© Подготовка и оформление Харвест, 2011

Свернув с мокро поблескивающего, похожего на шершавую шкуру исполинского морского змея асфальта, колонна двинулась по уходящему в поля проселку. Первым, прокладывая в нападавшем за ночь снегу глубокие колеи, шел армейский «Урал» повышенной проходимости с утепленным кунгом, над крышей которого, курясь белесым дымком, торчала жестяная труба печки-буржуйки. Этот разрисованный камуфляжными пятнами и разводами могучий монстр с колесами в половину человеческого роста мог пробиться через любые сугробы, но в данном случае таких подвигов от него не требовалось: на протяжении последних двух недель погода стояла не по-зимнему теплая, столбик термометра колебался около нулевой отметки, мокрый снег сменялся дождем, и снеговой покров, подтаивая, оседал, слой за слоем покрываясь ледяной коркой наста.

Следом за «Уралом» шел, посверкивая хищно оскаленными хромированными клыками радиаторной решетки, приплюснутый и угловатый «хаммер»; за «хаммером» глыбой полированного мрака двигался громоздкий полноприводный «кадиллак», а замыкал колонну новенький, обтекаемый, со стремительными обводами роскошной морской яхты или реактивного истребителя, «инфинити FX». Здесь, посреди дремлющей под снеговым одеялом слегка всхолмленной, затянутой серой пеленой сырого оттепельного тумана равнины, эта выставка достижений зарубежной автомобильной промышленности смотрелась немного странно. Куда уместнее выглядел чадящий выхлопной трубой «Урал», продолжавший с тупой настойчивостью движущегося к водопою носорога перемалывать колесами российское бездорожье. Из-под него веером летели ошметки забившегося в протекторы снега, и водителю «хаммера» приходилось соблюдать приличную дистанцию, чтобы это добро не било в ветровое стекло.

Машины раскачивались и приседали на неровностях обледенелой, заснеженной дороги, и их пассажирам казалось, что они плывут по застывшему морю грязно-белого цвета, над поверхностью которого в тумане чернеют мертвые стебли прошлогодней травы да возвышаются островками неправильной округлой формы купы голых кустов. Светало медленно, будто через силу, туман постепенно редел, и через какое-то время вдали стала смутно видна темная щетина лесной опушки.

Прошло больше получаса, прежде чем возглавляющий колонну грузовик, перевалив гребень пологого холма и спустившись в низину, съехал с дороги и остановился, по ступицы колес увязнув в мокром рыхлом снегу, ощетинившемся серыми ноздреватыми обломками наста. Его двигатель замолчал, выхлопная труба в последний раз содрогнулась, плюнув черной копотью, и успокоилась, лишь над полукруглой крышей кунга по-прежнему вился голубоватый, уютно пахнущий сосновыми дровами дымок: егеря топили печку на тот случай, если кто-то из гостей озябнет и захочет посидеть в тепле с кружкой горячего, отдающего костром чая.

Внедорожники, скребя днищами по насту, один за другим осторожно сползли в продавленную «Уралом» глубокую колею и остановились. Из них начали выходить люди в теплом зимнем камуфляже и легких, непроницаемых для мороза и ветра куртках на гагачьем пуху. Удобные и теплые меховые унты, лисьи и волчьи хвосты на шапках, туго набитые патронташи и подсумки, устрашающего вида охотничьи ножи в ножнах из меха и тисненой кожи – для понимающего человека все это было лишь прелюдией к основному зрелищу, которое являло собой извлеченное из открытых багажников оружие. Гладкоствольные ружья, винтовки, карабины – здесь не было двух одинаковых экземпляров и ни одного, который стоил бы меньше пяти тысяч долларов. Красное дерево, серебряная насечка и затейливая резьба соперничали с выверенной, возведенной в ранг высокого искусства утилитарной простотой вороненого металла; коллекционные стволы, вывезенные в поле ради забавы, в совокупности могли обеспечить огневую мощь, способную в течение нескольких часов сдерживать наступление крупных сил противника.

Владельцы всего этого великолепия тоже выглядели довольно примечательно. В наше относительно благоустроенное время любой шустрый и удачливый сопляк может позволить себе какую угодно роскошь, бездумно пустив на ветер украденные, взятые взаймы или полученные от богатых родителей деньги. Но участники этой воистину барской охоты были люди солидные, состоявшиеся – не мальчики, но мужи, причем, судя по общему для всех гладких, холеных лиц выражению значительности, мужи не какие попало, а государственные. Было их немного, всего шесть человек – по два на каждый из внедорожников, – и все они говорили и двигались со степенной неторопливостью людей, хорошо знающих себе цену.

Высыпавшие из жарко натопленного кунга егеря роздали им короткие и широкие, подбитые снизу мехом охотничьи лыжи и помогли застегнуть ременные крепления: начальственные поясницы в отсутствие более высокопоставленных лиц волшебным образом теряют природную гибкость; к тому же, не надо забывать о животах, которые у государственных людей растут не то чтобы соразмерно рангу, но все-таки растут.

По ходу этой процедуры главный егерь провел короткий инструктаж. Главному егерю было никак не больше сорока, но он выглядел старше из-за глубоких мимических морщин, что залегли в уголках глаз и вокруг рта, и окладистой русой бороды, обрамлявшей широкое обветренное лицо. Из-за этой старообразности, да еще в силу традиции, уходящей корнями во времена крепостного права, все называли его Митричем. Глаза у Митрича были блекло-голубые, словно выгоревшие на солнце, и почти постоянно прищуренные, как от яркого света, а выражение лица – непроницаемо-спокойное. Охотники слушали его невнимательно, вполуха, если вообще слушали, но он продолжал говорить ровным глуховатым голосом, в спокойном, деловитом тоне, честно отрабатывая щедрый гонорар. Он ничем не выдавал пренебрежения, которое испытывал к людям, превратившим убийство ради пропитания даже не в спорт, а в кровавую забаву с заранее предрешенным исходом, но и не лебезил перед своими щедрыми гостями, каждый из которых мог не только раскошелиться, но и стереть его в порошок одним росчерком пера или небрежно оброненным в присутствии нужного человека словом. Точно зная, что каждого из охотников все равно придется брать за руку и ставить на нужное место, Митрич немногословно и точно объяснил, кому на каком номере стоять, какой сектор держать под наблюдением и когда открывать огонь. Рука в меховой рукавице привычно указывала то на обозначенный темной извилистой полосой кустарника овраг, откуда должен был появиться зверь, то на очерченный пунктиром мертво повисших в сыром безветренном воздухе красных флажков коридор. Закончив инструктаж, он поправил на плече брезентовый ремень старенькой тульской двустволки и, не оглядываясь, двинулся вперед, прокладывая лыжню.

– Ну, держись, серые! – сказал кто-то, и участники охоты, выстраиваясь растянутой цепочкой, неумело заскользили за егерем на своих непривычно тяжелых и неуклюжих охотничьих лыжах.

Генерал-майор ФСБ Бочкарев первым, без помощи егеря, добрался до своего номера. Андрей Васильевич Бочкарев был, пожалуй, единственным по-настоящему бывалым, опытным охотником из всей компании и находил предстоящую забаву лишенной какого бы то ни было спортивного интереса. Ему доводилось выходить один на один с медведем, и среди знающих людей до сих пор ходили легенды о том, как он в одиночку, не имея ничего, кроме охотничьего ножа, уработал матерого секача. О двуногих зверях, которых он в свое время тоже завалил немало, нечего и говорить: это была его работа, имевшая к спорту и развлечениям столько же отношения, сколько сегодняшнее мероприятие – к тому, что принято называть охотой.

При прочих равных условиях Андрей Васильевич ни за что не согласился бы участвовать в этом показушном, никому, по большому счету, не нужном, тщательно организованном и оттого смертельно скучном кровопролитии. Но, во-первых, это было что-то вроде великосветского раута, отказ от присутствия на котором могли расценить как проявление дурного тона. Здесь собрались важные, облеченные властью люди, каждое слово которых имело немалую цену и вес; к тому же, при рассмотрении с определенной точки зрения эту бессмысленную потеху можно было рассматривать как неотъемлемую часть его работы.

Воткнув в сугроб лыжные палки, которые ему, в отличие от остальных участников охоты, были нужны, как зайцу стоп-сигнал, и которые он взял, просто чтобы не выделяться из общей массы, Андрей Васильевич скинул с плеча ремень своего гладкоствольного «зауэра». Будучи человеком не просто военным, а успевшим нанюхаться пороха на три жизни вперед, генерал Бочкарев давно перестал ловить кайф от стрельбы по беззащитному зверью из нарезного автоматического оружия, способного прошибить насквозь стальной железнодорожный рельс. Волков благополучно убивали задолго до того, как были изобретены СВД, «сайга», автомат Калашникова и их заграничные братья-конкуренты. Расстреливать длинными очередями зверя, который заведомо не может причинить тебе вреда, да еще и глядя на него через мощный телескопический прицел, – забава для мясников. Куда приятнее взять в руки драгоценное коллекционное ружье, взвести курки и, подпустив хищника на расстояние прыжка, убедиться, что возраст и богатая отделка никак не повлияли на точность боя и убойную мощь оружия, а сидячий образ жизни и, опять же, возраст стрелка оставили в неприкосновенности его твердую руку и верный глаз.

Генерал неторопливо зарядил ружье жаканом и повесил на плечо – по-охотничьи, дулом вниз. «Зауэр» ему подарили на полувековой юбилей коллеги – как ни странно, немецкие. По их словам, прежде ружье принадлежало какому-то прусскому барону, и Андрей Васильевич не стал уточнять, служил ли барон или кто-нибудь из его отпрысков в СС. Повзрослев и немного разобравшись в том, как устроен и действует современный ему мир, Бочкарев каленым железом вытравил из себя то, что в Советском Союзе именовалось патриотическим воспитанием – то есть, конечно, не патриотизм как таковой, а самые кондовые, квасные его проявления. Он избегал даже мысленно называть немцев фрицами или, упаси бог, фашистами и при общении с ними воздерживался от упоминаний о войне, если они не затрагивали эту тему первыми.

Вообще, Андрей Васильевич давно убедился, что, если хочешь хоть чего-то добиться в этой жизни, тебе неизбежно придется выбирать между «хочется» и «надо» в пользу последнего. Жить как хочется могут себе позволить разве что патлатые хиппи да удачно выскочившие замуж грудастые длинноногие шлюшки. Да и те со временем упираются в дно и становятся перед выбором: либо в канаву, а оттуда в могилу, либо стиснуть зубы и делать то, чего требуют обстоятельства. И, если ты не один из них, то чем выше ты поднимаешься, тем глубже и шире становится пропасть между этими коротенькими словечками – вернее, между понятиями, которые они означают. «Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом! Лучшей работы я вам, сеньоры, не назову»… Автор слов этой популярной в начале семидесятых годов прошлого века шуточной песенки генералом явно не был, иначе не стал бы зубоскалить на эту тему – да и на любую другую, если на то пошло. Быть генералом хорошо, если ты готов нести на своих плечах неимоверный груз ответственности, стократно превышающий и сводящий на нет предоставленные тебе по чину материальные блага. То есть, это в том случае, если ты действительно генерал, а не мешок дерьма в погонах с большими звездами. А если при этом ты еще и генерал ФСБ, твоя трудовая деятельность не прекращается никогда – ни дома, ни на курорте, ни на охоте, ни даже во сне.

Сшитое на заказ зимнее полевое обмундирование без знаков различия с учетом погоды было даже чересчур теплым, так что, стоя без движения посреди заснеженного поля и вдыхая сырой, промозглый воздух ранней оттепели, Андрей Васильевич чувствовал себя вполне комфортно. По старой памяти немного хотелось закурить, но даже в те времена, когда еще не избавился от этой скверной привычки и при каждом удобном случае дымил, как паровоз, Бочкарев никогда не позволял себе баловаться табачком во время охоты. Между тем над одним из номеров уже поднимались, лениво смешиваясь с туманом, предательские облачка дыма, и генерал подавил печальный вздох: э-хе-хе, охотнички! Небось, уже и коньячку успели хлебнуть – как водится, из плоской серебристой фляжки, выгнутой, чтобы плотнее прилегала к телу и не так сильно выпирала из-под одежды… Тьфу!

Справа послышался характерный шорох скользящих по сырому снегу лыж и мокрый хруст подламывающегося под тяжестью чьего-то крупного тела подтаявшего наста. Повернув голову на звук, Бочкарев увидел Игоря Геннадьевича Асташова, который, весь раскрасневшись, пыхтя от прилагаемых усилий, приближался к нему со стороны своего номера. Дорогая импортная винтовка с ложей красного дерева и сильным телескопическим прицелом болталась у него поперек груди, раскачиваясь, как маятник, и поддавая по локтям неумело орудующих лыжными палками рук, мохнатая лисья шапка съехала на глаза, из разинутого рта валил горячий пар. Глядя на господина Асташова, можно было подумать, что он в самоубийственном темпе преодолел на лыжах марафонскую дистанцию, а не прошел со скоростью улитки каких-то сто – сто пятьдесят метров. Генерал Бочкарев усилием воли преодолел желание брезгливо отвернуться: смотреть на Асташова ему нынче было невмоготу, а не смотреть – нельзя, поскольку именно из-за него Андрей Васильевич и принял приглашение поохотиться на волков.

– Еще раз здравствуйте, – с одышкой произнес, приблизившись, Асташов. Они с Бочкаревым ехали в разных машинах, садились в них в разных местах и до сих пор успели обменяться разве что кивком, так что повторное приветствие прозвучало вполне уместно. – А погодка-то как по заказу! Февраль только-только наступил, а ощущение, будто на дворе середина марта.

– Да, чудит погода, – сдержанно согласился генерал. – Кстати, с назначением вас, Игорь Геннадьевич.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – Асташов суеверно поплевал через левое плечо и постучал костяшками пальцев по прикладу винтовки. – Не сглазьте, приказ-то еще не подписан!

– Подпишут, – заверил Андрей Васильевич. – На таком уровне решения готовятся месяцами и под влиянием минутного настроения не меняются. Так что можете с чистой совестью принимать поздравления.

Его слова были чистой правдой. Асташов готовился занять пост начальника управления авиаперевозок в министерстве транспорта – фактически, стать заместителем министра. Приказ об его назначении лежал на столе у президента, и, коль скоро он туда попал, при отсутствии каких-то новых, исключительных, прямо-таки форс-мажорных обстоятельств ему предстояло быть подписанным в ближайшие дни. Противнее всего было то, что Асташов об этом прекрасно знал, но не мог удержаться от своеобразного кокетства: тьфу-тьфу-тьфу, как бы не сглазить, и далее в том же духе. Как будто, если бы вопрос не был решен, его позвали бы в эту компанию!

– Ну, спасибо, – сказал Асташов. – И за поздравление, и вообще – как говорится, на добром слове.

– Не за что, – сказал Андрей Васильевич. – Нам с вами теперь работать рука об руку. Как показали недавние события, работы по моей части в вашем ведомстве непочатый край.

– Сработаемся, – заверил Асташов.

«Сомневаюсь», – подумал генерал, но подавил желание произнести это вслух так же легко и привычно, как преодолевал искушение приветствовать сошедших с трапа самолета немецких коллег радостным возгласом: «Здорово, гансы! Гитлер капут?»

– Несомненно, – сказал он вместо этого.

Асташов раздернул «молнию» желтого шведского пуховика, сунул руку за пазуху и извлек оттуда предмет, о котором пару минут назад думал генерал – плоскую, удобно выгнутую, обтянутую кожей, аппетитно булькнувшую серебристую фляжку.

– Не желаете?

– Благодарю. – Бочкарев отрицательно качнул головой. – И сам не буду, и вам не советую. Пить во время охоты – последнее дело. Ну, зверя-то вы, конечно, запахом коньяка не спугнете, об этом позаботились егеря и загонщики. Но алкоголь и огнестрельное оружие – сочетание непредсказуемое и взрывоопасное. Засадите, извините за выражение, кому-нибудь в лоб, и что тогда? Лбы здесь, конечно, преимущественно твердые, министерские да генеральские, но ведь и ствол у вас знатный! Далеко ли до беды!..

Словно в подтверждение его слов, откуда-то издалека прикатилось хлесткое эхо чьего-то дуплета. Беспорядочно залопотали далекие ружья, и на мгновение Андрею Васильевичу послышался свирепый, захлебывающийся от атавистической злобы и охотничьего азарта лай своры. Сие означало, что на равнине они не одни, и, с учетом всех привходящих, было очень даже недурственно.

– И то правда. – Асташов спрятал фляжку обратно за пазуху и рывком застегнул свою щегольскую куртку, цвет которой, не будь загонщиков и флажков, сам по себе мог распугать зверье на пять верст в округе. На одутловатой физиономии без пяти минут замминистра при этом промелькнуло выражение детской обиды. – Я, собственно, и сам не любитель, просто не знал, как завязать разговор… Не скажете, что там слышно по делу Томилина?

Вопрос был не просто предсказуемый, а неизбежный.

– Да какое там дело, – как скользкую устрицу, сглотнув снисходительную улыбку, небрежно обронил Бочкарев. – Несчастный случай со смертельным исходом. Застрелился человек во время чистки личного оружия, какое тут может быть дело?

– Да, – горестно покивал лисьей шапкой Асташов, – я слышал, так бывает… Но все-таки, как-то это все… Ну, не мальчик ведь – полковник ФСБ! Как же так?..

Генерал демонстративно пожал плечами.

– И на старуху бывает проруха. Мало ли!.. Устал человек, выпил стакан для успокоения нервов или просто задумался… Последовательность действий рутинная, осуществляется на автопилоте, без участия мозга: вынул обойму, передернул затвор, чтобы выбросить патрон из ствола, спустил курок… Отвлекся на долю секунды и пропустил эту надоевшую мелочь – передернуть затвор. Спустил курок, а ему вместо щелчка – бах!.. Под нижнюю челюсть, через мягкое нёбо и – в мозг… Просто не повезло. Кстати, извините за любопытство, а почему это вас так интересует?

– Ну как же? – развел руками Асташов. Его замешательство было секундным и почти незаметным даже для наметанного глаза генерала ФСБ Бочкарева. – Все-таки мы вместе учились два года, за одной партой… Только-только возобновили знакомство, и – на тебе… А вы разве не знали?

– Как не знать, – не удержался от правдивого ответа генерал.

Асташов едва заметно вздрогнул, доставив Андрею Васильевичу мимолетное удовольствие.

– Правда? Это он вам рассказал?

– Зачем же? Я ведь не в собесе служу, – позволив себе легкую снисходительную усмешку, напомнил генерал. – Знать подноготную подчиненных – моя наипервейшая обязанность. Не то, знаете ли, сожрут, даже оглянуться не успеешь… Знаете, Игорь Геннадьевич, шли бы вы уже на свой номер. Правда-правда! Зверь пойдет с минуты на минуту, а на вашем месте вместо ствола – дырка. Уйдет серый – Митрич не посмотрит, что вы без пяти минут замминистра. Он мужик резкий, на руку скорый…

– Этот егерь?!

– То-то, что егерь. Потом-то, если захотите, вы с ним счеты сведете. Но каково будет явиться на представление к президенту и премьеру с подбитым глазом? Засмеют ведь! Да и не по чину это вам – с егерями половыми членами меряться. Тем более, что если из-за вас зверя упустим, Митрич будет целиком в своем праве. Да и не он один. Вон там, по правую руку от вас, видите? Это генерал Майков, вы его знаете. Охотник неумелый, но заядлый и очень азартный. В сердцах, знаете ли, может и приклад об голову обломать. Потом, конечно, станет извиняться, но кому от этого легче?

– М-да, – промямлил слегка потерявшийся Асташов. – Не думал, что все так сложно…

– На самом деле все достаточно просто, – утешил его генерал. – Надо всего лишь соблюдать правила игры. В Кремле они одни, в правительстве – другие, на охоте – третьи… Хотите совет? Вернее, целых два совета. Первый: ступайте на номер, зарядите оружие и ждите зверя. И второй: забудьте вы, наконец, о Томилине! Он умер, похоронен с воинскими почестями, и на этом все, точка!

– Наверное, это правильный подход, – немного помедлив, согласился Асташов.

– Единственно правильный, – подтвердил генерал.

Неумело переступая тяжелыми от налипшего снега лыжами, чиновник развернулся и, волоча ноги, заковылял на отведенное Митричем место. Генерал проводил его пустым, ничего не выражающим взглядом и стал терпеливо ждать. Время от времени он поглядывал направо, проверяя, как там его собеседник, но минуты шли, а на соседнем номере ничего не менялось. Каким-то упрятанным в самой глубине мозга, неизвестным науке органом почти физически ощущая, как приближается поднятая загонщиками с дневной лежки стая, Андрей Васильевич заставил себя забыть об Асташове на целую минуту. Когда по истечении этого срока он снова посмотрел направо, вместо нелепой фигуры в неуместно ярком шведском пуховике с избыточно мощной винтовкой наперевес, его взгляду предстало только неопределенных очертаний желтое пятно на фоне сероватой снежной равнины.

Тогда генерал Бочкарев привычным движением вогнал носки унтов в крепления лыж, поправил на плече ремень двустволки и, оставив палки сиротливо торчать в подтаявшем сугробе, ловко и быстро, как невиданный полярный паук, заскользил по тонкой, уже основательно подтаявшей пороше туда, где минуту назад видел будущего заместителя министра.

Волки, матерый самец, взрослая самка и три головы молодняка, вихляющим собачьим галопом проскакав по обозначенному красными флажками коридору, беспрепятственно скрылись в полях. Генерал милиции Майков, инстинктивно схватившись за карабин, сделал в ту сторону незаконченное движение всем телом, но вовремя спохватился, встал ровно и, опустив голову, медленным ритуальным движением стащил с нее шапку. Остальные уже стояли с непокрытыми головами – все, за исключением Игоря Геннадьевича Асташова, который лежал, прижавшись щекой к порозовевшему насту и выставив на всеобщее обозрение простреленный висок. Его дорогая винтовка валялась в метре от тела, в дуло набился снег; правая лыжа сорвалась с ноги и отъехала в сторону, а левая воткнулась носком в снег и торчала кверху под острым углом. Ботинок застрял в креплении, и покойник лежал в нелепой позе, задрав одну ногу, как будто исполняя какой-то дурацкий акробатический этюд из репертуара вышедшего на пенсию циркового тюленя.

– Вот те на, – сказал кто-то. – Называется, поохотились.

– Глянул бы, Левон Георгиевич, – произнес другой голос. – Ты же у нас светило медицины!

– Да чего тут смотреть, все и так видно, – вздохнуло светило и все же, нахлобучив шапку на мерзнущую плешь и нацепив на крупный, украшенный характерной горбинкой нос очки в модной оправе, опустилось перед убитым на корточки.

Левон Георгиевич Саркисян был доктором медицинских наук и возглавлял кафедру судебной медицины в институте, название которого известно едва ли десятой части коренных москвичей, не говоря уже о гостях столицы и гражданах, которых угораздило родиться и остаться на постоянное жительство за пределами МКАД. Его заслуги перед медициной вообще и судебной медициной в частности были неоценимы, и при этом он, как и подавляющее большинство его земляков, оставался законченным пижоном. Генералу Бочкареву, например, было доподлинно известно, что этот стареющий клоун просто обожает привлекать к себе внимание нижних милицейских чинов своей вызывающе нерусской внешностью и не менее вызывающим, хотя и не выходящим за рамки законности и приличий, поведением. А потом, когда ухвативший его за воротник толстобрюхий тупой унтер уже предвкушает удовольствие от предстоящей процедуры морального и физического унижения зарвавшегося кавказца и подсчитывает в уме выручку от этой нехитрой операции, сунуть ему прямо в заплывшие салом гляделки удостоверение, дающее Л. Г. Саркисяну полное законное право не только проживать в городе-герое Москве, но и носить китель с погонами генерал-майора МВД… Немая сцена. Занавес.

Ну, и кто он после этого, если не пижон?

Осторожно подсунув ладонь в толстой овчинной перчатке под голову Асташова, Саркисян приподнял ее и осмотрел со всех сторон. Генерал Майков тяжело опустился на корточки рядом, присмотрелся и авторитетно заявил:

– Пулевое. На глаз – семь и шестьдесят две.

Андрей Васильевич промолчал, хотя по уму промолчать следовало бы Майкову, который, строго говоря, служил не в милиции, а в ГИБДД и больше разбирался в вопросах коррупции (в частности, в том, как обратить это позорное явление себе на пользу), чем в огнестрельных ранениях.

– Согласен, – отрывистым тоном профессионала произнес профессор Саркисян. – А выходного отверстия нет, – добавил он и, подняв голову, посмотрел на Бочкарева. – Что скажете, Андрей Васильевич?

Поскольку вопрос был обращен непосредственно к нему, отмолчаться не представлялось возможным.

– Скажу, что пуля была на излете. На дистанции прямого прицельного боя она прошла бы навылет и при особенно крупном невезении, вполне возможно, достала бы еще кого-нибудь. Стало быть, стреляли с очень большого расстояния и, скорее всего, не в него, а в зверя или, что представляется даже более вероятным, по бутылкам.

– Шальная, – задумчиво кивая своим огромным кавказским носом, согласилось светило судебной медицины.

Из далекого далека опять донеслись раскатистые хлопки выстрелов. Генерал Бочкарев отчетливо слышал, что стреляют из гладкоствольных охотничьих ружей, но это уже не имело значения. В сторонке, за полупрозрачными голыми кустиками, тяжко, мучительно блевал депутат Государственной Думы от партии «Единая Россия» Акинфиев – тридцатипятилетний, преждевременно облысевший лощеный прохвост с замашками будущего диктатора. Шестой участник неудавшейся охоты, среднего калибра чинуша из кремлевской администрации, по фамилии Скребков, демонстративно отвернувшись и скукожившись так, словно на улице было не ноль градусов, а, по меньшей мере, минус сорок, ожесточенно дымил сигаретой. Руки у него были чуть ли не по локоть засунуты в карманы, автоматическая винтовка британского производства торчала под мышкой, как непомерно большой градусник. Вокруг, замерев в позиции для стрельбы с колена, направив стволы на все четыре стороны света, редким частоколом торчали похожие на оловянных солдатиков из подаренного в детстве и растерянного уже через неделю набора егеря и охранники. Мизансцена была выстроена на высоком профессиональном уровне, свидетели подобраны просто идеально.

– Митрич, – с кряхтением поднимаясь с корточек, многообещающим тоном произнес генерал Майков, – а ведь ты, приятель, сядешь. И надолго! Это ж, считай, террористический акт.

– От сумы да от тюрьмы… – независимо проворчал главный егерь и, первым бросив валять дурака, выпрямился и закинул за плечо старенькую тулку. Он не сплюнул Майкову под ноги, но было видно, что ему этого очень хочется. – У нас в России без стрелочника никуда, это и ежу понятно.

– Брось, Борис Михайлович, – брезгливо морщась, с акцентом, который всегда становился заметным в минуты сильного раздражения, сказал Майкову Саркисян. Осторожно опустив голову убитого обратно в снег, он поднялся с колен, излишне резкими движениями отряхивая перчатки и одежду. – Что говоришь, э? Зачем, слушай?! Ты же умный человек, сам видишь: несчастный случай! Сезон в разгаре, Подмосковье, охотников больше, чем зверя, а свинца в воздухе больше, чем охотников! Митрич не виноват, что какой-то олух пальнул в белый свет, как в копеечку, и даже не подумал, куда его пуля долететь может!

– А охоту кто организовывал – папа Римский? – уже без прежней уверенности огрызнулся Майков. – А за безопасность кто отвечает – Пушкин? Или, может быть, егерь?!

– А если тебе на голову сейчас с международной космической станции гаечный ключ уронят – тоже егерь виноват, э?! – начиная заводиться, выпятил грудь армянин. – Слушай, что за манера – хватать и не пущать? Ты генерал или городовой, а?

– Может, хватит? – сдерживаясь, произнес генерал Бочкарев. – Постеснялись бы, покойник все-таки. И вообще, при всех наших регалиях решать, кто виноват, а кто нет, не нам. Что? – неожиданно резко, с металлическим подголоском спросил он, обводя собеседников профессионально цепким взглядом недобро сузившихся глаз. – Есть возражения? Может, кому-то хотелось бы тихо спустить все это на тормозах? Тогда давайте обсудим! Нет желающих? Значит, надо предоставить это дело тем, в чьей компетенции оно находится.

– Не нервничай так, дорогой, – взяв на два тона ниже, почти ласково сказал ему Саркисян. – Сам смотри: что тут спускать на тормозах? Шальная пуля – она и есть шальная пуля. На охоту идешь, ружье берешь – все равно риск, нечаянно застрелиться можно. А тут – шальная пуля… Случай редкий, но – бывает, сам знаешь. Всем неприятно, слушай, все себя не помнят, что первое на язык подвернется, то и несут… Такое несчастье, э!.. Называется, отпраздновал человек назначение!

– Да я, в общем-то, и не нервничаю, – не кривя душой, ответил генерал Бочкарев. – Просто терпеть не могу пустопорожней болтовни. Да еще и на холоде, имея на руках свежий труп. На такой случай существуют простые, всем понятные и на всех распространяющиеся правила.

– Например? – не оборачиваясь и не вынимая рук из карманов, а сигареты из зубов, неприязненным тоном осведомился кремлевский чинуша Скребков.

– Например, ничего не трогать руками, не двигать предметы, в том числе и тело, позвонить ноль-два и, никуда не отлучаясь, ждать прибытия милиции, – не менее неприязненно проинформировал его Андрей Васильевич. – А вы что, не в курсе? Ну и знатоки сидят в администрации нашего президента! При таком уровне компетентности госслужащих даже как-то странно, почему к нам до сих пор не вернулось монголо-татарское иго…

– Исключительно вашими молитвами, – не преминул ответить колкостью на колкость Скребков.

– Э-э-э, что такое, слушай?! – потерял терпение вспыльчивый доктор медицинских наук. Снова присев на корточки, он рывком вынул из-за пазухи убитого обтянутую кожей никелированную флягу и резким движением протянул ее Андрею Васильевичу. – Ара, выпей, да, успокойся, я тебя на коленях прошу! Я простой доктор наук, и что я вижу? Вот труп замминистра, вот человек из Кремля, который не умеет вызывать милицию, а вот генерал ФСБ, который совсем не может держать себя в руках – прямо как мальчик, слушай! Такой горячий, даже страшно к тебе спиной повернуться!..

– У-у-э-а-гхх-кха! Кха!!! Э-э-эгррр-кххх… Плюх!.. – сказал из-за кустов депутат Госдумы Акинфиев.

– Вот именно, – согласился с ним Андрей Васильевич, брезгливо отводя в сторону протянутую флягу.

Генерал Майков, проявляя благоразумие, которого от него никто не ожидал, отошел в сторонку, вынул из кармана мобильный телефон, набрал номер и, представившись по всей форме, потребовал выслать к месту происшествия следственную группу. Тон у него был начальственный, повелительно-раздраженный, но, поскольку он действовал абсолютно правильно, эту мелкую деталь ему можно было простить.

Теперь оставалось только ждать. Скребков, так и не вынувший рук из карманов, молча отправился в кунг – греться, пить чай, а возможно, и не только чай. Саркисян, обняв за плечи, увел туда же пьяно шатающегося и все еще рефлекторно вздрагивающего всем телом депутата Акинфиева. Генерал ГИБДД Майков, больше ни от кого не прячась, большими глотками пил виски из серебряной фляги, смеха ради выполненной в виде солдатской алюминиевой фляжки и даже обтянутой линялым брезентовым чехлом. Сейчас, судя по выражению лица и излишне порывистым движениям, Борису Михайловичу было не до смеха.

Поскольку охота явно кончилась, Александр Васильевич Бочкарев плюнул на собственное табу, стрельнул у егеря сигарету и с наслаждением выкурил ее до самого фильтра. Затягиваясь горьким дымом ярославского табака, он наполовину машинально водил глазами из стороны в сторону, прикидывая траекторию полета шальной пули, так неожиданно оборвавшей блестящую карьеру без пяти мнут замминистра Асташова. Выбросив окурок, генерал протянул руку в сторону Митрича и требовательно щелкнул пальцами. Сообразительный и немало повидавший на своем не столь уж долгом веку егерь молча снял с шеи и подал ему обшарпанный полевой бинокль в исцарапанном кожаном чехле. Поднеся бинокль к глазам, генерал долго всматривался туда, откуда, по его мнению, прилетела пуля. Он ничего не увидел, кроме подернутой дымкой поредевшего оттепельного тумана грязно-белой, чуть всхолмленной равнины, испятнанной темными островками кустарника и черно-рыжими плешами проталин.

Собственно, ничего иного он и не ожидал увидеть. Убедившись, что события развиваются именно так, как должны, Андрей Васильевич вернул угрюмому Митричу бинокль, сунул под мышку лыжные палки и скользящей развалистой побежкой бывалого лесовика заскользил на подбитых мехом широких лыжах в сторону призывно дымящего трубой, разрисованного камуфляжными кляксами грузовика.

Все это началось осенью, в теплом, синем с золотом и медью октябре, когда при малейшем порыве ветра листья сыплются косым шелестящим дождем, а над проезжей частью вывешивают плакаты: «Осторожно, листопад!»

То есть, пардон, маленькая поправочка: такие плакаты вывешивали раньше, их можно было увидеть еще при Горбачеве, но с тех пор утекло много воды, и эти наивные предупреждения сменили кричащие рекламные растяжки. Да и палой листвы стало не в пример меньше: листьям свойственно произрастать на деревьях и с них же падать, а на небоскребах Москва-Сити, бронзовых истуканах работы Зураба Церетели и, тем более, новых транспортных развязках листья не растут.

Но данное лирическое отступление к делу никоим образом не относится. Дело же как таковое заварилось в первой декаде октября, когда трудолюбивый, способный, подающий большие надежды, сделавший в свои годы недурную карьеру, но, увы, упершийся в непрошибаемый железобетонный потолок чиновник министерства транспорта Игорь Асташов совершенно случайно (как ему показалось в тот момент) столкнулся в суши-баре со своим бывшим одноклассником и товарищем юношеских проказ Александром Томилиным.

В золотые школьные годы никаких нежностей и взаимных реверансов они не признавали. Томилин, чтоб ему пусто было, напомнил об этом, незаметно подкравшись сзади и с энергией и силой, достойными лучшего применения, хлопнув Игоря Геннадьевича ладонью по спине, в результате чего тот заплевал полупережеванной смесью риса, морской капусты и семги весь стол. К счастью, в тот вечер он ужинал в одиночестве, и все обошлось тихо, без инцидентов – если, конечно, не считать инцидентом столь неожиданное и экстравагантное появление школьного приятеля.

Главного специалиста одного из ведущих управлений министерства транспорта Игоря Асташова уже давненько не приветствовали подобным образом. Естественно, первым его побуждением было позвать милицию и упечь хулигана, куда Макар телят не гонял, годика, эдак, на два, если не на все три. Даже когда выяснилось, что «хулиган» суть не кто иной, как Сашка Томилин, полных два года просидевший с ним за одной партой, научивший его курить, впервые угостивший портвейном и познакомивший с самой первой в его жизни девчонкой, которая была не против, Игорь Геннадьевич Асташов не сразу отказался от своего намерения: неожиданное, мягко говоря, панибратство Томилина с непривычки его напугало, а он относился к тому типу людей, которые не прощают окружающим своего испуга и, испытав это неприятное чувство, автоматически впадают в агрессию.

«Козел ты драный! А вот я сейчас милицию позову!» – следуя своей натуре, пригрозил Игорь Геннадьевич. «А валяй! – великодушно разрешил Томилин, тыча ему в физиономию открытое удостоверение, из которого явствовало, что он добился в жизни определенного успеха, дослужившись аж до полковника ФСБ. – Валяй, зови! Давай, в самом деле, поглядим, кого они заберут».

Понятное дело, такое развитие беседы было бы невозможно, не успей Игорь Геннадьевич до этого принять вовнутрь граммов триста подогретого в полном соответствии с восточной традицией саке. Томилин, надо понимать, тоже встретил вечер пятницы не всухомятку, так что частично утраченное за годы разлуки взаимопонимание восстановилось быстро. Этому весьма способствовало то немаловажное обстоятельство, что при всем своем чиновном высокомерии и пробуждающейся в состоянии легкого подпития агрессивности Игорь Геннадьевич Асташов был трусоват, и предъявленное в развернутом виде удостоверение полковника ФСБ произвело на него именно то впечатление, на которое рассчитывал собеседник.

Впрочем, пусть бросит камень, кто без греха. Наверное, в России есть люди, которых не ввергает в ступор лицезрение упомянутого документа; возможно также, что довольно большой процент этих людей не имеет чести служить в поименованной силовой структуре и не боится спецслужб просто потому, что уродился недоумком и вообще ничего на свете не боится. Но Россия, как известно, велика, народу в ней проживает много, и в пересчете на душу населения процент отморозков, не страшащихся ни бога, ни черта, ни ФСБ, выражается десятичной дробью с несколькими нулями после запятой.

Игорь Геннадьевич Асташов к этому убогому меньшинству никогда не относился, вид удостоверения мигом привел его в чувство, и беседа очень быстро приняла характер, свойственный всем без исключения беседам встретившихся после многолетней разлуки однокашников: а помнишь, как мы?.. А Людка Иванова где, не знаешь? Как не знаешь, ты же по ней сох! Ну, а сам-то как?

Тут выяснилось, что обоим, увы, нечем похвастаться. (Это было в третьем по счету баре, в полвторого ночи, когда Игорь Геннадьевич уже не вязал лыка, а Томилин периодически ронял на грудь рано облысевшую голову. За прошедшие годы он стал каким-то лощеным, гладким и одновременно облезлым, отчего-то – не иначе как под воздействием выпитого – напомнив Асташову тухлую селедку в яркой фирменной упаковке. Он не растолстел, как Игорь Геннадьевич, а просто окреп, заматерел, раздавшись в плечах и пояснице; дорогой костюм сидел на нем, как влитой, и чувствовалось, что заполнен он не дряблым жирком, а крепкой, литой мускулатурой. Время не пощадило некогда пышную шевелюру, и Томилин стригся по-спортивному коротко, практически под ноль. Лицо у него было твердое, в меру мужественное и гладко выбритое, зубы – ровные и белые, и пахло от него дорогим французским парфюмом. Вот только взгляд сделался каким-то пустым, как у зомби из фильма ужасов, а манера разговора – уклончиво-вкрадчивой, скользкой. Из-за этого Асташов, вдыхая исходящий от приятеля тонкий парфюмерный аромат, все время вспоминал анекдот про мужика, который, навалив ненароком полные штаны, пытался скрыть это от окружающих, поливаясь одеколоном «Лесной». «Чем пахнет?» – «Дерьмом». – «А теперь чем – лесом?» – «Ага. И под елкой кто-то нагадил»…)

Так вот, в третьем по счету баре под гром и лязганье низвергавшейся из репродукторов музыки приятели выяснили, что жизнь у обоих не задалась. В самом деле, разве это жизнь? Вот взять, к примеру, Сашку Томилина. Коренной москвич из хорошей семьи, с высшим образованием – то есть, старт у человека изначально был неплохой, и до какого-то времени все шло как по маслу: учеба, непыльная работа, продвижение по службе, благосклонность начальства, ответственные поручения, очередные звания… А потом – все, тупик. В сорок лет полковник ФСБ – недурно, казалось бы, но что дальше? Если вспомнить, что в полковниках он ходит уже четвертый год, а генералы не торопятся уходить на покой, да к тому же имеют собственных сыновей, которым тоже хочется в генералы, перспективы рисуются не шибко радужные. Детей нет, жена ушла, хлопнув дверью и напоследок обозвав его упырем (Асташов склонялся к тому, чтобы разделить ее мнение, но еще не настолько утратил самоконтроль, чтобы ляпнуть это вслух), и что прикажете делать в этой ситуации? Уйти из конторы и наняться охранником к какому-нибудь толстосуму? Так на этом рынке продавцов в сотни раз больше, чем покупателей, да и вообще, карьера холуя при денежном мешке – не совсем то, о чем Томилин мечтал в юности. В общем, тоска, безнадега, вечная скамейка запасных…

У Асташова в личной жизни и на профессиональном поприще наблюдалась практически аналогичная картина. Как и Томилин, он родился и вырос в столице, получил хорошее образование, нашел престижную, отменно оплачиваемую работу и к сорока годам достиг того, что, судя по всему, являлось пиком его карьерного роста. Дальше пути не было, а возвращаться к исходной точке и начинать все с нуля где-то в другом месте не хотелось. Да и какой в этом смысл? Время ушло, молодость кончилась, и за тот коротенький остаток, что еще имеется в твоем распоряжении, ты вряд ли успеешь добиться даже того, что у тебя есть здесь и сейчас. Жены нет и не было: дочерей больших начальников и олигархов все время выхватывают прямо из-под носа какие-то альфонсы, а позволить присосаться к себе длинноногой пиявке, явившейся из провинции охотиться на мужиков – слуга покорный, ищите дурака в другом месте!

Все руководящие посты прочно засижены чьими-то протеже, все вакансии распределены на годы вперед, и никто не торопится внести тебя в список счастливчиков, которым эти вакансии предназначены. Когда скинули Лужкова, появился проблеск надежды: такие катаклизмы, губя одних, открывают дорогу другим, и каждый новый начальник набирает свою, новую команду. Но не тут-то было! В новой команде места для Игоря Асташова тоже не нашлось, а когда он попытался поговорить на эту тему со своим непосредственным начальником, тот ему прямо сказал: сиди и не рыпайся, и благодари бога, что тебя вместе с другими не сковырнули. Новая метла метет чисто, так что – ша, приятель!

Да пусть бы она хоть мела, эта новая метла! А то ведь, как обычно – мусор по углам разметает, вот и все новшества. Шума и звона много, а в общем и целом все остается так же, как при Лужке, только денежные потоки изменили направление, устремившись в другие карманы…

Вспомнив смещенного мэра, они хором, очень душевно, хотя и нестройно, исполнили первый куплет старой казацкой песни: «Ой, при лужке, при лужке, при широком поле, при знакомом табуне конь гулял на воле!» Второго куплета никто из них не знал, и они начали сначала. Потом между ними случился спор. Томилин утверждал, что надо петь не: «Ой, при лужке, при лужке», а: «Ой, при лужке, при луне», потому что «при луне» лучше рифмуется с «табуне», а значит, в оригинале именно так и есть. «При какой еще луне? – не соглашался с ним Асташов. – При чем тут какая-то Луна?! Он что, в скафандре там пасся?»

Потом их вежливо, но твердо попросили покинуть заведение. Томилин заткнул охраннику пасть своим удостоверением, а потом, оскорбившись, заявил, что ни на одну лишнюю минуту не останется в шалмане, персонал которого не ценит народное искусство и не понимает его, Шурика Томилина, душевных порывов. «В душу мне наплевали, козлы!» – сообщил он охраннику и бармену, после чего предложил продолжить беседу в каком-нибудь другом месте.

Этим другим местом почему-то оказалась квартира Асташова. Игорь Геннадьевич, хоть убей, не помнил, как очутился дома, но это было, пожалуй, к лучшему: судя по взятому темпу, в противном случае проснуться они оба могли в отделении милиции, а то и на том свете.

Методично уничтожая содержимое бара, они возобновили прерванный разговор. По ходу дела как-то невзначай выяснилось, что они работают, можно сказать, по одному ведомству: Асташов по долгу службы ведал авиаперевозками, а Томилин, оказывается, трудился в отделе, занимающемся безопасностью этих самых перевозок и борющемся с терроризмом на воздушном транспорте.

Нащупав общую тему, приятели обсудили ее с жаром, основательно подогретым взрывоопасной смесью коньяка, виски и абсента. В ходе обсуждения они пришли к единому выводу: никакой системы безопасности на воздушном транспорте попросту не существует, все давно разворовано, растрачено и работает только на бумаге. Кинологические службы аэропортов загнулись от бескормицы в прямом, изначальном смысле этого слова: кинологам нечем кормить собак и нечего есть самим, поскольку выделяемые на них средства целиком оседают на чьих-то банковских счетах. Закупленное для отвода глаз дорогостоящее импортное оборудование, способное дистанционно выявлять спрятанные в багаже и под одеждой взрывчатые вещества, валяется без дела, потому что менты, охраняющие аэропорты, по сути являются просто ряжеными клоунами. Все они давно выведены за штат и не имеют права носить оружие, производить досмотр и даже – вот умора! – проверять у граждан документы. Любой дурак может протащить в терминал столько взрывчатки, сколько способен поднять, и никто его не остановит. Все всё знают, и всем на всё наплевать с высокого дерева – лишь бы денежки капали, а после нас хоть потоп… Какая уж тут безопасность!

– Они дождутся, – нацеливаясь горлышком бутылки в стакан, заплетающимся языком предрек Асташов. – Ох, дождутся! Придет какой-нибудь шахид и ка-а-ак жахнет!.. Вот тогда они забегают, да поздно будет!

– Это факт, – согласился Томилин. Вытянув указательный палец, он остановил слепо плавающее в воздухе горлышко, направил его в свой стакан и придержал, чем спас порцию виски, которая без его вмешательства вылилась бы на стол. – Голов тогда полетит – ой-ей-ей!.. Кстати, и вакансий откроется немало, – добавил он уже другим, неожиданно трезвым голосом.

– Вакансий? – переспросил Асташов, которому данный аспект проблемы до сих пор как-то не приходил в голову. – Да, пожалуй. – Приободрившись было, он тут же сник. – Ну и что? Свято место пусто не бывает, и вакансии эти не про нас писаны.

– Скорее всего, да. – Томилин ненадолго задумался, микроскопическими глоточками потягивая виски. – Но это, Игореша, только в том случае, если пустить дело на самотек и предоставить событиям идти своим чередом.

– Не понял, – с пьяной строгостью объявил Асташов.

В словах приятеля чудился какой-то скрытый и притом немаловажный смысл. Игорь Геннадьевич изо всех сил старался сосредоточиться и увидеть то, что, казалось бы, лежало прямо на поверхности, но каким-то образом ускользало от его расфокусированного, затуманенного алкоголем взгляда.

– Думай, Ига, думай, шевели извилинами! – подлил масла в огонь Томилин. – Это ведь ты, а не я, у нас в отличниках ходил! Голова у тебя всегда была, как дом правительства. Ни за что не поверю, что у тебя, как у других чинуш, мозги жиром заросли!

– Да что умного придумаешь, когда столько выжрал? – попытался оправдаться Игорь Геннадьевич. – Чепуха какая-то в голову лезет, и больше ничего…

– Чепуха ли? Алкоголь – он ведь растормаживает, выпускает наружу то, что трезвый человек прячет подальше, закапывает поглубже – иногда так глубоко, что и сам не знает, какие сокровища у него там зарыты.

– Угу, сокровища… – Асташов пьяно хихикнул. – То-то же я смотрю, что у нас все бары, винные магазины и вытрезвители битком набиты гениями – гигантами мысли и корифеями духа…

– Не спорю, по большей части прятать приходится всякое дерьмо, – согласился Томилин. – Но и жемчужины в этом навозе тоже иногда попадаются. Ты никогда не задумывался, сколько талантливых поэтов, писателей, художников, сколько удачливых авантюристов и первооткрывателей просиживает штаны и помирает со скуки, перекладывая с места на место никому не нужные бумажки в офисах?

– Да ты поэт, – иронически заметил Асташов.

– Представь себе, – не принял шутку Томилин. – Поэт, бард, менестрель, путешественник, кладоискатель, авантюрист и дуэлянт. Это в душе, а еще – когда лишнего выпью. А днем, на трезвую голову, кабинетная крыса – такая же, как и ты. Мы с тобой, Ига, вечные полковники. Про заговор полковников слыхал? Думаешь, это от хорошей жизни? Сил, ума, энергии, воли к победе – вагон, а применения всему этому нет и не предвидится, старичье замшелое, лихоимцы морщинистые хода не дают. Вот так и замышляются государственные перевороты…

– Это что – призыв к революции? – фыркнул Игорь Геннадьевич.

– Типа того. К такому ма-а-аленькому, сугубо локальному дворцовому перевороту. А что? Все признаки революционной ситуации налицо: верхи уже ни черта не могут и не хотят, а низы хотят и могут, но им не дают…

– Не понимаю, что ты предлагаешь, – сказал Астангов.

– Подумать, – вернул его в исходную точку Томилин. – Просто включи воображение. Ты ведь знаешь: если что-то может произойти, рано или поздно оно происходит. Ведь простая же задачка, курс арифметики для начальных классов! С одной стороны, всемирный разгул исламского терроризма, с другой – никем не охраняемые аэропорты, в которых вечно полным-полно народа. Это же просто чудо, что там до сих пор никто ничего не взорвал! Наверное, этим бородатым ишакам просто в голову не приходит, что такие объекты массового скопления людей, как аэропорты, могут быть настолько уязвимыми, фактически беззащитными. Но любое везение когда-нибудь кончается. Однажды, как ты выразился, в терминал какого-нибудь Шереметьево войдет лицо кавказской национальности с тяжелой сумкой или чемоданом на колесиках и, как ты выразился, жахнет. И ты, Ига, не извлечешь из этого печального происшествия никакой пользы. Если, конечно, не будешь к нему заранее готов.

– В каком смысле – готов? Какую пользу можно извлечь из того, что какой-то осел взорвет в аэропорту чемодан с тротилом?

– Ну, главари террористических группировок ее как-то извлекают, – напомнил Томилин. – А мы с тобой чем хуже? Глупее них, что ли? Думать надо, Игорь Геннадьевич! Возьми, к примеру, электричество. Гроза всегда была и до сих пор остается источником смертельной опасности, пожаров, разрушений и убытков – в точности, как международный терроризм. Но мы приручили электричество и теперь не мыслим себе без него нормальной жизни. При неосторожном обращении упрятанные в розетке двести двадцать вольт по-прежнему могут убить и продолжают убивать всяких ротозеев, но, согласись, пользы от них гораздо больше, чем вреда!

– Ни черта не понимаю, – беспомощно признался Асташов и залпом выпил почти полстакана виски для прочистки мозгов. – Электричество приплел… Какой двигатель может работать на исламском терроризме?

– Двигатель карьерного роста, – не задумываясь, ответил Томилин. – Кто потворствует терроризму, хотя бы даже бездействием, тот, несомненно, никудышный работник и не очень хороший человек. А тот, кто, не щадя себя, с терроризмом борется – тот, понятное дело, красавец, с какой стороны на него ни глянь. Так, по крайней мере, говорят по телевизору. В реальной жизни все чуточку сложнее, и, чтобы твой вклад в дело борьбы с международным терроризмом оценили по достоинству, о нем должна знать общественность – по возможности, широкая, но узкая для начала тоже сойдет.

– То есть? – подался вперед Игорь Геннадьевич. Он неожиданно почувствовал, что почти трезв и испытывает все возрастающий интерес к разговору, который, кажется, начал становиться конструктивным.

– Н-ну, допустим, так… – Томилин на минуту задумался, теребя двумя пальцами нижнюю губу. – Допустим, так, – повторил он уже более уверенным тоном. – Предположим, на ближайшей коллегии своего министерства ты попросишь слова… Это возможно?

– Вполне. Только зачем?

– Попросишь слова и произнесешь пламенную речь.

– О чем?

– О том, о чем мы с тобой уже битый час толкуем: о состоянии системы безопасности аэропортов и возникающей в связи с этим реальной угрозе жизни и здоровью людей. О разваленной кинологической службе, о фактическом отсутствии контроля в пассажирских терминалах, о безоружных ментах, бездействующем оборудовании и разворованных деньгах… Нет, – перебил он себя, – о деньгах, пожалуй, не стоит. А то порвут на конфетти прямо в зале заседаний. Накинутся всем президиумом и раздерут в клочья.

– И так раздерут, – пожал плечами Асташов. – Ты же знаешь, критиковать у нас можно и должно исключительно сверху вниз, но ни в коем случае не наоборот. Затопчут, с дерьмом смешают и спустят в канализацию! После такого выступления я на своем месте и дня не проработаю. Да что там дня – часа!

– Да куда ж ты денешься, – возразил Томилин. – На ваших коллегиях, как я понимаю, присутствуют люди с самого верха – смотрят, слушают, держат большое начальство в курсе. Так?

– Ну, допустим.

– Вот. Значит, за критику, тем более конструктивную, тебя с работы выгнать не посмеют.

– Но и житья не дадут, – добавил Асташов, подливая себе виски. – Через месяц взвою и сам убегу.

– Придется потерпеть, – равнодушно ответил Томилин. – Зато, когда все произойдет именно так, как ты предсказывал, когда эти разъевшиеся на казенных хлебах взяточники начнут пробками вылетать из своих кресел, там, – он уставил указательный палец в потолок, – обязательно вспомнят о тебе. Где, скажут, этот дальновидный и бескомпромиссный господин… как бишь его… Асташов, кажется? Ну, помните, тот, на коллегии… И все, ты на коне!

– Чушь какая-то, – отмахнулся Игорь Геннадьевич. – Это все равно что прыгать через канаву с завязанными глазами и надеяться, что благополучно ее перелетишь. А если нет? Если взрыва не будет, или он случится через два года? От меня к тому времени ничего не останется, а тому, что уцелеет, уже ничего не будет нужно – ни взрывов, ни продвижения по службе, ни даже электричества.

– Все в наших руках, – заявил Томилин, глядя на него поверх стакана. – Если поставить перед собой ясную цель и упорно к ней стремиться, все будет так, как ты захочешь. И даже шахид взорвет себя в аэропорту в тот день и час, который ты назовешь – хоть через неделю после твоего исторического выступления на коллегии, хоть на следующий день, хоть прямо во время нее.

– Что? – ахнул Игорь Геннадьевич, поняв, наконец, к чему клонит собеседник. – С ума сошел? Ты что мне предлагаешь?!

– Заговор полковников, – хладнокровно ответил Томилин. – Ну, что ты вскинулся, чего испугался, дурашка? Я просто пошутил.

– Ну и шуточки у тебя, – пробормотал Асташов, с опаской косясь на окно, за которым, учитывая то обстоятельство, что квартира располагалась на пятнадцатом этаже, вряд ли кто-то мог быть.

– В каждой шутке есть доля правды, – немного печально сказал Томилин. – Ты же понимаешь, что при существующем положении вещей теракт в одном из московских аэропортов – дело времени. Он все равно произойдет, люди все равно погибнут…

– Но я хотя бы не буду иметь к этому отношения!

– Не будешь. Но и выгоды не получишь. А выгода может быть очень существенной! А люди… Ты их знаешь, этих людей? Они тебе хоть чуточку интересны? Ну, скажи, только честно: интересны?

– Нет, – подумав, честно, как его и просили, ответил Асташов. – Но…

– И никаких «но». Тебя никто ни в чем не заподозрит, да ты и не будешь ни в чем замешан. То есть не был бы замешан, если бы мое предложение не было просто шуткой, и ты бы его принял. В этом случае от тебя требовалось бы только немного рискнуть, выступив на коллегии. Ну, и еще немножко денег на накладные расходы. А остальное – не твоя забота, никто не собирается заставлять тебя привозить в аэропорт бомбу. То есть не собирался бы, если бы мы говорили всерьез.

– Бы, – произнес Асташов, словно пробуя это короткое словечко на вкус. – Хорошая частица – «бы»! Шутка, говоришь? Ну-ну. Давай, шути дальше. Объясни, например, каких прибытков ожидал бы от этого дела ты сам, если бы взялся за него всерьез.

– Да тех же, что и ты! После такого теракта головы и погоны полетят не только у вас, но и в нашем управлении. Откроются вакансии, и занять ту, которая приглянется, – дело техники. Если честно, страсть как хочется побыть генералом! Ну, и получить от тебя немного мелочишки на молочишко тоже не помешало бы…

– Ишь, раскатал губу!

– А что? Ты-то, считай, ничем не рискуешь, вся грязная работа достается мне. То есть, пардон, досталась бы, если бы… Зато и выигрыш велик! Раскрыть такое дело, распутать паутину террористического заговора – это же о-го-го!.. Да меня после этого не то что генералом – маршалом сделают!

– И назначат пожизненным почетным директором ФСБ, – насмешливо кривя рот, подсказал Асташов.

– Вот именно, – сказал Томилин и широко зевнул. – Черт, засиделись мы с тобой, пора и на боковую. Надо такси вызвать, что ли…

– Ночуй тут, – разрешил Игорь Геннадьевич и, подумав, добавил: – Шутник.

Когда и как ушел Томилин, он не заметил. После ночного разговора осталась сухость во рту, головная боль и неприятное ощущение какой-то раздвоенности и недоговоренности. Ясно, Сашка, совсем как в школьные времена, нес разнузданную ересь, которая может прийти в голову только под воздействием алкогольных паров. Принимать его слова всерьез не следовало ни в коем случае, и тем более не стоило забивать себе голову, снова и снова их обдумывая.

Конечно, Асташову, как и любому жителю России, случалось по мелочи нарушать закон – переходить улицу на красный свет, превышать скорость и брать взятки. Последнее он никогда не считал преступлением, хотя за это могли посадить в тюрьму. Хотите покончить с коррупцией – постройте коммунизм и отмените деньги, да не просто отмените, а так, чтобы всем всего хватало с лихвой, и не было нужды в какой-то другой системе распределения – например, карточной. А пока есть деньги, пока одним людям чего-то не хватает, а другие могут им это дать, взяточничество будет существовать, и ничего вы с этим не сделаете. В советские времена крупных коррупционеров расстреливали, и что это дало? Да ровным счетом ничего! Брать на лапу – это законное право любого чиновника, и не об этом сейчас речь.

Речь идет о взрыве в аэропорту – фактически, о массовом убийстве мирных граждан. Да хоть бы и не массовом, все равно: к тому, чтобы обагрить свои руки кровью, Игорь Геннадьевич был не готов. И хорошо, что это была просто шутка! Дурацкая, мрачная, неудавшаяся, но – шутка, и не более того…

Он принял душ, выпил кофе и занялся привычными повседневными делами, стараясь не обращать внимания на мысль, которая упорно, как в запертую дверь, стучалась в сознание: а жалко все-таки, что это была всего-навсего шутка. Ведь блага-то она обещала нешуточные!

Порыв ветра швырнул в оконное стекло горсть холодных капель, дождик выбил на жестяном карнизе короткую барабанную дробь. По небу с приличной скоростью слоями, поэтажно ползли тяжелые темные тучи. Верхний эшелон облаков был сплошным, непроницаемо-серым, и на его фоне куда-то на юго-восток уносились, клубясь и ежесекундно меняя очертания, рваные грязно-фиолетовые клочья. Настоящий дождь пролился где-то далеко, на другом конце Москвы, а может быть, и за ее пределами, а здесь с неба лишь периодически брызгало холодной водой, как из неисправного душа.

Юрий Якушев сидел за столом у окна, курил и, щуря от дыма левый глаз, орудовал отверткой, пытаясь вправить мозги закапризничавшей дверной защелке. Механизм был архаичный, наверняка помнивший Брежнева, а возможно, еще и Хрущева. Свой срок он сполна отработал уже много лет назад, и теперь самое место ему было на помойке. Защелку надо было просто выбросить, купив и установив взамен нее новую. Но для этого следовало, как минимум, выйти из дома, а то, что Юрий наблюдал из окна, не располагало к прогулкам. К тому же, новая защелка с блестящей золотистой ручкой в старой двери смотрелась бы странно, как платиновый зуб в щербатой волосатой пасти бомжа, и резала бы глаз, напоминая о том, что Юрий уже не первый год старательно и небезуспешно игнорировал.

А кроме того, ему просто хотелось выяснить, сумеет он справиться с поставленной задачей, или его навыков и смекалки для этого окажется недостаточно. Юрий подозревал, что справится: для человека, способного с закрытыми глазами разобрать и снова собрать любое, даже впервые попавшее в руки стрелковое оружие, починить примитивную дверную защелку – пара пустяков.

Погасив в пепельнице коротенький окурок и поморгав слезящимся глазом, Юрий выкрутил последний винт и осторожно приподнял штампованную жестяную крышку корпуса. Действовать приходилось с оглядкой: в отличие от конструкции автомата, устройство защелки оставалось для него пускай нехитрым, но все-таки секретом. Несомненно, внутри находилась какая-то пружина, которая при неосторожном обращении могла выскочить и потеряться…

Послышался тихий щелчок, в дальнем углу комнаты что-то едва слышно звякнуло, и какая-то металлическая и пластмассовая мелочь дробно застучала по столу, разлетаясь и раскатываясь во все стороны. Происшествие оправдало самые худшие предчувствия Якушева: проклятая пружина не просто выскочила, но еще и ухитрилась расшвырять соседствовавшие с ней детали, про которые Юрий не знал ничего: ни сколько их, ни для чего они предназначены, ни в каком порядке были размещены внутри корпуса. Представлявшаяся пустяковой задачка в мгновение ока превратилась в головоломку с неизвестным количеством составных частей, определенный процент которых – например, пресловутую пружину, – еще предстояло найти. И искать предстоит, не зная, что именно ты ищешь и сколько именно неизвестных предметов должен найти…

– Елки-палки, – сказал Юрий, сгреб в кучку то, что осталось на столе, опустился на четвереньки и приступил к поискам.

Поиски заняли около получаса. Их результатом стали, помимо пружины, странной конфигурации непонятная штуковина из светло-серого алюминиевого сплава, слегка тронутый ржавчиной черный металлический шпенек, крошечная гайка и два разновеликих гвоздя – один ржавый, а другой нет.

Если гвозди явно не имели к разобранной защелке никакого отношения, а пружина, наоборот, имела, то насчет всего остального вопрос оставался открытым. Снова усаживаясь за стол и раскладывая на нем свою добычу, Юрий вспомнил описанный в каком-то романе из жизни полярников случай – вероятнее всего, выдуманный и вряд ли возможный даже теоретически, но тогда, много лет назад, показавшийся ему очень забавным. Пилот прилетевшего на какую-то полярную базу самолета перед сном решил почистить пистолет, разобрал его и зачем-то вышел, оставив оружие на столе. Кто-то из аборигенов воспользовался этим и, проникнув в комнату, подбросил к лежащим на столе деталям маленький винтик. А потом все местное население, собравшись в темноте за окном, давясь от хохота, наблюдало, как близкий к отчаянию покоритель воздушных пространств снова и снова разбирает и собирает пистолет, и каждый раз у него остается лишний винтик…

Позже, приобретя кое-какой опыт по части обращения с огнестрельным оружием, Юрий понял, что это была просто байка. Какие еще винтики! И где вы видели полярного летчика, который бы не знал устройства своего табельного пистолета? Да если бы даже и не знал, все равно надо быть фантастически, неправдоподобно тупым, чтобы не смекнуть, в чем дело, уже со второй попытки. Таких не то что в летчики – в магазин за хлебом без провожатого не пускают!

К сожалению, сейчас он сам очутился в незавидном положении героя такой байки, причем как раз таки достаточного тупого, чтобы не понимать, какие из лежащих перед ним штуковин являются частью разобранного им механизма, а какие – нет.

Вытряхивая из пачки очередную сигарету, Юрий усмехнулся: чего уж там – разобранного! Не надо скромничать, товарищ боец, называйте вещи своими именами. Тут все свои, стесняться некого. Так и скажите: сломанного, это будет точнее. Сломанного при попытке починить, но это уже детали, никоим образом не влияющие на конечный результат…

Чтобы не повторять былых ошибок, Юрий сначала выкурил сигарету и погасил окурок, и только потом взялся за дело. За час упорных размышлений, экспериментов и кропотливого труда он успел трижды собрать и снова разобрать коварный механизм, который всякий раз наотрез отказывался работать, даже так плохо, через пень-колоду, как делал это до начала ремонта.

