокол, если б не лючок, меня бы сейчас, наверное, уже вязали. Как говорится, и на старуху бывает проруха… Ай да полковник!»

Дверной замок мягко щелкнул, под потолком неярко вспыхнул матовый плафон. Юрий сел за руль, ожидая окрика, а может быть, и выстрела из темноты. Но ни того, ни другого не последовало. Не успевший остыть двигатель завелся с полоборота; Якушев дал задний ход, переключил передачу, объехал «хонду» с хулиганским лозунгом на заднем стекле и мертвым водителем внутри, переключился на вторую и только тогда зажег фары.

Через пять минут он выбрался на пустое шоссе и, набирая скорость, повел машину прочь из города. Сна не осталось ни в одном глазу, усталость прошла, словно ее и не было. Юрий чувствовал себя бодрым, собранным, деловитым и готовым к нанесению ответного удара. Где-то на заднем плане присутствовала горечь разочарования в людях, но это чувство давно стало привычным, и на него можно было не обращать внимания.

Вскрыв гараж, Зулус с облегчением свалил на замусоренный пол тяжелый рюкзак, прислонил к стене футляр с винтовкой, тоже весивший немало, и, отдуваясь, присел на чурбак для колки дров. Он запыхался – давали о себе знать возраст, малоподвижный образ жизни и хроническое недосыпание. Ночной марш-бросок по ухабистому и темному лесному проселку дался ему нелегко, усталые глаза тоже чудили на свой манер: на краю поля зрения роились какие-то фосфоресцирующие пятна, временами складывающиеся в призрачные фигуры, которые таяли, стоило только сосредоточить на них внимание. Зулус понимал: организм не выдерживает заданного темпа, еще немного – и начнутся галлюцинации, а потом он просто ляжет, закроет глаза и уснет, предоставив событиям идти, как им заблагорассудится. Да, судя по всему, пришло время кончать с затянувшейся историей похождений кровавого серийного убийцы, пока за него это не сделал кто-то другой. Утешало одно: осталось совсем немного, уже завтра – да нет, сегодня, не позднее вечера, – все это кончится, и не как-нибудь, а именно так, как спланировал он. Эта партия останется за ним, противник уже не в силах переломить ее ход и вырвать победу. Зулус устал от крови; он чувствовал настоятельную потребность в передышке, но точно знал: когда силы восстановятся, а шум уляжется, он опять возьмется за старое – чуточку иначе, но непременно возьмется.

Угрюмый, застенчивый увалень, он много лет назад пришел в милицию по стопам отца, вняв доброму совету родителя. Родитель, хоть и не дослужился до больших чинов, был человеком проницательным и неглупым. Он вовремя сообразил, что мухи с оторванными крылышками, повешенная на дереве за гаражами кошка и одноглазая собака (которой непременно выкололи бы и второй глаз, не вмешайся случайный прохожий) – это не обычные проявления свойственной большинству детей бездумной жестокости, которая с годами проходит, как веснушки, а грозные признаки чего-то большего – потаенного, темного, чреватого не просто неприятными, а по-настоящему страшными последствиями. Как всякий стоящий мент, он был докой по части практической, прикладной психологии и точно знал: черного кобеля не отмоешь добела, а горбатого исправит только могила. Но, поскольку речь шла о его родном сыне, не пожалел времени и сил на то, чтобы направить наклонности отпрыска в относительно приемлемое русло и минимизировать последствия. Он проявил немало изобретательности и настоящий талант педагога, прививая сыну взгляд на вещи, который впоследствии должен был его если не спасти, то хотя бы отчасти оправдать в глазах окружающих. И тот, кого впоследствии за глаза прозвали Зулусом, вырос, твердо зная: зло должно быть наказано, оно заслуживает самой жестокой кары, а его носители не имеют права на существование. Клин вышибают клином, подобное лечат подобным; сам будучи злом, Зулус к семнадцати годам окончательно сформировался как убежденный, фанатичный солдат армии добра.

Добро само по себе, как таковое, его не интересовало. Все эти кормушки для птиц, скворечники, приюты для бездомных животных, подаяния нищим и сборы пожертвований для малоимущих, нуждающихся в срочной операции за рубежом, равно как и все прочие виды благотворительности, не вызывали у него ничего, кроме терпеливого раздражения. Мир станет тем добрее, чем больше злобной мрази тебе удастся соскрести с его поверхности, – это он знал, как «Отче наш». Он ни секунды не заблуждался по поводу себя самого и даже мысленно не рядился в тогу фальшивой добродетели; он был солдат, он дрался на переднем крае, и его призванием, как у любого солдата, было кровопролитие. Он не брал пленных, потому что сражался в одиночку и не мог позволить себе такой роскоши, как милосердие к подонкам. Ну, и еще потому, что ему нравилось убивать – чего уж там, из песни слова не выкинешь, а гены пальцем не раздавишь.

До девятнадцати лет он оставался, если можно так выразиться, девственником. Нет, контактов с женщинами у него тоже не было, но они-то как раз интересовали его в последнюю очередь. Он терпеливо ждал своего часа и, наконец, дождался.

Это случилось в армии, на первом году службы. Сержант-старослужащий, здоровенный, как бык, и такой же тупой облом откуда-то из-под Рязани, довел до самоубийства солдата-первогодка. Как водится, виновник трагедии был известен всем, но следствие буксовало: солдаты держали круговую поруку, поскольку никому не улыбалось превратиться в изгоя, а офицеры медлили выносить сор из избы, не без оснований опасаясь за свои погоны. А потом сержант пропал – просто пропал, и все. Было решено, что он подался в бега, спасаясь от тюрьмы; дезертира объявили в розыск, но он как в воду канул. Позже Зулус не раз гадал, откопал ли кто-нибудь когда-нибудь зарытый в лесочке за забором части снарядный ящик со скрюченным, связанным по рукам и ногам прочным изолированным кабелем скелетом внутри. Он похоронил ублюдка живьем и, хоть это и было чертовски рискованно, почти до утра сидел над безымянной могилой, вслушиваясь в раздающиеся то ли под землей, то ли в его воображении глухие мычащие звуки. Он курил сигарету за сигаретой, держа наготове лопату на случай, если сержант все-таки сумеет выбраться из своей могилы, и наслаждался никогда прежде не испытанным чувством исполненного долга. Оно было сродни чувству сытости – одному из самых приятных чувств, выпадающих на долю солдата срочной службы; позднее Зулус испытывал его неоднократно, но никогда оно не было таким острым, как в тот, самый первый раз.

…Он встрепенулся, осознав, что чуть было не задремал прямо тут, на березовом чурбачке, подперев щеку ладонью, с рюкзаком между ног. Это никуда не годилось, потому что означало частичную потерю самоконтроля. Тряхнув головой и хлопнув себя ладонями по коленям, Зулус энергично поднялся и принялся за работу, которой сегодня было заметно больше, чем обычно.

Первым делом он достал из рюкзака и, освободив от старых газет, воткнул острым концом в чурбак сослужившее ему добрую службу мачете – невольный подарок наркомана, который, наверное, уже загнулся – если не в тюрьме от ломки, то на воле от передозировки. Торец чурбака был мелко-мелко иссечен бесчисленными отметинами от топора и вот этого самого мачете, и при свете налобного фонаря оно смотрелось так, словно торчало здесь не первый год.

Затем пришел черед лопаты. Но прежде чем отодвинуть от стены старый зарядный ящик со щепой, Зулус положил туда и небрежно присыпал стружкой и обрывками пакли зеленый резиновый плащ из общевойскового комплекта химзащиты. Плащ был густо забрызган кровью, которую на этот раз никто не потрудился отмыть; деревянный мусор прикрывал его лишь частично, но большего и не требовалось: маньяк – он и есть маньяк, душевнобольной, которому однажды становится не до мелких деталей.

Он откопал бак, снял крышку и глубоко втянул трепещущими ноздрями едва ощутимый, но сладостный запах разложения. Не успевшая оттаять после долгого лежания в морозилке голова Гунявого с пробитым лбом и развороченным затылком укоризненно глянула на убийцу мутными стекляшками глаз. Окровавленный щербатый рот был разинут и перекошен мучительной предсмертной гримасой. Зулус зачерпнул рукой в перчатке горсть песка и мелкого мусора и тонкой струйкой высыпал все это туда, в черную гнилую пасть неумелого мокрушника. Обычно он избегал надругательства над мертвыми (если не считать обезглавливания, которое, строго говоря, надругательством не являлось, поскольку представляло собой часть ритуала), но Гунявый того заслуживал. Если бы не боязнь возможной генетической экспертизы, Зулус бы туда еще и плюнул, причем с превеликим удовольствием.

Запаянная в прозрачный полиэтилен папка с украденным из архива делом Федора Ермолаева по кличке Гунявый заняла свое место в черном мусорном пакете, а пакет присоединился к своим сородичам на дне бака. Голова Арсеньева отправилась в бак без сопроводительных документов: уголовных дел против капитана не возбуждали никогда, хотя он этого и заслуживал. Зулус мог бы многое поведать миру о похождениях бравого опера Арсеньева, но на этот раз в виде исключения предпочел воздержаться: когда подчиненный грешит так, как грешил при жизни доблестный капитан, его начальству редко удается выйти сухим из воды, отделавшись выговором.

Забросав яму песком и поставив на место ящик, Зулус затолкал в узкую щель между его задней стенкой и фундаментом дома плоский пластиковый футляр с разобранной винтовкой, в магазине которой недоставало одного патрона. Затем, подумав с минуту, достал его оттуда: это было уже чересчур даже для сумасшедшего.

Приведя внутренность гаража в первозданный вид, он поднялся на крыльцо и, немного повозившись, отпер входную дверь. Из темной утробы пустующего дома пахнуло запахами сосновой живицы, печной гари, пыли и мышиного помета. Снова включив фонарь, Зулус посветил себе под ноги и удовлетворенно кивнул: в городе за это время пыли на полу скопилось бы куда больше, а здесь, на лоне природы, в закрытом наглухо доме, ей просто неоткуда было взяться. Грязно было только около печки: несколько кусков глины, которой ее когда-то оштукатурили, отвалились и, ударившись об пол, разлетелись в мелкую крошку. Это было не страшно: зная об опасности, Зулус без труда мог ее избежать.

Пройдя через кухню, по совместительству игравшую в этом нелепо спланированном доме роль прихожей, он открыл дверь по правую руку от себя и очутился на лестнице, ведущей в небольшую мансарду. Первая же ступенька пронзительно скрипнула под ногой, заставив его непроизвольно вздрогнуть. Тогда он пошел с самого краю, с шорохом скребя лопатками по обшитой сосновыми досками стене. Это было немного неудобно, зато ступеньки теперь не издавали ни звука.

Наверху он остановился перед низенькой и узкой, неправильной формы дверцей, что вела в пространство между стеной мансарды и скатом шиферной крыши. Пригибаясь, чтобы не оцарапать макушку о торчащие из досок обрешетки концы ржавых кровельных гвоздей, Зулус вошел туда. Под ногами захрустели гранулы керамзитового утеплителя, в луче фонаря закачались потревоженные клочья пыльной паутины. Зулус увидел растопырившегося в центре своей сети здоровенного, матерого паука и подмигнул ему, как приятелю и коллеге: как и он сам, паук, являясь живым воплощением хищной злобы, творил благое дело, истребляя крылатую и ползучую нечисть.

– Мы с тобой одной крови, – вспомнив Киплинга, вполголоса сказал ему Зулус.

Паук не ответил: он был занят делом, а все, что к делу не относилось, его не интересовало – по крайней мере, до тех пор, пока не представляло прямой угрозы его здоровью и жизни.

Луч фонаря высветил засунутый за грубо отесанный брус стропила продолговатый брезентовый сверток, с двух концов и посередине перехваченный обрезками грязной бельевой веревки. Зулус не стал интересоваться его содержимым, он и так знал, что внутри, поскольку самолично поместил сюда этот сверток буквально пару дней назад.

Протиснувшись в дальний конец чердака, представлявшего собой внутреннее пространство построенной на основе прямоугольного треугольника призмы, Зулус положил на пол футляр, присыпал сверху керамзитом, прикрыл валявшимся здесь же куском пыльной и драной полиэтиленовой пленки и бросил сверху еще несколько пригоршней керамзитовых гранул. Получившаяся композиция выглядела бы просто кучкой строительного мусора, если бы не выглядывающий из-под пленки уголок окованного алюминиевой полосой пластикового футляра.

– Гут, матка, – одобрил результат своих усилий Зулус и, пятясь, выбрался с чердака, где у человека с чуточку более тонкой душевной организацией запросто мог случиться приступ клаустрофобии.

Перед тем как выйти из дома, он шаг за шагом мысленно перебрал свои действия, проверяя, не забыл ли что-нибудь важное. Кажется, все было в порядке; подготовка к заключительной стадии операции завершилась, можно было трубить сбор и седлать коней.

Он запер входную дверь на оба замка, забрал из гаража пустой рюкзак, запер гараж и двинулся в обратный путь. Выйдя за территорию садового товарищества, он, однако, повернул не налево, в горку, а направо, к реке.

Ночь переливалась и щелкала соловьиными трелями, поредевшая стараниями дачников роща на спускающемся к приречной луговине пологом склоне гремела, сотрясаемая пением неприметных, невзрачных с виду пичуг. Над затянувшим луговину неподвижным туманным озером плыл, затмевая звезды, молодой месяц; туман беззвучно сглотнул идущего по белеющему во тьме проселку человека, соловьиное пение заглушило шлепки подошв по утрамбованным до каменной твердости грунтовым колеям.

На ходу запихивая в рюкзак подобранный на обочине увесистый булыжник, Зулус подошел к реке и остановился на краю невысокого обрывистого берега. В метре от его ног тихонько плескалась, подмывая рыхлый суглинок, темная речная вода, где-то у противоположного берега ударила хвостом рыба – судя по звуку, довольно крупная. Из оставшегося после весеннего паводка и еще не успевшего пересохнуть болотца, соперничая с соловьями, слаженно и мощно звучал лягушачий хор. Опустив рюкзак на землю, Зулус завязал горловину, потуже затянул узел, старательно застегнул клапан и, несильно размахнувшись, бросил рюкзак в воду.

Река глухо булькнула, приняв этот сомнительный дар, и потекла дальше, неся свои мутные воды к далекому морю. Зулус сплюнул в воду, вздохнул и вернулся на дорогу.

Когда он забрался в машину и включил зажигание, часы на приборной панели показали четверть третьего. На востоке уже появилась тонкая, едва заметная полоска света, предвещающая восход солнца. Она померкла, когда Зулус включил фары. С треском ломая колесами прячущиеся в траве гнилые сучки, машина выкатилась на дорогу, мазнула лучами фар по испещренному ржавыми пятнами и потеками жестяному щиту с выцветшим под влиянием времени и непогоды призывом беречь лес от пожара и, приседая и раскачиваясь на ухабах, постепенно набирая скорость, скрылась за поворотом.

…Они разминулись примерно на полпути, километрах в двадцати от Москвы, – на мгновение ослепили друг друга фарами и разъехались в противоположных направлениях, даже не заподозрив, кто сидел за рулем повстречавшейся на пустынном загородном шоссе машины. При этом оба испытывали одни и те же, противоречащие друг другу чувства: охотника, преследующего дичь, и загнанной в угол дичи, готовой для спасения своей жизни вцепиться охотнику в глотку. Было уже начало четвертого, и над восточным горизонтом все ярче и шире разгоралась, наливаясь предутренним жемчужным сиянием, полоска рассвета.

За городом Юрий сделал остановку, чтобы долить доверху бензобак и купить сигарет. Одиноко стоящая в чистом поле заправочная станция была ярко освещена и пустынна, как обратная сторона Луны; внутри стеклянного павильона, как рыбы в аквариуме, сонно шевелились оператор и продавец мини-маркета. Спрятав в карман сигареты, Якушев скормил купюру кофейному автомату, от которого по всему помещению распространялся сильный приятный запах свежемолотого кофе, и, держа на весу курящийся паром пенопластовый стаканчик, через оснащенные фотоэлементами автоматические стеклянные двери вышел из павильона.

Над восточным горизонтом все ярче разгорался рассвет, который можно было увидеть, только выйдя за пределы освещенного мощными люминесцентными лампами повышенной интенсивности пространства. Отсюда, с залитого ярким светом асфальтового островка в безбрежном море ночи, темнота казалась непроглядной, непроницаемо-черной, как китайская тушь. И Юрий Якушев наверняка знал то, о чем другие могли только догадываться или фантазировать: там, в темноте, водились чудовища.

Кофе, которым так упоительно пахло внутри павильона, на поверку оказался так себе – как выражался незабвенный Баклан, средней паршивости. «Ароматизатор они, что ли, вокруг автоматов разбрызгивают?» – подумал Юрий, нюхая стаканчик. Впрочем, напиток оказался горячим и в меру крепким; он неплохо бодрил, а это было именно то, в чем нуждался Якушев.

Бак был залит под пробку, бессмысленная с учетом скорости и обилия разбуженных теплом ночных насекомых процедура протирки ветрового стекла тоже завершилась. Юрий сел за руль, запустил двигатель, включил фары и выехал с заправки.

Ему удалось не пропустить неприметный поворот на лесную дорогу, обозначенный наполовину спрятавшимся в разросшихся кустах указателем. Сразу за поворотом скорость пришлось резко снизить: разбитая, изрытая глубокими колдобинами, бугристая полоса утрамбованного суглинка вперемешку со щебнем и обломками некогда уложенного здесь асфальта могла именоваться дорогой разве что условно. Яркий свет фар сгущал отбрасываемые неровностями этого танкодрома тени, превращая каждый бугорок в мощную складку, а каждую впадинку – в глубокую расселину. Настоящие бугры и ямы очень удачно маскировались среди этого хаоса света и тени, заметить их удавалось далеко не всегда, а когда удавалось, то лишь в самый последний момент, когда предпринимать что-либо было уже поздно. Машина приседала и раскачивалась, подвеска коротко, сердито бухала, принимая на себя удары; глубокие ямы сменялись частой, жесткой гребенкой, на которой машина тряслась, как в лихорадке, и, казалось, готова была рассыпаться на куски. Плюнув на все, Юрий повел ее напролом, по прямой: время было дороже.

В лучах фар роились бледные ночные бабочки. Их было так много, что это напоминало классическую новогоднюю метель в представлении склонного к использованию штампованных образов кинематографиста. В траве вдоль дороги то и дело вспыхивали ярким фосфорическим светом парные огоньки, и Юрий не сразу сообразил, что это глаза – может быть, ежиков, а может, все тех же кошек, вышедших на поиски поживы и приключений из соседней деревни. Прямо по курсу ночь казалась непроглядной, но, когда лес по левую руку вдруг кончился, стало видно, что светлая полоска на востоке сделалась заметно шире и ярче.

Проехав развилку, на которой торчал побитый ржавчиной указатель с названием давно заброшенного и разграбленного дачниками пионерского лагеря, Юрий поехал еще медленнее, а затем, увидев уходящую в лес заросшую колею, свернул на нее.

Колея была проложена какой-то тяжелой техникой – возможно, лесовозом или трактором – и явно не предназначалась для легковых автомобилей. В днище ударил подвернувшийся под колесо крупный сук, машина с неприятным скребущим звуком проехалась брюхом по высокой жесткой траве, с глухим ударом зацепилась задним мостом за торчащий меж колеями пень. Оглянувшись, Юрий не увидел дороги, с которой свернул минуту назад, и решил, что этого, пожалуй, хватит. Углядев слева прогалину, он загнал туда машину, остановился и выключил двигатель.

В лесу было тихо и, как оказалось, уже почти светло. Юрий включил потолочный плафон и при его тусклом, желтушном свете приступил к сборам. Они были недолгими: сигареты и зажигалка в один карман, складной пружинный нож в другой, фонарик в третий. Выключенный мобильный телефон и вынутая из него батарея легли в нагрудный карман ветровки, который застегивался на пуговку. Прихватив из багажника полупустую сумку с купленным накануне у странного существа в разноцветных косичках снаряжением, Юрий запер машину и двинулся в путь.

Дорога была хорошо видна в сереньких предрассветных сумерках, и Якушев недовольно поморщился, досадуя на себя за впустую потраченное на съемной квартире время. Если бы он начал действовать чуточку раньше, ему, вполне возможно, удалось бы предотвратить убийство Арсеньева, не дать ловушке захлопнуться. Что ж, как сказал герой одной книги: видит бог, зверь слишком велик для этой ловушки! Плохо вот только, что действовать зверю придется не в темноте, а практически засветло, у всех на виду…

На развилке, которую очень узнаваемо описал Басалыгин, Юрий не стал сворачивать направо, к забору из проволочной сетки, а пошел прямо, по спуску, ведущему к приречному заливному лугу. Луг тонул в сероватом озере тумана, из которого торчали только темные купы разросшегося, грозящего заполонить все свободное пространство ивняка. На склоне, по которому тянулась размытая дождями дорога, темнела рощица – все, что осталось от сведенного при строительстве поселка леса. Уцелела она, видимо, только потому, что склон в этом месте оказался достаточно крутым, непригодным ни для земледелия, ни для строительства в том виде, что практиковался и до сих пор иногда практикуется небогатыми владельцами дачных участков, когда проект либо отсутствует напрочь, либо рисуется самостоятельно на клочке оберточной бумаги, а стройка ведется своими силами по принципу: чем скорее, тем лучше.

Вдоль склона по самому краю луговины тянулась еще одна грунтовая дорога. В десятке метров от развилки, на которой остановился Якушев, она скрывалась в подступивших к самому склону зарослях ивняка, образовавших что-то вроде заполненного сумраком, туманом, комариным писком и соловьиными трелями тоннеля. Соловьи понемногу успокаивались, чувствуя скорое наступление дня, их хор распался, в нем возникли паузы, делавшиеся все более продолжительными.

– Соловьи, соловьи, не будите солдат, – пробормотал Якушев.

Поправив на плече ремень сумки, он решительно свернул с дороги и стал карабкаться по склону. При его приближении птицы испуганно замолкали, чтобы возобновить пение, когда минует опасность. Склон был устлан пружинящим, шуршащим ковром прошлогодней листвы вперемешку с мусором и битым стеклом. Он густо пророс молодыми побегами и мощно разросшимися кустами лещины, которые упорно тянули к солнцу длинные, прямые и гладкие, как удилища, стволы и лишь у самой верхушки раскрывали шелестящие кружевные зонтики крон. Ближе к забору, ограждавшему территорию садового товарищества, мусора стало заметно больше, но его милосердно скрывали густые заросли крапивы – пока еще молодой, невысокой, нежно-зеленой, но вскоре обещающей подрасти, потемнеть и налиться свирепым жгучим ядом.

Басалыгин сказал, что его дом стоит четвертым с краю, но Юрий нашел бы его и без этого ценного указания: участки справа и слева от полковничьей дачи были возделаны и заботливо ухожены, там ровными рядами тянулись чистые, без единой посторонней травинки, грядки и белели свежей известкой стволы плодовых деревьев. Участок Басалыгина, в отличие от них, сплошь зарос лесной травой, упорно пробивавшейся сквозь желтовато-серый частокол ломких прошлогодних стеблей. Среди этого растительного великолепия Юрий без труда разглядел пучки нежно-салатовых листьев очень характерной формы. Это были одуванчики, и Якушев подумал, что, если Басалыгин когда-нибудь решит возобновить карьеру дачника, ему придется выслушать от соседей немало ласковых слов по поводу массированных парашютных десантов, каждое лето высаживающихся на их огороды с целью захвата новых территорий. В траве было полно бурых прошлогодних листьев, осыпавшихся с корявых, сто лет не подвергавшихся обрезке, замшелых плодовых деревьев. Под сливами земля щетинилась густым частоколом молодых побегов, росшие на склоне кусты сотнями копий пронзили проволочную ограду, частично ее повалив, а протиснувшиеся под ней корни дали всходы, которые уже успели окрепнуть, разрастись и оттяпать у гражданина полковника приличный кусок земли.

Не без труда отыскав утонувшую в зарослях калитку, Юрий просунул руку между ее ржавыми железными прутьями, отодвинул приржавевшую щеколду и, пригибаясь, как под обстрелом, проник во двор. Дом возвышался перед ним, слепо тараща запыленные бельма темных окон – двух на первом этаже и еще одного наверху, в мансарде. Он стоял на склоне, и бетонный фундамент с этой стороны почти достигал человеческого роста. Серый бугристый бетон наводил на мысль о наспех построенном укреплении, а вентиляционные отдушины смахивали на амбразуры, готовые ощетиниться пулеметными стволами.

Никаких пулеметов там, внутри, конечно, не было и не могло быть, но вот возможность засады не исключалась. Юрий броском пересек открытое место и прижался лопатками к прохладному шершавому бетону, радуясь тому, что с трех сторон участок Басалыгина обнесен не проволочной сеткой, а настоящим деревянным забором – почерневшим от старости, покосившимся, но по-прежнему высоким и непроницаемым для нескромных взглядов соседей.

Обогнув дом, он поднялся на крыльцо, побренчал связкой ключей и отпер входную дверь. Дом как снаружи, так и внутри выглядел одновременно обжитым и каким-то недостроенным, словно его обитатели, торопясь поскорее заселиться в свою загородную резиденцию, а еще из экономии, оставили устранение мелких недоделок и окончательное доведение жилища до ума на потом. Но нет ничего более постоянного, чем временное; многочисленные недоделки сделались привычными, перестали бросаться в глаза, и на них все реже обращали внимание. А потом женщина, которая как могла обеспечивала здесь уют и домашнее тепло, умерла, дом стал ненужным, опустел и начал потихонечку, пока еще незаметно для глаза, разрушаться, как это неизменно происходит с любым брошенным жильем.

Осмотрев обе имевшиеся в наличии комнаты, не обнаружив ничего интересного и оставив в укромных местечках кое-что из содержимого своей сумки, Юрий поднялся наверх. В мансарде тоже не обнаружилось ни сидящих в засаде омоновцев, ни каких-либо посторонних, не имеющих отношения к отдыху на лоне подмосковной природы предметов. Собственно, Юрий и не ожидал увидеть здесь стоящие на виду стеклянные емкости с заспиртованными головами жертв Зулуса: это была бы чересчур топорная работа, а Басалыгин вовсе не выглядел недоумком.

На всякий случай оставив кое-что из своих покупок и здесь, Юрий сунулся в низкую, неправильной формы дверцу на лестничной площадке, что вела, судя по ее расположению, в пространство между стеной жилого помещения мансарды и скатом крыши, которое покойная бабка Юрия называла «застрешком». Внутри было темно, и ему пришлось включить фонарик.

Бледный круг света скользнул по неровному слою гранулированного керамзитового утеплителя, посеребрил паутину, которой трудолюбивые обитатели чердака густо заткали пространство между стропилами. Вообще, паутины было меньше, чем могло бы быть; часть ее была разорвана и свисала пыльными клочьями, как будто не так давно в ней запутался кто-то оказавшийся паукам не по зубам. Поводив фонариком из стороны в сторону, Юрий без труда обнаружил засунутый за стропило длинный сверток из перехваченного в трех местах обрезками бельевой веревки старого брезента. Так пожилые рыбаки, которым жалко тратиться на специальные чехлы, иногда хранят свои снасти. Правда, упаковывают их не так старательно и засовывают не так далеко, но, в конце-то концов, у каждого свои причуды…

Пригнувшись в низком дверном проеме, Юрий протиснулся на чердак. Торчащий из доски обрешетки конец гвоздя, удерживавшего на месте шифер, вцепился в куртку на плече, как коготь хищной птицы. Высвободившись, Якушев приблизился к странному свертку и, протянув руку в перчатке, дотронулся до линялого зеленовато-желтого брезента. Пальцы нащупали что-то твердое, угловатое, имевшее до боли знакомые очертания и, судя по этим очертаниям, не имевшее никакого отношения к рыбной ловле.

Юрий не стал разворачивать брезент, поскольку и так не сомневался, что обнаружит внутри старую добрую СВД – снайперскую винтовку конструкции Драгунова с телескопическим прицелом и магазином на десять патронов старого русского образца – семь и шестьдесят две сотых на пятьдесят четыре миллиметра, обеспечивающих лучшую по сравнению с современными укороченными патронами точность попадания. Когда-то Юрий Якушев не расставался с этой винтовкой ни днем, ни ночью и даже, случалось, спал с ней в обнимку, прильнув щекой к гладкому дереву цевья, так что ошибиться он просто не мог: это была именно СВД – скорее всего, та самая, которой пользовался Зулус, чтобы лишить свои жертвы возможности сопротивляться.

– Ну, слава богу, – негромко пробормотал он, – а то я уже начал думать, что обознался!

В дальнем углу чердака виднелась кучка керамзита, из которой торчал наполовину похороненный под слоем красновато-коричневых гранул кусок пыльной и рваной полиэтиленовой пленки. Якушев уже собирался отвернуться и уйти, когда случайно заметил выглядывающий из-под пленки уголок чего-то похожего на окантованный алюминиевой полоской атташе-кейс.

Вот только было ли это кейсом? Юрию уже доводилось видеть нечто подобное, причем совсем недавно, и он, кажется, догадывался, что это такое на самом деле.

Приблизившись, он осторожно сдвинул в сторону пленку. Керамзит ссыпался с нее, шурша и тихонько постукивая, в воздух поднялось облако пыли. Пылинки заплясали в луче фонарика, направленном на крышку хорошо знакомого плоского футляра. Юрий щелкнул замочками и поднял крышку. Поблескивая вороненой сталью, детали разобранной винтовки лежали в выстланных бархатом уютных гнездышках. Потянув носом, Якушев без труда уловил слабый, но отчетливый запах пороховой гари.

– Ах ты зараза, – пробормотал он. – Вот так, да?

Картина была ясная, яснее некуда. Воспользовавшись отсутствием Юрия, кто-то проник в его квартиру, выкрал винтовку, которая несколько дней назад наделала немало шуму и была официально зарегистрирована на имя Юрия Якушева, застрелил из нее капитана Арсеньева и подбросил сюда… Но как? Когда?!

По всему выходило, что Юрий едва-едва разминулся с убийцей. Возможно, Зулус все еще оставался где-то поблизости, дожидаясь только удобного момента, чтобы нанести удар. Юрий инстинктивно обернулся, но никто не стоял, ухмыляясь, у него за спиной и не целился ему в голову из табельного пистолета системы Макарова.

Поколебавшись секунду-другую, он решил: семь бед – один ответ. На этой винтовке и так полно его отпечатков, да, если б их и не было, ее владелец все равно он. Доказать, что ее украли, не удастся, ни один следователь, находясь в здравом рассудке, не примет рассказ Юрия за чистую монету. Да и не будет никакого рассказа, будет убийство при задержании, и никто не станет возражать против того, чтобы повесить на покойника все дела Зулуса, благо улик хватит с лихвой – это ведь, наверное, не все, что гостеприимный и предусмотрительный Мамонт тут припрятал…

Руки в тонких кожаных перчатках уже совершали привычные замысловатые движения, собирая разрозненные части в единое смертоносное целое. Юрий передернул затвор, щелкнул курком, проверяя работу ударно-спускового механизма, заглянул в магазин, присоединил его и снова клацнул затвором. Теперь оружие было заряжено и готово к бою. В отдельном гнезде футляра лежал туго свернутый ремень с карабинами на обоих концах. Якушев пристегнул его к кольцам на прикладе и ложе и отрегулировал по длине. Поставив винтовку на предохранитель, он надел на ствол длинный заводской глушитель и спрятал на место пустой футляр, постаравшись сделать все как было.

Прикрепив к той стороне стропила, что была обращена вверх, один из своих сюрпризов, Юрий задним ходом выбрался с чердака и закрыл за собой дверь. Спускаясь по лестнице, он старался подавить эмоции, и это ему удалось: вернувшись на первый этаж, он был спокоен и собран, как на зачетном занятии.

Подойдя к окну, он остановился в раздумье. Солнце еще не взошло, но снаружи было уже совсем светло. За окном виднелось пространство между домом и забором с въездными воротами, правее которых располагался бугор прямоугольных очертаний, некогда, судя по торчащим из него редким чахлым стеблям декоративных растений, являвшийся клумбой. Глядя на этот памятник тщетности человеческих усилий, Юрий очень хорошо понимал, почему после смерти жены Мамонт избегает сюда ездить. Поддерживать, скажем, вот эту клумбу в нормальном состоянии ему недосуг, а видеть, как то, что любовно устраивала твоя покойная жена, прямо на глазах превращается в мусор, наверное, больно. Здесь все напоминает о ней – вот эти занавески, тарелки в проволочной сушилке, подушки на кровати, вышитая крестиком картина на стене… Продать дачу, отдать в чужие руки, которые, скорее всего, просто выбросят все это на помойку как ненужный хлам, жалко, смотреть на эти обломки прежней счастливой жизни больно, вот дом и стоит пустой, никому не нужный, как забытый мавзолей…

Пространство перед воротами так же густо заросло травой, как и задний двор. Среднестатистический столичный обыватель, выезжающий на природу лишь от случая к случаю и в основном затем, чтобы еще больше ее загадить, наверняка счел бы эту траву нехоженой. Но Юрий отчетливо видел, что по ней ходили, и неоднократно, всякий раз стараясь приблизиться к дому другой дорогой, чтобы не протоптать тропинку. Большинство следов вело не к крыльцу дома, а к воротам гаража, и Юрий не видел в этом ничего особенного, удивительного. Подавляющее большинство мужчин, имеющих счастье владеть личным гаражом (неважно, стоит в нем автомобиль или нет), считают его своей личной, неприкосновенной территорией и если уж что-то прячут, так непременно там, в гараже. Эта привычка входит в плоть и кровь; возможно, она даже передается по наследству и является уже не просто привычкой, а чем-то вроде инстинкта. Как бы то ни было, будь у Юрия Якушева гараж и имей он необходимость что-то спрятать, он бы именно так и поступил: пошел бы в гараж, нашел бы там самый грязный и захламленный угол и засунул свое сокровище туда.

Из кухни в гараж вела простая деревянная дверь, закрытая на задвижку. Юрий отодвинул щеколду, снял винтовку с предохранителя, перевел в режим автоматической стрельбы и, взяв ее на изготовку, толкнул дверь.

Разбуженный телефонным звонком, полковник Басалыгин поднял голову и обнаружил, что уснул, оказывается, прямо на кухне, на жестком деревянном табурете, облокотившись о стол и уронив голову на скрещенные руки. На столе стояла бутылка коньяка, в которой недоставало граммов ста, от силы ста пятидесяти, и чашка с недопитым, совершенно остывшим кофе, который смердел, как подмокшее содержимое переполненной пепельницы. За окном было уже светло, но солнце еще только собиралось подняться, золотя верхушки строящихся по соседству небоскребов и решетчатые скелеты подъемных кранов. Часы на запястье мелко, едва слышно стрекотали, стрелки показывали без восьми шесть.

Телефон продолжал звонить. Одной рукой беря трубку, другой полковник сильно потер лоб, щеки и виски, чтобы прогнать сонную одурь. Сон отступил, но намного легче не стало: голова была словно налита свинцом и раскалывалась, над переносицей было такое ощущение, как будто туда постоянно, с неубывающей силой давили пальцем. Очертания предметов были нечеткими, как случалось обычно по вечерам, когда без очков он уже переставал разбирать даже не особенно крупные газетные заголовки. Похоже было на то, что на пороге лета Павел Макарович ухитрился подхватить простуду, если не грипп. «Вот не было печали», – подумал он и, нажав клавишу соединения, хрипло и отрывисто бросил в трубку:

– Басалыгин слушает.

– Товарищ полковник? – послышался в трубке голос Молоканова. – Простите, что разбудил…

– Я не сплю, – перебил Басалыгин. В центре стола стояла фотография жены с перечеркнутым траурной ленточкой уголком, и он, протянув руку, переставил это свидетельство одолевшей его под утро слабости на подоконник, чтобы не отвлекаться. – Что случилось?

– Да уж случилось… Арсеньев убит.

– Как ты сказал? Как убит?!

– Обезглавлен, – сообщил Молоканов и после короткой паузы добавил: – Возле дома Якушева, прямо перед его подъездом.

Павел Макарович не уловил в его голосе ни единой нотки злорадства. От комментариев и высказывания версий Молоканов также предпочел воздержаться, тем более что никакой нужды в этом не было: все представлялось вполне очевидным, хотя выбор очередной жертвы полковника, мягко говоря, удивил.

– Ты там? – спросил он и, получив утвердительный ответ, решительно бросил: – Еду. Машину мне!

– Уже выслали, – сказал Молоканов и дал отбой.

Басалыгин тяжело поднялся из-за стола, со скрежетом отодвинув табурет, и залпом допил холодный кофе. Убирая со стола бутылку, он ненадолго задержал взгляд на фотографии жены. Она погибла за три дня до его возвращения из командировки в Чечню – шла вечером через темный двор и нарвалась на каких-то отморозков, которые проломили ей череп и нанесли шестнадцать ножевых ранений, чтобы завладеть обручальным кольцом, парой сережек из дешевого турецкого золота, мобильным телефоном и кошельком с двумя тысячами рублей. Павел Макарович нашел их и арестовал, но один из них оказался сынком крупного чиновника, папаша нанял дорогого адвоката, и дело развалилось, не дойдя до суда. Подонков отпустили на все четыре стороны; вскоре их разыскал Зулус, и то, что он с ними сделал, с точки зрения полковника Басалыгина, хотя бы отчасти оправдывало его существование.

Торопливо соскабливая отросшую за ночь щетину, полковник пытался припомнить, как его угораздило уснуть за столом на кухне. Это была далеко не самая важная из тем, подлежащих обдумыванию в данный момент, но он пока что намеренно воздерживался от мыслей о звонке Молоканова и всем остальном, что было с этим звонком связано. Голова по-прежнему была тяжелой, в области затылка опять прочно утвердилась, напоминая о контузии, тупая ноющая боль, и он не чувствовал себя готовым к серьезным размышлениям, от которых так много зависело.

Да и то, каким образом он ухитрился, не будучи мертвецки пьяным, уснуть за кухонным столом с чашкой кофе в руке, на деле вовсе не было таким пустячком, как могло показаться. Начавшиеся после контузии выпадения памяти тревожили Павла Макаровича, поскольку в периоды полного беспамятства он, как правило, не сидел сложа руки. В черных провалах временной амнезии скрывалось немало фактов его биографии; изредка, если дело происходило при свидетелях, ему об этих фактах рассказывали, и от этих рассказов у него становились дыбом волосы по всему телу. До убийств дело не доходило – по крайней мере, в рассказах очевидцев, – но ведь очевидцы оказывались рядом далеко не всегда!

Иногда Павлу Макаровичу начинало казаться, что в своем теле он живет не один. Его сожитель представлялся ему кем-то вроде демона, расправлявшего перепончатые крылья всякий раз, когда первому, истинному «я» полковника Басалыгина случалось заблудиться в темных лабиринтах вызванной контузией амнезии. И оставалось только гадать, чего на самом деле хочет и на что способна эта хитрая, злобная бестия.

Вчера вечером, получив сообщение о смерти Гунявого, который, как было доподлинно известно Басалыгину, уже не меньше года работал на Молоканова в качестве осведомителя, он намеренно загрузил принесшего это известие Арсеньева бумажной работой. Эта парочка, майор и капитан, явно копала под своего начальника, намереваясь использовать против него ситуацию с Зулусом. Гибель от рук маньяка такой мелкой сошки, как отсидевший свой срок от звонка до звонка, вышедший в тираж, ни на что более не годный мокрушник по прозвищу Гунявый, наверняка была очередным ходом разыгрываемой Молокановым партии, и полковник постарался нейтрализовать хотя бы Арсеньева, приковав его к письменному столу.

При этом он отлично понимал, что эта мера половинчатая и, скорее всего, не даст желаемого результата. Так оно и вышло, но Павел Макарович не представлял, каким ветром Арсеньева занесло к дому Якушева и кто мог его прикончить и обезглавить.

Один из напрашивающихся ответов был такой: он сам. Он, полковник милиции Басалыгин, не осознавая своих действий, позвонил Арсеньеву и приказал установить наблюдение за бывшим спецназовцем Юрием Якушевым, который был задержан по подозрению в убийстве директора управляющей компании Парамонова и до сих пор не представил ни одного убедительного доказательства того, что он и Зулус – не одно и то же лицо. Выполняя полученный приказ и не будучи уведомленным о том, что Спец в данный момент находится на даче полковника Басалыгина, Арсеньев отправился к его дому и был там убит и обезглавлен. Кем? Да уж, наверное, не Якушевым! Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? То, что он согласился взять ключи от дачи, вовсе не означает, что он сразу туда поехал…

Осознав, что упорно и безрезультатно думает о том, о чем думать не собирался, Басалыгин выбросил эти мысли из головы, ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и, крякая и шипя сквозь зубы, растер по физиономии пригоршню одеколона. Времени на переодевание уже не осталось, и он решил ехать как есть – в джинсах и несвежей рубашке. Этот сомнительный туалет довершили старые кроссовки, наплечная кобура с «Макаровым» и легкая курточка песочного цвета, наброшенная, чтобы ее прикрыть. Покончив с туалетом, он выглянул в окно и увидел около подъезда свою служебную «Волгу» с синим стаканом проблескового маячка на крыше. На ум почему-то пришла колесница, доставляющая грешные души в чистилище. В некотором роде так оно и было, но, выходя из квартиры, полковник Басалыгин держал спину прямо, а подбородок высоко: он никогда не уклонялся от брошенной в лицо перчатки и не прятал голову в песок, тем более что в данном случае все это представлялось совершенно бесполезным.