Наконец, головоломка был решена. Откровенно говоря, Юрий не знал, удалось ли ему устранить неисправность, но изначальный, предусмотренный конструкцией порядок расположения деталей, кажется, был восстановлен. Найденная на полу гаечка в него никак не вписывалась, и оставалось только гадать, откуда она там, на полу, появилась. Порядок в квартире Юрия Якушева всегда царил воистину армейский, переизбытка мебели и вещей не наблюдалось; Юрий предположил, что принес невесомую железку с улицы на подошве – в протектор забилась или просто прилипла, а здесь, наконец, отвалилась, – но проверить это предположение он не мог, да и не особенно стремился.

Сейчас у него было дело поважнее: собрать, наконец, треклятую защелку и покончить с проблемой, которую сам же и создал на свою голову. Действуя с выверенной до доли миллиметра точностью нейрохирурга или подрывника, собирающего мудреную бомбу, способную одним махом снести полгорода, мысленно потешаясь над собой, Якушев осторожно, по одной, установил на места детали, нацепил на штифт коварную пружину, привел ее в рабочее состояние и, придерживая все это добро растопыренными пальцами, чтобы опять не разлетелось по всей квартире, потянулся за крышкой.

Он уже примеривался, как бы ему установить крышку на место, не нарушив восстановленного ценой таких неимоверных усилий порядка, когда со стороны прихожей послышалось пронзительное дребезжание дверного звонка. Юрий вздрогнул.

Вообще-то, жаловаться на слабые нервы ему не приходилось, но возня с капризной механической дребеденью его порядком взвинтила. К тому же он был сосредоточен, вот именно как хирург, тянущийся кончиком скальпеля к открытому сердцу пациента, и неожиданный резкий звук вызвал реакцию, которую обычно не мог вызвать даже близкий разрыв фугасного снаряда. Якушев вздрогнул, не установленная до конца крышка сместилась, чертова пружина победоносно щелкнула, и с таким трудом собранные в единое целое детали радостно рассыпались, мгновенно вернув дело его рук в состояние первобытного хаоса.

– А, чтоб тебя! – вполголоса выругался Юрий и, бросив прощальный взгляд на чепуховину, укравшую почти полтора часа его жизни, пошел открывать.

В проеме распахнутой двери взору Якушева открылось зрелище, заставившее его пожалеть о том, что он по обыкновению не посмотрел в глазок. На лестничной площадке стояли два дюжих молодца, оба с ярко выраженной кавказской наружностью, и притом одетые так, как умеют одеваться кавказцы, когда хотят пустить пыль в глаза – то есть, как парочка манекенов, слинявших из витрины дорогого фирменного бутика на Арбате или, скажем, на Тверской. Они были одного роста и примерно одинакового телосложения и при почти полной идентичности гардероба немного смахивали на близнецов или даже клонов. Впрочем, разница между ними все-таки существовала: тот, что справа, держал в руках сложенный мокрый зонт, а тот, который слева, носил усы и держал в левой руке туго чем-то набитый полиэтиленовый пакет с логотипом супермаркета. От них крепко и приятно тянуло смесью ароматов дорогого одеколона и хорошего табака, и, глядя на них, Юрий невольно вспомнил и как-то особенно остро ощутил, что стоит перед ними небритый, в выцветшей ветхой тельняшке, старых тренировочных шароварах и домашних тапочках и, по всей видимости, являет собой не особо презентабельное зрелище.

Впрочем, он был у себя дома и не ждал гостей. А если бы и ждал, то уж никак не этих овечьих пастухов, разряженных в пух и прах, как дети арабского шейха.

Отношение Юрия Якушева к лицам кавказской национальности стало довольно сложным еще до того, как он в качестве рядового срочной службы отправился по стопам великого русского поэта «на погибельный Капказ воевать Шамиля». Поначалу на неоднозначную и вряд ли заслуживающую доверия, но по капле просачивающуюся в сознание трескотню средств массовой информации наложилась неразделенная юношеская любовь, классический треугольник, одной из вершин которого был молодой, красивый, остроумный и недурно обеспеченный материально джигит. Позже жизнь щедрой рукой добавила в этот невинный, в общем-то, коктейль кровь и страдания в количествах, превышающих все мыслимые пределы; не будучи ни расистом, ни шовинистом, ни воинствующим религиозным фанатиком и все прекрасно понимая, на неожиданное появление в поле зрения лиц кавказской национальности Юрий реагировал чисто рефлекторно: тело мгновенно приходило в состояние полной боевой готовности, мозг начинал со скоростью оборонного суперкомпьютера просчитывать варианты нападения и защиты, а рука сама собой искала оружие.

Такая реакция была сродни поведению несчастных тузиков и барбосов, в давние времена безвинно замученных отцом отечественной физиологии профессором Павловым. Бедные собачки в очередной раз сослужили людям добрую службу: вспомнив о них, Юрий устыдился своего инстинктивного поведения и не стал ни захлопывать дверь перед носом у гостей, ни причинять им физические увечья различных степеней тяжести.

Победа разума над рефлексом оказалась не напрасной и весьма своевременной. Приглядевшись, Юрий обнаружил за спинами двух кавказцев третьего – пониже ростом, поуже в плечах и заметно старше своих спутников, он явно был у них за главного. Юрий понял бы это с первого взгляда, даже если бы не знал, кто перед ним, уж очень невозмутимое и значительное выражение лица было у этого нерусского гражданина.

– Какие люди, – сказал Юрий и отступил на шаг от порога, давая понять, что путь свободен.

На его месте гость, блюдя законы гостеприимства, верно, рассыпался бы в многословных, приторно-сладких, как рахат-лукум, выражениях своей несказанной радости по поводу нежданного визита. Но здесь был не Дагестан, а Москва, и на своей территории Юрий предпочитал для разнообразия придерживаться своих законов и правил. «Незваный гость хуже татарина» – звучит, конечно, немного оскорбительно как для татарина, так и для гостя, но следование этому правилу спасло немало жизней, а пренебрежение им столько же, если не больше, погубило.

– Милости прошу, – с оттенком нетерпения добавил он, видя, что никто из визитеров так и не тронулся с места.

Один из «клонов» – тот, что без зонтика, но с усами и пакетом – сунулся было в прихожую. Его повадка, как и выражение смуглой усатой физиономии, живо напомнили Юрию бодигарда, проверяющего сортир, куда нацелился хозяин, на предмет обнаружения в кабинке затаившихся киллеров, взрывных устройств и прочих живых и неживых предметов, могущих представлять опасность для жизни, здоровья и репутации драгоценного босса. Старший остановил его, положив на плечо крепкую сухую ладонь, и негромко, с легким акцентом произнес:

– Свободны. Подождите внизу, в машине.

Он обратился к своим телохранителям по-русски; это была мелочь, но Юрий ее оценил.

Телохранители попятились, сверля Якушева не особенно доброжелательными взглядами, обтекли хозяина с двух сторон и двинулись к лестнице. Хозяин, не глядя, поймал усатого за рукав.

– Куда понес, э? – сказал он, отбирая у охранника пакет. – Тебе нельзя, ты немножко на работе! Давай, иди, под ногами не путайся, слушай! Здравствуй, дорогой! – обратился он к Юрию. – Здравствуй, брат!

– Заходи уже, – проворчал Якушев и, не удержавшись, коротко, печально вздохнул. – Ну, что у тебя опять стряслось?

Кавказец сверкнул на него из-под густых, чуть тронутых сединой бровей темными, как спелые вишни, глазами. Впрочем, Юрий и без этой мелодраматической пантомимы знал, что играет с огнем. Магомед Расулов, бизнесмен, политик и глава одного из самых многочисленных и могущественных кланов не только Дагестана, но и всего Северного Кавказа, был не из тех, с кем можно разговаривать подобным образом, будь ты хоть президентом Российской Федерации. Юрий Якушев был всего-навсего отставным старшиной спецназа, но на тонкости душевных переживаний господина Расулова ему было наплевать с высокого дерева. В отличие от президента, он мог себе это позволить, поскольку, кроме чувства собственного достоинства, не имел за душой ничего, чем стоило бы дорожить.

Кроме того, в отличие от президента, Юрий был одним из тех, кто не так давно спас господину Расулову жизнь.

Положа руку на сердце, он до сих пор не знал, стоила ли шкура Магомеда Расулова той цены, которую за нее заплатили. А цена была немалая: два русских десантника, два гаишника, тоже русских, с пяток бандюков той же национальности и энное количество дагестанцев – сколько именно, Юрий не знал даже приблизительно, поскольку там, в горах, было не до подсчетов. От двух десятков до сотни – где-то так. Не многовато ли за одного усача? Плюс к тому один генерал ФСБ и десятка полтора его охранников. Напоминает список жертв небольшой войны, не правда ли? И все это – из-за одного кавказца, который, как все они, постоянно себе на уме.

– Не рад? – с невеселой улыбкой не то спросил, не то констатировал Расулов, переступая порог. – Знаю, о чем ты думаешь. Видел бы ты свое лицо, когда я тебя братом назвал. Э! С таким лицом в атаку ходят, слушай! Но, хочешь или не хочешь, ты – мой брат, и с этим уже ничего не поделаешь. Знаешь, как у нас говорят: если ты участвуешь в их делах, они – твои братья.

Против собственной воли Юрий отдал должное его дипломатичности. Горцы – народ гордый, обидчивый. Всегда такими были, а в последнее время их обидчивость многократно обострилась – не дай бог напомнить кому-нибудь, что еще вчера он с шутками и прибаутками резал русским солдатам глотки перед объективом видеокамеры и торговал рабами! Обидится насмерть, обратится за помощью в Гаагский трибунал, и тот, скорее всего, вместо того чтобы шлепнуть подонка на месте, примет его сторону – а как же, права человека!..

Но Расулов не стал обижаться – может, потому, что был умен и умел не обращать внимания на блошиные укусы, а может быть, и потому, что знал: Якушев – не Гаагский трибунал и не комиссия по правам человека, и фокусы, безотказно действующие на европейцев, с ним не пройдут. Этот не станет расшаркиваться, а просто даст в морду, и хвала аллаху, если при этом его кулак не выскочит наружу через твой затылок!

– Заходи, Магомед, – повторил Юрий, делая приглашающий жест в сторону гостиной. – Ты ведь еще ни разу у меня в гостях не был, – добавил он, преодолев некоторое внутреннее сопротивление. – У меня тут скромно, не обессудь.

– О чем говоришь, брат! – заметно приободрившись, воскликнул Расулов. – У настоящего джигита, где бурка, там и дом!

Юрий почел за благо промолчать, хотя и подозревал, что Магомед Расулов не часто засыпает, укутавшись в расстеленную на голых камнях бурку.

– Возьми, дорогой, – сказал Расулов, отдавая Юрию увесистый пакет, и, обойдя его, вошел в прихожую. – Да, брат, живешь ты небогато!

– По чину, – буркнул Якушев.

Заглянув в пакет, он с легким удивлением обнаружил нахально выпирающие из-под виноградных гроздей и прочей плодоовощной и мясомолочной продукции горлышки четырех бутылок.

– Не понял, – сказал он строго, выудив из пакета одну бутылку и разглядывая осененную пятью звездочками этикетку. – Я что-то пропустил? Может быть, пока я не включал телевизор, пророк сказал что-то новое?

– Ты действительно не понял, – кротко признал Расулов. – Ты ведь не правоверный, правильно? Ну, так это просто подарок тебе.

– То есть самому пить нельзя, а других поить можно? – спросил Юрий. Ему вдруг стало весело: общаться с уважаемым Магомедом было не в пример интереснее, чем от нечего делать возиться с саморазлетающейся дверной защелкой.

– Ты бы предпочел килограмм героина? – без промедления вернул долг Расулов. – Скажи, я позвоню, и через четверть часа товар будет здесь, у тебя. Хочешь?

– Иди ты в ж…, уважаемый, – вежливо отказался Якушев.

Расулов все-таки решил оскорбиться.

– У нас на Кавказе со старшими так не разговаривают, – сообщил он после непродолжительной паузы. – Тем более, если старший пришел в гости.

Юрий засунул бутылку обратно в пакет.

– Давай договоримся сразу, – предложил он, протягивая пакет Расулову. – Здесь тебе не Кавказ и даже не Черкизовский рынок. Здесь, как ты верно подметил, мой дом. А я, как ты только что сказал, не правоверный, и жить по вашим правилам не собираюсь. Я тебя в гости не звал и никакого восторга по поводу твоего визита не испытываю. Поэтому не надо сверкать на меня глазами и трясти передо мной законами шариата. Не нравится – вон бог, а вон порог. Или позови своих абреков, и давай устроим танцы.

Вместо того чтобы отобрать у Юрия пакет, швырнуть ему под ноги и гордо удалиться, хлопнув дверью, Расулов засмеялся. В незапамятные времена он служил в ВДВ, воевал в Афганистане и отзывался на кличку Душман. Поэтому, а еще потому, что уважаемый Магомед явился сюда явно неспроста, Юрий не слишком сильно рисковал, когда лез на рожон.

– Какой нервный, – сказал Расулов. – Муха, которая тебя сегодня покусала, должно быть, была ростом с лошадь. Откуда ты знаешь, сколько абреков явится на мой зов? Всех не перетанцуешь!

– Ну и что? – пожал плечами Якушев и, не утерпев, все-таки улыбнулся. – Зато душу напоследок отведу. Терять-то нечего!

– Вижу, что нечего, – откровенно озираясь по сторонам, согласился Расулов. – Надо поговорить, дорогой.

– Надо, так надо, – вздохнул Якушев. – Милости прошу.

Он помог дагестанцу снять пальто, проводил его в гостиную и пошел на кухню разбираться с пакетом, смутно подозревая, что его снова пытаются втянуть в какие-то события, но даже отдаленно не представляя, в какие именно.

Резкий холодный ветер гнал по серому небу обрывки грязно-фиолетовых туч, морщил воду в лужах, раскачивал голые ветки деревьев и рекламные растяжки. То и дело начинал моросить дождь. Тогда тротуары и автобусные остановки дружно прорастали грибными шляпками зонтов, и ветер радостно набрасывался на них, норовя вывернуть наизнанку, вырвать из рук и укатить куда подальше – желательно, на проезжую часть, под колеса какой-нибудь иномарки, чтобы несчастный владелец зонта не только промок и лишился своего имущества, но и поимел крупные неприятности из-за поцарапанного бампера. Было начало ноября – время года, по своей слякотной мерзости уступающее только второй половине того же месяца. Снег еще не выпал, но чувствовалось, что долго ждать себя он не заставит. Зима была не за горами, и на московских улицах стало по-настоящему неуютно.

Человек, что стоял около подземного перехода и курил, пряча сигарету от ветра в кулаке, терпеть не мог московскую погоду во всех ее проявлениях, будь то жара или тридцатиградусный мороз, проливной дождь или вёдро. И дело тут было не в климате – вернее, не только в нем. Аман Муразов просто не любил Москву, тем более что широкие возможности, которые открывал перед приезжими этот город, его не касались – они были не для него, а значит, их не стоило принимать в расчет. Так младшему помощнику моториста, копающемуся в замасленных потрохах судовой машины роскошного круизного лайнера, нет никакого дела до обеденного меню и программы развлечений пассажиров верхней палубы – он живет в другом, параллельном мире, отделенный от завсегдатаев светских мероприятий невидимой, но непреодолимой преградой.

Ежась от пронизывающего до костей ветра пополам с дождем, кавказец терпеливо ждал. Зонта у него не было, головного убора тоже; в густой шевелюре поблескивали капельки дождевой воды, ветер трепал поставленный торчком воротник куртки, которую у производителей хватило наглости назвать непромокаемой. Мимо, одарив его подозрительными взглядами, продефилировал милицейский патруль. Аман сдержал горькую улыбку: надо же, все-таки не подошли! Хотя этот самый патруль проверил у него документы буквально пять минут назад, у Муразова было предчувствие, что, если он проторчит здесь еще немного, менты не поленятся сделать это еще раз. И что с того, что регистрация у него в полном порядке? Придраться можно к чему угодно, и опять придется платить, чтобы не торчать в «обезьяннике» до следующего утра…

Он посмотрел на часы. Было без минуты два. Сделав последнюю затяжку, Аман бросил окурок в урну, подошел к краю проезжей части и, выждав еще немного, поднял правую руку, голосуя несущимся мимо автомобилям.

Один из них, вазовская «пятерка» иссиня-зеленого цвета, который почему-то называется «муреной», замигал оранжевым огоньком указателя поворота и, покинув свой ряд, затормозил перед Аманом. Муразов открыл переднюю дверь и, пригнувшись, нырнул в пахнущее табачным дымом и ванильным освежителем воздуха тепло грязноватого, прокуренного насквозь салона.

Водитель, тридцатилетний мужчина со спортивной фигурой и острым, как лезвие топора, хищным лицом, передвинул рычаг коробки передач, перебросил тумблер указателя поворота и, привычно косясь в боковое зеркало, дал газ. Пассажир не сказал, куда ехать, и водитель не стал его об этом спрашивать. Вместо этого он, глядя на дорогу, коротко, отрывисто спросил:

– Принес?

Аман Муразов тяжело вздохнул и, раздернув на груди «молнию» куртки, полез за пазуху.

– Вздыхать будешь дома, у себя в горах, – сказал ему водитель. – А московский воздух надо расходовать экономно, его из-за вас и так почти не осталось.

Он переключил скорость. Коробка передач ответила на это действие протестующим скрежетом шестеренок.

– Чертово корыто, – высказался по этому поводу водитель. – И когда у нас научатся нормальные машины делать?

Капитан ФСБ Куницын ездил на службу на трехлетней «тойоте», после которой взятая в ведомственном гараже по оперативной необходимости «пятерка» по ощущению и впрямь напоминала комбинацию ржавого корыта, кухонной табуретки и моторчика от старого рижского мопеда. Она неохотно, через силу разгонялась, еще неохотнее тормозила и скверно слушалась руля Что она умела по-настоящему хорошо, так это ржаветь и глохнуть на каждом светофоре, и, управляя ею, Куницын мысленно проклинал своего шефа, полковника Томилина, который развел такую секретность, словно они готовились накрыть не горстку кавказцев, а шпионскую сеть ЦРУ или штаб-квартиру Аль-Каиды.

Покопавшись в недрах своей покрытой влажными пятнами куртки, Муразов извлек из-за пазухи несколько сложенных вдвое листов писчей бумаги и протянул их капитану.

– Покажи, – потребовал тот.

Издав очередной вздох, кавказец развернул листы и начал по одному демонстрировать их Куницыну, который искоса на них поглядывал. Листов было всего пять, и на каждом красовалась неумело нарисованная от руки схема каких-то помещений – судя по некоторым признакам, жилых. Чертежи были подписаны: «1-й этажь», «2-й этажь», «3-й этажь»; еще здесь были «подвал» и «гаражь».

– Грамотей, – сказал Куницын. – А чердак где?

– Нет чердака, – собирая листы в стопку и складывая по старым сгибам, угрюмо ответил Муразов. – Там эта… как сказать…

– Мансарда, что ли? А она тогда где?

Вместо ответа кавказец снова развернул и продемонстрировал ему лист с надписью: «3-й этажь».

– Так бы и написал: мансарда, – недовольно проворчал Куницын и повторил: – Грамотей. Фотографии где?

Муразов запустил руку в правый карман и выудил оттуда маленький бумажный пакетик, свернутый из обрывка газеты. Развернув его, он показал капитану карту памяти из цифрового фотоаппарата.

– Все сфотографировал? – спросил Куницын, пряча карту памяти в нагрудный карман. Клочок газетной бумаги он оставил Муразову, и тот рассеянно сунул его обратно в карман. – Разобраться-то можно?

– Они идут по порядку, – тусклым голосом ответил кавказец. – По часовой стрелке, начиная от главной лестницы. Разберешься, уважаемый.

– А где наркотики хранятся?

– Какие наркотики? – вскинулся Муразов.

Куницын коротко, резко хохотнул.

– Спокойно, это шутка. Хотя я нипочем не поверю, что в доме так уж совсем и нет никакой дури. Вам же спиртное пить нельзя, как же вы тогда расслабляетесь?

– Чай пьем, – угрюмо и, как показалось, с ноткой сожаления произнес кавказец.

– Чай… Чаем душу не обманешь! Неужто хотя бы травкой не балуетесь?

– Хозяин запрещает, – сказал Муразов. – Говорит, потерпите до дома, а здесь наркотики – верный срок…

– Да, хозяин твой – волчара матерый, осторожный. Ну, ничего! Сколь веревочке ни виться…

– Отпусти меня, – не то потребовал, не то попросил Муразов. – Я все сделал, как ты сказал. Отпусти!

– Ну, ты загнул – втроем не разогнешь! Отпусти… Это только начало, нам с тобой еще работать и работать!

– Какое работать?! – возмущенно воскликнул кавказец. – Что говоришь, э?! Что ты хочешь – чтобы меня зарезали, как барана?

– Зарежут, если попадешься, – хладнокровно произнес капитан. – А ты не попадайся. И перестань орать, как баба. Будь мужчиной, джигит! Не забывай, что от твоего поведения многое зависит – там, на Кавказе. Если начнешь чудить, твоей семье не поздоровится.

– Зачем семью взяли? В чем они виноваты?

– Да ни в чем, – сказал Куницын. – Ни в чем, кроме того, что приходятся тебе родственниками. Это ты во всем виноват, Аман, это из-за тебя они сейчас страдают. И помочь им никто не может, кроме тебя.

– Что вы за люди? Что я вам сделал? – продолжал сокрушаться Муразов.

– А то ты не знаешь, – усмехнулся капитан. – Думать надо было раньше, и убиваться тоже. А ты не убивался – ты убивал. Сначала от души погулял с Басаевым, а теперь спрашиваешь, что ты такого сделал.

– Я свое уже отсидел, – напомнил Муразов.

– Будешь зубы показывать, отсидишь еще и чужое, – пообещал Куницын. – Думаешь, это сложно организовать? Да раз плюнуть!

– Да, это за вами не задержится. Я свое отсидел, – с нажимом повторил кавказец. – Почему не хотите оставить меня в покое? Я устал, мне уже ничего не нужно, кроме покоя!

– Вот и сидел бы дома, – хладнокровно парировал нисколько не впечатленный всеми этими мелодраматическими восклицаниями капитан. – Пас бы баранов, чесал поясницу… Так нет же, тебя зачем-то понесло сюда, в Москву!

– Хозяин приказал, – сообщил кавказец то, что капитан знал и без него. – Я перед ним в неоплатном долгу, нельзя было отказаться.

– Вот видишь, – сказал Куницын. – Значит, судьба такая. А на судьбу обижаться – дело пустое. Не горюй, Аман, скоро все кончится.

– Да, – вздохнул Муразов, – кончится. Его посадят, меня зарежут…

– Совсем не обязательно, – солгал Куницын. – Может быть, мы убедимся, что он чист, и просто снимем с него наблюдение. Никто ни о чем не узнает, и мы расстанемся друзьями…

– Лучше расстаться сейчас, – предпринял очередную попытку сорваться с крючка Муразов. – Он чист, клянусь аллахом! Как вы можете его в чем-то подозревать? Все его неприятности на родине из-за того, что он с самого начала призывает народ к миру!

– Кого и к чему он призывает, мы знаем, – согласился капитан. – А вдруг он говорит одно, а делает другое? Вот и помоги нам убедиться, что это не так. Поможешь?

– Хороший вопрос. – Кавказец криво усмехнулся и с силой провел ладонью по лицу. – А что будет, если я скажу «нет»?

– Сам знаешь, что будет, – ответил Куницын. – Лучше не проверяй.

– Что надо сделать? – помолчав, спросил кавказец.

– Это другой разговор, – сказал капитан. На светофоре зажегся зеленый; Куницын отпустил сцепление, машина дернулась и заглохла. – А, пропади ты пропадом! Ну, давай, заводись!

Сзади послышались раздраженные гудки клаксонов. Двигатель завелся со второй попытки, Куницын торопливо воткнул передачу.

– Сцепление не бросай, – посоветовал Муразов.

– Ты меня еще поучи!

Капитан утопил педаль газа, двигатель сердито заревел, и машина успела проскочить перекресток до того, как на светофоре опять зажегся красный свет.

– Уф, – притворно перевел дух Куницын. – Ну и драндулет! Не понимаю, как люди на таких всю жизнь ездят. Вот уж, действительно, машина для настоящих мужчин!

Он включил указатель поворота и перестроился в правый ряд, а потом, вынув из кармана, протянул Муразову круглую пластмассовую коробочку размером с пятикопеечную монету. Кавказец поддел ногтем крышку и увидел покоящуюся на поролоновой подкладке невесомую блестку потайного микрофона.

– Опять? – удивился он. – Мало, что ли, я их по всему дому рассовал?

– Много, – согласился Куницын. – А толку-то? На кой ляд, скажи, пожалуйста, мне слушать, как твои коллеги в сортире на первом этаже газы выпускают? А один при этом еще и поет…

– Это Иса, – с невольной усмешкой сказал Муразов. – Он всегда поет.

– Угу. И аккомпанирует на трубе, которую ему аллах сзади приделал, – подхватил Куницын. – Короче, этот микрофон установишь у хозяина в кабинете.

Кавказец с сомнением покачал головой.

– Он всегда запирает кабинет, когда выходит.

– Правильно, – сказал капитан. – Именно поэтому его кабинет – единственная комната во всем доме, которая не прослушивается. И ты должен понимать, что это самая главная комната на всех трех этажах, которая нас больше всего интересует. Туда необходимо поставить микрофон, и ты это сделаешь. Как – придумаешь сам, на то и голова. Детали меня не интересуют, главное, чтобы сигнал из кабинета пошел не позднее завтрашнего утра.

– Это сложно, – по-прежнему держа на весу коробочку с микрофоном, сообщил Муразов.

– А я разве обещал, что будет просто? Жизнь вообще сложная штука, Аман. И для тебя она станет еще сложнее, если ты не перестанешь торговаться. В твоем положении не торгуются, а выполняют приказы. – Он включил указатель поворота и под его размеренные щелчки аккуратно причалил к бровке тротуара. – Все, ступай. Желаю удачи. Я тебя найду, когда понадобишься.

Кавказец спрятал коробочку в карман, поднял воротник куртки и, заранее ежась и втягивая голову в плечи, полез из машины. Попрощаться он то ли забыл, то ли не счел нужным, зато дверью хлопнул так, что машину ощутимо качнуло.

Куницын усмехнулся, сунул в зубы сигарету, прикурил и аккуратно, чтобы снова не заглушить капризный движок, тронул машину с места.

– Вот урод, – пробормотал он, глядя в зеркало заднего вида на удаляющуюся фигуру кавказца.

– Чтоб ты сдох, шакал, – провожая отъехавшую «пятерку» полным ненависти взглядом, вполголоса напутствовал капитана Куницына Аман Муразов.

Рекламный щит на фасаде расположенного через дорогу здания огромными кричащими буквами зазывал всех желающих приобретать коттеджи, квартиры и какие-то «таунхаусы» в ближнем Подмосковье. Аман Муразов закурил, выкурил сигарету в четыре жадных, глубоких, на все легкие, затяжки, огляделся и, не найдя поблизости урны, бросил окурок в лежащую у бордюра мокрую продолговатую кучку уличного смёта. Затем поймал такси – на этот раз вполне обыкновенное, без сюрпризов, – и, сказав водителю адрес, поехал в тот самый подмосковный поселок, название которого значилось на рекламном щите.

– Правоверным запрещается пить вино, – улыбаясь в усы, сообщил Магомед Расулов, – но пророк ничего не говорил о коньяке.

– А шутка-то бородатая, – заметил Юрий Якушев, входя в гостиную с уставленным снедью и бутылками подносом. – И борода у нее длиннее, чем у пророка.

– Это не шутка, – заявил Расулов, – это – лазейка.

– Бородатая лазейка, – задумчиво сказал Юрий. – Знаешь, на что это похоже?

– Фу, – подумав, сказал Расулов.

– Это тебе, правоверному, «фу», – заявил Юрий, пристраивая поднос на край стола. – Жен-то, небось, целый табун. А мне, холостому, и бородатая сошла бы.

– Н-да. – Расулов внимательно осмотрел лежащую посреди стола разобранную защелку, о которой Юрий, грешным делом, напрочь позабыл. – Это что?

– Мусор, – сказал Якушев.

В подтверждение своих слов он завернул защелку в газету, на которой она лежала, скомкал, отнес на кухню и выбросил в мусорное ведро. Когда он вернулся, Расулов, развернувшись на стуле, внимательно изучал пустое гнездо из-под пресловутой защелки, в незапамятные времена выдолбленное каким-то древлянином в торце дверного полотна при помощи молотка, тупой стамески и, как сказано в старом анекдоте, чьей-то матери.

– Так ты пить-то будешь? – спросил Юрий, чтобы отвлечь гостя от его неуместного занятия.

– Нет, – саркастически ответил уважаемый Магомед, – я буду смотреть, как пьешь ты!

– А что скажет пророк?

– Пророк уже все сказал. Пить вино – грех для правоверного. В любой религии существует довольно длинный список грехов, и надо быть действительно святым человеком, чтобы время от времени не заезжать в этот список. Не будем говорить об убийстве и даже такой приятной мелочи, как прелюбодеяние. Но что ты скажешь по поводу чревоугодия? – Он выразительно кивнул на поднос. – Этим, клянусь бородой пророка, во все времена грешил каждый, кто мог себе это позволить!

– Ясно, – сказал Юрий, переставляя содержимое подноса на стол. – Значит, действуем по принципу: «Мой грех – мой и ответ»?

– Я бы сказал иначе, – поправил его Расулов. – Семь бед – один ответ.

– Ну, это как водится, – согласился Якушев, сунул поднос на подоконник и уселся. – Так что у тебя стряслось, уважаемый? Только не говори, что явился сюда в поисках собутыльника. Может, твои земляки тебе в этом деле и не компания, но вряд ли стоило тащиться в такую даль, чтобы найти знакомого русского.

– Ну, не так уж и далеко, – не совсем понятно возразил Расулов и опять принялся почти демонстративно озираться по сторонам.

– Что-то потерял, уважаемый? – светским тоном осведомился Якушев, откупоривая бутылку.

Расулов смотрел в правый верхний угол комнаты – туда, где порыжелые от старости обои отстали от стены, вздувшись некрасивым пузырем. С таким же успехом он мог смотреть в любую другую сторону, поскольку описанная картина в жилище Юрия наблюдалась повсеместно. Якушеву на это было наплевать, мелкие проявления неотвратимо надвигающейся разрухи давно примелькались и перестали резать глаз. Он был неприхотлив в быту и равнодушен к предметам роскоши; кровать у него была удобная, батареи грели, краны не протекали, штукатурка с потолка не падала, а облезлые половицы не скрипели и всегда были вымыты до блеска. Словом, квартира Юрия Якушева целиком и полностью соответствовала требованиям, предъявляемым солдатом к спальному помещению, будь то казарма, блиндаж, палатка или подвал разбомбленного здания. Его здесь все целиком и полностью устраивало – кроме, разве что, господина Расулова, который в своем темно-сером заграничном костюме смотрелся на фоне спартанского жилища Юрия Якушева, как новенький «ламборджини», поставленный в один ряд с ржавыми «запорожцами» и «москвичами».

– Живешь, как воин, – поставил диагноз дагестанец. – Вернее, как русский солдат.

– А я и есть русский солдат, – напомнил Юрий, аккуратно разливая коньяк. – Кстати, я что-то не пойму, в чем разница между воином и русским солдатом. Мне всегда казалось, что это одно и то же.

– Не совсем, – возразил Расулов. – То есть русский солдат – это, конечно, воин. И, как правило, очень хороший. Но хороший воин в мирное время живет, как шейх, в роскоши и довольстве. А русский солдат и в старости укрывается шинелью, которую ему выдали в первый день службы.

– М-да, – неопределенно промолвил Якушев. Крыть было нечем. – Знаешь, давай-ка мы не будем затрагивать национальный вопрос. Понаехали тут и учат…

– Извини, дорогой, – покладисто согласился Расулов. – Как поживаешь, не спрашиваю. Ты из тех, кого об этом спрашивать бесполезно. Если жив – значит, все хорошо, и спрашивать не о чем. А если умер – некого. Как твой командир – пишет?

– Быков? – переспросил Юрий.

Переспрашивать было незачем: из всех, под чьим началом он когда-либо служил, Расулов был знаком только с Романом Даниловичем Быковым – одним из тех, кто ценой своей и чужой крови спас ему жизнь. Собственно, сделал это именно Быков, остальные, в том числе и Юрий, были на подхвате.

– Пишет, – с усмешкой ответил Якушев. – Примерно раз в полгода.

– И как он?

Юрий пожал плечами.

– Служит. Женился, снова получил подполковника…

– Не самые свежие новости, – заметил гость. – Даже я их знаю.

– Он десантник, а не писатель, – напомнил Юрий. – И тоже относится к категории людей, которые счастливы, если живы. Проснулся утром, пощупал себя – ага, живой! Значит, все нормально. И вообще, один умный человек сказал, что счастье – это отсутствие новостей. А о чем писать, если новостей нет? Надеюсь, ты спросил о нем не потому, что он тебе снова понадобился?

Расулов отрицательно покачал головой.

– Просто он мне понравился. Хороший человек и настоящий солдат. Давай за него выпьем.

– Принимается и поддерживается, – кивнул Якушев.

Они чокнулись и выпили за Быкова.

– Хорошо, – сказал Юрий, ставя на стол пустую рюмку, и бросил в рот виноградину. – Надеюсь, Данилычу жена позволяет опрокинуть рюмку-другую на сон грядущий. Ночной колпак, как говорят англичане.

– Его жена – это тот рыжий демон в юбке, который дерется, как ниндзя? – уточнил Расулов.

– Ну, в юбке я Дашку сроду не видел, – в интересах истины заявил Якушев. – А что до цвета волос, так она, поди, уже и сама не помнит, каким он был изначально. Но что демон, то демон.

– Два сапога пара, – сказал кавказец с удовлетворенным кивком.

– За Дарью, – предложил Юрий, наполняя рюмки.

– С превеликим удовольствием. Да простит меня всемогущий аллах!

Они выпили за Дарью. Расулов взял лежащий на краю стола спецназовский нож с острым, как бритва, вороненым лезвием и стал ловко резать на дольки яблоко, держа его в ладони.

– А ты не думаешь обзавестись женой? – положив одну дольку в рот и аппетитно хрустя, поинтересовался он. – Не обижайся, но хорошая хозяйка тебе явно не помешала бы.

– За хорошей хозяйкой надо снаряжать целую экспедицию в глубинку, – сказал Юрий. – Да и то… У них это сейчас не модно – домашнее хозяйство, дети…

– А ты возьми мусульманку, – предложил Расулов.

– А смысл? Правоверная со мной жить не сможет – грех. А та, которой шариат по барабану, ничем, кроме записи в паспорте, не отличается от коренной москвички. Только шерсти на ногах больше.

Расулов фыркнул и, взяв инициативу в свои руки, налил по третьей. Его внимание привлекли лежащие на подоконнике неровной стопкой книги. Поставив бутылку, он протянул руку, взял верхнюю книгу и удивленно приподнял густые, чуть тронутые сединой брови: это был учебник по истории.

– Занимательное чтиво, – сказал он.

– Решил освежить знания, – слегка смущаясь, объяснил Якушев. – Думаю вернуться в университет. Надоело быть недоучкой. Я же только и умею, что метко стрелять.

– И тебя это не устраивает, – полувопросительно подсказал Расулов.

– Хватит, настрелялся вволю.

– И кем ты планируешь стать – школьным учителем?

– Да нет уж, уволь. На войне спокойнее, – сказал Юрий. – Надо менять специальность. Экономика, менеджмент…

– Попробуй, – без особенного энтузиазма произнес кавказец. – Тем более что между историей и экономикой очень много общего. Только ты ведь воровать не умеешь, какой из тебя экономист! Впрочем, в одном ты прав: диплом о высшем образовании еще никому не мешал. Как говорится, без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек. Конечно, начинать в твоем возрасте новую карьеру рискованно, но, в конце концов, кто не рискует, тот не выигрывает. Можно обратиться к Шапошникову, да и я сумею чем-то помочь…

– К Шапошникову? – Юрий с сомнением поиграл бровями. – Не знаю, не знаю… Кстати, как он поживает, наш господин олигарх? Чем кончилась эта его затея с махачкалинским инвест-проектом?

Расулов вздохнул и пожал плечами.

– Ну, а как ты думаешь, чем она могла кончиться? Перерезали ленточку, пустили пыль в глаза тузам из еврокомиссии, провели несколько пресс-конференций… В общем, производство, если тебя интересует именно оно, до сих пор не работает. И вряд ли когда-нибудь заработает. Зачем? Все и так получили то, чего хотели: Москва – положительный рапорт европейских комиссаров, Шапошников – благосклонность Кремля…

– А ты, судя по кислому виду, потерял больше, чем приобрел, – предположил Юрий.

– Выигрывать приятно, но и проигрывать надо уметь. Проигрыш тоже обогащает – ну, хотя бы жизненным опытом, который дороже денег.

– Все, что не убивает, делает нас сильнее, – с понимающим видом поддакнул Якушев. При этом он с горечью вспомнил, скольких жизней стоило осуществление затеи, о которой они сейчас говорили. Считалось, что своими действиями они предотвратили или хотя бы отсрочили новую войну на Северном Кавказе; так это или нет, Юрий до сих пор не знал. Зато другое знал наверняка: Жуку, Баклану и всем, кого они перебили, разыскивая похищенного Магомеда Расулова, это уже безразлично. Именно поэтому дружба, столь настойчиво предлагаемая дагестанцем, представлялась ему чем-то вроде горького лекарства или прописанной доктором клизмы: при всей ее очевидной полезности без нее хотелось обойтись.

Резкий порыв холодного ветра с силой толкнулся в оконное стекло, по столу ощутимо потянуло сквознячком. Расулов покосился на старую щелястую раму, которую хозяин до сих пор не удосужился поменять или хотя бы заклеить на зиму бумагой, и спросил:

– Прости, дорогой, это не мое дело, но все-таки: почему ты не сделаешь ремонт? Денег нет?

Якушев равнодушно пожал плечами.

– Не знаю. Какие-то деньги есть, а хватит их или нет – без понятия. Не приценивался. Просто неохота связываться. То, что я могу сделать своими силами – обои переклеить, полы покрасить, – общей картины не изменит. А нанимать кого-то – не знаю, не знаю… Это же придется с утра до вечера стоять у них над душой, а я этого терпеть не могу.

– У меня на примете есть хорошая бригада, – заявил Расулов. – Очень порядочные люди, мои земляки…

– Да ну?! – развеселился Якушев. – Твои земляки унизились до физической работы?!

– По-моему, ты пытаешься меня обидеть, – ровным голосом заметил Расулов. – И это после того, как сам предложил оставить в покое национальный вопрос.

– Ты прав, – признал Юрий. – Извини. Этот чертов вопрос все время выпирает из любого разговора, как шило из мешка.

– Смутные времена, – согласился дагестанец. – Так что насчет ремонта?

– Да не знаю я! – Юрий сердито махнул рукой. – Чего ты пристал ко мне с этим ремонтом, как банный лист? Представить страшно, что тут начнется! В квартире жить станет невозможно, придется съезжать, а куда я съеду – в гостиницу?

– Погостишь у меня, – предложил Расулов.

– Где – в Махачкале?

– Почему в Махачкале? Здесь, в Москве. Вернее, под Москвой.

– В канализации, что ли?

– Опять не угадал. В метро.

Юрий рассмеялся, про себя снова отдав должное умению гостя подстраиваться под обстоятельства. У себя в горах он был уважаемый человек, старейшина, свято блюдущий законы шариата и свое непомерно раздутое, как у всех горцев, достоинство. А здесь, сидя за обшарпанным столом и греховно хлеща коньяк из водочной рюмки, оставаясь при этом правоверным мусульманином, кавказцем, старейшиной и так далее, он был человек как человек – ветеран Афгана, бывший десантник и, невзирая на разницу в возрасте и общественном положении, свой парень. Было невозможно определить, какова в таком его поведении доля притворства, и притворство ли это вообще. Даже если Расулов притворялся, делал он это вполне удачно, и Юрий решил не забивать себе голову чепухой.

– Я купил дом в Подмосковье, – говорил тем временем Расулов, снова наполняя рюмки. – Не Барвиха, конечно, но место вполне приличное, и соседи хорошие, уважаемые люди…

– Ого, – сказал Юрий. – Что, дома совсем туго стало?

– Не то чтобы совсем, – уклончиво возразил Расулов, – но какое-то время для моего здоровья будет полезнее пожить здесь. Поэтому милости прошу, дорогой, мой дом – твой дом. Места хватит, ты не будешь чувствовать себя стесненно. А пока ты будешь гостить у меня, мои земляки отремонтируют твою квартиру. Клянусь, это будет настоящий дворец, куда не стыдно привести женщину, будь она хоть королевских кровей! А главное, все произойдет без твоего участия. Ты просто отдашь бригадиру ключи, а потом тебе позвонят и предложат принять работу.

– Вот это звучит по-настоящему заманчиво, – признался Юрий. – Спасибо, уважаемый, я подумаю.

– Что тут думать, э? Соглашайся!

– Ты хотел о чем-то поговорить, – напомнил Якушев. Он не любил, чтобы на него давили, пусть даже из самых добрых побуждений.

– А мы уже говорим, – сообщил дагестанец.

– Правда? Ремонт в моей халупе – это то, ради чего ты приехал и накачиваешь меня коньяком? Ты что, в тимуровцы записался?

– То, что твоя квартира нуждается в ремонте, для меня приятная неожиданность, – заявил Расулов. – Она дает мне возможность отплатить добром за добро, не оскорбляя хорошего человека попыткой всучить ему деньги.

– То есть, тебе зачем-то нужно, чтобы я пожил в твоем доме, – перевел это излишне витиеватое высказывание на простой человеческий язык Юрий.

– Я всегда считал тебя умным человеком, – утвердительно кивнул Расулов. – Для меня будет большой честью принять тебя как дорогого гостя.

– Темнишь, уважаемый, – упрекнул его Юрий. – Ты что, опасаешься покушения?

– Покушения? Не знаю. Не думаю. Это, конечно, не исключено, но на случай покушения у меня имеется охрана.

– Да, я заметил. Тогда в чем дело? Выкладывай, не стесняйся. Умный я или нет – вопрос открытый, но втемную играть не стану.

– Тебе и не придется, – заверил его Расулов, – потому что послушных исполнителей у меня хватает и без тебя. В этом качестве ты мне не нужен, дорогой. Твой зоркий глаз и острый ум – вот что мне от тебя нужно.

– Ты прирожденный политик и дипломат, уважаемый Магомед, – сделал собеседнику сомнительный комплимент утомленный его иносказаниями Якушев. – Твое искусство говорить красиво и много, ничего при этом не говоря, превыше всяческих похвал. Но, может быть, ты все-таки расскажешь, что у тебя произошло?

– Не произошло, – поправил Расулов, подвигая к нему полную рюмку. – Происходит прямо сейчас. И я не понимаю, что. Именно об этом я тебя и прошу: помочь мне разобраться, что происходит в моем доме и почему. Однажды ты вычислил предателя среди своих друзей. Теперь надо найти его среди моих. Ты поможешь?

– Я предупреждал, что не стану действовать втемную, – напомнил Юрий, держа на весу рюмку. – Давай выпьем. Потом ты подробно, простыми словами, опишешь мне ситуацию, и я решу, стоит ли с тобой связываться.

– Ты вправе диктовать условия, – согласился Расулов. – Кроме того, это условие кажется мне справедливым. Выпьем за тех, кого больше нет с нами, дорогой!

Они выпили, не чокаясь, и, выдержав скорбную паузу, Магомед Расулов заговорил о деле.

Из комнаты охраны на первом этаже доносились полные азарта гортанные возгласы. Переступив порог, Аман Муразов без труда установил причину шума. Дежурная смена, все четыре человека, собралась у экрана портативного телевизора, установленного прямо на консоли с мониторами видеонаблюдения, что позволяло одновременно следить как за тем, что происходило снаружи, так и за перипетиями финальных схваток чемпионата мира по вольной борьбе. Канал «Боец» транслировал эту запись уже далеко не впервые, но здесь, в этом доме, она неизменно собирала полный аншлаг.

Накурено в комнате было так, что хоть топор вешай. На экране телевизора двое мужчин в борцовских трико, пыхтя и отдуваясь, в странных позах медленно и трудно ломали друг друга на ковре. Один из них приходился присутствующим земляком, чем и был вызван их неослабевающий интерес к схватке, исход которой был давно известен. В другое время и при иных обстоятельствах Аман Муразов с удовольствием присоединился бы к коллегам, чтобы насладиться захватывающим зрелищем, которое было особенно приятным потому, что не сулило никаких сюрпризов. Но сейчас у него были дела поважнее, и он ограничил свое участие в общем веселье парочкой азартных возгласов и хлопков по спинам прильнувших к экрану охранников.

– Уже вернулся, дорогой? – спросил начальник дежурной смены, и, не выслушав ответа, снова всем телом подался к телевизору. – Что делаешь, э?! Кто тебя учил такому захвату?!

– Ай, ишак! – добавил к общему хору свой возглас Аман и попятился обратно к дверям, подле которых на деревянном щите висели запасные ключи от всех жилых и служебных помещений дома.

Ключи от жилых комнат выглядели совершенно одинаково, поскольку все внутренние двери были оснащены замками одного и того же типа. Это было очень удобно; незаметно для окружающих сняв с крючка ключ от кабинета хозяина, Аман повесил на его место ключ от своей комнаты, придержал, чтобы тот не раскачивался, и, отступив на шаг, быстрым взглядом оценил плоды своих рискованных усилий. Плоды получились ожидаемые и вполне удовлетворительные: на доске все выглядело точь-в-точь так, как было до прихода Амана.

Чувствуя себя куском овечьего помета, увлекаемым в неизвестном направлении стремительным горным потоком, Аман Муразов вышел из комнаты охраны и по главной лестнице поднялся на второй этаж. На душе у него было скверно, поскольку он точно знал, куда несет его горный поток. Аман Муразов со страшной скоростью двигался навстречу позору и смерти и, увы, ничего не мог с этим поделать: те, кто вовлек Амана в это губительное движение, были сильнее и крепко держали его за горло.

Кабинет находился в дальнем конце короткого, устланного пушистым ковром коридора. Торопясь поскорее покончить с неприятным делом, от которого не сумел отвертеться, Муразов вставил ключ в замочную скважину и дважды повернул против часовой стрелки. Замок мягко щелкнул, блестящая латунная ручка беззвучно опустилась, и дверь распахнулась, впустив Амана в пахнущий хорошим табаком и восточными благовониями полумрак дремлющего за задернутыми портьерами кабинета.

Бесшумно ступая по персидскому ковру, дагестанец быстрыми шагами пересек просторное помещение, присел на корточки и, не мудрствуя лукаво, прилепил микрофон к нижней поверхности крышки хозяйского стола. Круглую коробочку с поролоновой прокладкой он положил обратно в карман, напомнив себе о необходимости как можно скорее и незаметнее избавиться от этой улики. За три недели, прошедшие с того дня, когда его впервые остановил на улице капитан Куницын, Аман Муразов стал настоящим специалистом по части уничтожения улик и совершаемых по принуждению мелких подлостей. Он бы давно со всем этим покончил, убив капитана, а потом и себя, если бы не взятая в заложники семья. Э, да что там! Если бы не семья, всего этого просто не было бы. Но Куницын и те, чьи приказы он выполнял, точно знали, как побольнее ухватить Амана за живое; они вогнали ему в самое сердце острый крюк шантажа и угроз, и Аман уже не мог с этого крюка сорваться. Наоборот, каждый его шаг еще глубже вгонял холодное железо в живую плоть, и, если в самом начале еще существовала призрачная возможность рассказать обо всем хозяину и попросить у него помощи, теперь о ней нечего было и мечтать. Аман Муразов остался со своей бедой один на один, без родины и друзей, которых предал, и уже не рассчитывал на благополучный исход. Единственное, о чем он теперь мечтал и к чему стремился, это ценой собственной жизни спасти свою семью.

Торопливо покидая кабинет, он в потемках налетел на стоящую справа от входа вазу китайского фарфора и едва ее не опрокинул, успев подхватить лишь в самый последний момент. С головы до ног покрывшись холодной испариной, Аман поставил вазу на место, выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, боком выскользнул из кабинета. С первого этажа по-прежнему доносился голос диктора, комментирующего выступления борцов, и гомон собравшихся у экрана азартных болельщиков: пользуясь отсутствием хозяина, охрана расслаблялась. Они не то чтобы манкировали своими прямыми обязанностями, но и не расшибались в лепешку, карауля дом, который пока никто не собирался штурмовать.

Сбегая вниз по лестнице, Аман подавил горестный вздох. Вообще, если разобраться, в том, что сейчас происходило, был в самую первую очередь виноват хозяин дома, уважаемый Магомед, ухитрившийся в последнее время сделаться в глазах многих своих земляков далеко не таким уважаемым, как прежде. Его упорное стремление любой ценой сохранить мир на земле Дагестана некоторые расценивали как желание прийти к власти на русских штыках. Положа руку на сердце, Аман Муразов не знал, насколько обоснованны эти подозрения. Прелестей партизанской войны он нахлебался досыта, на лидеров ваххабитов нагляделся до тошноты и давно перестал признавать за ними право решать судьбы Кавказа – это были просто убийцы, не желавшие ничего, кроме крови, власти и денег. Но и русские были не лучше, а во многом и хуже тех, кто упорно раздувал на Кавказе пламя новой войны. Они тоже хотели только денег, а данной им властью пользовались так, что руки сами собой тянулись к оружию. Они не защитили своего верного союзника Магомеда Расулова, когда в горных аулах началась кровавая охота на его друзей и родственников, а теперь, когда он вынужденно перебрался в Москву, кажется, вознамерились убрать его руками Амана, прибегнув для этого к своему излюбленному оружию – давлению и шантажу.

Никто не обернулся, когда он снова вошел в комнату охраны, снял с доски ключ от своей комнаты и повесил на его место ключ от хозяйского кабинета. Задача, поставленная капитаном Куницыным, была выполнена с легкостью, которая немного удивила самого Амана. «Кажется, я начинаю набивать руку, – подумал он с горечью. – Еще немного, и из меня получится настоящий шпион!» Мысленно помянув шайтана, он подвинул поближе к консоли свободный стул, закурил и присоединился к болельщикам, хотя, занятый своими неприятными раздумьями, почти не видел того, что происходило на экране.

Потом репортаж закончился, и зрители начали расходиться по своим рабочим местам, горячо обсуждая то, что видели и обсуждали уже, самое меньшее, пять раз. Аман, у которого сегодня был выходной, и которому было страшно даже подумать о том, чтобы отправиться к себе в комнату и остаться наедине со своими мыслями, принял предложение начальника смены Исы Ругоева сыграть партию в нарды. За игрой Иса, как обычно, что-то напевал себе под нос, заставляя Амана снова и снова вспоминать недавний разговор с Куницыным. По просьбе Исы один из охранников приготовил зеленый чай. За чаем, игрой и степенным мужским разговором время летело незаметно; они сыграли две партии со счетом один-один и начали третью, решающую, когда охранник у ворот сообщил по рации, что прибыл хозяин.

Заторопившийся и очень довольный, поскольку партия складывалась не в его пользу, Иса залпом допил остывший чай и поспешил к выходу, чтобы встретить хозяина и доложить, что в доме все спокойно. Аман остался сидеть за столом. Справа от него располагалось окно, которое выходило во двор. Сквозь щели между матерчатыми лентами вертикальных жалюзи Муразов видел, как посреди вымощенного цветной цементной плиткой двора остановился черный «мерседес» Расулова. Из него синхронно, как в кино, выбрались водитель Абдул и телохранитель уважаемого Магомеда Руслан. Водитель по обыкновению открыл заднюю дверь перед хозяином; Руслан, слегка удивив Амана, открыл вторую дверь с другой стороны машины. Это означало, что уважаемый Магомед привез кого-то из города. Вовремя вспомнив, что в его обязанности входит информировать Куницына обо всех посетителях хозяина, Аман Муразов встал из-за стола и вслед за Исой поспешил к выходу, чтобы не только видеть, но и слышать все, что произойдет во дворе.

Он поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Руслан под удивленными взглядами присутствующих выволакивает с заднего сиденья хозяйской машины какого-то человека. Будь это правоверный, Аман решил бы, что ему плохо. Но человек, которого привез с собой уважаемый Магомед, имел откровенно славянскую наружность, а значит, шатало его не из-за болезни – если, конечно, не считать болезнью широко распространенный среди неверных хронический алкоголизм.

– Руки убрал, джигит! – заплетающимся языком грубо прикрикнул он на пытающегося помочь ему Руслана и сопроводил свои слова довольно сильным толчком в грудь. Водитель с каменным лицом отступил на шаг, демонстративно разведя в стороны руки, и пьяный, потеряв равновесие, сначала упал на колени, а затем стал посреди двора на четвереньки. – Э, уважаемый, ты на хрена меня уронил?!

Расулов, который стоял в сторонке и с непроницаемым выражением лица наблюдал за происходящим, коротко кивнул Абдулу, и тот вместе с Русланом, подхватив гостя под руки, помог ему подняться. В руке у водителя была потрепанная спортивная сумка, которую Аман видел впервые, – очевидно, багаж гостя.

– Что делается, э! – негромко сказал над ухом у Амана один из свободных охранников. – Кто эта пьяная свинья – заложник?

– Не знаю, дорогой, – не оборачиваясь, также вполголоса откликнулся Муразов. – Думаю, хозяин нам все объяснит.

Им пришлось посторониться, чтобы пропустить Абдула и Руслана, которые тащили пьяно качающегося гостя в дом. Его повели не в подвал, а на второй этаж, в покои Расулова, из чего следовало, что это не заложник, а именно гость, причем гость дорогой, пользующийся полным доверием хозяина. Для гостей рангом пониже, которых в доме бывало предостаточно, предназначался флигель в глубине двора, где они могли расположиться с полным комфортом и при этом на отшибе, без возможности отвлекать хозяина от дел и совать в эти дела свой нос.

Проходя в дверь, Абдул нечаянно задел сумкой косяк. Сумка предательски звякнула.

– Поаккуратнее, шеф! – воскликнул гость. Аман брезгливо поморщился, уловив исходящий от него густой запах алкогольного перегара. – Это мой золотой запас! У вас же, чертей, глотка пива с похмелья не допросишься… А черные-то все, черные, мать моя женщина! Вот черти и есть…

Через несколько минут Расулов собрал их в просторном холле первого этажа.

– Человек, который приехал со мной – мой гость. Дорогой гость! – подчеркнул он. – Он будет жить здесь столько, сколько потребуется, и ни один из вас не посмеет оскорбить его ни словом, ни делом. Оскорбление, нанесенное ему, я буду расценивать как личное оскорбление. Поэтому вы должны относиться к нему со всем почтением, какое надлежит проявлять к гостю. Вам все понятно?

– Да, уважаемый, – за всех ответил Иса.

По лестнице, приводя в порядок растрепанную одежду, откровенно переводя дыхание, спускались Руслан и Абдул. Вслед им из-за двери гостевой спальни неслась песня.

– По камням струится Терек, катит мутный вал, – с пьяной задушевностью выводил дорогой гость Магомеда Расулова. – Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал!

– Вот шайтан, – одними губами произнес Иса Ругоев.

Расулов услышал. Резко обернувшись, он прожег начальника караула свирепым взглядом, а затем, погасив недобрый огонь в глубине зрачков, негромко сказал:

– Друзей не выбирают, Иса. Этот человек однажды спас мне жизнь. Сейчас ему тяжело, и я обязан ему помочь, чтобы вернуть хотя бы частичку своего неоплатного долга.

– Я понял, уважаемый, – склонив голову, повторил Иса.

– Надеюсь, что ты действительно меня понял, – веско произнес Расулов и, не больше ничего не говоря, стал неторопливо подниматься по лестнице.

– Настают нелегкие времена, – вполголоса заметил Ругоев, когда наверху негромко стукнула дверь кабинета. – Что ж, переживали и не такое.

Допев про злого чечена, Юрий решил, что уже произвел на публику достаточно яркое и глубокое впечатление и что для первого раза этого, пожалуй, достаточно. Если перегнуть палку, горячие джигиты могут наплевать и на законы гостеприимства, и на уважение к Расулову. А поголовное истребление его личной охраны – совсем не та помощь, которой уважаемый Магомед ждет от Юрия Якушева…

Присев на краешек стола, он закурил и с интересом оглядел свое временное пристанище. Приходилось признать, что пристанище вполне комфортабельное и где-то даже шикарное. Оно напоминало номер люкс в гостинице средней руки, то есть многократно превосходило по уровню роскоши все помещения, в которых Юрию когда-либо доводилось ночевать.

Накурившись всласть, он слез со стола, присел на корточки перед своей сумкой и начал распаковываться. В углу негромко гудел маленький, отделанный снаружи красным деревом холодильник. Туда Юрий перегрузил спиртное – восемь бутылок пива, две водки и коньяк, презентованный Расуловым. Немногочисленные предметы верхней одежды и смена белья отправились в шкаф; туда же Юрий поставил футляр с разобранной винтовкой, которую около года назад подарил ему все тот же Расулов. Не так давно этот подарочек едва не сослужил Юрию дурную службу, но все хорошо, что хорошо кончается. Стрелять из винтовки Якушев не собирался – по крайней мере, пока, – но не оставлять же ее в квартире, которая стараниями специализирующихся на ремонтных работах земляков уважаемого Магомеда вот-вот превратится в проходной двор! Доверие доверием, но оружие требует строгого соблюдения некоторых правил, и одно из них таково: никогда не оставляй свой ствол без присмотра там, где он может попасть в чужие руки.

Вслед за футляром из сумки появился увесистый «Стечкин» – громоздкое, уже слегка морально устаревшее, но проверенное и надежное оружие спецназа. Проверив обойму, Юрий поставил пистолет на предохранитель и засунул сзади за пояс джинсов, прикрыв сверху свитером. При этом он мысленно похвалил себя за предусмотрительность, с которой на время пути оставил оружие в сумке: волоча гостя вверх по лестнице, «абреки» Расулова ненавязчиво, будто бы невзначай, ощупали его чуть ли не с головы до ног. Целиком одобряя их действия и отдавая должное их профессионализму, прежде времени раскрывать перед ними карты Юрий не собирался: возможно, Расулов не ошибся, подозревая кого-то из своих людей в предательстве.

Закурив новую сигарету, Юрий подошел к окну. Окно выходило на улицу, позволяя в полной мере насладиться архитектурными изысками, которыми изобиловал расположенный через дорогу особняк. Расулов не солгал: место здесь было весьма и весьма приличное, и не хотелось даже приблизительно прикидывать, в какую сумму обошлась уважаемому Магомеду эта подмосковная недвижимость. А уж гадать, откуда у него такие бешеные деньги, и вовсе не стоило: попытка найти ответ на этот вопрос могла скверно отразиться на здоровье излишне любопытного гостя.

На подъездной дорожке перед воротами гаража соседнего коттеджа стоял, сверкая черным лаком и хромом, роскошный «бентли». На проезжей части перед тем же коттеджем, почти точно напротив окна, у которого стоял Якушев, забравшись двумя колесами на тротуар, торчала еще одна машина – забрызганная грязью темно-синяя «Волга» с тонированными стеклами. Водительское окно было приоткрыто где-то на два пальца, и из щели, клубясь, выплывал табачный дым. Расулов не ошибся: его действительно пасли, не особенно при этом скрываясь.

Юрию показалось, что в темной щели приоткрытого окна что-то блеснуло вороватым стеклянным блеском. Он задернул полупрозрачную тюлевую занавеску и отошел от окна.

Магомед Расулов приобрел этот дом около двух месяцев назад, и поначалу все было спокойно. Время от времени в гостевом флигеле останавливались его земляки, приезжавшие в Москву по делам. Двери этого дома всегда были для них открыты, невзирая на то, что Расулов приехал сюда, фактически спасаясь от мести кровников. Приходилось признать, что в жизни по законам шариата есть определенные преимущества: русский человек, оказавшись в такой ситуации и ведя себя подобным образом, не прожил бы и двух дней. Но Расулов своих гостей не боялся, а если в глубине души и побаивался, то умело это скрывал. Ход его рассуждений был прост и понятен: если убийца проникнет в дом под видом гостя и вероломно убьет хозяина, это будет уже не ритуал кровной мести, а подлое кровавое злодеяние, которое покроет несмываемым позором и убийцу, и всех его родственников и потомков до седьмого колена. Тот, кто на это отважится, автоматически поставит себя вне закона, и любой из его земляков и единоверцев почтет своим священным долгом убить его, как собаку. При всей своей архаичной наивности такая позиция себя целиком и полностью оправдала – за два месяца гостевой флигель в общей сложности простоял пустым от силы трое суток, но уважаемый Магомед до сих пор оставался целым и невредимым.

В город Расулов выезжал редко, стараясь оставаться внутри охраняемого, обнесенного высоким кирпичным забором периметра. При этом, по его собственному признанию, всерьез покушения на себя он не опасался: кровники терпеливо ждали его дома, в горах, и, если бы не острая необходимость завершить некоторые начатые, крайне важные дела, он не стал бы от них бегать.

Юрий, разумеется, не дал ему отделаться столь расплывчатой формулировкой и потребовал уточнить, что это за важные дела. Оказалось, что Расулов взвалил на себя задачу, которая Юрию, лично, казалась заведомо невыполнимой. Он намеревался воспользоваться своим пребыванием в Москве, чтобы при посредничестве небезызвестного бизнесмена и политика Игоря Шапошникова, своего старого, еще времен афганской войны, друга и сослуживца, провести ряд кулуарных, строго конфиденциальных встреч с представителями московских деловых и политических кругов. Этот чудак всерьез вознамерился убедить хотя бы некоторых из них поспособствовать началу переговорного процесса о мирном выходе республик Кавказа из состава Российской Федерации.

«А ты хват, уважаемый, – высказался по этому поводу Якушев. – Уж не метишь ли ты в кресло президента независимого Дагестана?» – «Если народ возложит на меня эту обязанность, я ее приму, – получил он вполне прогнозируемый ответ. – Только не думай, что это должность, о которой стоит мечтать. Тому, кто ее займет, не позавидуешь. Что у нас есть, если разобраться? Немножко моря, немножко камней, чуть-чуть нефти, много чистого горного воздуха и незавидная репутация. Сейчас мы интересуем международное сообщество только как козырь в переговорах с Россией, по какому бы поводу они ни велись. А отделившись от России, мы станем вообще никому не интересны. Нам придется научиться разумно распоряжаться тем немногим, что у нас есть, и при этом не передраться друг с другом из-за этих жалких крох. Но об этом пока рано говорить. И, если хочешь знать мое мнение, это вряд ли вообще когда-либо произойдет». – «Тогда зачем огород городить?» – «Начало переговоров само по себе ослабит позиции тех, кто призывает народ к войне, – сказал Расулов. – Мы выбьем из их рук знамя борьбы за независимость и веру, вместо оружия дадим в руки рукоятки плуга и мастерок каменщика. Они окажутся в крайне незавидном положении: работать не хочется, мир им не нужен, а воевать не с кем и не за что». – «Так уж и не за что, – усомнился Юрий. – За торжество ислама, поголовное истребление неверных и установление всемирного халифата, например. Уж кто-кто, а ты-то должен помнить, что контртеррористическая операция в Чечне началась после того, как они напали на Дагестан. Устроить под боком у России большую, никем не контролируемую базу международного терроризма – вот что ты предлагаешь, уважаемый. Месяца не пройдет, как посреди Махачкалы начнет строиться особняк бен Ладена!» – «Пограничный контроль и визовый режим помогут справиться с этой проблемой, – пожал плечами Расулов. – Да и народ многому научился за эти десятилетия. Он больше не позволит бандитам править собой». – «Это ты так думаешь». – «Вот именно: это я так думаю. И, если я ошибаюсь, у меня просто ничего не получится». – «Хуже будет, если твоя ошибка обнаружится после того, как ты добьешься успеха, – сказал Юрий. – Впрочем, не мне тебя учить, и решать, кто тут прав, а кто виноват, не мне. Я – всего лишь солдат»… – «Без университетского диплома», – шутливо напомнил Расулов, и на этом обсуждение его далеко идущих политических планов закончилось (как и большинство подобных разговоров) ничем.