Когда «Волга» въехала во двор знакомой пятиэтажки, было без четверти семь. Тело Арсеньева уже увезли; зеваки, разумеется, присутствовали, но не в таком количестве, как можно было ожидать. Объяснялось это не только сравнительно ранним часом, но и претерпевшим за последние десятилетия существенные изменения менталитетом российских граждан. Утолить жажду кровавых зрелищ теперь можно, просто включив телевизор, и большинство предпочитает поступать именно так, поскольку это полностью исключает риск, коим чревато общение с представителями правоохранительных органов. В наше время никто не хочет связываться с милицией, у которой свидетель и даже потерпевший в любой момент может превратиться в обвиняемого и которая, по твердому и небезосновательному убеждению многих россиян, не лучше, а кое в чем и значительно хуже бандитов.

От группы людей в погонах и штатском, что-то обсуждавшей поодаль, отделился и быстрым шагом направился навстречу полковнику Молоканов. Павел Макарович подавил рефлекторное содрогание при виде его лица – он, оказывается, уже и позабыл, на кого похож майор после своих похождений в ночном баре «Лагуна». Синяки, которыми заплыли оба его глаза, совсем почернели, и издалека Молоканов напоминал карикатуру на грабителя, какими их рисовали веке этак в девятнадцатом или начале двадцатого, когда считалось, что уголовные элементы выходят на дело в черных полумасках.

– Ну что тут у вас? – спросил полковник, машинально пожимая протянутую майором руку. – Зулус?

– Или имитатор, – кивнув, сказал Молоканов.

Задрав бровь, Басалыгин бросил на него пристальный косой взгляд.

– Докладывай, – буркнул он, воздержавшись от лишних вопросов.

– Его обнаружила дворничиха, – сказал Молоканов. – Вышла подметать в половине шестого, когда уже рассвело, и увидела…

Они подошли к стоящей с распахнутыми настежь дверцами «хонде», около которой увивался со своими причиндалами эксперт-криминалист, и Басалыгин от души посочувствовал тетке, первой наткнувшейся на очередной подарочек Зулуса. Даже без обезглавленного тела внутри машина выглядела жутковато. Все ее окна были густо забрызганы кровью, на полу и обоих передних сиденьях до сих пор стояли темно-красные загустевшие лужи. Немного крови натекло на асфальт, а на правой передней дверце снаружи виднелся четкий кровавый отпечаток чьей-то пятерни.

– Папиллярных линий нет, – заметив, куда смотрит полковник, сказал Молоканов. – Преступник работал в перчатках – эксперт говорит, что, скорее всего, латексных, медицинских.

– Кой черт его сюда занес? – сердито проворчал Басалыгин.

– Кого?

– Да Арсеньева же!

Молоканов вздохнул и виновато повесил голову.

– Честно говоря, это была моя идея. Я, конечно, прошу прощения, но…

– Можешь не извиняться, – криво усмехнулся Басалыгин. – Этот разговор давно назрел. Правда, я удивлен, что ты его все-таки начал. Мне казалось, что ты ударишь без предупреждения, в спину… Что ж, если это и разочарование, то, не скрою, приятное.

– То есть я могу говорить начистоту?

– Обязан, – буркнул полковник. – Очень любопытно посмотреть, как у тебя это получится.

– Думаете, не сумею? – Молоканов кисло ухмыльнулся. – Да, это непросто, особенно если учесть наши с вами взаимоотношения. Ну… Ну да, не спорю, была у меня такая мысль: убрать вас с глаз долой из отдела и вообще из органов, обвинив в пособничестве серийному убийце. Это было бы очень удобно во всех отношениях – и для меня, и для Арсеньева.

– Кто бы сомневался, – хмыкнул Басалыгин. – Это для тебя и сейчас удобно. Даже удобнее, чем когда бы то ни было. Щеглова нет, Арсеньева нет, почти никого из тех, кому вы за деньги помогали уйти от уголовной ответственности, тоже не осталось в живых… Теперь убрать меня, и ты в шоколаде – одинокий герой, изобличивший маньяка и его сообщника.

– Все правильно, – не стал спорить Молоканов. – Но теперь, когда убит Арсеньев… Вы же не думаете, что это сделал я, правда? Такая подстава выглядела бы слишком очевидной, а я не идиот. Да и вы не выглядите сумасшедшим, чтобы действовать вот так, практически в открытую, на глазах у всех убирая тех, кто вам не нравится. Именно поэтому я и заговорил с вами на эту тему, а не ударил, как вы выразились, в спину.

– То есть подозрения с меня сняты? Ну, спасибо и на том!

– Мне по-прежнему представляется очевидным, – сделав вид, что не заметил сарказма, продолжал Молоканов, – что Зулус где-то рядом, и мы оба его прекрасно знаем. У Щеглова и Арсеньева алиби – они мертвы. Остаемся мы с вами и… Ну, вы сами понимаете кто.

– Честно говоря, – сказал Басалыгин, – после убийства Щеглова я был почти на сто процентов уверен, что Зулус – не один человек, а двое: ты и Арсеньев.

– А я считал, что это вы и Якушев, – признался Молоканов. – И, сказать по правде, я пока не могу окончательно сбросить эту версию со счетов.

– Как и я свою, – ответил ему полной взаимностью полковник.

– Еще раз прошу прощения, – упрямо наклонил голову майор. – Должен обратить ваше внимание на некоторые детали, которые, увы, опровергают вашу версию и подтверждают мою. Арсеньев, который, по-вашему, был моим помощником, убит. А Якушев, который, согласно моей версии, действовал по вашей наводке и пользовался вашим покровительством, исчез. Мы взломали и осмотрели его квартиру, и знаете что?

– Нашли там голову Арсеньева, – предположил Басалыгин.

– Увы, – развел руками Молоканов. – Головы там нет. Но нет и винтовки, которую вы ему так любезно вернули. А есть вот что…

Он полез в карман и, вынув оттуда, показал полковнику два прозрачных полиэтиленовых пакетика. В одном из пакетиков лежала гильза, а в другом пуля, и было невооруженным глазом видно, что не так давно они представляли собой единое целое.

– Гильза обнаружена на крыше, – сообщил Молоканов. – Не мной, – добавил он быстро, предвосхищая скептическое замечание Басалыгина. – А пуля извлечена из спинки водительского сиденья – опять же не мной, а криминалистом. Они идеально подходят друг к другу и до недавнего времени, несомненно, были винтовочным патроном калибра пять и пятьдесят шесть сотых на сорок пять миллиметров. Это стандартный натовский патрон, применяемый, например, в американской винтовке M16, британской SA80 и некоторых других, не столь распространенных видах автоматического стрелкового оружия. Как вы, должно быть, знаете, точно такими же патронами заряжается принадлежащая Якушеву винтовка – та самая, которая исчезла вместе с ним. И поверьте, я говорил бы с вами по-другому, если бы сам лично не далее как вчера не поручил Арсеньеву присмотреть за вашим знакомым. Это я его сюда отправил, а вы ничего об этом не знали и, следовательно, не могли поручить Спецу ликвидировать Арсеньева. Он сделал это сам, по собственной инициативе, и это снова делает наши с вами версии одинаково вероятными. Я полагаю…

– Хватит болтать, – оборвал его мгновенно сделавшийся чернее тучи Басалыгин. – Слишком витиевато изъясняешься, Геннадий Михайлович, как будто нарочно пытаешься меня запутать. – Он чихнул, в последнее мгновение успев прикрыться носовым платком. – Черт, простуду подхватил, башка будто песком набита, ничего не соображаю… А ты не думаешь, что винтовку у Якушева могли выкрасть? Стрелять из оружия, которое зарегистрировано на твое имя, да еще и оставлять на месте гильзу – это не совсем то, что принято называть профессиональной работой. А Якушев – профессионал, это я утверждаю авторитетно.

– Следы взлома на входной двери отсутствуют, – сказал Молоканов. – Точнее, отсутствовали, пока туда не вломилась наша опергруппа. Но это по-прежнему можно проверить, замок ребята не трогали, а просто вынесли дверь вместе с косяком. Так что для такой кражи нужно было иметь ключи. Или дубликаты ключей, что, в принципе, ничего не меняет.

– Я бывал у него в гостях, а ты приходил к нему с обыском, – напомнил полковник. – Думаю, выворачивать карманы мы не станем, это бессмысленно. Да, как ни крути, а пока что твоя берет, Геннадий Михайлович. Если стрелял Якушев, получается, что информацию он мог получать только через меня. Значит, его сообщник – я.

– Или Щеглов, – неожиданно для него возразил майор. – Или Арсеньев. Или еще кто-то с Петровки, о ком мы не знаем. Но скорее всего, кто-то из этих двоих. Вы обратили внимание на то, что у Зулуса в последнее время изменился почерк? Все жертвы после Парамонова – не избежавшие наказания преступники, а люди, так или иначе связанные с расследованием по делу Зулуса: следователь прокуратуры Терентьев, Щегол, Арсеньев, наш осведомитель Гунявый… Может быть, джинн вырвался из бутылки и начал действовать на свое усмотрение? Понял, что круг подозреваемых сузился до предела, что мы вот-вот возьмем и расколем его сообщника, и начал убирать нас одного за другим, чтобы спасти свою шкуру… Стравил нас с вами, как бойцовых собак, и предоставил искать своего информатора среди покойников, которые уже ничего не расскажут… А?

– Теряем время, – сказал Басалыгин. – Ты прав, сказать хоть что-то по поводу этой чертовой винтовки может только Якушев. Надо просто поехать и задать ему прямой вопрос. Если он не там, где, по идее, должен находиться, значит, это все-таки его работа. Как остальные, не знаю, но Арсеньев – точно его.

– Думаете, он просто обставился под Зулуса?

– Да не знаю я! – взорвался полковник. – Но твердо рассчитываю узнать в ближайшее время.

– Я с вами, – сказал Молоканов, видя, что Басалыгин смотрит на свою машину.

– Не доверяешь? – усмехнулся тот.

– А вы бы мне доверились? И потом, при чем тут доверие? Я могу понять, почему вы не хотите выслать туда группу захвата. Но ехать одному – просто безумие. А если он вас просто прикончит?

– Если захочет прикончить – прикончит обоих, – утешил его Басалыгин. – Профессиональный снайпер и хорошая винтовка с приличной оптикой – что еще надо, чтобы прихлопнуть парочку ментов? Но мне такой вариант кажется маловероятным. Если Арсеньева убил он, его давно и след простыл. Зачем ему сидеть там, куда я его послал?

– Так, может, в розыск, пока не поздно?

– Одну минуту.

Отойдя в сторонку, полковник набрал номер Якушева и прослушал знакомую сказочку про абонента, находящегося вне зоны действия сети. Это было скверно, потому что делало предположения Молоканова более чем правдоподобными. В нежданно-негаданно овладевшую майором прямо-таки задушевную искренность Павел Макарович верил не больше, чем в способность астрологов предсказывать будущее по звездам. А хуже всего было то, что он по-прежнему не помнил, чем занимался ночью.

Чувствуя себя окончательно запутавшимся, больным, разбитым и ни на что не годным, он отдал необходимые распоряжения, касающиеся введения плана «Перехват» и объявления Спеца в розыск, после чего, стараясь выглядеть собранным и деловитым, а на деле не вполне понимая, что он делает и зачем, направился к своей машине.

На полпути его перехватил Молоканов, и, осознав, что совершенно о нем забыл, Басалыгин понял, что дело плохо. Голова болела все сильнее, и он опасался очередного приступа. Когда угодно, но только не сейчас!

– Поедемте на моей, – предложил майор, кивая в направлении своего сверкающего, как новенькая игрушка, черного «туарега». – Так и быстрее, и удобнее, и вообще…

– Хочешь сказать, что свидетели тебе не нужны? – с кривой улыбкой перевел это «вообще» на русский язык полковник.

– А вам? – парировал Молоканов. – Вам они нужны, Павел Макарович?

Крыть было нечем. Бросив прощальный взгляд на залитую кровью «хонду» с дурацким лозунгом на заднем стекле, полковник Басалыгин забрался на переднее сиденье не по чину роскошного автомобиля, принадлежавшего майору Молоканову. Молоканов сел за руль, запустил двигатель, но почему-то медлил трогаться с места.

– Почему стоим? – спросил Басалыгин.

– А куда ехать? – вопросом на вопрос ответил майор.

– Ко мне на дачу, – сказал полковник. – Ты ведь там бывал, так что дорогу…

– Найду, – закончил за него Молоканов. – Разве что в самом конце подскажете, в этих дачных поселках сам черт ногу сломит…

– Поехали, – нетерпеливо сказал Басалыгин.

И они поехали.

Пол в гараже был земляной и располагался почти на метр ниже пола кухни. Вниз вела как попало сколоченная из разновеликих обрезков досок лесенка – некогда, без сомнения, игравшая роль временного приспособления, но с годами приобретшая солидный статус капитального, целиком и полностью устраивающего хозяина, а значит, не подлежащего замене путепровода. «Нет ничего более постоянного, чем временное», – подумал Юрий, осторожно пробуя ногой верхнюю ступеньку.

Ступенька нехорошо вихлялась, и Юрий, решив пренебречь лесенкой, мягко спрыгнул на земляной пол. Он не стал трогать укрепленный на бревенчатой стене выключатель: несмотря на отсутствие окон, свет могли заметить снаружи. Вместо этого, забросив винтовку дулом вниз за плечо, он снова включил фонарик и обвел его лучом длинное, заваленное ни на что не годным старым хламом помещение. Тут можно было найти раздавленные картонные коробки, обветшалую одежду, запыленный садовый инвентарь и сломанную мебель, часть которой уже перекочевала в сложенную у дальней стены неровную поленницу. Рядом с поленницей на припорошенной щепками, опилками и мелким мусором земле стоял основательно изрубленный березовый чурбак. В нем торчало мачете, которое Басалыгин предлагал в случае необходимости использовать вместо топора.

Мачете было как мачете – длинное, расширяющееся к острию лезвие из тускло-серого металла, с удобной, потемневшей от времени деревянной рукояткой. Юрий не сразу понял, что с ним не так, а потом сообразил: если Басалыгин действительно не был здесь со дня смерти жены и если все это время мачете так и торчало тут, в чурбаке, лезвие давно должно было покрыться ровным слоем ржавчины. У нержавеющей стали совсем другой цвет и блеск, а это обыкновенное твердое железо, оно не могло не окислиться под воздействием атмосферной влажности, ему полагалось заржаветь, как заржавели вон те грабли и лопаты, что стоят у стены рядом с воротами…

Это могло означать только одно: все это время мачете находилось в каком-то другом месте и, возможно, не раз бывало в употреблении. Юрию доводилось держать в руках нечто подобное, и он хорошо представлял себе, на что способно это оружие латиноамериканских пеонов. Вряд ли кто-то держал его на кухне, чтобы резать колбасу; у Юрия уже появились кое-какие предположения на этот счет, и он, кажется, знал, как их проверить.

Он вернулся на кухню и открыл шкафчик, в котором давеча видел аптечку. Аптечка была на месте; бумажные упаковки аспирина и анальгина в ней покрылись характерными буро-желтыми пятнами, пакетик борной кислоты на ощупь стал твердым и хрупким, а его содержимое каким-то образом переместилось изнутри на наружную поверхность, осев на ней скоплениями мелких кристалликов. Но пузырек с перекисью водорода выглядел вполне пристойно, несмотря на стертую до частичной потери читаемости этикетку. Якушев понятия не имел, существует ли у перекиси срок годности, но выбора у него все равно не было, и он решил, что выяснит это на практике.

Всем известно, что перекись водорода пенится, вступая в соприкосновение с кровью, – например, когда ею обрабатывают свежую рану. Чуточку меньшее количество людей знает, что пена образуется под воздействием фермента, входящего в состав гемоглобина. И лишь те, кто интересовался этим специально, в курсе, что перекись пенится даже тогда, когда ею обрабатывают очень старые или тщательно замытые следы крови. Это установил еще в далеком тысяча восемьсот шестьдесят третьем году немецкий криминалист по фамилии Шёнбайн. Правда, тогда же было установлено, что этот метод не позволяет отличить кровь человека от крови животных, а чуть позже выяснилось, что перекись дает точно такую же реакцию на слюну, мокроту, а порой даже на ржавчину. К тому же чересчур интенсивная обработка перекисью может полностью уничтожить следы крови, но в данном случае это не имело принципиального значения, как и то, откуда боец спецназа Юрий Якушев получил эту ценную информацию.

(В том самом бою, когда им удалось отбить у «чехов» взятого в плен подполковника Басалыгина, Юрия подстрелили, и Мамонт, волоча раненого на горбу по крутым козьим тропкам, развлекал его сведениями из области криминалистики и судебной медицины, а также истории развития этих дисциплин. После этого Юрию неделю снились удавленники, утопленники, эксгумированные трупы и прочая мерзость, но своего Басалыгин добился: сознания он по дороге так и не потерял и, как позже заверил врач полевого госпиталя, выжил во многом благодаря этому.)

Вернувшись в гараж, Юрий вскрыл пузырек и наклонил его над рукояткой торчащего в чурбаке мачете. Обрабатывать перекисью лезвие он не стал: дерево, в отличие от железа, не ржавеет, а когда отрезаешь человеку голову, кровью неминуемо оказывается испачкано все вокруг, в том числе и рукоятка инструмента, которым ты пользуешься.

Перекись потекла по темному дереву рукоятки, бурно вскипая множеством белых пузырьков. Куда бы ни направилась прихотливо извивающаяся, ветвящаяся струйка, всюду наблюдался тот же эффект, из чего следовало, что наспех замытая кровь покрывает мачете ровным слоем.

– Лучины нащепать, – вполголоса передразнил Басалыгина Юрий, закупоривая пузырек.

В свете сделанного открытия совет воспользоваться мачете выглядел как приглашение оставить отпечатки пальцев на орудии преступления. Подобрав с пола мятую пыльную тряпку, некогда бывшую рубашкой, Юрий насухо вытер рукоятку и, подсвечивая себе фонариком, огляделся по сторонам.

С орудиями убийства все было ясно: все они находились здесь. И если «драгуновка» могла принадлежать кому угодно, а мачете прямо указывало на Мамонта, то винтовка, в данный момент стоявшая у стены гаража, служила неопровержимой уликой против Юрия Якушева. Безголовый труп опера Арсеньева в припаркованной у подъезда машине и исходивший от казенника винтовки запах пороховой гари складывались, слипались в единое целое так же легко и охотно, как два противоположно заряженных магнита. Капитана явно застрелили из этой самой винтовки, иначе не было никакого смысла привозить ее сюда.

Да, улика была мощная. На основании такой улики Юрий и сам поверил бы в чью угодно виновность – за исключением своей, разумеется, поскольку точно помнил, что вот уже несколько месяцев кряду никого не убивал, а уж чужих голов и вовсе никогда в жизни не присваивал.

«Если не я, значит, Мамонт», – подумал Юрий, ощупывая лучом фонаря кучи сваленного в гараже ненужного хлама, в которых, как он подозревал, могли скрываться еще какие-то улики. В самом деле, дача принадлежит Басалыгину, и кто, как не он, мог доставить все это сюда? Возможно, господин полковник с самого начала использовал свой загородный дом как базу, с которой отправлялся в свои вылазки серийный убийца по прозвищу Зулус. Наведывался сюда по ночам, прятал орудия убийства и, может быть, даже отрезанные головы… Бр-р-р!.. Противно, конечно, но, увы, вполне вероятно.

Круг белого с фиолетовым оттенком света остановился на объемистом деревянном ящике, форма и окраска которого наводили на мысль о военном складе, откуда был похищен данный предмет. Ящик стоял у стены в дальнем углу, и, если Юрий вообще собирался еще что-то здесь искать, начинать следовало оттуда, с ящика – просто потому, что это представлялось менее затруднительным, чем разгребание куч пыльного старья.

Так Юрий и поступил: подошел к ящику, поднял крышку и заглянул вовнутрь. Внутри обнаружился все тот же мусор – щепки, короткие обрезки досок, деревянная стружка, явно вышедшая из-под тупого, скверно отрегулированного рубанка, который не столько строгал, сколько грыз дерево, комки пыльной пакли… Все это добро, очевидно, скопилось по ходу строительства дома и предназначалось для растопки печи.

Здесь же, присыпанный щепой и стружкой, лежал странный, явно посторонний предмет, сначала показавшийся Юрию просто куском архаичной зеленой клеенки, вроде той, которой несколько десятилетий назад застилали топчаны в поликлиниках и обивали двери. При ближайшем рассмотрении он оказался резиновым плащом из общевойскового комплекта химической защиты – вещью, горячо любимой российскими рыбаками и страстно ненавидимой солдатами срочной службы. Спереди этот резиновый балахон был густо перемазан свернувшейся, загустевшей, но еще не высохшей кровью. «И перекиси не надо», – подумал Юрий. Безо всяких анализов было нетрудно догадаться, что это кровь капитана Арсеньева.

Он присел на край ящика и потер лоб запястьем руки, в которой держал фонарик. «Ай да Мамонт!» – как заезженная пластинка, вертелась в мозгу единственная, напрочь лишенная конструктивности, мысль. Тряхнув головой, Юрий прогнал ее и попытался по порядку представить себе события минувшей ночи.

Получалось следующее. Вручив Юрию ключи от дачи, полковник Басалыгин не поверил ему на слово, а приказал кому-то за ним проследить. Затем, убедившись, что Якушев пренебрег его приглашением и забурился в съемную нору на окраине города в обнимку с шестью бутылками пива, воспользовался этим подарком судьбы, чтобы нанести заключительные штрихи на картину преступной деятельности своего старого знакомого. Для этого господин полковник проник в квартиру Юрия, выкрал винтовку и, заняв удобную позицию, по телефону вызвал капитана Арсеньева – чего-то ему наплел, приказал установить за Якушевым наблюдение… Выполняя приказ начальника, Арсеньев явился в указанное место, где был убит и обезглавлен. После чего Басалыгин быстренько смотался на дачу, оставил здесь плащ, винтовку и мачете и вернулся в город – несомненно, затем, чтобы возглавить розыск маньяка Якушева.

Так оперативно все это провернуть было, наверное, нелегко, но маньяки – народ деятельный, хлопотливый. К тому же в острых ситуациях, когда речь идет о жизни и смерти, победить можно только таким образом – действуя на пределе возможностей, уплотняя пространство и время, втискивая в каждую минуту столько дел и поступков, что при иных обстоятельствах их хватило бы на целый день.

Юрий опять сильно потер лоб. Все это напоминало какой-то путаный, бредовый кошмар. А хуже всего было то, что он, похоже, сильно припозднился со своими превентивными мерами. Да и меры, строго говоря, были совсем не те, которые следовало бы принять. Не стоило, ах не стоило ему приезжать на эту проклятую дачу! Да, он собственными глазами убедился, что здесь его поджидала ловушка, доказал себе правильность собственных умозаключений, но что с того? Когда подозреваешь, что на твоем пути кто-то вырыл волчью яму, упасть в нее – далеко не лучший способ убедиться в своей правоте.

Он встал, рассовал по углам последние свои сюрпризы, уложил в ящик с растопкой прямоугольную пластмассовую коробочку с коротким отростком антенны и нажатием кнопки активировал устройство. Затея была глупая, ненужная и сильно запоздалая – деньги на ветер, и больше ничего. Но что еще он мог сделать? Податься в бега? Прикончить Мамонта на основании одних лишь подозрений? Эти два варианта друг друга стоили и были ничем не лучше того, который выбрал Юрий. Пока что все было против него, и каждый сделанный им шаг только усугублял и без того скверную ситуацию. Да иначе, наверное, и быть не могло. Это была чужая игра, в которой Юрий Якушев играл незавидную роль пешки. Все его попытки перехватить инициативу, стать игроком оказывались безрезультатными: кто же играет в шахматы с завязанными глазами?

«А ведь меня, наверное, уже объявили в розыск, – подумал он, укладывая поверх своего гостинца окровавленный резиновый плащ и заново присыпая его опилками. – Машину придется бросить, на ней я уеду не дальше первого поста ДПС. Не стрелять же в гаишников только за то, что они решили раз в жизни для разнообразия честно выполнить свой служебный долг! Да и винтовка – не самое удобное оружие для стрельбы из-за руля… И вообще, магазин у нее всего-то на двадцать патронов. Даже если Арсеньеву хватило одного, их там осталось девятнадцать – маловато для войны против целого мира…»

Ему пришло в голову, что вовсе не обязательно сражаться со всем миром в одиночку. У него есть знакомые, друзья – проверенные, надежные, да к тому же влиятельные люди, многим ему обязанные и не раз заверявшие его в своей готовности в любой момент вернуть числящиеся за ними долги. Но тот же Басалыгин, к примеру, тоже значился в списке его должников, но почему-то не вспомнил об этом, когда понадобилось подставить вместо себя кого-то другого. И вообще, у больших людей свои, большие заботы, свои игры, свои планы, в которых нет места для отставного старшины спецназа Якушева, объявленного в федеральный розыск по подозрению в совершении серии жестоких убийств. Против него свидетельствуют найденные следствием веские улики, а единственный свидетель защиты – это он сам. И кто при таком раскладе рискнет поставить на карту свою карьеру и благополучие своей семьи? Быков рискнул бы, но Быков далеко, и все, чем он, подполковник ВДВ, может помочь своему бывшему подчиненному, – это встать плечом к плечу с ним с оружием в руках и погибнуть, сражаясь с ментами, которые не сделали ничего плохого ни ему, ни Юрию…

«А вот собрать все это барахло, – подумал Якушев, – сложить в какой-нибудь мешок, сунуть туда камень потяжелее, завязать покрепче, снести на речку и утопить к чертовой матери! И посмотреть, как гражданин полковник станет выкручиваться, вместо полного набора козырей имея на руках только пару шестерок – мою ссору с Парамоновым да документы на винтовку того же калибра, что и пуля, которой был убит Арсеньев».

Немного покрутив в голове эту заманчивую идею, Юрий решил, что она никуда не годится. Машина уже запущена, розыск вооруженного и опасного преступника если еще не объявлен, то будет объявлен в ближайшие часы. «Вооружен и очень опасен» – это формула, дающая участникам облавы полное право стрелять на поражение. И они не замедлят этим правом воспользоваться – во-первых, чтобы не дать преступнику выстрелить первым, а во-вторых, потому, что всю жизнь носить на боку оружие и ни разу не использовать его по прямому назначению скучно, и мало кто из людей, обученных убивать, упустит шанс безнаказанно, на законных основаниях применить свои навыки на практике.

Можно, конечно, сдаться добровольно – выйти в людном месте навстречу милицейскому патрулю и поднять руки: не стреляйте, я сдаюсь! Только они, во-первых, все равно могут выстрелить, а во-вторых, что это даст? Вероятнее всего, первая ночь в камере станет для него последней, и вместо протокола допроса в дело уже назавтра подошьют акт, согласно которому задержанный повесился на собственной рубашке, не выдержав мук совести, а еще – из страха перед наказанием…

Но все это ерунда, все это может случиться, а может и не случиться. Уничтожив улики, Юрий будет свободен как ветер. Ему, бойцу спецназа ГРУ, пусть хоть трижды бывшему, не составит труда уйти от любой погони, незамеченным просочиться сквозь любое кольцо. Но улики, которые он собирается утопить, – это настоящие, неподдельные улики против Зулуса, который, если Юрий их уничтожит и подастся в бега, выйдет сухим из воды. Чуточку переждав, он снова возьмется за дело, а Юрий до конца жизни будет вынужден скрываться, испуганно шарахаясь от собственной тени. Нет уж, дудки! Писать из изгнания слезные письма в Генеральную прокуратуру – тоже, конечно, способ борьбы за правду, но, увы, не самый эффективный. Кроме того, зачем спешить, когда уже все равно опоздал? Удрать он успеет даже из-под омоновских пуль, а посмотреть, как господин полковник станет завершать уже выигранную, по его мнению, партию, как ни крути, любопытно.

В самом деле, партия перешла в эндшпиль, все готово для последней, решительной схватки; в руках у отставного старшины Якушева доброе оружие, время, чтобы занять удобную позицию, еще есть. Никто не обещал, что он будет жить вечно, а уйти, прихватив с собой кровавого отморозка, которому мало убить человека, а надо еще и надругаться над трупом, – не самый плохой способ распрощаться с жизнью.

Приняв решение, он опустил деревянную крышку ящика, нашел тряпку подходящего размера, завернул в нее винтовку и, взяв сверток под мышку, вышел из гаража. Заперев дачу, он покинул участок тем же путем, каким сюда проник. Снаружи уже совсем рассвело, солнце поднялось над верхушками леса и ярко светило с чистого, без единого облачка, неба, обещая еще один погожий, ясный, по-летнему теплый денек. Соловьи смолкли, но тише не стало: на проводах, крышах и верхушках деревьев густо сидели скворцы – свистели, трещали, чирикали, крякали на разные голоса, напоминая о том, что их второе название – пересмешники. Продравшись сквозь густые заросли на склоне, Юрий вышел на дорогу и скорым шагом направился туда, где осталась его машина.

Увидев справа от дороги заправку, Молоканов решительно свернул туда, хотя указатель расхода топлива на приборной панели показывал, что бак заполнен почти на две трети. Павел Макарович со своего места отчетливо это видел, но воздержался от вопросов: он и сам был не прочь немного размяться и глотнуть свежего воздуха.

Отдав подошедшему заправщику в красном комбинезоне распоряжения по поводу бензина и ветрового стекла, которое за время пути основательно обросло разбившейся вдребезги мошкарой и украсилось парочкой птичьих автографов, Молоканов скрылся в стеклянном павильоне станции. Полковник Басалыгин отошел в сторонку, на травку, и закурил. Поднявшееся уже довольно высоко солнце приятно пригревало шею и лопатки, легкий ветерок играл молодой травой, ароматы цветущих лугов соперничали с запахами асфальта и солярки. Усевшийся на козырьке заправочного терминала скворец заливался булькающими трелями, его оперение на солнце отсвечивало то синим, то зеленоватым металлическим блеском. Тупо ныл затылок, давление на переносицу не ослабевало, и чем дальше, тем сильнее хотелось спать. Мозг превратился в какое-то вязкое болото, в комок размокшей глины, в котором увязали, топчась на месте, вялые, бестолковые мысли. Пистолет в наплечной кобуре весил, казалось, не меньше десяти килограммов, и с ним хотелось что-нибудь сделать: то ли выбросить в поле, то ли, дождавшись возвращения Молоканова, выстрелить сначала в него, а потом в себя. Поступок, спору нет, некрасивый и малодушный, зато все проблемы решатся одним махом. Басалыгин чувствовал себя таким усталым, что, вполне возможно, отважился бы на этот безумный шаг, если бы не окрепшие за сегодняшнее утро подозрения в адрес Спеца. Вот если бы Якушев был здесь, тогда бы стрелять, пожалуй, стоило: кто-то из них троих наверняка Зулус, а чтобы прихлопнуть этого подонка, можно пожертвовать двумя невиновными. Тем более что все они люди одинокие, военные и, случись что, по ним никто не заплачет…

«С ума сошел, старый дурак, – вяло подумал Басалыгин. – Нет, если повезет выпутаться из этой истории, из органов надо уходить на все четыре стороны. Пенсия по выслуге лет гарантирована, а много ли одному надо? Поселиться на даче, вспомнить рыбацкую премудрость, собаку, наконец, завести или хотя бы кошку… Да только думать об этом рано, сперва надо выпутаться, а это уж как повезет…»

По стеклу внедорожника стекала мыльная пена, и парень в красном комбинезоне ловко собирал ее резиновым скребком, совершая им сложные круговые движения. Даже сквозь закрытые окна была слышна играющая в салоне музыка. Звучала, кажется, «Машина времени»: «И когда-нибудь совсем не там, где надо, выйдет срок, прозвенит звонок…» Павел Макарович грустно покивал головой, соглашаясь: похоже было на то, что его срок уже вышел.

В дверях павильона появился Молоканов. В каждой руке у него было по пенопластовому стаканчику, один из которых он, подойдя, протянул Басалыгину.

– Угощайтесь, товарищ полковник.

В стаканчике был черный кофе. Он выглядел достаточно густым и недурно пах; нюхать его сегодня почему-то оказалось приятнее, чем пить, и некоторое время Павел Макарович просто водил над стаканчиком своим знаменитым, отдаленно похожим на свернутый слоновий хобот носом, втягивая ноздрями бархатистый, дразнящий аромат. Потом, когда рецепторы перестали воспринимать тончайшие нюансы запаха и удовольствие притупилось, он сделал глоток. Кофе был не высшего качества, но горячий и в меру крепкий.

– Он был здесь, – сказал Молоканов. – Заезжал под утро. Заправился, купил сигарет, выпил кофе…

– Якушев?

– Да, Якушев. Похоже, он все-таки решил принять ваше приглашение.

Тон у майора был многозначительный, обведенные черно-лиловыми полукружьями кровоподтеков глаза смотрели пристально, с профессиональной цепкостью. Павел Макарович с натугой поворочал в голове тяжелые, как поднятые со дна реки дубовые бревна, мысли, пытаясь сообразить, на что намекает этот человекообразный енот, и наконец сообразил.

– О приглашении пожить у меня на даче знал только я, – сказал он и сделал еще один глоток из стаканчика. – И если после убийства Арсеньева Якушев спокойно поехал ко мне на дачу, значит, меня он не опасается. Значит, мы заодно, так? К этому ты клонишь?

Молоканов с шумом отхлебнул из своего стакана и зашипел, обжегшись.

– Горячий, черт! Я бы, товарищ полковник, именно к этому и клонил, если бы не одно «но». Допустим, он ваш сообщник и полностью вам доверяет. Но на кой ляд тогда вам его выдавать?

– Чтобы заманить одного излишне сообразительного и информированного майора в укромное местечко, тихо пришить и утопить труп в речке, – сказал Басалыгин. – Как тебе такой вариант, Геннадий Михайлович? Не боишься?

– Опасаюсь, – признался Молоканов. – Но не очень. Все видели, что мы уехали вместе, а голова на плечах не у одного меня имеется, на Петровке стараются дураков не держать. Шлепнуть меня означает фактически подписать чистосердечное признание. Якушев, конечно, профессионал, спецназовец и так далее, но от группы захвата вам вдвоем не отбиться. Короче, заманивать меня куда-то и мочить – пустой номер, бессмыслица. Одно из двух: либо я в вас ошибся и буду вынужден нижайше просить прощения, либо вы решили слить сообщника, чтобы самому попытаться выйти сухим из воды. Второе маловероятно, поскольку тогда вы бы поехали за ним не вдвоем со мной, а прихватили бы автобус с ОМОНом. А еще лучше – два автобуса, бронетранспортер и парочку кинологов с собаками. И конечно, пяток снайперов, чтобы шлепнули парня издалека, не дав ему рот раскрыть.

– Ну, тогда валяй, проси прощения, – вяло предложил Басалыгин.

– С вашего позволения, я хотел бы сначала разобраться в этой истории, – отверг предложенный вариант действий майор. – Все это очень мило, но из песни слова не выкинешь: после убийства Якушев побывал здесь, на заправке, и направлялся он не в город, а в сторону вашей фазенды.

– Моя фазенда – не конечная точка этого шоссе, – ворчливо напомнил Басалыгин.

– Да, вполне возможно, он выбрал это направление для побега и сейчас находится уже далеко, – согласился Молоканов. – Но тогда его задержат где-нибудь на дороге, потому что еще не придумали машину, которая перемещалась бы быстрее, чем электроны по проводам. Он, по идее, должен это понимать. Может быть, он планирует уходить по реке? Позаимствует у кого-нибудь из ваших соседей по даче лодку и айда…

– Не знаю, – сказал полковник. Он залпом допил кофе, смял в кулаке стаканчик и выбросил его в мусорную урну. – Что толку гадать? Затем и едем, чтобы посмотреть своими глазами, пощупать руками и во всем разобраться. В конце концов, он действительно не дурак и должен понимать, что его уже ищут. Значит, его машина стоит брошенная где-то неподалеку, а в ней могут обнаружиться улики – например, следы крови… Поехали, а?

– Да, – кивнул Молоканов, – надо двигаться. Он поднес свой стакан ко рту, но передумал пить и отправил его в урну вместе с остатками кофе. – Какую все-таки дрянь стряпают эти автоматы! Едемте, Павел Макарович.

Они уселись в машину и покинули заправку. По просьбе полковника Молоканов выключил музыку, и теперь в салоне не было слышно ничего, кроме ровного гудения мощного двигателя да звуков, производимых катящимися по асфальту колесами – шороха, шлепков по подтаявшему на солнце гудрону и тугих, звонких ударов о мелкие неровности дороги, вызывающих приятные детские воспоминания. Очень похоже звучал резиновый мячик, скачущий по утрамбованной до каменной твердости земле двора, а еще – туго накачанная камера от шины трактора «Беларусь», которую они с пацанами использовали в качестве плавательного круга. Они всей компанией катили ее по улице, едва поспевая за громадным, выше самого высокого из них, черным резиновым бубликом, а потом подолгу бултыхались вокруг нее в теплой, как парное молоко, воде – ныряли, карабкались обратно, цепляясь за упругую, звонкую, мокрую резину, устраивали за нее целые морские сражения или просто плыли, держась за нее, по течению, радуясь жизни и болтая о ерунде, которая казалась им, десятилетним, ужасно важной…

– Вообще, Зулуса можно понять, – неожиданно объявил майор, глядя на дорогу сквозь прорези презентованной ему воинственными представителями сексуальных меньшинств черно-багровой полумаски.

– Правда? – с сомнением произнес Павел Макарович.

– Да нет, в самом деле! Вы посмотрите, что кругом делается! Это же полный беспредел. У кого денег больше, тот и прав. Творят, что хотят, и нет на них никакой управы. Помните, как герой одного сериала про ментов говорил: мы ловим, а они выпускают! Безнаказанность порождает новые преступления, и нет этому ни конца ни края. А тут еще смертную казнь отменили – вообще лафа! А их, сволочей, даже не расстреливать – вешать надо, принародно четвертовать, чтоб другим неповадно было. Прямо на Красной площади, на Лобном месте, как в старину… Так что, повторяю, Зулуса понять можно. Люди-то разные! Кто-то, как мы с вами, терпит – зубы сожмет, изнутри выгорает, но терпит на последних остатках нервов. А кто-то терпеть уже не может и либо становится законченным циником, которому на все наплевать, либо уходит в какой-нибудь монастырь, либо – как Зулус…

– Банально, Геннадий Михайлович, – преодолев апатию, ответил Басалыгин. – Банально, неконструктивно… И вообще, не ожидал услышать это именно от тебя. Арсеньев, помнится, любил на эту тему распространяться. И где он теперь?

– Да я, собственно, к этому и веду, – помолчав, сказал Молоканов. – Арсеньев, Щеглов… Наши ребята, коллеги, мировые, в общем-то, мужики. Не ангелы, конечно…

– Это факт, – довольно ядовито согласился полковник.

– Пусть бросит камень, кто без греха, – кротко предложил Молоканов. – Быть ментом – дело непростое, вы это лучше меня знаете. Невозможно это – годами разгребать дерьмо и остаться чистеньким. Все мы немножко лошади, как сказал поэт. Но я не об этом, я – о Зулусе. Повторяю, понять его я могу, и, в отличие от своих жертв, он всегда, с самого начала вызывал у меня что-то вроде сочувствия… Да чего там – вроде! Я ему иногда даже завидовал. Смотришь, бывало, на какое-нибудь отребье в дорогом костюмчике и думаешь: вот взять бы тебя, сукина кота, за галстук, припечатать щекой к столу да башку-то и оттяпать! И на кол насадить у входа в твой офис, чтоб всем все стало понятно – сразу и до конца. Чтоб твои коллеги и подчиненные смотрели на то, что от тебя осталось, и думали: да ну их, деньги эти, в болото, слишком дорого они достаются! Ясно, что это не метод, и мысли эти от усталости, от бессилия, но… Словом, вы меня понимаете, сами ведь наверняка не раз такое испытывали.

– Случалось, – не стал отрицать очевидное Басалыгин. – Это со всеми бывает, каждого иногда так и подмывает переступить черту. Помню, как-то раз покупал я в магазинчике на заправке какую-то мелочь – сигареты, что ли, или бутылку воды, не помню. А они, наверное, к приезду инкассаторов готовились или… Ну, не знаю. Короче, кассирша прямо у меня на глазах достает из-под прилавка вот такущий, – он показал руками, – кирпич пятитысячных бумажек. Расстояние – полметра, протяни руку, хватай и беги. И не поверишь: я, полковник милиции, еле-еле сдержался! Все знаю: и про видеонаблюдение, и про охрану, и про то, что из этих денег даже рубля истратить не успею, – а изнутри все равно будто кто-то под руку толкает…

– Я сейчас не об этом, – сдержав снисходительную улыбку, произнес Молоканов.

– Знаю, о чем ты, – не дал себя перебить полковник. – Дьявол не дремлет, верно? Кто-то сдается ему раньше, кто-то позже, кто-то вообще не сдается, и все вокруг считают его дураком, анахронизмом… Вот вы с Арсеньевым, например, сломались на том, о чем я только что говорил – на денежном кирпиче. А я все эти годы смотрю на вас и думаю точь-в-точь твоими же словами: вот взять бы вас, сволочей, за кадык, сложить в один мешок и утопить в канализации! И двумя лихоимцами на свете меньше, и честь мундира сохранена…

– Ах, вот в чем дело! – покосившись на него через плечо, хмыкнул Молоканов. – Вот, значит, почему вы на нас в службу внутренней безопасности не настучали: честь мундира берегли! Ну, слава богу, хоть какой-то толк от этой самой чести есть. А то я все удивлялся: и зачем она нужна? Это надо понимать так, что Арсеньева завалили ради нее?

– Понимай, как хочешь, – проворчал Басалыгин.