Возможно, неприятности, которые привели Магомеда Расулова в гости к Юрию Якушеву, были связаны с его планами, а возможно, и нет. Выражались они в том, что чуть меньше месяца назад Расулов начал замечать за собой слежку. Кто за ним следит и с какой целью, оставалось только гадать. Высказанное Юрием предположение, что это могут быть политические противники уважаемого Магомеда, ему самому казалось довольно шатким. Говоря о политических противниках, оба имели в виду самых обыкновенных бандитов. А бандиты давным-давно решили бы проблему, подкараулив Расулова на загородном шоссе и подняв на воздух вместе с охраной и бронированным «мерседесом» одним точным выстрелом из гранатомета – например, из РПГ, способного прошибить насквозь даже танковую броню. Впрочем, собеседники тут же сошлись во мнении, что сделать это никогда не поздно, так что данную версию также следовало иметь в виду.

Наблюдение за пользующимся у себя на родине немалым авторитетом кавказским гостем могли установить спецслужбы. Но просто так, на всякий случай, подобные действия не предпринимаются, и, если Расулова «водила» ФСБ, значит, на то существовали довольно веские причины. Уважаемый Магомед клялся всемогущим аллахом, что и в мыслях не имел ничего противозаконного, и Юрий склонялся к тому, чтобы поверить ему на слово. Конечно, обмануть неверного – не грех, но какой в этом смысл? Если бы Расулов знал, из-за чего разгорелся сыр-бор, он решил бы проблему самостоятельно, без посторонней помощи. Да и трепать имя всемогущего, раздавая лживые клятвы, этот столп шариата в спрятанном под крахмальной сорочкой десантном тельнике, конечно же, не стал бы.

Значит, если Расулов находился под колпаком у ФСБ, виноват в этом был не он, а кто-то из его гостей, среди которых, по его собственному признанию, время от времени попадались совершенно ему не знакомые и при этом довольно подозрительные типы. Отказать землякам в гостеприимстве он не мог, а превратить свой дом в перевалочную базу, через которую в Москву попадают наркотики, оружие и взрывчатка, естественно, не хотел.

Проще всего было бы решить проблему, обратившись в ту же ФСБ. При поддержке Шапошникова, чье состояние оценивалось в два миллиарда долларов, а связи в Кремле вызывали жгучую зависть конкурентов и политических соперников, обращение такого уважаемого и законопослушного человека, как Магомед Расулов, не осталось бы без самого пристального внимания. Но если в деле и впрямь был замешан кто-то из его прошлых, настоящих или будущих гостей, Расулову неминуемо было бы предложено сотрудничество, отказаться от которого не было ни малейшей возможности. По завершении операции о роли в ней уважаемого Магомеда обязательно узнали бы на родине, что нанесло бы сокрушительный удар по его и без того пошатнувшемуся авторитету.

Авторитет… Юрий тяжело вздохнул и, подойдя к окну, снова выглянул на улицу. Синяя «Волга» уже уехала, оставив после себя лишь пару окурков на мокром асфальте. Зато за углом, в перпендикулярном проулке, обнаружился грязно-белый фордовский микроавтобус с глухим, без окон, цельнометаллическим кузовом, на борту которого красовалась реклама фирмы – поставщика оргтехники. Юрий понаблюдал за ним из-за занавески, но в течение долгих пяти минут вокруг машины не происходило никакого движения. Правда, Юрий мог проворонить момент, когда сотрудники фирмы внесли в один из соседних домов доставленный компьютер или, скажем, принтер, но он почему-то сильно в этом сомневался.

Подумав, что в комнату может кто-нибудь заглянуть, Юрий принял меры к поддержанию невысокого мнения охраны о своей персоне. С этой целью он достал из холодильника две бутылки пива, вскрыл обе и, прогулявшись до туалета, вылил содержимое одной из них в унитаз. Вода из смывного бачка обрушилась вниз с шумом, слышным, наверное, по всему дому и, заворачиваясь пенной воронкой, ушла в канализацию вместе с пятьюстами миллилитрами продукции баварских пивоваров. Вернувшись в комнату, Юрий поставил пустую бутылку на видное место, вооружился второй и, прихлебывая из горлышка, снова занял наблюдательный пост у окна. Белый «форд» стоял на прежнем месте. На всякий случай Юрий засек время и, присев на край стола, стал думать об авторитете господина Расулова.

Этот самый авторитет пошатнулся во многом благодаря стараниям майора ВДВ Быкова и его команды, частью которой был Юрий Якушев. Разыскивая по просьбе господина Шапошникова пропавшего по дороге из Махачкалы в Москву Магомеда Расулова, они угодили в засаду на горной тропе и приняли бой. Выбирать не приходилось, пути к отступлению не было, и драться пришлось всерьез. В результате клан Исмагиловых, издавна враждовавший с семейством Расуловых, понес потери, которые можно было смело назвать катастрофическими. Стараниями некоторых московских доброхотов дело было представлено и подано так, будто Быков и его люди являлись наемниками, напавшими на Исмагиловых по заказу Магомеда Расулова. Позднее ложь вскрылась, но пятно на репутации Расулова осталось, и, когда пришло время, кое-кто решил снова разыграть эту давно, казалось бы, сброшенную в отбой карту. Расулов был вынужден временно покинуть родные края, предоставив своим сыновьям улаживать дело, и перебраться в Москву, где у него и начались нынешние неприятности. Не зная за собой никакой вины, Юрий, тем не менее, чувствовал на своих плечах груз ответственности: как ни крути, а он был одним из тех, за чьи действия Расулову сейчас пытались отомстить кровники. А бегать от ответственности отставной старшина Якушев не привык.

Глотнув пива, он закурил сигарету. Похмельная сухость во рту и легкая муть в голове, оставшиеся после греховных посиделок с уважаемым Магомедом, прошли, как по волшебству. Теперь следовало не перегнуть палку, дабы облегчение не превратилось в опьянение. Незабвенный и, увы, покойный Баклан по этому поводу говорил: «Неосторожный опохмел приводит к длительному запою», – и, случалось, на собственном примере демонстрировал и подтверждал истинность этого высказывания.

Сигарета истлела до самого фильтра и отправилась в пепельницу. Белый микроавтобус стоял на прежнем месте, и слабо верилось, что кто-то может так долго возиться с установкой новенького компьютера. Операционную систему, что ли, загружают? Чушь, ерунда, это делается заранее. Да и обитатели вот таких фешенебельных загородных особняков в наше время предпочитают не загромождать свои разработанные и оформленные высокооплачиваемыми дизайнерами интерьеры пыльными жестяными ящиками с перепутанными бородами проводов, обзаводясь вместо них компактными, удобными ноутбуками…

Пользуясь образовавшимся избытком свободного времени, Юрий попытался в последний раз взвесить все «за» и «против» и понять, не свалял ли он дурака, ввязавшись в чужие темные дела. Его моральные обязательства перед кавказцем были высосаны из пальца, и это понимал не только Юрий, но и сам Расулов, ни словом, ни взглядом на них не намекнувший. Особенной симпатии к уважаемому Магомеду он не испытывал, и послать этого заигравшегося в политику повелителя овечьих стад ко всем чертям ему было раз плюнуть.

С другой стороны, какими бы мотивами ни руководствовался Магомед Расулов в своих действиях, он был убежденным противником терроризма, и все, что он делал, так или иначе шло на пользу простым людям по обе стороны дагестанской границы. Звучит немного высокопарно, но из песни слова не выкинешь: если судить не по словам и национальному признаку, а по делам и поступкам, человек он, без сомнения, хороший, правильный. И как один хороший человек может отказать в помощи другому хорошему человеку? Ведь не от нечего делать он обратился не в компетентные органы и не к своим многочисленным землякам и родственникам, а к отставному русскому спецназовцу!

И еще такое рассуждение: если Расулов, как может, борется с терроризмом, бросить его на произвол судьбы значит оказать прямое содействие бандитам. А рассчитывать, что его выручит ФСБ, вряд ли стоит. Ведь, если докопаться до сути, все его неприятности по-настоящему начались из-за того, что он чертовски мешал одному генералу упомянутого ведомства вагонами продавать оружие боевикам. Из-за этого его похитили и едва не убили, и именно из-за этого майор Быков и его люди оказались там, где они оказались, и сделали то, что сделали. Так что не надо поминать ФСБ, особенно к ночи!

Глотнув из бутылки, Юрий посмотрел в окно. Белый микроавтобус никуда не делся, хотя с того момента, когда Якушев его заметил, прошло уже больше часа. Так-то вот, приятель, мысленно обратился Юрий к самому себе. Хочешь мира, готовься к войне. Для подавляющего большинства обывателей по всему земному шару этот древний афоризм – пустой звук, красивый парадокс, смысл которого понятен, но не имеет никакого практического применения в повседневной жизни. А ты, дружок, явно из тех ушибленных жизнью уродов, которые раз за разом закапывают топор войны только затем, чтобы уже назавтра его откопать. И не просто откопать, а размахнуться и со всей дури треснуть кого-нибудь по кумполу…

В дверь постучали. На всякий случай положив ладонь на рукоятку торчащего сзади за поясом брюк пистолета, Якушев повернулся лицом к двери и крикнул:

– Открыто!

Дверь отворилась, и в комнату вошел уважаемый Магомед в сопровождении каких-то людей, судя по виду, приходившихся ему земляками.

Уже начинало понемногу смеркаться, когда Аман Муразов сел в остановившуюся по призывному взмаху его руки машину. Это было в нескольких шагах от выезда со стоянки перед супермаркетом, который Аман только что посетил. В руках у него был шуршащий полиэтиленовый пакет с логотипом упомянутой торговой точки, а к лицу будто навек прикипело хмурое, угрюмое выражение, не сходившее с него с того самого дня, когда Аман имел сомнительное удовольствие познакомиться с капитаном ФСБ Евгением Куницыным.

– Быстро же ты соскучился, – усмехнулся Куницын, вклинивая машину в транспортный поток и направляя в сторону поселка, где с некоторых пор обитал Магомед Расулов. – И трех часов не прошло! Тебя, часом, не хватятся?

– У меня выходной, – сообщил Аман. – Я сказал, что мне надо купить сигарет.

– Купил?

Вместо ответа кавказец достал из пакета и показал ему запечатанный блок.

– Хорошо, – одобрил его навыки конспиратора Куницын. – И молодец, что позвонил из таксофона. Ну, что там у вас еще стряслось?

– Хозяин вернулся из города не один, – сообщил Аман, пустым, ничего не выражающим взглядом уставившись в забрызганное грязной водой окно, за которым проносились рекламные щиты, стрелы указателей и сияющие, как приземлившиеся НЛО, заправочные станции. – Это русский, и он был сильно пьян.

– Да, мне о нем уже сообщили, – кивнул Куницын. – Но ты молодец, что продублировал сообщение. И, кстати, прими отдельную благодарность за «жучок» в кабинете. А говорил, что это сложно, прямо-таки невозможно… Глаза боятся, а руки делают! Ты полезный человек, Аман, это тебе обязательно зачтется. Скажи, твой хозяин часто принимает таких гостей, как этот?

– Мой хозяин чтит законы шариата и презирает пьяниц, – сказал Муразов. – Но сегодня мне показалось…

– Что тебе показалось? – поторопил его Куницын.

– Мне показалось, что от него тоже попахивает спиртным, – решительно закончил Аман представлявшееся ему самому не особенно правдоподобным сообщение. – И не вином, а чем-то по-настоящему крепким – по-моему, коньяком.

– Интересно, – заинтригованно протянул капитан. – Вот не знал, что ты у нас эксперт по части крепких напитков! Пить не пьешь, а по запаху различаешь… Или все-таки втихаря прикладываешься к бутылке? Не стесняйся, это не грех! Пророк запретил вам пить вино, а про коньяк в Коране ни слова, я специально проверял…

– Это не самая умная шутка, – сквозь зубы заметил Муразов. – И придумал ее не ты. Хотя, подозреваю, тот, кто пустил ее гулять по свету, тоже был неверным. Мусульманину не пришло бы в голову зубоскалить на эту тему.

– Ты хвост-то не задирай, – многообещающим тоном посоветовал Куницын. – Тоже мне, воин ислама… Ты уже отвоевался, забыл? Так что там с этим забулдыгой?

– На забулдыгу он не похож, – возразил Муразов. – Молодой, высокий, крепкий, одет хорошо, чисто… Просто пьяный. И бутылки в сумке, которую привезли вместе с ним.

– Хочешь сказать, что Расулов поселил у себя собутыльника, чтобы не грешить в одиночку? – усомнился Куницын. – Что-то непохоже это на нашего уважаемого Магомеда, как ты считаешь?

Аман промолчал, сочтя этот вопрос риторическим. Слово «риторический» было ему незнакомо, но он достаточно пожил, чтобы знать: бывают вопросы, не требующие ответа, поскольку тот общеизвестен.

– Совсем не похоже, – поддакнул сам себе Куницын. – А что он сказал? Между прочим, это твое упущение, Аман, что в холле нет микрофона. В сортире, которым пользуется охрана, есть, а в холле нет… Ты это нарочно, а?

– В этом туалете две кабинки, – сдерживаясь, поскольку так сильно волнующая капитана Куницына тема сортира на первом этаже его сегодня уже изрядно утомила, сообщил Аман. – Это есть на плане, который я тебе передал, уважаемый. Мне показалось, что это неплохое место, чтобы посекретничать и обменяться новостями.

– Ладно, принимается, – проворчал Куницын. – Так что сказал Расулов по поводу этого русского? Как его зовут, кто такой, чем дышит?

– Хозяин сказал, что это дорогой гость, и приказал нам относиться к нему с должным почтением. Сказал, что обязан этому человеку жизнью, и всякий, кто посмеет его оскорбить, станет его кровным врагом.

– Это все?

– Все.

– Негусто… Ну, с паршивой овцы хоть шерсти клок… Жизнью, говоришь, обязан? И как раз теперь притащил его в дом… Он что, утратил доверие к собственной охране и решил обзавестись личным телохранителем на стороне?

– Не думаю, – пожал плечами Муразов. – Он сказал, что этот человек в беде и нуждается в крове.

– А он, значит, решил проявить милосердие, протянуть руку помощи? Сомнительно, сомнительно… А впрочем, кто его знает! Ты хотя бы в курсе, что твой драгоценный хозяин когда-то служил в ВДВ, воевал в Афганистане и стрелял в своих единоверцев?

– Хаттаб и Басаев тоже стреляли в единоверцев, – напомнил Аман. – И я стрелял. И тебе, уважаемый, наверняка приходилось убивать людей одной с тобой веры.

– Не без того, – хмыкнул Куницын. – Да, тебя не так-то просто сбить с толку. Молодец, это ценное качество. Говорят, у вас, в Дагестане, все такие – неглупые, образованные, подкованные в вопросах религии…

– Не все, – сказал Аман, – но многие. Больше, чем в Чечне и Ингушетии.

– А ты? – не отставал Куницын. – Коран-то наизусть знаешь?

– Если бы я знал наизусть Коран, я был бы муллой, уважаемым человеком. А я – простой воин. Точнее, был воином, а теперь всего лишь сторож при чужом добре. А благодаря тебе скоро стану покойником, да еще и опозоренным.

Куницын пренебрежительно фыркнул.

– Не дави на жалость, приятель, в моем характере это качество отсутствует. Я его давно изжил наряду с другими недостатками. Да ты и недостоин жалости. Я не выкручивал тебе рук и не пугал пистолетом, а просто предоставил право выбора: или – или. Выбирая между своей семьей и Расуловым, ты выбрал семью. И правильно сделал, если хочешь знать мое мнение. Своя рубашка ближе к телу, а Расулов тебе даже не родственник. Что вы, как бараны, все время стремитесь сбиться в стадо и пойти за вожаком? Откуда вам знать, что у него на уме? Что, если он ведет вас прямиком на бойню?

– Этот вожак ведет совсем в другую сторону, – заметил Муразов.

– Правильно! – воскликнул капитан. – А потом, когда вы растопчете его конкурентов, развернет все стадо на сто восемьдесят градусов и – аллах акбар! Вы же только и умеете, что грабить и убивать, так куда еще он может вас повести? И зачем? Те из вас, кто действительно хочет мира, давно разбрелись по всему свету и слышать не желают о возвращении на родину – жиреют на социальных пособиях, бездельничают, качают права, устраивают беспорядки и пляшут лезгинку на улицах… Ладно, – оборвал он себя, – это все лирика. Теперь давай по делу. Возьми-ка вот это.

Вынув из кармана, он протянул Муразову какой-то небольшой предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся самым обыкновенным телефоном недорогой, морально устаревшей модели.

– У меня есть телефон, – попробовал отказаться от подарка Аман.

– Такого нет, – с усмешкой возразил Куницын. – С этим тебе не придется искать таксофон всякий раз, когда захочется услышать мой голос. В его памяти в его один номер – мой, и использовать его ты будешь только для связи со мной. Никому его не показывай, о существовании у тебя второго аппарата твоим землякам и коллегам знать не обязательно. Эта линия закрыта для прослушивания, так что по ней можно говорить спокойно…

– В доме нет аппаратуры прослушивания, – вставил Аман.

– Много ты знаешь! Нет, так появится. Твой хозяин – не дурак и, наверное, уже начал чувствовать, что мы его пасем. Следующим его шагом станет тщательный осмотр дома в поисках «жучков». А когда они там обнаружатся, он живо поймет, что кто-то из охранников его слил, и начнет искать крота. Денег у него куры не клюют, так что ему стоит организовать прослушивание всех ваших телефонных переговоров? Поэтому из дома мне не звони, и встречаться лично мы с тобой теперь тоже не будем: выследят – тебе не жить.

– Мне так и так не жить, – равнодушно напомнил Муразов.

– Если сдохнешь без пользы для дела, за благополучие твоей семьи я не дам и ломаного гроша, – пригрозил капитан. – Так что ты уж, будь добр, доживи до победного конца. Сделал дело – гуляй смело, хочешь – живи, хочешь – помирай, я тебе препятствовать не стану. Понял?

– Понял, – угрюмо проворчал Муразов, пряча презентованный капитаном мобильник во внутренний карман куртки.

Куницын высадил его в полуквартале от дома и укатил обратно в Москву. Аман прогулялся под моросящим дождиком, который во время порывов ветра сек лицо, как мокрая семихвостая плеть. Сумерки сгущались прямо на глазах, на улице становилось все неуютнее буквально с каждой минутой, но идти в дом в новом для него качестве предателя, соглядатая и шпиона Аману не хотелось. Делать, однако, было нечего; его слишком долгое отсутствие могло вызвать ненужные расспросы, к которым он сейчас просто не был готов.

Чтобы немного потянуть время, Аман задержался в жарко натопленной будке у ворот – угостил сигаретой дежурного охранника, рассеянно проиграл ему партию в нарды и, наконец, направился в дом с твердым намерением отыскать в аптечке какое-нибудь снотворное, лечь в постель и до утра забыться сном.

В холле опять было шумно, и шумел опять неверный, с неизвестной целью привезенный хозяином из города. Он стоял на лестнице, пьяно шатаясь, отбивался от пытающегося его урезонить Расулова и орал во все горло, заплетающимся языком требуя немедленно вызвать такси. Уважаемый Магомед терпеливо втолковывал, что в таком состоянии гостю лучше не покидать дом и что если тот все-таки так уж сильно желает прокатиться, водитель Абдул охотно отвезет его, куда он скажет.

– В гробу я видал твоего Абдула вместе с твоим «мерседесом»! – разъярялся пьяный, испытывая терпение всех, кто находился в доме. – Я же русским языком тебя прошу: такси мне вызови, будь, пожалуйста, так добр, окажи любезность! На колени перед тобой стать? Ну, хочешь, стану? На!

Он и вправду попытался стать на колени, явно позабыв при этом, что разговор происходит на лестнице. Это стоило ему потери равновесия, и он непременно скатился бы вниз, пересчитав все ступеньки, если бы Расулов его не поймал.

– Мерси, – сказал пьяный, цепляясь за одежду уважаемого Магомеда. Потом хихикнул, выпрямился, картинно повел рукой и явно экспромтом продекламировал: – За поддержку вам мерси, вызывайте мне такси! Желание гостя – закон, ты что, забыл? – добавил он в прозе, пьяно грозя Расулову пальцем.

– Ты ведешь себя неразумно, дорогой, – увещевал его тот.

– Согласен! – не отрицал очевидного гость. – Знаешь, как у нас говорят, когда за стол садятся: прощай, разум, встретимся завтра! Как насчет завтра, не знаю, – неожиданно впав в задумчивость, с сомнением произнес он, – но, может, хотя бы послезавтра?

– На все воля всемогущего аллаха, – степенно ответствовал уважаемый Магомед, терпение которого, казалось, не имело границ.

– Э, врешь! – торжествующе объявил пьяный. – Я не по этой части, у меня свое начальство, которое смотрит на употребление спиртного сквозь пальцы. Помню, пили мы с одним попом. В Чечне это было – там, у вас… – Он размашисто указал рукой куда-то в сторону выхода. – Мы как раз банду накрыли, вырезали всех, как свиней, до последнего человека… Я никого не обижаю, нет? – притворно спохватился он, обводя холл невидящим взглядом остекленевших, бессмысленных глаз. – Может, кто-то считает меня неполи… неполлит… ра… Тьфу, язык сломаешь! Неполиткорректным, вот! А?! Милости прошу на диспут… Рыло начищу в лучшем виде, как тем козлам в ауле… О чем бишь я? Аул какой-то… А! Поп! Точно. Короче, сунулись в подвал, а там заложники, и среди них этот самый поп. Ну, долго рассказывать, что да как. Главное, потом, как за стол уселись, он, собака бородатая, нас всех перепил. Шестерых бойцов спецназа – перепил, как детей! И притом на голодный желудок. Что это, если не божья помощь? Святой человек! А ты говоришь – аллах не велит… Потому вы этот запрет сами себе и придумали, что кишка у вас тонка…

Магомед Расулов уже откровенно озирался по сторонам, явно не зная, как заткнуть этот фонтан решительно неуместного красноречия, не оскорбив при этом гостя. С точки зрения Амана Муразова, который пребывал далеко не в лучшем настроении и не имел причин считать себя чем-то обязанным этой болтливой пьяной свинье, гость уважаемого Магомеда наговорил уже достаточно для того, чтобы быть выброшенным вон, а еще лучше – убитым на месте. Но нарушить приказ хозяина он не осмелился, а просто шагнул вперед, выйдя из тени на яркий свет и тем самым молчаливо предложив Расулову свои услуги.

Его заметили и к его услугам не замедлили прибегнуть – правда, совсем не так, как он рассчитывал.

– Аман, дорогой, – обратился к нему Расулов, – вызови такси, усади гостя и дай таксисту денег.

– Это другой разговор! – обрадовался пьяный.

– Надеюсь, ты сумеешь найти обратную дорогу, – вздохнув, сказал Расулов.

– Не маленький, не пропаду, – с пьяной самоуверенностью заверил его гость. – Ключ от входной две… Ах, да! – спохватился он. – У тебя же тут осадное положение, круглосуточная караульная служба по всему периметру… Значит, ключа не надо, меня и так впустят. Впустите ведь, браток? – обратился он к Аману.

Муразов молча наклонил голову, выражая согласие. В другое время и в другом месте он поговорил бы с этим неверным иначе, но уважаемый Магомед смотрел на него в упор с верхней ступеньки лестницы, и он решил повременить. Терпение хозяина не безгранично, да и гость явно из тех, кто не умеет держать в узде свой норовистый, как необъезженная лошадь, язык. Когда-нибудь – скорее рано, чем поздно, – он договорится до прямого оскорбления, на которое даже Расулов не сможет закрыть глаза. И тогда – о, вот тогда он пожалеет, что родился на свет!

Вынув из чехла на поясе свой старенький мобильный телефон с подслеповатым монохромным дисплеем, Аман сверился с лежащим на столике в углу списком «горячих» телефонных номеров и стал, неумело тыча большим пальцем в светящиеся кнопки, набирать тот, против которого в списке была поставлена надпись: «Такси».

Вслед за Расуловым в комнату вошли и, теснясь, остановились у порога трое мужчин. Различного возраста и телосложения, они были одеты чисто и аккуратно, но без того великосветского шика, с которым одевалась личная гвардия уважаемого Магомеда. Углядев у одного из них под курткой синий рабочий комбинезон, Юрий сообразил, что это, должно быть, те самые строители, которых давеча так нахваливал Расулов.

– Твоя бригада, – подтверждая его догадку, сказал Магомед. – Это Марат, бригадир. По всем вопросам обращайся прямо к нему, а лучше вообще не обращайся, он сам все сообразит и сделает как надо.

Бригадир, отзывавшийся на имя, кольнувшее Юрия в сердце притупившейся, но все еще достаточно острой иголкой старой боли, был коренастый, широкий в кости, до самых глаз заросший колючей щетиной тип, при своей внешности вряд ли способный пройти по Москве хотя бы сто метров, не будучи остановленным для проверки документов. Второй кавказец, длинный, худой, как жердь, сутулый носач по имени Хасан, стоял у дверей неподвижно, как дерево, с отсутствующим видом и, как дерево под ветром, едва заметно покачивался взад-вперед. Юрию он показался основательно обкуренным, но он благоразумно воздержался от замечаний по этому поводу, поскольку и сам был не вполне трезв, а уж выглядеть старался и вовсе пьяным вдребезги. Кажется, ему это неплохо удавалось, ибо даже уважаемый Магомед, который был полностью в курсе дела, поглядывал на него с сомнением и опаской.

Третий член бригады оказался совсем молодым, не старше двадцати лет, чернявым симпатичным пареньком с живыми темно-карими глазами и густым черным пушком на еще не утративших детской округлости щеках. По молодости лет он вряд ли мог считаться знающим специалистом в области строительства и ремонтных работ, но всем когда-то приходится начинать свой трудовой путь с нулевой отметки. В конце-то концов, Юрия это не касалось, поскольку обучение этого юнца тонкостям ремесла оплачивал из своего кармана Расулов, и он же любезно возложил на себя бремя ответственности за конечный результат трудовой деятельности этой троицы во владениях Якушева.

– Магомет Евлоев, – представил паренька хозяин. – Как видишь, он еще молод, но у него умелые руки, светлая голова и доброе сердце. Он настоящий мужчина: работает здесь, чтобы прокормить семью дома, в Ингушетии. Я знавал его отца, это очень достойный человек. Одно скверно, Магомет: ты бросил учебу.

– Я должен зарабатывать, – упрямо наклонил голову парень.

– Товарищ по несчастью, – усмехнулся Юрий. – Не переживай, приятель, я тоже недоучка. Когда сам поймешь, что образование тебе необходимо, найдется и возможность его получить.

Ему хотелось кое-что добавить, но он сдержался: кавказец, да еще такой молодой, хуже гранаты с разболтанной чекой, и обращаться с ним надо крайне осторожно.

– Главное, что ты не стал искать учителей в лесу, – озвучил мысли Юрия Расулов. – Этот университет тебе не нужен, да и дожить до его окончания удается не всем.

Далее последовала неизбежная возня с пухлыми глянцевыми томами каталогов: отдавать дизайнеру бешеные деньги за разработку якобы эксклюзивного проекта интерьера двухкомнатной хрущобы Юрий не собирался даже при условии, что деньги будут не его. Якушев освободил стол, переставив с него на подоконник пивные бутылки. При этом он не преминул снова выглянуть в окно и убедился, что белый фордовский микроавтобус стоит на прежнем месте.

Притом, что Юрий никогда всерьез не задумывался о настоящем ремонте своей берлоги и даже отдаленно не представлял, чего хочет, выбор оказался делом непростым. Уже через десять минут разглядывания мастерски сделанных фотографий роскошных интерьеров у него голова пошла кругом, и он ткнул пальцем в первый попавшийся снимок, показавшийся ему относительно сдержанным по цветовой гамме и не слишком перегруженным дизайнерскими изысками.

– У тебя отличный вкус, дорогой, – похвалил Расулов.

Небритый Марат молча заложил выбранную Юрием страницу картонной карточкой размером с визитку, на которой черкнул что-то торопливой арабской вязью, и убрал каталоги в сумку. Якушев отдал ему запасной комплект ключей от квартиры, на какой-то миг ощутив себя бездомным бродягой, и строители начали прощаться.

Юрий терпеливо переждал этот ритуал, показавшийся ему бесконечным. Потом строители все-таки ушли, оставив в качестве напоминания о себе терпкий, устойчивый запах крепкого мужского пота. Расулов остался, и Юрий, закурив, жестом предложил ему присесть. Уважаемый Магомед с солидной неторопливостью разместился в удобном кожаном кресле и, положив ногу на ногу, спросил:

– Ты доволен, дорогой? Может быть, тебе не понравились мои люди?

– Люди как люди, – честно ответил Якушев. – Мне с ними детей не крестить, а как они работают, покажет время. А что до личных симпатий и антипатий, так это в данном случае к делу не относится.

– А, – с горьким удовлетворением воскликнул Расулов, – значит, мне не показалось!

– Грешен, – признался Юрий и, взяв с подоконника бутылку, одним глотком прикончил ее выдохшееся содержимое. Он раскатисто рыгнул, постаравшись сделать это как можно громче, и с усмешкой подмигнул, заметив, как закаменело при этом неприличном звуке усатое лицо хозяина. – Знаешь, есть такая старая шутка: больше всего на свете ненавижу две вещи – расизм и негров. Нынче в моде политкорректность, да только американцы, которые ее придумали, поздно спохватились. Политкорректными надо было становиться лет, эдак, четыреста назад, а теперь, как говорится, поздно пить боржоми. Нет на свете более ярых расистов, чем так называемые афро-американцы, и в том, как здесь, в Москве, относятся к людям твоей национальности, никто, кроме вас самих, не виноват. Давно, еще до армии, у меня был закадычный дружок из Дагестана, Марат. Мы с ним вместе занимались фехтованием, выступали за университетскую сборную и даже были влюблены в одну девушку…

– Понимаю, – кивнул седеющей головой Расулов. – Эта песенка стара, как мир: что вы, я ничего не имею против евреев, у меня даже есть друзья – евреи. Но зачем они распяли Христа? Это беспредметный разговор, Юра.

– Не я его затеял, уважаемый, – напомнил Якушев. – Это ты усмотрел какую-то обиду в том, что я не кинулся танцевать лезгинку с твоими земляками. Прости, но танцор из меня никакой.

– Что ты думаешь предпринять? – спросил Расулов.

– Выпить, – сообщил Юрий. В подтверждение своих слов он открыл холодильник и энергично, как гранату из стеллажа, выдернул оттуда бутылку водки. Бутылка громко звякнула, задев одну из своих товарок. Якушев нашел стакан, с треском свернул бутылке голову и налил себе граммов сто. Горлышко звякнуло о край стакана, водка забулькала, послышался характерный плеск, который ни с чем не перепутаешь. – Компанию не составишь, Магомед? Понимаю, понимаю, перед земляками неудобно. Ну, как знаешь! А я выпью. И, пожалуй, прогуляюсь до города. Скучно здесь у тебя, уважаемый! Выпить не с кем, в уголке прижать некого… Не дом, а мечеть какая-то!

Он подошел к окну и, стоя на его фоне, залпом вылил в себя содержимое стакана. Снаружи послышалось ворчание автомобильного двигателя, и, отдернув занавеску, Юрий увидел выезжающую со двора баклажанную «ГАЗель», на которой, по всей видимости, прибыли рабочие.

– Надо вызвать такси, – объявил он, доставая из шкафа светлую куртку. Подумав секунду, он добавил к ней тонкие кожаные перчатки. – Посодействуешь, уважаемый?

– Это не очень разумно, – сдержанно, поскольку явно не понимал, в каких пропорциях смешаны в поведении гостя притворство и настоящее опьянение, заметил Расулов.

– А кто тебе сказал, что я умен? – заплетающимся языком поинтересовался Якушев и пьяно хихикнул. – Знаешь ведь, что я – человек необразованный, грубый, да к тому же еще и неверный. Умный человек с тобой бы не связался – сидел бы себе дома, смотрел телевизор… А я вместо этого торчу здесь, как корень, а дома у меня твои абреки уже, наверное, анашу курят.

– Они еще не доехали, – возразил Расулов.

– Значит, курят по дороге, – парировал Юрий. – А как доедут, вообще задымят, как три паровоза… Ту-ту-у-у!..

Кое-как напялив куртку, он с грохотом распахнул дверь и почти вывалился в коридор. Хозяину ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Эх, раз, да еще раз, войско уходило! – нетвердой размашистой походкой маршируя по коридору в сторону лестницы, горланил Юрий. – На погибельный Капказ, воевать Шамиля! Соловей, соловей, пташечка!.. Канареечка!.. Жалобно поет!!!

Одна из выходящих в коридор дверей тихонько приоткрылась на палец, а потом так же тихонько закрылась.

– Тише, дорогой, – увещевал раздухарившегося гостя Расулов. – Нехорошо, в доме женщины…

– Женщины? – принял охотничью стойку Якушев. – Что ж ты молчал, уважаемый?! Ах, да, – спохватившись, опечалился он, – у вас же это не принято… А вот у некоторых северных народностей, – снова воодушевляясь, принялся он громко делиться с хозяином полученными в университете знаниями, – до сих пор сохранился обычай предлагать гостям собственных жен. По-ученому это называется гостеприимный гетеризм. Хороший обычай!

– Это как посмотреть, – дипломатично заметил Расулов.

– Вообще-то, да… – Якушев хмыкнул. – Подсунут какую-нибудь красотку лет сорока с хвостиком, которая сроду не мылась, только тюленьим жиром мазалась, и думай, чего с ней такой делать. Отказаться-то нельзя, хозяин обидится!

– Да, обычаи бывают разные, – сказал Расулов. – У нас, например, принято с уважением относиться к тому укладу, который заведен хозяевами дома…

– Это у всех так, – перебил Якушев. – Ну, извини, я сам понимаю, что досаждаю вам всем своим присутствием. Перебрал, прости, больше не повторится. Вообще, не понимаю, на кой ляд ты поселил меня тут, в доме? У тебя же есть отдельный флигель для приезжих. Я бы там никому не мешал, да и сам бы никого не стеснялся…

– Я хотел, чтобы ты был рядом и не чувствовал себя одиноким, – сообщил хозяин. – Но ты, наверное, прав, придется тебя переселить…

– Правильно!

Они вышли на лестничную площадку и начали спускаться. Заметив стоящего в трех шагах от входной двери, явно только что вернувшегося откуда-то кавказца с полиэтиленовым пакетом в руке, Юрий снова громогласно потребовал вызвать такси. Расулов возражал, Юрий настаивал; кавказец в холле наблюдал за этой сценой с выражением лица, свойственным человеку, из последних сил сдерживающему желание кого-нибудь ударить или даже убить. Надо было заканчивать.

Совершив попытку опуститься перед хозяином на колени, стоя боком на лестнице, Юрий сделал вид, что потерял равновесие. Расулов, который еще не утратил природной быстроты реакции, подхватил его и помог подняться.

– Хватит уже, – цепляясь за его одежду, едва слышной скороговоркой процедил сквозь зубы Юрий. – Делай, что тебе говорят, старый упрямец!

Уважаемый Магомед удивленно моргнул, но тут же вновь придал лицу озабоченное, участливое выражение – он понял и, вероятно, испытал немалое облегчение. Еще немного поломавшись и выслушав абсолютно правдивую, хотя и решительно неуместную в этом доме, историю об освобожденном из чеченского плена православном батюшке, который сильно удивил спасших его разведчиков своими способностями по части поглощения спиртного, он распорядился насчет такси и передал Юрия с рук на руки охране.

Такси прибыло через каких-нибудь десять минут. С учетом удаленности поселка от столицы Юрий счел это довольно подозрительным и, плюхнувшись на заднее сиденье, заплетающимся языком назвал адрес ночного клуба, расположенного в получасе ходьбы от его дома. При этом он пообещал водителю два счетчика за скорость. Воодушевленный его щедростью таксист тронул машину с места и включил музыку. Юрий немедленно захрапел – во-первых, чтобы ввести в заблуждение таксиста, который мог оказаться не тем, за кого себя выдавал, а во-вторых, чтобы хоть отчасти заглушить льющийся из динамиков разухабистый блатной шансон. Таксист пренебрежительно хмыкнул и убавил громкость магнитолы.

Юрий так старательно изображал спящего, что и в самом деле задремал. Сон его немного освежил, и, будучи разбуженным напротив ярко освещенного входа в ночной клуб, Юрий ощутил себя трезвым, бодрым и готовым к действию.

Он сомневался, что за ним следят, но на всякий случай повел себя так, словно слежка была. Проводив взглядом красные габаритные огни таксомотора, он без проблем проник в клуб, где, пробившись к стойке, выпил две чашки крепкого черного кофе. После этого он заказал коктейль, прошел, пританцовывая, через набитый веселящейся молодежью, грохочущий, дымный, исполосованный лучами лазеров, часто мигающий в такт вспышкам стробоскопов зал, сунул нетронутый бокал с коктейлем на какой-то столик и боком протиснулся в коридор, ведущий к туалетам.

Здесь было светло, сильно накурено, но относительно тихо. В углу у зеркала обжималась какая-то обкуренная в хлам, а может быть, просто пьяная парочка. Юрий покосился на них с подозрением, но оба были чересчур молоды, чтобы служить в известном ведомстве или где бы то ни было еще. Сбросив их со счетов, он сунулся в дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен!» и почти столкнулся с официантом, который, откинувшись всем корпусом назад, бережно нес перед собой ящик виски. Пропустив его, Якушев уперся в очередное препятствие в виде охранника, который неласково на него посмотрел, но, получив хрустящий гостинец тысячерублевого достоинства, заметно подобрел и показал, как пройти к запасному выходу.

На улице было темно, туманно и сыро. Подсвеченный фонарями туман неподвижно висел в воздухе, оседая на лице и одежде мириадами микроскопических капелек. Спугнув аппетитно чавкающую отбросами бродячую кошку, Юрий перебежал пустой задний двор, перемахнул через кирпичную стену и очутился в другом дворе, еще более темном и пустынном, чем тот, который только что покинул. Это был квартал старой застройки, давно уже нежилой, заселенный офисами и конторами, которые пустели в конце рабочего дня. Кое-как выбравшись из разгороженного высокими заборами лабиринта глухих задних двориков и разодрав рукав о колючую проволоку, которую какой-то одержимый собственническими инстинктами болван протянул поверх трехметровой кирпичной стены, Юрий очутился в темном кривом переулке, вид которого пробуждал ностальгические воспоминания о Москве, какой она была когда-то. Свет редких фонарей с трудом пробивался сквозь густую путаницу мокрых блестящих ветвей, с которых бесшумно падали в темноту капли холодного конденсата, припаркованные вдоль проезжей части автомобили перемигивались синими и красными огоньками сигнализаций. Провожаемый этими вспышками, и более никем, Юрий кратчайшим путем двинулся к платной стоянке, на которой ночевала его машина.

Вышедший ему навстречу в сопровождении дружелюбного лохматого барбоса сонный пузатый охранник в камуфляжном костюме долго и с явным неудовольствием вчитывался в пропуск, после чего, зевая и что-то бормоча себе под нос, поднял перегораживающий въезд полосатый шлагбаум. Якушев отыскал свой автомобиль, прогрел двигатель и, включив вентилятор, чтобы не потели окна, выехал со стоянки.

Не удержавшись от соблазна, он сделал небольшой крюк и проехал мимо своего дома. В окнах было темно: гастарбайтеры с солнечного Кавказа то ли решили отложить знакомство с новым объектом до завтра, то ли уже улеглись спать. В отличие от них, Юрию было не до сна. Навязанная уважаемым Магомедом роль пассивного наблюдателя его не устраивала: он слишком хорошо знал, что, предоставив событиям идти своим чередом, рискует утратить над ними контроль. Точно так же он когда-то утратил контроль над собственной судьбой, и теперь она бежала куда глаза глядят, рыская из стороны в сторону, как сорвавшийся с привязи цепной пес.

Глядя на темные окна своей квартиры, Юрий вспомнил о забытых на подоконнике учебниках и невесело улыбнулся: очередная попытка вернуть жизнь в нормальное человеческое русло с треском провалилась.

Он немного попетлял по пустеющим ночным улицам, проверяя, нет ли за ним хвоста, а потом выехал на шоссе и погнал машину обратно в поселок, где обитал Расулов со своими абреками: настало время свести знакомство с противником и попытаться узнать, кто он, этот супостат, и чем дышит.

На окраине он сделал остановку и, выйдя из машины, достал из багажника старую кожаную куртку, в которой, бывало, ходил на рыбалку. От куртки знакомо и приятно пахнуло кожей, табаком и бензином. Надев ее, Юрий натянул на голову старое черное кепи, вернулся за руль и, больше нигде не останавливаясь, въехал в поселок.

Он затормозил в двух кварталах от дома Расулова, вышел из машины и задами, в обход двинулся дальше, на ходу вынув и натянув на руки тонкие кожаные перчатки.

В полутьме освещенного только контрольными лампочками приборов, уже основательно остывшего салона зашуршал полиэтилен. Негромко звякнул металл, с плеском и журчанием полилась жидкость, и запахло кофе. Старшего лейтенанта Крайнова несильно похлопали по плечу и, протянув руку назад, он бережно принял от напарника курящуюся ароматным паром пластмассовую чашку. Он по одной зубами стянул с рук теплые перчатки, немного погрел об чашку ладони и, заранее жмурясь от наслаждения, сделал первый, самый желанный и вкусный, глоток.

– Что-то стало холодать, – сказал у него за спиной лейтенант Харченко. – Завел бы ты движок, что ли! Задубеем ведь до утра!

– Терпи, казак, – сказал, прихлебывая кофе, Крайнов. – Этот трактор всю округу на уши поставит. А народ тут живет небедный, при бабках, с нервами. Ты ж знаешь: чем больше денег в банке, тем нежнее у человека душевная организация. Чуть что не по его, верещит, как недорезанный. А нам засвечиваться нельзя, начальство с нас головы снимет. Так что, если замерз, лучше поприседай. Я, к примеру, статической гимнастикой спасаюсь. Попробуй, хорошо помогает.

– Водки бы сейчас, – вздохнул Харченко, явно не желавший греться статической гимнастикой. – Этот чудак, которого хозяин у себя поселил, небось, уже совсем лыка не вяжет.

– Водки тебе, – проворчал Крайнов и потянулся, скрипнув спинкой водительского сиденья. – Что там слышно?

Харченко завозился, пристраивая на место снятые наушники, ненадолго затих, а потом сказал:

– Да ничего не слышно. У охранников телевизор работает, на первом этаже кто-то храпит, как танковый движок на холостом ходу… Ночь! А странный парень, верно?

– Это который? Алкаш этот, что ли? – Крайнов хмыкнул. – Да уж, ничего не скажешь, странный… Это не он странный, а Расулов. Другой на его месте давно бы этого придурка за ворота выкинул, да не просто так, а в разобранном виде. А этот – ничего, терпит. Блюдет законы гостеприимства. У них ведь гостя обидеть – харам, табу, грех смертный. Покуда ты у правоверного в доме, тебя пальцем никто не тронет, а вышел со двора – молись, чтоб те, кто тебя только что чаем угощал, в спину не пальнули… Пожрать ничего не осталось? – спросил он, меняя тему.

Вместо ответа Харченко снова зашуршал пакетом и сунул в его протянутую руку обсыпанный свалявшейся сахарной пудрой пончик с малиновым джемом.

– Надо было пирожков с мясом купить, – недовольно заметил Крайнов. – Или, на худой конец, чебуреков.

– Не было с мясом, – обиженно ответил Харченко. – А чебуреки с собачатиной в следующий раз сам у чурок покупай, мне их даже в руки брать противно.

– Спасибо, хоть кофе черный, а не какой-нибудь там капуччино, – продолжал гнуть свое Крайнов. – А то были бы мы с тобой точь-в-точь, как парочка копов из американского боевика. Они там, если пасут кого-нибудь, непременно перекусывают этим самым капуччино, и обязательно с пончиками… Ты чего? – спросил он, услышав донесшееся из заставленного аппаратурой кузова хихиканье.

– Про ментов вспомнил, – признался Харченко. – Их скоро тоже в копов переименуют и заставят пончики с капуччино жрать! Не понимаю, на кой хрен они затеяли это переименование. Их хоть героями Эллады назови, все равно, как были они ментами погаными, так ими и останутся. Горбатого могила исправит!

– Да ты и впрямь ни черта не понимаешь, – заметил Крайнов перед тем, как запустить зубы в пончик. – И правильно, что не понимаешь! – добавил он невнятно, жуя и слизывая текущий по пальцам джем. – Это умные люди придумали, не тебе чета! Все кругом давно поделено и разворовано, а украсть еще что-нибудь хочется. Теперь гляди: переименование – это такие бюджетные деньжищи, что тебе и не снилось. Новая форма, новые удостоверения, новые таблички на дверях, закупка новых или хотя бы перекраска старых спецавтомобилей… да черт знает, что еще! Экзамены при зачислении в полицию тоже ведь не бесплатное удовольствие. Потому-то из этой затеи ничего путного и не выйдет, что бабки, как всегда, разворуют. Менты друг у друга экзамены примут, наденут новую форму, из какого-нибудь дерьма за три копейки сшитую, усядутся в старые драндулеты, на которых слово «милиция» от руки в «полицию» переправлено, и разъедутся по своим рабочим местам – лохов опускать, начальству взятки собирать, чтоб не уволило. И опять будут ныть и жаловаться на отсутствие денег и уважения, а чтоб плюнуть на все и устроиться на нормальную работу, так дудки – ищи дураков в другом месте!

– Цицерон, – фыркнул из глубины кузова Харченко.

– Лучше плесни еще кофе, – ворчливо потребовал Крайнов.

Лейтенант завозился, булькая содержимым большого термоса.

– Тихо! – неожиданно перейдя на свистящий напряженный шепот, прикрикнул на него Крайнов. – Идет кто-то!

Харченко осторожно опустил термос на пол, беззвучно завинтил крышку и, поскольку напарник потерял всяческий интерес к кофе, целиком уйдя в созерцание левого бокового зеркала, стал потихонечку отхлебывать из чашки. Ему не было видно, что происходит снаружи, но Крайнов до сих пор не вынул оружие и ничего не сказал – он просто наблюдал, а это означало, что ничего угрожающего там, снаружи, нет. Бородатые горцы в камуфляже не подкрадывались к их фургону с автоматами наперевес, чтобы взять их в заложники, потребовать выкуп, а потом, когда станет ясно, что выкупа не будет, перерезать им глотки перед объективом видеокамеры; никто под покровом ночной темноты не тащил к дому Магомеда Расулова тяжелые мешки с героином и ящики с оружием и взрывчаткой, и было понятно, что обнаруженное Крайновым движение не имеет ни малейшего отношения к цели их пребывания здесь.

К слову, лейтенант был бы не прочь, наконец, узнать, какова она, эта цель, но начальство отчего-то не сочло нужным его об этом проинформировать. Об объекте наблюдения, Магомеде Расулове, было известно, что он человек уважаемый и законопослушный – законопослушный настолько, что у него из-за этого даже начались какие-то неприятные трения с земляками. Оставалось предположить, что его законопослушание было просто маской, под прикрытием которой уважаемый Магомед проворачивал темные делишки, коими гордые сыновья кавказских гор издревле зарабатывают себе на хлеб с маслом. Да нет, в самом деле: откуда у человека столько денег, если он такой законопослушный?! На чем он так поднялся, что запросто, как батон колбасы, купил особняк в ближнем Подмосковье? На овечьей шерсти и курдючном сале? Я вас умоляю!..

Вскоре Харченко услышал приближающиеся неторопливые шаги. Шел один человек – судя по походке, мужчина. Шаги остановились около задней стенки фургона. Что-то зашуршало, вжикнула «молния», и лейтенант не поверил своим ушам, услышав плеск струи, падавшей, судя по всему, на заднее колесо их машины.

– Вот скотобаза! – почти вслух возмутился Крайнов, который не только слышал, но и видел, чем занимается около фургона ночной прохожий. – Прямо на борт!

– Да ладно, от нас не убудет, – вполголоса успокоил его Харченко и хихикнул в кулак. – Не кислотой же он его поливает, в самом-то деле! Авось, насквозь не проест.

Плеск и журчание снаружи прекратились. Снова вжикнула «молния», зашуршала одежда, и вдруг микроавтобус несильно, но ощутимо качнуло.

– Надо же, какой урод! – с тихим восторгом прошептал Крайнов, сползая на сиденье так, чтобы его не было видно снаружи. – Это он дверь пробует!

Харченко неуверенно ухмыльнулся, не зная, радоваться предстоящей забаве или грустить по поводу внезапно оказавшегося под угрозой провала задания. Впрочем, какой там еще провал! Из дома Расулова видна только крыша микроавтобуса, в этом они убедились специально. Значит, того, что произойдет в этом темном переулке, кавказцы не увидят, и служебные интересы никоим образом не пострадают. Зато небольшой урок, преподанный предприимчивому аборигену, решившему проверить, нельзя ли чем-то поживиться в кузове оставленного без присмотра микроавтобуса, поможет им с напарником скоротать время, а заодно и немножечко согреться.

Снаружи уже слышалось осторожное царапанье металлом о металл. Настойчивость взломщика была понятна: красующаяся на борту фургона реклама с названием известной фирмы – поставщика компьютерной техники, должно быть, заставила его предположить, что внутри завалялось кое-что из этой самой техники. Кое-что ценное тут и впрямь было, но пожива взломщику сегодня не светила – светило нечто иное, не столь приятное, зато куда более полезное. Потому что легкие деньги, как известно, развращают и рано или поздно доводят человека до тюрьмы, а то и до могилы. А своевременно перенесенные побои не только обогащают жизненным опытом, но и, случается, заставляют пересмотреть свои взгляды и, сойдя со стези порока, вернуться к честному труду на благо общества. Наставить заблудшую овцу на путь истинный, вернуть социуму полезного члена – это ли не благое дело!

Крайнов, мысли которого, похоже, текли по тому же руслу, осторожно протиснулся между передними сиденьями и на четвереньках перебрался из кабины в кузов. Здесь он выпрямился во весь свой немалый рост, осторожно, двумя пальцами потянул кверху стопор замка, а потом резко, одним мощным рывком откатил в сторону боковую дверь. Затем он выпрыгнул наружу.

По правде говоря, Харченко толком не понял, что именно произошло, но решил, что Крайнов выпрыгнул, потому что – ну, а что еще он мог сделать, куда подеваться? Не ангелы же его живым на небо взяли, в самом-то деле…

Со стороны это выглядело примерно следующим образом: Крайнов откатил дверь, высунулся из кузова и исчез так стремительно и резко, как будто его выдернул из автобуса притаившийся снаружи голодный звероящер величиной с дом. Послышался короткий глухой шум, и наступила тишина, нарушаемая лишь звуками, доносившимися из наушников, да едва слышным гудением запитанной от аккумуляторов аппаратуры. Не было ни возни, ни ударов, ни поучительных высказываний проводящего воспитательную беседу Крайнова, ни оханья и слезливых оправданий воспитуемого – словом, вообще ничего из того, чем обычно сопровождаются подобные разговоры.

Лейтенант Харченко колебался не дольше секунды. Он был решительный малый и притом далеко не трус, и испытанное в этот момент ощущение какой-то мистической жути не понравилось ему даже больше, чем странное исчезновение напарника и наступившая вслед за ним еще более странная тишина. Положив на консоль наушники, он на всякий случай вынул из наплечной кобуры пистолет и выпрыгнул из фургона в сырую, едва разжиженную светом далекого фонаря темноту ненастной ноябрьской ночи.

Он сразу споткнулся обо что-то мягкое, тяжело подавшееся под ногой, и успел сообразить, что это лежащее на земле тело. Но чье именно тело подвернулось ему под ноги, лейтенант выяснить уже не успел: получив слепящий удар в лицо, он гулко грохнулся затылком о жестяной борт фургона и, собирая с холодного мокрого железа грязь своей дорогой, купленной всего три дня назад курткой, съехал по нему на землю.

Взломщик, так круто обошедшийся с находящимися при исполнении должностных обязанностей офицерами федеральной службы безопасности, через плечо покосился на соседний коттедж, из-под крыши которого прямо на него таращился любопытный стеклянный глаз видеокамеры. Оставалось только гадать, включена камера или нет, и следит ли кто-нибудь за монитором. Гадать он не любил и, надеясь на лучшее, всегда готовился к худшему. Тряся ушибленной кистью в тонкой кожаной перчатке, он заглянул в фургон и окинул быстрым взглядом смонтированную на консоли аппаратуру. Затем опустился на корточки перед полусидящим со свесившейся на плечо головой лейтенантом Харченко и бегло обследовал его карманы. Нащупав твердый прямоугольник служебного удостоверения, взломщик на мгновение включил маленький светодиодный фонарик, раскрыл обтянутые красным коленкором корочки и прочел название грозного ведомства, выдавшего данный документ.

Это название его, судя по всему, сильно напугало. Торопливо затолкав удостоверение за пазуху лежащему без сознания лейтенанту, предприимчивый злодей вскочил и опрометью, со всех ног кинулся бежать, куда глаза глядят.

Глядели они у него, как выяснилось, строго в заданном направлении. Уже через минуту нисколько не запыхавшийся злоумышленник уселся за руль поджидавшей его в паре кварталов от места событий машины, запустил двигатель, вывел ее из проулка на шоссе и развернул в сторону Москвы. Рука в перчатке протянулась к панели магнитолы, обтянутый черной лайкой палец коснулся клавиши. «Вей, вей, проруха-судьба», – зазвучал в разжиженной мягкой подсветкой приборной панели темноте салона голос Гарика Сукачева.

– То, что доктор прописал, – с удовлетворением произнес водитель и утопил педаль акселератора.

Примерно на полпути он сделал короткую остановку, чтобы снять и убрать в багажник старую кожаную куртку и линялое черное кепи с длинным козырьком. Под размеренные щелчки реле и вспышки оранжевых ламп аварийной сигнализации он с удовольствием выкурил на свежем воздухе сигарету и вернулся за руль. Порывшись в бардачке, отыскал старый блокнот и шариковую ручку, включил потолочный плафон и при его слабом желтушном свете, пристроив блокнот на ступице рулевого колеса, быстро написал коротенькую записку. Записка отправилась во внутренний карман светлой, легкой не по погоде куртки, блокнот и ручка легли обратно в бардачок. Выключив аварийную сигнализацию и погасив свет в салоне, Юрий Якушев вывел машину на дорогу.

Через час, загнав ее на стоянку и выслушав ворчливый комментарий сторожа по поводу тех, кому не спится в ночь глухую, он поймал бомбилу, который за немалую мзду согласился доставить его к воротам загородного дома господина Расулова. Предусмотрительно прихваченная оттуда початая бутылка водки была выпита досуха в салоне дребезжащей, дышащей на ладан «девятки» под неторопливый, сугубо мужской разговор о футболе, беспределе гаишников и засилье выходцев из некогда братских республик, из-за которых в Москве стало буквально ни вздохнуть, ни охнуть. К концу разговора язык у Юрия уже основательно заплетался, а когда в пятом часу утра машина прибыла на место, водителю пришлось звать на помощь дежурного охранника, чтобы выгрузить из салона впавшего в жизнерадостное буйство и временно утратившего координацию движений, неспособного передвигаться без посторонней помощи пассажира.

Во дворе пьяное веселье гостя превратилось в настоящий дебош. Он подрался с охранником и успел изрядно ему накостылять до того, как к бедняге прибыло подкрепление. Окончательно распоясавшийся Якушев с энтузиазмом принял бой; решив, по всей видимости, что набежавшие со всех сторон сердитые кавказцы вознамерились взять его в плен с целью получения выкупа, он кричал, что живым не дастся, пел про крейсер «Варяг», про войско, идущее воевать Шамиля и про ползущего на берег злого чечена, успевая при этом расшвыривать дюжих охранников уважаемого Магомеда, как слепых котят. Он ухитрился завладеть чьей-то рацией и с криком: «Получи, фашист, гранату!» высадил ею окно в расположенной на первом этаже комнате охраны. В окрестных домах, не говоря уже о доме Расулова, начали одно за другим загораться окна. На третьей минуте развернувшегося во дворе сражения в дверях, наконец, появился разбуженный этим адским переполохом хозяин. Якушев бросился к нему с воплем: «Магомед, спаси, твоего гостя убивают!» – и вцепился в него, как утопающий в спасательный круг.

Как ни странно, это его волшебным образом успокоило. Охранники, пострадавшие далеко не так сильно, как можно было ожидать, отодрали его от хозяина, как пластырь, и увели в гостевой домик, не встретив дальнейшего сопротивления. Помянув шайтана и отдав необходимые распоряжения, касавшиеся, в частности, разбитого окна, Магомед Расулов вернулся в дом.

Снимая халат, он случайно коснулся кармана и почувствовал, что там что-то есть. Сунув в карман руку, уважаемый Магомед достал оттуда сложенный вдвое листок бумаги, которого, как он отчетливо помнил, раньше там не было. Удивленно приподняв густые брови, он развернул бумагу и прочел то, что было на ней написано.

Брови его сошлись к переносице. Рассеянно сунув записку обратно в карман, передумав ложиться, он подошел к окну и долго смотрел на виднеющуюся в узком проулке между двумя расположенными на противоположной стороне улицы домами крышу белого микроавтобуса. Потом запахнул халат, резким движением затянул пояс и вышел из спальни.

Спустившись по лестнице, Магомед Расулов пересек полутемный холл, распахнул дверь, вышел на улицу и, широко шагая обутыми в домашние шлепанцы ногами, поспешил к виднеющемуся в глубине двора гостевому флигелю.

Гостевой флигель, фактически, представлял собой полноценный жилой дом, площадь и уровень комфорта которого даже не снились подавляющему большинству населения российской глубинки. Внутри он был поделен на два двухкомнатных гостиничных номера, в которых имелось все необходимое для автономного существования – просторная ванная, небольшая, оборудованная по последнему слову современной техники кухонька, удобная мебель и полный набор бытовой электроники, от холодильника и стиральной машины до компьютера с неограниченным доступом к сомнительным сокровищам мировой информационной сети.

В данный момент занят был только один номер – какой именно, было бы нетрудно догадаться, даже если бы во всех его окнах не горел свет. Телевизор внутри орал так, что Магомед Расулов услышал его еще на улице; вопли периодически сменялись ожесточенной пальбой, из чего следовало, что один из каналов с круглосуточным вещанием транслирует какой-то боевик.

Входная дверь, как и следовало ожидать, была не заперта. Расулов миновал ярко освещенную прихожую и очутился в просторном, на весь первый этаж, помещении, совмещавшем функции общей гостиной, столовой, каминного зала и игровой комнаты с бильярдным столом и стендом для метания ножей. Здесь было темно, лишь из дверей прихожей да с верхней площадки ведущей на второй этаж лестницы падали полосы яркого света. Сверху, помимо света, проникал еще и звук – телевизор работал на всю катушку, наполняя дом грохотом пальбы, звоном сыплющихся гильз, нечеловеческими воплями, хриплым рычанием и отвратительным хрустом раздираемой плоти. Вздохнув, ибо к старости начал недолюбливать громкие звуки, Расулов стал подниматься по лестнице.

Дверь, ведущая в комнаты, занятые Якушевым, была открыта настежь, как бы приглашая войти. Расулов не замедлил воспользоваться этим приглашением и переступил порог. На экране плазменного телевизора какие-то уроды с перепачканными черной кровью серыми лицами пытались употребить в пищу звезду Голливуда Милу Йовович. Звезда, к моменту появления уважаемого Магомеда успевшая, по всей видимости, расстрелять патроны, лихо отбивалась всеми четырьмя конечностями. Уроды погибали один за другим, но даже не думали сдаваться. Расулов отвернулся: он не одобрял подобные зрелища, тем более что их ему с лихвой хватало в жизни.

Якушев обнаружился на кухне – в банном халате, с мокрыми после душа волосами, стоя спиной к Расулову, он возился с кофеваркой. На кухонном столе хрипел, надрываясь в тщетных попытках перекричать телевизор, портативный гибрид радиоприемника, CD-плеера и кассетного магнитофона. Рядом лежал «Стечкин», и Магомед Расулов ясно видел, что пистолет снят с предохранителя и стоит на боевом взводе. Словно почувствовав присутствие Расулова, Якушев обернулся и коротко кивнул. Расулов нацелился было присесть на диван в гостиной, но Юрий повелительно махнул рукой в сторону ванной, и хозяин, пожав плечами, направился туда.

В ванной тоже было шумно. Душ работал на полную мощность, тугие струйки барабанили по пластиковому поддону душевой кабинки. Вода бурлила и плескалась в набранной почти до половины ванне, а напротив унитаза с опущенной крышкой почему-то стоял принесенный из комнаты стул. На крышке стиральной машины обнаружились пачка сигарет, пепельница и зажигалка. Комментарии были излишни, да с ними никто и не торопился. Подобрав полы халата, Магомед Расулов опустился на стул и закурил.

Вошедший Якушев поставил на стиральную машину поднос с кофейником и чашками, снова ушел и вернулся, неся хрипло орущую магнитолу. Слегка убавив звук, он поставил ее на пол, закрыл за собой дверь и уселся на толчок.

– Прости за нетрадиционный прием, – сказал он, вооружаясь кофейником. – Сам впервые в жизни пью кофе в сортире. Правда, у тебя здесь чище, чем в большинстве мест, где я спал и принимал пищу с тех пор, как мне выдали военный билет.

Расулов отмахнулся рукой с дымящейся меж пальцев сигаретой и с благодарным кивком принял протянутую Юрием чашку. Сунув сигарету в зубы, он достал из кармана халата и развернул записку. «Дом прослушивается ФСБ», – было написано там.

– Что это значит? – спросил он.

– Тебе виднее, что это значит, уважаемый, – пожав плечами, ответил Якушев. Он отобрал у Расулова записку, поджег, прикурил от нее сигарету и, дав бумаге хорошенько разгореться, положил в пепельницу. – Признавайся, где набедокурил.

– Значит, это правда?

– Белый микроавтобус видел? Внутри – аппаратура прослушивания и звукозаписи плюс два офицера ФСБ. Так, по крайней мере, написано у них в удостоверениях. Можешь позвонить в упомянутое ведомство и справиться, служит ли у них лейтенант Владимир Сергеевич Харченко. Только я тебе этого не советую – придется объясняться, раскрывать карты. Меня подведешь, себя подставишь…

Он озабоченно покрутил правым запястьем, пошевелил пальцами, и Расулов заметил, что кисть у него припухла, а на костяшках пальцев свежо розовеют ссадины.

– Слегка перестарался, – сообщил Юрий, заметив, куда он смотрит. – У этих эфэсбэшников чертовски твердые головы, а бить надо было наверняка, пока не очухались и не успели меня разглядеть.

– Ты на них напал?! – ужаснулся Расулов.

– Нет, они всю ночь бегали за мной по пятам, умоляя заглянуть в свои служебные удостоверения и ознакомиться с условиями, в которых им приходится работать! Не смеши меня, Магомед. Можно подумать, тебе ни разу не приходилось в интересах дела бить по морде офицера ФСБ! Кто же виноват, что эти самые морды торчат буквально из каждой щели? Стоит неловко повернуться, и готово – хоть одну, да задел.

– Тогда зачем вся эта конспирация? – Расулов повел вокруг себя дымящейся сигаретой. – Ты что, не тронул аппаратуру?

– Я сделаю это сразу же, как только ты возложишь на меня полномочия по объявлению войны федеральной службе безопасности – то есть, фактически, России, – заверил Якушев. – Ты к этому готов, уважаемый? Что с тобой сегодня – не выспался? Я их просто пощупал, узнал, кто они такие. Причем постарался сделать все так, чтобы отвести от тебя подозрения. По принципу: шел по улице малютка, посинел и весь продрог. Сунулся погреться в чужую машину, нарвался на хозяев, настучал им в бубен, а когда разобрался, на кого наехал, перетрусил и дал тягу. Пусть теперь выясняют, кто он такой, этот негодяй, едва не сорвавший спецоперацию. А твоего шумного гостя в пьяном виде погрузили вечером в такси и увезли в ночной клуб, откуда он вернулся под утро вообще никакой и учинил свинское безобразие на виду у соседей…

– Ты бы все-таки поаккуратнее, – сдержанно произнес Расулов. – Не надо так сильно злить моих людей, они могут не выдержать и сорваться.

– Ну, извини, – без тени раскаяния сказал Якушев. – Сорваться… Смею заметить, там, во дворе, они тузили меня с таким энтузиазмом, что мне стоило больших усилий никого из них не покалечить. Молчи, я сам знаю, что в этом никто, кроме меня, не виноват. Но согласись, если я стану просто сидеть в четырех стенах и трескать стряпню твоей кухарки, толку от моего пребывания здесь не будет никакого. Прости, но что бы ты по этому поводу ни думал, дружба твоих абреков мне не нужна.

– Дружба всегда нужна, – возразил Расулов. – Иногда она оказывается очень полезной, дорогой.

– А иногда – чертовски вредной. Вплоть до летального исхода. Твой дом прослушивается вдоль и поперек, уважаемый Магомед. И кто, как ты думаешь, нашпиговал его микрофонами, если с момента твоего заселения он ни на минуту не остается пустым?

– А, шайтан! – воскликнул Расулов. – Ты хочешь сказать, что кто-то из моих людей…

– Возможно, дом поставили на прослушку заранее, как только узнали, что ты твердо вознамерился в нем поселиться, – предположил Юрий, чтобы немного успокоить собеседника.

– Э, я, по-твоему, совсем глупый, да? – безнадежно отмахнулся Расулов. – Все проверили, каждый угол специальной аппаратурой прощупали… Надо снова специалиста звать, слушай!

– Не советую, – повторил Юрий. – Пусть все остается, как есть. Этим ты их только насторожишь и спровоцируешь на более решительные и жесткие меры. Поняв, что ты заметил наблюдение, они могут заторопиться и прихлопнуть тебя раньше, чем мы поймем, откуда дует этот ветер. За тобой точно ничего не числится?

– Кто же он, этот шакал? – оставив вопрос без внимания, вернулся к интересующей его теме Расулов. – Шпион в моем доме – невероятно, немыслимо!

– Подумай, кому из своих людей ты меньше всего доверяешь, – предложил Юрий.

– Я всем доверяю одинаково – как себе! Точнее, доверял до этой минуты. А теперь получается, что доверять нельзя никому.

– Ну-ну, – сказал Юрий, – так не бывает. Даже патроны в обойме попадаются разные, а люди и подавно не бывают одинаковыми. Каждый имеет свои причины хранить тебе верность и свои поводы для недовольства. И у каждого есть свой собственный предел прочности, за которым человек просто ломается, не выдержав давления.

– Какого давления, э? – безнадежно махнул рукой Расулов.

– Ну, поскольку следов пыток ни на ком из твоих джигитов не видно, скорее всего, психологического. Возможно, кому-то из них предложили сумму, от которой он не смог отказаться, но, коль скоро мы имеем дело с ФСБ, речь, вероятнее всего, идет о банальном шантаже. Припомнили старые дела, пригрозили новым сроком, а может быть, припугнули семьей…

– Да, – задумчиво согласился кавказец, – это возможно. Взять в заложники семью – отличный способ сделать человека сговорчивым и забыть о чести и долге. Надо связаться с домом и навести справки. Если с близкими кого-то из моих людей творится неладное, значит…

– Забудь, – перебил его Юрий. – Ну, ты же опытный, умный человек! Твои звонки прослушиваются, твоя электронная почта прочитывается, а бумажная – вскрывается и просматривается. Можно отправить гонца, но где гарантия, что твой выбор не падет на предателя? А раз так, ты не сможешь верить тому, что он расскажет тебе, когда вернется из своей командировки на Кавказ.

– Тоже правильно, слушай, – загрустил Расулов. – Как же мне его найти?

– Не о том думаешь, уважаемый, – сказал Юрий, наливая себе вторую чашку кофе и закуривая новую сигарету. Вид у него был усталый, под глазами залегли темные круги, а глазные яблоки отсвечивали розовым, как у кролика-альбиноса или лабораторной мыши. Очевидно, устроенный им по собственной инициативе алкогольный марафон оказался нелегким испытанием даже для его железного организма. – Искать в своем доме крысу будешь потом, когда разберешься с более важными делами. Понимаю, тебе не привыкать находиться под наблюдением ФСБ, но должна же быть какая-то причина, какой-то конкретный повод для такого повышенного интереса!

– Я с Кавказа, какая тебе еще нужна причина? – безнадежно вздохнул Расулов. – Я могу быть связан с террористами, значит, я с ними связан. Так они рассуждают, и другой причины нет, клянусь!

Якушев глотнул кофе.

– Все мы, народ кавказский, любим любовь и ласки, если обманут глазки – вай, вай, вай, вай… – грустно процитировал он шуточную песенку, в незапамятные времена услышанную от лица известной национальности. – Мне иногда кажется, что вы там, у себя, поголовно рождаетесь с паранойей. И так с нею носитесь, как будто это не психическое расстройство, а великое достоинство.

– Если подразумевать под паранойей гордость, честь, чувство собственного достоинства, – да, тогда ты прав, дорогой, – приосанившись, сообщил Расулов.

– Без элементарного здравого смысла все это превращает человека в спесивого болвана, – в свою очередь, проинформировал хозяина Якушев. – В надутого индюка, уверенного, что мир вращается вокруг него. Тебя послушать, так ФСБ – просто банда скинхедов, круглосуточно только тем и занятая, что преследует инородцев. Да будь ты хоть чертом с рогами, все равно должна существовать вполне объективная, конкретная причина, по которой они взяли тебя под колпак!

– Я ее уже назвал, – обиженно заявил кавказец. – Им просто понадобилась новая галочка в отчетности, а я – отличный кандидат на роль козла отпущения.

– Далеко не самый лучший, – возразил Юрий. – Репутация у тебя сухая и чистая, знакомства и связи – о-го-го. А в известном тебе ведомстве тоже служат живые люди, которые дорожат своей карьерой и достатком. Им вовсе не улыбается просто так, за здорово живешь, пробовать тебя на зуб – зубы-то ведь и обломать можно! Другое дело, если приказ заняться тобой им спустили сверху. У тебя в последнее время не было неприятностей с большими людьми тут, в Москве?

Расулов отрицательно покачал головой.

– Достойных упоминания – нет, не было, – сказал он.

– Тогда это из-за твоих гостей, – сказал Якушев. – Или это, или кто-то из твоих земляков на тебя наклепал, решил таким манером свести с тобой счеты. Но пустопорожняя клевета ничего ему не даст. Если за тобой следят из-за ложного доноса, слежка даст результат, противоположный желаемому: подозрения не подтвердятся, наблюдение снимут, и тот, кто пытался организовать неприятности для тебя, получит их сам, причем в тройном размере.

– Очень утешительная картина, – с явным сомнением произнес кавказец. – Но не особенно правдоподобная. Среди моих недругов есть и глупцы, и люди с низкими моральными качествами. Но я не знаю никого, кто оказался бы настолько низок и неумен, чтобы пытаться устроить мне мелкую пакость, столь примитивно обманывая федералов. Это все равно что, задумав шутки ради напугать девушек змеей, положить себе за пазуху двухметровую гюрзу!

– Звучит по-прежнему чересчур экспрессивно, но зато вполне разумно, – согласился Юрий и, не удержавшись, широко зевнул. – А что, если донос не ложный?

– Как это – не ложный?

– Ну, предположим, так. Желая тебе навредить, некто – пока неважно, кто именно, с этим ты сам впоследствии разберешься…

– Даже не сомневайся. Еще как разберусь! С превеликим удовольствием.

– Естественно. Так вот, некто находит исполнителя – необязательно убежденного воина за веру, шахида-смертника, а просто человека, который хочет заработать немного денег и с этой благой целью подумывает отправиться в Москву. Хотя лучше, конечно, использовать в таком деле настоящего боевика. Сбрить ему бороду, дать ответственное задание – скажем, доставить в Москву и передать братьям сколько-то там килограммов взрывчатки. И кружным путем, через друзей знакомых родственников твоего любимого ишака, пристроить на ночлег в твоем гостеприимном доме. И сообщить, куда следует – опять же, осторожно, через третьих лиц, – что некто Магомед Расулов является прямым пособником террористов и готовится принять у себя одного из них. Эта версия, между прочим, отлично объясняет наблюдаемую картину: они держат твое жилище под наблюдением и ничего не предпринимают. А потом, когда гость прибудет, окружат дом и пойдут на штурм. Гость, которому нечего терять, начнет отстреливаться, спецназ откроет огонь, твоя охрана, понятно, тоже не станет сидеть сложа руки… И какие у тебя останутся шансы выжить при таком развитии событий?

– А вот это реально, – забеспокоился Расулов. – Ай, нехорошо! Не хочу, слушай! Что делать, а?

– За бугор вали, – посоветовал Юрий. – Эта провокация у них сорвется, а пока они придумают и подготовят другую, ты тоже что-нибудь придумаешь.

– Придумать-то придумаю, не привыкать, – задумчиво согласился кавказец. – Только мне этот вариант не подходит, прости. Как запасной сгодится, но бежать прямо сейчас я не готов. Слишком многое начато и нуждается в завершении, потому-то меня и стараются убрать любой ценой.

– Так уж и любой, – усомнился Якушев. – Нанять снайпера – плевое дело! Щелк – и ты уже никому не мешаешь.

– И автоматически приобретаю статус мученика, – добавил Расулов. – В этом случае моя смерть ничего не меняет. Те, у кого не хватило ума и мужества пойти за мной живым, пойдут за мертвым. А поведут их мои сыновья. Нет, дорогой, просто убрать меня мало, надо опозорить, выставить лжецом. И спешный отъезд за границу немало этому поспособствует. Твой друг Быков любит повторять: побежал – значит, виноват. Какая тогда разница, жив я или умер?

– Ну, тогда я просто не знаю, что еще тебе посоветовать, – развел руками Юрий.

– Хочешь меня оставить, дорогой? – бросив на него быстрый проницательный взгляд из-под нависающих бровей, спросил уважаемый Магомед. – Поверь, если ты примешь такое решение, я не затаю обиды.

– Как же я тебя оставлю? – возразил Якушев. – Куда я пойду? Твои земляки, наверное, уже превратили мою квартиру в руины. Заманил в гости, а теперь на улицу гонишь – так, что ли, получается?

– Когда начнется штурм, оказаться на улице – даже в сорокаградусный мороз и даже без штанов – будет гораздо полезнее для здоровья, чем пользоваться моим гостеприимством, – заметил Расулов.

– Мое здоровье – мое личное дело, – объявил гость. – Сам пью, сам гуляю… Я с восемнадцати лет на войне, а ты мне толкуешь про здоровье.

– До сих пор ты воевал на другой стороне, – вскользь заметил кавказец.

– На этой самой! Если я тебя правильно понял, ты делаешь все, чтобы предотвратить новую войну, новые жертвы среди своих и моих земляков. Ну, и какая сторона в этом случае моя, какое дело правое? Сам не перевариваю, когда люди, сидя на горшке, говорят высоким стилем, – добавил Юрий другим, слегка смущенным тоном и развел руками, – но не моя вина, что вы, политики, затрепали хорошие слова до полной потери первоначального смысла, а других взамен не придумали.

– Я никогда не лгу, – оскорбился Расулов.

– Хотелось бы верить. В противном случае я очень расстроюсь и начну делать глупости. Мне, знаешь ли, тогда будет наплевать, какой политический эффект возымеет твоя безвременная кончина у тебя на родине.

– Угрожаешь, дорогой?

– Предупреждаю, уважаемый.

Расулов тяжело вздохнул.

– Правильно про нас говорят, что мы умеем устраиваться не хуже евреев. Смотри, как я хорошо устроился! Одному человеку могу доверять, и тот мне угрожает!

Якушев усмехнулся и сунул в зубы очередную сигарету. В ванной уже было нечем дышать из-за смешавшегося с водяным паром табачного дыма, и он, дотянувшись до двери, толчком распахнул ее настежь. Сырой, пахнущий жженым табаком туман заколыхался и лениво пополз наружу.

– На твоем месте, – сказал Юрий, – я бы не стал так уж сильно мне доверять. А вдруг твои джигиты ни при чем, и микрофоны в твоем доме установил я?

– Я сам к тебе обратился, – напомнил Расулов.

– Не от хорошей жизни, – в свою очередь, напомнил Якушев. – Зная некоторые факты твоей и моей биографии, ничего не стоило организовать условия, при которых ты был вынужден обратиться ко мне за помощью.

– А кто их знает, эти факты?

– Ты, я, Быков, пара-тройка высокопоставленных офицеров ВДВ и, возможно, еще кто-нибудь в ФСБ, до кого у нас в тот раз не дошли руки. Мало, что ли? В конце концов, хватило бы и меня одного.

– Но зачем?!

– Деньги и власть. – Юрий вздохнул. – Знаешь, сразу после увольнения из армии я довольно долго носился с идеей написать эти два слова на стене – где-нибудь на видном месте, например, над телевизором. Чтобы, когда захочется поверить тому, что говорят в новостях, смотреть на них и возвращаться к реальности.

– Написал? – поинтересовался кавказец.

– Так запомнил. Повторение – мать учения. Да и учителя попадались хорошие, грамотные. Так что тебе следует хорошенько подумать, прежде чем называть меня своим доверенным лицом.

– Ну, деньги – это я еще могу понять, – сказал Расулов. – Но какую власть ты получишь, погубив меня?

– Ту, которую дают деньги. Власть над официантом в ресторане или продавцом в магазине, который ты приобрел на свои тридцать сребреников – не так уж мало для того, кто еще вчера был не властен даже над собой!

– Ценю твою откровенность, дорогой, – сказал Расулов. – Но не считай меня наивным глупцом. Я имел все это в виду, когда обратился к тебе, и буду иметь в виду впредь. Здесь, в этом доме, ты находишься под моим наблюдением. И если ты действительно работаешь на них, во что мне по-прежнему трудно поверить, первый твой неверный шаг автоматически станет последним. Твоими стараниями в этом доме хватает людей, которые с радостью перережут тебе глотку.

– Ну, ладно, – хлопнул себя ладонями по коленям Якушев. – Давай считать, что обмен любезностями закончен. Пора расходиться, а то у кого-нибудь непременно возникнет вопрос, чем это мы с тобой так долго занимаемся в ванной.

– Что станем делать, дорогой?

– Ждать гостей с Кавказа. Надо постараться схватить их за руку раньше, чем это сделает ФСБ.

– И что? Убить? Сдать властям? Не забывай, это мои гости!

– Но не мои же, – хладнокровно напомнил Якушев. – Если тебя так волнует перспектива нарушить законы гостеприимства, я, так и быть, откручу им головы где-нибудь за воротами. Кроме того, гость, который сознательно подставляет хозяина под спецназовские пули – сволочь, а не гость.

– Ты прав, дорогой, – без видимого энтузиазма согласился Расулов и встал, отставив на крышку стиральной машины чашку с остывшим, так и не допитым кофе. – Жизнь – сложная штука, э!

– Надо было дожить до седых волос, чтобы это понять, – тоже вставая, с усмешкой заметил Якушев. – Воистину, глубока мудрость кавказских старейшин!

Уважаемый Магомед отреагировал на этот выпад лишь грустной улыбкой и вышел из ванной. В гостиной продолжал грохотать, вопить и лязгать телевизор. Фильм про ходячих мертвецов уже закончился, и теперь место зомби на экране заняла какая-то эстрадная группа, участники и, в особенности, участницы которой, на взгляд Магомеда Расулова, мало чем отличались от героев нашумевшего фантастического боевика с Милой Йовович в главной роли.

За окном уже начало светать.

– Гляди-ка, снег пошел, – выглянув наружу из-за занавески, сказал Якушев.

Он не ошибся. Когда Магомед Расулов вышел из гостевого домика во двор, оказалось, что тот уже устлан тонким, как кисея, девственно-белым покрывалом. Ступая по нему, уважаемый Магомед оставлял за собой цепочку темных влажных следов. Ноги в домашних шлепанцах мгновенно промокли и закоченели, холод пробрался под халат, щекоча кожу влажными ледяными пальцами, и, несмотря ни на что, Расулов испытал громадное облегчение, нырнув в тепло обжитого, но внезапно сделавшегося чужим и враждебным дома.

– А интересное получается кино, ты не находишь? – рассеянно произнес полковник ФСБ Томилин, глядя на монитор компьютера.

Капитан того же ведомства Евгений Куницын предпочел промолчать. Кино действительно получалось интересное, и это было скверно. Вопреки распространенному мнению, жизнь сотрудника ФСБ, которому повезло служить вдали от театра военных действий, вовсе не представляет собой сплошную череду погонь, перестрелок, рукопашных схваток и иных захватывающих приключений, как зубодробительных, так и высокоинтеллектуальных. По большей части она являет собою жизнь простого чиновника – мелкого или покрупнее, в зависимости от звания и должности, – и состоит из массы скучных, рутинных дел, выполняемых, как правило, нехотя, спустя рукава, исключительно из опасения навлечь на себя гнев начальства. Отсутствие приключений, которых так жаждет глупая, неопытная юность, свидетельствует о благополучии и покое, к которым стремится всякий нормальный человек. Естественно, покой этот относительный и может быть в любой момент нарушен срочным вызовом на службу. Но вызовы эти чаще всего связаны с какой-нибудь ерундой наподобие очередного побега из-под стражи или несанкционированного митинга и заканчиваются, как правило, распитием пивка или чего-нибудь покрепче в теплой мужской компании сослуживцев. А когда в воздухе начинает пахнуть настоящими приключениями, это действительно плохо: по ходу этих самых приключений в вас иногда стреляют и делают это, как правило, с заслуживающей лучшего применения меткостью. Кроме того, когда события переходят в активную фазу, они сплошь и рядом требуют быстрого принятия самостоятельных решений, за последствия которых потом приходится отвечать. Хорошо, если решение было правильным; но что, если нет?

Отвечать порой приходится не только за свои собственные промахи, но и за ошибки начальства. В этом плане капитан Куницын считал весьма показательной историю одного милиционера, который во время дежурства в Домодедовском аэропорту остановил для проверки документов двух показавшихся ему подозрительными мусульманок с тяжелыми сумками. Доложив о них по рации своему начальству, он получил ворчливое напоминание о том, что уроженцы Северного Кавказа являются такими же гражданами Российской Федерации, как и он сам, и не менее ворчливый приказ оставить их в покое. Позже, когда чертовы бабы привели в действие беспрепятственно пронесенное в здание пассажирского терминала взрывное устройство, тот мент – кстати, тоже капитан, – получил семь лет колонии. Из этих семи он отсидел четыре, ни словечком не обмолвившись о том, что просто выполнял приказ старшего по званию. А тот, в свою очередь, скромно промолчав о своей роли в печальных событиях, за упомянутый период времени недурно продвинулся по службе, достигнув больших карьерных высот.

Так что пропади они пропадом, эти приключения! И интересное кино туда же, пусть его другие смотрят – те, кому оно действительно интересно…

– Любопытно, что же это за птица свила гнездышко под крышей у нашего уважаемого Магомеда, – по-прежнему глядя в монитор, протянул полковник.

Куницын знал, на что он смотрит. Там, на мониторе, красовалась сильно увеличенная фотография человека, недавно поселившегося в доме Расулова. Фотография была сделана группой наружного наблюдения из припаркованного напротив дома автомобиля и не блистала высоким качеством даже после обработки на компьютере. На ней был изображен крепкий молодой мужчина откровенно славянской и притом довольно мужественной – как нынче принято выражаться, брутальной, – наружности. Что делает этот явный русак в доме, набитом дагестанцами, как гранат зернами, было решительно непонятно, и еще более непонятной казалась терпимость хозяина к иноверцу, который, по оперативным данным, вел себя в чужом доме хуже, чем в собственном сортире.

– Очевидно, старый знакомый, – рискнул предположить Куницын. Прикидываться в присутствии начальства бессловесным предметом хорошо до известного предела, после преодоления которого могут последовать неприятные для притворщика оргвыводы. Сейчас упомянутый предел был уже не за горами, капитан чувствовал это кожей и полагал дальнейшее молчание, пусть себе и самое почтительное, небезопасным. – Есть основания предполагать, что Расулов ему чем-то обязан.

– Основания – это слова завербованного охранника, что ли? – пренебрежительно уточнил полковник, продолжая разглядывать снимок на мониторе. – Ничего не скажешь, веские основания! Впрочем, ты, скорее всего, прав. Это следует из самых общих соображений. Расулов старательно разыгрывает из себя такого правоверного, что аж глядеть тошно, и не стал бы терпеть в своем доме пьяную русскую свинью, не имея на то достаточно серьезных причин. Надо бы эти причины выяснить, и поскорее, как ты полагаешь?

– Есть, товарищ полковник, – отчеканил Куницын, нисколько не введенный в заблуждение сослагательным наклонением, к которому прибегло начальство.

– Может быть, тогда станет понятно, что стряслось с этими двумя клоунами… – Полковник пощелкал пальцами, делая вид, что припоминает фамилии собственных подчиненных. – С экипажем машины прослушивания, с этими…

– Крайновым и Харченко, – подсказал капитан.

– Вот именно. Странная какая-то история. Нелепая. Или ты чего-то недоговариваешь?

– Как можно, товарищ полковник! Да и зачем?

– Чтобы прикрыть задницы своих орлов, например. А заодно и собственную, – предположил полковник. – Откуда мне знать, что они не перепились на посту и не начистили друг другу чайники самостоятельно, без посторонней помощи? А теперь сочиняют басни про какого-то автомобильного вора, настолько шустрого, что двумя ударами вырубил двух офицеров ФСБ – тренированных оперативников со специальной подготовкой… Бред какой-то! Какие они после этого оперативники? Два куска дерьма, и самое место им в канализации, а не в нашей конторе… Разберись с этим, Женя, и как можно скорее. Выясни, как все было на самом деле, и доложи. Это представляется важным сразу по двум причинам. – Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы рук на животе, как делал всегда, когда намеревался прочесть младшему по званию одну из своих знаменитых лекций, не содержавших, как правило, ничего, кроме набора банальных прописных истин. – Даже по трем. Первая: если эти типы водят нас за нос, и все было так или примерно так, как я только что предположил, им у нас не место. Пусть идут вагоны с цементом разгружать или торговать пончиками, на большее они в этом случае вряд ли способны. Вторая: если они не врут, и их без проблем вырубил случайный прохожий, выводы из этого следуют те же, что и в пункте первом: вон, к чертям собачьим на помойку! И, наконец, причина номер три: это нелепое происшествие может иметь прямое отношение к делу. Если так, оно сразу перестает выглядеть таким уж нелепым.

По затянувшейся паузе Куницын понял, что лекция окончена. На этот раз она оказалась непродолжительной и далеко не такой бессмысленной, как обычно. Кроме того, господин полковник только что снова продемонстрировал свое умение смотреть в корень и бить в десятку. Впрочем, ничего особенно умного и нового для капитана Куницына он тоже не сказал.

– Разрешите, Александр Борисович, – осторожно сказал капитан. – С вашего позволения, они не лгут. Все именно так и было.

Томилин заинтригованно задрал правую бровь и покрутил большими пальцами сцепленных на животе рук.

– Да ну?! И они могут это доказать?

– Доказательство здесь, – заявил Куницын, доставая из кармана и кладя на стол компакт-диск в бумажном конверте с круглым прозрачным окошечком.

– Это еще что? – осведомился Томилин, глядя на диск с таким подозрением, словно тот был отштампован из мощной взрывчатки.

– Разрешите пояснить. – Куницын откашлялся в кулак. – Видите ли, дом, возле которого дежурила наша машина, оборудован системой наружного видеонаблюдения…

– Профессионалы, – саркастически перебил его полковник. – Агенты с двумя нулями! Правда, без семерки… Они бы еще в студии новостей первого канала свое корыто припарковали! И мало того, что стали прямо под объективом, – потихоньку заводясь и набирая обороты, продолжал он, – так ведь еще, наверное, и удостоверениями перед хозяевами дома козыряли! Другого способа, которым эти увальни могли добыть запись, я, хоть убей, не вижу.

– В данный момент в доме проживает только охранник, – сообщил капитан. – Он бывший майор милиции, уволен по состоянию здоровья из-за ранения, полученного в Чечне. Кавказцев ненавидит, что такое служебная тайна, знает прекрасно, о возможных последствиях разглашения догадывается. Он будет молчать, товарищ полковник.

– Твои бы слова да богу в уши, – понемногу остывая, буркнул Томилин и взял со стола диск. – Хотя было бы спокойнее, если бы… Гм, ну ладно. Давай поглядим, что у нас тут…

Он вытряхнул диск из конверта и, держа растопыренными пальцами за края, вставил в приемный лоток компьютера. Системный блок тихонько заурчал, тоненько засвистел включившимся приводом. Куницын от нечего делать глазел по сторонам, хотя бывал в этом кабинете даже чаще, чем хотелось бы, и знал его обстановку буквально назубок, от портрета действующего президента над полковничьим столом до последней проплешины на ковровой дорожке, протянувшейся от входа к столу для совещаний. Окна были задернуты плотными портьерами, превращавшими день в непроглядную ночь, на столе горела яркая лампа на гибкой ноге. В данный момент она освещала рабочую зону, но, прими разговор иной характер, в любой момент могла быть развернута так, чтобы свет бил посетителю прямо в глаза, как на самом настоящем допросе.

Томилин щелкнул переключателем, заставив осветиться дополнительные мониторы, для удобства участников оперативных совещаний установленные вдоль длинного стола, под прямым углом примыкавшего к его письменному столу. Игрушка была не то чтобы очень уж дорогая, но и не дешевая, и было приятно лишний раз получить напоминание о том, что с некоторых пор государство перестало экономить на тех, кто блюдет его интересы.

Невзирая на то, что уже успел трижды внимательно просмотреть содержащуюся на диске запись, капитан Куницын счел необходимым принять безмолвное предложение начальства и переключил внимание на ближайший к нему монитор.

Изображение на мониторе было черно-белое и, как всегда, когда съемка ведется в темное время суток, нечеткое, будто слегка размытое. На экране в странном ракурсе застыл знакомый белый микроавтобус с броской надписью на борту. Ниже названия известной фирмы – поставщика компьютерной техники красовался рекламный слоган: «Умные вещи для умных людей!» Капитан сдержал невеселую улыбку: судя по событиям, запечатленным видеокамерой, данный лозунг не имел к их участникам ни малейшего отношения.

Почти тридцать секунд картинка оставалась статичной, потом начались события. Их начало ознаменовалось появлением в поле зрения камеры какого-то рослого субъекта в мотоциклетной кожанке и темном кепи с надвинутым на глаза длинным козырьком. Поднятый, чтобы защититься от сырого холодного ветра, воротник куртки скрывал нижнюю часть лица, да и без того условия съемки – освещение, расстояние и ракурс – вряд ли позволили бы толком его разглядеть.

Неизвестный гражданин двигался неторопливой, разболтанной походкой не совсем трезвого человека, который вышел подышать свежим воздухом на сон грядущий и просто так, от нечего делать поглазеть по сторонам. С учетом его внешности, времени суток, а также того, что дело происходило на территории застроенного коттеджами небедных москвичей столичного пригорода, в честность намерений гражданина верилось с трудом.

Подойдя вплотную к микроавтобусу, гражданин остановился и, повернувшись к нему лицом, ссутулившись, на некоторое время застыл в недвусмысленной позе человека мужского пола, справляющего малую нужду.

– Хорошо быть кисою, хорошо собакою: где хочу, пописаю, где хочу, покакаю, – прокомментировал наблюдаемое явление полковник Томилин.

Судя по продолжительности процесса, справляемая нужда была не такой уж и малой. По ходу этого приятного дела герой видеоролика, задрав голову, разглядывал надпись на борту микроавтобуса. Очевидно, она навела его на кое-какие мысли, поскольку, закончив свои важные дела и приведя в порядок гардероб, незнакомец воровато огляделся, шагнул к боковой двери фургона и подергал ручку. Расчет на то, что по недосмотру владельца машины дверь осталась незапертой, не оправдался; тогда гражданин, своими действиями заслуживший законное право именоваться злоумышленником, достал что-то из заднего кармана джинсов и, склонившись над дверным замком, принялся в нем ковыряться.

– Ну, правильно, – хмыкнул Томилин. – Вы б еще написали: «Иностранная валюта в незарегистрированных купюрах, бесплатно и безвозмездно», тогда бы от посетителей вообще отбоя не было!

Куницын благоразумно воздержался от напоминания о том, что надпись на борту сделали не Крайнов с Харченко и, уж конечно, не он лично, а умники-затейники из ведомственного гаража. Возможно, они ее туда и не наносили, а просто поленились соскрести, но дела это не меняло: реклама компьютеров, красующаяся на борту выглядящего беспризорным автомобиля, действительно служила приманкой для падкого на легкую поживу жулья.

Представитель упомянутой категории граждан вдруг перестал возиться с замком, медленно выпрямился, попятился и шагнул в сторону. В следующее мгновение дверь резко распахнулась, откатившись по направляющим, и из нее высунулся Крайнов.

Вместо того чтобы сразу кинуться наутек, злоумышленник повел себя странно и неожиданно: ухватив старшего лейтенанта за одежду обеими руками, он одним мощным, резким рывком выдернул его из машины, как морковку из рыхлой земли. Упав на мокрый асфальт, Крайнов почему-то не предпринял ни малейшей попытки встать и вообще больше не двигался.

За ним почти сразу последовал Харченко. Этот выпрыгнул из кузова с пистолетом в руке, споткнулся о распростертое на земле тело напарника, качнулся вперед, наскочил на услужливо подставленный кулак злоумышленника, отлетел назад и, ударившись о стенку фургона, съехал по ней, как мешок тряпья.

Злоумышленник не стал терять времени даром. Первым делом он сунулся в фургон, проверяя, по всей видимости, можно ли там чем-нибудь поживиться. Увиденное его, похоже, озадачило; передумав лезть внутрь, он принялся шарить по карманам пребывающего в блаженном забытьи Харченко. В темноте блеснул луч фонарика; на какое-то мгновение драчливый правонарушитель застыл, как изваяние, а потом вдруг страшно куда-то заторопился, кое-как, наспех затолкал что-то за пазуху лейтенанту, вскочил и без оглядки кинулся бежать.

Томилин остановил запись.

– Любопытно, – протянул он. – Очень, оч-чень любопытно!

Он отмотал запись назад, снова включил воспроизведение, а в тот момент, когда из кузова выглянул Крайнов, щелчком мыши замедлил происходящее на экране до скорости движения умирающей от истощения черепахи. В таком режиме изображение двигалось вялыми скачками, зато Куницын, наконец, сумел разглядеть, что, собственно, произошло с Крайновым. Увиденное его порядком впечатлило. Если с Харченко все было ясно – лейтенант просто нарвался на мощный, без затей, удар в челюсть, которым и был нокаутирован, – то с его напарником проделали нечто куда более сложное, затейливое, а главное, полностью исключающее вероятность вмешательства случайных факторов: Крайнова хотели отключить и отключили, как электроприбор от сети. Случайному человеку, будь он хоть Илья Муромец, такая задачка была бы не по плечу, поскольку, помимо недюжинной силы, требовала еще и немалого умения. Да что там умения – мастерства!

Полковник снова остановил воспроизведение.

– Ну, что скажешь, Евгений свет Андреевич? – осведомился он, разглядывая застывшую на бегу фигуру неизвестного правонарушителя. – Странный воришка, не правда ли?

– Странный, – признал Куницын. – Хотя, если вспомнить, сколько парней примерно его возраста прошли школу спецназа и ВДВ, и чему их обучили на войне, ничего удивительного в этом нет. Решил поживиться, срубить деньжат, что называется, влегкую, нарвался на хозяев, сработали рефлексы… А потом, когда обнаружил, что накостылял не тем людям, испугался и убежал. Вы же видели, как он рванул – только пятки засверкали! Даже деньги и телефоны не взял, хотя мог бы.

– Не взял, – согласился Томилин. – А может, они ему были просто не нужны? Пришел, выяснил, что хотел, и спокойно удалился, изобразив испуг. Если допустить, что Расулов почувствовал за собой слежку, это выглядит более чем правдоподобно.

– Он не похож на кавказца, – вглядываясь в смазанное изображение на мониторе, заметил капитан.

– Зато на гостя уважаемого Магомеда похож, – сказал Томилин. – По крайней мере, возрастом, ростом и телосложением.

– Исключено, – возразил Куницын. – Гость в это время был в Москве. Вечером ему вызвали такси, на котором, как удалось установить, он отправился в один из ночных клубов. Бармен его опознал, он там был, и именно этой ночью. Вернулся уже под утро, в пятом часу, пьяный вдребезги, устроил во дворе дебош, подрался с охраной, разбил окно, перебудил всех соседей…

– М-да?

– Правда, завербованный охранник утверждает, что, едва стоя на ногах, этот тип валял телохранителей Расулова по всему двору, как хотел, – в интересах истины добавил капитан.

– Вот-вот, – покивал головой в знак полного согласия полковник Томилин. – Правильно мыслишь, Евгений Андреевич! Сперва какой-то мелкий уголовник, шпана дворовая, на высоком профессиональном уровне вырубает двух наших оперативников, а буквально через пару часов алкаш, который уже как минимум сутки керосинит без сна и отдыха, шутя расшвыривает целую кучу здоровых, трезвых мужиков. Да не просто мужиков, а дагестанцев, среди которых, если задаться целью и внимательно присмотреться, наверняка обнаружится пара-тройка мастеров спорта по вольной борьбе. А он их – как детей… Тоже бывший спецназовец? Допускаю, что да. Но не слишком ли высокая получается концентрация ветеранов спецподразделений в одно время и в одном месте? И, заметь, не четвертого августа в парке Горького, а в конце ноября, ночью, в подмосковном коттеджном поселке! У тебя есть график передвижений того типа, что поселился у Расулова?

– Так точно. – Куницын открыл папку и, порывшись в ней, вынул оттуда лист компьютерной распечатки. – Расулов привез его к себе около восемнадцати часов. Примерно до двадцати трех он оставался в доме, затем сел в вызванное по его требованию такси и отправился в Москву, в клуб «Синий Страус» или, как его называют завсегдатаи, «СС». Мы проверили, в клубе он действительно появлялся, заказал две чашки черного кофе и алкогольный коктейль. Правда, как долго он там оставался, бармен не знает, так что вы правы, это – не алиби. Вернулся без четверти пять утра, пьяный в лоскуты… ну, об остальном я уже докладывал.

– Угу… А нападение на Крайнова и Харченко произошло?..

– Около двух часов ночи. Точнее сказать невозможно, фиксация даты и времени на камерах наблюдения почему-то была выключена. Крайнов утверждает, что, когда он последний раз смотрел на часы, было примерно без четверти два, а Харченко, который первым пришел в себя, говорит, что очухался где-то в половине третьего, успев за то время, что лежал без сознания, промерзнуть до костей.

– Значит, около двух, – кивнул Томилин. – Где-то через два с половиной-три часа после того, как гость Расулова отправился кутить в ночном клубе, и примерно за столько же времени до того, как он оттуда вернулся… А дорога от поселка до центра города, с учетом ночного времени и отсутствия пробок, занимает что-то около часа, верно?

– Так точно, – слабеющим голосом человека, у которого начинают открываться глаза на что-то крайне важное и не особенно приятное, подтвердил Куницын. – То есть он вполне мог вернуться из города в поселок, напасть на наших людей, снова уехать в Москву и снова вернуться, заручившись свидетельскими показаниями не только охранников Расулова, но и двух таксистов, один из которых отвез его вечером в город, а другой под утро привез обратно. А также Крайнова и Харченко, которые это видели и зафиксировали в рапорте.

– Это только версия, – предупредив полный льстивого восхищения комментарий подчиненного, сказал Томилин. – Причем, на мой взгляд, чересчур громоздкая и предполагающая не только наличие заранее продуманного плана действий, но и довольно высокий уровень специальной подготовки. О физической выносливости я уже не говорю… Кстати, как твои орлы?

– Крайнов и Харченко? В порядке, товарищ полковник. Отделались ушибами. У Харченко кровоподтек на подбородке, вывихнутую челюсть Крайнов ему вправил прямо там, на месте… В общем, остались в строю и несли службу до прибытия смены.

– Герои, – пренебрежительно хмыкнул Томилин. – А тот, кто их так отделал – истинный профи, настоящий спец. Применять насилие умеют многие, а вот дозировать его – считанные единицы. Ведь не убил, не покалечил, а просто выключил на некоторое время. Добился желаемого результата минимальными средствами, и инкриминировать ему нечего, кроме мелкого хулиганства. Это настоящее мастерство, мне такой фокус не по зубам. Да и тебе, я думаю, тоже.

– Так точно, – вздохнул капитан. – А может, это и было мелкое хулиганство?

– Мечтать не вредно, – сказал Томилин. – Впрочем, это тоже версия, и она, как и все остальные, нуждается в самой тщательной проверке. Работай, капитан! Не то, как в песне поется, никогда не станешь майором. Первым делом обрати самое пристальное внимание на этого варяжского гостя. Выясни, кто он такой, чем живет – словом, всю подноготную. Возможно, тогда половина вопросов отпадет сама собой, по щучьему велению.

– Хорошо бы, – вздохнул Куницын.

– Может, и хорошо, – тоже вздохнув, сказал полковник Томилин. – А может, и не очень.

Посетитель был невысокий, полный, даже можно сказать толстый мужчина лет сорока пяти, с густой, подозрительно похожей на парик, основательно побитой сединой шевелюрой и густыми усами, под которыми непрерывно шевелились похожие на парочку раскормленных французских улиток губы. Из-за этого постоянного движения усы тоже шевелились, делая своего хозяина похожим на гигантскую жирную крысу или, скорее, морскую свинку. Одет он был с иголочки, в кабинете держался, как у себя дома, и все время порывался взять этакий дружеский, чуть ли не панибратский тон – мол, мы же с вами взрослые, серьезные люди и все отлично понимаем, – так что Игорю Геннадьевичу то и дело приходилось его осаживать. Он болтал без умолку вот уже без малого четверть часа, хотя цель его визита стала ясна Асташову буквально с первых же слов.

– Откровенно говоря, я никак не пойму, что конкретно вас интересует, – потеряв, наконец, терпение, прохладным тоном объявил Игорь Геннадьевич.

– Грузоперевозки на линии Москва – Магадан, – безоговорочно приняв заключенное в словах Асташова предложение перейти к делу, с ходу взял быка за рога посетитель.

– Вы имеете в виду право на осуществление этих перевозок? – уточнил Асташов, хотя и так было ясно, что посетителя интересует именно оно, а не состав и количество перевозимых по упомянутой воздушной линии грузов.

– Совершенно верно, – закивал, радуясь его понятливости, разговорчивый толстяк.

– Так в чем, собственно, проблема? Ваша заявка на участие в тендере принята и зарегистрирована, тендер объявлен и состоится точно в указанный срок…

Посетитель вздохнул, плечи его печально поникли, а на усатой физиономии проступило грустное и вместе с тем сосредоточенное выражение человека, которого по неизвестным ему причинам заставляют объяснять простые, общеизвестные, понятные всем и каждому вещи, и который старательно подбирает слова, чтобы доступно и в то же время обтекаемо описать то, что описывать вслух не принято.

– Ну, тендер, – сказал он, откидываясь на спинку стула. – Тендер – это вы сами знаете, какая штука. Особенно у нас, в России, где так часто гонятся за экономией бюджетных средств в ущерб качеству приобретаемых товаров и услуг. Прибежит какой-нибудь выскочка – без году неделя в бизнесе, пальцы веером, с волосатой лапой где-нибудь на самом верху, позолотит кому-нибудь ручку, и дело в шляпе. А потом самолеты падают, грузы пропадают… Да что там грузы – люди гибнут!

– Да, – в свою очередь, загрустив, согласно покивал лысой головой Асташов, – да, вы правы, к сожалению, так еще иногда бывает. Пережитки дикого капитализма, наследие лихих девяностых…

– Вот именно! – Снова оживившись, посетитель всем корпусом подался вперед, к Игорю Геннадьевичу. – А у нас фирма солидная, надежная, проверенная, с именем и репутацией, работаем мы практически без аварий, и клиенты не жалуются… Согласитесь, обидно будет проиграть!

– Да, проигрывать всегда обидно, – снова согласился Асташов. – Но что же я могу поделать? Закон один для всех. Как говорится, сед дура, дура лекс – закон суров, но это закон.

– Неужели так уж ничего и не можете? – не поверил посетитель. Навалившись на стол выпирающим из-под пиджака животом, он ловко цапнул листок бумаги для заметок, выдернул из подставки шариковую ручку, быстро что-то написал и, сложив листок вдвое, подвинул его к Игорю Геннадьевичу по гладкой поверхности стола. – А может быть, все-таки можно хоть что-то сделать?

Асташов заглянул в листок. Там ничего не было, кроме числа с тремя нулями после первой цифры.

– Сожалею, – сказал он, аккуратно разрывая листок пополам. – Поверьте, я вам искренне сочувствую и действительно очень сожалею, но – увы, увы!..

Он разорвал листок пополам еще раз, потом еще и еще, а когда пальцам стало не за что ухватиться, стряхнул бумажное конфетти с ладони в стоящую под столом мусорную корзину.

– Понимаю, – притворно вздохнул фирмач и повторил манипуляции с бумагой и ручкой. По тому, как ловко и непринужденно он это проделывал, чувствовалось, что человек он бывалый, опытный и действительно не первый год варится в адском котле, который в России принято называть бизнесом. – А вот так?

Асташов взглянул и мысленно заскрежетал зубами. Сумма удвоилась, нулей стало четыре. Посетитель мило улыбался. Игорь Геннадьевич разорвал листок, и улыбка толстяка, дрогнув, начала угасать, как пламя керосиновой лампы, в которой кончилось горючее. Озадаченно хмыкнув, он почесал переносицу, а затем с вопросительным выражением лица молча показал собеседнику два пальца, предлагая еще раз удвоить сумму. Это была самая настоящая пытка. А главное, Игорь Геннадьевич не знал, стоит ли игра свеч, и это было хуже всего.

– Это невозможно, – сказал он. – Понимаете? Не-воз-мож-но! Тендер объявлен, и вам придется участвовать в нем на общих основаниях. Это все, что я могу вам сказать, и другого ответа вы от меня не получите. Прошу простить, но я очень занят.

Посетитель медленно поднялся со стула. Вид у него был ошарашенный, как будто Игорь Геннадьевич только что прямо при нем отрастил себе вторую голову или совершил какое-то иное чудо, столь же неприличное, сколь и невероятное. Потом лицо толстяка снова приобрело осмысленное, хотя и откровенно хмурое выражение.

– Понимаю, – медленно произнес он. – Однако круто же вы берете! Хорошо, а если…

– Нет, – твердо перебил его Асташов, продолжая мысленно скрежетать зубами при виде уплывающих прямо из рук немалых денег. – Никаких «но» и «если». Нет – значит нет. Я ничем не могу вам помочь.

– Или не хотите, – не то спросил, не то констатировал толстяк.

– Или не хочу, – не стал спорить Игорь Геннадьевич.

– Не поможете вы – помогут другие, – предупредил посетитель.

– В час добрый, желаю удачи. Хочу лишь напомнить, что ваши действия подпадают под действие статьи Уголовного кодекса Российской Федерации – какой именно, вы, полагаю, знаете лучше меня.

– Обалдеть можно, – сказал толстяк и, не попрощавшись, потным колобком выкатился из кабинета.

Действительно, обалдеть можно, подумал Асташов, бесцельно шаря взглядом по кабинету. Бедняга такого, наверное, в жизни своей не видывал, теперь так и будет ходить и рассказывать каждому встречному и поперечному про идиота, который отказался взять откат. Сука Томилин, его бы в мою шкуру! Пускай бы понюхал, чем его шутки пахнут!

Он не сомневался, что толстяк выполнит данное минуту назад обещание – обратится к кому-то другому и, если сойдутся в цене, выиграет тендер задолго до дня его проведения. При этом он, скорее всего, не преминет вскользь обмолвиться о странном поведении господина Асташова, который почему-то отказался за приличное вознаграждение сделать то, что наверняка не составило бы ему никакого труда. Эта новость разлетится по управлению буквально в два счета. Те из коллег, кто поглупее и плохо знает Игоря Асташова, сочтут его правоверным идиотом, а те, у кого достаточно ума и опыта, заподозрят, что он знает что-то, пока не известное им, и, быть может, на какое-то время, пока не убедятся, что не находятся под колпаком у департамента финансовых расследований, станут осторожнее.

Откровенно говоря, поступок Игоря Геннадьевича казался до дикости нелепым даже ему самому. Дело было верное, и деньги тоже были верные, причем немалые: Асташов точно знал, что сумел бы играючи раскрутить толстяка не на жалкие четыре, а на все пять нулей. Но что сделано, то сделано; с определенной точки зрения – прямо скажем, не самой разумной, – посев тоже выглядит как расточительное закапывание в землю годного к употреблению в пищу зерна. Но тот, кто склонен хватать и заглатывать все, до чего может дотянуться, вряд ли доживет до следующего урожая. Зато усердный и терпеливый сеятель, когда наступит срок, доверху наполнит свои амбары отборным зерном…

Поймав себя на этих высокопарных размышлениях, Игорь Геннадьевич вздохнул и невесело улыбнулся: да уж, сеятель… Знать бы еще, что именно сеешь, а главное, каковы будут всходы!

Только что сделанный шаг был всего лишь логическим продолжением предыдущего, который, к слову, возымел весьма неприятные, хотя и целиком прогнозируемые последствия.

Накануне Игоря Геннадьевича вызвал к себе Сам, или ДТШ – Дорогой Товарищ Шеф, сиречь начальник управления Виктор Савельевич Антонов и, не говоря худого слова, даже не дав себе труда ответить на вежливое приветствие подчиненного, со смачным шлепком швырнул перед ним на стол тощую стопку скрепленных в верхнем углу скобой скоросшивателя листков. Листки были чрезвычайно знакомые, не далее как неделю назад Игорь Геннадьевич лично скрепил их скоросшивателем, подписался в низу последнего, четвертого по счету и, перекрестясь, обычным порядком адресовал свою писанину самому министру.

Документ, ввергший уважаемого Виктора Савельевича в столь скверное расположение духа, представлял собой докладную записку на имя министра транспорта и содержал пространно изложенные соображения Игоря Геннадьевича Асташова по поводу состояния системы безопасности пассажирских авиаперевозок в той части, что касается наземных служб – проще говоря, аэропортов, – а также мер по укреплению вышеупомянутой безопасности. Тут было все, о чем они давеча спьяну говорили с полковником Томилиным, и еще многое другое: будучи человеком основательным, серьезным и недурно подкованным в своей области, Асташов подошел к делу со всей ответственностью и постарался осветить тему как можно полнее, по возможности, со всех сторон.

Это было что-то вроде пробного шара – не открытое критическое выступление на коллегии министерства, но тоже вполне серьезный, официально задокументированный шаг навстречу одному из возможных вариантов развития событий – тому, который целиком и полностью устраивал Игоря Геннадьевича, или тому, который его решительно не устраивал. Делать его прямо сейчас было, наверное, не очень умно и в высшей степени неосторожно, тем более что никакой договоренности они с Томилиным так и не достигли. Все до сих пор оставалось на уровне глупой пьяной шутки, безответственной болтовни, за которой обычно ничего не следует. Запустив приятелю ежа под череп, Томилин, казалось, вообще забыл об его существовании – замолчал, пропал, будто той встречи и вовсе не было.

А вот Игорь Геннадьевич забыть о ней не мог, как ни старался. После того разговора существующее положение вещей, до сих пор лишь изредка вызывавшее у него глухое недовольство, вдруг сделалось абсолютно неприемлемым, более того, нестерпимым. Ему расхотелось быть вечным полковником, незаметным сверчком, знающим свой шесток, безымянным винтиком в недрах гигантской машины российской бюрократии. Он всегда был решительным противником пустых мечтаний и редко признавался в том, что хочет большего, даже себе самому: сколько ни мечтай достать с неба Луну, сколько ни пыжься, как высоко ни подпрыгивай, толку все равно не будет никакого, только зря людей насмешишь. Но после разговора с Томилиным тайные мечты вдруг обрели ясные очертания конкретной, а главное, достижимой цели, и он решил рискнуть, пустив маленький пробный шарик.

Шарик на поверку оказался великоват и угодил аккурат Игорю Геннадьевичу по лбу. В последнем он, впрочем, не сомневался еще тогда, когда только начинал составлять исторический документ, лежавший сейчас у ДТШ на столе. Он не предполагал и не догадывался, а точно знал, что его начинание не будет обойдено пристальным и недоброжелательным вниманием начальства: инициатива наказуема, и для сотрудника бюрократического аппарата эта истина верна, как ни для кого другого.

– Министр ознакомился с твоим сочинением, – брезгливо кривя губы, сообщил ДТШ, – и наложил резолюцию. Можешь ознакомиться.

Неприятности неприятны всегда, даже когда ты заранее о них знаешь и приложил все силы к тому, чтобы к ним подготовиться. Игорь Геннадьевич протянул неожиданно сделавшуюся ватной и непослушной, будто чужой, руку и, подтянув листки поближе по поверхности стола, развернул так, чтобы иметь возможность ознакомиться с резолюцией министра. Читать, держа бумагу на весу, он не рискнул, поскольку не был уверен в своей способности скрыть предательскую дрожь в руках. Ситуация и без того была достаточно унизительной, и он не хотел доставлять шефу дополнительное удовольствие, демонстрируя свою слабость.

В правом верхнем углу титульного листа размашистым неудобочитаемым почерком господина министра было небрежно, наискосок начертано: «Антонову. Вам там что – заняться нечем?»

– По-моему, комментарии излишни, – сказал шеф. – Могу лишь переадресовать этот вопрос тебе. Ты чем занимаешься?

– Грузоперевозками, – с виноватым вздохом сообщил Асташов.

– Так и занимайся грузоперевозками! – внезапно гаркнул ДТШ так громко, что у Игоря Геннадьевича зазвенело в ушах. – И нечего совать нос в чужие дела! Ты кто такой, чтобы судить о том, что тебя вообще не касается?! Что ты во всем этом понимаешь? Или, может, ты у нас самый умный? Умнее меня, да?! Видно, именно так ты и думаешь, иначе с чего бы вдруг стал обращаться к министру через голову своего непосредственного начальника?

Оправданий он слушать не хотел, да их у Игоря Геннадьевича и не было. Через полторы минуты Дорогой Товарищ Шеф перешел на ненормативную лексику, и Асташову стало ясно, что на этот раз гроза миновала: тех, кого собирался уволить, Виктор Савельевич по матушке не костерил, а просто подписывал соответствующий приказ, крайне редко снисходя до личного общения с не угодившим ему чиновником. Мозги же он вправлял лишь тем, с кем намеревался работать дальше; впрочем, большие начальники – существа столь же непредсказуемые, как и боги Олимпа, и расслабляться, когда имеешь дело с ними, не приходится. Именно поэтому с той самой минуты, как за ним закрылась дверь кабинета начальника управления, Асташов вел себя как образцовый, эталонный, прямо-таки идеальный чиновник, каким он должен быть в представлении глупца, до сих пор уверенного, что чиновник есть слуга народа – честный, умный, добросовестный и неподкупный.

Это оказалось дьявольски тяжело, и в минуты слабости Игорь Геннадьевич корил себя за совершенную глупость – как представлялось в эти моменты, бесполезную, потому что насчет диверсии в аэропорту Томилин, конечно же, пошутил. Шутка была дурацкая, но что возьмешь с пьяного полковника ФСБ? Медики тоже шутят так, что у непривычного человека от их юмора мороз по коже, а чем сотрудники спецслужб хуже? Специфическая работа располагает к специфическим шуткам – что тут непонятного, что удивительного?

А если Сашка говорил всерьез, это еще хуже. Речь ведь шла не о взятке и даже не о мошенничестве в особо крупных размерах, не о построении финансовой пирамиды и не о краже бюджетных денег через подставную фирму-однодневку, а о самом настоящем террористическом акте!

Хотя, с другой стороны, если бы где-нибудь в безлюдном месте, в каком-нибудь багажном отделении или закрытом на ремонт сортире что-нибудь слегка взорвалось, это маленькое происшествие действительно можно было бы использовать с толком, причем не только в своих собственных интересах, но и в интересах дела. Ведь система безопасности на воздушном транспорте и впрямь дырявая, как решето, и рано или поздно кому-то придется, засучив рукава, наводить порядок в этом хлеву. И почему бы Игорю Асташову не возглавить этот бесспорно важный, жизненно необходимый процесс? Не вечно же ему ходить в главных специалистах, пора, ох, пора выбиваться в настоящие, большие начальники! Вот тогда-то откат, который он сегодня отверг, вернется к нему сторицей…

Попытка не пытка, спрос не беда. Сколько ни мечтай, сидя за столом, дело от этого с места не сдвинется, и ясность, которая так тебе нужна, не наступит, как бы долго ты ни витал в облаках. Несколько раз глубоко, на все легкие, вдохнув и с силой выдохнув, чтобы насытить клетки кислородом и вывести из крови излишек адреналина, Игорь Геннадьевич вооружился мобильным телефоном, отыскал в его памяти номер Томилина, мысленно перекрестился и нажал клавишу соединения.

Зима, как водится, пришла неожиданно, хотя об ее приближении на разные голоса трубили все радиостанции и телевизионные каналы. На этот раз она поступила по-джентльменски, с прямо-таки королевской пунктуальностью, заступив на долгое дежурство точно в назначенный календарный срок, а именно первого декабря. Где-то около полудня небо, и без того хмурое, окончательно насупилось, задул сильный порывистый ветер, и в воздухе запорхали белые мухи, которых становилось все больше прямо на глазах. Через четверть часа легкий снегопад превратился в настоящую пургу, и очень скоро все, на чем снег мог лежать, не соскальзывая вниз под воздействием силы тяжести, изменило цвет, сделавшись незапятнанно-белым. Если отвлечься от проблем жилищно-коммунального хозяйства и того, что начинает твориться с наступлением зимы на российских дорогах, это было даже к лучшему, поскольку унылая грязно-серая гамма поздней осени уже успела всем порядком осточертеть.

С тех пор прошло уже десять дней, а снег, вопреки обыкновению, даже не собирался таять. Возвращаясь из города после тренировки, которую проводил в посещаемом изнывающими от избытка энергии и недостатка адреналина менеджерами спортивном клубе, Юрий с удивлением и растущим интересом заметил, что облюбованный Магомедом Расуловым тихий пригородный поселок перестал быть таким уж тихим и безлюдным. Впереди, как раз там, куда направлялся Якушев, темной кучкой толпился народ. Людей было немного, от силы человек пять, но все они энергично размахивали руками и орали так, что их было слышно за километр. Приглядевшись, Юрий установил, что это миниатюрное вече собралось у ворот коттеджа, расположенного через дорогу от дома уважаемого Магомеда.

У него немного отлегло от сердца: поначалу он, грешным делом, решил, что события сдвинулись с мертвой точки в его отсутствие, и что наблюдаемое оживление предвещает скорое начало штурма. Но, если здесь кого-то и собирались штурмовать, то не Расулова, а его соседа, о котором Юрий не знал ничего, кроме того, что зимой он предпочитает жить в Москве, наезжая в свой загородный дом лишь изредка – например, под Новый год, до которого осталось уже всего ничего – какие-то жалкие три недели с небольшим хвостиком.

Уловив в доносившемся с той стороны невнятном гомоне до боли знакомый гортанный возглас: «Что хочешь, э?!» – Юрий ускорил шаг.

Теперь, выбираясь в город, он принципиально пользовался общественным транспортом. Это было медленно, тряско и неудобно во всех отношениях, зато позволяло убить время, избыток которого, с учетом компании и прочих привходящих, доводил его до тихого исступления. Кроме того, на своих двоих было намного удобнее уходить от слежки. До остановки маршрутки Юрий обычно шел, не прячась, а в городе без труда отрывался от «топтунов», если таковые обнаруживались в поле зрения. Так продолжалось целую неделю, а потом следить за ним перестали – не то отчаялись, не то выяснили все, что хотели. Последнее представлялось более вероятным – от ФСБ не очень-то спрячешься, при их возможностях можно выследить каплю воды в океане, – но Юрия это не особенно беспокоило: он и не рассчитывал сохранить инкогнито, торча у всех на виду, как дуб посреди чистого поля. Инициатива находилась в руках противника, а им с уважаемым Магомедом осталась только пассивная оборона – пожалуй, единственно возможная тактика в сложившейся ситуации. Юрию случалось прибегать к ней на фехтовальной дорожке – медлить, отступать, защищаться, выманивая противника на себя, чтобы потом, когда он откроется в последнем отчаянном броске, коротким встречным уколом вырвать победное очко. Конечно, лучший способ защиты – нападение, но никакой возможности напасть Юрий пока не видел. Не станешь же пугать офицера ФСБ пистолетом и загонять ему иголки под ногти, допытываясь, с чего это ему взбрело в голову наблюдать за домом такого уважаемого человека, как Магомед Расулов!

Приблизившись к месту сборища, он обнаружил, что не ошибся: кричали и размахивали руками охранники уважаемого Магомеда, и, судя по накалу страстей, разговор длился уже давненько. Спорщики явно готовились перейти от словесных прений к оскорблению действием, и Юрий не сразу разглядел среди сгрудившихся в плотную массу кавказцев их оппонента.

Им оказался одетый в теплый зимний камуфляж седой мужчина с сухим, прорезанным глубокими мимическими морщинами лицом человека, которому смолоду чаще доводилось ночевать под открытым небом, чем в своей постели. На глаз ему было под пятьдесят; он был один, как перст, но подавляющее численное превосходство противника его, похоже, нисколько не устрашило: сжимая в правой руке увесистую резиновую дубинку, подавшись всем корпусом вперед и свирепо тараща светлые, будто выгоревшие на солнце глаза, он на чем свет стоит костерил дагестанцев. В выражениях ни одна из сторон не стеснялась. После особенно удачного пассажа, касавшегося некоторых способов, которыми отрезанные от цивилизации и лишенные женского внимания пастухи в горах удовлетворяют естественные мужские надобности, охранник по имени Джохар (тот самый, которого Юрий время от времени обзывал Дудаевым, чтобы, как говорится, не дать супу остыть в горшке) схватил излишне осведомленного оппонента за грудки. Оппонент, в котором Юрий узнал сторожа соседнего коттеджа, недолго думая, коротко и резко ударил Джохара по рукам своей дубинкой.

– Ва-а-ай, шакал! – вскричал Джохар голосом, полным боли и удивления.

Двинув плечом, Юрий уронил сумку со спортивным снаряжением в снег, которого за последнюю неделю вдоль заборов намело почти по колено, и, выставив перед собой левый локоть, решительно ввинтился в самую гущу сборища, мигом оказавшись между яростно сверкающим глазами Джохаром и его противником, который сверкал глазами так же яростно, но не столь выразительно в силу свойственной его наружности блеклой сдержанности черт.

– Вы чего это тут, братцы? – спросил он громко, всем своим видом являя воплощенное простодушие и миролюбие. – Погреться решили? Так в доме-то, поди, теплее!

– Уйди, слушай, э! – скаля из-под коротко подстриженных усов длинные желтоватые зубы, с нотками угрозы в голосе воззвал к нему Джохар, и его коллеги вразнобой загомонили, поддерживая его. Как всегда в такие моменты, они живо напомнили Юрию греческий хор, вышедший на сцену после обильного и продолжительного возлияния, или стаю галок, готовую передраться из-за обертки от мороженого. – Этот ишак меня ударил, убивать его буду, мамой клянусь! Не мешай, иди, куда шел! Ты гость уважаемого Магомеда; если бы не это, я поговорил бы с тобой иначе. Не заставляй меня забыть о законах гостеприимства, уйди, прошу!

– Я гость в его доме, – бросив разыгрывать добродушного простака, спокойно, но твердо согласился Юрий. – Но здесь не его дом; сейчас, если ты этого не заметил, вы всей бандой ломитесь в чужой…

– Кто бандит – я?! – доводя себя до белого каления, возмущенно и несколько невпопад возопил Джохар. – Ты что сказал, повтори!

– Я сказал, что нахожусь за пределами дома Магомеда, – напомнил Юрий, – и формально законы гостеприимства на меня сейчас не распространяются. Тебе, я вижу, не терпится показать, какой ты орел. Ну, давай, потанцуем, у меня тоже давно руки чешутся навешать кому-нибудь из вас кренделей.

Гомон поутих, и в наступившей относительной тишине кто-то негромко, с оттенком радостного удивления произнес:

– Сам предлагает, слушай! Такой хороший случай, э!..

– Если аллах хочет кого-то покарать, он лишает его рассудка, – откликнулся другой. – Давай, Джохар, покажи ему!

Кавказцы с готовностью расступились, освобождая место. Юрий сдержал усмешку: в некоторых своих проявлениях эти люди напоминали ему детей – больших, сильных, умеющих здраво рассуждать и быть очень опасными воспитанников детского сада, готовых бросить все и обо всем на свете забыть ради новой забавы.

Джохар медлил, ибо то, что для других было занятным зрелищем, ему, лично, ничего веселого и приятного не сулило. Боевой пыл не настолько затмил его рассудок, чтобы заставить забыть о той ночи, когда пьяный русский гость уважаемого Магомеда вернулся из Москвы, и его долго не могли угомонить всей компанией. Приняв что-то вроде боевой стойки, кавказец шарил глазами по фигуре спокойно и расслабленно стоящего перед ним Якушева, словно отыскивая уязвимое место. Он был довольно крупный мужчина, жилистый и крепкий, но заметно уступал Юрию в росте и ширине плеч.

– Ты не нанес мне никакой обиды, Джохар, – сказал ему Якушев, – поэтому, если передумаешь, можешь просто уйти. Я не стану свистеть тебе вслед и называть трусом, честное слово.

Заявление было провокационное, реакция на него последовала незамедлительно и была вполне предсказуемой: кавказец ринулся в атаку и нанес удар кулаком, целя противнику в подбородок. Выставленная ладонь Якушева остановила его на полпути; кулак врезался в нее с характерным шлепком, как в боксерскую лапу. Юрий обхватил его пальцами, сдавил и не отпускал, постепенно увеличивая давление и спокойно наблюдая за тем, как меняется лицо Джохара. Сначала на нем проступила досада из-за неожиданной помехи; потом, когда попытка выдернуть руку из капкана ни к чему не привела, досада сменилась удивлением. Потом усатое лицо дагестанца исказила ярость, зубы снова оскалились; он попытался ударить с левой, но руки у Юрия были длиннее, и удар не достиг цели. Все это происходило быстро, Якушев все сильнее сжимал ладонь, и яростный оскал на физиономии кавказца почти сразу же сменился гримасой боли.