– Прошу прощения, увлекся, – с готовностью отработал назад майор. – Язык – страшная штука, ему только дай волю, он такого наговорит, что потом не расхлебаешь… Но позвольте мне все-таки закончить мысль. Так вот, я и говорю: до какой-то черты, до определенного предела Зулус даже вызывал у меня симпатию. Ну конечно, если не принимать во внимание эту его дурную привычку уносить с собой головы жертв. Но и тут его можно понять: так все-таки страшнее, а все это, на мой взгляд, было затеяно как раз затем, чтобы запугать потенциальных клиентов – глядите, мол, что с такими, как вы, иногда случается… Но он перешел черту, когда начал убивать моих коллег – если хотите, моих друзей. Кем бы ни был Арсеньев, что бы вы о нем ни думали, я им дорожил. Никому не позволено безнаказанно убивать офицеров милиции, и тем более никто не может убивать моих друзей и думать, что уйдет от расплаты.

– Ты это к чему? – спросил утомленный его неожиданной словоохотливостью Басалыгин.

– К тому, что раньше это было просто уголовное дело, а теперь – личное. Мое личное дело, и я не успокоюсь, пока не возьму эту сволочь с поличным. А когда возьму, вкачу пулю между глаз и скажу, что так и было. Сопротивление при аресте – чем не отмазка?

– Обычно, когда всерьез собираются сделать что-то подобное, начальство о своих планах в известность не ставят, – заметил Басалыгин.

– Все правильно, – кивнул Молоканов. – Я и сам до конца не знаю, собираюсь или не собираюсь. Найду эту мразь – видно будет. Да и информирую я в данный момент не столько свое непосредственное начальство, сколько его – Зулуса.

– То есть, по-твоему, Зулус – это все-таки я?

– Может, вы, а может, и не вы… В любом случае подозреваю, что он нас сейчас слышит.

– Не понял, – строго сказал полковник.

Вместо ответа Молоканов вдруг резко и сильно ударил кулаком по обшивке двери слева от себя. Пластик коротко хрустнул, предупреждая о том, что даже немецкое качество не гарантирует сохранности предметов при таком обращении; выкрашенная в черный цвет алюминиевая решетка, прикрывающая встроенный динамик, отскочила и упала Молоканову под ноги. Не глядя, на ощупь, майор пошарил в образовавшемся отверстии, что-то оторвал с коротким треском и, переложив в правую руку, протянул Павлу Макаровичу на раскрытой ладони.

Полковник удивленно уставился на отсвечивающий тусклым серебром плоский, похожий на небольшую пуговицу кругляш передающего микрофона. Он был совсем маленький, неприметный, с клейкой изнанкой – одна из тех новомодных штуковин, которые можно прилепить человеку прямо на одежду, дружески похлопав его по плечу.

Дав Басалыгину время вдоволь насладиться этим зрелищем, майор поднес микрофон к губам и сказал прямо в него:

– Слышишь меня, гнида? Это я, майор убойного отдела Молоканов. Я тебя найду, понял? Готовься!

Открыв окно, он стряхнул микрофон с ладони, и тот, серебристой блесткой мелькнув во встречном воздушном потоке, в мгновение ока скрылся из вида. Молоканов закрыл окно и брезгливо вытер ладонь о штанину, как после мерзкого насекомого.

– Я в лесу поймал жучка без корзинки и сачка, – вторя мыслям полковника, продекламировал он слова песенки, которую все они распевали на заре туманной юности на мотив незабвенной «Желтой субмарины». – А теперь моя рука вся в говне того жука… Я бы посоветовал вам поискать такие штуковины у себя, – добавил он другим, деловитым тоном. – Скорее всего, где-нибудь на одежде или в личных вещах, потому что забраться в ваш кабинет постороннему не так-то просто, а дома, наедине с собой, вы служебные дела вслух не обсуждаете – по крайней мере, я на это надеюсь. Такая прослушка позволила бы Зулусу быть полностью в курсе наших дел, даже не имея среди нас своего информатора. Я нашел у себя эту штуковину только вчера, потому-то так спокойно с вами и поехал.

– Да, это многое меняет, – задумчиво согласился Басалыгин. – Пожалуй, даже все.

– Об этом я вам и толкую. Похоже, мы в одной лодке, и мне лично сейчас как-то не до выяснения отношений. Что бы мы с вами друг о друге ни думали, взять Зулуса важнее, чем мне подкопаться под вас, а вам – под меня. Вы извините, что я так, прямо в лоб, но ситуация… Ситуация прямо как на фронте: или он нас, или мы его.

Басалыгин кивнул, сморщился и, не удержавшись, чихнул в сложенные лодочкой ладони.

– Видите, значит, правду говорю, – сказал Молоканов. – Будьте здоровы, товарищ полковник.

– Спасибо, – слабым насморочным голосом поблагодарил Павел Макарович. – Тише, тише, куда ты гонишь? Поворот пропустишь, вон же он!

– Прощения просим, – пробормотал Молоканов, резким толчком тормозной педали гася скорость и включая указатель левого поворота.

Он пропустил движущийся навстречу рейсовый автобус и прилипшую к его корме, рыскающую носом в попытках обогнать этого тихоходного коптящего монстра легковушку и, резко вывернув руль, съехал с шоссе на отмеченную утонувшим в кустах указателем лесную грунтовую дорогу.

Юрий Якушев сидел, привалившись спиной к теплому морщинистому стволу, в развилке могучего сука и героически боролся с одолевавшей его дремотой. Старый дуб, растущий в паре десятков метров от дороги, возносил свою раскидистую крону выше самых высоких лесных деревьев, и с того места, где Якушев свил себе гнездо, отлично просматривалась вся округа. Отсюда были как на ладони видны и дорога, ведущая к дачному поселку, и сам поселок, и кривая заросшая лесная колея, за поворотом которой Юрий оставил свою машину. Дачу Басалыгина он тоже видел и время от времени просто от нечего делать поглядывал на нее через винтовочный прицел. Там ничего не происходило, если не считать суетливой деятельности скворцов, которые вили гнезда под свесами шиферной крыши. Некоторое время Юрий развлекался, наблюдая за тем, как они мастерски, с филигранной точностью, прямо с лета ныряют в узкие отверстия, образуемые изгибами шиферных волн. Потом он услышал гудение и стрекот мотора, вернувшие его к насущным делам, и посмотрел на дорогу.

Дорога была пуста. Звук мотора между тем приближался. Осознав, что он доносится сверху, Юрий задрал голову и увидел параплан, который неторопливо плыл на распахнутых прямоугольных крыльях сине-желтого спортивного парашюта чуть ли не над самой его головой. Якушев слегка встревожился: атаки с воздуха он, признаться, не ожидал. Впрочем, крона старого дуба надежно прикрывала его не только снизу и с боков, но и сверху, а пилот пролетавшей над головой легкомоторной стрекозы при рассмотрении в прицел оказался девушкой, с виду совсем юной. Легкомысленно болтая ногами в пустоте, девушка смотрела в сторону реки, и Якушев, опустив винтовку, проводил это беззаботное существо чуточку завистливым взглядом.

Он положил винтовку на колени и поерзал, устраиваясь поудобнее на своем жестком насесте. Винтовка была легкая, очень удобная; вообще, подарок Магомеда Расулова Юрию нравился, просто возник он как-то не вовремя, и бывали моменты, когда начинало казаться, что в эту неприятную историю Юрий влип именно из-за винтовки. Бывают люди, и их, наверное, немало, нечувствительные к исходящему от оружия властному зову или способные без труда этот зов игнорировать. У таких людей оружие может храниться годами и десятилетиями – стоять в сейфе, лежать в ящике стола или даже висеть на стене, – и в связи с этим с ними не происходит ничего выдающегося, достойного упоминания. Но, становясь собственностью Юрия Якушева, оружие как будто превращалось в наделенный чудовищной силой колдовской амулет. Оно хотело стрелять, выполняя свое единственное предназначение; Юрий стрелять не хотел, и тогда оружие начинало шаманить, притягивая и закручивая в тугой узел неприятности, в конечном итоге вынуждавшие Юрия снова взять его в руки и снять с предохранителя.

Винтовка попыталась соскользнуть с колен и упасть. Юрий повесил ее на ближайший сук, и она, качнувшись несколько раз, как маятник, затихла. В отдалении все еще слышался стрекот уходящего за реку параплана, которым управляла молоденькая любительница острых ощущений. Внизу, на земле, она могла быть кем угодно – например, одной из тех молодых смешливых девчонок, с которыми Юрий случайно познакомился лет пять назад на подмосковном стрельбище во время прохождения курса переподготовки. Девчонки были как девчонки, и в то, что каждая имеет за плечами несколько командировок на Кавказ и даже ликвидаций, осуществленных на территории Москвы, верилось с трудом. Правда, стреляли девчонки отменно – хоть из «драгуновки», хоть из автомата, а одна из них даже имела персональный, эксклюзивный, как она выражалась, АК-74. Эксклюзивность его заключалась в том, что он был, что называется, «пролит» – то есть утяжелен свинцом, залитым во все, сколько их есть, нерабочие полости. Данная операция почти вдвое увеличила его вес, зато служила отличным компенсатором отдачи и способствовала лучшей кучности боя.

Годы спустя Юрий, не подумав о последствиях, рассказал об этом Баклану. Баклан о последствиях не думал никогда – то есть думал, конечно, но только после того, как они уже наступили. Любая идея, овладевавшая его умом, осуществлялась с достойными лучшего применения быстротой и решительностью, и мысль в два счета заделаться самым лучшим стрелком на Кавказе относилась к разряду именно таких идей.

Никто и глазом моргнуть не успел, а Баклан уже приволок откуда-то нерабочий аккумулятор от грузовика, извлек из него свинцовые пластины, развел в развалинах костерок, разобрал автомат и, вооружившись жестяной банкой из-под тушенки, приступил к делу. В результате его «калаш» стал весить восемь с половиной кило вместо четырех; кучность действительно заметно улучшилась, но таскать его на себе по крутым козьим тропкам оказалось невмоготу даже упрямому и двужильному Баклану. В первом же бою он совершил «чейндж», презентовав свой «эксклюзивный» автомат убитому боевику, а взамен взяв себе его ствол – с виду точно такой же, но без свинцового апгрейда.

Разумеется, все открылось – не в два счета, но гораздо скорее, чем рассчитывал лопоухий чудак. Выполняя рутинную проверку с целью установления каналов поставок стрелкового оружия боевикам Доку Умарова, какой-то хмырь из военной прокуратуры обнаружил, что снятый с тела убитого террориста автомат Калашникова, заводской номер такой-то, числится за сержантом ВДВ Луговым, подпольная кличка – Баклан. Скандал получился знатный, Баклана чуть было не посадили, но стараниями отцов-командиров дело удалось замять. Баклан отделался воспитательной беседой в исполнении майора Быкова, после которой целую неделю перемещался с преувеличенной осторожностью, как-то странно двигал шеей и поминутно хватался за бока…

Юрий поймал себя на том, что катает в пальцах сигарету, намереваясь закурить, и спрятал ее обратно в пачку. Похоже, он задремал с открытыми глазами и грезил наяву, рискуя составить Баклану компанию там, куда уходят оказавшиеся недостаточно бдительными, расторопными и везучими бойцы спецподразделений. Он не имел принципиальных возражений против такой встречи, но время для нее еще не настало.

Он сидел неподвижно, словно еще один бугристый нарост на морщинистой коре лесного исполина, и минут через пять на соседнюю ветку приземлился, чтобы перевести дух, измученный хлопотами по устройству гнезда скворец. Вид у него действительно был усталый, заезженный, он часто дышал открытым клювом, и Юрий почему-то решил, что это самец и не просто самец, а уже нашедший пару и проделавший все приятные процедуры, способствующие продолжению рода. Теперь ему, как водится, предстояла продолжительная и тяжкая расплата за минутное удовольствие, зато он, в отличие от оседлавшего соседний сук Юрия, мог с чувством выполненного долга заявить, что прожил жизнь не зря. А что останется от старшины запаса Якушева, если сегодня или завтра какой-нибудь Зулус отпилит ему голову своим мачете, – картонная коробочка с медалями?

По дороге, громыхая подвеской и волоча за собой длинный хвост пыли, проехала машина. Юрий напрягся, но это была белая «шестерка» с прицепом. В прицепе аккуратной горкой лежало нечто заботливо укрытое полиэтиленовой пленкой; сбоку виднелись грабли, и Юрий скорее вообразил, чем почувствовал наяву, полузабытый аромат коровьего навоза.

Спугнутый его движением скворец сорвался с ветки и умчался прочь, часто-часто молотя крыльями. Время шло, солнце поднималось все выше и пригревало все сильнее. В гнезде на верхушке водонапорной башни выбивал частую дробь, хлопая длинным клювом, одинокий аист, и, поискав взглядом второго, Юрий обнаружил парящий кругами над заливным лугом черно-белый крест. «У лягушек воздушная тревога», – подумал он.

Вокруг по-прежнему ничего не происходило, но Юрий не волновался. Ему доводилось сидеть в засаде и по несколько суток кряду, и он умел терпеть и ждать. К тому же он был уверен, что в данном случае ожидание не будет долгим. Басалыгин не случайно послал его к себе на дачу, и улики, которыми она была буквально нашпигована, как пещера Али-Бабы сокровищами, тоже очутились там не в результате погодных аномалий или солнечных бурь. Сюда наверняка уже кто-то ехал, и Юрий твердо вознамерился посмотреть кто. Отсюда до окраины дачного поселка было около километра, и Якушев очень надеялся, что грузовики со спецназом, если прибудут именно они, проедут мимо его наблюдательного пункта и высадят свой живой груз ближе к цели. Тогда можно будет спуститься с дерева и уйти, не дожидаясь, пока собака, взяв у крыльца свежий след, приведет сюда погоню. Добраться на машине до шоссе, там пересесть на попутку, и ищи ветра в поле…

Бороться со сном становилось все труднее, и в полудреме в голову закралась заманчивая мыслишка: а что, если все это ему просто почудилось? Нет никакого маньяка, а если есть, то где-то далеко, и Юрий Якушев не имеет к нему никакого отношения. Как было бы славно, избавившись от наваждения, встрепенуться, осознать, что валяешь дурака, сидя на дереве, как сыч, спуститься на землю и, смущенно озираясь, не видел ли кто, как взрослый дядя разыгрывает из себя мартышку, сесть в машину и поехать домой…

Его опять вернул к действительности шум приближающейся машины. В просвете между ветвями мелькнула слегка запыленная, лаково поблескивающая черная крыша. Машина выехала на открытое место, и Юрий увидел, что это «фольксваген-туарег» с тонированными стеклами. На крыше, будто затем, чтобы развеять последние сомнения, виднелся синий проблесковый маячок с магнитным держателем, провод от которого скрывался в узкой щели приоткрытого окна.

Проехав мимо места, где сидел заинтригованный появлением на сцене именно этого персонажа Юрий, «туарег» скатился по склону, повернул направо и ненадолго задержался у закрытых ворот в проволочной ограде. Из него вышел Молоканов, повозился с замком, распахнул ворота и вернулся за руль. Машина тронулась и через несколько секунд снова остановилась перед дачей полковника. Через прицел Юрий видел, как из нее вышли Молоканов и Басалыгин, перебросились парой слов и вошли в калитку. Потом стало видно, как они поднимаются на крыльцо. Поправив в ухе таблетку микрофона и проверив, не выпал ли из гнезда лежащего в нагрудном кармане приемного устройства соединительный шнур, Юрий плотнее приник глазом к одетому в мягкую резину окуляру прицела.

– Интересное кино, – пробормотал он, провожая перекрестием скрывающегося в доме майора.

Это была неправда: в данный момент он испытывал вовсе не любопытство, а удивление и растущую тревогу.

– Нет его здесь, – стоя посреди кухни с пистолетом в опущенной руке, сказал полковник Басалыгин. – И, похоже, не было.

Наверху раздавались шаги, скрипели половицы. Послышался характерный глухой шум, производимый передвигаемым диваном: Молоканов шарил по углам, как будто и впрямь рассчитывал найти Якушева, стоящего, затаив дыхание, за занавеской или забившегося в шкаф.

Негромко стукнула, ударившись о стенку, открытая дверь. Павел Макарович по звуку понял, что майор полез на чердак, и мимолетно удивился тому, как бережно и цепко память хранит всякие ненужные, не имеющие практического применения, давно, казалось бы, забытые вещи – звуки, запахи, форму, цвет, расположение предметов… Он не был здесь почти полных два года, но по-прежнему мог с закрытыми глазами найти любую вещь и, не глядя, по доносящимся из глубины дома слабым звукам сказать, где находится и что делает Молоканов – на какую половицу наступил, какую дверь открыл, у какого окна остановился и что оттуда видно.

Майор щелкнул выключателем, похрустел на чердаке керамзитовыми гранулами и вернулся на лестничную площадку.

– Идите сюда, Павел Макарович, – позвал он оттуда, – здесь кое-что любопытное!

Пожав плечами: ну что любопытного может быть на чердаке заброшенной дачи? – полковник спрятал пистолет в наплечную кобуру и поднялся по лестнице. Молоканов со свойственным ему кислым видом стоял около ведущей на чердак узкой дверцы. Треугольное пространство между стеной мансарды и скатом крыши было освещено свисающей со стропила на пыльном шнуре голой электрической лампочкой. Под лампочкой еще лениво клубилась поднятая майором пыль. Снаружи шумно скребли коготками по шиферу, хлопали крыльями и скрипуче переругивались не поделившие чего-то скворцы; потревоженные движением воздуха клочья пыльной паутины тихонько покачивались, словно баюкая застрявшие в них мумифицированные трупики мух и ночных мотыльков.

– Извините за любопытство, – сказал Молоканов, – это ваше?

Посмотрев туда, куда указывала его протянутая рука, Басалыгин увидел засунутый за стропило сверток из перехваченного в трех местах обрезками бельевой веревки линялого, ветхого с виду брезента. Сверток был длинный и тощий, но не такой тощий, как если бы в нем лежали удочки, мысль о которых первым делом приходила в голову при виде этого предмета.

– Не припоминаю, – ответил полковник на вопрос Молоканова. – Если бы это был не мой дом, я бы сказал, что вижу эту хреновину впервые. А так – черт ее знает, я тут сто лет не был.

– Два года, – уточнил Молоканов. – Даже чуточку меньше. Сейчас май, а шашлыки мы тут ели, если память мне не изменяет, в конце июня. Или даже в начале июля, точнее действительно не упомнишь.

Павел Макарович на мгновение до звона в ушах стиснул зубы. Молоканову не стоило ворошить прошлое. Тот приезд на дачу, о котором он только что упомянул, был последней после смерти жены попыткой хотя бы сделать вид, что жизнь продолжается и что в ней есть какой-то смысл и даже место для простых человеческих радостей.

– А славные были времена! – будто задавшись целью окончательно вывести любимого начальника из душевного равновесия, продолжал Молоканов. – Мы сюда частенько приезжали, помните? Елена Петровна, бывало, блинчиков напечет – пальчики оближешь!

Басалыгин несколько раз сжал и разжал кулаки, внезапно сделавшиеся тяжелыми, как парочка привязанных к рукам булыжников.

– Значит, свертка этого вы не помните, – угадав настроение начальства, резко вернулся к прежней теме Молоканов. – Еще бы вам помнить! Знаете, что в нем?

– А ты в него уже и заглянуть успел? – после небольшой паузы, потребовавшейся, чтобы подавить вспыхнувшее раздражение, спросил Басалыгин.

– Просто пощупал.

Пригнувшись, на ходу вынимая что-то из заднего кармана брюк, Молоканов нырнул в дверцу. Послышался негромкий металлический щелчок, и из пухлого майорского кулака выскочило тускло-серое лезвие ножа. Перерезанная веревка беззвучно упала на керамзит; Молоканов повозился, разворачивая брезент с одного конца, и отступил, открыв взору Павла Макаровича торчащий из свертка тонкий вороненый ствол с крупной мушкой и длинным набалдашником глушителя.

– СВД, – объявил Молоканов таким тоном, словно сомневался в способности полковника без подсказки идентифицировать это широко распространенное и пользующееся заслуженной славой оружие. – Сейчас некоторые так называемые охотники обзаводятся вместо гладкоствольных ружей винтовками с оптикой, в том числе и «драгуновками». Что за времена настали!.. Но вы ведь не охотник, насколько я помню. И винтовка, полагаю, не ваша. Думаю, экспертиза подтвердит, что это оружие Зулуса. Да, с вашей стороны было довольно опрометчиво давать Якушеву ключи от дачи. Вы ему помочь хотели, а он вам – такой подарочек…

– Я не вижу, где на ней написано, что ее подбросил Якушев, – проворчал полковник.

– Туда, в угол, посмотрите, – предложил Молоканов, указав рукой в дальний конец чердака. – Вон, где целлофан. Видите? Вам этот предмет не кажется знакомым?

Взглянув в том направлении, Павел Макарович увидел лежащий поверх развороченной кучки керамзитовых гранул пыльный пластиковый футляр, действительно выглядевший очень знакомо.