Окружающие, мгновенно ухватив суть происходящего, притихли в ожидании развязки.

– Оторви ее на хрен, – посоветовал из-за спины Юрия сторож. – А я башку оторву.

Он сунулся было вперед с явным намерением осуществить свою угрозу, но Якушев, не глядя, локтем свободной руки задвинул его обратно за спину. Лицо Джохара посерело, глаза закатились, колени дрогнули, норовя подломиться. Отдавая должное мужеству противника, который, очутившись в безвыходной ситуации и испытывая сильную боль, так до самого конца и не запросил пощады, Юрий поспешно разжал пальцы. Джохар отступил, пьяно качнувшись и прижав к груди отдавленную, словно после близкого знакомства со слесарными тисками, кисть.

Раздвинув земляков, на авансцену протолкался начальник караула Иса Ругоев. Лицо у него было хмурое, но лезть в драку он явно не собирался, да Юрий и не ждал от него такого безрассудства: начкар Иса пользовался полным доверием Расулова, а тот не приближал к себе дурачье, неспособное здраво оценивать обстановку и держать в узде свои эмоции.

Земляки и подчиненные Исы к этому времени уже успели основательно промерзнуть. Ругоев, в отличие от них, выглядел как огурчик, из чего следовало, что он подошел только что.

– Что здесь такое, э? – по-русски и при этом очень неприветливо поинтересовался он, ни на кого не глядя. – Что тут происходит?

– Что надо, то и происходит, – воинственно ответил из-за спины Юрия сторож. – Погоди, то ли еще будет! Я вам покажу, как собак травить!

– Э? – задрав густую бровь, Ругоев посмотрел на Якушева.

– Честно говоря, не знаю, – ответил тот на невысказанный вопрос начкара. – Шел мимо, гляжу, назревает межнациональный конфликт…

– Ммм? – Иса обернулся к своим людям.

Один из них принялся что-то быстро, очень эмоционально, но при этом негромко ему втолковывать. Убедившись, что нападения ждать не приходится, Юрий тоже обернулся и спросил:

– Каких еще собак? Ты чего буянишь, мужик?

– Бандита моего, – горестно вздохнув, ответил сторож. Только теперь Юрий разглядел поверх его плеча видневшуюся в проеме открытой калитки, как в раме, печальную картину: лежащий в сугробе сбоку от расчищенной дорожки, уже припорошенный снегом труп немецкой овчарки. Внушительные клыки были обнажены в мученическом оскале, остекленевшие, подернутые мутной поволокой глаза полуоткрыты, окоченевшие лапы вытянуты, как палки. – Отравили, сволочи, и признаваться не хотят! Отребье трусливое, шелупонь нерусская!

– Тише, земляк, – посоветовал Юрий, – полегче на поворотах. Выбирай выражения, а то, знаешь, и впрямь до беды недалеко. Кровь у них горячая, и у каждого за пазухой ствол.

– Да знаю я, какая у них кровь! – отмахнулся сторож. – Было время, насмотрелся. Мало мы их давили, надо было всех передавить, чтоб даже на развод не осталось. Я у себя дома, на своей земле, и нечего им тут свои порядки устанавливать! Эх, жалко, списали меня, я б им еще показал, и с превеликим удовольствием! Вот ведь крысиная порода – собака им моя помешала!

– Успокойся, уважаемый, – вмешался в их разговор хмурый Иса. – Зачем зря хороших людей обижаешь? Никто из нас твою собаку не трогал, отвечаю!

– Это кто тут хорошие люди? – немедленно взъерепенился сторож. – Не трогали они… А кто трогал – я?!

Неторопливо, блюдя собственное достоинство, Иса обернулся через плечо и снова задал своим людям короткий вопрос на родном наречии. В ответ послышался возмущенный галдеж; начкар прекратил этот птичий базар одной короткой командой, и его подчиненные, негромко переговариваясь между собой и поминутно оглядываясь, потянулись наискосок через дорогу к дому Расулова.

– Правильно, Иса, – одобрил действия начальника караула Юрий. – Вряд ли наш Магомед обрадуется, если всю его охрану упекут в обезьянник за нарушение общественного порядка.

– Ты с ними заодно, что ли? – прозрел сторож. – Погоди-погоди, это не ты ли у них в приживалки определился? А ну, давай отсюда, покуда я тебя вот этой хреновиной по горбу не приласкал!

Иллюстрируя свои слова, он погрозил Юрию резиновой дубинкой. Дистанция была минимальная, и Якушев уловил исходящий от сторожа кислый запах винного перегара.

– Даже собака умеет быть благодарной, – нейтральным тоном заметил Ругоев. – О некоторых людях этого не скажешь.

– Собаку не трожь! – взбеленился сторож. – Издеваешься, гад?!

– Успокойся, земляк, – сказал Юрий. – Если Иса говорит, что это сделали не его люди, значит, так оно и есть.

– А кто сделал – ты? Ты, лизоблюд хренов?!

– Пойдем, уважаемый, – сказал Юрию Иса. – Человек расстроен. Я его понимаю, у меня тоже была собака. Ее очень любил мой сын. Однажды во время обыска ее застрелили русские солдаты. Сын очень плакал, э! Хуже всего, что такие истории остаются в памяти навсегда, до самой смерти.

– Я тебе сейчас устрою историю, щучье племя, – пообещал сторож. – Точно, до смерти не забудешь!

Язык у него основательно заплетался, и Юрий понял, что, как только нервное напряжение назревающей драки отступило, хмель начал все решительнее заявлять о себе. Видимо, обнаружив смерть любимого барбоса, бедняга первым делом принял стакан-другой водки – излюбленное лекарство от всех скорбей, зачастую предпочитаемое русским человеком всем иным видам анестезии и в огромном количестве случаев оказывающееся куда более губительным, чем хворь, которую им пытаются вылечить. Выпил, отправился разбираться – ясно, что не куда-нибудь, а к кавказцам, которых явно считает виновниками всех бед на свете, вплоть до глобального потепления, – а теперь, когда дело кончилось ничем, его пошло развозить прямо на глазах.

– Проспись, земляк, – посоветовал Юрий. – Пошли, Иса.

Он повернулся к сторожу спиной. В воздухе что-то коротко прошелестело; не оборачиваясь, Якушев выбросил назад руку, перехватил готовую опуститься дубинку, одним движением вывернул ее из ладони сторожа и все так же, не оборачиваясь, кинул через плечо во двор. Он побаивался ненароком угодить в какое-нибудь стекло, но увесистая дубинка исчезла в пространстве беззвучно, из чего следовало, что она упала в сугроб.

– Я видел, что ты сделал с Джохаром, – под скрип снега негромко сообщил Иса, пока они шли через дорогу.

– И что? – спросил Юрий тоном, ясно указывающим на то, что он не видит за собой никакой вины и готов в любой момент повторить все с самого начала.

– Спасибо, – просто произнес начкар. – Ты мог поставить его на колени, но не стал этого делать, пощадил его гордость.

– В гробу я видел его гордость, – заявил Якушев. – Лучше подумай, на самом ли деле твои джигиты не имеют отношения к смерти этого Тузика. Или как там его… Бандита. Травить чужих собак – не лучший способ наладить отношения с соседями.

Вопреки его ожиданиям, Ругоев не вспылил.

– Не думаю, что это сделал кто-то из моих людей, – сказал он задумчиво. – Скорее всего, пес издох сам или просто наелся на улице какой-то дряни. Но ты прав, подумать стоит и об этом тоже. В доме происходят какие-то странные вещи, и…

Он замолчал, то ли будучи не в силах облечь свои смутные ощущения в словесную форму, да еще и на чужом языке, то ли не желая делиться ими с иноверцем. Не утерпев, Юрий все-таки оглянулся. Сторож соседнего коттеджа, забыв о своих обидчиках, сидел на корточках над трупом собаки. Увидев, как он утирает ладонью глаза, Якушев торопливо отвернулся.

– По-моему, ты чуть было не сказал что-то нехорошее о своих земляках, уважаемый Иса, – заметил он.

– Земляк земляку рознь, – хмуро отозвался начальник караула. – Может быть, ты не в курсе, но мы – такие же люди, как и вы. Каждый молится богу по-своему, но он один, и он создал всех нас одинаковыми. В каждом намешано всего понемногу, каждый волен идти в ту сторону, которая ему больше нравится. Один поселяет в своей душе аллаха, другой – шайтана. И разобраться, чем на самом деле дышит правоверный, порой бывает так же сложно, как тебе – понять, что двигало этим человеком, когда он пытался напасть на тебя. Возможно, горе и алкоголь помутили его рассудок, а может быть, он – просто глупый неблагодарный пес, пытающийся укусить руку, которая гладит его по голове.

– Просто расстроился человек, – сказал Юрий и вздохнул с некоторым облегчением: перед ними уже была открытая калитка, каковое обстоятельство автоматически прерывало столь неожиданно начавшиеся психолого-теологические дебаты.

Поднявшись к себе, он разобрал спортивное снаряжение, бросил в стирку пропотевшую насквозь футболку, носки и белье и битых полчаса полоскался в душе, вместе с потом смывая с себя полученный только что очередной заряд негативных эмоций. Увы, вода не могла унести с собой неприятные мысли о стороже, которого Юрий защитил и который после этого пытался его ударить. Удар был нацелен в промежуток между шеей и плечевым суставом и при особенно несчастливом стечении обстоятельств запросто мог сломать Юрию ключицу. Вероятнее всего, как и предполагал Иса, во всем был виноват алкоголь, но и другие варианты не исключались. До красноты надраивая тело жесткой мочалкой, Юрий поморщился: чем старше он становился, тем сильнее ему казалось, что в законах шариата что-то есть. То есть не в законах как таковых – в конце концов, христианские десять заповедей тоже неплохой моральный кодекс, и их пока никто не отменял, – а в том, как ревностно они соблюдаются. Вот так посмотришь-посмотришь на жизнь простых россиян, да и задумаешься поневоле: а может, те исламские лидеры, которых обзывают изоляционистами и консерваторами, просто из последних сил пытаются не дать своему народу утонуть в пьяном свинстве, как это произошло с русскими, или превратиться в нацию откормленных, как на убой, недоумков, как американцы? Блага цивилизации – вещь, бесспорно, хорошая. Но почему-то чем больше их становится, тем противнее смотреть вокруг…

Так до конца и не успокоившись, он спустился в холл первого этажа и стал упражняться в метании ножей. Ножи у Расулова были отменные, из хорошей стали, выкованные вручную и отлично сбалансированные. Бешено вращаясь, они летели через весь холл и с тупым деревянным стуком вонзались в мишень – именно туда, куда метил Юрий, и притом очень глубоко, потому что он по-прежнему был раздражен. Метать их у Якушева сегодня получалось почти так же хорошо, как у покойного Жука, который был признанным мастером по части бросания чего угодно в какую угодно цель. Окончательно уверовав в свои силы и соскучившись коверкать чересчур крупную для человека с его подготовкой мишень, Юрий взял с подставки перед камином березовое полено, поставил его на попа перед мишенью и четырьмя точными, мощными бросками расколол вдоль.

– Никогда такого не видел, мамой клянусь, – восхищенно проговорил кто-то у него за спиной.

Обернувшись, Юрий обнаружил, что обзавелся зрителями: на пороге прихожей стояли, наблюдая за его манипуляциями с ножами и поленом, начальник караула Иса и охранник по имени Аман. Привлекший внимание Якушева возглас издал именно он; Иса, неловко кашлянув в кулак, с отменной, истинно мусульманской вежливостью принес извинения за беспокойство.

– Хозяин на днях ожидает прибытия гостей, – сообщил он. – Нужно проверить комнаты, чтобы в случае необходимости сделать там уборку. Ты не возражаешь, уважаемый?

– Не возражал бы, даже если бы это был мой дом, а не Магомеда, – пожав плечами и слегка покривив душой, сказал Юрий. – Уборка – дело хорошее. Валяй, Иса, проверяй.

Ругоев стал подниматься по лестнице, тяжело скрипя ступеньками. У него была почти кубическая фигура настоящего силача – скорее штангиста, чем борца, – и широкий, коротко остриженный, обильно сбрызнутый сединой, будто заиндевелый, затылок.

Якушев сходил к мишени, собрал ножи, а когда вернулся, обнаружил, что второй охранник, Аман, зачем-то задержался.

– Ты искусный воин, дорогой, – сказал Аман. – Твоему мастерству можно только позавидовать.

– Не видел ты настоящих мастеров, – раскладывая лязгающие клинки в ряд на жестяном подносе, рассеянно и прохладно ответил Юрий. Тон Амана показался ему льстивым, а лесть Якушева всегда настораживала. Если человек тебе льстит – значит, намерен так или иначе использовать тебя в своих интересах. Это как минимум; в качестве неприятного максимума можно ожидать удара ножом под лопатку или выстрела в затылок, когда ты, убаюканный лестью, повернешься к льстецу спиной. – Я знавал парня, который мог с двадцати метров, практически не примериваясь, пригвоздить к стене муху обыкновенным штык-ножом от «калаша».

«Много болтаю», – подумал он, взвешивая на ладони короткий обоюдоострый клинок с кисточкой-стабилизатором на конце простой, обмотанной кожаным ремешком рукоятки.

– Да, ты многое повидал, – подтверждая правильность этой мысли, поддакнул Аман. – Такова судьба хорошего воина – бывать во многих местах, знать многих людей… Я слышал, однажды ты даже спас жизнь уважаемому Магомеду! Как было, расскажешь? Или это секрет?

Юрий резко взмахнул рукой, и нож мелко, зло завибрировал, глубоко вонзившись в самый центр деревянной мишени.

– Да какие могут быть секреты, – просто ответил Якушев. – Иду я как-то в час пик по Новому Арбату, вижу: стоит кавказец, сразу видно, что в Москве первый раз, и не знает, как улицу перейти…

– Ну? – весь превратившись во внимание, подался вперед Аман.

– Ну, я ему и показал, где подземный переход, – закончил свое эпическое повествование Якушев. – Русский бы сказал «спасибо» и забыл. А он, чудак, записался в мои должники. Щепетильный вы народ, горцы!

Секунды три или четыре Аман тупо хлопал на него глазами, а потом, поняв, что это был просто замаскированный под шутку совет не совать нос в чужие дела, неискренне рассмеялся и, погрозив Юрию пальцем, последовал за Исой, который тяжело топал и скрежетал передвигаемой мебелью этажом выше.

Якушев выбрал из десятка одинаковых ножей один, показавшийся ему самым подходящим, примерился и сделал бросок. Нож ударился о мишень пяткой, отскочил и воткнулся в пол.

– Зараза, – сквозь зубы процедил Юрий, сам не до конца понимая, кого имеет в виду, а после уселся на стол и закурил, борясь с неожиданно нахлынувшим желанием выпить – не понарошку, а всерьез, как на День ВДВ.

– Значит, улицу помог перейти? – Полковник Томилин с иронической усмешкой недоверчиво покрутил головой. – Юморист! Да, капитан, приходится констатировать, что толку от твоего информатора, как от козла молока.

Куницын осторожно развел руками, как бы говоря: ну, а чего вы хотите, это же не ясновидящий, а всего-навсего охранник, вчерашний пастух!

– Ну, а сам-то ты что-нибудь об этом человечке накопал? – поинтересовался Томилин.

– К сожалению, не так много, как хотелось бы, – признался капитан. – Но, если позволите высказать мое личное мнение…

Он сделал паузу и, дождавшись нетерпеливого кивка полковника, продолжал:

– Именно скудость добытой информации представляется мне очень важным моментом, многое говорящим об этом человеке. Мне удалось найти его в нашей базе данных, он засветился в нескольких делах, половина которых так и остались нераскрытыми, а вторая закрыта ввиду поголовной гибели всех фигурантов, в том числе и главных подозреваемых.

– Ого! – сказал Томилин. – А говоришь, информация скудная. Ну-ка, ну-ка, любопытно, что это за фрукт!

– Некто Якушев, – заглянув в принесенную с собой шпаргалку, заговорил Куницын. – Тридцать лет, холост, коренной москвич. До января двухтысячного года обучался на философском факультете МГУ, мастер спорта по фехтованию, член университетской сборной, и тэ дэ, и тэ пэ… Не окончив второй курс, ушел в армию, был зачислен в ВДВ и после подготовки в учебном подразделении направлен в Чечню…

– Со второго курса? – перебил Томилин. – Сессию, что ли, завалил?

– Никак нет. В том-то и дело, что добровольно. Причем, как я понял, тайком от родителей. Когда они спохватились, было уже поздно – как говорится, поезд ушел.

– Романтик, – скривился Томилин. – Это плохо. Запомни, капитан: нет более опасных людей, чем романтики. В тридцатых годах власть в Германии захватили романтики, и посмотри, к чему привели поэтические бредни, возведенные в ранг государственной политики! Полмира в крови утопили, черти! Ладно, к дьяволу нацистов, у нас своих забот хватает. Продолжай.

– Пока Якушев служил, у него погибли родители. Чуть ли не впервые в жизни выбрались на курорт в Турцию и очутились в вестибюле отеля аккурат в тот самый момент, когда туда заглянул шахид. Якушев вернулся в Москву только затем, чтобы их похоронить и обменять трехкомнатную квартиру на Кутузовском на малогабаритную хрущевскую «двушку». После чего вернулся на Кавказ, подписал контракт на сверхсрочную и, по непроверенным данным, был переведен в одно из подразделений спецназа ГРУ…

Томилин длинно присвистнул и откинулся в кресле, глядя на Куницына с крайне заинтересованным и озабоченным видом.

– Собственно, это все, – заключил тот. – Дальше след его теряется на несколько лет. Периодически он попадал в поле зрения милиции и наших коллег здесь, в Москве, а потом снова исчезал. В данный момент подрабатывает в двух спортивных клубах: в одном тренером по фехтованию, в другом – инструктором по боевым единоборствам. К Расулову переселился на время ремонта в своей квартире.

– Любопытно, – сказал Томилин. – Может быть, нас угораздило влезть в чужую операцию? Как знать, не разрабатывает ли Расулова ГРУ?

– Сомневаюсь, товарищ полковник, – возразил Куницын. – Если бы Якушев работал под прикрытием, информация о нем выглядела бы иначе. Тогда мы столкнулись бы либо с полным ее отсутствием, со сплошным белым пятном, либо с аккуратной фальшивой биографией – чистой или грязной, в зависимости от оперативной необходимости, но полной, без дырок, подтвержденной кучей подлинных справок и документов и легко поддающейся проверке.

– Пожалуй, – согласился Томилин.

– Кроме того, Расулов пригласил его к себе в дом сам, по доброй воле, и сам же нашел людей, которые сейчас делают в квартире Якушева ремонт. Это его земляки, дагестанцы…

– Да ну?! – весело изумился Томилин. – Дагестанцы что-то умеют делать руками? Не только листать Коран, мастерить бомбы и стрелять из-за угла, но и работать? Делать ремонт в жилище неверного? Господи, куда катится этот мир!

– Может, они там как раз и мастерят бомбы? – негромко произнес Куницын. – Заляпали все вокруг известкой, понаставили всюду стремянок и козел, а сами… того?..

– Это версия или деловое предложение? – с блудливой улыбочкой уточнил Томилин.

– Как прикажете, товарищ полковник, – не менее блудливо ухмыльнувшись в ответ, заявил Куницын.

– Это надо обмозговать, – решил Томилин. – Поспешишь – людей насмешишь. Подсунешь ему под кровать чемодан пластита, а потом окажется, что он из контрразведки, а то и из ФСО… Черт, и откуда он свалился на нашу голову?

– Вольный стрелок? – предположил Куницын.

– Когда собираются прибегнуть к услугам профессионального киллера, его не поселяют в своем доме на правах дорогого гостя, – хмуро напомнил полковник. – Непонятно, непонятно… А все, что непонятно, может представлять потенциальную угрозу.

Куницын промолчал, хотя его так и подмывало сказать, что он работал бы куда эффективнее и мыслил куда более конструктивно, хотя бы в общих чертах представляя, на кой ляд им вообще понадобился Расулов. Правда, теперь, видя обеспокоенность Томилина появлением в уравнении новой переменной в лице бывшего спецназовца Якушева, капитан укрепился в подозрении, что речь идет о какой-то крупной подставе, о выполнении политического заказа, поступившего откуда-то сверху. Тогда и только тогда присутствие в доме Расулова этого профессионального стрелка и костолома могло представлять для полковника Томилина какую-то угрозу. В противном случае волноваться было бы не о чем: ну, появился в деле лишний фигурант, и что с того? Сядет вместе со всеми и получит что заслужил – вернее сказать, все, от чего не сумеет отбояриться. И будет сидеть в какой-нибудь спецтюрьме наподобие «Черного дельфина», пока рак на горе не свистнет, – всего и делов-то!..

Но полковник откровенно опасался Якушева, а это означало, что рыльце у него основательно в пушку. Шеф явно затевал нечто, далеко выходящее за рамки его служебных полномочий, и, поразмыслив с минуту, капитан Куницын решил, что это не его дело. Его дело – выполнять приказы; если Томилин засыплется, с него, исполнителя, взятки гладки, а если в очередной раз оседлает судьбу, то и такой мелкой, но незаменимой сошке, как Женька Куницын, с его барского стола что-нибудь да перепадет. Тут главное – не оплошать, и Томилин, конечно, прав: нет лучшего способа сесть в лужу, чем, не владея всей полнотой информации, проявить чрезмерное усердие и наломать дров.

– Может, его ликвидировать? – осторожно предложил он, заранее зная, каким будет ответ.

– А может, ты все-таки для разнообразия задействуешь головной мозг? – саркастически поинтересовался Томилин. – А то мыслить спинным у тебя не очень получается – как и у всех, впрочем, поскольку эта часть организма предназначена для выполнения других функций… Ты сначала разберись до конца, кого берешь на мушку, а потом уж ликвидируй, ликвидатор… А что, если это действительно операция кого-то из наших смежников? Пальнешь, не подумавши – так отскочит, что костей не соберешь! ГРУ – это тебе не кружок кройки и шитья, с этими ребятами лучше не шутить. Делай что хочешь, но мне нужна полная информация об этом Якушеве – вся, сколько ее есть, до последней запятой. Да, и пощупай этих дагестанцев, что работают у него на квартире. Странно как-то – дагестанцы, и вдруг строители! Я бы еще понял, если бы он нанял молдаван или таджиков, а то – дагестанцы… В общем, проверь, что это за строители такие. Но главная твоя цель – Якушев. Пока не выясним, что он за птица, двигаться дальше у нас нет никакой возможности.

Отпустив капитана, Александр Борисович неторопливо, со вкусом выкурил сигарету, а потом посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул: чувство времени, как всегда, его не подвело, настала самая пора выдвигаться. Он уже надевал пальто, когда на столе зазвонил внутренний телефон.

Звонил непосредственный начальник Томилина, генерал-майор Бочкарев.

– Слушай, – с места в карьер, даже не поздоровавшись, начал он, – что там у тебя за дела с этим Расуловым?

Тон у его превосходительства был небрежный, легкомысленный, каким говорят о не стоящих упоминания в серьезном разговоре пустяках, но полковник слишком хорошо знал своего шефа, чтобы клюнуть на столь примитивную удочку. Да если бы и не знал, все равно бы не клюнул: нет на свете такого генерала, особенно если это генерал ФСБ, который воспринял бы несанкционированную возню своих подчиненных вокруг сколько-нибудь заметной политической фигуры как невинную детскую шалость.

Спрашивать, откуда товарищ генерал-майор узнал об упомянутой возне, также не стоило, ибо ответ был известен заранее: не в собесе служим, Александр Борисович! Пора бы привыкнуть, что я вас всех вижу насквозь и еще на три метра вглубь у вас под ногами…

«И какая сука настучала?» – с тоской подумал Томилин.

– Да пока никаких особенных дел не наблюдается, – протянул он неопределенно. – Так, присматриваюсь, принюхиваюсь… Первичная рекогносцировка, одним словом.

– С целью?..

– Цель пока не определилась, товарищ генерал. Так, поступила кое-какая информация из Махачкалы, но источник не особенно надежный, так что все это еще надо трижды проверить и перепроверить.

– Темнишь, Томилин, – с упреком констатировал генерал Бочкарев. – Ох, темнишь! Причем занимаешься этим без ведома руководства. Даже словечком не обмолвился, темнило.

– Так не о чем пока докладывать, Андрей Васильевич! – чуть ли не обиженным тоном заверил полковник. – Вы же сами сто раз велели…

– Не забивать мне голову ерундой, – закончил за него генерал. – Так это, по-твоему, ерунда, мелочь? Ты всерьез думаешь, что решение о взятии в разработку такой фигуры, как Магомед Расулов, находится в рамках твоей полковничьей компетенции? Далеко пойдешь! Это же страшно подумать, какими делами ты начнешь вертеть, если, не дай бог, дослужишься до генерала! Войну Америке объявишь – это как минимум. А то, гляди, начнешь небесными сферами командовать: Стрелец налево, Волопас направо, Кассиопея по центру – залечь, вести наблюдение…

Томилин пошире распахнул полы пальто, оттянул указательным пальцем воротник рубашки и промокнул концом шарфа вспотевший лоб. Становилось жарко, и не только из-за наяривающих на всю катушку батарей.

– Виноват, товарищ генерал, – сказал он. – Очевидно, произошло недоразумение, вас не совсем верно информировали…

– Так информируй сам, чтобы я не узнавал такие вещи от кого попало! – слегка возвысил голос Бочкарев.

– Слушаюсь, – деревянным голосом произнес Томилин и тут же добавил: – Как только что-то прояснится, я обо всем подробно доложу. Информация должна быть подтверждена или опровергнута, иначе это не информация, а сплетни. А сплетнями пусть друг друга развлекают… гм… сотрудники собеса.

– Уел, – помолчав, сказал Бочкарев. – Ладно, можешь считать себя помилованным – временно, до выяснения обстоятельств. Ты сейчас что… Отставить, – перебил он сам себя, – сейчас я занят. А часиков, эдак, в девятнадцать жду тебя в моем кабинете. Посплетничаем – вернее, ты посплетничаешь, а я послушаю. И, кстати… – Он сделал глубокомысленную паузу. – Это тоже на уровне сплетни, но скажу тебе по большому секрету, что кое-кому на самом верху бредни этого Расулова на предмет мирного отделения Северного Кавказа очень не по душе. Очень! – повторил он веско. – Посему, полагаю, если мы с тобой как-нибудь тихо и аккуратно уберем этого черного иноходца с политической доски, никто нас ругать не станет. Да и за что нас ругать, если один из самых уважаемых людей в Дагестане вдруг оказался не тем, за кого себя выдавал?

Он сразу же положил трубку, в очередной раз продемонстрировав свою склонность к театральным эффектам. Ошеломить собеседника неожиданным заявлением и дать отбой, не позволив смазать впечатление пустяками и формальной болтовней – это было целиком в его духе.

Утерев лоб рукой, в которой держал телефонную трубку, полковник Томилин присел на край стола, закурил и только потом, спохватившись, осторожно опустил трубку на рычаг. Доносившийся из наушника противный комариный писк смолк. Просунув щепоть под узел галстука, полковник расстегнул верхнюю пуговку воротника и откровенно перевел дух. Ничего себе поговорили!

Он чувствовал себя как человек, уличенный в тяжком преступлении, приговоренный к смертной казни, помилованный, а затем узнавший, что только что сорвал джек-пот в лотерее, и все это практически одновременно, на протяжении буквально нескольких минут.

Александр Борисович не был суеверен, не верил в приметы и плевать хотел на всяких там черных кошек обоего пола (причем плевать не через левое плечо, а непосредственно, прямой наводкой). Но после того, что произошло сегодня, не поверить в существование неких мистических знаков, подсказок со стороны благосклонной Фортуны, было просто невозможно. Расулов ждал приезда очередных гостей из солнечного Дагестана – это раз. Асташов, этот трусливый чинуша, наконец-то дозрел, сам разыскал Александра Борисовича по телефону и назначил встречу – это два. Бочкарев только что фактически дал добро на проведение операции – это три. Целых три добрых вести, и все пришли в один день, чуть ли не в одну и ту же минуту – что это, скажите на милость, если не знак?

Разумеется, эта бочка меда, как и любая другая, не обошлась без ложки дегтя – вернее, целых двух. Во-первых, выраженное Бочкаревым согласие на разработку Расулова означало, что его превосходительство по-прежнему не торопится на заслуженный отдых и твердо вознамерился в случае успеха присвоить себе все лавры, а в случае провала свалить вину на нерадивого исполнителя – полковника, сами понимаете, Томилина. В любом из этих двух случаев статус-кво останется неизменным, и если кто и пострадает, так это все тот же неугомонный полковник, которому не сидится на месте и которого все время тянет поискать приключений на свою голову.

Но если в разговоре с генералом не упоминать о своей задумке с аэропортом, все получится очень даже недурственно. Сосредоточившись на Расулове, его превосходительство проморгает готовящуюся прямо у него под носом несанкционированную акцию, а когда спохватится, будет уже поздно: взрыв прогремит, полетят погоны и головы, и генерала Бочкарева как лицо, в числе прочих ответственных лиц курирующее вопросы безопасности на транспорте, чаша сия ни в коем случае не минует. Его снимут, а молодой и расторопный полковник Томилин уже будет тут как тут, держа в руках блюдечко с голубой каемочкой. А на блюдечке – угадайте, что? Вернее, кто. Правильно, дети: организаторы террористического акта, со всех сторон, как гарниром, обложенные доказательной базой – хоть сейчас подавай их на стол и садись писать приговор.

Вторым неприятным моментом было неожиданное и труднообъяснимое появление в доме Расулова бывшего спецназовца Якушева. Эта темная лошадка активно не нравилась Александру Борисовичу, вмешательство этого человека в плавный ход событий грозило серьезными осложнениями, особенно если вспомнить инцидент с нападением на группу наружного наблюдения. Но, с другой стороны, даже если Якушев действует не сам по себе, а по заданию какой-нибудь могущественной организации – того же ГРУ, например, – что с того? Впервой, что ли? И в разведке служат не боги, и Александра Томилина тоже, извините, не пальцем делали – прорвемся, одолеем, удача на нашей стороне!

Окончательно успокоившись и преисполнившись сдержанного, обоснованного оптимизма, полковник Томилин привел себя в порядок перед зеркалом, велел подать к подъезду машину и вышел из кабинета, торопясь на встречу со своим школьным приятелем Игорем Асташовым, которому по ночам так же упорно снилось кресло замминистра, как самому Александру Борисовичу – генеральские звезды на погонах.

Выйдя из машины, полковник Томилин пересек сквер. С низкого серого неба сеялся мелкий сухой снежок, погода стояла безветренная, относительно мягкая – словом, приятная, насколько вообще может быть приятной зима в большом перенаселенном городе. Деревья в сквере превратились в сплошное белое кружево, сквозь сетку неторопливо падающего снега перемигивались разноцветными глазами светофоры – яркие, светодиодные, вызывающие легкую ностальгическую грусть по старинным жестяным коробкам с круглыми, похожими на громадные леденцы, освещенными изнутри линзами, которые все время хотелось лизнуть. В толпе прохожих уже то и дело мелькали граждане, волочащие упакованные, плотно, как плененный террорист, связанные елки. Глядя на них, Томилин почему-то вспомнил, что уже много лет подряд видел нормальные, пушистые, истинно новогодние елки только в лесу да на экране телевизора, а на елочных базарах ему все время попадаются только странные, кривобокие, хилые экземпляры, не то относящиеся к какой-то другой породе хвойных деревьев, не то выращенные специально для нужд горожан в засекреченных подземных лабораториях без доступа дневного света и даже без полива. Елки, несомые вдоль улицы предусмотрительными и запасливыми гражданами, лишний раз подтверждали это наблюдение, и Томилин мимоходом подивился себе самому: ему-то что за дело до елок? Детишек, ради которых стоило бы устраивать праздник, у него нет и не предвидится, а с некоторых пор нет даже жены, которой по случаю торжественной календарной даты надо дарить подарки. Что же до него самого, то в Деда Мороза он перестал верить еще в детском саду. А с некоторых пор – если припомнить все и хорошенько подсчитать, так, пожалуй, уже лет пятнадцать или около того, – считал новогоднюю елку в квартире не более чем источником грязи и дополнительных, абсолютно ему не нужных и не интересных хлопот.

Выйдя из сквера, он увидел на другой стороне улицы слегка забрызганную растворенной в талой жиже песчано-соляной смесью черную «вольво». Тонированное стекло со стороны водителя опустилось, и Асташов, выставив в окно сытую чиновничью ряшку, призывно помахал ему пухлой, как у бабы, белой ладошкой. Мысленно посмеиваясь над этим доморощенным конспиратором и старательно сохраняя на лице хмуро-озабоченное выражение человека, беспардонно отрываемого от важных государственных дел, Александр Борисович перешел дорогу и уселся в машину Асташова.

– Что у тебя за пожар? – спросил он, обменявшись с приятелем рукопожатием.

Ладонь у Асташова была холодная и липкая от пота, и Томилин, спрятав руку в карман, с омерзением вытер ее о подкладку.

– Надо поговорить, – сообщил Игорь Геннадьевич.

– Да брось, – иронически возразил полковник, – какие там еще разговоры! Давай лучше целоваться! Я специально с работы отпросился, думал, устроим короткий, но бурный секс, а ты – поговорить… Пошляк и зануда, вот ты кто после этого.

– Идиот, – проворчал Асташов и вдруг заявил: – Через неделю коллегия министерства.

– Ну и что? – с равнодушным видом спросил полковник. – Твое министерство – не штаб-квартира Аль-Каиды, чтобы меня интересовали ваши сборища!

Некоторое время Асташов молчал, глупо моргая глазами.

– Ты что, забыл? – спросил он наконец.

– О чем? – лениво удивился полковник.

– Да как это – о чем! О нашем с тобой разговоре! Ну, по поводу системы безопасности аэропортов…

– А, – делая вид, что начинает что-то смутно припоминать, вяло откликнулся Александр Борисович, – как же, как же, что-то такое, кажется, было… Ну и что?

– Да что с тобой сегодня? – не выдержав этой пытки, взорвался Асташов. – Что ты заладил: ну и что, ну и что?.. Ну и то!

– Чего ты орешь, как больной слон? – хладнокровно осведомился полковник. – Палец дверью прищемил? На подчиненных своих ори, если силы девать некуда.

– Извини, – с кислым видом произнес Асташов. – Начальник управления меня, понимаешь, из терпения вывел. Такая непробиваемая скотина!

– А ты не воруй, – голосом актера Анатолия Папанова посоветовал Томилин.

– Да если бы! Третий день ни-ни. Сегодня знаешь от какого отката отказался? О-го-го!..

– Приболел, что ли? Или менты из ОБЭПа на тебя глаз положили?

– Хватит прикидываться дурачком, – попросил Асташов. – Честное слово, мне не до шуток.

– А уж мне-то! – подхватил Томилин. – Все бросил, прибежал, как влюбленный мальчик на свиданку, а ты, вот именно, как девка на первом свидании, за нос меня водишь, несешь какую-то ересь… Так что там у тебя вышло с твоим начальником?

Он догадывался – что, но был не прочь выслушать интересную и поучительную историю. Истории, которые приключаются с дураками, всегда поучительны, хотя вывод из них неизменно следует один и тот же: умным быть лучше, чем дураком, везучим лучше, чем умным, а везучим и умным одновременно – это так хорошо, что просто высказать невозможно.

– Докладную я написал, – сообщил Игорь Геннадьевич, дуясь, как обиженный ребенок. – На имя министра. О состоянии системы безопасности в аэропортах.

– Герой! – восхитился Томилин. Ему было смешно, но он крепился.

– А министр переслал ее моему шефу. И резолюцию наложил.

– Это какую же, если не секрет?

– Не секрет.

Асташов процитировал резолюцию министра. Томилин, не выдержав, расхохотался.

– А ты чего хотел? – спросил он сквозь смех, утирая рукой в перчатке несуществующие слезы. – Нечего было прыгать выше головы! Каждый сверчок знай свой шесток – тебя что, в школе управления этому не учили? Да это даже дети малые знают! Возьми хоть Пушкина, Александра нашего Сергеевича. «Сказку о рыбаке и рыбке» помнишь? «Дурачина ты, простофиля, не садися не в свои сани!» Куда ж ты лезешь-то – с посконным рылом в калачный ряд?

– Сука ты, Сашка, – сказал Асташов. – Сам ежа под череп запустил, а теперь издеваешься.

Снег продолжал сыпаться с темного неба, оседая на ветровом стекле. На заметенном капоте темнели проталины, расположенные над не успевшими остыть агрегатами двигателя. Игорь Геннадьевич зачем-то включил «дворники», и щетки с шорохом прошлись по стеклу, сметая с него снежинки.

– Какого еще ежа? – удивился Томилин.

На какое-то мгновение ему даже стало жалко школьного дружка, но он прогнал это неуместное чувство: то, что Асташову представлялось издевательством, на деле было продуманной линией поведения, позволявшей добиться желаемого результата ценой наименьших усилий. Отклоняться от этой линии Александр Борисович не собирался; действуя в рамках разработанного плана, он неприкрыто взглянул на часы.

– Та шутка насчет взрыва в аэропорту… Короче, я согласен. Хватит, надоело быть мальчиком на побегушках!

– Что мальчиком быть надоело, я понимаю, – усмехнулся Томилин, – сам этого нахлебался – во! – Он чиркнул большим пальцем по кадыку. – А на что согласен-то?

Асташов вдруг повернулся к нему всем телом, подавшись вперед и шаря по лицу приятеля цепким подозрительным взглядом.

– Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух?

– Ну да, – с оттенком удивления подтвердил полковник. – Либо так, либо в письменной форме. Азбуку Морзе я за давностью лет подзабыл, телепатией не владею, а других способов обмениваться мыслями человечество, насколько мне известно, еще не придумало.

– Ты что, пишешь наш разговор? – быстро, с напором спросил Асташов.

– Может, ты меня обыщешь? – с усмешкой предложил Томилин. – Знаешь что, Ига, – продолжал он другим, задушевным и сочувственным тоном, кладя ладонь на дверную ручку, – давай-ка мы отложим нашу встречу до лучших времен. Ты успокоишься, подумаешь… А лучше всего обратись к хорошему психиатру. Паранойя – она ведь одна не приходит, это всего лишь скромный цветочек в пышном букете психических расстройств. Честное слово, я на тебя не в обиде, но и ты не обессудь. У меня действительно полно работы, и я не располагаю избытком времени, чтобы сидеть тут и выслушивать твои маниакально-депрессивные бредни. Извини, но ты сейчас действительно производишь впечатление человека, у которого не все дома. Разводишь конспирацию, шпионские страсти на пустом месте, трясешься, запись какую-то приплел… Что записывать-то, милый? Ты же ни словечка по делу не сказал, тебя записывать – только место в памяти диктофона переводить, батарейки зря расходовать. В общем, если очухаешься и захочешь повидаться, ты знаешь, как меня найти.

– Надо взорвать бомбу в аэропорту, – неживым, деревянным голосом, глядя прямо перед собой, произнес Асташов.

Он снова щелкнул рычажком включения «дворников», заставив резиновые щетки с шорохом и стуком смести с ветрового стекла снег.

Томилин выпустил дверную ручку.

– Что?

– Ты слышал, – сказал Игорь Геннадьевич. – Не знаю, шутил ты или нет, предлагая устроить нам с тобой продвижение по службе таким нетрадиционным способом, но, похоже, иного пути просто не существует. Надо осуществить твой план. Через неделю я выступлю на коллегии, а потом где-нибудь в Шереметьево или в Домодедово сработает взрывное устройство. Пускай бы разнесло пару кабинок в туалете или десяток чемоданов в багажном отделении – так, чтобы шума и вони было много, и при этом без жертв.

– Ты это серьезно? – спросил Александр Борисович. – Ты хорошо подумал?

– Я хорошо подумал, – сказал Асташов, – и говорю совершенно серьезно. Я понимаю, что ввязываюсь в подготовку самого настоящего теракта, но, по-моему, игра стоит свеч. Когда-нибудь это все равно случится, и никто ничего не делает для того, чтобы этому помешать. Я написал министру, и что вышло? Ничего, кроме неприятностей! Я выступлю на коллегии, и что будет? Меня просто сживут со свету, вот и все. Пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Так пусть он, наконец, грянет! Если взрыв устроят ваххабиты, будут человеческие жертвы, а если это сделаем мы, жертв удастся избежать. Кто-то понесет незначительные материальные убытки, зато на транспорте наконец-то наведут порядок.

– И наводить его будешь ты, – полувопросительно, полунасмешливо подсказал Томилин.

– И наводить его буду я. Почему бы и нет, собственно? Поверь моему слову, я разбираюсь в этом гораздо лучше, чем тот мешок дерьма, что сидит сейчас в кресле начальника управления. Эта номенклатурная крыса хорошо усвоила, что для того, чтобы руководить, вовсе не обязательно разбираться в том, чем руководишь, главное орать погромче, таращиться пострашнее и не забывать время от времени ударять кулаком по столу… Надоело!

– Вчера газовая камера, сегодня газовая камера… Надоело, голова болит! – чтобы компенсировать зазвучавший в голосе Асташова пафос, с сильным кавказским акцентом процитировал бородатый анекдот Александр Борисович. – Что ж, Ига, готовь свое выступление на коллегии.

– А ты?

– А я буду готовить свое. Да не волнуйся, я не подведу! Все будет в лучшем виде и именно тогда, когда захочешь ты. Откровенно говоря, я уже начал потихонечку продвигать это дело – просто так, на всякий случай. В конце-то концов, я мог бы провернуть его и без тебя. Хотя с тобой, конечно, лучше.

– Вот это-то меня и беспокоит, – нервно покусывая губу, признался Асташов. – Сколько ни ломал голову, так и не понял, зачем я тебе нужен, если ты со всем отлично справишься без меня.

– Справлюсь, конечно, – не стал спорить Томилин. – А дружба-то как же? Школьные годы чудесные – с… с чем-то там, с книгою, с песнею… Сюда же благодарность: на эту идею ты меня натолкнул, твое нытье по поводу отсутствия перспектив карьерного роста. Это если говорить о простых человеческих чувствах. А если говорить о таких низменных вещах, как материальная выгода, то я просто смотрю вперед. Большие звезды на погоны я заработаю и без тебя, но подумай, как нам будет удобно работать в одной упряжке! Я стану помогать тебе в решении каких-то вопросов, ты – делиться со мной своими откатами, и наоборот. И заживем, как короли!

– А я сегодня откат не взял, – пожаловался Асташов. – Не рискнул из-за этой дурацкой докладной записки.

– И записка не дурацкая, и поступил ты абсолютно правильно – пожертвовал малым ради большого, – утешил его Томилин. – Все путем, Ига, все идет по плану. Да не кисни, жизнь нам улыбается! Не трусь, доверься специалисту.

– С каких это пор ты стал специалистом по подрыву аэропортов? – выдавив из себя бледное подобие улыбки, поинтересовался Игорь Геннадьевич.

– Чтобы предотвратить взрыв, надо хорошо знать, как его устроить, – назидательно сообщил Томилин. – В школе, где я учился, это проходили, и преподаватели там были хорошие. Один, не поверишь, приходился однокашником по Рязанскому училищу ВДВ самому Усаме бен Ладену.

– Солидная рекомендация, – хмыкнул Асташов.

– Лучшей не придумаешь, – заверил полковник Томилин и, снова опустив руку в карман пальто, выключил цифровой диктофон.

Снег с короткими перерывами шел весь день, и к вечеру его опять намело столько, что все плоды утренних усилий Федора Ильича пошли насмарку – впору было снова браться за лопату и расчищать дорожки.

Так он и поступил, благо никогда не страдал таким пороком, как лень, и, в отличие от большинства соотечественников, не был рабом телевизора. Куда лучше, с какой стороны ни глянь, хорошенько потрудиться на свежем воздухе, а потом посидеть в кресле под торшером с хорошей книгой на коленях – например, со свежим детективом. Детективами Федора Ильича исправно снабжала знакомая библиотекарша – приятная во всех отношениях дамочка лет сорока с хвостиком, при всех своих неоспоримых и многочисленных достоинствах имевшая единственный недостаток: она была не замужем и очень стремилась туда попасть. Сорокавосьмилетний, крепкий, невзирая на инвалидность, вдовец с приличной пенсией и неплохим приработком представлялся ей, по всей видимости, завидной партией, и она старательно обхаживала Федора Ильича, который против этого не возражал: пускай пока старается, а что до замужества – там видно будет.

Очередной детектив в пестрой обложке лежал на подоконнике, дожидаясь своего часа, но сегодня Федору Ильичу было не до него. И чистить снег он собрался не столько потому, что это было так уж необходимо, сколько затем, чтобы отвлечься, рассеяться, занять себя работой, позволяющей ни о чем не думать. Альтернативой расчистке дорожек была разве что водка, а к этому лекарству Федор Ильич после дневного инцидента решил больше не прибегать. Хватит, полечился уже! Устроил форменное безобразие на виду у половины поселка, опозорился, как последний алкаш, обидел хорошего человека, да еще и врагов себе нажил…

Впрочем, насчет врагов он нисколько не беспокоился. В прошлом майор доблестной столичной милиции, Федор Ильич Паршутин успел повоевать в Чечне, вернулся оттуда инвалидом и с тех пор не мог видеть кавказцев, не испытывая при этом самых что ни на есть отрицательных эмоций. Они были его врагами по определению – все поголовно, даже те, кто не подозревал об его существовании. Теперь еще с пяток джигитов узнало, что у них есть заклятый враг по имени Федор Паршутин, и что это меняет? Да ничего! Пяток сюда, десяток туда – на общую картину это никак не влияет, так что и волноваться тут не о чем.

Другое дело, что в смерти Бандита обвинил он их, скорее всего, напрасно. Система видеонаблюдения испортилась еще вчера, мастер, чтоб ему пусто было, до сих пор не приехал, и мертвые мониторы, увы, не могли помочь Федору Ильичу установить личность мерзавца, который отправил на тот свет его любимого пса – можно сказать, его единственного друга, члена его семьи. Поначалу Паршутин ни на секунду не усомнился в причастности к этому подлому злодеянию угнездившихся в доме напротив кавказцев – просто потому, что привык априори считать их виновниками всех своих неприятностей, и не только своих. Во многом так оно и было, но теперь, протрезвев и оправившись от первого шока, Федор Ильич начал понимать, что в данном случае джигиты, вероятнее всего, ни при чем.

Во-первых, им это было ни к чему. Хозяйскую собаку травят в трех случаях: если имеют счет к самой собаке за порванные штаны, прокушенную икру или, скажем, задавленную курицу, если хотят насолить хозяину, а еще – когда собираются обокрасть дом.

Бандит был псом благовоспитанным, зря не лаял, на людей не кидался и ни разу в жизни никого не покусал. К курам (которых в поселке, к слову, не было ни одной) относился вполне индифферентно, кошек гордо игнорировал и у соседей вызывал, в основном, симпатию. Мстить ему было не за что, так что эта версия отпадала сразу.

Говорить о попытке достать хозяина через собаку тоже не приходилось: при всей своей нелюбви к лицам кавказской национальности Федор Ильич до сего дня не вступал с Расуловым и его охранниками ни в какие контакты – слова им не сказал, ни доброго, ни худого.

Далее, забираться в охраняемый Федором Ильичом дом джигитам было незачем. Конечно, кое-какое ценное имущество в виде мебели и бытовой техники тут имелось, для того хозяева и наняли Паршутина, чтобы обеспечить сохранность своего барахла. Поселившиеся напротив кавказцы наверняка занимались чем-то противозаконным. В этом бывший майор не сомневался ни минуты – недаром ведь за домом следила ФСБ, эти ребята пустяками не интересуются, – но их дела явно не имели ничего общего с банальными квартирными кражами или вооруженными грабежами. Уважающий себя домушник никогда не пойдет на мокруху, специалист по мокрым делам не возьмется вскрывать банковский сейф, и уж подавно человек, торгующий крадеными машинами через собственную сеть автосалонов или занимающийся крупными поставками наркотиков, не опустится до мелкой квартирной кражи со взломом. Самый последний охранник в доме Расулова выглядел как преуспевающий бизнесмен; это не делало соседей более приятными в глазах Федора Ильича, но даже он, при всей его предвзятости, на трезвую голову не мог заподозрить их в намерении обокрасть охраняемый им объект.

Стало быть, причин травить Бандита у кавказцев действительно не было, а немотивированные преступления совершают либо подростки – от избытка энергии, из желания выделиться из массы сверстников, завоевать авторитет, а еще по недомыслию, – либо люди с серьезными психическими расстройствами. Ни подростков, ни психов в охране Расулова не числилось. То есть, конечно, периодически все до единого кавказцы ведут себя, как чокнутые, но взрывной темперамент и шизофрения – далеко не одно и то же. Вот и получается, что Бандита отравил кто-то пришлый, посторонний – либо вор, либо какой-то давний недруг Федора Ильича, – кто угодно, но только не кавказцы. Зря, выходит, он их обвинил, зря устроил скандал, и парня, который его выручил, облаял и даже попытался ударить тоже зря, сгоряча.

Надевая в прихожей валенки и пятнистый офицерский бушлат с цигейковым воротником, Федор Ильич сердито подумал, что раскаянье может принести реальную пользу только в одном месте и при вполне определенных обстоятельствах, а именно в зале суда, да и то если статья не особо тяжкая. В другое время и в любой другой обстановке окружающим от твоего раскаянья ни жарко, ни холодно, а тебе самому от него одно сплошное неудобство, как от камешка в ботинке. Что сделано, то сделано, и нечего себя попусту грызть. Встретится тот парень, что гостит у Расулова, Федор Ильич перед ним извинится, а что до кавказцев, то им и так сойдет. Они, чтоб им ни дна, ни покрышки, и без извинений Федора Паршутина неплохо выглядят. У них самих ни стыда, ни совести; ведут себя на нашей земле, как оккупанты, простую человеческую вежливость считают признаком слабости, а слабых рвут и топчут, как самое настоящее зверье. Нет, не дождутся они, чтоб майор Паршутин перед ними расшаркивался!

Выглянув за дверь, Федор Ильич обнаружил, что на улице уже сгустились ранние зимние сумерки. Щелкнув рубильником, он включил внешнее освещение, и заснеженный двор мгновенно озарился ярким светом галогенных ламп. Вдоль дорожек вспыхнули ряды низких, чуть повыше колена, цилиндрических люминесцентных светильников, от стволов садовых деревьев по снежной целине протянулись длинные множественные тени, различные по оттенку и густоте. Паршутин выкурил сигарету, любуясь этой иллюминацией и стараясь не смотреть туда, где в сугробе правее дорожки еще виднелась занесенная свежим снегом вмятина, обозначавшая место, где поутру он нашел Бандита. Труп собаки до сих пор лежал, обернутый полиэтиленом, под дровяным навесом на заднем дворе: хоронить пса на хозяйской лужайке сторож не имел права, а покинуть вверенный его попечению дом не мог, особенно теперь, когда следящие камеры не работали, а собаку кто-то отравил. Этот таинственный «кто-то» в его отсутствие мог беспрепятственно проникнуть в дом и спокойно его обчистить. И как тогда Федор Ильич станет оправдываться перед хозяевами, из каких таких капиталов будет покрывать ущерб? Да, с похоронами придется подождать – по крайней мере, до тех пор, пока не починят систему видеонаблюдения.

Воровато оглядевшись, хотя и так знал, что его никто не видит, Паршутин стрельнул окурком поверх забора в сторону улицы. Обычно он бросал окурки в стоящую поблизости урну, которую сам же периодически опустошал, чтобы затем снести мусор на контейнерную площадку. Сейчас в урне не было ничего, кроме наметенного ветром снега, и Федору Ильичу хотелось, чтобы такое положение вещей сохранялось как можно дольше. А поскольку свидетелей нет, и даже камеры наблюдения не работают, почему бы разочек не повести себя, как подросток?

– Эх, Бандит, Бандит, – со вздохом произнес Федор Ильич, натянул рабочие рукавицы и, вооружившись лопатой, принялся расчищать дорожки.

Погода стояла приятная, с легким морозцем, снег был сухой, не лип к лопате, и убирать его было одно удовольствие. Поначалу Паршутин еще думал о разных разностях, как то: кто и зачем отравил собаку, по какой причине за домом Расулова было установлено наблюдение и куда оно подевалось после той памятной ночи, когда какой-то случайный крендель так лихо отделал наблюдателей, кто он был, этот крендель, и удалось ли эфэсбэшникам его разыскать. Но вскоре простая физическая работа сделала свое дело, и он практически перестал думать о чем бы то ни было, превратившись в живую машину для уборки снега. Руки совершали привычные незамысловатые движения, мышцы сокращались, сжигая кислород, убыстряя ток крови и выводя из нее излишки адреналина; это было именно то, в чем сейчас нуждался бывший майор милиции Паршутин, то, ради чего он на ночь глядя затеял это ненужное, бесполезное ввиду продолжающегося снегопада, вполне могущее потерпеть до утра (а то и до кануна приезда хозяев) дело.

За каких-нибудь полчаса он расчистил все дорожки, включая те, которыми редко пользовались даже летом, а также участок тротуара вдоль выходящего на улицу забора. За это время окончательно стемнело; тщательно очистив лопату от налипшего снега, Федор Ильич аккуратно поставил ее под навес и вернулся в дом.

Он приготовил и съел нехитрый ужин, во время которого, следуя правилу не читать за едой, просмотрел выпуск новостей по телевизору. Как и следовало ожидать, ничего умного или хотя бы приятного дикторы ему не сообщили; Паршутин вымыл посуду, выключил телевизор, выкурил в тишине сигаретку и направился в гостиную – к креслу, торшеру и детективу.

При чтении этой, с позволения сказать, литературы, Федор Ильич получал огромное удовольствие, потешаясь над некомпетентностью, а порой и откровенным невежеством авторов. Обложки, изготовленные по всем правилам современной полиграфии, тоже иногда бывали хороши. Особенно запомнилась одна, украшенная портретом некоего гражданина весьма мужественной наружности, целящегося прямо в читателя из большого пистолета заграничной конструкции. Художник изобразил момент выстрела, не забыв пририсовать и вылетающую из ствола пулю. То есть это он думал, что рисует пулю, а на самом-то деле у него получился весь патрон целиком, вместе с гильзой. Паршутин долго забавлялся, пытаясь представить, с какой силой боек должен был ударить по капсюлю, чтобы образовалось наблюдаемое явление, а потом решил, что обложку почти наверняка рисовала баба – ну, или, в самом крайнем случае, мужик, который недалеко от нее ушел.

Но все-таки читать эти книги было куда приятнее, чем смотреть новости по телевизору. За чтением Федор Ильич целиком погружался в выдуманный мир, который был особенно хорош тем, что выдумывали и описывали его люди недалекие, скверно информированные и имеющие далеко не полное представление о том, как на самом деле планируются и совершаются преступления, о которых они пишут. Жизненный опыт у них куцый – люди действия книжек не пишут, а писатели не ловят преступников, и все по одной причине, а именно: из-за отсутствия свободного времени, – знания их почерпнуты, в лучшем случае, из интернета, и тем смешнее читать размещенные на оборотной стороне обложки биографические сведения об авторе, который, если не работал следователем по особо важным делам, то уж наверняка служил в каком-нибудь спецподразделении. Не просто в армии, не в ВДВ даже, а вот именно в войсках специального назначения! А сам-то, поди, автомата в руках не держал и представления не имеет, с какой стороны у него приклад, а с какой – дуло. Вот у них пули-то вместе с гильзой из ствола и вылетают…

Говоря коротко, Федор Ильич читал только те книги, которые давали ему возможность насладиться чувством собственного превосходства над автором, не посвященным в профессиональные тонкости милицейской службы. Иногда, подвыпив, он делился своими соображениями по поводу прочитанного с Бандитом, и самым мягким из выражений, которые слышал в такие моменты покойный пес, было слово «дебилы». Теперь его, увы, не стало, и выслушать критические замечания Паршутина в адрес горе-литераторов мог разве что торшер.

Очутившись в небольшом коридоре между кухней и гостиной, Федор Ильич понял, что торшер вспомнился ему неспроста. Он работал сторожем в этом доме уже четвертый сезон подряд и мог пройти по нему, ни разу не споткнувшись, даже в полной темноте. Поскольку хозяин, хоть и не брал с него денег за электричество, частенько ворчал по поводу якобы слишком большого расхода энергии, этот приобретенный навык был небесполезным. В целях экономии Паршутин жег свет только в тех комнатах, где находился в тот или иной момент, а в помещениях вроде вот этого коридорчика не включал его практически никогда, разве что во время уборки. Здесь и сейчас было темно, и в этой темноте особенно хорошо была заметна полоса неяркого света, падавшего из дверей гостиной. Судя по теплому оранжевому оттенку и яркости, свет исходил именно от торшера, хотя Паршутин, хоть убей, не помнил, чтобы его включал. По всему выходило, что, пребывая в расстроенных чувствах по поводу смерти Бандита, он сделал это незаметно для себя, автоматически, и, стало быть, свет в гостиной горел все время, пока Федор Ильич курил на улице, чистил снег, ужинал, мыл посуду и снова курил – то есть довольно долго.

«Ладно, не обеднеет», – подумал Паршутин о хозяине, вошел в гостиную и остолбенел, увидев сидящего в кресле под торшером человека. Рука сама собой метнулась к матерчатой наплечной кобуре, в которой лежал травматический пистолет – разрешение на боевой у него, контуженого, отобрали сразу после оформления инвалидности.

Человек в кресле опустил книгу, которую собирался почитать Федор Ильич, и поднял голову. На губах у него все еще играла улыбка, вызванная, несомненно, тем, что он прочел, открыв наугад первую попавшуюся страницу. Паршутин слегка расслабился и уронил руку, так и не вынув пистолет из кобуры, потому что человек этот был ему знаком. То немногое, что Федор Ильич о нем знал, целиком и полностью объясняло странный способ, которым этот тип проник в дом.

Упомянутый способ не отличался сложностью, поскольку, отправляясь на расчистку снега, Федор Ильич не потрудился запереть входную дверь. Он, этот способ, действительно был странным – странным для нормального человека, но никак не для сотрудника ФСБ, каковым являлся незваный гость майора Паршутина. Нормальный человек позвонил бы в дверь и, не получив ответа, отправился бы на поиски хозяина, ориентируясь по доносящемуся с заднего двора характерному шарканью лопаты. А этот доморощенный Штирлиц, естественно, предпочел тихо прокрасться в дом и устроить Федору Ильичу сюрприз – сидел тут, небось, и хихикал, радуясь тому, какой он ловкий да незаметный… Тьфу!

Как всякий милиционер, пусть себе и бывший, Федор Ильич недолюбливал смежников, особенно прокуратуру и ФСБ. На закон наплевать всем, и упомянутым организациям в первую очередь, но достается за его нарушения почему-то только милиции, причем все от тех же структур – ФСБ и прокуратуры. Вечно они суют во все щели свой длинный нос, вечно норовят выдернуть прямо из зубов сулящее верный успех дело и подсунуть взамен «глухаря»… Какая уж тут любовь!

– Добрый вечер, Федор Ильич, – приветливо поздоровался гость.

– Добрый, – буркнул в ответ Паршутин, припомнив по ходу дела, что фамилия гостя, кажется, Крайнов, а чин – старший лейтенант. – Если честно, видали и добрее. А вы какими судьбами?

– Извините, что вот так, без стука, – правильно истолковав его холодность, сказал Крайнов и встал. – Просто дело, знаете ли, деликатное. Я бы даже сказал, секретное.

– А когда у вас другие были? – проворчал Федор Ильич.

– И то правда! – рассмеялся старший лейтенант. – Что поделаешь – служба!

– Что там у вас, говорите, – все так же неприветливо предложил Паршутин. – Время позднее, я спать хочу.

– Буквально пара слов! – прижав ладонь к сердцу, горячо заверил гость. – Понимаете, когда мы встречались прошлый раз, я… как бы это сказать… ну, превысил свои полномочия, что ли. Во всяком случае, начальство так считает. Оно почему-то уверено, что я мог бы получить от вас ту запись, не демонстрируя служебное удостоверение.

– Держи карман шире, – пренебрежительно хмыкнул Паршутин. – Да я бы вас на порог не пустил!

– Вот и я им то же самое говорю, – подхватил Крайнов. – Он же, говорю, из органов, понимает, что такое секретность!

– Понимаю, – согласился Федор Ильич. – Про секретность я все как есть понимаю. Я другого не пойму: чего тебе от меня надо, старлей? Подписку о неразглашении? Доставай, подмахну без проблем!

– Да я и так не сомневаюсь в вашей полной благонадежности! – снова прижал ладонь к сердцу Крайнов. – Но вы же сами знаете, что это за зверь – начальство! Ты, говорят, наследил, ты и прибирай.

– Погоди, – насторожился Паршутин, – что значит – прибирай?

– А ты сам-то как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Крайнов, вынимая из-под полы семнадцатизарядный «глок» с длинным заводским глушителем. – Как любит повторять мой шеф, не в собесе служим. Так что…

– Ах ты, сопляк! – перебил его Паршутин и с неожиданной резвостью метнулся к дверям, одновременно пытаясь выхватить из кобуры свой травматический пугач.

«Глок» издал короткий глухой звук, похожий на удар пальцем по донышку жестяного ведра, и Паршутин шумно обрушился на пол, опрокинув подставку для цветов.

– Ничего личного, – закончил начатую фразу старший лейтенант Крайнов и, направив пистолет на корчащегося в луже крови сторожа, выстрелил еще дважды.

– Открыто! – крикнул Юрий, услышав негромкий стук в дверь.

Дверь отворилась, и вошедший в комнату охранник Аман застыл на пороге, изумленно уставившись на Юрия. Аман стоял вверх ногами, из-за чего его ошарашенная физиономия выглядела особенно потешно. Напоследок еще разочек согнув и разогнув в локтях руки, Юрий сильно оттолкнулся ими от пола и, совершив кульбит, мягко приземлился на ноги. Пол и потолок живо поменялись местами, и стоящий на пороге охранник занял нормальное, не противоречащее основополагающим законам физики положение. Словно в ознаменование этого радостного события, выражение его лица тоже стало нормальным, а поза – не такой напряженной.

– Извини за беспокойство, уважаемый, – с легким полупоклоном произнес он, – здесь тебя хотят видеть.

– Кто? – в свою очередь удивился Юрий.

Аман через плечо покосился в коридор, откуда доносились приглушенные расстоянием голоса, и негромко сообщил:

– Мент. Подполковник.

– Что-то случилось? – забеспокоился Якушев.

– У нас – ничего. В доме напротив сторожа застрелили, того самого, который вчера ссорился с нами из-за собаки. Теперь милиция допрашивает всех, кто есть в доме. Э, ишаки! Говорят: ссора была – значит, был мотив. Признавайтесь, зачем человека убили!

– Ну, а ты как думал, – сказал Якушев. – Кто же станет копать вглубь, когда прямо на поверхности лежит такой лакомый кусок! Где он, твой подполковник?

– Внизу, в холле, – сообщил Аман. – Допрашивает Джохара. Говорит, ты затеял драку, тебя дубинкой ударили, значит, ты – главный подозреваемый. Ишак, мамой клянусь! А еще земляк называется.

– Не знаю, как у вас, – сказал Юрий, натягивая футболку, – а здесь, в Москве, у ментов земляков не бывает. Они сами себе земляки, особая нация, а может быть, даже особый биологический вид – ментозаурус вульгарис.

– Ты на каком языке сейчас сказал, уважаемый? – вежливо осведомился Аман.

– Расслабься, – посоветовал Юрий, – а то, чего доброго, захвораешь. Иди, скажи ему, что я сейчас приду.

Охранник вышел, без стука прикрыв дверь. Якушев огляделся, озабоченно почесывая затылок. Его непредсказуемая, как норовистая лошадь, судьба выкинула очередной фортель, и кончиться все это могло как угодно – могло плохо, а могло и очень плохо. Теперь все зависело только от тех, кто будет вести дело об убийстве сторожа. На взгляд Юрия, привыкшего не ждать от московской милиции ничего хорошего, следователям предстояло сделать выбор между двумя подозреваемыми: Джохаром, которого покойный сторож успел приласкать дубинкой, и самим Юрием, которому тоже досталось бы на орехи, не окажись он таким проворным. А поскольку, если верить Аману, ведущий это дело подполковник приходится Джохару и всем прочим земляком, нетрудно догадаться, кого именно он выберет. Пистолет и винтовку найдут при обыске, а дальше все пойдет, как по маслу: мотив есть, оружие есть, дело можно закрывать и передавать в суд. А что калибр не совпадает, так это пара пустяков: подтасовать улики для российских ментов – плевое дело. Вон, когда в том же Дагестане эфэсбэшники по ошибке шлепнули ни в чем не повинного паренька и пытались задним числом пришить ему терроризм, не придумали ничего умнее, чем подложить в карман убитому гранату. Так при осмотре тела, если верить протоколу, на трупе обнаружили «Ф-1», а в суде фигурировала уже «РГД»… И ничего, пролезло!

Пока Юрий предавался горестным размышлениям о том, что был не в силах изменить, у дожидавшегося его в холле первого этажа милиционера, по всей видимости, лопнуло терпение. Дверь распахнулась без стука, и в комнате показался подполковник. На какое-то время он задержался в дверях, чтобы, обернувшись, отдать какие-то распоряжения своим подчиненным, так что Юрий видел только его плечо с двумя крупными звездами на погоне да вороной с легкой проседью затылок. Потом он повернулся лицом, и у Юрия немного отлегло от сердца – впрочем, вот именно и только немного, совсем чуть-чуть.

– А, шайтан! – увидев Якушева, чуть ли не с испугом воскликнул подполковник. – Откуда ты здесь взялся, э?!

«Чтоб тебя», – с досадой подумал Юрий. Прозвучавший только что из уст стража порядка возглас лишал смысла любые попытки сделать вид, что они незнакомы.

– Привет, Джаба, – сказал он дружеским тоном. – Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?

Он тут же пожалел о сказанном, увидев за спиной у подполковника глаза Амана, снова, как пару минут назад, вытаращенные от изумления. «Жалко парня, – подумал Якушев об охраннике. – Этак у него в башке все предохранители расплавятся. Процессор-то слабенький, от силы триста восемьдесят шестой, а новой информации – мама, не горюй! Как бы в самом деле не свихнулся…»

Подполковник Джафаров, наконец, переступил порог и плотно прикрыл дверь перед носом у Амана. Лицо у стража порядка было кислое, он явно не испытывал от нежданной встречи никакой радости и даже не пытался это скрывать.

– Здравствуй, дорогой, – сказал он тоном, каким собеседнику обычно желают провалиться к чертям собачьим в пекло. – Опять ты! Как так получается, слушай: где ты, там неприятности?

– А может, наоборот: где неприятности, там и я? – предложил альтернативный вариант Якушев.

– Ай, смотрите – Супермен! – неискренне восхитился Джафаров. – Разве это что-то меняет? Вопрос остается прежним: почему, э?

– Хочешь честно? – сказал Юрий. – Не знаю. Вот хоть убей – не знаю, и все. Самому надоело, а поделать ничего не могу.

– Да-да, понимаю, – соглашаясь, грустно покивал головой подполковник. – Со мной вместе служил один такой же, как ты – настоящий воин. Тоже, помню, все время удивлялся: почему так – я от войны, а она за мной?

– И как, убежал?

– Убежал. Чистил дома пистолет и застрелился. Сторожа, конечно, ты не убивал.

– Говорят, его застрелили?

– Говорят, – кивнул Джафаров. – У нас все что-нибудь говорят, и девять десятых того, что говорится, – лишнее. Да, его застрелили. Три выстрела, калибр девять миллиметров, гильз нет, пули пистолетные… Пистолет есть?

– «Стечкин», – сказал Юрий. – В верхнем ящике комода. И винтовка пять шестьдесят пять НАТО – в шкафу. Документы на оба ствола в порядке, – добавил он, видя, что Джафаров открыл рот. – Отстрелять тебе три патрона из «Стечкина»? Подменишь пули, и дело раскрыто…

– Плохо шутишь, дорогой, – вздохнул Джафаров. – Совсем не смешно. Другой на моем месте так бы и поступил, ты знаешь.

– Знаю, – согласился Юрий. – Только у меня алиби. Тут полный дом твоих земляков, Джабраил, и все могут подтвердить, что вечером я за ворота не выходил.

– Э, алиби, шмалиби! – отмахнулся подполковник. – Ты что, с ними чай пил, в нарды играл? Я уже спрашивал, все говорят: да, как зашел ближе к вечеру к себе, так мы его больше и не видели. Но я-то тебя знаю, ты через стены ходить умеешь!

«Черт бы тебя подрал», – подумал Юрий.

– Но я тебе верю, – продолжал Джафаров. – Зачем тебе какой-то бывший майор милиции, инвалид, сторож в чужом доме? Ты – охотник на крупную дичь!

Юрий с чувством ударил себя по лбу раскрытой ладонью: это уже становилось просто невыносимо.

– Что такое? – удивился Джафаров.

Юрий оскалил зубы и прикусил ими кончик языка, а затем, обведя рукой вокруг себя, приставил ладони к ушам, изобразив парочку акустических локаторов, чутко ловящих каждый звук. Пантомима не допускала двоякого истолкования; подполковник удивленно заломил бровь, но у него хватило ума воздержаться от комментариев.

– А как насчет других обитателей дома? – помолчав, спросил он. – Если на кого-то думаешь, скажи, буду твоим должником.

– Сомневаюсь, чтобы кто-то из них на это отважился, – честно сказал Юрий. – Убить человека по соседству, точно зная, что первым делом подозрение падет на тебя, – значит подвести Расулова. А это, по-моему, для его охранников страшнее, чем сесть на пожизненное. Даже если бы кто-то из них и попытался сделать это сгоряча, в состоянии аффекта, остальные бы его удержали.

– Я тоже так думаю, – согласился подполковник. – Да и не было никакого аффекта. Кто-то поздно вечером проник в дом, расстрелял сторожа из пистолета – скорее всего, с глушителем, потому что выстрелов никто не слышал, – и ушел, ничего не взяв. А во дворе под навесом для дров лежит труп отравленной овчарки. Овчарку, как я понял, отравили за сутки до убийства. Система видеонаблюдения не работает вторые сутки – поврежден питающий кабель, и эксперты склоняются к тому, что повреждение было умышленное. Значит, преступление было тщательно спланировано, и искать преступника надо не здесь.

– Очень правильная мысль, – сказал Юрий. Сделав из пальцев козу, он промаршировал ею по столу, а затем красноречиво указал подполковнику на дверь. – Я должен где-нибудь расписаться?

– Э, – безнадежно отмахнулся Джафаров и двинулся к выходу. – Будь здоров, дорогой.

– И тебе не хворать, – откликнулся Якушев. – Будь осторожен, Джаба, – напутствовал он подполковника, а когда тот резко обернулся, снова с подчеркнутым удивлением заломив густую бровь, добавил: – Зима, дороги скользкие.

– У меня хороший водитель, – ответил Джафаров и вышел.

Закрыв за ним дверь, Юрий закурил и подошел к окну. На занесенной свежим снегом подъездной дорожке перед коттеджем, где произошло убийство, стояли машины – синий микроавтобус с надписью «Специальные перевозки» на глухом, без окон борту, белая «ГАЗель» следственной группы и милицейский «бобик». Чуть поодаль, приткнувшись к бордюру, скучала серая «Волга» с мигалкой на крыше – видимо, машина Джафарова. Юрий спохватился, что не спросил подполковника, каким ветром его занесло на чужую «землю», но тут же равнодушно пожал плечами: какая, собственно, разница? Перевели человека на другой участок, вот и весь секрет. Рад, небось, после населенного черт знает кем спального района очутиться тут, в этом тихом, облюбованном богатеями поселке! Вот тебе и тишина, вот и покой…

Глубоко вдыхая и с силой выдыхая сигаретный дым, Юрий думал об убитом стороже. Этот человек ему скорее не понравился, но первое впечатление далеко не всегда оказывается таким верным, как принято считать. Да и какая теперь разница? Главное, что его убили, убили обдуманно и аккуратно, и произошло это буквально в двух шагах от места, где с некоторых пор обитал Юрий.

Конечно, это могло быть простым совпадением. Джафаров обмолвился, что убитый служил в милиции. Значит, врагов у него было предостаточно, и кто-нибудь из его «крестников», проведав, где он обретается, мог наведаться в гости, чтобы свести со старым недругом счеты. Но для откинувшегося с зоны уголовника все это было чересчур громоздко и сложно: поврежденный кабель, отравленная собака, пистолет с глушителем… Ясно, уголовники тоже бывают разные, но тут, похоже, поработал профессионал. А профессиональные мокрушники в тех редких случаях, когда их вину удается доказать в суде, садятся надолго и, если выходят на волю, то в таком возрасте и в таком состоянии, что им уже не до сведения счетов. И вообще, что бы там ни плели авторы детективных романов и снятых в том же жанре телевизионных сериалов, после отсидки мало кто отважится пойти на убийство с риском снова приземлиться на нарах, причем уже на куда более продолжительный срок. Да что там убийство! Имея за плечами хотя бы одну ходку, спрашивать у знакомых, где бы раздобыть ствол – это уже такой риск, на который пойдет далеко не каждый. Городское дно кишмя кишит стукачами, благодаря которым ментам хотя бы изредка удается раскрывать не особо значимые преступления. Так что убийство, совершенное недавним сидельцем из мести за погубленную юность – штука, хоть и возможная, но до крайности маловероятная.

Не желая быть предвзятым, Юрий упорно гнал от себя воспоминания о белом фордовском микроавтобусе, ночевавшем за углом дома, в котором произошло убийство, но они не менее упорно возвращались, как мухи, липнущие к кровоточащей, гноящейся ране. Сидевшие в салоне «форда» эфэсбэшники следили за Расуловым, но напал на них Юрий, и именно его, а не уважаемого Магомеда, зафиксировала укрепленная под крышей коттеджа камера слежения. В момент нападения ребята почти наверняка не поняли, что, собственно, с ними произошло, и в поисках ответа вполне могли заглянуть в соседний дом – они ведь тоже зрячие и видели камеру. Чтобы беспрепятственно, не прибегая к насилию, просмотреть запись, им пришлось предъявить свои удостоверения, а это уже было частичное нарушение секретности проводимой операции. И, если операция дурно пахнет – а большинство операций спецслужб по всему земному шару пахнет именно так, – кто-то вполне мог решить, что сторож слишком много знает, и его безопаснее ликвидировать, чем оставить в живых.

«Ах вы, суки, – с горечью подумал Якушев, глотая сигаретный дым. – Лес рубят – щепки летят, да? Стоите на страже интересов общества? Ну-ну, постойте пока, а там видно будет».

Он криво усмехнулся: что за детский сад! Во все времена и во всех без исключения странах спецслужбам на интересы общества было начхать с высокого дерева, и интересы эти они, спецслужбы, блюли лишь тогда, когда это было выгодно людям, стоящим у власти, или им самим. Простые люди наподобие погибшего этой ночью майора всегда были и по сей день остаются разменной монетой в борьбе за право оставаться у руля. И жизнями их сорят так же легко и бездумно, как шелухой подсолнухов: сплюнули и забыли, снова сплюнули и снова забыли, и так до бесконечности, без остановки – вкусно ведь!

В поле зрения Якушева появился подполковник Джафаров в наброшенном на плечи форменном бушлате и некрасиво натянутой на мерзнущие уши зимней шапке с кокардой. Зябко ежась и с хмурым видом поглядывая по сторонам, он отдал какие-то распоряжения подбежавшему на зов милицейскому капитану, обменялся парой слов с холеным господином в штатском, похожим на сотрудника прокуратуры, нырнул на заднее сиденье серой «Волги» и укатил. Из коттеджа напротив вынесли накрытые простыней носилки. Из-под простыни торчали ноги в вязаных шерстяных носках, и Юрию почему-то подумалось, что пес по кличке Бандит и бывший майор умерли в правильной последовательности: сначала собака, потом человек. В противном случае собака стала бы тосковать по хозяину, а поскольку сам по себе Бандит не представлял никакой угрозы для общественных устоев и драгоценной секретности, его мучения могли продлиться очень долго. С собаками такое случается частенько, и их, в отличие от людей, по-настоящему жалко. Потому что, в отличие от людей, они любят искренне, без оглядки, умеют хранить верность и не знают, что такое предательство…

Перед тем как отойти от окна, Юрий еще раз внимательно огляделся. Машины наружного наблюдения нигде не было видно, но это не означало, что ее на самом деле нет. Очевидно, после инцидента с нападением на микроавтобус противник просто стал осторожнее. Кроме того, если уж говорить о предательстве, не следовало забывать, что кто-то из охранников Расулова почти наверняка перевербован и шпионит за своим хозяином. Возможно, после той драки его заставили установить в доме кое-какое дополнительное оборудование, не требующее присутствия поблизости набитого сложной электронной аппаратурой автомобиля. Предатель при этом рисковал быть схваченным за руку и, без сомнения, убитым, но кого волнуют такие мелочи, как жизнь еще одного кавказца?

Проверить последнее предположение было не так уж сложно. Обрадованный возможностью хоть чем-то занять не только голову, но и руки, Юрий вооружился перочинным ножом. Действуя им, как отверткой, он быстро и почти без проблем разобрал трубку беспроводного телефона, которым, в числе прочих удобств, были оснащены его апартаменты. Он не являлся экспертом по части радиоэлектроники, но кое-какие базовые знания, полученные в учебном центре спецназа, у него имелись, и он без труда установил, что трубка не содержит в себе никаких посторонних предметов и устройств. Приведя ее в первоначальное состояние и убедившись, что его манипуляции не нанесли аппарату вреда, он переместился в прихожую и повторил ту же операцию с базой – пластиковой подставкой с антенной и гнездом для подзарядки аккумулятора, от которого работала трубка.

Жучок бы тут как тут. Маленький, тусклый, он не мигал красной лампочкой, не издавал звуков и вообще старался выглядеть как можно скромнее и незаметнее, но это точно был он – деталь, не имеющая никакого отношения к нормальной работе телефонного аппарата и предназначенная исключительно для того, чтобы улавливать звуки и передавать их прямиком в проводную телефонную сеть.

Это было не так удобно, как рассованные по всем щелям в доме передающие радиомикрофоны, зато позволяло обойтись без постоянного дежурства вблизи дома. Аккуратно устанавливая на место крышку прибора, Юрий невесело усмехнулся: вот она, победа! Ему удалось заставить могущественного противника попятиться, пойти на уступки. Правда, эта мизерная победа стоила жизни человеку и его псу, и у Юрия было сильное подозрение, что счет жертв еще далеко не полон. И для чего это все? Для того, чтобы уважаемый Магомед спокойно спал и без помех вел заведомо обреченные на провал переговоры о мирном отделении Северного Кавказа от России?

Якушев вздохнул и тихо выругался сквозь зубы: приходилось констатировать, что даже эта цель, какой бы мизерной она ни была, пока не достигнута. И, положа руку на сердце, Юрий очень сомневался, что может, а главное, хочет ее достичь.

Тяжелые портьеры на окнах были по обыкновению плотно задернуты, превращая день в непроглядную ночь. Углы просторного кабинета тонули в густом сумраке, лишь на столе горела яркая лампа, вокруг которой, лениво извиваясь, плавали сизые космы табачного дыма, да голубовато светился плоский экран компьютерного монитора. Полковник Томилин сидел за компьютером, нацепив большие, плотно прилегающие к голове наушники, и, высунув от усердия кончик языка, щелкал кнопками мыши, манипулируя с диктофонной записью своего разговора с Асташовым.

Не будучи до конца уверенным в своих познаниях, которые были сугубо теоретическими и до сих пор ни разу не применялись на практике, полковник первым делом создал несколько резервных копий записи и теперь портил их одну за другой – вырезал, копировал, вставлял, менял местами слова и фразы, превращая беседу в монолог – примерно такой же по содержанию, как и первоначальная запись, но совершенно иной по смыслу.

Томилин точно знал, что конечный продукт, каким бы удачным он ни получился, не выдержит даже самой поверхностной, проведенной спустя рукава экспертизы. Он и не был на это рассчитан; Александр Борисович и в мыслях не имел тягаться с маститыми экспертами института криминалистики, он просто хотел немного подстраховаться, оградить себя от негативного воздействия некоторых базовых человеческих инстинктов и основанных на них неотъемлемых свойств человеческой натуры – трусости и жадности, например.

Работа была кропотливая, требующая полной сосредоточенности и филигранной точности, да еще и связанная с техникой, которую Томилин, мягко говоря, недолюбливал. Но и элемент творчества в этой работе присутствовал, и как-то незаметно для себя Александр Борисович увлекся. Немного освоившись с программой, он понял, что мог бы очень далеко зайти, вложив в уста школьного приятеля любую ересь, вплоть до пламенного призыва к свержению существующего политического строя. Но это было ни к чему, и, смирив гордыню творца, неожиданно почувствовавшего себя всесильным, он продолжал работать, придерживаясь заранее набросанного на листке бумаги сценария.

С головой уйдя в работу, отгороженный от всего мира стеной сумрака за пределами отбрасываемого лампой светового круга и раздающимся в наушниках бормотанием, Томилин не услышал стука и опомнился только тогда, когда каким-то шестым чувством ощутил присутствие в кабинете постороннего. Оторвав взгляд от монитора, сощурившись, он разглядел капитана Куницына, который, до половины просунувшись в приоткрытую дверь, вопросительно смотрел на него, явно чего-то дожидаясь – по всей видимости, ответа на вопрос, можно ли ему войти. Мысленно коря себя за рассеянность, более приличествующую писателю или композитору, чем полковнику ФСБ, Александр Борисович молча указал Куницыну на стул.

Пока капитан двигался по вытоптанной ковровой дорожке, держа путь к столу для совещаний, Томилин щелчком мыши сохранил промежуточные плоды своих полуторачасовых усилий, свернул программу, включил воспроизведение первой подвернувшейся под руку музыкальной композиции и только после этого снял и положил на стол наушники. Когда Куницын уселся, из наушников едва слышно доносился искаженный дребезжанием мембраны голос Примадонны: «…кого угодно ты на свете обвиняй, но только не меня, прошу, не меня!»

– Извини, – сказал полковник, очередным щелчком мыши выключая музыку. Он небрежно, как бы между делом, выдвинул ящик стола и смахнул туда листок с тезисами поддельной аудиозаписи. – Решил отдохнуть пару минут – музычку послушать, пасьянс разложить… Что у тебя? Вижу, новости приятные, сияешь, как новенький пятак.

– Так точно, Александр Борисович, – кивнул головой Куницын, острое лицо которого не то чтобы сияло, но действительно выражало положительные эмоции. – Есть подвижка в деле Якушева.

– Во-первых, никакого дела Якушева в природе не существует, – слегка осадил его Томилин. – Обратить на человека внимание и возбудить против него уголовное дело – не совсем одно и то же, Женечка, дружок. Ты, человек с высшим юридическим образованием, должен это знать и помнить. Не в собесе работаешь! Так что ты там на него нарыл?

– Пока ничего, – признался заметно сникший капитан.

– Кажется, я чего-то не понимаю, – сделал ответное признание Томилин. – Тогда какого рожна?..

– Виноват, товарищ полковник. – Привстав со стула, Куницын вынул из кармана и положил на стол перед Томилиным миниатюрный дисковый накопитель. – Здесь фрагмент записи прослушивания. Ознакомьтесь, и все поймете.

Недовольно ворча по поводу чудес техники, за которыми не угонишься, будь ты хоть семи пядей во лбу, Александр Борисович вставил накопитель в соответствующее гнездо на передней панели компьютера. При этом он отметил про себя, что производители этих жестяных ящиков наконец-то начали поворачиваться к потребителю лицом. Раньше этот разъем помещался на противоположной, задней стенке системного блока, и, чтобы осуществить нехитрую операцию подключения дискового накопителя, приходилось низко нагибаться, а то и лезть под стол и там, под столом, с риском вывихнуть плечевой сустав на ощупь отыскивать среди спутанных проводов нужную дырку.

Он включил воспроизведение, а потом, спохватившись, выдернул штекер наушников из гнезда на колонке. «А, шайтан! Откуда ты здесь взялся, э?!» – раздался из динамика незнакомый голос, говоривший с легким кавказским акцентом. «Привет, Джаба, – откликнулся другой, принадлежавший, без сомнения, Якушеву. – Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?» – «Здравствуй, дорогой. Опять ты! Как так получается, слушай: где ты, там неприятности?»

Полковник внимательно прослушал коротенький отрывок до конца, вернулся к началу, прослушал еще раз, выключил воспроизведение и неторопливо закурил очередную сигарету.

– Похоже, этот Джаба действительно знает о Якушеве нечто, чего не знаем мы, – сказал он задумчиво. – Не исключено, что этого, кроме них двоих, вообще никто не знает. Что ж, это действительно подвижка. Кстати, что это за Джаба и откуда он там взялся?

– Подполковник милиции Джафаров Джабраил БекМуратович, – отрапортовал Куницын, – заместитель начальника райотдела, на земле которого обосновался Расулов. В милицию пришел по набору после срочной службы в армии, получил высшее образование и офицерское звание, продолжил службу в столичной милиции и, как видите, преуспел. Постоянно проживает в Москве, на Юго-Западе, женат, имеет сына одиннадцати лет…

– Ты мне еще про бабушку его расскажи, – ворчливо перебил Томилин. – Откуда он взялся в доме Расулова, я тебя спрашиваю! Он что – его знакомый?

На заостренной, как лезвие топора, физиономии капитана Куницына проступило выражение человека, осознавшего, что самые худшие его опасения начинают сбываться. «Я так и знал!» – говорило оно так же явственно, как если бы капитан произнес это вслух.

– Никак нет, – сказал он неохотно. – Минувшей ночью в соседнем коттедже застрелили сторожа, вот он и явился… гм… расследовать, опрашивать свидетелей.

– Ага, – протянул Томилин, которому физиономия капитана рассказала куда больше, чем его подозрительно обтекаемый ответ. – А сторож, надо понимать, тот самый, к которому Крайнов и Харченко обращались по поводу видеозаписи, на которой их так лихо отметелили?.. Вы там что, поголовно с ума посходили? Вы что творите, рыцари плаща и кинжала, супермены вы, пальцем деланные?! Идиоты! Сил девать некуда? Другого места не нашли?! Там же большие люди живут – с деньгами, со связями… Да они такой визг поднимут, что там назавтра полк спецназа для охраны расквартируют, комендантский час введут и в вас, баранов, начнут без предупреждения палить!

– Виноват, товарищ полковник, – голосом испорченной заводной игрушки проскрипел Куницын. Он уже стоял навытяжку, опустив руки по швам, с каменным выражением лица терпеливо пережидая шквал начальственного гнева. – Вы же сами давеча сказали: хорошо бы…

– Что – хорошо бы? – свирепо прорычал Томилин.

– Я понял это так, что хорошо бы предотвратить утечку информации, – все тем же скрипучим, неживым голосом объяснил капитан.

– Хорошо бы тебе научиться выполнять приказы, которые отдает непосредственный начальник, а не твое воображение, – проворчал Томилин, понемногу остывая. – Оно у тебя развито явно не по уму… Отправить бы вас всем скопом на Таймыр, белых медведей и морских котиков на благонадежность проверять, да с кем я тогда останусь? Ладно, живи до особого распоряжения. Считай, что тебе очень крупно повезло. В конце концов, если бы вы этого бедолагу не грохнули, Джафаров бы так никогда и не всплыл, а знает он, похоже, и впрямь много… Ликвидацию кто проводил?

– Крайнов. Харченко был на страховке.

– На шухере стоял, – перевел Томилин. – Сработали хотя бы чисто?

– Комар носа не подточит, товарищ полковник.

– Комар… – Александр Борисович помедлил, думая, не предложить ли капитану снова сесть, но решил, что не стоит его слишком баловать. – Как думаешь, Евгений Андреевич, захочет этот подполковник Джаба поделиться с нами информацией о Якушеве?

– Сомневаюсь, товарищ полковник, – тоже сделав небольшую паузу, дабы заранее известный ответ не показался скоропалительным, сказал Куницын. – Мент, кавказец, земляк Расулова, старинный приятель Якушева… Нет, думаю, не захочет.

– А надо, чтобы захотел. Очень надо, капитан! Этот Якушев торчит там, как гвоздь в подошве, и непонятно, когда и в какое место он воткнется. Я уверен, что его можно использовать в интересах дела, но, чтобы придумать, как это сделать, надо точно знать, что он из себя представляет. Так что придется поискать подход к Джафарову. Займись этим прямо сейчас, время… – Он посмотрел на часы и увидел, что уже начало десятого – разумеется, не утра, а вечера. – Время самое подходящее. И оно не ждет, друг мой Женя, оно торопится, спешит… Вот и ты поспеши, будь ласков. Я бы очень хотел уже утром иметь положительный результат.

– Желаете присутствовать при допросе? – спросил Куницын.

Александр Борисович усмехнулся одними уголками губ. Он мог сколько угодно обзывать капитана идиотом и другими, куда более обидными эпитетами, но на самом-то деле Куницын был далеко не глуп и не случайно употребил резанувшее слух слово «допрос». Не имея под собой никакого юридического обоснования, в данном контексте оно намекало на вполне определенную процедуру получения информации, и, ввернув его, капитан между делом испросил согласия начальства на применение не вполне корректных с точки зрения действующего законодательства методов. Он мог бы ничего не уточнять, все было ясно и так. Но после разноса, полученного за излишне вольную трактовку начальственного намека (понятого им, к слову, абсолютно правильно), Куницын счел необходимым подчеркнуть, что не склонен к самодеятельности, является принципиальным противником партизанщины и готов показаться туповатым, лишь бы не допустить превратного истолкования полученного приказа.

– Делать мне больше нечего, – отмахнулся от предложения поучаствовать в затевающемся безобразии Томилин. – Надеюсь, ты в состоянии запомнить все, что он скажет, и толково пересказать мне.

– Полагаю, что в состоянии, – склонил голову в знак согласия капитан.

– Вот и отлично. И давай без обид, ладно?

Чутко уловив перемену тона, Куницын позволил себе улыбнуться.

– Какие могут быть обиды, Александр Борисович? Не в собесе служим!

Эта шутка, введенная в обиход их шефом, генерал-майором Бочкаревым, уже успела порядком навязнуть на зубах, но повторялась ими всеми вновь и вновь, к месту и не к месту. Поверхностный смысл ее всякий раз менялся в зависимости от обстоятельств, но истинная, глубинная суть всегда оставалась неизменной: она, эта шуточка, служила для них и девизом, и руководством к действию, и исчерпывающей характеристикой.

Когда капитан ушел, забрав дисковый накопитель с любопытным аудиофайлом, Александр Борисович вернулся к прерванному его появлением занятию: нацепил наушники, развернул окно звукового редактора, сверился со своими тезисами и, постепенно втягиваясь в работу, принялся кромсать и перекраивать запись, превращая ее в обвинительный акт против своего школьного приятеля Игоря Асташова. Роя однокашнику яму, Томилин не испытывал угрызений совести: Асташов, которого в школе дразнили Сташкой, уже в ту золотую пору был порядочной сволочью и никогда не давал списать, не получив предоплату деньгами или натурой – жевательной резинкой, конфетами, бутербродами или какой-нибудь мелкой дребеденью вроде значка с иностранной надписью или оловянного солдатика.

Очнувшись, Джабраил Джафаров обнаружил себя сидящим на жестком стуле посреди совершенно незнакомого ему помещения. Руки его были заведены назад, за спинку стула и, судя по ощущениям – вернее, по полному отсутствию таковых, – были связаны или, быть может, скованы наручниками. Попытка подвигать ногами также не дала желаемого результата, из чего следовало, что они привязаны к ножкам стула. Желая проверить это предположение, Джафаров опустил голову и сделал еще одно открытие: он был одет в спортивные брюки фирмы «Адидас», разношенные, потерявшие форму и цвет зимние кроссовки на искусственном меху и свою любимую байковую рубашку в крупную клетку. Наряд, за исключением кроссовок, был сугубо домашний, и именно эта странная деталь – кроссовки вместо шлепанцев – частично вернула ему память.

Он помнил, что, вернувшись со службы, намеревался провести вечер в кругу семьи за ужином и просмотром телевизионного сериала. Для него, редко бывающего дома, этот сериал выглядел каким-то заунывным, абсолютно непонятным бредом без начала и конца, но Марина, его законная и, увы, неверная (в смысле вероисповедания и ни в каком ином) супруга, очень любила эту белиберду и внимательно следила за всеми перипетиями убогого сюжета, не пропуская ни одной серии. Джафаров, в свою очередь, горячо и искренне любил жену и очень дорожил ее обществом, даже если пребывание в нем было сопряжено с просмотром вышеупомянутого телевизионного эпоса.

Все шло, как обычно: Джабраил, как обычно, задержался на службе, ужин, как обычно, пришлось разогревать, и Марина – опять же, как обычно, – попросила мужа, пока еда стоит на плите, вынести мусор. Поскольку ужин еще не поспел, а происходящие на экране телевизора любовные перипетии с легкой примесью криминала вызывали острое желание очутиться где-нибудь в другом месте (желательно таком, где телевизор принимает только спортивные и новостные каналы), подполковник охотно согласился помочь жене по хозяйству. При этом он, разумеется, не преминул вскользь пройтись по поводу подрастающего поколения, которому за беготней во дворе и компьютерными играми некогда не то что выучить уроки, но даже и вынести мусор. В ответ ему было сказано, что ребенку всего одиннадцать лет, что он сильно устает в школе, что уроки он, между прочим, выучил, а если суровый папаша недоволен его воспитанием, пусть почаще бывает дома и не ограничивает свое участие в упомянутом процессе воскресными проповедями, от которых в доме давно передохли не только все мухи, но даже и неистребимые московские тараканы.

«Нет, я ничего не говорю, – с обезоруживающей ласковой улыбкой закончила эту отповедь жена, – ты мужчина, добытчик, глава семьи. Как решишь, так и поступишь. Можешь разбудить его и отправить выносить мусор. Заодно и поздороваетесь, а то видитесь только по выходным, да и то не каждый раз…»

В ответ добытчик сурово сдвинул брови, изобразив на лице глубокую задумчивость, и после мхатовской паузы веско изрек: «Да. Я подумал и принял решение. Иду выносить мусор». Мудрость главы семьи была по достоинству оценена и одобрена личным составом, каковое одобрение выразилось в сочном поцелуе в своевременно подставленную, уже нуждающуюся в бритье щеку. Жена была мягкая, теплая, и от нее восхитительно пахло духами и украинским борщом – любимым блюдом подполковника Джафарова.

Джабраил набросил поверх футболки теплую рубашку, натянул старые кроссовки и, прихватив пакет с мусором, отправился в недалекое путешествие до мусоропровода. К его досаде (но ни в коем случае не к удивлению, ибо в этом доме и в этом подъезде подобные происшествия были в порядке вещей), мусоропровод на его этаже оказался забит, да так плотно, что он не сумел даже приоткрыть люк. «Э, шайтан!» – протянул Джафаров и, поразмыслив, решил подняться наверх. Логика тут была простая: даже не отличавшиеся ярко выраженной чистоплотностью соседи Джабраила по подъезду вряд ли могли всего лишь за сутки до самого верха завалить мусором трубу, по вертикали пронзающую толщу восемнадцатиэтажного здания, да еще и утрамбовать все это добро так, чтобы взрослый здоровый мужчина в чине подполковника милиции не сумел втиснуть туда один несчастный пакет с бытовыми отходами.

Кнопка вызова лифта горела колечком теплого оранжевого света, из шахты доносилось гудение электромотора и лязг задевающих бетонные стенки тросов – лифт, как обычно, странствовал где-то между этажами. Джафаров решил, что не станет его дожидаться. Подняться по лестнице на этаж-другой – пустяк для мужчины, пребывающего в расцвете сил и физической формы. Правда, подниматься предстояло по так называемой «черной» лестнице, благо наличия парадной данный архитектурный проект не предусматривал. Лестница с открытыми переходными лоджиями на каждом этаже никогда не освещалась, крайне редко убиралась и, по твердому убеждению Джафарова, была задумана и спроектирована либо сексуальным маньяком, либо потенциальным грабителем, стремившимся создать идеальные условия для своего криминального промысла. Сыну и жене подполковник запретил туда соваться категорически, в приказном порядке, да они и не изъявляли такого желания: на лестнице было темно, грязно, страшновато, а зимой еще и холодно.

Разумеется, на себя Джабраил Джафаров этот запрет не распространял: те, кто издает законы, делают это для других, а сами живут своим умом, по своему разумению. Он пересек площадку перед лифтом, миновал тамбур и, толкнув дребезжащую плохо закрепленным рифленым стеклом дверь, шагнул в морозную тьму позднего зимнего вечера, богато изукрашенную россыпями электрических огоньков, разноцветными прямоугольниками освещенных окон и похожими на северное сияние сполохами неоновых реклам.

Это было последнее, что он помнил. Дальнейшее терялось во мраке; не представляя, как это могло случиться, подполковник Джафаров вместе с пакетом мусора потерял кусочек собственной жизни – может быть, час, а может, и год.

Он огляделся. Комната была довольно большая, голая, со скучными серыми стенами, низким потолком и выложенным кафельной плиткой, как в общественной бане, полом. Стул, на котором он сидел, стоял примерно посередине помещения. Напротив, ближе к стене, стоял пустой обшарпанный стол из дешевой древесно-стружечной плиты на облупленных железных ножках; сбоку от стола имелся еще один стул, на котором в данный момент никто не сидел, а часть стены позади стола была задернута пыльной темно-синей портьерой, которая почему-то очень не понравилась подполковнику. Собственно, ему здесь не нравилось все, на что ни посмотри, в том числе и собственное положение, с одной стороны, неопределенное, а с другой, наоборот, очень даже ясное.

В тишине пустого гулкого помещения послышались шаги, и в поле зрения Джафарова появился человек – сравнительно молодой, лет тридцати или около того, подтянутый, широкоплечий и остролицый мужчина в модных джинсах, длинноносых ботинках и темном свитере машинной вязки. Хищное и вместе с тем подловатое, шакалье выражение его похожей на зазубренное лезвие топора физиономии подсказало Джафарову, кто перед ним: такие рожи и, в особенности, такие пустые, мертвые, как у тухлой рыбины, глаза бывают только у сотрудников спецслужб и правоохранительных органов. Да и то не у всех, а лишь у тех, кто получает от своей работы истинное, хотя и извращенное наслаждение, кто был для нее рожден или сразу же, без сопротивления, безоговорочно и всем своим существом принял диктуемые ею правила игры.

– Очухался, джигит? – весело осведомился капитан Куницын. Он уселся за стол боком, лицом к Джафарову, оперся об него локтем и забросил ногу на ногу. – Поговорим?

– Обязательно, – преодолев сухость во рту и вызванное осознанием бедственности своего положения оцепенение, пообещал Джафаров. – Сначала ты меня развяжешь, потом представишься и скажешь, что тебе от меня нужно, а потом мы поговорим.

– Так, – закатив глаза с видом прилежного ученика, повторяющего за учителем сложный урок, произнес Куницын и начал загибать пальцы: – Значит, сначала развязать – раз, потом представиться – два… Удостоверение, наверное, надо показать, да?.. Потом, стало быть, объяснить, что мне надо… а потом что? Может, губы тебе вареньем намазать? Или сразу отсосать?

– Неплохая идея, – одобрил его предложение Джафаров. – Это я не про варенье. Вареньем можешь намазать то, что собрался сосать.

Куницын легко поднялся со стула, танцующей походкой приблизился к Джафарову и резко, наотмашь ударил его по лицу.

– Это аплодисменты твоему мужеству и твоему чувству юмора, – сообщил он, возвращаясь за стол. – По этим аплодисментам ты можешь судить, насколько и то, и другое уместно в сложившейся ситуации. А ситуация такова, что через пять минут вот по этим часам, – вытянув левую руку, он постучал ногтем по циферблату поблескивающего на запястье швейцарского хронометра, – ты сам с превеликим удовольствием отсосешь хоть у меня, хоть у дохлого ишака, и еще спасибо скажешь.

– Правда? – с кривой улыбкой усомнился Джафаров.

– Правда-правда, – легко заверил его капитан. – Даже к гадалке не ходи. Может, поспорим, засечем время? Шутки в сторону, – продолжал он уже другим, резким и деловитым тоном. – У нас действительно очень мало времени, поэтому сразу перейдем к делу. К сожалению, из всех выдвинутых тобой требований я могу удовлетворить только одно – то, которое касается причины нашей встречи. Мне нужна информация об одном человеке, и ты мне ее дашь. Чем скорее дашь, тем скорее будешь свободен и сможешь в кругу семьи забыть об этом маленьком инциденте. Приступим?

– А что, можно отказаться? – презрительно поинтересовался Джафаров.

– Ты прав, отказаться нельзя. – Куницын с лязгом выдвинул ящик стола, достал оттуда фотографию и показал ее подполковнику. – Вот человек, который меня интересует. Что можешь о нем сказать?

– Впервые вижу, – отводя глаза, угрюмо произнес Джафаров.

– Да ладно! Черт, говорил же я им, чтобы не били по голове! Всю память отшибли человеку, как теперь работать? Ну, давай я тебе немного подскажу. Фамилия – Якушев, зовут Юрием, живет в Москве, недалеко от Ленинградки – почти что твой сосед, если считать по московским меркам… Ну, припоминаешь?

– Ара, как я вспомню то, чего никогда не знал?! – вспылил Джафаров.

– Ты мне ару не включай, – пренебрежительно отмахнулся Куницын, – тоже мне, горячий сын Кавказа! Лучше послушай вот это.

Вместо фотографии в руке у него возник миниатюрный цифровой диктофон легкомысленной серебристой расцветки. Капитан нажал кнопку, и в тишине зазвучал голос, в котором Джафаров с тоской узнал свой собственный: «А, шайтан! Откуда ты здесь взялся, э?!»

– Дальше будем слушать или и так все ясно? – спросил Куницын, выключив воспроизведение.

Джафаров отвернулся, всем своим видом демонстрируя полнейшее отсутствие желания говорить.

– Понятно, – сказал Куницын и небрежно бросил диктофон в ящик стола. – Слушать не хотим, разговаривать тоже не хотим… Остается смотреть кино. Мы тут с ребятами подсуетились, приготовили для тебя занимательный ролик. – Он вынул из стола сигареты, щелкнул зажигалкой, закурил и с силой выдул в сторону пленника длинную струю дыма. – Я тебя понимаю, Джабраил, – продолжал он задушевно, – дружба, честь и все такое… Но время нынче жесткое, все требуют результата, и притом немедленно, а как этот результат достигается, какой ценой, какими жертвами, никого не интересует. У меня, к примеру, срока всего несколько часов, так что возиться с тобой, извини, некогда. В общем, я тебе так скажу: сейчас не время вспоминать, что ты мужчина и уроженец Кавказа. Лучше вспомни о семье, которой ты нужен, о своей работе, о… Э, да что там! Говорить будешь? Нет? Ладно, тогда смотри.

Не вставая со стула, он рывком отдернул тяжелую синюю портьеру, открыв широкое, почти во всю стену, окно из пуленепробиваемого поляризованного стекла. За стеклом обнаружилась комната, которая могла бы показаться просто зеркальным отображением той, где находились Джафаров и Куницын. Но там, в ярко освещенном лампами дневного света бетонном Зазеркалье, на жестком казенном стуле сидел не Джабраил Джафаров, а его жена Марина с его сыном на коленях. Ребенок откровенно задремывал, убаюканный тишиной, скукой и монотонным гудением люминесцентных ламп, а женщина с бледным, закаменевшим лицом смотрела в окно – казалось, прямо в глаза мужу, которого не могла видеть сквозь зеркальную поверхность поляризованного стекла.

– Звук включать не будем, – тоном комментатора произнес Куницын, – там сейчас будет шумно, а нам таки надо поговорить. Что-нибудь хочешь сказать перед началом сеанса?

– Ты что задумал, шакал?! – перехваченным от ужаса и бессильной ярости голосом едва выговорил Джафаров. – Ты… Отпусти их, или пожалеешь! Отпустишь – бери, что хочешь, делай со мной, что хочешь. Не отпустишь – из-под земли достану, зубами буду грызть!

Куницын демонстративно посмотрел на часы.

– Три минуты, – сказал он. – Я же говорил, надолго тебя не хватит.

– Убью, – с ненавистью пообещал Джафаров. – Не я, так земляки найдут и на ленточки порежут!

– Ну-ну, – равнодушно обронил Куницын. – Значит, смотрим кино.

Он нажал какую-то кнопку, за стеной противно задребезжал зуммер, и статичная картинка за стеклом разом пришла в движение. Марина вздрогнула и, повернув голову, посмотрела куда-то вправо. В следующее мгновение рядом с ней очутились двое крепких мужчин в скрывающих лица трикотажных масках. Один сразу схватил ребенка и потащил его, брыкающегося и беззвучно вопящего, куда-то в угол. Марина бросилась следом, но второй мужчина задержал ее, схватив за руку, ударил по лицу, повалил на пол и одним резким движением сверху донизу разорвал блузку.

Джафаров рванулся вперед, не помня себя от ярости, нечленораздельно рыча и напрягая все мышцы в отчаянной попытке освободиться. Путы держали крепко, как стальные тиски, а стул оказался намертво привинчен к полу. Куницын молча, сосредоточенно курил, глядя не в окно и не на пленника, а куда-то в левый нижний угол комнаты. За стеклом человек в черной спецназовской маске одной рукой прижимал Марину к полу, другой – рвал у нее из-под юбки нижнее белье. Женщина отчаянно сопротивлялась, но насильник был намного тяжелее нее и сильнее. Второй, зажав голову Джафарова-младшего у себя под мышкой, деловито стаскивал с него джинсы вместе с трусами, обнажая беззащитные белые ягодицы. Сквозь толщу стекла не проникал ни один звук, и от этого зрелище казалось еще более жутким, почти нереальным. Увы, Джабраил Джафаров знал, что все это происходит наяву, а не в страшном сне, и что если он все это не остановит сию же минуту, кино, после которого жизнь потеряет смысл, придется досмотреть до конца.

– Стой, – найдя в себе силы заговорить, прохрипел подполковник и только теперь заметил, что, оказывается, плачет. – Останови их, я все скажу!

Так и не взглянув ни на него, ни в окно, капитан Куницын снова нажал спрятанную под крышкой стола кнопку. Опять задребезжал едва слышный сквозь бетон и стекло зуммер. Куницын сразу задернул портьеру, но Джабраил успел заметить, что один из мужчин за стеклом выпустил мальчика, а другой, оставив в покое Марину, поднялся с пола и, на ходу отряхивая колени, неторопливо направился к выходу.

Куницын встал со стула, повернулся к подполковнику лицом и изобразил нехитрую пантомиму: выпятил вперед нижнюю часть корпуса, сделал вид, будто расстегивает ширинку, и почмокал сложенными бантиком губами. Джафаров низко опустил голову и заскрипел зубами от унижения, роняя на кафельный пол тяжелые, едкие, как щелочь, слезы.

– Не бойся, я не извращенец, – как сквозь вату, донесся до него голос Куницына. – Больно ты мне нужен со своими ласками, еще заразу какую-нибудь от тебя подцепишь… Ну, хватит носом хлюпать, джигит! У меня времени в обрез, так что начинай петь. Только учти: если мне покажется, что ты врешь, мои ребята по-прежнему наготове. Им, небось, не терпится продолжить. Конечно, обидно: только распалились, и на тебе – отбой! Ну, давай, начинай. Нет, погоди, я диктофон включу, а то вдруг что-то интересное пропущу…

…Пленников увели. Через несколько минут в допросную камеру вернулись Крайнов и Харченко.

– Все нормально? – спросил Куницын.

Он сидел на краю стола, одной ногой касаясь пола, а другой легкомысленно болтая в воздухе, и вертел в руках продолговатую серебристую коробочку диктофона. То, что рассказал о своем знакомом подполковник Джафаров, впечатляло, но не особенно сильно. В стране, где, как пожар на торфяниках, годами подспудно тлеет пламя кровавой междоусобицы, периодическое появление на сцене людей вроде этого Якушева неизбежно. Получившие отменную специальную подготовку, превращенные в идеальных солдат, ничего в жизни не умеющие, ни к чему, кроме убийства, не приспособленные, искалеченные войной и за ненадобностью выброшенные подыхать на обочине, эти вышедшие из строя детали военной машины то и дело начинают бороться за так называемую справедливость, по своему куцему разумению верша суд и расправу. Они профессиональные партизаны, диверсанты, меткие стрелки и отличные следопыты; они живут в большом мирном городе, как в незнакомом, густо заминированном лесу или в дымящихся, стреляющих руинах ежечасно переходящего из рук в руки населенного пункта; они постоянно начеку, они воюют даже во сне, и именно поэтому их бывает нелегко выследить и уничтожить. Но рано или поздно это все равно происходит; никакой супермен не в состоянии в одиночку противостоять системе, и тот, кто этого не понимает (или понимает, но до конца в это не верит и пытается экспериментировать в данной области), обречен.

– Нормально, – ответил на вопрос капитана Крайнов, стягивая с потной головы черную спецназовскую маску. – Уф, взопрел, как в бане!

– Еще бы тебе не взопреть, – с подначкой и легкой завистью сказал лейтенант Харченко, тоже снимая маску. – Такую телку завалил – конфетка! И осталось-то всего ничего – штаны расстегнуть да засунуть… Взопреешь тут! А мне сопляк достался, а на что он мне? Только палец зря прокусил, сучонок!

– Боевое ранение, – насмешливо сказал Куницын.

– А то, – откликнулся Харченко, озабоченно разглядывая указательный палец правой руки. – С начальства за это причитается. И еще за моральный ущерб. Тоже мне, нашли педофила!

– Ты это Томилину скажи, – посоветовал Крайнов и повернулся к капитану. – Не слишком круто мы с ними?..

– В самый раз, – подбрасывая на ладони диктофон, откликнулся тот. – Зато раскололся, как миленький. Цель оправдывает средства – слыхал?

– Ну, не знаю. – Крайнов слегка поморщился. – Все-таки мент, подполковник… Да к тому же еще и кавказец. Такого и русский не простит, если он нормальный мужик, а уж этот-то и подавно.

– Знаю, – кивнул Куницын. – И ты знаешь, что надо делать.

– Знаю, – эхом повторил Крайнов.

– Не в собесе служим, – подтвердил Харченко.

…Джабраил Джафаров сидел за рулем своей пожилой «десятки», двигавшейся от центра Москвы в сторону Юго-Запада, и ровным счетом ничего не чувствовал, как будто все его тело до последней клетки тщательно пропитали мощным анестезирующим средством. Он машинально поглядывал по сторонам, нажимал и отпускал педали, передвигал рычаг коробки скоростей, включал указатели поворотов и проделывал все остальные вещи, которые проделывает человек, ведущий автомобиль по оживленной транспортной магистрали столичного мегаполиса. Он не проверял, есть ли за ним слежка: во-первых, при ночном освещении отличить одну пару слепящих фар от другой точно такой же пары не было никакой возможности, а во-вторых, подполковник не видел в такой проверке ни капли смысла. Он просто вел машину и ждал продолжения.

Жена и сын сидели сзади. Мальчик все еще судорожно всхлипывал, всем телом прильнув к матери. Марина молчала, неподвижно, как неживая, глядя прямо перед собой и прижимая к себе сына обеими руками. Она не упрекала мужа в случившемся, не задавала вопросов и не напоминала о том, сколько раз просила его сменить работу; она просто молчала с того самого момента, как их с мешками на голове усадили в машину и привезли на стоянку, где уже дожидалась «десятка» – их дом на колесах, почти член семьи, помнивший веселые пикники и длинные загородные поездки, где было много солнца, смеха и простого, ничем не омраченного человеческого счастья. Она была женой милиционера и, наверное, все уже поняла и тоже ждала того, что должно было случиться.

А может быть, и не ждала, потому что самое страшное уже случилось. Джаба, ее любимый муж, мужчина, защитник – в конце-то концов, подполковник милиции! – не сумел защитить ни ее, ни собственного сына. Джафаров не знал, что она об этом думает и думает ли вообще, но сам он не мог думать ни о чем другом. Он чувствовал себя живым снаружи и мертвым изнутри, потому что там, внутри, был не он – трус, предатель, одним махом потерявший и семью, и друга, и право называться мужчиной. И что с того, что он был не в силах что-либо изменить? Человек, попавший под колеса грузового поезда, погибает независимо от того, хотел он этого или не хотел. И тот факт, что он физически не мог сбросить с рельсов внезапно налетевший на него тепловоз, не приносит облегчения ни ему, ни его близким, ни машинисту тепловоза.

Он был мертвец и в глубине души даже радовался этому, потому что жить с тем, что произошло сегодня, было бы просто невыносимо. Вот только семья… Они-то никого не предавали, на них нет никакой вины, и они еще вполне могут со временем оправиться, залечить раны и зажить по-человечески. Расулов, подумал он с робкой надеждой. И еще Спец. Нет, не так. ОСОБЕННО Спец. Это все из-за него, пусть теперь думает, как их спасти. Расулов – это деньги и связи, Якушев – идеальный телохранитель. Да и предупредить его, что он больше не мистер Икс, тоже не помешало бы…

Он перестроился и включил указатель поворота, готовясь изменить маршрут. Марина никак на это не отреагировала, возможно, даже не заметив, что муж передумал везти ее и сына домой.

На светофоре зажегся красный. Механически, как делал все в этот вечер, Джафаров затормозил у стоп-линии. По левую руку от него остановилась забрызганная грязью белая «шестерка» с тонированными стеклами, и подполковник понял, кто это, даже раньше, чем ее заднее окно начало открываться. Непрозрачное стекло медленно, рывками, ползло вниз; Джафаров выжал сцепление, передвинул рычаг коробки передач и, плавно вдавив в пол педаль акселератора, резко бросил машину вперед, на перекресток. Пять минут назад он не стал бы этого делать, но теперь жизнь обрела хоть какой-то смысл, и подполковник отважился на последний отчаянный рывок.

– Джаба, нет! – отчаянно, не своим голосом вскрикнула жена.

Это было лишнее, он и сам уже видел, что – нет, не в этот раз и, наверное, уже не в этой, другой жизни. Повинуясь железному рефлексу, нога бросила газ и ударила по тормозной педали. Взвизгнув покрышками, «десятка» стала, как вкопанная, забравшись передними колесами на «зебру» и едва не сбив переходившую улицу парочку. Двигатель чихнул и заглох. Испуганно отскочившая девушка мигом пришла в себя и разразилась криками, такими громкими, что они были хорошо слышны даже сквозь плотно закрытые окна, и такими нецензурными, что Джафарову, несмотря ни на что, захотелось попросить сына заткнуть уши. Парень, пьяно покачиваясь, стоял перед машиной, совершая странные телодвижения, означавшие, судя по всему, вызов на честный бой, и время от времени с жестяным лязгом ударяя кулаком по капоту. Слева снова подъехала и плавно остановилась белая «шестерка». Заглохший двигатель забастовал, наотрез отказываясь заводиться; Джафаров повернул голову налево и перестал терзать стартер – это было уже ни к чему.

Девушка на «зебре» вдруг взвизгнула и, схватив за руку, потащила прочь своего воинственного и не совсем трезвого дружка.

– Простите меня, – успел сказать Джабраил Джафаров своим близким, прежде чем из «шестерки» в два ствола ударили автоматы.

Потом огонь прекратился. В салоне «шестерки» вдруг на полную мощность включили музыку. Под визгливую мелодию и частую дробь выбивающих ритм лезгинки барабанов машина сорвалась с места и, проскочив перекресток на желтый свет, в два счета скрылась из вида. Изрешеченная пулями «десятка» осталась стоять на «зебре». Живых в ней уже не было, но притормозивший около нее капитан Куницын не любил неопределенности и потому без раздумий открыл окно справа от себя и бросил окурок в натекшую из прошитого автоматной очередью бензобака лужу. Зеленый еще горел; капитан дал газ, и его машина рванулась вперед, оставляя позади набирающий силу дымный погребальный костер.

Включив указатель правого поворота, Юрий принял к обочине и затормозил. Под обутыми в шипованную зимнюю резину колесами «мерседеса» душераздирающе захрустел смерзшийся грязными комьями снег, что-то с глухим неприятным стуком ударило в днище.

– Э! – со смесью укоризны и пренебрежения воскликнул сидевший справа от Юрия личный телохранитель Магомеда Расулова.

Звали его Русланом; у него была фигура атлета и тяжелое лицо цвета старой бронзы с искривленным носом и приплюснутыми, замысловато изуродованными, будто изжеванными, ушами. В прошлом он выступал за сборную России по вольной борьбе, одно время увлекался боксом, чем и объяснялись описанные выше аномалии в его внешности. Идея хозяина вместо Абдула усадить за руль своего личного автомобиля неверного с ярко выраженной склонностью к злоупотреблению алкоголем явно казалась телохранителю абсурдной. Спорить с уважаемым Магомедом он, естественно, не отважился, но и притворяться, будто рад такой перемене, не стал. Всю дорогу Юрий ловил на себе его косые неприязненные взгляды, и при каждом маневре чувствовалось, что Руслан лишь огромным усилием воли, исключительно из уважения к хозяину, воздерживается от критических комментариев.

– Приехали, – проигнорировав возглас телохранителя, сообщил Юрий и выключил зажигание.

– Вижу, дорогой, – сказал с заднего сиденья Магомед Расулов.

Действительно, понять, что машина прибыла к месту назначения, было несложно: напротив, через стоянку, возвышался ярко освещенный стеклянный павильон автостанции, над которым в темном ночном небе горела сделанная метровыми буквами неоновая надпись: «ДОМОДЕДОВСКАЯ». Юрий с любопытством огляделся: он не был здесь уже очень давно, а с тех пор многое переменилось – увы, не только в архитектурном облике этого места, но и в его назначении, и в отношении к нему москвичей. Теперь в представлении общественности это были широко распахнутые ворота, через которые в столицу беспрепятственно проникали навьюченные взрывчаткой шахиды, поскольку именно сюда, проделав неблизкий путь и миновав бесчисленные милицейские кордоны, прибывали рейсовые автобусы из Махачкалы.

Где-то в глубине души Якушев ожидал увидеть здесь нечто вроде блокпоста времен второй чеченской: бетонные блоки, обложенные мешками с песком пулеметные гнезда, козлы с натянутой на них колючей проволокой, шлагбаумы с грозными надписями-предупреждениями и людей в камуфляже, касках и тяжелых бронежилетах, под дулами автоматов проверяющих у приезжих документы.

Ничего подобного в поле его зрения не наблюдалось. Автостанция была как автостанция – покрытая лоснящейся коричневой слякотью, обрамленная горами грязного, смерзшегося до железобетонной твердости снега площадка, стоящие в ряд автобусы, люди с баулами и сумками – в основном, нерусские, – снующие взад-вперед маршрутки, такси и нелегальные бомбилы, огни уличных фонарей, косо летящий снег и ни малейших признаков каких-либо мер безопасности – даже патрульных ментов, и тех не было видно.

Положа руку на сердце, Юрий не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, вроде бы, хорошо: официально никакой войны нет, жители Северного Кавказа – такие же россияне, как и коренные москвичи, и имеют полное право свободно и беспрепятственно передвигаться по всей территории Российской Федерации. Ну кому понравится, если его будут обыскивать всякий раз, когда он куда-нибудь приезжает, и на каждом шагу проверять у него документы? То-то, что никому. Тем более что для детальной проверки всех, кто прибывает в Москву через ее многочисленные вокзалы и аэропорты, не говоря уже об автомобильных дорогах, никакой милиции не хватит.

А с другой, как ни крути, взрывчатку-то везут! И не через упомянутые вокзалы и аэропорты, а именно через эту вот автостанцию, мимо кордонов, выставленных специально для того, чтобы не пропустить в город террористов с их смертоносным грузом.

Вообще, ситуация, с какой стороны на нее ни глянь, сложилась какая-то странная. Все вокруг буквально криком кричат о разгуле исламского терроризма, и это чистая правда: терроризм таки разгулялся не на шутку, и московским метрополитеном нынче пользуются только те, кто просто не в состоянии отказаться от его сопряженных со смертельным риском услуг. И при этом город живет себе обычной, повседневной жизнью, как будто никакого терроризма нет и в помине. Как будто все договорились делать вид, что ничего особенного вокруг не происходит, и постановили: раз бороться с терроризмом тяжело, опасно и дорого, ну его в болото – авось, само как-нибудь рассосется.

У Юрия Якушева хватало ума, чтобы понимать: при его уровне информированности всерьез рассуждать о политике просто смешно. Если отбросить негативные эмоции, причин для которых у него, оставившего на Кавказе свою юность, было как-нибудь побольше, чем у среднестатистического россиянина, он склонен был во многом согласиться с Расуловым: мирное отделение от России этого каменного осиного гнезда, именуемого Северным Кавказом – может быть, и не самый лучший, но зато самый простой и бескровный выход из положения. Конечно, расставшись с этим регионом, Россия утратит нечто большее, чем просто кучку камней, о которой давеча с такой горечью толковал уважаемый Магомед. В этой кучке, если покопаться, можно найти много полезного, от нефти до вольфрама, который там начали добывать еще при Советах. Теперь вольфрамовые рудники заброшены, и в этих упрятанных в каменном теле горы подземных городах гнездятся боевики, но при желании добычу полезных ископаемых можно возобновить. Потеряв Кавказ, Россия потеряла бы не так уж мало, но Юрий подозревал, что она смогла бы это как-то пережить: в конце концов, на огромном пространстве от Калининграда до Владивостока ежегодно разворовывают по три Кавказа, а Россия как стояла, так и стоит. А что до территориальной целостности и создания чреватого новыми осложнениями прецедента, так это пустая болтовня. Все, кто хотел отделиться, отделились давным-давно, а остальным неплохо и так. Ну на кой ляд сдалась полная независимость республике Марий-Эл или, скажем, Чувашии?

– Интересно, – прервал его размышления голос Магомеда Расулова, – автобус уже пришел? Руслан, дорогой, сходи, узнай.

– Но…

– Очень тебя прошу, – с легким нажимом добавил Расулов.

Одарив оставшегося за рулем Юрия еще одним неприязненным взглядом, Руслан тяжело полез из машины. Его можно было понять: помимо естественной ревности, он наверняка испытывал серьезные опасения за безопасность хозяина, который только что отдал приказ, прямо противоречащий обязанностям телохранителя. Предпринятая Русланом слабая попытка сопротивления прямо указывала на то, насколько глубоко это противоречие.

– Теперь я хочу еще раз попросить тебя, – заговорил Расулов, дав телохранителю отойти на приличное расстояние.

– Знаю, знаю, – непочтительно перебил его Якушев. – Клянусь тебе, я буду очень осторожен и постараюсь ничем не оскорбить чувства твоих гостей.

– Это очень важно, дорогой, – напомнил Расулов. – Родители мальчика – уважаемые люди, мои хорошие знакомые. Нельзя обидеть их подозрением, они мне этого не простят. Этот мальчик – наша надежда. Его ждет большое будущее, поверь. Он летит в Ливию, чтобы учиться в исламском университете. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Представь себе, да, говорит, – сдержанно огрызнулся Якушев.

Это действительно ему кое о чем говорило. Он запамятовал имя молодого муфтия, который, окончив упомянутый Расуловым университет, стяжал себе громкую славу уникального, единственного на весь Северный Кавказ знатока Корана и пользовался у земляков огромным авторитетом. Он призывал народ к миру, уверенный в том, что духовное звание защитит его от любых неприятностей. Его уверенность была небеспочвенной: до сих пор его коллег на Кавказе боевики не трогали, удовлетворяясь отстрелом милиционеров и военных. Он стал первым, и Юрий иногда сомневался в том, что его убили люди, пришедшие из леса. Не существовало лучшего способа настроить население против боевиков, чем свалить на них это чудовищное, с точки зрения правоверного, злодеяние. А о моральных и нравственных нормах, идущих вразрез с планированием и осуществлением подобной спецоперации, лучше не вспоминать: на войне как на войне, вот единственная заповедь, которой руководствуется в своих действиях находящийся при исполнении служебных обязанностей спецназовец.

– Ты, главное, сам не зевай, – сказал Юрий. – Университет университетом, гостеприимство гостеприимством, а если на нем или на ком-то из сопровождающих надет пояс шахида, санитарам и дворникам будет нелегко разобраться, кто из вас кто. Разделят то, что удастся собрать, приблизительно поровну, и родственникам, вместо того чтобы оплакивать покойника, придется гадать, на сколько процентов это их покойник, а на сколько – чужой.

– Умираем один раз, – равнодушно откликнулся Расулов.

Возразить было нечего. Юрий кашлянул в кулак, подвигался на сиденье и довольно громко произнес:

– Так, видеорегистратор работает, мои ребята уже прибыли и рассредоточились по местам. Вроде, все готово.

Расулов никак не отреагировал на этот набор бессмысленных высказываний. Юрий и не ждал ответа, поскольку обращался не к своему пассажиру, а к тем, кто, возможно, подслушивал их разговоры через спрятанные в салоне микрофоны. Упоминание о включенном видеорегистраторе, которого тут не было и в помине, и каких-то мифических «ребятах», якобы рассредоточившихся вокруг места предполагаемых событий, было сделано на случай возможной провокации. Настал великий день прибытия гостей, которых уже давно с нетерпением и тревогой ждали в доме Расулова, и Юрий, как мог, постарался подготовиться к торжественному моменту встречи.

В процессе подготовки приходилось иметь в виду по меньшей мере три варианта развития событий. Согласно первому, ожидаемые гости были подосланы недругами уважаемого Магомеда из числа его земляков и везли с собой взрывчатку, наркотики или оружие, чтобы подбросить все это добро в дом гостеприимного хозяина и сдать его со всеми потрохами ФСБ. Второй вариант предполагал, что гости – это просто гости, которых все та же ФСБ рассчитывает использовать втемную, без их ведома. Подложить взрывное устройство в багаж во время проверки где-нибудь на полпути между Махачкалой и станцией «Домодедовская» – пара пустяков для настоящих профессионалов, действующих с ведома и при полной поддержке силовых структур.

Взрывчатку и прочее могли подложить не по дороге, а прямо тут, на автостанции, во время захвата. Это тоже было несложно, и именно для предотвращения этого, третьего, варианта Юрий валял дурака, рассказывая басни про регистратор и засевших поблизости «своих ребят». Грубые проколы, допущенные на глазах у общественности, не нужны никому, и в самую последнюю очередь – ФСБ и тем, чьи интересы защищает эта структура. Они умеют действовать грубо, но, когда это возможно, предпочитают наносить удары исподтишка, так, чтобы все было шито-крыто. Юрий очень рассчитывал, что они постараются сохранить хорошую мину при плохой игре и откажутся от проведения операции при первых признаках того, что для них тоже приготовили ловушку.

– Журналисты вот-вот подъедут, – нанес завершающий штрих Юрий и, обернувшись, заговорщицки подмигнул Расулову.