– Деятельный мерзавец, – сказал Молоканов, мимо посторонившегося полковника выбираясь с чердака. – Бежал, спасая шкуру, торопился изо всех сил, но улики вам все-таки подбросил. Знал, что я не прочь вас подставить, и постарался мне в этом помочь.

– А ты что же, передумал меня подставлять? – саркастически поинтересовался Басалыгин.

– Это всегда успеется, – отплатил ему той же монетой майор. – Обойдусь без помощи этого подонка. Я ведь сказал: поймать его мне в сто раз важнее, чем уладить наши с вами разногласия. Пойдемте, Павел Макарович, надо посмотреть, не подбросил ли он чего-нибудь еще и в гараж.

Спускаясь по лестнице, Басалыгин чихнул и потер ладонью ноющий лоб. Лоб был горячий. «Точно, простудился», – подумал полковник и досадливо поморщился: это было очень некстати. Мысли путались, подозрения в адрес Якушева, Молоканова и даже в свой собственный поминутно менялись местами, то выпячиваясь, вылезая на первый план, то снова отступая в тень.

– Значит, все-таки Спец, – пробормотал он, тяжело шагая со ступеньки на ступеньку, и вдруг остановился, осененный мыслью, которая, при всей ее очевидности, до сих пор как-то не приходила ему в голову. – Погоди-ка, Геннадий Михайлович! Что значит – Спец? Когда Зулус начинал орудовать на нашей территории, Якушев торчал на Кавказе и честно тянул армейскую лямку. Что ты хочешь сказать: что он каждый раз брал отпуск и приезжал оттуда в Москву, когда хотел кого-то прикончить?

– Ну, наконец-то, – сказал стоявший двумя ступеньками выше Молоканов. – А я думал, мне самому придется это сказать. Конечно, Якушев тут ни при чем. Он – просто козел отпущения, очень удобный кандидат на роль подозреваемого. Как же, спецназовец, снайпер с расшатанной на войне психикой!.. Даже головы резать он мог научиться там, на Кавказе, – перенял эту дурную привычку у арабских наемников, заразился ею, как сифилисом. Если собрать достаточное количество улик против него, никто не станет разбираться, мог этот застреленный при задержании отморозок совершить преступления, в которых его обвиняют, или не мог. Улики есть, сопротивление при аресте есть – значит, виновен! Действительно, такой возможностью грех не воспользоваться!

Павел Макарович посмотрел на него и отвернулся: вид у Молоканова сейчас был даже более неприятный, чем обычно.

– И кто же, по-твоему, воспользовался этой возможностью?

– Ответить на этот вопрос несложно, если вспомнить, кто стал первыми жертвами Зулуса, – заявил майор. – Ничто ведь не возникает просто так, из ниоткуда. Чтобы латентный маньяк проснулся, превратился из потенциального в, так сказать, кинетического, нужен толчок, психологическое потрясение, стресс. Война, контузия, смерть жены от рук пьяных подонков, которые убили ее и ограбили даже не ради добычи, а просто так, от нечего делать, – это ли не стресс? И разве можно было позволить им отделаться легким испугом? Не-е-ет, это было бы не только несправедливо, но еще и не по-мужски! Правда ведь, товарищ полковник?

– Ты что несешь, майор? – надменно осведомился Басалыгин, потихоньку запуская руку под полу куртки.

– А что? – делано изумился Молоканов. – Логику и дедукцию никто не отменял. А что у вас на момент тех убийств было алиби, так кто его, это алиби, проверял? Начальник убойного отдела МУРа, полковник милиции – не тот человек, что отважится на тройное убийство, в котором первым заподозрят его! Это слишком очевидно, чтобы быть правдой, да и алиби у него, свидетели – в больнице он в это время лежал, контузию свою долечивал… Как будто госпиталь МВД – это тюрьма, откуда не убежишь!

Ладонь полковника коснулась рукоятки пистолета, большой палец привычно откинул кожаный язычок, удерживающий оружие в кобуре, и сдвинул флажок предохранителя.

– Знал бы, что ты в таком состоянии, ни за что не сел бы к тебе в машину, – сказал Павел Макарович.

– О своем состоянии заботься, – грубо огрызнулся майор. – Провалы в памяти, да? Очень удобно! Ты Акутагаву читал? Был такой японский писатель, Акутагава Рюноскэ. Писал повести, рассказы, а еще – афоризмы. Так вот, один из них гласит: идиот убежден, что все, кроме него, идиоты. За точность цитаты не поручусь, но смысл такой. Это сказано про тебя, Басалыгин! Думал, полковничьи погоны тебя от всего на свете защитят? Хрен тебе на кокарду, начальник! Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал…

Басалыгин резко повернулся к нему лицом, одновременно выхватив из кобуры пистолет. Неожиданно для себя увидев чуть ли не у самых глаз черный пластиковый пенал электрошокера с блестящими металлическими усиками контактов, он попытался отпрянуть, но было поздно: Молоканов быстро выбросил руку вперед, контакты впились полковнику в шею, как жало хищного насекомого, послышался короткий треск разряда, и он, потеряв сознание, а заодно и пистолет, с шумом скатился по крутым ступенькам лестницы и распростерся на застеленном потертым линолеумом полу кухни.

– Давно об этом мечтал, – сообщил Молоканов неподвижному телу, глядя на него сверху вниз и неторопливо убирая электрошокер в висящий на поясе чехол. – Вот и все. Был Зулус, да весь вышел.

Он спустился по лестнице, присел на корточки над лежащим на спине Басалыгиным и привычным движением защелкнул на его запястьях вороненые браслеты наручников. После этого майор закурил и жадно, торопливо выкурил сигарету до самого фильтра, разглядывая поверженного полковника с таким выражением, словно видел его первый раз в жизни и хотел получше рассмотреть, чтобы впоследствии ни с кем не перепутать.

Выбросив окурок в печку, он подобрал с пола и, поставив на предохранитель, рассеянно засунул в карман пистолет Басалыгина. В окно сплошным потоком вливался солнечный свет, на крыше соседней дачи, вертя головами и что-то оживленно обсуждая, сидела парочка сорок в элегантных черно-белых одеяниях. Затем одна из них сорвалась с места, ныряющим движением спланировала вниз на распростертых крыльях и, приземлившись на грядку, принялась что-то оттуда выклевывать. Вторая осталась на страже, бдительно озираясь по сторонам в поисках возможной угрозы. Молоканов усмехнулся: сороки всегда напоминали ему этаких воришек во фраках, орудующих исключительно на великосветских вечеринках. Они и вели себя как матерые уголовники: пока одна воровала, вторая стояла на стреме.

Досматривать это кино до конца, увы, было некогда. Подойдя к запертой на засов двери в дальнем углу кухни, Молоканов открыл ее, на ощупь отыскал на стене выключатель и включил в гараже свет.

– Нуте-с, посмотрим, что мы тут имеем, – сказал он тоном хирурга, готовящегося приступить к сложной операции, и мягко спрыгнул на покрытый слоем пыльных опилок и мелкого мусора земляной пол.

Когда после продолжительного молчания, нарушаемого только звуками шагов да непонятными шорохами и стуками, в наушнике снова послышался голос Молоканова, Юрий перевел дыхание. Поначалу, услышав шум и грохот катящегося вниз по ступенькам тяжелого, крупного тела, он решил, что Басалыгин как-то изловчился прикончить своего чересчур сообразительного подчиненного. Разумеется, это означало для него конец – конец карьеры, конец растянувшегося на долгие годы маскарада, но не конец жизни и даже не конец деятельности мстительного маньяка по прозвищу Зулус. Полковнику столичной милиции с его связями и возможностями ничего не стоило заранее обзавестись фальшивыми документами на чужое имя и спокойно, без спешки, со знанием дела организовать для себя вторую биографию, создать себе запасную жизнь. Сейчас полковник Басалыгин растает, как пар, оставив после себя только вопросы, на которые никто никогда не найдет ответов. Улики вместе с трупом Молоканова можно вывезти и уничтожить, и не позднее завтрашнего утра где-то возникнет новый, никому не знакомый человек. Снимет номер в гостинице или частную квартиру, поставит на стоянку под окнами подержанный, неброский, но пребывающий в отличном техническом состоянии автомобиль и отправится на поиски работы – желательно тихой, бумажной, позволяющей многое узнавать о людях, не вступая с ними в непосредственный контакт. И пройдут месяцы, а может быть, и годы, прежде чем где-то снова обнаружат обезглавленный труп, и обыватели опять начнут шептаться, с оглядкой называя уже, казалось бы, прочно забытое имя Зулус.

Но после паузы припрятанные по всему дому микрофоны снова донесли до Юрия голос майора Молоканова, и это означало, что теперь с Зулусом покончено. Каким бы неприятным типом ни казался майор и какие бы грязные дела за ним ни числились, Басалыгин говорил правду, называя его профессионалом – настоящим опером, как он выразился. Взятки, вымогательство, крышевание криминала – все это умеет и всем этим в той или иной степени занимается едва ли не каждый российский мент. Но не каждому по плечу вычислить маньяка, не каждый отважится остаться с ним наедине, и далеко не у каждого хватит духа вот так, прямо в глаза, сказать своему непосредственному начальнику: попался, маньячина! Молоканов оказался на это способен, и за это ему многое можно простить.

В свете того, что Юрий обнаружил на даче, логика майора выглядела безупречной, а доказательства вины Басалыгина – неопровержимыми. Юрий знал, что Павел Макарович пару лет назад овдовел, но то, при каких обстоятельствах умерла жена полковника, стало для него открытием. Да и о том, что приключилось с ее убийцами, Басалыгин ему не рассказывал – надо полагать, из скромности.

В наушнике послышался скользящий лязг отодвигаемого засова, скрипнули дверные петли, что-то щелкнуло – кажется, выключатель. Судя по этим звукам, Молоканов решил осмотреть гараж. При этом он тихонько насвистывал что-то бодрое, жизнерадостное, и Юрию подумалось, что он все-таки чертовски неприятный тип. Басалыгин, перебивший кучу народа и пытавшийся свалить свою вину на человека, который спас ему жизнь, как ни странно, вызывал у Юрия больше симпатии, чем майор, в одиночку изловивший маньяка и фактически снявший с Якушева все обвинения.

Вспомнив об обвинениях, Юрий озабоченно почесал затылок. Больше всего на свете ему сейчас хотелось просто поехать домой, принять душ и хорошенько выспаться, чтобы, встав с постели, начать жить с чистого листа, как будто всей этой поганой истории с отрезанными головами и вовсе не было.

Но вот беда: не считая его самого, о том, что он невиновен, пока что знали только два человека, и оба они в данный момент находились на даче Басалыгина. Изобличенный маньяк в полковничьих погонах почему-то молчал как рыба, не торопясь парировать обидный выпад Молоканова, обозвавшего его идиотом, а сам майор вел себя как-то странно, в силу неизвестных Юрию Якушеву причин не торопясь ставить мир в известность о своем триумфе. Тем более он не торопился объявлять миру о невиновности подозреваемого Якушева, а значит, упомянутый гражданин все еще числился в розыске и мог быть задержан, а то и убит первым же повстречавшимся на пути домой нарядом милиции. Не то чтобы Юрий сильно этого боялся, но это ему вовсе не улыбалось.

Он забросил винтовку за спину и стал спускаться с дерева. В свете услышанного посредством размещенных на полковничьей даче скрытых микрофонов изображать белку было глупо с самого начала. Но береженого Бог бережет: Юрий по-прежнему считал, что лучше часок посидеть на дереве и выставить себя перестраховщиком, так и не дождавшись группы захвата, от которой прятался, чем, положившись на авось, угодить в крепкие, надежные, но, увы, неласковые руки столичного ОМОНа.

Спрыгнув с двухметровой высоты, он отряхнул ладони, почистил одежду и только тогда обнаружил, что, оказывается, забыл на дереве тряпку, в которую была завернута винтовка. Людей на дачах было немного, но они присутствовали, и зрелище, которое являл собой человек в городской одежде с оснащенной телескопическим прицелом и глушителем автоматической винтовкой за плечом, вряд ли могло оставить их равнодушными.

Лезть обратно на дерево ради заскорузлой тряпки не хотелось, нужда в винтовке отпала, так толком и не появившись. Якушев зевнул, почесал в затылке и побрел к своей машине, до которой, по счастью, было рукой подать.

Роса на траве уже высохла, становилось по-настоящему тепло, но сухой, настоянной на сосновой живице духоты, которая частенько царит в лесу в разгар летней жары, не было и в помине. Дышалось легко и свободно; молодые, еще клейкие листья берез поблескивали, как лакированные; под ногами пружинил изумрудный мох, усеянный россыпями невзрачных лесных цветов. Над головой в кронах деревьев перекликались птицы; одна вдруг вспорхнула у Юрия чуть ли не из-под ног и, шумно хлопая крыльями, скрылась в лесу. Она летела низко, строго по прямой и притом с такой скоростью, словно ею выстрелили из катапульты и при помощи крыльев она не разгонялась, а, наоборот, пыталась затормозить.

В наушнике, принимавшем прямую трансляцию из дома Басалыгина, все оставалось по-прежнему: Молоканов насвистывал, иногда даже напевал, что-то передвигал со скрежетом и стуком и даже не думал вызывать подкрепление. «Улики ищет, – подумал Юрий. – Ну, этого добра там сколько угодно! Интересно все-таки, что он сделал с Мамонтом? Стрельбы не было, так неужели зарезал? Да нет, бредятина полная. Скорее уж, гражданин полковник хранит гордое молчание. Обиделся, наверное, не ожидал от несчастного майоришки-лихоимца такого вопиющего нарушения субординации…»

В просвете между деревьями блеснул слегка запыленный борт. Машина, будто маскировочной сетью накрытая подвижной кружевной тенью нависающих над дорогой ветвей, дожидалась Юрия там, где он ее оставил. Сверху опять послышалось жужжание и стрекот механической стрекозы, и, задрав голову, Якушев успел увидеть скрывающиеся за макушками деревьев сине-желтые крылья параплана. Он отпер машину, бросил винтовку на заднее сиденье и, поколебавшись секунду, сел за руль. Спешить не хотелось, но и откладывать непростой разговор с Молокановым вряд ли имело смысл.

«Раньше сядешь – раньше выйдешь», – подумал Юрий и решительно повернул ключ в замке зажигания. Посторонний предмет в ухе раздражал, и, поскольку нужда в нем уже отпала, Якушев вынул наушник и оставил его болтаться на гибком, закрученном мелкой спиралью шнуре. Дав задний ход, он аккуратно вывел машину из ее временного убежища на дорогу и развернул носом в сторону дачного поселка.

Полковник Басалыгин очнулся и с легким недоумением обнаружил, что он мокрый. Вода капала с волос и бровей, текла по щекам и неторопливыми, щекочущими кожу капельками ползла по ребрам под промокшей насквозь рубашкой.

Немного придя в себя и оглядевшись, Павел Макарович установил, что сидит в луже на земляном полу в гараже собственной дачи со скованными руками и связанными лохматой пеньковой веревкой ногами, а над ним, держа на весу пустое оцинкованное ведро, стоит Молоканов, из-за синяков под обоими глазами похожий на чокнутого енота.

– С добрым утром, соня, – приветствовал он полковника и с грохотом отшвырнул ведро. – Твое пробуждение приятным не назовешь, но извини, я просто не мог уйти не попрощавшись.

Память вернулась – резко, скачком, и не по частям, а вся целиком. Полковник вспомнил спрятанные на чердаке винтовки, разговор на лестнице, попытку атаковать Молоканова, которая не удалась, наверное, просто потому, что он не до конца понимал, зачем атакует и стоит ли вообще это делать, а потом – серебристо поблескивающие у самого лица контакты стандартного милицейского электрошокера, которым можно остановить бешеного быка.

Как ни странно, от дурного самочувствия, донимавшего его с момента пробуждения, не осталось и следа. Боль и тяжесть в голове прошли, мозг работал четко, логические цепочки выстраивались будто сами собой, по щучьему велению, причины и следствия больше не играли в чехарду, а чинно стояли по своим местам, ожидая очереди подвергнуться детальному рассмотрению.

На самом деле ничего странного в таком волшебном исцелении не было. Как всегда в минуты опасности, подстегнутый мощным адреналиновым выбросом организм игнорировал все лишнее, второстепенное, целиком сосредоточив свои силы на главной задаче, состоявшей в спасении жизни. Увы, в данном случае спасительный адреналиновый взрыв сильно запоздал. Выхода, судя по всему, не существовало, и оставалось только с прискорбием констатировать, что на этот раз Молоканов оказался на высоте.

– Все-таки я тебя сделал, – с удовольствием произнес майор, подтверждая то, что уже не нуждалось в подтверждениях. – Давно мечтал тебя пристрелить, как собаку, да все случая удобного не было. Зато теперь!.. Теперь, приятель, ты не просто сдохнешь. Ты сдохнешь с клеймом маньяка, головореза, и на твою могилу еще сто лет прохожие плевать будут.

Басалыгин завозился, пытаясь принять более удобную позу или хотя бы сесть так, чтобы какая-то железка, вонзавшаяся в спину в районе правой лопатки, не так сильно резала кожу. По ходу дела выяснилось, что упомянутая железка суть не что иное, как проволочная ручка старого зарядного ящика, который Павлу Макаровичу презентовал в обмен на литр водки знакомый армейский прапорщик. Это было давно, во время строительства дачи, в ходе которого в ящик сваливался мелкий деревянный мусор для растопки печи.

– Экое ты все-таки мелкое дерьмо, – сказал Павел Макарович торжествующему майору. – Мелкое, подленькое, гнусное… На все готов, лишь бы со мной поквитаться. А что настоящий маньяк до сих пор на свободе, так на это тебе наплевать. И зря! Зря, Молоканов! Ну, допустим, тебе поверят, что ты меня шлепнул в перестрелке. Примут во внимание спрятанные на чердаке стволы, сочтут улики достаточными… А потом Зулус опять кого-нибудь пришьет, и что тогда? Тогда окажется, что ты как-то чересчур торопливо расстрелял своего начальника. Кто-нибудь этим непременно заинтересуется, начнет копать… А у тебя, помимо богатой трудовой биографии, всего-то и есть, что два паленых ствола. Не боишься, что биография перевесит? Тем более что на стволах этих ни одного моего отпечатка.

– Нет, ты все-таки тупой, – с тихим восторгом произнес майор. – Ума не приложу, кто тебе, такому тупому, полковничьи звезды дал, должность доверил… И он еще меня дерьмом обзывает! Да ты на себя посмотри! Зулус, говоришь, на свободе? Это верно, Пал Макарыч, с этим не поспоришь. Только с чего ты взял, что он станет еще кого-то без моего ведома убивать? Хочешь на него взглянуть? На, любуйся! Вот он я – Зулус!

– А я, дурак, не верил, – упавшим голосом произнес полковник.

– То-то, что дурак! Ведь все же прямо у тебя под носом лежало! Или ты думал, раз Молоканов на лапу берет и с авторитетами знается, у него сердца нет?

– А Арсеньева ты от широты души прикончил? – спросил Басалыгин. – От щедрого сердца?

– Пришлось, – притворно вздохнул Молоканов. – Не все же такие бараны, как ты, вот он и начал догадываться, поглядывать искоса… В общем, сам виноват. Да и чего его особенно жалеть? Кто, как ты думаешь, следаку Терентьеву голову оттяпал? Не мертвому, заметь, – живому! Я? Ничего подобного! Он, Арсеньев!

– А вы со Щегловым стояли и смотрели, – подсказал полковник. – Потом решили, что Щеглов ненадежен, и поручили Гунявому его убрать. А потом настала очередь самого Гунявого…

– Люблю русских людей, – сказал Молоканов. – Особенно за то, насколько они крепки задним умом. Одно удовольствие с тобой разговаривать, честное слово! Все хватаешь прямо на лету, а мне от этого никакого вреда, потому что – поздно. Поздно пить боржоми, полковник! Два ствола, говоришь? А про мачете свое знаменитое забыл? Чем, ты думаешь, Зулус своим жертвам головы рубил? Где они, по-твоему, эти головы?

– Ах ты мразь!

– А ты как думал? Слепки ключей я еще тогда, два года назад, сделал, пока ты пьяный наверху храпел. Не надо было соваться в мои дела, полковник. Тогда, глядишь, и пронесло бы. Я ведь тебя предупреждал, помнишь? Говорил ведь: не надо, товарищ полковник, зачем это вам? Раскрываемость растет, процент нераскрытых падает, количество жалоб на неправомерные действия уменьшается… Показатели в порядке, так чего тебе, гнида, еще надо? Денег? Я бы поделился, это же нормальная мировая практика! Так нет же, тебе не денег – тебе крови моей хотелось! Вот и захлебнулся, упырь крючконосый, радуйся теперь. Свезут тебя ногами вперед на кладбище, похоронят в полиэтиленовом мешке и даже таблички с номером не поставят – не заслужил. А мы без тебя еще повоюем! Погоди, пусть только пыль чуток уляжется, пусть эти суки немного успокоятся, решат опять, что нет над ними ни Бога, ни черта, ни закона, ни даже Зулуса, – о, вот тогда-то я за них возьмусь по-настоящему!

– Странное у тебя представление о конституционном порядке, – заметил Басалыгин. – Сначала за деньги помогаешь подонкам наподобие Журбина уйти от ответственности, а потом сам же их и убиваешь, пока они не рассказали, кто их от верного срока отмазал.

– От верного срока! – передразнил Молоканов. – Что такое этот твой верный срок? Сколько дали бы Журбину – три, пять? Два условно с лишением прав на год? Думай и говори что хочешь, а я знаю одно: больше этот козел никого не убьет. Как и Парамонов, и многие-многие другие. А ну, вставай!

Он шагнул вперед, ухватил Басалыгина за шиворот, рванув с неожиданной силой, поставил на ноги и развернул лицом к ящику. От толчка полковник не устоял на связанных ногах и упал на колени, ткнувшись лицом в лежащий внутри ящика, слегка присыпанный стружкой зеленый резиновый плащ, густо перемазанный чем-то бурым.

– Помнишь, Арсеньев говорил, что у Зулуса, мол, должна быть спецодежда? – сказал Молоканов. – Это вот она и есть, и кровь на ней его, Арсеньева… Но сейчас я не об этом. Туда гляди!

Схватив за волосы, он поднял голову полковника и повернул в нужном направлении. Павел Макарович увидел, что ящик отодвинут от стены почти на два метра, а там, где он обычно стоял, выкопана средних размеров яма, обрамленная неровным желто-рыжим валом сухого песка и суглинка. В этом бруствере косо торчала лопата, рядом с ней лежала круглая пластиковая крышка, какими закрывают баки для воды и пищевых продуктов. Сам бак виднелся в неглубокой, от силы по колено, яме. Он был почти до половины заполнен какими-то упакованными в черный полиэтилен округлыми предметами, и Басалыгин догадался, что это, прежде чем почувствовал и осознал пробивающийся сквозь плотную пленку трупный запах.

– Вот они, все тут, – сообщил Молоканов, не давая ему отвернуться. – Верхний – Арсеньев. Хочешь посмотреть, попрощаться? Тебя найдут на краю ямы, с табельным пистолетом в одной руке и с лопатой в другой. Красиво придумано, правда? Я вот думаю: может, руку себе для пущей достоверности прострелить? Или ногу? А? Ты как считаешь?

– Башку себе прострели, идиот, – сквозь зубы посоветовал Басалыгин.

Поражение было полным, выжить он не рассчитывал, да, пожалуй, и не хотел. В материализме, которым ему чуть ли не с детского сада забивали голову, ему по-настоящему не нравилось только одно: до обидного короткий срок, отмеренный человеку на жизнь. Мизерность этого срока, до которого и после которого нет и не может быть ничего, кроме пустоты абсолютного небытия, делала бессмысленным любое человеческое начинание. Но теперь ему даже хотелось, чтобы все было именно так – ничего до, ничего после, и наплевать, что было между двумя этими великими «ничто», как оно протекало и чем кончилось. Иначе, чувствовал он, в загробной жизни, если таковая и впрямь существует, ему будет дьявольски неуютно…

– Нет, – с шутовской серьезностью возразил майор, – башку нельзя, она потом не заживет. А как же лавры победителя Зулуса? Как же новые звездочки и твоя должность? Как же конституционный порядок, который я должен восстанавливать и поддерживать всеми имеющимися в моем распоряжении средствами?

– Какой там еще, в ж…, порядок, – сказал Басалыгин, глядя в яму, которая, как магнитом, против воли притягивала взгляд. – Тебе же просто нравится убивать!

– Конечно, нравится, – не стал отрицать Молоканов. – А как же иначе? Работа должна доставлять удовольствие, тебя разве этому в школе не учили? Это же азбука! Работу надо любить, и тогда она будет приносить обществу пользу, а тебе – удовлетворение, как моральное, так и материальное. Это что касается денег, которые я беру у этих уродов. Любой труд должен оплачиваться, а кто мне его оплатит – ты? Да и накладные расходы у нас, маньяков, поверь, немаленькие… Ладно! Как ты любишь выражаться, хватит болтать. Делу время, потехе час. Насчет отпечатков – это ты прав. И лучше сделать все сейчас, пока ты жив, а то как бы нам потом не помешали. Знаешь, перестрелка, соседи набегут, менты понаедут, то да се… Не скучай, я скоро.

Молоканов вышел, насвистывая, и сквозь оставшуюся открытой дверь стало слышно, как он топает вверх по лестнице. Стукнула дверь чердака, захрустели, подаваясь под тяжестью крепко сбитого майорского тела, гранулы керамзитового утеплителя. Павел Макарович оттолкнулся от ящика скованными спереди руками, перевернулся и сел, снова привалившись лопатками к чуточку шершавому, покрытому темно-зеленой защитной краской дереву. Обдумывать ситуацию было поздно, пришло время действовать. Правда, Басалыгин подозревал, что это время не только пришло, но уже и миновало и что любые его действия теперь будут похожи на предсмертные подергивания лапок прихлопнутого пружинной мышеловкой мышонка. Однако сидеть без движения и покорно ждать уготованной Молокановым участи тоже не хотелось, и полковник, подтянув колени к подбородку, нащупал пальцами скованных рук узел на веревке, что стягивала его лодыжки.

«Молоканов – Зулус, – думал он, теребя и дергая тугой узел. – С ума сойти!»

Поверить в это оказалось трудно даже после сделанного майором признания. Павел Макарович не испытывал к Молоканову ни любви, ни уважения и не сомневался, что, помимо тех грехов, что ему известны, за майором числится еще много всякой всячины. Он подозревал, что Молоканов мог быть причастным к убийствам следователя Терентьева, информатора Ермолаева по кличке Гунявый и старшего лейтенанта Щеглова. Двое из этих троих были обезглавлены, и полковник допускал, что Молоканов таким образом хотел отвести от себя подозрения, обставиться под маньяка, которого все они так долго и безуспешно искали. Но мысль о том, что майор может на поверку оказаться этим самым маньяком, Басалыгину в голову просто не приходила – это было чересчур дико.

Где-то послышался шум двигателя приближающегося автомобиля. Одновременно, заглушая его, с чердака донесся полный досады и изумления вопль Молоканова:

– Ах ты сука!

Что-то с громким стуком, как в бубен, ударило в обшитую звонкой сосновой вагонкой стену и, громыхая, покатилось по лестнице. Павел Макарович услышал наверху быстрые шаги, лязг колец, на которых висела занавеска, еще один негромкий матерный возглас. Двигаясь почти бегом, внезапно очень куда-то заспешивший Молоканов вернулся на чердак, повозился там и снова подошел к окну. Обострившимся, как у угодившего в ловушку зверя, слухом полковник уловил шорох падающей на пол плотной ткани; неприятно скрипнуло разбухшее дерево, послышался стук форточки, открытой так энергично, что задребезжало стекло. Затем Басалыгин услышал звук, который было невозможно с чем-либо перепутать, – скользящий металлический лязг передернутого затвора. После этого на некоторое время стало тихо. Потом послышался короткий будничный хлопок выстрела, зазвенела, ударившись о дощатый пол, стреляная гильза. Мотор приближавшейся машины вдруг взвыл на высокой ноте, захлебнулся и замолчал. После непродолжительной паузы полковник снова услышал шаги спускающегося по лестнице Молоканова.

Предмет, выброшенный майором с чердака, видимо, подвернулся ему под ноги. Отброшенный энергичным пинком, он снова загромыхал по оставшимся ступенькам и приземлился на полу кухни с характерным шлепком, говорившим о том, что это нечто плоское. На ум Павлу Макаровичу пришел футляр от принадлежавшей Якушеву винтовки. Там, наверху, явно что-то происходило; Молоканов, похоже, окончательно свихнулся и начал палить во все, что движется. Его было просто необходимо остановить любой ценой, пока он не перебил половину ни в чем не повинных дачников, а для этого, в свою очередь, было необходимо выжить.

Выполнимость этой задачи представлялась, мягко говоря, сомнительной. Полковник Басалыгин имел богатый опыт по части общения с сошедшими с нарезки вооруженными отморозками, захватившими заложников, и знал: если стрельба началась, остановить ее уговорами непросто, а сплошь и рядом практически невозможно. К тому же Молоканов захватил его не затем, чтобы получить выкуп или выторговать себе свободу; он хочет убить и обязательно убьет, если ему не помешать. А помешать ему здесь и сейчас не мог никто, кроме самого Павла Макаровича.

Узел наконец уступил его усилиям, и веревка мертвой змеей беззвучно упала на земляной пол. Басалыгин вскочил, стараясь не обращать внимания на то, что затекшие ноги не желают слушаться, торопливо дохромал до березового чурбака, в котором торчало мачете, и, схватившись обеими руками за рукоятку, с коротким лязгом высвободил клинок из цепких деревянных объятий. Руки были скованы, и орудовать мачете он мог исключительно как двуручным мечом. Впрочем, в любом случае схватка не обещала затянуться надолго: он мог рассчитывать на один-единственный удар, сила и точность которого решат его дальнейшую судьбу.

Шаги Молоканова раздавались уже в кухне. Павел Макарович услышал, как майор снова пнул лежащий на полу предмет и тот со стуком ударился о печку. Пригибаясь, он метнулся к двери и прижался к стене, занеся над плечом мачете. Позиция была неудобная, бить приходилось снизу вверх, но выбора не было, и он решил, что для начала рубанет Молоканова по ноге, а если майор опять, пренебрегая шаткой лесенкой, просто спрыгнет на пол гаража, то и по шее.

Именно так Молоканов и поступил – быстрым шагом подошел к двери и спрыгнул вниз. Все складывалось так, что лучше не придумаешь; Басалыгин шагнул вперед, не сводя глаз с узкой полоски незагорелой кожи между прической майора и воротником его куртки, и с размаха опустил мачете.

Тут его поджидал сюрприз. Тускло-серый клинок еще только начал описывать в воздухе стремительную смертоносную дугу, когда Молоканов вдруг резко обернулся, отпрянул и блокировал удар казенником СВД, которую принес с чердака. Сталь лязгнула о сталь и соскользнула вбок, по инерции увлекая за собой вложившего в этот удар все силы полковника. Молоканов коротко и очень сильно ударил его ногой в пах, а когда Басалыгина согнуло пополам от нестерпимой боли, наотмашь врезал по уху прикладом. Мачете сорвавшейся с крючка рыбиной скользнуло по земляному полу; Молоканов еще раз для острастки ударил скорчившегося у его ног полковника прикладом, пнул ногой в живот и отступил на шаг, переводя дух.

– Но, не балуй! – как лошади, сказал он Басалыгину, отсоединяя от «драгуновки» магазин. Затвор лязгнул, выбросив уже досланный в ствол патрон; Молоканов ловко поймал его на лету и сунул в карман. – Оп-ля! Отпечатки, говоришь? Давай сделаем отпечатки.

Он наклонился, просунул винтовку меж сведенных вместе ладоней полковника и, прижимая их к железу и дереву своими руками, оставил на оружии столько отпечатков Басалыгина, сколько считал нужным.

– Вообще, это лишнее, – сказал он, отставляя винтовку к стене. – Нормальные убийцы работают в перчатках, это азбука. Но ты же у нас маньяк! Ты настолько сумасшедший, что хранишь улики против себя в собственном доме. Что отпечатки, когда здесь полно отрезанных человеческих голов! Ну что, Пал Макарыч, давай прощаться, что ли. Тянуть бессмысленно, скоро явятся наши коллеги из местного райотдела. Знаешь, в кого я – то есть не я, конечно, а ты – только что стрелял? Не поверишь, твой Спец оказался действительно очень шустрым пареньком. Он таки успел здесь побывать и выкрал единственную стоящую улику против себя – винтовку. И решил, видимо, все-таки разобраться, кто его так подставил. Да-а, товарищ полковник, в вашем возрасте и при вашей должности надо бы получше разбираться в людях! Единственный человек, который мог и, главное, хотел тебе помочь, а ты его – в подозреваемые… Ничего, скоро встретитесь на небесах, и ты за все перед ним извинишься.

– Он убит?.. – подняв окровавленное лицо, недоверчиво переспросил Басалыгин.

– Я, конечно, в спецназе не служил, но СВД – доброе оружие, – сообщил Молоканов. – Щелк – и нет его. Это ты его застрелил. Потом напал на меня, а потом… в общем, суп с котом. Как тебе сюжетец?

– Дерьмо, – с отвращением выплюнул Басалыгин.

– О вкусах не спорят, – кротко произнес Молоканов и вынул из наплечной кобуры пистолет.

В наушнике, что болтался у Юрия на груди, снова забубнили голоса. Якушев потянулся за ним, но неудачно – миниатюрный пластмассовый зажим, удерживающий провод, соскользнул с клапана рубашки, и крошечный микрофон, свалившись вниз, закачался на витом шнуре. Бросив быстрый взгляд вперед, чтобы ненароком не съехать с дороги, Юрий наклонился, ловя пальцами ускользающую пластмассовую таблетку. В это самое мгновение что-то коротко, хлестко звякнуло, в лицо и на голову брызнула мелкая стеклянная крошка, и Юрий ощутил сильный болезненный удар по черепу над левым виском. Ощущение было такое, словно его огрели раскаленным стальным прутом; спасительный рефлекс сработал раньше, чем мозг осознал происходящее, и Якушев боком упал на соседнее сиденье.

Его левая рука при этом оставалась на руле; машина резко вильнула вправо и наткнулась на поросший сорной травой вал земли, сдвинутый бульдозером во время давней попытки привести дорогу в более или менее приличное состояние. От толчка нога Якушева сильнее надавила на газ, двигатель взвыл, заставляя машину с достойным лучшего применения упорством штурмовать непреодолимую для нее преграду, и заглох.

Лежа на боку в дьявольски неудобной позе, Юрий посмотрел на ветровое стекло. Он увидел то, что ожидал увидеть, а именно пулевое отверстие, расположенное точно напротив его головы – вернее, того места, где она находилась бы, не взбреди в нее оказавшаяся спасительной идея послушать, о чем говорят бравый майор и маньяк в полковничьих погонах.

Вывернув голову так, что едва не повредил шею, Юрий увидел простреленный подголовник. Выстрела он не слышал, да и в любом случае для пистолета дистанция была чересчур велика. Значит, стреляли из припрятанной на чердаке «драгуновки», и Якушева окатило запоздалым холодком: он понял, что выжил исключительно благодаря слепому везению. Кто-то другой сказал бы, что тут налицо божественное вмешательство, но Юрий обычно избегал подобных заявлений, даже мысленных: ему почему-то казалось, что человеку с его биографией, безработному профессиональному солдату, такие разговоры не к лицу. Хочешь молиться – ступай в церковь или к домашнему киоту, не хочешь – не болтай ерунды и не поминай всуе того, о ком не вспоминаешь, пока у тебя все хорошо.

Но, кто бы ни отвел от него верную смерть, на вторичное вмешательство этой гипотетической высшей силы рассчитывать не приходилось. СВД – серьезное оружие, особенно в умелых руках, и Юрий в данный момент чувствовал себя тараканом, забившимся под черенок вилки посреди стола, над которым зависла рука с занесенной для удара свернутой газетой.

Хуже всего было то, что он опять перестал понимать происходящее и разбирался в нем, пожалуй, не лучше, чем упомянутый таракан в причинах свалившегося на него несчастья. Если маньяк – Басалыгин и Молоканов его повязал, кто же тогда стрелял? Либо тот, либо другой, третьего не дано. Но полковник, по идее, должен сидеть в наручниках, а Молоканов несколько минут назад сам сказал, что считает Юрия ни в чем не повинной жертвой обстоятельств и хитроумных интриг Басалыгина-Зулуса. Или это у него шутки такие?

Раскачивающийся на витом шнуре наушник снова едва слышно заквакал. Юрий поймал его и сунул в ухо. Рука коснулась чего-то мокрого, липкого, и, посмотрев на ладонь, он обнаружил, что та в крови.

– Ну что, Пал Макарыч, давай прощаться, что ли, – раздался у него в ухе голос Молоканова. – Тянуть бессмысленно, скоро явятся наши коллеги из местного райотдела. Знаешь, в кого я – то есть не я, конечно, а ты – только что стрелял?

– Че-го?! – ахнул Якушев. – Ах ты гнида свинорылая!

Он потянул на себя дверную ручку. Замок мягко клацнул, дверца чуть приоткрылась. Съехав с дороги, машина остановилась левым боком к видневшейся в паре сотен метров даче Басалыгина, и, выбираясь из нее через правую дверь, Юрий почти ничем не рисковал. Он на животе переполз через пассажирское сиденье, прошелся руками по колкой от прошлогодних стеблей земле и, наконец, упал на четвереньки в бурьян. Левое запястье обожгло поцелуем крапивы, под правым коленом очень некстати оказалось что-то по ощущению напоминавшее осколок бутылочного стекла. В наушнике продолжали говорить, и чем дальше Юрий слушал, тем большим идиотом себя чувствовал.

Подобравшись к задней дверце, он открыл ее и дотянулся до лежащей на сиденье винтовки. По нему больше не стреляли: очевидно, Молоканов так привык поражать свои мишени первой же пулей, что даже не усомнился в смерти того, кого называл Спецом. Кроме того, он был занят, рассыпая перлы своего красноречия перед Басалыгиным, который, отдать ему должное, неплохо держался. Впрочем, Юрий не испытывал по поводу геройского поведения господина полковника ни малейшего восторга: Молоканов говорил чистую правду, Мамонту следовало бы лучше разбираться в людях – ну, хотя бы в своих подчиненных, – и чаще напрягать мозги, чем мускулатуру и голосовые связки. Думал бы головой – глядишь, и не пришлось бы сейчас разыгрывать героя…

– Эй, парень, ты чего? – заставив вздрогнуть, послышался у него за спиной дребезжащий старческий тенорок. – Чего, говорю, ползаешь? Тебе помочь?

Оглянувшись, Юрий увидел пожилого гражданина в застиранной белой панамке, линялой брезентовой штормовке и архаичных, растянутых на коленях тренировочных шароварах, заправленных в выглядывающие из поношенных кедов шерстяные носки. В левой руке у старца была полупустая клетчатая сумка, а на правом плече, как аркебуза, покоились связанные вместе грабли и мотыга.

– Что ж ты делаешь-то, сопляк неразумный? – продолжал бойкий дед. – На ногах не стоишь, а за руль лезешь! Гляди, вся физиономия в кровище!

– Шел бы ты отсюда, отец, – сказал ему Юрий.

– Чего?! – возмутился дед. – Ты мне еще указывать…

– Пригнись, старый хрен! – вполголоса рявкнул Якушев. – Стреляют здесь, понял?

Старец открыл рот для очередного вопроса и захлопнул его с отчетливым костяным стуком, увидев появившуюся в руках у собеседника тускло-черную, мудреной заграничной конструкции винтовку с глушителем и мощным телескопическим прицелом.

– Исчезни, дед, – поверх багажника разглядывая дачу в прицел, сказал Юрий. – Подстрелят еще, отвечай за тебя потом. Телефон есть? Ментам позвони, пусть едут.

Он услышал глухой металлический лязг и шорох травы, а когда оглянулся, старика и след простыл. О его недавнем присутствии напоминали только лежащие в траве инструменты и клетчатая сумка. Дед исчез без следа, будто испарился; для ветерана Второй мировой он был слишком молод, для афганца, пожалуй, староват, но так исчезать его обучили явно не в собесе. Впрочем, в мирный, казалось бы, период между концом Второй мировой и началом первой чеченской русские солдаты успели поучаствовать во множестве неизвестных широкой общественности войн и вооруженных конфликтов, и сварливый дед вполне мог оказаться ветераном одного, а возможно, и нескольких негласных вмешательств в чужую внутреннюю и внешнюю политику.

Дача Басалыгина молчала. Она казалась бы вымершей, если бы не торчащий у ворот джип Молоканова и не голоса в наушнике. То, что они говорили, не внушало оптимизма в отношении дальнейшей судьбы давшего себя обмануть полковника, но шанс еще оставался, и Юрий покинул укрытие.

Он одним стремительным броском пересек открытое пространство, перемахнул через забор и приземлился в рыхлую землю грядки, из которой уже буйно и дружно выпирали ярко-зеленые перья лука. Прыгая через какие-то наполненные зловонной жижей корыта и накрытые полиэтиленом пирамидальные кучки навоза, Якушев перебежал участок, проскочил узкую улочку, рванул на себя оказавшуюся незапертой калитку и с разбега въехал обеими ногами в клумбу с тюльпанами. Из открытого настежь окна на него свирепо заорала какая-то тетка, но, увидев кровь на его лице и винтовку в руках, с коротким оглушительным визгом скрылась в глубине дома. Якушев обогнул строение, миновал дощатый нужник, из которого его окликнул удивленный мужской голос, продрался через густой малинник на границе двух участков, с грохотом сшиб подвернувшееся под ноги ведро и вышел на финишную прямую.