Уважаемый Магомед в ответ только вздохнул. В его возрасте и положении такие игры уже не доставляют даже того сомнительного удовольствия, которое можно испытать от них в молодости. Но переживания господина Расулова не вызывали у Юрия сочувствия: не хочешь хлебать дерьмо – не лезь в политику. А если полез, не обессудь – жуй и нахваливай, проси добавки и улыбайся, потому что это – твоя работа, к которой ты так стремился. В общем, не все коту масленица, будет и Великий Пост…

Вернулся Руслан.

– Сказали, вот-вот подойдет, – сообщил он, открыв дверцу, а потом, почему-то передумав садиться, убрал уже просунутую в салон ногу и выпрямился. – Да вот и они.

На площадь, сверкая фарами и мягко сияя освещенными окнами, въезжал туристический «Неоплан». Он двигался плавно, с солидной неторопливостью, словно не ехал, а плыл по морю раскисшего, перемешанного с песком и соляными реагентами снега. Под широким ветровым стеклом белела заметная издалека табличка с надписью «Махачкала – МОСКВА». Расулов задвигался на заднем сиденье, и телохранитель, торопливо подойдя, распахнул перед ним дверцу.

Блюдя неписаный протокол, Юрий тоже вышел из машины. Налетевший порыв ветра пополам со снегом до костей прохватил ледяным холодом, и Якушев, поставив торчком воротник пальто, торопливо натянул перчатки. Он чувствовал себя довольно глупо в презентованном Расуловым черном деловом костюме и шикарном полупальто, имевшем то же происхождение. Эти дорогие тряпки мало того, что были ему непривычны и стесняли движения, еще и служили скверной защитой от холода: ветер гулял под ними как хотел, без труда добираясь до голого тела, а удавкой обвивший шею однотонный галстук плохо заменял шарф или высокий воротник любимого старого свитера. Но положение обязывало, и приходилось терпеть, как терпел Руслан и четверо его коллег, которые, высыпав из джипа сопровождения, редким частоколом окружили хозяина.

Автобус остановился, с шипением и мягким стуком открылись двери, и из теплого салона, ежась от пронизывающего холода, посыпались пассажиры. Кашлянув в кулак, уважаемый Магомед двинулся вперед с той же солидной и плавной неторопливостью, с какой автобус только что заруливал на стоянку. Охрана последовала за ним, настороженно вертя головами из стороны в сторону. Ребята немного нервничали, и их можно было понять: место было людное и не самое спокойное в Москве. Да и случай выдался редкий, можно сказать, исключительный. Обычно гости добирались до дома Расулова самостоятельно; за наиболее дорогими и уважаемыми из них Магомед посылал водителя на «мерседесе». Сам он за ними не ездил никогда – во-первых, чтобы соблюсти достоинство, а во-вторых, чтобы не занимать место в машине, потому что его гости очень редко приезжали по одному.

Но сегодня привычный порядок был нарушен. Произошло это по настоянию Якушева, который прямо заявил: либо делай, что тебе говорят, уважаемый, либо оставайся при своем достоинстве и царских замашках, но без меня. Как и следовало ожидать, Расулов продемонстрировал истинную мудрость, безоговорочно приняв все поставленные Юрием условия. Якушев сделал ему соответствующий случаю комплимент, хотя в глубине души считал, что между хваленой мудростью кавказских старейшин и проявленным Расуловым здравым смыслом все-таки существует некоторая разница.

Усталый водитель открыл люки грузовых отсеков, из-за чего автобус мигом сделался похожим на странного жука с растопыренными жестяными надкрыльями. Вокруг него, как муравьи вокруг дохлого животного, сгрудились, засуетились, растаскивая свои мешки и чемоданы, а заодно разминая затекшие после многочасового сидения в салоне мышцы, полусонные пассажиры. Наконец, Юрий заметил отделившуюся от общей массы троицу, к которой направлялся уважаемый Магомед.

Стройный чернявый паренек лет семнадцати, на переносице которого прискорбным свидетельством его усердия поблескивали очки в тонкой стальной оправе, по всей вероятности, и был тем самым абитуриентом ливийского исламского университета, на которого возлагал такие большие надежды господин Расулов, а вместе с ним, по его словам, и все народы Северного Кавказа. Юношу сопровождали двое людей постарше, одетые подорожному просто, но вполне прилично и даже с некоторым лоском. Вид у них был вполне городской, но Юрий на этот счет нисколько не обманывался: очень многие полевые командиры и даже рядовые боевики, сбрив бороды и сменив камуфляж на цивильное платье, выглядят как денди, особенно после того, как незагорелые (все из-за той же бороды) щеки и подбородок сровняются цветом с другими частями лица.

Расулов по очереди обнял всех троих. От внимания Якушева не укрылось то обстоятельство, что он в нарушение законов гостеприимства не просто обнимает их, но мимоходом еще и ощупывает в районе поясницы, проверяя, не притащил ли и впрямь кто-нибудь из них на себе килограммов, этак, пять тротилового эквивалента. Поскольку никаких эксцессов не последовало, можно было считать, что поясов со взрывчаткой на гостях нет.

Юрий огляделся, но не заметил никаких признаков готовящегося захвата. Значит, либо ничего подобного не планировалось, либо ему удалось спугнуть эфэсбэшников своими страшилками про видеорегистратор, засаду и, главное, журналистов.

Обнимая гостей за плечи, дружески похлопывая и живо обмениваясь с ними репликами на родном языке, Расулов увлек их к машинам. Проходя мимо Якушева, один из них, тощий жилистый мужчина лет пятидесяти со щегольски подстриженными, подбритыми в ниточку усами небрежно обронил:

– Сумки возьми, дорогой.

Сказано это было вполне дружелюбно, но с легким оттенком надменности. Да и во взгляде кавказца сквозило снисходительное превосходство, основанное не на том, что он был сильнее, умнее, богаче или образованнее Юрия, а на том, что он был мусульманин с Северного Кавказа, а Якушев – коренной москвич с неопределенными взглядами на религию. Это было превосходство, полученное по праву рождения, превосходство господина над рабом – мнимое, разумеется, но оттого ничуть не менее оскорбительное. От него так и разило оголтелым расизмом, и Якушеву стоило большого труда промолчать.

К тому же, по существу поступившего предложения возразить было нечего. Расулов был большой человек, хозяин и занимался приемом гостей; гости были в гостях и пользовались всеми благами, которые мог им предоставить уважаемый Магомед, в том числе и услугами носильщика. Охранники охраняли, телохранитель Руслан тоже бдительно нес службу; носильщика как такового в пределах досягаемости не наблюдалось, и эта малопочтенная роль автоматически отводилась водителю – то бишь Юрию. Да и потом, в личные водители к Расулову он напросился именно ради получения этой роли, так что жаловаться было не на кого и не на что.

Багажа было немного: всего две сумки, правда, довольно туго набитые, и чемодан на колесиках. Обвешавшись этим добром, Юрий поспешил к «мерседесу». Открыв багажник, он побросал сумки внутрь и посмотрел, как там гости.

Гости были в порядке. Свято блюдя достигнутую договоренность, уважаемый Магомед вешал им на уши какую-то лапшу, указывая руками во все стороны и что-то горячо втолковывая. Все четверо стояли спиной к машине – что, собственно, и требовалось доказать.

Делая вид, что старательно укладывает багаж, Юрий расстегнул первую подвернувшуюся под руку сумку и запустил туда руку. Ладонь ужом заскользила среди тряпок, каких-то пакетов и свертков, ощупывая их, взвешивая и оценивая: не то, не то, это тоже не то, и это тоже… Потратив на беглый осмотр пару секунд, Юрий убедился, что в сумке нет ничего подозрительного, застегнул ее и взялся за вторую.

Там тоже ничего не обнаружилось, как и в чемодане, который, на счастье Якушева, был из самых дешевых, без кодовых и прочих замков, обычно доставляющих больше хлопот и неприятностей хозяевам, чем ворам. Уповая на то, что владельцы багажа не заметят, что в их вещах кто-то рылся, Юрий застегнул чемодан, задвинул его в дальний угол багажника и опустил крышку.

Ее мягкий стук послужил сигналом. Прервав свои объяснения, Расулов повернулся к машине лицом и сделал приглашающий жест в ее сторону. Все четверо двинулись к «мерседесу», и тут произошла небольшая заминка: охранник Аман, тот самый, что так восхищался навыками Якушева в метании ножей, подошел к хозяину, взял его за рукав и, отведя в сторонку, что-то такое зашептал ему на ухо, откровенно поглядывая при этом на Юрия.

«Заметил, зараза», – подумал Якушев.

– С ума сошел, слушай! – громко и возмущенно ответил Аману уважаемый Магомед. – Думай, что говоришь!

Аман отступил, почтительно склонив голову. Гости начали рассаживаться, и Юрий вернулся к исполнению своих лакейских обязанностей: ввиду количества прибывших Руслану предстояло пересесть в джип сопровождения, так что вся нагрузка по открыванию дверей легла на плечи свежеиспеченного водителя.

Наконец, с посадкой было покончено. Последним в машину погрузился Расулов. Он опустился на переднее сиденье, и уже успевший порядком закоченеть на холодном ветру Юрий почтительно закрыл за ним дверцу.

– Поехали, дорогой, – скомандовал Расулов, когда Юрий сел за руль.

С заднего сиденья задали вопрос, Расулов снова пустился в пространные объяснения. Юрий не считал себя полиглотом, но на войне знание языка противника, хоть и не является строго обязательным, служит дополнительным преимуществом, в некоторых случаях спасительным: знать, о чем переговариваются у тебя за спиной ласково улыбающиеся люди, которым вовсе не за что тебя любить, мягко говоря, небесполезно. В учебном центре им преподали самые азы; по ходу боевых действий этот голый скелет оброс мясом, и, хотя Юрий относительно твердо знал только чеченский, диалект, на котором общались его пассажиры, был ему в общих чертах понятен.

Большего в данный момент и не требовалось, поскольку речь шла о пустяках: один из гостей интересовался, почему за рулем машины уважаемого Магомеда сидит какой-то неверный, а уважаемый Магомед отвечал, что это вынужденная мера, связанная с тем, что Москва – не горное селение, и одного умения вертеть руль и жать на педали для безопасной езды здесь недостаточно. Абдул – отличный водитель, настоящий ас, говорил он, но Москвы этот ас не знает, и не далее как позавчера битый час возил хозяина кругами, не в силах выпутаться из колец и петель транспортной развязки, которую построил, верно, сам шайтан. Потому-то, объяснял уважаемый Магомед, ему и пришлось прибегнуть к услугам вот этого русского, который, хоть и является иноверцем, человек вполне достойный, уважаемый и, между прочим, тоже живет в доме на правах дорогого гостя. «По соседству с вами», – добавил он, и Юрию в его голосе почудилась нотка скрытого злорадства.

Эти нотки лишний раз напомнили о том, что Расулов – не только правоверный мусульманин и истинный кавказец, но еще и бывший десантник, успевший вдоволь нанюхаться пороха еще в Афганистане. Он иногда напоминал Юрию придуманного детским писателем Корнеем Чуковским сказочного зверя Тянитолкая, у которого было две головы – одна спереди, как у всех, а другая сзади, – которые постоянно спорили друг с другом. Впрочем, если подумать, это противоречие было чисто внешним, поверхностным; при желании Юрий мог найти парочку таких же противоречий в ком угодно, в том числе и в себе самом. «Все мы немножко Тянитолкаи», – перефразируя слова поэта, подумал он.

– Э, шайтан, – огорченно протянул голос с заднего сиденья, обладателю которого явно не улыбалось делить пространство гостевого домика с неверным.

Бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида, Юрий убедился, что этот голос принадлежал тому самому гражданину с усиками ниточкой, который так взбесил его на автостанции. «Скорей бы все это хоть как-нибудь кончилось», – подумал он и подавил печальный вздох, поскольку понимал: настоящие события еще и не начинались.

Полковник Томилин припарковал машину – вернее сказать, воткнул ее в сугроб, как дворницкую лопату, которая этого сугроба явно никогда не касалась, – и, не глуша мотор, затянул ручной тормоз. Сверху густыми хлопьями продолжал сыпаться снег – именно сверху, а не с неба, потому что неба не было видно за этой мельтешащей, почти сплошной массой, похожей на содержимое выпотрошенной перины. Видимость на дороге была почти нулевой, машины едва ползли, настороженно поблескивая включенными фарами и перемалывая колесами снеговую кашу, которая постепенно меняла цвет, становясь из серо-коричневой просто коричневой, потом светло-коричневой, как какао с молоком, и, наконец, грязно-белой. Москву заметало не на шутку, как какой-нибудь степной полустанок, метеорологи объявили штормовое предупреждение, и чувствовалось, что настоящая непогода еще впереди.

В машине было тепло и уютно, вентилятор с негромким шуршанием гнал в салон горячий воздух. Никуда не торопясь, Александр Борисович вытряхнул из пачки сигарету и вдавил кнопку прикуривателя, а когда тот с негромким щелчком выскочил обратно, прижал кончик сигареты к рдеющему красновато-оранжевым огоньком кружку нагревательного элемента. По салону, клубясь, поплыл табачный дым, его синеватые космы, извиваясь, льнули к холодному ветровому стеклу, и полковник поймал себя на том, что мысли его движутся так же лениво и прихотливо-извилисто, как они. В этом не было ничего странного: сегодня ему удалось поспать не больше двух, от силы двух с половиной часов, да и то не дома, в постели, а на неудобном диванчике в служебном кабинете, и он с самого утра чувствовал себя вареным. Возраст, подумал он, слегка осоловелым взглядом следя за извивами дымной струйки, что поднималась с кончика сигареты. Надо же, как быстро все проходит! Кажется, еще вчера был полон сил и энергии, мог не спать по три ночи кряду и после этого еще за девками ухлестывать. И, что характерно, был уверен, что это нормально, что так будет всегда. И вдруг – все, баста, отплясал мальчик. И плешь на макушке тут как тут, и вот, пожалуйста – не выспался. В общем, старость не за горами, а ты, как был полковником три года назад, так и сейчас полковник… Ну, ничего, сказал он себе, – еще не вечер. Мы еще поглядим, чья возьмет!

Перекосившись набок, он выкопал из кармана мобильный телефон и сделал звонок. Ждать ответа пришлось довольно долго: человек, которому он звонил, вечно был ужасно занят, а когда не был, считал своим долгом для поддержания репутации хотя бы делать вид, что у него нет ни единой свободной минутки.

Наконец, этот деятель соизволил взять трубку. Судя по тону, которым он не столько произнес, сколько рявкнул: «Да!» – посмотреть на дисплей телефона, чтобы узнать, кто отвлекает его от важных дел, он, как обычно, не удосужился.

– Привет, это я, – весело и дружелюбно сказал в трубку полковник Томилин.

Последовала короткая пауза, по истечении которой голос собеседника зазвучал уже совсем по-другому.

– A, – произнес он осторожно, – привет, привет. Что случилось?

Это уже было через край.

– На Кремль упал метеорит весом в полторы тонны, – сообщил Александр Борисович. – Все в лепешку, в стране объявлено военное положение, а ты спрашиваешь, что случилось. Конец света проспал, светило журналистики!

– Ох, прости, – спохватилось «светило», – совсем закрутился. Ты где?

– В Караганде, – не удержался от штампованной остроты полковник. – Давно на месте. Давай, выдвигайся. Встречаемся через десять минут.

Он прервал соединение, не дожидаясь ответной реплики, чтобы лишний раз напомнить собеседнику, кто тут отдает приказы. На самом-то деле такое напоминание вовсе не было лишним: этот тип все время норовил забыться и начинал корчить из себя шишку на ровном месте. Кое-что Томилин ему снисходительно прощал – например, это дерзкое обращение на «ты», как будто они были друзья-приятели, – а кое-какие поползновения приходилось пресекать в зародыше, дабы потом не пришлось прибегнуть к более жестким мерам для восстановления статус-кво.

С неудовольствием предвкушая прогулку по метели, по щиколотку в перемешанном с солью снегу, Александр Борисович заглушил двигатель, надел шапку, застегнул все, что можно застегнуть, и открыл дверцу. Ветер бросил в лицо пригоршню снега; Томилин отплатил ему сторицей, выбросив в метель дымящийся окурок, и, наконец, вышел из машины.

Прямо перед ним сквозь похожую на декорацию детского новогоднего утренника кисею крупных, как клочья ваты, снежных хлопьев едва виднелась тускло сияющая строчками освещенных окон кубическая громада здания Останкинского телецентра. Заперев машину, полковник двинулся туда, оскальзываясь в рыхлом снегу. Немедленно выяснилось, что его прогноз был чересчур оптимистичным: снега навалило уже не по щиколотку, а гораздо выше. По стоянке, посверкивая оранжевым проблесковым маячком и рокоча дизельным мотором, катался взад-вперед миниатюрный снегоочиститель – точнее говоря, фронтальный погрузчик, который, сгребая снег ковшом, сваливал его в кучу на погребенном под сугробами газоне.

В тамбуре, где из вентиляционных решеток с негромким гудением изливались тугие струи горячего воздуха, а под ногами противно хлюпала коричневая снеговая кашица, Александр Борисович, как мог, стряхнул с одежды снег и вступил в ярко освещенный вестибюль. Предъявив охраннику пропуск, он миновал турникет и, оставив в гардеробе покрытое капельками талой воды пальто, направился прямиком в буфет.

Берий уже ждал его за угловым столиком у окна. Берий – это была, разумеется, кличка. Когда-то давным-давно с киноэкрана прозвучала ставшая весьма популярной в народе песенка: «О Мери, Мери, Мери, цветок душистых прерий». Позже какие-то диссидентствующие остряки с риском для жизни внесли в текст некоторые поправки, так что получилось: «Цветок душистых прерий Лаврентий Палыч Берий». К человеку, который, привстав из-за стола, призывно махал Александру Борисовичу рукой, все это относилось лишь постольку, поскольку фамилия его была Лаврентьев. При желании в его внешности можно было отыскать некоторое сходство с портретом незабвенного наркома внутренних дел, великого и ужасного Лаврентия Павловича, но выражалось это сходство по преимуществу в цвете волос, плеши на лбу да очках в старомодной круглой оправе и было чисто поверхностным.

Конечно, между Вадимом Викторовичем Лаврентьевым по кличке Берий и покойным наркомом внутренних дел существовала и другая, глубинная, куда более тесная связь, о которой знали очень немногие. Шутники, прилепившие своему шефу эту кличку, даже не подозревали, что играют с огнем, ибо по наивности своей полагали, что времена сексотов остались далеко в прошлом.

Несколько лет назад Берий попался на совращении несовершеннолетних. Доказательств его вины хватало с лихвой, дело было верное и находилось уже на полпути в суд, когда Вадиму Викторовичу сделали предложение, от которого тот не сумел отказаться. Дело закрыли, и вместо того чтобы отправиться на нары, под крылышко к какому-нибудь растатуированному с головы до пят педриле, Берий пошел на повышение. Теперь он работал продюсером одного из новостных каналов, что целиком и полностью устраивало как его самого, так и тех, кто ему с некоторых пор покровительствовал – в частности, полковника Томилина.

Дождавшись приветственного кивка полковника, Берий снова опустился на стул. На столе перед ним стояли две чашки, и, подойдя, Томилин с удовольствием обнаружил внутри них крепкий черный кофе, который здесь, в Останкино, был весьма и весьма недурен.

– Очень кстати, – сказал он, усаживаясь и придвигая к себе чашку. – Не дали выспаться, черти, а тут еще эта погода… Прямо на ходу засыпаю.

– Да, погода… – Обернувшись, Берий посмотрел в окно, за которым в серо-белой мельтешащей круговерти едва виднелся смутный, помеченный рдеющими красными огоньками силуэт телебашни. – В аэропортах все рейсы отменили, народ кишмя кишит, спят прямо на полу, а в Домодедово, представляешь, еще и свет вырубился – линия не выдержала, оборвалась. Конец света!

«Туда бы еще бомбу, – подумал Томилин. – Вот была бы каша!»

Он немного испугался, поймав себя на том, что едва не произнес это вслух. Мысли о задуманном деле не оставляли его ни днем, ни ночью и были такими неотвязными, что мало-помалу начали превращаться в навязчивую идею. Иногда полковнику даже казалось, что взрыв в аэропорту для него уже не столько средство достижения поставленной цели, сколько цель как таковая. Она щекотала самолюбие, бросала вызов профессионализму, а все прочее – триумфальное раскрытие громкого дела с широким общественным резонансом, повышение, генеральские погоны, полученные из рук самого президента, и сумма, на которую придется раскошелиться свежеиспеченному замминистра Асташову, – было просто приятным дополнением к победе, о которой никто никогда не узнает.

– Да уж, конец света, – проворчал он саркастически и глотнул кофе. – Двадцать первый век, Москва, и посмотри, что натворил обыкновенный снегопад! Такое впечатление, что кому-то там, наверху, – он ткнул указательным пальцем в потолок, – мы до смерти надоели, и нам решили для начала подрезать крылышки, чтоб не порхали, а ползали по земле, как нам и полагается от природы. Сперва из-за вулкана летать не могли, теперь вот это… Ладно, будем считать, что о погоде мы поговорили. Время не ждет, так что я, если позволишь, сразу перейду к делу.

Берий подобрался и для пущей важности посмотрел на часы.

– Да, – сказал он деловито, – действительно, дела сами собой не сделаются.

– А жаль, верно? – сказал Томилин и с улыбкой сделал еще один глоток. – Ах, хорош кофеек! Будто заново родился, честное слово. Что у вас слышно о вчерашнем происшествии? Я имею в виду ту машину, что сгорела на Юго-Западе.

– Это в которой три трупа – мужчина, женщина и ребенок? – хищно оживился Берий. – «Десятка», да?

– Угу, – держа у губ чашку, подтвердил Томилин.

– Да ничего конкретного, – раздраженно буркнул продюсер. – Менты виляют, отмалчиваются – ни бе, ни ме, ни кукареку. В самом начале один майор ДПС сгоряча брякнул, что, мол, машину расстреляли из автоматического оружия и подожгли, а уже через полчаса ГИБДД все это официально опровергла. Их пресс-секретарь мямлит что-то невразумительное о каком-то коротком замыкании, но даже эту версию просит не озвучивать: мол, обстоятельства не установлены, надо-де подождать заключения экспертов, и прочее в том же роде…

Томилин поставил чашку на блюдце, промокнул салфеткой губы и, положив на колени свой портфель, извлек оттуда тощую пластиковую папку бледно-голубого цвета.

– С тебя причитается, – сказал он и, снисходительно улыбаясь, со шлепком бросил папку на стол. – Эксклюзив! Бомба!

– Что это? – не прикасаясь к папке, спросил Берий.

«Ах ты, засранец», – подумал Александр Борисович.

– Информашка, – сказал он ровным голосом. – По вчерашнему происшествию. Ты – первый и пока единственный, кто ее получил.

– Ага, – сказал Берий. Тон у него был многозначительный. – Эксклюзив, говоришь?

Полковник не удостоил его ответом. Смерив Александра Борисовича пристальным взглядом, Берий вынул из папки лежавшие там бумаги и начал читать.

– О, – сказал он, пробежав глазами пару абзацев, а через некоторое время добавил: – Ого! Это правда? – спросил он, дочитав до конца.

– Это надо, – твердо ответил Томилин.

Берий вздохнул, убирая бумагу обратно в папку.

– Правда и ложь, вы не так уж несхожи, – грустно процитировал он.

– Вчерашняя правда становится ложью, вчерашняя ложь превращается завтра в чистейшую правду, в привычную правду, – закончил цитату полковник и добавил в прозе: – Кто бы сетовал! Это ведь твоя работа.

– А это – твоя? – предположил Лаврентьев, брезгливо приподняв за уголок бледно-голубую папку.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – сказал Томилин. – И помрешь раньше времени. Думай, что говоришь, пресса! Я вообще не понимаю, чем ты недоволен, – погасив огонек холодной угрозы в глазах, продолжал он спокойным, будничным тоном. – Фактическая сторона дела изложена верно, в ближайшее время основная часть этой информации будет озвучена официально, со ссылками на данные экспертизы и показания свидетелей. Ты получишь ее на общих основаниях, одновременно со всеми остальными средствами массовой информации – правда, в несколько урезанном, причесанном и приглаженном виде. Чего ты не получишь, так это возможности первым рассказать стране горячую новость и заработать еще сколько-то очков в вашей вечной грызне за рейтинги. Ну, и еще вот этого…

Он показал собеседнику открытый портфель, из которого бесстыдно выглядывал уголок незапечатанного почтового конверта. При виде него на бледных губах продюсера заиграла блудливая улыбочка.

– Ты умеешь быть убедительным, – сказал он.

– А то, – хмыкнул Томилин. – Не в собесе работаю.

– Достал ты со своим собесом… – Выложенный на стол конверт исчез так незаметно, словно Александр Борисович пил кофе не с продюсером новостного телевизионного канала, а с именитым иллюзионистом. Берий под столом открыл конверт, заглянул в него и скроил кислую мину: – М-да…

Томилин ответил ему пустым, ничего не выражающим взглядом, и Лаврентьев, поняв намек, молча спрятал деньги в карман: он был не в том положении, чтобы торговаться, и прекрасно об этом помнил. Кроме того, жаловаться ему было не на что: за такие новости журналисты обычно не получают деньги, а платят сами.

– Еще один момент, – сказал Александр Борисович. – Мне может понадобиться твоя съемочная группа.

– Еще кто-нибудь собирается погибнуть от рук террористов? – иронически приподнял бровь Берий.

– Прикуси язык, – осадил его полковник. – И вообще, ничего подобного. Это просто личная просьба. Надо, чтобы люди с телевидения пришли, отсняли материал, а потом отдали его мне и тихо испарились. Разумеется, за отдельную плату.

– Звони, – пожав плечами, равнодушно сказал Берий.

Крепкий черный кофе помог лишь отчасти. Сонливость так и не прошла, атмосферный столб ощутимо давил на мозги, но, меся ногами снег по пути к своей машине, полковник Томилин чувствовал себя именинником. Все шло так, как должно идти, и даже чуточку лучше; события, люди, мнения и разговоры цеплялись друг за друга плотно, как части правильно собранной головоломки. Не далее как позавчера его превосходительство генерал-майор Бочкарев дал официальное «добро» на проведение операции, даже не подозревая, на что, собственно, соглашается. Он думал, что отдает приказ о дискредитации Магомеда Расулова, и только. Александр Борисович намеревался этот приказ выполнить, но упомянутая дискредитация была всего лишь небольшой и далеко не первостепенной частью его собственного плана. Асташов был полностью готов к употреблению, и даже поселившийся в доме уважаемого Магомеда отставной спецназовец Якушев перестал тревожить полковника. Он больше не был раздражающей помехой, ему тоже нашлось место в составляемой Томилиным мозаике, и теперь настало время его на это место установить.

Александр Борисович уселся за руль, запустил двигатель и, пока тот прогревался, сверился с бумажкой, на которой рукой капитана Куницына был записан домашний адрес Якушева. Поскольку полковник собирался вплотную заняться этим любопытным персонажем, мысли его естественным порядком перескочили на то, что Куницыну удалось выжать из покойного подполковника милиции Джафарова.

Узнать же удалось следующее. Как всякий нормальный мент, Джафаров был слегка нечист на руку и в свое время, как и следовало ожидать, влип в некрасивую историю, которая при удачном раскладе могла стоить ему погон, а при неудачном – свободы. Из этой истории его вытащил земляк – молодой, набирающий силу столичный бизнесмен кавказского происхождения Марат Дзгоев.

Это была предыстория. История как таковая началась, когда Дзгоев со своей строительной компанией выхватил из-под носа у сильного конкурента заказ на строительство каких-то олимпийских объектов в Сочи. Конкурент, к тому времени уже числившийся не только в списке самых богатых и влиятельных людей России, но и в депутатах Государственной Думы, такой обиды, разумеется, не стерпел и решил разобраться с наглецом по старинке – раз и навсегда. Знакомый чиновник из кремлевской администрации по дружбе подсказал, к кому обратиться, и заказ был сделан.

Тут-то на сцене и появился Якушев. Подрядчик, директор одного из частных охранных предприятий столицы, случайно встретил его на улице. Якушев только что уволился из армии и пребывал в откровенно бедственном положении человека, не знающего, куда себя девать и на какие средства существовать в дальнейшем. Поскольку упомянутый директор ЧОПа когда-то был его ротным командиром, да не где-нибудь, а в Чечне, и не когда-нибудь, а в далеком двухтысячном, Якушев с радостью согласился помочь ему в деликатном деле, заодно решив и свои финансовые проблемы.

Тут следовало бы заметить, что этот самый командир был большая сволочь, поскольку с самого начала рассчитывал использовать своего фронтового товарища в качестве одноразового исполнителя: сделал дело, получил пулю в затылок и свободен. Эта дурно пахнущая затея вполне могла увенчаться успехом, если бы не один крошечный просчет: поручая ликвидацию Дзгоева Якушеву, директор ЧОПа не знал, что в юности они были закадычными друзьями и даже ухаживали за одной девушкой (на которой Дзгоев, к слову, женился). Поставленный перед необходимостью одним махом разделаться и со старым другом, и со старой любовью, Якушев (кличка «Спец») вышел из-под контроля и пустился во все тяжкие, по ходу дела демонстрируя не только отменную спецподготовку, но и недюжинный ум. Трупов после него осталось, как после локального вооруженного конфликта; рядовые быки не в счет, но и список жертв с именами и репутацией тоже впечатлял. Та поросшая густым быльем история стоила жизни одному чиновнику кремлевской администрации, одному депутату Госдумы, одному олигарху, одному процветающему директору ЧОПа и одному старому мокрушнику, который всю жизнь играючи водил за нос правоохранительные органы, без единой судимости ушел на покой и получил свое, когда, соблазнившись высоким гонораром, попытался убрать Спеца.

Томилин даже помнил самый конец этой истории, поскольку тот напоминал финальную сцену голливудского боевика и наделал немало шума в средствах массовой информации. Одним туманным утром принадлежавший бизнесмену Колесникову прогулочный теплоход «Богдан» на полном ходу вломился в ворота шлюза на подмосковном водохранилище. Живых на борту не оказалось, а два из имевшихся в наличии трупов принадлежали владельцу судна и его хорошему знакомому, кремлевскому чиновнику Забавскому. Чуть позже в придорожных кустиках в нескольких десятках километров от места крушения был обнаружен еще один труп, в котором опознали депутата Госдумы Шендерова. Дело закрыли, довольно неуклюже списав всю эту мясорубку на старого мокрушника по кличке Шут, который к тому времени был уже мертв, как печная заслонка. Что до настоящего убийцы, то его так и не нашли, в чем, несомненно, был отчасти повинен подполковник Джафаров, который точно знал, чьих рук это дело, и даже принимал в событиях личное участие. Он помогал Спецу сначала спасать Марата и Екатерину Дзгоевых, а потом, когда тех все-таки убили, помог отомстить.

Пожалуй, Куницын не ошибся в данной Якушеву оценке: обломок войны, моральный калека, изуродованный огнем и кровью романтик, борец за справедливость, одинокий мститель – одним словом, маньяк. Теперь, зная, кто он такой, было нетрудно догадаться, каким ветром его занесло в дом Расулова, да не просто так, а на правах дорогого гостя. Враги Расулова на родине, в Дагестане, обвиняли его в том, что пару лет назад он основательно пощипал клан своих кровников с помощью группы русских наемников. Можно было с большой долей уверенности предположить, что Якушев был одним из этих якобы не существовавших наемников; Александр Борисович предполагал также, что за ним числится еще немало эпизодов, до сих пор покрытых мраком неизвестности.

Все это была героическая чепуха, которой нет места в наш торопливый, меркантильный, высокотехнологичный век. Якушев был динозавром – мощным, быстрым, ловким, очень опасным, но, несмотря на все это, всего-навсего динозавром – одним из последних доживших до наших дней ископаемых, как и все они, обреченным на вымирание. Мериться с ним силой и быстротой реакции полковник Томилин не собирался; он собирался использовать его и выбросить в мусор, как грязную салфетку.

Ему вспомнилась судьба бывшего командира роты ВДВ Фомина, который тоже собирался использовать Якушева, как одноразовый пластиковый нож, но он лишь мысленно пожал плечами: где я, а где какой-то директор какого-то ЧОПа!

Выбравшись с заметаемой стоянки, полковник повел машину сквозь густеющую прямо на глазах метель в сторону Ленинградского шоссе, близ которого располагалась двухкомнатная берлога Якушева.

Тесная прихожая с голыми ободранными стенами и покрытым толстым слоем белой известковой пыли дощатым полом освещалась свисавшей с низкого потолка, забрызганной известью лампочкой без абажура. Бригадир Марат стоял прямо под ней, свет падал на его лицо строго по вертикали, сверху вниз, превращая его в жутковатую трагическую маску. Шевеля губами, Марат считал деньги, неловко отделяя по одной бумажке от смятого цветастого кома, который держал в своих загрубелых, негнущихся от тяжелой работы пальцах.

Магомет Евлоев терпеливо ждал, потихонечку потея в преждевременно надетом китайском пуховике и натянутой на уши вязаной шапке. Из гостиной доносилось негромкое пение и ритмичное шарканье шпателя: долговязый, вечно обкуренный Хасан затирал швы между листами гипсокартона.

– Вот, – сказал, наконец, Марат, отдавая Магомету деньги, – этого должно хватить. Ты все запомнил? Ничего не перепутаешь?

– Жидкие гвозди, обойный клей, двести саморезов, пять килограммов грунтовки, – терпеливо повторил список покупок Магомет.

– Какая грунтовка? – тоном экзаменатора, задающего студенту дополнительный вопрос с подвохом, уточнил Марат.

Магомет назвал марку и был вознагражден удовлетворенным кивком бригадира.

– Это все?

– Блок «Святого Георгия» и зажигалка, – сказал юноша.

– Вот теперь все, – снова кивнул Марат. – Ступай, дорогой. Паспорт не забыл? И главное, не попадайся скинхедам.

Магомет, в свою очередь, кивнул, воздержавшись от комментариев. Он мог бы сказать, что не станет унижаться, прячась по углам и подворотням от этих бритоголовых отморозков; лучше умереть, как мужчина, чем жить трусом, мог бы сказать он, но не сказал, потому что тогда Марат оставил бы его глотать пыль, помогая неразговорчивому Хасану, и отправился бы в магазин сам. Марат пообещал уважаемому Магомеду Расулову присматривать за младшим членом бригады и честно, как подобает мужчине, правоверному и уроженцу Северного Кавказа, держал слово. Магомет не хотел его подводить, хотя всякий раз, обходя стороной группы широкоплечих бритоголовых парней в коротких просторных куртках и камуфляжных штанах, заправленных в голенища высоких армейских ботинок, стискивал зубы от бессильной ярости. Их бы в горы, тогда сразу стало бы ясно, кто мужчина, а кто – кусок овечьего помета в мужской одежде…

На улице мело, как в сильный буран на горном перевале. Прямо перед подъездом, почти по ступицы увязнув в глубоком, перемолотом колесами снегу, стоял большой серебристый внедорожник «тойота». Он как-то странно накренился на правый борт, и, подойдя ближе, Магомет разглядел, что у него проколото переднее колесо. Вокруг машины неприкаянно бродил какой-то человек с непокрытой головой, в распахнутом дорогом пальто и развевающемся шарфе. Он что-то кричал в трубку мобильного телефона, держа в другой руке домкрат – неловко, на отлете, как держат абсолютно незнакомый, ненужный предмет, с которым не знают, как поступить, и которого немного побаиваются: не сломаешь, так испачкаешься.

– Что – погода? – кричал в трубку незнакомец. – Да, собачья! Вы думаете, я этого не заметил?! А вы что, работаете только летом и в хорошую погоду? На кой черт вы тогда нужны! Тоже мне, экстренная автопомощь! Я на вас жаловаться буду! Такую телегу накатаю, что вы в два счета без лицензии останетесь! Что? Да, колесо… Запаска? Есть, конечно. Да, и домкрат… – Он посмотрел на домкрат в своей руке, словно проверяя, не ошибся ли, назвав эту штуковину домкратом. – Что?! Что ты сказал, повтори! Ах ты…

Он уронил руку с телефоном – очевидно, на другом конце линии бросили трубку. Его беспомощно шарящий по сторонам взгляд остановился на фигуре Магомета, мигом заметив выглядывающие из-под китайского пуховика рабочие штаны с вытянутыми, испачканными на коленях известкой штанинами.

– Эй, паренек! Ты, ты! Поди сюда! Деньжат по-легкому срубить хочешь?

После секундного колебания Магомет приблизился к машине. Наверху, в квартире, дожидался своих жидких гвоздей и своего курева строгий Марат, но соблазн без особенных усилий заработать немного денег был велик. В конце концов, именно за деньгами Магомет и приехал в Москву. Все, что зарабатывал, он отсылал домой, порой отказывая себе в самом необходимом, и в его положении любой приработок был не лишним.

Правда, были люди, которые считали, что он нашел не лучший способ зарабатывать деньги. Воин – вот кто действительно хорошо зарабатывает, говорили они. Воин, погибший с именем аллаха, попадает в рай, а его родные до конца жизни пользуются всеобщим почтением и ни в чем не будут знать отказа.

Одно время Магомет внимательно прислушивался к этим речам, подумывая, не уйти ли и ему в лес. Останавливало одно: в лесу в нем никто особенно не нуждался, а к тому, чтобы стать смертником-шахидом, он еще не был готов.

Потом судьба свела его с уважаемым Магомедом, речи которого звучали куда убедительнее, чем вкрадчивые разговоры тех, кто норовил надеть на него начиненный взрывчаткой пояс. Правда, теперь, когда ноющие мышцы даже во сне напоминали о том, что это на самом деле такое – смирение и честный труд, а заработанные деньги задерживались в кармане ровно на столько времени, сколько требовалось, чтобы донести их до ближайшего почтового отделения, убедительность слов уважаемого Магомеда слегка потускнела.

Но Магомет не сдавался, и в этом ему помогали Марат и Хасан. Оба прошли через лес, побывали за решеткой и были амнистированы; оба рассказывали – Марат больше, Хасан меньше, ибо был от природы молчалив, – о том, как на самом деле живут и что делают обитающие в лесах и горных пещерах воины аллаха. Кое-что из того, о чем они говорили, Магомет видел своими глазами, кое о чем слышал от других людей; все это заставляло верить их рассказам и укрепляло его решимость.

Правда, денег все это, увы, не прибавляло.

– Ты не в курсе, как управляться с этой хреновиной? – тыча в его сторону домкратом и отворачивая покрасневшее лицо от режущего ветра пополам со снегом, спросил незнакомец. – Видишь, колесо проколол, а этим сволочам из автосервиса лень задницу от стула оторвать – погода, видите ли, собачья!

– Я спешу, уважаемый, – попробовал соблюсти интересы родной бригады Магомет. – С радостью помог бы, но меня послали по делу, и я не могу задерживаться.

– Так я тебя подброшу! – с готовностью предложил незнакомец. Он снова посмотрел на испачканные мелом рабочие штаны Магомета. – Ремонт бомбите? Небось, шурупы кончились? Цемент? Так это не вопрос, тут магазин на Ленинградке, мухой обернемся – пять минут туда, пять обратно… Ну, поможешь? Выручай, браток! Или тебе, как этим уродам из автосервиса, деньги не нужны?

Магомет сдался. Задрав полу куртки, он вытянул из заднего кармана комбинезона и надел на руки рабочие перчатки.

– О! – обрадовался незнакомец. – У тебя и спецодежда с собой! Ну, ты молодец, парень! А я все никак не привыкну, что на наших столичных дорогах даже новенький японец медным тазом накрыться может. Это ж надо – в сугробе колесо проколол! Чем они их заряжают, эти сугробы – гвоздями?

Под его возбужденную, немного виноватую трескотню Магомет завладел домкратом, установил его, расчистив ладонью в перчатке снег, под порогом джипа, самостоятельно нашел в багажнике баллонный ключ, ослабил крепежные гайки и заработал рычагом. Когда пробитое колесо повисло в воздухе, он отвернул гайки, снял его и пошел за запаской. Водитель двигался за ним по пятам, не переставая нахваливать его, костерить нерадивых коммунальников, погоду и, в особенности, лентяев из автосервиса.

– 3-заразы! – с чувством восклицал он. – Ты извини, браток, я про вас – ну, в смысле, про лиц этой самой национальности – ничего такого, плохого сказать не хочу. Ты вот, к примеру, мне почти что жизнь спас, век тебе буду благодарен. Но этот, который со мной по телефону говорил, он ведь тоже из ваших – акцент-то не спрячешь! Такая сука! Ох, извини, вырвалось…

– Ничего, – рассудительно сказал Магомет, наживляя гайки. Пальцы у него уже окоченели, и он торопился поскорее закончить работу. – Плохие люди есть везде – и на Кавказе, и в Москве. И в Африке, наверное, тоже есть.

– Точно, есть, – авторитетно подтвердил незнакомец и коротко хохотнул. – Больше всего ненавижу две вещи: расизм и негров.

Магомет вежливо улыбнулся, хотя, сказать по правде, не до конца понял, что имел в виду разговорчивый водитель джипа. Он убрал домкрат, затянул гайки – как положено, крест-накрест, – и с облегчением разогнул затекшую спину. Водитель помог ему как попало забросать пробитое колесо и инструменты в багажник и, как перед важным господином, распахнул правую переднюю дверцу:

– Прошу!

Единственным джипом, на котором довелось пару раз прокатиться Магомету Евлоеву, был старый дребезжащий «уазик» дальнего родственника матери участкового Аслана Дзакхиева – там, дома, в Али-Юрте. А такие машины, как та, что стояла сейчас перед ним с гостеприимно распахнутой дверцей, он видел только издалека – тут, в Москве и нигде больше. Никому в этом не признаваясь, он мечтал когда-нибудь накопить много денег и купить себе такую же. Иногда он даже думал, что не имеет права считать себя настоящим правоверным мусульманином, потому что желание хоть разок проехаться за рулем вот такого мощного, дорогого автомобиля было в нем пока что намного сильнее стремления попасть в рай.

За руль его пока никто не приглашал, и Магомет решил, что для начала сойдет и переднее пассажирское сиденье. Если чуточку напрячь воображение, можно представить себе, что ты сам ведешь машину, просто руль у нее расположен справа, потому что она ведь японская…

В салоне приятно пахло натуральной кожей сидений и освежителем воздуха. Мотор работал почти неслышно, лишь изредка, когда водитель прибавлял газу, бархатно, приглушенно порыкивая под блестящим капотом. «Дворники» ходили взад-вперед, смахивая с ветрового стекла густо летящий навстречу снег, и под их размеренный, как удары метронома, стук у Магомета с водителем как-то незаметно завязалась беседа. Теперь, когда мелкая дорожная неприятность, представлявшаяся ему чуть ли не катастрофой, осталась в прошлом, из голоса незнакомца пропали неприятные, льстиво-заискивающие нотки, и он говорил с Магометом спокойно и рассудительно, как равный, как мужчина с мужчиной. Он представился, назвавшись Александром Борисовичем, сказал, что работает на телевидении, и расспросил Магомета об его житье-бытье.

– Молодец, – сказал он, выслушав короткий бесхитростный рассказ. – Я сразу понял, что ты – отличный парень. Только вот учебу бросил напрасно. Руками, брат, должен работать тот, кто не умеет работать головой. А у тебя, я вижу, на плечах именно голова, а не горшок с похлебкой. Ею надо работать, ею, а не горбом! Понимаю, – добавил он, предвосхитив возражение Магомета, – голову надо много лет кормить и обслуживать, прежде чем она начнет возвращать долги. А ты себе этого, конечно, позволить не можешь… Ничего, все со временем образуется. Учиться, браток, никогда не поздно. Я вот, к примеру, тоже сначала дурака валял, думал – а, чего там, и так сойдет… Но ты все равно молодец! Главное, в лес не ушел, не сделал родителей сиротами, а себя – убийцей. А временные трудности проходят, поверь моему опыту. На то они и временные!

То же самое, и почти теми же словами, говорил Магомед Расулов – уважаемый человек, глава могущественного клана, голос которого был слышен не только в Махачкале, но даже и здесь, в Москве. Это совпадение взглядов таких, казалось бы, разных людей окончательно расположило юношу к новому знакомому, и из магазина стройматериалов они вернулись уже почти друзьями.

– А знаешь что, приятель, – задумчиво произнес Александр Борисович, остановив машину почти на том же самом месте, где она недавно стояла с пробитым, спущенным колесом, – надо бы мне как-то взять у тебя интервью. Не побоишься?

– Чего? – нахмурился Магомет, на которого предположение, что он может чего-то испугаться, действовало как красная тряпка на быка.

– Ну, некоторые боятся микрофона, камеры… Это так и называется: боязнь камеры, очень часто бывает. Не веришь? Поверь профессионалу, через это многие прошли, и я в том числе. Но я, вообще-то, не это имел в виду. Я, видишь ли, задумал большой документальный фильм о проблемах вашего региона – правдивый, с рассказами очевидцев, пострадавших, участников боевых действий… Хочется выслушать всех, с обеих сторон – и наших, и ваших, и тех, кто в лесу, и тех, кто боится нос из дома высунуть и по ночам вздрагивает от каждого шороха. Ведь нельзя же вечно воевать, согласись! Надо или мириться, или тихо расходиться в разные стороны: вы своей дорогой, а мы – своей…

– Мира не будет, – со взрослой горечью высказал свое мнение Магомет.

– Это, брат, не нам с тобой судить, мы можем только высказать свое мнение. И, если нас будет много, правительство, может быть, к нам прислушается. Вот этого я от тебя и хочу: чтобы ты рассказал о себе, о том, как живешь, почему живешь так, а не иначе, и что обо всем этом думаешь. Не испугаешься?

– Чего? – повторил свой вопрос Магомет. Он уже понял, на что намекает Александр Борисович, и оттого хмурился еще сильнее прежнего.

– Леса, – просто ответил телевизионщик. – Им твое выступление может не понравиться, а руки у них длинные. Правда, фильм выйдет в эфир еще очень нескоро – я ведь только-только начал. Да, чуть не забыл: это ведь тоже работа, и за нее тебе заплатят, причем заплатят хорошо. Не думай, что я пытаюсь заставить тебя за деньги говорить то, что мне нужно, – быстро добавил он. – Скажешь то, что думаешь, что чувствуешь. Не то, что слышал от других – неважно, от меня, от своих друзей или от кого-то еще, – а то, что думаешь об этой войне ты сам.

– Не знаю, – помолчав, сказал Магомет. – Мне надо подумать.

– Конечно, думай. Только думай сам, парень. Это такое дело, в котором ни один мудрец не даст тебе дельного совета. Это каждый должен решить для себя сам. Я понимаю, лес – это серьезно. Но ты еще вот о чем подумай. Мужчина – это ведь не только тот, кто с оружием в руках защищает родной порог и мстит за обиды. Это еще и тот, кто не боится прямо высказывать свое мнение и готов его отстаивать. Мужчина – тот, кто готов отдать жизнь за правду, все остальные – просто бабы в штанах. Мне ведь тоже будет нелегко, потому что я собираюсь снять честный фильм, а те, кто стоит у власти, во все времена очень не любили, когда о них говорили правду. Раньше не любили и сейчас не любят, так что еще неизвестно, кто из нас больше рискует.

– Я подумаю, – сказал Магомет.

– Конечно, – повторил Александр Борисович. – Телефон у тебя есть? Нет? Плохо. Как же это ты – в Москве и без телефона? Ну, ладно. Ты пока подумай, а завтра в это же время я сюда подъеду, и ты мне скажешь, что решил. Договорились? Ах, да, извини! Вот, держи!

Юноша с изумлением воззрился на протянутые Александром Борисовичем деньги.

– Это тысяча, – сообщил он на всякий случай.

– Ну да, – с легким недоумением отозвался водитель. – А что прикажешь, сто рублей тебе совать? Ты меня по-настоящему выручил, да и деньги для меня не проблема. Бери, бери, тебе они нужнее.

Забрав из багажника свои покупки, Магомет Евлоев скрылся в подъезде. Полковник Томилин проводил его долгим, ничего не выражающим взглядом, а когда дверь подъезда закрылась, клацнув контактом электромагнитного замка, передвинул рычаг и плавно тронул машину с места.

– Конфету у ребенка отнять, и то легче, – пробормотал он, выезжая из заснеженного двора на такую же заснеженную улицу.

На экране телевизора незабвенный товарищ Сухов снаряжал дисковый магазин ручного пулемета «льюис», забивая в него патроны рукояткой револьвера. Юрий Якушев сидел в кресле напротив и занимался примерно тем же, что и герой первого советского боевика: неторопливо брал со стола один из выстроенных в шеренгу патронов, без видимой необходимости протирал его сухой тряпочкой и так же неторопливо вставлял в обойму «Стечкина». Пистолет, вычищенный до блеска и собранный, лежал здесь же, на столе. Из коридора слышались проникающие сквозь дверь соседних апартаментов звуки зажигательной кавказской мелодии. Якушеву было томно, скучно, и хотелось постучаться к соседям и перестрелять этих меломанов к чертовой бабушке, всех до единого, начиная с усатого наглеца по имени Исламбек, и кончая очкастым знатоком Корана.

Якушев привычно сдерживал себя, хотя в этом желании, на первый взгляд не имеющем ничего общего со здравым смыслом, все-таки был определенный резон. Едва ли не круглосуточно дребезжащая за стеной лезгинка плохо вязалась с изучением священной книги мусульман, и постепенно Юрий начал всерьез сомневаться, что гости уважаемого Магомеда на деле являются теми, за кого себя выдают. Хуже всего было то, что застряли они здесь, похоже, надолго. То, что журналисты окрестили транспортным коллапсом, было в самом разгаре и даже не думало кончаться, заваленные снегом, обесточенные аэропорты не принимали и не отправляли рейсы, и пассажиры, у которых в Москве не было таких гостеприимных знакомых, как уважаемый Магомед, мыкались в переполненных залах ожидания, испытывая острую нужду в самом необходимом – пище, воде, чистой одежде и нормальном сне в горизонтальном положении. Служащие авиакомпаний прятались от них по кабинетам, никто не мог сказать ничего определенного, и было очевидно, что этот бардак не кончится ни через день, ни через два, и что гости Расулова будут и впредь донимать Юрия своим соседством.

Снаряжая обойму, он с тоской думал о том, что его пребывание здесь, мало того, что достаточно тягостное для всех, кто собрался под крышей уважаемого Магомеда, на поверку оказалось еще и бесполезным. Его расчет был ошибочным, гости не привезли в своем багаже ничего противозаконного, и, если против Расулова и планировалась какая-то провокация, с ними она почти наверняка не была связана. До Якушева мало-помалу начал доходить очевидный факт: ФСБ торопиться некуда, времени у них навалом, и они вполне могут действовать по принципу «солдат спит, а служба идет», исправно получая свои немаленькие оклады. Они могут дожидаться подходящего момента хоть год, хоть целую пятилетку, и, сидя здесь, как корень, он, Юрий, ничего не высидит – ну, разве что наживет геморрой и отрастит брюшко.

Надо бы поговорить об этом с Расуловым, подумал Юрий. И сейчас же, словно материализованный силой мысли, уважаемый Магомед шагнул через порог. Постучаться он не забыл, а вот по обыкновению дожидаться разрешения войти не стал, и, только раз глянув в его почерневшее, осунувшееся лицо, Якушев понял: что-то стряслось.

– Отдыхаешь? – спросил Расулов, покосившись на телевизор. – Хороший фильм. Как он это сказал: «За державу обидно»! Орел, клянусь, настоящий мужчина! Хороший фильм, – повторил он и тяжело опустился в свободное кресло.

– Что случилось, Магомед? – осторожно спросил Юрий, беря со стола последний патрон и вставляя его в обойму. – На тебе лица нет.

– Скоро и головы не будет, – невесело пошутил Расулов и вопросительно взглянул на пульт дистанционного управления, лежавший на столе рядом с пистолетом. – Ты новости совсем не смотришь?

– А чего их смотреть? – пожал плечами Якушев. Он взял пистолет со стола, ударом ладони загнал в рукоятку обойму, передернул ствол, осторожно спустил курок и поставил оружие на предохранитель. – Сплошной транспортный коллапс и никакого просвета. А у меня от этого транспортного коллапса и без новостей уже в ушах звенит. Знаешь, уважаемый, – продолжал он, напоследок протирая пистолет чистой фланелевой тряпочкой, – наверное, я напрасно ем твой хлеб и мешаю твоим гостям. И в багаже у них ничего не оказалось, и эфэсбэшников на горизонте не видать… Может, они уже сняли с тебя наблюдение? Нет, в самом деле, чего я тут торчу?

К его удивлению, Магомед Расулов не стал спорить и предлагать гостить в его доме хоть до глубокой старости. Вместо этого он сказал:

– Да, наверное, тебе и вправду лучше уехать. Абдул отвезет тебя в гостиницу… ну, или куда ты скажешь.

Несмотря на то, что сам заговорил на эту тему, причем вполне искренне, Юрий почувствовал себя слегка огорошенным, чтобы не сказать обиженным.

– Если ты действительно считаешь, что мне лучше покинуть твой дом, я так и поступлю, – сказал он. – Только объясни, пожалуйста, в чем дело. Я же вижу, что-то стряслось.

– Новости, – сказал Расулов. – Новости надо смотреть, Юра. Неважно, что они все врут. Ложь растет не сама по себе, она паразитирует на реальном событии, как ядовитые грибы на пне. Если по телевизору говорят, что российская сторона, ну… ну, к примеру, непричастна к падению под Смоленском самолета, на котором летело почти все руководство Польши, вывод из этого следует один: под Смоленском упал и разбился самолет, на котором летели польские лидеры. Это факт, который небесполезно знать, все остальное – пустая болтовня… – Оборвав себя, он посмотрел на часы. – Они передают это каждый час. Сейчас как раз начнется. Но я вижу, ты смотришь хороший фильм. Не буду мешать.

Юрий раздраженно толкнул в его сторону пульт, и тот, скользнув по гладкой поверхности стола, уперся Расулову в локоть.

– Ты, вроде, не китаец, – сказал Якушев, – так откуда столько церемоний? Давай, включай, я же не знаю, новости какого именно канала ты имеешь в виду!

Еще раз посмотрев сначала на часы, а потом на экран, где красноармеец Петруха упрашивал красотку Гюльчатай открыть личико, Расулов переключил программу.

Юрий увидел кадры, снятые, судя по качеству, каким-то прохожим на камеру мобильного телефона. Ничего особенного, из ряда вон выходящего, на экране не происходило: там горела машина, похожая на «Ладу» десятой модели. Она стояла на перекрестке, забравшись передними колесами на «зебру» пешеходного перехода. Сначала огнем была охвачена ее задняя часть; потом взорвался бензобак, пламя вспухло жирным дымным шаром, брызнуло во все стороны длинными коптящими языками и в мгновение ока охватило весь автомобиль, заставив испуганно шарахнуться прочь каких-то людей с лопатами и огнетушителями.

– Сегодня ночью, около двадцати четырех часов, – напористой скороговоркой вещал за кадром голос диктора, – на Юго-Западе Москвы был убит подполковник столичной милиции Джабраил Джафаров. Его машину, которую вы только что видели на экране, расстреляли из автоматического оружия и подожгли неустановленные лица, скрывшиеся с места преступления на автомобиле «ВАЗ» шестой модели. По свидетельствам очевидцев, в салоне белой «шестерки» с тонированными стеклами, откуда велся огонь, играла лезгинка.

Кадр сменился, на экране возник замерзший корреспондент, который, стоя на тротуаре близ оживленного перекрестка, вел репортаж.

– Теперь здесь ничто не напоминает о разыгравшейся ночью трагедии, – тараторил он. – Подполковник Джафаров с женой и одиннадцатилетним сыном возвращался домой, когда вот на этом перекрестке их в упор расстреляли из автоматов. По информации, полученной из близкого к следственным органам источника, вчера, проводя расследование случившегося в одном из подмосковных поселков убийства, подполковник Джафаров побывал в доме небезызвестного Магомеда Расулова – бизнесмена и политика из Дагестана, с некоторых пор обосновавшегося в ближнем Подмосковье. Источник высказал предположение, что убийство Джафарова и его семьи может быть связано с этим визитом. Следствию предстоит установить, насколько верна эта версия, сегодня, по словам источника, представляющаяся наиболее перспективной…

Расулов выключил телевизор.

– Вот такие дела, дорогой, – сказал он.

«Я покинул Дагестан и уехал в дали, поселился в теплый стран, где меня не ждали!» – пели за стеной на мотив все той же лезгинки. Юрий отбросил промелькнувшую мысль: в момент совершения убийства гости уважаемого Магомеда сидели за столом в его доме, делясь новостями с родины, и, разумеется, не имели к смерти Джафарова никакого отношения.

– Да, уважаемый, – сказал он, – дела, как сажа бела. Я же говорил, надо было валить за бугор. А теперь поздно: не выпустят.

– Не знаю, – сказал Расулов. – Обвинение голословное, высосано из пальца, и они сами отлично понимают, что доказать мою причастность к этому убийству невозможно. Так что выпустить-то, наверное, выпустят. Но, как любит выражаться твой Быков…

– Побежал – значит, виноват, – закончил за него Юрий. – Тоже правильно. Возможно, именно этого они и добиваются: чтобы ты взял ноги в руки и перестал отсвечивать. Боюсь, эта твоя идея – инициировать процесс мирного отделения Северного Кавказа от России – здесь, в Москве, многим не по душе.

– Ты думаешь?..

– Да тут и думать нечего. Обычно, пока ведется следствие, органы скупы на комментарии. А тут, гляди-ка, не успели отстреляться, а у телевизионщиков уже все козыри на руках – и факты, и версия, и главный подозреваемый… От этого за версту разит заказом. Причем, если бы заказ поступил откуда-нибудь со стороны, эти стервятники ни за какие деньги не стали бы рисковать карьерой, да и сюжет просто не вышел бы в эфир – нынче не девяностые, на трубу, через которую народу подается информация, давно установили краник, и открывается он только по отмашке сверху. Да что я тебе объясняю, ты все это знаешь лучше меня – в конце-то концов, это ты у нас политик, а не я. Слегка утешает одно: канал не государственный. Значит, решение наверху еще не принято, и наши друзья из конторы действуют на свой страх и риск, загребают жар чужими руками. Если удастся тебя повинтить, им честь и хвала, а не выгорит дело – они ни при чем. Мало ли, что сболтнули эти клоуны с коммерческого канала! С них и спрашивайте, с ними и судитесь, если есть такая охота… Но, честно говоря, я бы на твоем месте быстренько убрал из дома все лишнее – незарегистрированные стволы, травку, которая могла заваляться в кармане у кого-нибудь из твоих людей… ну, тебе виднее, что из твоего имущества можно использовать против тебя. И, может быть, тебе действительно лучше на время уехать из страны. Если они добиваются именно этого, все обвинения против тебя будут автоматически сняты: ах, пардон, версия не подтвердилась, следствие работает в другом направлении.

Расулов бросил на него быстрый заинтересованный взгляд исподлобья.

– А что станешь делать ты, дорогой?

Якушев встал, снял с полки пылившийся там магнитофон, установил его в прихожей рядом с базой радиотелефона и включил музыку. Из динамиков выплеснулась незатейливая мелодия в сопровождении бессмысленного текста, исполняемого одной из новоявленных звезд шоу-бизнеса, имя которой Юрий не дал себе труда запомнить.

– Чтоб они там все облевались, – пояснил он, возвратившись на место. – Что я стану делать? Ну, не знаю. Вернусь домой, потороплю твоих земляков с ремонтом, а то они что-то уж очень долго возятся.

– А потом?

– А потом суп с котом. Время покажет, уважаемый. Есть у меня подозрение, что Джабу убили не столько из-за тебя, сколько из-за меня. Я никак не рассчитывал его здесь увидеть и от неожиданности просто не успел предупредить, что надо держать язык за зубами. Он ясно дал понять, что мы знакомы, и, возможно, эта оговорка стоила ему жизни. Тебе не кажется странным, что он откуда-то возвращался посреди ночи не один, а с женой и одиннадцатилетним ребенком? А те, кто их расстрелял, точно знали, где он находится – не ждали у подъезда, а подстерегли по дороге, сделали дело и испарились. «Шестерка» с тонированными стеклами, лезгинка, которую якобы слышали свидетели – это такой кавказский след, что его не заметил бы разве что слепоглухонемой. В общем, мне кажется, ребята убили одним выстрелом двух зайцев: и тебя подставили, и выкачали из Джабы информацию обо мне. Я всегда говорил, что пассивная оборона до добра не доведет.

– И теперь намерен перейти к активной?..

– Ты о кровной мести, что ли? – Якушев пожал широкими плечами. – Я коренной москвич, а не кавказец или, там, корсиканец. Да и Джафаров мне, по большому счету, никто – не друг, не родственник и даже не земляк, а так, случайный знакомый, попутчик в одном давнем деле. Его кровь и кровь его семьи на моей совести, но я никого не хочу убивать. Понимаешь, Магомед: не хо-чу! По крайней мере, до тех пор, пока меня к этому не вынудят. Так сказать, в рамках необходимой самообороны… И вот какое дело, уважаемый: боюсь, если я покину твой гостеприимный дом, а ты, как мы только что договорились, уедешь из Москвы, ни тебя, ни меня никто не тронет.

– А тебе хочется, чтобы тронули, – с легким намеком на улыбку предположил Расулов. – Да, твое положение завидным не назовешь! С одной стороны, ты готов простить своих врагов и даже возлюбить их, как велит твоя религия. Ты даже готов подставить под удар вторую щеку, но при этом душа твоя жаждет оторвать руку, которая ударит тебя по подставленной щеке… Все-таки, что ни говори, нам с нашими обычаями проще: око за око, зуб за зуб, мсти за обиду и ни в чем не сомневайся.

– Двадцать первый век на дворе, – напомнил Якушев. – Причем не до рождества Христова, а после. Ты живешь в современном мегаполисе, разъезжаешь на «мерседесе» и пользуешься всеми благами цивилизации, а туда же: око за око… Ты хоть понимаешь, о чем говоришь, кому намерен мстить? ФСБ – это тебе не Исмагиловы! Да мы, помнится, это уже обсуждали. Объявить войну Российской Федерации, вот что ты мне предлагаешь.

– По-моему, сейчас не я, а ты это предлагаешь, – заметил Расулов.

– Я?! – возмутился Якушев. – Как можно! Я ничего не предлагаю, я просто прошу тебя еще немного потерпеть мое общество. Куда я пойду, если твои земляки превратили мою квартиру в руины?

– Мой дом – твой дом, – сказал Магомед Расулов. – Но что дальше?

– Время покажет, – повторил Юрий.

– А ты не боишься неприятностей с милицией, когда она явится сюда проверять версию, которую только что озвучил с экрана этот болтун? – кивнув подбородком в сторону выключенного телевизора, спросил Расулов.

– Вряд ли к тебе придут по этому поводу, – усомнился Якушев. – Если бы это была версия следствия, а не просто заказная болтовня, ничего подобного в эфир не пропустили бы. Это была просто попытка тебя спугнуть, малой кровью прогнать из Москвы вместе с твоими прожектами, намек на то, что будет, если ты не угомонишься. И знаешь, что мне только что пришло в голову?

– Любопытно, – сказал Расулов. – По-моему, мысли человека, у которого хватило ума поступить на философский факультет МГУ, заслуживают внимания.

– Нашел, о чем вспомнить! Поступить-то ума хватило, а вот окончить – увы… В общем, слушай. Беру обратно свои слова насчет того, что тебе лучше уехать.