– Прослушка? – звучал, казалось, прямо внутри головы насмешливый голос Молоканова. – Ну, вы как дети, ей-богу! Сначала Арсеньев, теперь ты… Что вам ни скажи, всему верите. Сам я ее поставил, понимаешь? Сам! Это и не микрофон вовсе, а так, муляж, дурилка картонная, пуговица и кусочек фольги. Арсеньеву я сказал, что это твоя работа, тебе – что Спеца… А вы и купились. Ах, мы в одной лодке, ах, мы под прицелом! В одной лодке… Да я с вами, баранами, на одном поле по нужде не сяду!

Прижавшись плечом к нагретым солнцем шершавым доскам забора, Юрий перевел дыхание и плавно, стараясь не шуметь, оттянул затвор винтовки.

– Не ты ли мне десять минут назад цитировал этого, как его… Акутагаву? – спросил Басалыгин. – Все-то у тебя дураки, один ты на белом свете умный уродился. Не страшно – с таким интеллектом и без охраны?

– Молоток, полковник, тяни время! – одними губами прошептал Юрий и осторожно толкнул калитку.

«Знать бы еще, на что рассчитывает Мамонт, – подумал он, стремительно и бесшумно поднимаясь на крыльцо. – Если Молоканов уверен, что я труп, у Басалыгина тоже не должно быть причин в этом сомневаться. Но все равно он прав: время надо тянуть до последнего. Как сказал один умный человек, из каждого мгновения вырастает павлиний хвост возможностей. В конце-то концов, на дворе день, кругом люди, а поперек дороги стоит машина с простреленным ветровым стеклом и, как предполагается, свежим трупом внутри. Ситуация для убийцы не самая выгодная, хотя, надо признать, продумал он все неплохо. Да и что тут продумывать? Свалить мою смерть на Мамонта – это же само напрашивается! Трупом больше, трупом меньше – кто станет в этом разбираться?»

Входная дверь была не заперта. Дверь, что вела из кухни в гараж, тоже оказалась распахнутой. Внутри горел свет, и Юрий увидел в дверном проеме, как картину в раме, Молоканова с пистолетом в поднятой на уровень глаз руке. Майор стоял к нему в профиль и был виден примерно до середины бедер. Басалыгин в поле зрения не попадал, зато Юрий отчетливо видел, как большой палец Молоканова взвел курок пистолета.

Он вскинул винтовку к плечу и выстрелил – как обычно в такие моменты, по наитию, не целясь. И, опять же как обычно, пуля нашла цель так же точно, как если бы Юрий просто ткнул в нее пальцем. Послышался лязгающий щелчок, пистолет, беспорядочно кувыркаясь, отлетел к дальней стене, а Молоканов присел, шипя от боли и прижимая к груди ушибленную, а может быть, и вывихнутую кисть.

– Привет, майор, – сказал Юрий, направляясь через кухню к гаражу. – Пару голов на холодец не продашь?

– Ты не знаешь, во что суешься, идиот, – прошипел Молоканов.

– Да ну?! – весело изумился Якушев. – Боюсь, это ты не знал, во что суешься, когда залез в мой дом и застрелил своего кореша из моей винтовки.

– Я?! – очень натурально возмутился майор.

– Пристрели его, Спец, – бессильно опускаясь на ящик с растопкой, попросил Басалыгин. – Это не человек, а упырь какой-то. Стреляй, не давай заговорить себе зубы.

– Конечно-конечно, – криво усмехнулся Молоканов. – Давай стреляй! А потом либо сядешь на пожизненное за его дела, – он кивнул в сторону полковника, – либо ляжешь в эту яму. Знаешь, что в ней?

– Знаю, – сказал Юрий. – Второй ствол на землю, живо!

Молоканов помедлил, а потом, неловко действуя левой рукой, вынул из-за пояса и бросил на землю пистолет Басалыгина.

– Сними с него наручники, – приказал Юрий.

– Даже не подумаю, – объявил майор. – Ты совершаешь большую…

Винтовка в руках Якушева негромко хлопнула, у самых ног Молоканова взметнулся фонтанчик земли.

– Это маньяк! – воскликнул он.

– Я тоже маньяк, – заверил его Якушев. – Только мои жертвы, когда доходит до дела, умирают не так легко и быстро, как те, чьи головы лежат в этой яме. Ты сделаешь то, о чем тебя просят, или прострелить тебе колено?

– Прострели ему голову, – посоветовал Басалыгин. – Такие подонки не должны жить.

– Мотать пожизненный срок в тюрьме для смертников – это не жизнь, полковник, – возразил Юрий. – И вообще, это ты, мент, поставлен закон охранять, а не я. Чему ты меня учишь?

– Может отвертеться, – тоном, каким говорят «Смотри, я тебя предупреждал!», произнес Басалыгин. – Улики можно трактовать по-разному, и получатся наши показания против его. Я бы на твоем месте выстрелил.

– Снимай наручники, майор, – упорно игнорируя добрый совет, повторил Якушев. – И не рассчитывай выйти сухим из воды. Не выйдет, приятель!

Он сунул под мышку винтовку и достал из нагрудного кармана плоскую серебристую коробочку устройства, шнур от которого тянулся к спрятанному в его ушной раковине микрофону. Поиграв кнопками, Юрий отмотал назад цифровую запись и включил воспроизведение. Он делал это наугад, но фрагмент попался удачный.

– …Мы без тебя еще повоюем! Погоди, пусть только пыль чуток уляжется, пусть эти суки немного успокоятся, решат опять, что нет над ними ни Бога, ни черта, ни закона, ни даже Зулуса, – о, вот тогда-то я за них возьмусь по-настоящему! – послышался из динамика голос Молоканова.

Майор вдруг одним броском очутился возле Басалыгина, рывком сдернул его с ящика, на котором тот сидел, и развернул лицом к Юрию, прикрывшись крупным телом полковника как щитом. В руке его откуда ни возьмись появился старенький самовзводный наган. Молоканов спустил курок, и Якушев, выронив винтовку, свалился на пол гаража. Падая, он задел сколоченную полковником в незапамятные времена лесенку, и та с печальным треском развалилась на куски.

Басалыгин ударил майора локтем, целясь в солнечное сплетение. Удар пришелся в ребра; Молоканов отшвырнул полковника от себя и выстрелил еще раз. Обшарпанный, сизый от долгого употребления наган оглушительно хлопнул, окутавшись дымом, как кремневое ружье, и Павел Макарович, споткнувшись о ящик, рухнул в набитую жуткими трофеями Зулуса яму.

Молоканов снова повернулся к Якушеву. Спец уже снова был на ногах – скрюченный, с прижатой к простреленному боку окровавленной ладонью, с наполовину залитой струящейся из раны на голове кровью лицом. На глазах у майора он отнял ладонь от бока, выпрямился и как ни в чем не бывало шагнул вперед, глядя противнику прямо в глаза.

Он напоминал зомби из фильма ужасов, и Молоканов испытал короткий прилив малодушного страха перед этим окровавленным чудищем, которое не брали пули. Майор быстро взял себя в руки: это был всего-навсего человек, хотя и обученный игнорировать боль и биться до последнего, выполняя боевую задачу.

– До чего живучая тварь, – сказал Молоканов и снова спустил курок.

Старый наган дал осечку. Майор еще дважды щелкнул курком; Якушев был уже близко, и тогда он, отбросив бесполезный револьвер, выхватил из кармана нож. Лезвие со щелчком выскочило из рукоятки и стремительно рассекло воздух в горизонтальной плоскости. В конечной точке описанного остро отточенной сталью широкого полукружья рука Молоканова неожиданно напоролась на руку Спеца, нож вырвался из нее и с коротким стуком вонзился в бревенчатую стену дома. В следующее мгновение, получив сокрушительный удар в лицо, майор отлетел к противоположной стене, приложился к ней лопатками и затылком и сполз на земляной пол.

Юрий снова двинулся на него. Ему удалось усилием воли блокировать боль в простреленном боку, и теперь там было такое ощущение, словно вместо большого куска живой плоти ему вживили идентичный по размеру обрезок толстой дубовой доски. Он не болел, но ощутимо стеснял движения, и его хотелось выдрать и выкинуть, а еще лучше – огреть им Молоканова по башке, да так, чтобы мозг выскочил наружу через уши.

Молоканов встал, пьяно шатаясь, и Юрий с мимолетной досадой увидел у него в руке подобранное с пола мачете. Длинный широкий клинок с шелестящим звуком рассек воздух, заставив Якушева отскочить. Споткнувшись, Юрий не удержал равновесие и упал на одно колено, опершись рукой о землю. Ладонь нащупала обрезок доски; не имея ни выбора, ни времени на раздумья, Якушев подхватил это смехотворное оружие и парировал им новый рубящий удар. Лезвие глубоко вонзилось в дерево, и Юрию почти удалось вывернуть мачете из руки Молоканова, но тот успел его высвободить и очередным мощным взмахом выбил у Юрия доску.

Якушев откатился в сторону, спасаясь от мелькнувшего в опасной близости смертоносного железа, вскочил и вооружился первым, что подвернулось под руку. Это оказались грабли. Молоканов засмеялся и ударил еще раз. На деревянном черенке, которым Юрий парировал этот выпад, осталась глубокая зарубка; черенок выдержал, но было ясно, что это ненадолго. В сознании промелькнула несвоевременная и неуместно юмористическая мысль: в гараже полно оружия, а обороняться от маньяка приходится граблями – обхохочешься!

Молоканов снова замахнулся мачете, и Юрий, которому все это уже начало надоедать, коротко и сильно ткнул его в солнечное сплетение черенком граблей, как штыком. Майор охнул и, хватая воздух широко разинутым ртом, поклонился ему в пояс.

– Вот в этом и заключается преимущество колющего оружия перед рубящим. Это я тебе как бывший фехтовальщик говорю, – доверительно сообщил Юрий и завершил классический прием штыкового боя, с разворота ударив Молоканова граблями – не по физиономии, как хотелось бы, а по сжимающей мачете руке.

Железные зубья с лязгом вцепились в клинок, Юрий резко, с вывертом, рванул грабли на себя, и мачете безобидно звякнуло, ударившись о кирпичную стену гаража. Молоканов заревел быком и, пригнув голову, вот именно как бык, ринулся в рукопашную. Якушев ударил его ногой, добавил коленом в зубы, а затем, уже без видимой необходимости, а просто ради собственного удовольствия и для придания происходящему логически завершенного вида, пошире перехватив грабли обеими руками, со смачным треском сломал черенок о спину майора.

Молоканов медленно, будто нехотя, опустился на колени и завалился на бок. Он сейчас же попытался подняться на четвереньки, пьяно мотая головой и нечленораздельно мыча. Юрий аккуратно и точно рубанул его ребром ладони по шее за правым ухом, и майор наконец-то затих, уткнувшись лицом в земляной пол.

– С-скотина, – с чувством выдохнул Юрий и, опустившись рядом с поверженным противником на колени, принялся обшаривать его карманы.

Отыскав ключ от наручников, он тяжело поднялся и, зажимая ладонью кровоточащую дырку в боку, побрел в угол, где лежал Басалыгин.

Полковник был жив. Пуля попала в плечо; крови было много, но жизни Мамонта явно ничто не угрожало. Юрий снял с него браслеты, вернулся к Молоканову и сковал ему руки за спиной. Ключи от гаража и дачи все еще лежали у него в кармане, и он, сам не зная, зачем это делает, отпер и распахнул настежь железные ворота. В гараж хлынул солнечный свет, в мгновение ока сделав ненужным и почти незаметным тусклое сияние электрической лампочки.

Присев у ворот прямо на землю, они закурили, щурясь на солнце.

– В доме есть аптечка, – сказал через некоторое время Басалыгин.

– Знаю, – ответил Юрий. – Там все давно просрочено. А перекись я израсходовал.

– На что? – удивился полковник.

Якушев рассказал.

– Ишь ты, криминалист, – хмыкнул Павел Макарович.

– Твоя школа, – сказал Юрий. – Ты же сам мне лекцию на эту тему прочел, я после нее еще неделю засыпать боялся…

– Пригодилось, значит, – хмыкнул Басалыгин. – Да, дела… Вообще-то, я хотел сказать спасибо.

– Не за что, – вяло отмахнулся Якушев. – Ю уэлкам. Обращайся, если что.

– И впрямь не за что, – слегка его удивив, сказал полковник. – Лучше бы… А, чего там. Что сделано, то сделано.

– И не может быть переделано, – подтвердил Юрий.

– Покурить дайте, суки, – послышался из гаража слабый голос Молоканова.

– Маньяк проснулся, – констатировал Юрий и, придерживаясь за косяк, с трудом принял вертикальное положение.

Он добрел до лежащего носом в землю майора, перевернул его, как бревно, усадил, прислонив лопатками к стене, и сунул в зубы дымящуюся сигарету.

– Подыми напоследок, – сказал он. – И начинай отвыкать. На острове Огненном курево в паек не входит. Налогоплательщики и жратву-то вашу оплачивают через силу. И то лишь потому, что их никто не спрашивает, хотят они вас кормить или не хотят. Хорошо ты устроился, Молоканов! Всю жизнь тебя налогоплательщики кормят – сперва в ментовке, теперь в тюряге…

– Да пошел ты, – глядя в сторону, огрызнулся майор. – Можно подумать, ты у нас творец и созидатель.

– Тоже верно, – вздохнул Якушев и вернулся к воротам.

– Зря ты все-таки его не пристрелил, – заметил Басалыгин, наблюдая за обсевшими провода скворцами. – В самый раз было бы.

– Слишком легко, – помолчав, возразил Якушев. – Слишком просто. Я имею в виду, для него. Да и на кой ляд мне еще один грех на душу брать? Пусть с ним теперь судьи разбираются, им за это деньги платят.

– Зря, – упрямо повторил Басалыгин.

– Не зря, – так же упрямо ответил Юрий. – Решать, кого казнить, а кого миловать, не моя забота. И не твоя. И, уж конечно, не его. Он этого не понял, и где он теперь? Я лично на его место не хочу. И потом, не расстраивайся, полковник. То, что его ждет, хуже смерти. Не зря же они оттуда президенту слезные письма строчат: смилуйся, благодетель, прикажи своим вертухаям меня расстрелять!

– Заткнись, сука, – снова подал голос Молоканов. – Запомни, это еще не конец. Что со мной будет, не тебе решать. И не районному суду.

Якушев снова поднялся и побрел в дом за аптечкой, кладя конец беспредметной дискуссии. В безоблачном небе, тарахтя слабосильным движком, плыл на распахнутых сине-желтых крыльях параплан, а чуть выше и в стороне кружил, озирая окрестности, озабоченный своими птичьими делами аист.

Молоканов оказался прав: это был еще не конец. Через три дня после событий на даче полковника Басалыгина по трапу приземлившегося в Домодедово самолета сошла, крепко держа за руку двенадцатилетнюю девочку и надменно глядя поверх голов, эффектная тридцатилетняя блондинка. Платиновый цвет волос и белый приталенный костюм выгодно оттеняли ровный средиземноморский загар, прозрачные, как льдинки, серо-голубые глаза смотрели на мир с холодным пренебрежительным вызовом. Эта дама хорошо знала себе цену – вернее, думала, что знает, поскольку ее высокое мнение о собственной персоне было сильно преувеличено.

Блондинку звали Ольгой Владимировной, и она приходилась супругой покойному столичному ресторатору Журбину. Упомянутый господин уже вторую неделю не отвечал на ее телефонные звонки, из чего мадам Журбина сделала единственный логический вывод, на который были способны ее куриные мозги: этот плешивый козел загулял, причем так плотно, что ему даже некогда снять трубку и что-нибудь соврать.

Ее подозрения усилились, превратившись в уверенность, когда в зале прибытия она не обнаружила явившегося с повинной мужа. Дата и время возвращения были известны за месяц; муженек, должно быть, и впрямь окончательно сошел с катушек, если отважился проигнорировать ее приезд. Что ж, где-то в глубине души Ольга Владимировна была этому даже рада: она давно пришла к выводу, что Журбин для нее мелковат, и развод с разделом имущества представлялся ей наиболее приемлемым выходом из сложившейся тупиковой ситуации.

Она взяла такси и направилась к своим родителям, игнорируя болтовню дочери, интересовавшейся, где папа. В зависимости от настроения дочь воспринималась Ольгой Владимировной либо как любимая заводная кукла, либо как громоздкий багаж, а случалось, что и как громоотвод. Сейчас мадам Журбиной было не до игры в куклы; стадия громоотвода еще не наступила, и она поспешила сдать надоевший чемодан в камеру хранения – то есть передала дочь с рук на руки сюсюкающим и шумно восторгающимся ее загаром и здоровым внешним видом бабушке и дедушке.

После этого Ольга Владимировна отправилась домой, осмотрела пустую, чисто прибранную, но уже успевшую зарасти ровным слоем пыли квартиру, забрала со стоянки свой «порш-бокстер» с откидным верхом и поехала в загородный дом, твердо рассчитывая обнаружить там пьяного в хлам муженька, возлежащего в объятиях грудастой шлюхи. Эта воображаемая картина виделась ей ясно, во всех деталях, прямо как наяву, и она совсем не удивилась, когда, загнав свой спортивный кабриолет во двор, обнаружила там машину мужа.

Кремовая стена под одним из окон была густо запачкана какой-то бурой дрянью: похоже, либо драгоценный супруг, либо кто-то из его гостей, перебрав красного вина, блевал, свесившись в окошко, как последняя свинья. Задыхаясь от клокотавшей внутри ярости, которую старательно подстегивала и подогревала, воинственно цокая высокими каблучками, мадам Журбина поднялась на крыльцо и подергала дверную ручку.

Дверь была заперта, на звонки никто не вышел: муженек либо спал мертвым сном, либо затаился где-то в глубине дома, пытаясь хотя бы ненадолго отсрочить миг расплаты. Недобро усмехаясь, Ольга Владимировна порылась в сумочке, нашла ключи от дачи и отперла замок.

На этот раз дверь открылась. При этом послышался какой-то металлический щелчок, но удивиться постороннему звуку Ольга Владимировна Журбина не успела: в следующее мгновение прогремел мощный взрыв, полностью разрушивший веранду и разом решивший все проблемы неуживчивой супруги покойного ресторатора.

Это убийство, совершенное, чтобы заткнуть Журбиной рот, было бессмысленным сразу по двум причинам. Прежде всего, она понятия не имела, кому Журбин платил за снятие обвинения в двойном убийстве по неосторожности и платил ли он кому-либо вообще. Она никогда не настаивала на том, чтобы муж делился с ней своими проблемами; ей хватало того, что с нею делились деньгами.

Но, даже если бы она располагала всей полнотой информации, касающейся связей мужа со старшим оперуполномоченным уголовного розыска Молокановым, и горела желанием предать эту информацию огласке, повлиять на судьбу майора это уже никак не могло. Он оказался прав и в этом: его участь решил не суд – районный, городской или даже верховный.

За восемнадцать часов до приземления в Домодедово самолета с мадам Журбиной на борту подозреваемый в совершении серии жестоких убийств майор Молоканов предпринял дерзкий побег из института имени Сербского, куда был направлен для прохождения судебно-психиатрической экспертизы. Этот побег стоил жизни двум дюжим санитарам и приставленному для охраны милиционеру. Поиски беглеца были недолгими: уже через три с половиной часа на железнодорожной насыпи недалеко от Белорусского вокзала был обнаружен обезглавленный труп в серой больничной пижаме. Машинист тепловоза заметил нырнувшего под колеса человека в самый последний момент, когда сделать что бы то ни было уже не представлялось возможным. Сие, по идее, означало, что Молоканов сам распорядился своей судьбой, сам вынес себе приговор и привел его в исполнение. Но полковник Басалыгин, поведавший об этом Юрию Якушеву, выглядел задумчивым, и было отчего: голову Молоканова так и не нашли. Предполагалось, что ее умыкнули бродячие собаки, но факт остается фактом: Зулус отправился в мир иной в том же виде, что и подавляющее большинство его жертв.

Последней из них, к слову, стал сам Басалыгин. После нашумевшей истории с Молокановым и его бандой рэкетиров в погонах Павел Макарович был понижен в звании и переведен заместителем начальника уголовного розыска в один из райотделов. Во время ликвидации притона какой-то наркоман почти в упор разрядил в него обрез охотничьей двустволки. Оба заряда пришлись в грудную клетку; бронежилета на Басалыгине не было, и на поминках один захмелевший опер по секрету сообщил Юрию Якушеву, что с момента вступления в новую должность Павел Макарович не надевал его ни разу и вообще вел себя так, словно искал смерти.

Якушева это сообщение не удивило и, положа руку на сердце, не слишком опечалило. Ему уже давно казалось, что душа полковника Басалыгина покинула его задолго до памятных событий на даче – пожалуй, в тот самый день, когда он узнал о гибели жены. Так что в факте упокоения неприкаянно бродившего по земле тела, пожалуй, и впрямь не было ничего особенно огорчительного, и Юрий с легким сердцем, не чокаясь, выпил за упокой.