– Да я и не собирался, – сказал Расулов. – Честь…

– Иди ты к лешему со своей честью! При всем уважении твоя честь имеет к делу столько же отношения, сколько и шерсть на твоей груди, и где там еще она у тебя растет… Просто с того момента, как ты пересечешь государственную границу, я не дам за твою голову и ломаного гроша. Они ведь знают, что так просто ты не сдашься – отступишь здесь, начнешь наступать в другом месте… Куда проще выжить тебя из Москвы, а потом тихо пришить где-нибудь на лазурных европейских берегах, подальше от твоих земляков, журналистов и всех, кого может так или иначе заинтересовать твоя смерть. Какой-нибудь французский или итальянский полицейский комиссариат выдаст заключение: мафиозная разборка, клановая вражда, кровная месть, – и с легким сердцем закроет дело. Ну, может быть, запросят у наших ментов какую-то информацию по линии Интерпола, получат стандартную отписку и окончательно успокоятся: если русским это неинтересно, так нам и подавно… И будешь ты лежать на богом забытом муниципальном кладбище бок о бок с каким-нибудь клошаром. И ни у кого, заметь, не повернется язык обвинить в твоей смерти российские спецслужбы. А если и повернется, они только руками разведут: ну, ребята, вы загнули – втроем не разогнешь! Он ведь был у нас в руках, и мы его не тронули, так какой смысл посылать кого-то за тридевять земель, чтобы с ним разобраться?

– Философский факультет, – невесело усмехнулся Расулов. – С одной стороны, нельзя не согласиться, с другой – невозможно не признать…

– А ты как думал, – усмехнулся в ответ Якушев.

Он встал, подошел к холодильнику и заглянул вовнутрь. Внутри было светло, чисто и прохладно; там лежала кое-какая снедь и стояла бутылка минеральной воды без газа. Юрий закрыл дверцу. Он испытывал легкое разочарование, хотя заранее знал, какую картину увидит.

– Ты не это ищешь, дорогой? – вежливо осведомился Расулов, демонстрируя извлеченную неизвестно откуда бутылку водки.

– Не понял, – строго сказал Якушев. – Муллы на тебя нет!

– Я навел справки, – без стука водружая бутылку на стол, сказал Расулов. – Ну, ты понимаешь – о Джафарове. Он пришел в московскую милицию по набору, сразу после армии. Ты, наверное, это знаешь. Но, судя по твоей реакции, ты не знал, что он был из наших, из десанта.

– Да, этого я действительно не знал, – согласился Якушев, беря с полки стаканы. – Это меняет дело. Десантника, конечно, надо помянуть. Причем выпить за него водки – это только полдела.

– Вот теперь ты говоришь правильно. – Магомед Расулов до половины наполнил водкой один из трех поданных Якушевым стаканов, а Юрий накрыл его краюхой хлеба. – Откровенно говоря, – продолжал Расулов, – я уже нанял хорошего адвоката и поручил ему подготовить судебный иск по поводу этого репортажа. Надо их хорошенько тряхнуть, показать, что я не намерен от них прятаться. Посмотрим, что они предпримут.

– Посмотрим, – без особенного энтузиазма согласился Юрий. – Главное, чтобы не пришлось смотреть в крышку гроба. Хотя ты прав: умираем только один раз. Ну, за Джабраила, что ли? Пусть земля ему будет пухом! Или у вас как-то по-другому говорят?

– Не в словах дело, – коротко ответил Магомед Расулов и поднял стакан. – За Джабраила!

Они выпили, не чокаясь, и, прежде чем налить по второй, Расулов совсем по-русски занюхал водку хлебной коркой.

Игорь Геннадьевич Асташов вышел из зала заседаний, не чуя под собой ног. Толпа вытекала из зала через многочисленные выходы, как вода из дырявого ведра; Асташова несло течением, он ловил на себе бросаемые украдкой взгляды, выражавшие, в основном, болезненное любопытство и опасливое восхищение: во, отмочил! Ничего нового он в своем выступлении не сказал, никаких открытий не совершил; он просто произнес вслух с большой трибуны то, о чем не принято говорить, совершив тем самым мало того, что неприличный, так еще и необратимый поступок. Таких вещей не прощают; он ясно читал это на лице министра, сначала просто удивленном, а потом, по мере того, как он продолжал свое отчаянное выступление, делавшемся все более и более хмурым. О том же говорил и прищуренный взгляд сидевшего в первом ряду Дорогого Товарища Шефа, и перешептывания в зале, и множественный обмен произносимыми вполголоса репликами, который происходил во время его выступления в президиуме коллегии. Мосты были сожжены, Рубикон перейден, и, ступая по устланному красной ковровой дорожкой паркету рекреации, Асташов уже мысленно прикидывал, где и как станет искать новое место работы.

Его выступление прозвучало особенно остро после накрывшего Москву во время недавних обильных снегопадов транспортного коллапса, последствия которого давали о себе знать до сих пор. Зная, что кладет голову под топор, Игорь Геннадьевич не преминул самыми густыми и яркими красками описать то, что могло произойти в обесточенном, битком набитом народом, отрезанном от внешнего мира глубокими сугробами аэропорту Домодедово, если бы какой-нибудь смертник догадался взорвать там начиненную болтами и шурупами бомбу.

В общем-то, это уже ничего не меняло, голову под топор он положил в тот самый момент, когда попросил слова в прениях и заговорил на запретную тему. Нарисованная им картина кровавой бойни в погруженном во мрак зале ожидания всего-навсего увеличила силу, с которой воображаемый топор должен опуститься на его шею. А какая разница, с какой силой нанесен удар, если в результате все равно останешься без головы? То-то, что никакой…

Спускаясь по лестнице, он заметил, что его сторонятся, как прокаженного. То есть сторонились его, конечно же, с самого начала, и, двигаясь в густой толпе к выходу из зала, он, несмотря на неизбежную в таких случаях легкую давку, был окружен кольцом свободного пространства. Но в глаза это бросилось только сейчас, и Асташов с трудом сдержал горькую улыбку: обгадились, твари трусливые! Заговорить сейчас с кем-нибудь из них для смеха – до сортира ведь не добежит, навалит полные штаны прямо тут, на лестнице!

Внизу, в гардеробе, он испытывал уже что-то вроде мрачного удовлетворения с налетом героического трагизма. Он был готов к тому, что ДТШ попытается разделаться с ним прямо тут, на месте, но господин начальник управления не стал устраивать скандал принародно – то ли из осторожности, то ли затем, чтобы дать ярости остыть, отстояться, чтобы выработать конкретный план мероприятий по сживанию со света зарвавшегося подчиненного… А может быть, в данный момент он сам получал выволочку от министра – как знать? В одном Асташов не сомневался: даром ему эта отчаянная выходка не пройдет.

Он бы, наверное, так на нее и не отважился, если бы не Томилин, который не далее как вчера клятвенно заверил его, что дело на мази. «Ты еще можешь соскочить, Ига, – сказал он, – я тебя за это не упрекну. Риск действительно существует, гарантий нет и быть не может, так что смотри сам. Я, лично, пойду до конца, но ты по мне не равняйся: я-то привык рисковать, у меня чуть ли не каждый день так: пан или пропал, или грудь в крестах, или голова в кустах. Не в собесе работаю, сам понимаешь!» Голос у него был бодрый, уверенный; этот тип твердо знал, чего хочет, и двигался прямо к цели, никуда не сворачивая. И, в очередной раз взвесив все «за» и «против», Игорь Геннадьевич решил: надо рискнуть. Потому что неприятности, которые грозили ему в случае неудачи, блекли по сравнению с тем шквалом лютой зависти и жгучего разочарования, который он пережил, только представив, что будет, если дело у Сашки Томилина выгорит, а он, Игорь Асташов, останется в стороне.

Служебная «ауди» дожидалась его на стоянке. Это была модель «А-шесть» без проблесковых маячков и с самыми обыкновенными, ни о чем не говорящими сотрудникам ДПС номерными знаками. Поодаль виднелась «А-восьмая» начальника управления Антонова, и, идя к своей машине, Асташов косился на этот признак высокого общественного статуса с завистью и раздражением: эх, мне б такую!

Почему-то именно сейчас, глядя на «ауди» Дорогого Товарища Шефа, он вдруг по-настоящему, до конца ощутил, что пути назад нет. Он так долго обо всем этом думал, так долго находился на распутье, что состояние раздвоенности и неопределенности стало для него привычным, и, уже сделав шаг за край, он все еще по инерции продолжал считать, что может в любой момент отказаться от опасной затеи. Ан не тут-то было! Он уже разбежался и прыгнул, изо всех сил оттолкнувшись от края; под ногами была бездонная пропасть, и оставалось только гадать, сумеет ли он через нее перелететь.

Забравшись на заднее сиденье, он буркнул, обращаясь к стриженому затылку водителя: «В управление», – и сразу же полез в карман за мобильным телефоном. Томилин ответил сразу, словно ждал звонка. Впрочем, конечно же, ждал, поскольку время проведения коллегии было ему известно.

– Рубикон перейден, – непослушными губами сказал в трубку Игорь Геннадьевич. – Что теперь будет, подумать страшно.

– Какой еще Рубикон? – очень натурально удивился Томилин, но тут же, сжалившись, откровенно заржал. – Спокойно, Маша, я Дубровский!

– Чтоб ты лопнул со своими шутками, – злобно прошипел Асташов. – У меня чуть сердце не остановилось. Нашел время и повод для зубоскальства!

– Повод как повод, не хуже и не лучше других, – заявил Томилин. – Не дрейфь, Ига, все будет тип-топ! Я тебя не брошу, мы с тобой теперь, как альпинисты, в одной связке: ты на тот свет, и я вслед. Если я правильно понял прозвучавшую цитату из Юлия Цезаря, процесс пошел. Или насчет Рубикона ты брякнул просто так, для красного словца?

– Какое там еще красное словцо! Седалище у меня вот-вот покраснеет, да так, что хоть на демонстрацию с ним иди! Ты бы видел, как они на меня смотрели! Того и гляди, кинутся и загрызут.

– Ну-ну, давай без нервов. Без пяти минут заместителю министра не пристало закатывать истерики из-за того, что какие-то без пяти минут безработные лихоимцы как-то не так на него посмотрели. Скоро они будут со следователем в гляделки играть и писать на твое имя слезные прошения: не погуби, благодетель, замолви словечко, ведь столько лет бок о бок, в одной упряжке!.. В общем, подбери сопли, высморкайся, соберись и слушай сюда. Сейчас тебя, конечно, начнут прессовать, но ты не раскисай, держись нагло, никаких заявлений об уходе не подписывай и вообще коси под пламенного борца за справедливость и конституционный порядок.

– Упекут они меня в психушку, – предрек Асташов. – Как пить дать, упекут!

– Не успеют, – пообещал Томилин. – У меня уже все на мази, дело движется к финалу. Я как раз сейчас над этим работаю…

– А я тебя отвлекаю? – вслух произнес Игорь Геннадьевич то, что легко угадывалось за многозначительной интонацией приятеля.

– А ты меня отвлекаешь, – подтвердил Томилин. – Все, Ига, хватит болтать. Ты игрушку мою не потерял? Держи ее наготове и, чуть что, суй прямо в едало: а вот этого не нюхали? Стой насмерть, как гарнизон Брестской крепости – ни шагу назад! Умри, но не сдавайся, наши танки на подходе. Чао, белла!

Случай последовать совету Томилина не заставил себя долго ждать. До конца рабочего дня оставалось всего около часа, когда телефон, молчавший с момента возвращения Игоря Геннадьевича с коллегии, наконец-то ожил, разразившись приглушенным мелодичным треском. Астангов снял трубку. Звонила секретарша Антонова.

– Зайдите к Виктору Савельевичу, – сказала она и сразу положила трубку.

Голос у нее мелодично позванивал, как льдинки в стакане с виски, и был таким же холодным. Вряд ли ДТШ или кто-то другой поведал ей об историческом выступлении Игоря Геннадьевича на коллегии министерства. Просто эта холеная сучка, как всякая по-настоящему грамотная, профессиональная секретарша умела улавливать настроение шефа по тончайшим нюансам поведения и интонаций. И эти самые нюансы подсказали ей, что Асташов впал в большую немилость, так же верно, как если бы она собственноручно отпечатала приказ об его увольнении с последующим публичным четвертованием на Лобном Месте.

– Дерьмо, – слегка дрожащим голосом сказал Игорь Геннадьевич в короткие гудки и, в свою очередь, опустил трубку на рычаг.

Игрушка, о которой говорил Томилин, представляла собой обыкновенный цифровой диктофон. Когда Александр Борисович извлек его из портфеля, Асташов, честно говоря, испытал легкое разочарование, ибо был невысокого мнения об этих штуковинах. Когда-то давно, на заре карьеры, он уже пробовал подловить одного коллегу при помощи диктофона, спрятанного в кармане пиджака. Получилась полная ерунда: треск, хрипы и сквозь все это – отдаленный, на самом пределе слышимости, голос, бубнящий что-то невнятное. Позже, когда в обиход вошли цифровые диктофоны, Асташов повторил эксперимент – во-первых, из спортивного интереса, а во-вторых, чтобы знать, на что рассчитывать, чего бояться, если кто-то из посетителей войдет в его кабинет во всеоружии современной звукозаписывающей техники. Результат эксперимента его приятно разочаровал: в смысле чувствительности и чистоты записи цифровой диктофон оказался еще хуже пленочного.

Он изложил Томилину свои соображения, и тогда тот, снисходительно улыбаясь, протянул ему маленький, размером с булавочную головку, микрофон на тонком проводе. На другом конце провода болтался миниатюрный штекер; Томилин показал, куда его вставлять, и предложил повторить эксперимент. С микрофоном, укрепленным на лацкане пиджака, запись получилась такая, что не придерешься: четкая, внятная, вполне разборчивая, хоть ты прямо с ходу, без обработки, запускай ее в эфир.

Все предварительные приготовления были проделаны загодя, еще перед уходом на работу. Микрофон, как птичье яйцо в уютном гнездышке, спрятался в узле галстука, замаскированный тем же галстуком провод спускался по груди на живот и нырял в висящий на поясе чехол с диктофоном. Батарея была полностью заряжена, память тщательно очищена, чтобы ни одно произнесенное ДТШ слово не было утрачено из-за ее недостатка.

В коридоре перед приемной Антонова он на секунду задержался, чтобы, отведя в сторону полу пиджака, сделать вид, будто поправляет ремень. Большой палец тронул кнопку включения диктофона; оправив пиджак, Игорь Геннадьевич вступил в просторную приемную и был незамедлительно препровожден в кабинет Виктора Савельевича – несомненно, для экзекуции, ибо секретарша держалась так, словно аршин проглотила, и разговаривала с ним отрывисто, через силу, даже ни разу не удостоив его взглядом.

Дорогой Товарищ Шеф тоже был, мягко говоря, неприветлив.

– Я жду объяснений, – ледяным тоном объявил он, не предложив подчиненному сесть.

Игорю Геннадьевичу в связи с этим вспомнилось, что такой прием он получает в этом кабинете уже второй раз подряд. А раньше, бывало, они подолгу беседовали с ДТШ, попивая чаек из хрустальных стаканов в массивных подстаканниках черненого серебра. Впрочем, этим чайком Асташов уже был сыт по горло, как и благосклонностью шефа, в которой было слишком много от того, как хозяин обращается с верным псом. Почему бы не почесать беднягу за ухом и не угостить сахарной косточкой, если он исправно несет службу? За один стол он с тобой все равно не сядет – рылом не вышел…

Голосовые связки сами собой настроились на льстивый, заискивающий тенорок, но Асташов вовремя спохватился, вспомнив совет Томилина держаться нагло. Терять ему было нечего, и он, обмирая, как перед прыжком в воду с десятиметрового трамплина, с металлическим холодком в голосе надменно осведомился:

– По поводу?..

Во взгляде, который бросил на него Виктор Савельевич, сквозила настороженная заинтересованность.

– По поводу твоей безобразной выходки на коллегии, – сказал он.

– Вы имеете в виду мое выступление? – все так же надменно уточнил Асташов.

– Это, по-твоему, выступление? Ты бы еще снял штаны и с трибуны показал министру голое гузно! Какая муха тебя укусила? Впрочем, это уже беспредметный разговор. Скажешь что-нибудь напоследок?

– Я уже все сказал, – заявил Игорь Геннадьевич. Происходящее напоминало страшный сон, стандартный кошмар номенклатурной единицы, и он держался из последних сил, да и то лишь потому, что знал, ради чего рискует. – Вы не хуже меня знаете, что в моем выступлении не было ни слова неправды. Я даже не сгустил краски – скорее, наоборот. И я намеренно не называл ничьих имен, хотя они мне отлично известны. Где-то надо провести черту, Виктор Савельевич, иначе все это плохо кончится. Речь идет о человеческих жизнях, и я считаю, что продолжать прятать голову в песок просто-напросто преступно. Вы ведь тоже летаете самолетами! Подумайте хотя бы о себе, если не хотите думать о других. VIP-залы защищены ничуть не лучше, чем остальные помещения, и, входя в аэропорт, каждый из нас подвергается смертельному риску.

– Я вижу, тебя еще не отпустило, – констатировал ДТШ. – Ты, часом, кокаинчиком на работе не балуешься? Ладно, достаточно впустую сотрясать воздух. Вот тебе бумага, ручка, садись и пиши.

– Что писать?

– Вторую часть своей обличительной речи. Заявление об уходе, болван! По собственному желанию! Завтра утром получишь расчет, и чтоб духа твоего здесь не было!

– С какого это перепуга? – игнорируя предложение сесть, изумился Асташов. Каждая клеточка его тела трепетала от мощного адреналинового выброса, челюсти сами собой сжимались после каждого слова, и он поневоле говорил сквозь зубы – не говорил, а цедил, как будто преодолевая неимоверное отвращение к собеседнику. – Что значит – по собственному желанию? Я такого желания не испытываю. Наоборот, я полон сил и стремления работать на благо общества.

– Чего? – презрительно скривился начальник управления. – Какого еще общества? Ты что, всерьез думаешь, что сможешь здесь работать после того, что натворил?

– Смогу, и весьма плодотворно. Вы должны согласиться, что высказанные мной критические замечания носят конструктивный характер. И у меня есть конкретные предложения…

– Засунь их себе в ж…!!! – не дав ему договорить, раненым быком взревел Антонов. – Поделишься ими с бомжами на помойке! Не хочешь уйти сам, добром, обойдемся без твоего заявления. Выкину, как паршивого пса, к чертовой матери, к свиньям собачьим в стойло! Предложения у него! Реформатор выискался на мою голову! Ублюдок! Сучий потрох! Сгною! Побегаешь ты у меня с волчьим билетом, узнаешь, почем нынче фунт лиха! Все, пошел вон, мне работать надо.

– Я все-таки хотел бы уточнить некоторые моменты, – упрямо наклонив голову, продолжал лезть на рожон пустившийся во все тяжкие Асташов. При этом он как бы смотрел на себя со стороны и поражался: господи, да неужто это и впрямь я?! Вот дела-то, кто бы мог подумать!..

– Какие еще, в ж…, моменты? – устало и пренебрежительно произнес ДТШ.

– Я так понял, что вы намерены уволить меня, потому что вам не понравилось мое выступление на коллегии…

– Экстремистская выходка, – уточнил Антонов. – Форменный дебош.

– Это ваше мнение, – заметил Игорь Геннадьевич. – И подписать приказ о моем увольнении – ваше право. А я, в свою очередь, имею право оспорить ваше решение в судебном порядке.

– На здоровье, – отмахнулся Антонов. – Совсем свихнулся, – неизвестно кому пожаловался он.

– А за что, собственно, вы намерены меня уволить? С какой формулировкой?

– Не волнуйся, формулировку подыщем такую, что тебя с ней грузчиком на овощной склад не примут. Раздавлю, как червяка, чтоб другим неповадно было!

– Спасибо, – сказал Асташов. – Вот теперь мне все ясно. Можете не трудиться, «чтоб другим неповадно было» – отличная формулировка. Исчерпывающая, я бы сказал. – Он заставил себя улыбнуться, чувствуя, что вместо улыбки у него получается волчий оскал. Впрочем, это тоже было кстати. Момент истины настал, и Игорь Геннадьевич неожиданно осознал, что страх улетучился, а на смену ему пришло какое-то холодное, лютое наслаждение. Медленно, как герой вестерна, тянущийся к кобуре с верным кольтом, он сдвинул назад полу пиджака и так же медленно, растягивая удовольствие, вынул из чехла диктофон. – А этого ты не нюхал?! – дословно цитируя Томилина, с торжеством воскликнул он, не забыв своевременно остановить запись. – Давай, зови эту б…дь из приемной, диктуй свой вонючий приказ! Ты у меня в зале суда сожрешь его всухомятку вместе с этой записью!

– Ты меня этой фальшивкой не пугай… – грозно начал заметно полинявший при виде его предусмотрительности Антонов, но Игорь Геннадьевич не дал ему договорить.

– Насчет фальшивки расскажешь судье. А я предъявлю акт голосовой экспертизы. У меня, чтоб ты знал, есть друзья, которые могут ее провести. А тебе, тупому борову, устроить ха-а-арошую проверку на служебное соответствие. По всем статьям, по всей строгости закона! Вот интересно, кто после этого станет место грузчика искать, я или ты? Подумай хорошенько, козел, прежде чем что-то предпринимать. Чао, белла!

Не дожидаясь ответа, он покинул кабинет, напоследок с наслаждением ахнув дверью так, что секретарша за своим столиком подскочила и выронила флакончик с лаком для ногтей. В приемной резко запахло ацетоном, секретарша с кудахтаньем кинулась оттирать лак с приготовленных на подпись министру документов.

– Всего доброго, – вежливо сказал ей Игорь Асташов и вышел из приемной, чувствуя себя Цезарем, ведущим легионы на Рим.

– Умри, но не сдавайся, наши танки на подходе. Чао, белла! – бодрым голосом закончил напутственную речь полковник Томилин и, пока этот слюнтяй снова не начал жаловаться и канючить, прервал соединение.

Получилось вроде бы неплохо – энергично, сжато и по существу. «Ребята, не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой…» Тьфу-тьфу-тьфу, не приведи господи…

Держась поодаль от стен, чтобы не испачкаться, Александр Борисович вышел из голой, густо припорошенной известковой пылью кухни в такую же голую, погребенную под наслоениями извести прихожую. На замусоренный грязно-белый пол из дверей гостиной падал косой четырехугольник непривычно яркого электрического света, по полу змеились испачканные белым провода.

– Пока русские сами, по доброй воле не уйдут с Кавказа, мира в наших горах не будет, – доносился оттуда молодой мужской голос, говоривший с кавказским акцентом. – Так думаю не я один, так думают многие. Это не вражда к русским, это законное желание самим решать свою судьбу. Я не хочу войны, не хочу никого убивать, не хочу жить в лесу, как зверь. Поэтому я здесь, как и многие мои земляки. У нас дома работы нет, а я должен зарабатывать, чтобы помогать отцу содержать семью. Так велят наши обычаи, такова воля всемогущего аллаха…

– Достаточно, – сказал Александр Борисович, входя в комнату. Старательно держась спиной к объективу, он пожал интервьюируемому руку, слегка приобнял за плечи, и только потом посмотрел на часы. До возвращения остальных гастарбайтеров оставалось еще минут сорок, но им ничто не мешало передумать и нагрянуть сюда раньше времени. – Молодец, Магомет, ты говорил как настоящий взрослый мужчина. И этот костюм тебе к лицу.

– Угу, – зачехляя громоздкую профессиональную камеру с логотипом телеканала на боковой стенке корпуса, иронически поддакнул тощий рыжий оператор. – Вылитый боевик!

Сказано было, что называется, не в бровь, а в глаз. В необмятом камуфляжном костюме, из-под которого выглядывал черный свитер с высоким горлом, с густым черным пушком на румяных щеках Магомет Евлоев выглядел не как настоящий боевик, но как юнец, мечтающий стать им, когда еще немного подрастет. Проблема с костюмом решилась сама собой: оказалось, что другой приличной, чистой одежды у парня нет, и что необходимость хитрить, таким образом, отпала сама собой.

Полковник тоже был одет в камуфляж. Мальчишку это не удивило: он привык видеть людей, одетых именно таким образом, и сам предпочитал одеваться в стиле «милитари» – не в погоне за модой, как его московские сверстники, а потому, что это было удобно и практично. Кроме того, тема документального фильма, который якобы снимал Томилин, предполагала, что ведущий должен разыгрывать из себя этакого героического охотника за информацией, милитаризованного в силу производственной необходимости правдолюба, который привык спать на голых камнях под открытым небом и вести репортажи из обстреливаемых развалин. Конечно, настоящие журналисты намеренно избегают наряжаться в хаки и камуфляж, дабы не быть подстреленными по ошибке, но откуда сопляку об этом знать? Пусть считает Александра Борисовича неумным чудаком, если ему от этого легче. Зато в кадре взрослый мужчина в камуфляже, обнимающий на прощанье точно так же одетого юношу, будет выглядеть правдоподобно и вполне однозначно, особенно после этих слов насчет обычаев и воли всемогущего аллаха…

– На себя посмотри, – строго одернул он излишне разговорчивого и не в меру ироничного оператора. – Бородищей зарос, как дикобраз, штаны камуфляжные… Думаешь, среди кавказцев рыжих нет? Да навалом!

Магомет Евлоев хихикнул. Хмурый осветитель собирал свои штативы и провода, ворча по поводу известки, которую теперь придется отовсюду оттирать. Положив на плечо юноше руку, Томилин отвел его в сторонку и, достав из нагрудного кармана, веером развернул перед ним пять тысячерублевых купюр.

– Гонорар восходящей звезде документального кино, – сказал он, уже не заботясь о каком-либо правдоподобии, поскольку дело было сделано, а парнишка явно не отличался качествами, необходимыми для успешного выживания в большом городе. – А ты точно ничего не говорил своему бригадиру?

– Он стал бы меня отговаривать, – просто ответил Магомет. – У него непростая судьба, он воевал, сидел в тюрьме и больше никому не верит – ни своим, ни русским.

– Понятно, – с сочувственным видом кивнул Томилин. – Его опыт драгоценен, и ты его учел – не ушел в лес, не стал повторять ошибки, за которые Марат заплатил кровью и сломанной судьбой. Но его советы, основанные на этом опыте, тебе ни к чему – у тебя другой опыт, свой, и ты в свои двадцать лет видишь дальше, чем он в свои сорок. Я правильно тебя понял?

– Более или менее, – смущенно улыбнулся юноша. – Я уважаю старших, но…

– Но иногда они говорят и ведут себя, как ослы, – дружески посмеиваясь, подсказал Томилин. – Эта проблема стара как мир, дружище. Не ломай над ней голову, она оказалась не по зубам даже самым мудрым из людей. Просто живи своим умом и не зевай. Ну, будь здоров, – заторопился он, видя, что телевизионщики уже привели свое барахло в транспортное состояние, – нам еще надо успеть кое-что отснять. Да, чуть не забыл. Мне иногда бывает нужен расторопный помощник. Ты как, не против? Сумеешь раз в неделю отлучиться на часок?

– Думаю, Марат не станет возражать, если это будет не слишком часто, – кивнул Магомет.

– Тогда держи. – Томилин протянул ему новенький мобильный телефон. – И не спорь, пожалуйста! Гордость гордостью, но в Москве без связи нельзя. Если не хочешь принять от меня подарок, считай, что я просто выдал тебе рабочий инструмент. Думаешь, у меня много лишнего времени, чтобы каждый раз приезжать сюда и сигналить под окнами? Звони, кому хочешь, говори, сколько угодно, только не забывай вовремя пополнять счет: ты можешь понадобиться мне в любую минуту, и у меня нет желания выслушивать сказочки про абонента, который находится вне зоны доступа. Усвоил?

– Да, – кивнул Магомет, пряча телефон в карман. На его лице не было радости дикаря, получившего блестящую игрушку; мобильный телефон был для него одним из благ цивилизации, о которых он прекрасно знал, но которые не мог себе позволить из-за вечной напряженки с финансами.

– Тогда пока, – сказал Томилин, протягивая для пожатия руку.

– До свидания, уважаемый, – сказал Магомет, пожав ее с должным почтением.

На лестничной площадке между первым и вторым этажами полковник догнал телевизионщиков, которых по его просьбе выделил Берий. Услышав его шаги, рыжий оператор замедлил шаг и обернулся. На его бледных губах играла блудливая улыбочка, которую Александру Борисовичу едва ли не каждый день приходилось видеть на лицах самых разных, далеко не всегда знакомых друг с другом людей. Всех их, несхожих между собой, занятых в различных сферах человеческой деятельности и придерживающихся различных, порой диаметрально противоположных взглядов, объединяло одно: они точно знали, что деньги не пахнут.

Не тратя лишних слов, полковник извлек из внутреннего кармана портмоне и честно расплатился с охотниками за сенсациями. Улыбка оператора стала удовлетворенной, не утратив, впрочем, первоначальной блудливости.

– Что это за цирк вы тут устроили? – осведомился он, продемонстрировав тем самым острую умственную недостаточность.

Александр Борисович в очередной раз отметил про себя, что мудрец, высказавшийся по поводу границ человеческой глупости, которых в природе попросту не существует, был прав на все сто. Живой пример безграничной тупости стоял сейчас перед ним, машинально приглаживая ладошкой клапан нагрудного кармана, в который только что спрятал деньги. Ведь все было очевидно, все лежало прямо у него под носом, и, что характерно, он уже сам, без подсказок, обо всем догадался – недаром ведь ввернул насчет того, что мальчишка в своем камуфляже и бороденке смахивает на боевика! Оставалось только сложить два и два; он, наверное, и сложил, но не поверил в результат – в то, что его босс, небезызвестный Берий, мог так его подставить. Слепая вера в собственную исключительность, в ангела-хранителя, который оберегает тебя от бед, ежедневно случающихся с кем-то другим, – свойство человеческой натуры, очень удобное для тех, кому по роду профессиональной деятельности приходится манипулировать людьми. Он еще и вопросы задает, рыжий осел…

– Сумма гонорара вас устраивает? – с любезной улыбкой ответил вопросом на вопрос Александр Борисович. – Да? В таком случае отдайте кассету, и я вас больше не задерживаю.

– Желаю победы в информационной войне, – не без яду сказал оператор, отдавая полковнику требуемое.

– Пошли уже, – буркнул осветитель, который, хоть и не был столь интеллигентно-ироничен, как его рыжий коллега, зато, кажется, умел верить своим глазам и не считал, что Вселенная вращается вокруг его пупка.

На заваленной снегом, исполосованной глубокими смерзшимися колеями и рытвинами стоянке Томилин открыл багажник своей машины и стал без необходимости там копаться, перекладывая с места на место железки и тряпки и поглядывая на красный «ситроен-берлинго» съемочной группы. Краем глаза он заприметил «пятерку» цвета «мурена», плоское угловатое рыло которой выглядывало из-за угла дома. Привинченный к бамперу ржавыми шурупами номер был ему незнаком, зато вмятина на обращенном к полковнику правом переднем крыле, уже тронутая ржавчиной, выглядела знакомой до боли. Заведующий ведомственным гаражом долго разорялся по поводу этой вмятины, обещая спустить с виновного в ее появлении Женьки Куницына семь шкур и пустить его, стервеца, голышом по улице. Пытаясь выполнить эту угрозу, он дошел до непосредственного начальника Куницына, полковника Томилина, и тот, утомленный его маловразумительными жалобами и обвинениями, объяснил ему, что не управление, в котором они оба трудятся, существует для гаража, а, наоборот, гараж создавался для удовлетворения оперативных надобностей управления. Откуда вы знаете, спросил он, как возникла эта вмятина? Может быть, человек рисковал жизнью при задержании опасного преступника, а вы – вмятина… А если бы вместо этой вмятины была пулевая пробоина в ветровом стекле и кровь на подголовнике водительского сиденья – что же, вы тогда в морг пошли бы права качать?

(На самом-то деле Куницын помял крыло на парковке, не совладав с тугим рулевым колесом отечественного драндулета, который после иномарки, на которой он привык ездить, можно было с чистой совестью считать практически неуправляемым; такова была правда, но завгару было вовсе не обязательно ее знать).

Телевизионщики загрузили в красный французский фургончик с логотипом канала на борту свои причиндалы и погрузились сами. Осветитель, по совместительству исполнявший функции водителя, сел за руль. Выхлопная труба плюнула черным дымом, зарокотал дизель, чуточку чересчур шумный, но зато надежный, как большинство дизельных моторов французского производства, и красный «берлинго» выехал со двора.

Выдержав небольшую паузу, сине-зеленая «пятерка» последовала за ним: Куницын, при всех его недостатках, был исполнителен и отличался ответственным отношением к выполнению порученных ему заданий.

Все явно было в полном порядке, но Александр Борисович тоже не привык пускать дела на самотек, в отношениях с подчиненными придерживаясь золотого правила: доверяй, но проверяй. Поэтому, закрыв багажник, он не сел за руль, а закурил и с праздношатающимся видом прогулялся до того места, где минуту назад стоял красный «ситроен» телевизионщиков.

Да, все было в порядке. Рядом с украшенной четким отпечатком зимнего протектора вдавлиной от правого переднего колеса виднелась крошечная лужица характерного зеленовато-коричневого цвета. Попыхивая сигаретой, Томилин прошелся вдоль оставленного фургончиком телеканала следа. След был помечен редким пунктиром зеленовато-коричневых капель, а в том месте, где «ситроен» притормозил, чтобы вписаться в поворот, виднелось еще одно пятно пролитой тормозной жидкости, бывшее заметно больше того, что осталось на стоянке.

Томилин вернулся к машине, мурлыча под нос слова популярной некогда песни: «Прощай! С пустых вокзалов поезда уходят в дальние края. Прощай, мы расстаемся навсегда под белым небом января… Прощай, и ничего не обещай, и ничего не говори…»

Он сел за руль, завел двигатель и, включив приемник, настроил его на волну «Авторадио». Сообщение, которого он ждал, прозвучало примерно через полчаса, когда Александр Борисович был уже довольно далеко от дома Якушева. В нем говорилось, что несколько минут назад на Ленинградском шоссе произошла авария: красный «ситроен-берлинго», двигаясь на запрещающий сигнал светофора, на полном ходу выскочил на перекресток и столкнулся с самосвалом. Водитель и пассажир иномарки погибли на месте; официальной информации о причинах происшествия пока не поступало, но очевидцы в один голос высказывают предположение, что к аварии могла привести неисправность тормозной системы.

Потом позвонил Куницын.

– Тянешь с докладом, – не дав ему раскрыть рта, строго сказал Александр Борисович, – радийщики работают оперативнее, я уже в курсе.

– Этих стервятников разве обскачешь! – без тени раскаяния ответил капитан. – Кто-то позвонил с мобильного, и новость сразу пошла в эфир… А я должен осмотреться, убедиться…

– Ладно, ладно, прощаю, – снисходительно проворчал полковник. – Молодец, отчетливо сработал.

– Не в собесе служим, – откликнулся капитан.

Водитель Абдул плавно остановил машину у подъезда, забравшись двумя колесами на тротуар, который практически сровнялся с мостовой из-за покрывшей ее сплошным слоем грязной бугристой наледи. По той же причине, а именно из-за погодных условий, сегодня уважаемый Магомед решил вместо своего роскошного седана воспользоваться внедорожником – правда, сошедшим с конвейера той же знаменитой немецкой фирмы, что и его «шестисотый».

Сидевший справа от Абдула Юрий Якушев смотрел на знакомую обшарпанную дверь с чувством, воскрешавшим в памяти былые времена, когда он приезжал домой на побывку из Чечни. Правда, сейчас это чувство было неуместным: эта война еще не закончилась; говоря по правде, она еще толком и не начиналась, хотя первые признаки надвигающейся бури уже были налицо.

По привычке, свойственной всем обитающим на постсоветском пространстве водителям, Абдул, заглушив двигатель, воткнул первую передачу, даже не подумав затянуть ручной тормоз. Он сделал движение, явно намереваясь по обыкновению выйти из машины и распахнуть перед хозяином заднюю дверь, но Расулов определил его, выбравшись наружу без посторонней помощи. Проделано это было так легко и непринужденно, что Юрий снова вспомнил, что перед ним бывший десантник.

– Подожди здесь, дорогой, – наклонившись к открытой двери, обратился Расулов к водителю. – Покури, музыку послушай, посмотри по сторонам… Хорошо?

– Как скажешь, уважаемый, – ответил Абдул тоном, ясно говорившим, что, с его точки зрения, ничего хорошего в поступившем распоряжении он не видит.

Юрий открыл дверь подъезда, и они с Расуловым поднялись на третий этаж. Якушев обратил внимание на то, что на стертых бетонных ступеньках лестницы нет белых отпечатков подошв, которые делающие ремонт строители оставляют повсюду, где бы ни появились. Причин тому могло быть целых три: либо земляки уважаемого Магомеда за все это время так и не удосужились приступить к работе, либо приступили, но ни разу не выносили строительный мусор, либо с несвойственной шабашникам аккуратностью прибирали за собой всякий раз, когда им случалось наследить в подъезде. Четвертый вариант, заключавшийся в том, что соседи сами безропотно мыли лестницу за кавказскими гастарбайтерами, можно было смело не принимать в расчет как абсолютно нереальный.

– Заодно и посмотрим, как продвигается ремонт, – не оборачиваясь, сказал поднимавшийся первым Расулов.

Юрий не ответил, поскольку уважаемый Магомед произносил эту фразу уже, как минимум, третий раз. Это служило признаком испытываемого им волнения, и Юрий хорошо понимал своего спутника: похоже было на то, что его земляки ухитрились влипнуть в какую-то историю, даже не выходя из квартиры. В какую именно, Расулову и Якушеву предстояло выяснить: бригадир Марат оказался тертым калачом и, позвонив Магомеду, сказал только, что желает ознакомить хозяина квартиры с промежуточными результатами ремонта. По словам Расулова, тон у него при этом был какой-то странный, и Якушев не стал спорить, когда уважаемый Магомед изъявил желание присоединиться к нему в этой поездке: была у него задняя мыслишка, что странности бригадира объясняются излишком выкуренной на приволье травки, а раз так, лучше было предоставить Расулову сомнительное удовольствие приводить в чувство его земляков.

Коренастый, по обыкновению небритый Марат встретил их на пороге. Вид у бригадира был встревоженный; он открыл рот, но Юрий остановил его требовательным, предостерегающим жестом; Расулов кивнул, как бы подтверждая его полномочия, и Марат послушно закрыл рот.

– Ну-ну, работнички, показывайте, что вы тут наработали, – протянул Якушев тоном, каким, по его неквалифицированному мнению, хозяин квартиры должен разговаривать с рабочими, делающими в его жилище ремонт.

– Смотри, уважаемый, – сказал сообразительный Марат, – нам скрывать нечего, будешь доволен!

Пол в прихожей был наспех промыт – видимо, к приходу гостей. Вдоль плинтусов и по углам белела въевшаяся известковая пыль – извечное проклятие всякого, кто затеял ремонт, – но посередке линолеум был относительно чистым, что позволило Юрию поставить на пол принесенную с собой сумку.

Не далее как минувшим летом у него возникла острая нужда в аппаратуре прослушивания, и, произведя изыскания в интернете, он с легким удивлением убедился, что раздобыть ее в современной Москве, оказывается, пара пустяков. Продавец, к которому он тогда обратился, казался заслуживающим доверия, приобретенный у него товар исправно отработал столько, сколько было нужно Якушеву, и пару дней назад, приехав в город, чтобы провести очередную тренировку, Юрий позвонил по знакомому номеру из уличного таксофона.

Его расчет оказался верным, да иначе, наверное, и не могло быть. На протяжении всей истории человечества каждый шаг в развитии наступательного оружия неизменно приводил к совершенствованию старых и появлению новых средств защиты. Колющему и рубящему оружию во все времена противостояли щиты, кольчуги и латы; в современном оружейном магазине можно приобрести не только ствол на любой вкус, но и бронежилет, и даже легкую пуленепробиваемую каску из новомодного кевлара. То же относится и к шпионской технике; Юрий предположил, что средства защиты от прослушивания должны продаваться там же, где и подслушивающая аппаратура, и не ошибся.

Продолжая громко восхищаться, задавать вопросы и делать критические замечания по поводу качества ремонта, оценить которое у него просто не было времени, он раздернул «молнию» сумки и извлек оттуда портативный детектор электромагнитного излучения, позволяющий засечь упрятанные в труднодоступных местах «жучки». Заросшее щетиной лицо Марата на миг сделалось удивленным и сразу же приобрело свойственное ему спокойное, немного сонное выражение: он понял, а если не понял, то решил, по всей видимости, что это не его ума дело.

– Здравствуйте, уважаемые! – сказал, выглянув из гостиной, долговязый Хасан. В руке у него был испачканный обойным клеем малярный валик. – Какая радость! Эй, а это что такое? – спросил он, кивая на детектор. – Ты охотник за привидениями, э?

– Иди работать, дорогой, – сказал ему Марат и прибавил что-то на родном языке.

Хасан скрылся, напоследок пожав плечами и не забыв отвесить Расулову неглубокий, но почтительный поклон. Вскоре стало слышно, как он с шорохом водит валиком по расстеленным на полу обоям, негромко напевая на мотив лезгинки:

– Если гости в дом пришел, я рамсы не путаю: подаю шашлык на стол, угощаю фруктами… Если женщин в дом пришел, я погладил брюки… Женщин – это хорошо, лезь ко мне на руки!

– Поэт, – усмехнулся Якушев, которому показалось, что Хасан сочиняет текст своей песни прямо по ходу исполнения.

– Откуда, слушай? – возразил Расулов. – Никогда за ним этого не водилось, клянусь!

– Если в доме Магомед, мы живем богато, – опровергая его слова, послышалось из гостиной, – потому что Магомед выдает зарплата!

Якушев хрюкнул, приводя детектор в рабочее состояние. Расулов кашлянул в кулак и спросил у бригадира:

– Что он курит?

Марат смущенно развел руками.

– Сказать, чтобы перестал?

– Курить всякую гадость – да, – ответил Расулов. – А петь – не надо, пусть поет. Человек поет – значит, на душе хорошо.

Юрий прошелся по квартире, поводя из стороны в сторону щупом детектора и про себя отмечая, что земляки уважаемого Магомеда действительно неплохо потрудились. Его холостяцкая берлога волшебным образом преобразилась, мало-помалу обретая вполне современный, чуть ли не шикарный вид. Спальня уже была готова, в гостиной дело тоже двигалось к концу.

Прибор показал наличие в квартире как минимум пяти «жучков» – по одному в каждой комнате, в прихожей, на кухне и даже в ванной. Проверять туалет Якушев не стал: все равно втроем там было не поместиться. Поманив Расулова и бригадира на кухню, он установил на столе еще одно свое приобретение – миниатюрный генератор электромагнитного излучения, создававший зону сплошных радиопомех в радиусе пяти метров. Он воткнул вилку в розетку, включил питание и на пробу набрал на мобильном телефоне номер Расулова. Вместо гудков в трубке послышался такой треск и скрежет, что Юрий поспешно прервал соединение.

– Можно говорить, – сообщил он кавказцам. – Так что тут у вас стряслось, Марат?

– И где молодой Магомет? – добавил Расулов, озираясь с таким видом, словно рассчитывал обнаружить своего тезку на подоконнике или под раковиной мойки.

– В нем-то все и дело, – сокрушенно качая головой, сообщил Марат. – Прости, уважаемый, я не сдержал данное тебе обещание! Я должен был за ним следить и следил, как за родным братом, клянусь!

– Но не уследил, – разом помрачнев, не то спросил, не то констатировал Расулов.

– Не уследил, – виновато повесил голову Марат.

Сейчас он до смешного напоминал большого проштрафившегося ребенка, но Юрий почему-то не испытывал веселья.

– Рассказывай, – потребовал Расулов.

Бригадир стал рассказывать. Он говорил сбивчиво, с длинными паузами, временами переходя на родной язык. Рассказ его был путаным, маловразумительным и изобиловал ссылками на людей и обстоятельства, о которых Якушев никогда прежде не слышал. Из этого рассказа он с грехом пополам уразумел следующее.

Не далее как сегодня утром Марат с Хасаном, заседлав верную «ГАЗель», отправились на строительный рынок за материалами – обоями, клеем, водоэмульсионной краской и неизменными саморезами, которые во время любого ремонта расходуются, как автоматные патроны в ходе ожесточенных боевых действий. Юного Магомета оставили приглядывать за квартирой, поручив ему слегка прибраться и вынести мусор.

Поездка прошла благополучно. По возвращении Марат, поднимаясь по лестнице, с удивлением обратил внимание на белесые отпечатки подошв, которыми были основательно испещрены ступеньки. Увиденное его порядком огорчило, ибо юному Магомету было тысячу и один раз сказано, что за собой в подъезде надо тщательно убирать, дабы не навлечь гнев соседей на голову ни в чем не повинного хозяина квартиры. Бригадир уже начал набрасывать в уме тезисы воспитательной беседы, когда в глаза ему бросилось одно странное обстоятельство: грязные следы вели только в одну сторону, сверху вниз (что само по себе было неудивительно, ибо на улице лежал снег, а не мел, как на полу квартиры), и принадлежали они как минимум трем мужчинам, обутым в ботинки с различным рисунком протектора на подошвах. Приглядевшись, прошедший недурную школу партизанской войны Марат без труда установил, что мужчин действительно было трое; в том, откуда они шли, сомневаться не приходилось, ибо следы начинались от порога квартиры Якушева.

Войдя в квартиру, Марат с облегчением обнаружил, что терзавшие его дурные предчувствия не оправдались: ничто из хозяйского имущества и их рабочего инструмента не пропало. Оставленный присматривать за всем этим Магомет тоже был на месте: как ни в чем не бывало он орудовал веником и совком, сгребая с пола ванной комнаты остатки сбитой со стен кафельной плитки.

Разумеется, от парня потребовали объяснений. Поначалу он пытался отпираться, но лжец из него оказался никудышный, да и воспитание не позволило нагло говорить неправду в глаза старшим. Сдавшись, парень рассказал странную историю о каком-то Александре Борисовиче, с которым случайно познакомился во дворе – помог ему, видите ли, сменить проколотое колесо на машине. Александр Борисович оказался тележурналистом, снимающим документальный фильм о Северном Кавказе – вернее, о сегодняшних проблемах этого региона. Он попросил Магомета поделиться своими мыслями по этому поводу, не ставя товарищей по бригаде в известность о предстоящем интервью. Поразмыслив, Магомет согласился; по странному совпадению съемочная группа явилась как раз тогда, когда Марат с Хасаном отправились на рынок, и именно ее следы бригадир обнаружил на лестнице.

Прошедшему выучку сначала в лагерях боевиков, а затем и в камере следственного изолятора Марату эта история показалась не просто странной, а весьма и весьма подозрительной. Поэтому, сделав вид, что не усмотрел в ней ничего необычного, он отправил юношу в магазин за какой-то якобы забытой на рынке мелочью, а сам быстро, но тщательно обследовал квартиру.

Его старания были вознаграждены, когда, сняв решетку вентиляционной отдушины в кухне, он обнаружил засунутый в трубу полиэтиленовый пакет. В течение короткого периода времени Марату довелось обучаться у самого однорукого Хаттаба по прозвищу Черный Араб, который по праву пользовался славой короля подрывников. Хаттаба скоро убили, но полученных от него поверхностных знаний Марату хватило, чтобы обойтись с обнаруженным в странном месте странным предметом со всей осторожностью, на которую он был способен.

В пакете оказался сущий пустячок – килограмма полтора пластиковой взрывчатки и пяток детонаторов. Не зная, как поступить, Марат на всякий случай перепрятал пакет и позвонил Расулову.

– Молодец, правильно поступил, – похвалил Расулов. – Где он сейчас?

– Я решил, что ему незачем присутствовать при нашем разговоре, и отпустил его в кино, – сообщил бригадир. – Сказал: работы сегодня немного, ты молодой, зачем тебе пыль нюхать, ступай хороший фильм смотреть!

– Опять молодец, – сказал Расулов. – Но я спросил про пакет.

– Прости, пожалуйста, я сразу не понял, – извинился Марат и вышел.

В прихожей клацнула защелка дверного замка. «Магомед нашел пакет, был в пакете бомба, – доносилось из гостиной негромкое пение Хасана, – надо выбросить Г…НО, не посадят чтобы!»

– Золотые слова, – заметил Якушев.

– И вовремя сказаны, – поддержал его Расулов. – А ты что скажешь, дорогой? Получается, они охотятся за тобой, а вовсе не за мной!

– Точно, – кивнул Юрий. – А тебя подослали, чтобы ты выманил меня из дома. Сколько они тебе заплатили, уважаемый?

– Шайтан, – сказал Расулов. – Тебя не запутаешь!

– Философский факультет, – напомнил Якушев.

Вернулся Марат, неся под мышкой свернутый полиэтиленовый пакет с рекламой шотландского виски. Юрий забрал у него пакет, поставил на стол, раскрыл, и они с Расуловым, склонив головы, заглянули вовнутрь.

– Пластит, – вынес свой вердикт уважаемый Магомед.

– Как есть, пластит, – подтвердил поставленный диагноз Якушев. – Пластифицированная диперекись ацетона, чтоб ей пусто было! Вот суки! Слушай, а ты куда его перепрятал? – спросил он у бригадира.

– За батарею на лестничной площадке, – сказал тот.

– М-да, местечко что надо… А сначала оно где лежало – там?

Юрий указал на вентиляционную отдушину под потолком, снова аккуратно закрытую пластиковой решеткой. Марат молча кивнул головой.

– Ну, твари, – сквозь зубы процедил Якушев, шаря взглядом по углам в поисках чего-нибудь подходящего. – Ага! – воскликнул он, вспомнив, где видел то, что надо, и почти выбежал из кухни.

Вскоре он вернулся, держа в одной руке подобранный в ванной обломок выбитого из перегородки кирпича, а в другой – обрывок испачканной известью оберточной бумаги, которой рабочие застилали пол. Для начала он вынул из пакета и переложил в свою сумку взрывчатку и детонаторы, а потом, расстелив бумагу на столе, схватил с подоконника лежавший там толстый плотницкий карандаш и несколькими резкими штрихами набросал на бумаге схематичное изображение мужского органа чудовищной, небывалой величины. Обернув рисунком кирпич, он засунул его в пакет и, став на стул, поместил получившийся сверток в вентиляционную отдушину.

– Вай, – с оттенком опасливого восхищения произнес Марат.

– Хулиганишь, дорогой, – нейтральным тоном констатировал Расулов.

– Ага, – согласился Якушев, пристраивая на место решетку. – Но, извини за напоминание, на этот раз у себя дома. И, заметь, не я первый начал. Я им покажу международный терроризм! Слушай, Марат, – обратился он к бригадиру, спрыгнув со стула и отряхивая испачканные мелом ладони, – а ты не расспросил паренька об этих телевизионщиках? Как они выглядели, с какого канала – ну, хоть что-нибудь! Может, у них на камере или, там, на микрофоне был логотип?..

– Это вряд ли, – вторя его мыслям, вполголоса заметил Расулов.

– Логотип? – растерянно переспросил Марат.

– Это такая картинка с номером канала, – пустился в объяснения уважаемый Магомед, – такая же, как та, что бывает в углу экрана.

– А! – к изумлению и осторожной радости Якушева, оживился бригадир. – Да, это было. Я спросил: откуда ты знаешь, что они с телевидения, может, это жулики? А он сказал: нет, я сам видел, у них на камере наклейка с названием канала. По нему передают московские новости и крутят разные фильмы. Иногда попадаются хорошие, мы их смотрим по вечерам…

– Какой канал?! – едва ли не хором проскандировали Якушев и Расулов.

– Ара, я забыл, как называется… Там какая-то цифра и еще такая штучка, как загогулина, слушай…

Он начал вертеть руками, пытаясь на пальцах изобразить «загогулину». Поняв, что так толку от него не добьешься, Юрий взял его за рукав и потащил в гостиную. Оклеивший обоями уже половину комнаты Хасан сидел на полу, привалившись лопатками к стене, и курил нечто, по виду напоминавшее обыкновенную папиросу, а по запаху – тлеющий матрас. Он посмотрел на вошедших осоловелым взглядом и одарил их широкой, бессмысленной, но в высшей степени благосклонной улыбкой.

– Когда его отпустит, передай, что я им недоволен, – негромко сказал бригадиру Расулов. – Нельзя так поступать на работе, слушай!

Марат тоже вполголоса стал объяснять, что, если пристрастие Хасана и влияет на качество его работы, то исключительно в лучшую сторону. У Хасана три ранения и тяжелая контузия, объяснял он; когда Хасан не курит свою смесь, у него все болит – рука, нога, простреленный бок, голова… Душа у него тоже болит, потому что всю его семью убило шальным снарядом, и он своими руками извлекал изуродованные трупы родных людей из-под руин прадедовского дома. Поэтому травка для него – не баловство, а лекарство, без которого он не человек, а самый настоящий калека…

Пока они беседовали, Юрий выкопал из шелестящей груды оберточной бумаги, пыльного полиэтилена и старых обоев телевизор, включил его в сеть и отыскал пульт.

– Давай, – сказал он, протягивая пульт Марату, – показывай, по какой программе вы смотрите свои фильмы!

Неумело тыча толстым, мозолистым, похожим на корявый сучок пальцем в чересчур маленькие для него кнопки, бригадир выполнил его требование. Экран осветился.

– Этот? – спросил Юрий, указывая на виднеющийся в правом верхнем углу логотип канала.

– Этот, – уверенно подтвердил Марат.

– Смотри, уважаемый, – сказал Юрий Расулову, – а канал-то тот самый, с которым ты давеча собирался судиться! Какое странное совпадение, верно?

– Шакалы, – процедил сквозь зубы уважаемый Магомед.

Передавали новости. Голос дикторши за кадром рассказывал об обстановке в аэропортах, которая понемногу налаживалась. Потом этот голос посуровел, в нем появились скорбные нотки, и у Якушева сложилось вполне определенное впечатление, что после каждой произнесенной фразы, если не после каждого слова, дикторша строго и печально поджимает губы.

– Передаем свежую информацию, касающуюся трагедии, которая произошла несколько часов на Ленинградском шоссе…

Юрий, уже собиравшийся выключить телевизор, передумал нажимать красную кнопку на пульте: Ленинградка была рядом, буквально в нескольких кварталах, если идти напрямик.

– Как уже сообщалось ранее, сегодня около полудня на Ленинградском шоссе попал в аварию автомобиль, принадлежащий нашему каналу. При столкновении с самосвалом возвращавшиеся с редакционного задания оператор Николай Седых и инженер-осветитель Алексей Маклаков получили травмы, несовместимые с жизнью, и скончались до прибытия медиков и спасателей…

На экране появились кадры, снятые на месте катастрофы: косо замерший поперек шоссе, развернутый страшным ударом под углом сорок пять градусов к первоначальному направлению движения оранжевый самосвал муниципальной дорожной службы и осевший на раздавленный в лепешку, полностью уничтоженный передок красный фургончик со знакомым логотипом на борту. Вокруг по асфальту расплылась огромная черная лужа, и Юрий про себя решил считать, что это вытекшее из раздавленного поддона картера моторное масло. Да так оно, вероятнее всего, и было, поскольку, судя по наблюдаемой картине, от двигателя фургончика мало что осталось.

– Я знаю этот перекресток, – сказал Юрий вполголоса. – Отсюда до него по прямой четверть часа, от силы двадцать минут пехом. Там еще булочная есть, я туда иногда бегаю.

– Мы тоже, – сказал у него за спиной Марат.

– Нашим корреспондентом удалось получить предварительные данные осмотра места аварии, – продолжала дикторша. – Согласно полученной информации, авария произошла из-за неисправности шланга тормозной системы, который, по мнению специалистов, мог быть поврежден намеренно. Кроме того, специалисты считают, и показания многочисленных свидетелей косвенно подтверждают их мнение, что отказ тормозов мог сопровождаться так называемым западанием педали газа. Делать окончательные выводы пока рано, но уже сейчас можно предположить, что речь идет не о несчастном случае, а о преднамеренном убийстве наших коллег. Генеральный продюсер канала Вадим Лаврентьев назвал его (цитирую) «циничным и жестоким преступлением, связанным с профессиональной деятельностью погибших и их жесткой, принципиально честной позицией в освещении реалий современной жизни столицы и России в целом»…

Якушев выключил телевизор.

– Вот так, уважаемый, – сказал он, глядя в потухший экран.

– Ты думаешь…

– А ты не думаешь? Сложи два и два! Время и место совпадают – это раз. Из квартиры вышли трое, а в разбившейся машине сидели двое – это два. То есть двое с телевидения снимали, а третий – сам догадайся, кто такой и откуда, – в это время прятал в вентиляции пластит. А еще кто-то тем временем надрезал тормозной шланг и что-то такое сделал с педалью газа. Оператор с осветителем сели в машину и приказали долго жить на первом же оживленном перекрестке. Что тут непонятного, о чем тут особенно думать? И все это каким-то образом завязано через этого мальчишку на нас с тобой – он работает в моем доме, а порекомендовал его ты… Знаешь, о чем я подумал? Интервью для телевидения – это ведь неспроста, проникнуть в квартиру, чтобы установить «жучки», можно было другим, менее громоздким способом – электриком прикинуться, сантехником, участковым… да кем угодно! Нет, им нужна была запись. Интересно, что он им там наговорил?

– Я знаю, – неожиданно сказал Марат, о котором собеседники, грешным делом, позабыли. – Я его спросил, и он ответил. Ничего особенного. Сказал, мира на Кавказе не будет, пока русские оттуда не уйдут вместе со своим оружием. Сказал, так многие думают, не он один. Сказал, у нас денег не заработаешь, поэтому поехал сюда, в Москву. Хотел помочь родителям, потому что таковы наши обычаи и воля аллаха…

– Дважды два – четыре, – сказал Якушев. – Возьми этот отрывок, вырежи из него ссылки на финансовые проблемы и нуждающихся в помощи стариков-родителей, и что получится? Прощальная речь шахида!

– Ва-а-ай, – упавшим голосом протянул Марат.

– Так, – сказал Расулов. – Ага. Кажется, я начинаю понимать. В мой дом проникнуть сложно – там охрана, телекамеры, там ты – понятно, кто, но непонятно, зачем… А тут такой случай! Заговорили зубы мальчику, которого я лично тебе рекомендовал, записали фальшивку на видео, подложили в дом взрывчатку… Теперь проводи арест, обыск, и ты герой – предотвратил террористический акт, поймал живого шахида…

– И того, кто ему помогал. Того, кто его готовил – тебя, уважаемый, – подсказал Якушев. – Посадить, может, и не посадят – доказательная база жидковата. Да это и ни к чему. После такого обвинения ты еще долго не отмоешься, и переговоры твои накроются медным тазом – кто с тобой, террористом, станет разговаривать? Оно-то ясно, что никакой ты не террорист, но кто захочет рискнуть из-за тебя своей репутацией? И Шапошникову твоему – по шапке, чтоб не протежировал сомнительных кавказцев с их сомнительными прожектами…

– Что делать, а? – загрустил Расулов.

– Домой езжай, – посоветовал Юрий. – И, кстати, найди способ связаться с Шапошниковым. Боюсь, тебе в ближайшее время понадобится грамотный адвокат, а у него по этой части все схвачено.

– У меня по этой части тоже все схвачено, – напыжился уважаемый Магомед.

– Не сомневаюсь, но запас карман не тянет. Тем более, если в запасе у тебя такая фигура, как господин Шапошников.

– Ну, хорошо… А ты?

Сидящий на полу Хасан предпринял попытку затянуться сгоревшей до мундштука и давно погасшей папиросой, уронил окурок на пол и слабым голосом говорящего во сне человека невнятно пропел:

– Телевизор посмотрел, страшно разозлился, корреспондента застрелю – скажу, самоубился…

– Да он у вас гений, – сказал Якушев, укладывая в сумку свою аппаратуру. – Вы его берегите, правоверные, это же просто второй Омар Хайям!

Дело близилось к вечеру. В серовато-синих зимних сумерках уже зажглись фонари, и в сильном свете импортных ламп повышенной интенсивности снег под ними отливал теплым, но каким-то неестественным, мертвенным желтовато-оранжевым оттенком. Юрий загнал свою машину на стоянку перед телецентром, заглушил двигатель и, не давая себе времени на размышления, решительно полез из теплого салона на крепчающий вечерний морозец.

Морозец, впрочем, был так себе – градусов пять, никак не больше. Снег под ногами не хрустел, а беззвучно, рыхло раздавался в стороны, напоминая что-то хорошо знакомое с раннего детства, но неуловимое, ускользающее – приготовленную на пару пшенную кашу, а может быть, сырой песок на пологом речном берегу, у самой кромки воды, где так здорово лепить из него куличики, замки с башнями и подземными ходами, а также старинные крепости с валами, наполненными водой рвами, деревянными мостиками через них и, опять же, башнями…

К концу дня Юрий порядком вымотался – не столько физически, сколько морально, – и был изрядно раздражен. Поэтому ему стоило нечеловеческих усилий оставаться сосредоточенным и ни на секунду не отвести взгляд, когда у турникета он вместо пропуска протянул постовому милиционеру старую банковскую карточку.

Сержант посмотрел на карточку, на Юрия и снова на карточку. Якушев преисполнился крайне неприятной уверенности в том, что чертов мент сейчас спросит, все ли у него в порядке с головой, а то и вызовет подкрепление, но вместо этого сержант вернул ему карточку и буркнул:

– Проходите.

В его голосе сквозила легкая растерянность человека, не вполне осознающего свои действия – то есть осознающего, что делает что-то не то, но не понимающего, что именно. Якушев миновал его и двинулся через ярко освещенный вестибюль к лестнице, затылком чувствуя недоумевающий взгляд охранника. Но окрика так и не последовало, а это означало, что Юрий еще не до конца растерял полученные в учебном центре спецназа ГРУ навыки, доступные далеко не каждому даже из тех, кто прошел через мелкое сито жесткого, а порой и просто жестокого отбора.

Не без труда отыскав в лабиринте лестниц и коридоров помещения, арендуемые нужным ему телеканалом, он вошел в приемную генерального продюсера. У него было твердое намерение прорваться в кабинет любой ценой, но для начала он решил пустить пробный шар. Драка – последнее средство, особенно когда твой противник представляет собой не обделенную природными достоинствами, находящуюся в расцвете привлекательности особь противоположного пола. В этом случае, если только противник не носит под облегающей блузкой черный пояс по каратэ, драка может кончиться совсем не тем, с чего начиналась, а у Якушева на эти игры сейчас не было ни времени, ни желания.

– Здравствуйте, красавица, – проворковал он и, скосив глаза, прочел надпись на табличке, украшавшей собой дверь кабинета. – Скажите, а Вадим Викторович у себя?

Он изо всех сил старался не смотреть волком и вообще произвести благоприятное впечатление. Кажется, ему это удалось, чему немало способствовали рост, ширина плеч, мужественная угловатость подбородка и прочие бросающиеся в глаза элементы экстерьера – в том числе, несомненно, и белозубая улыбка, которая далась ему не без труда. Юрий слышал, что налаживанию контакта с секретаршами способствует также преподнесенный с соответствующими выражениями почтения шоколад, но по части подобных выражений он всегда был не силен, а в качестве подношения мог предложить разве что полтора кило пластита да полдесятка детонаторов – дар, с какой стороны на него ни глянь, весьма сомнительный.

– У себя, – мимолетно улыбнувшись в ответ, ответила секретарша. – Как вас представить?

Юрий очень хотел, но, честно говоря, не рассчитывал получить такой ответ. После всего, что произошло днем, этот ответ означал, что продюсер Лаврентьев либо полный идиот, либо не тот человек, который ему нужен. Второе, увы, представлялось куда более вероятным.

– Скажите, что я от Александра Борисовича, – пустил Юрий свой пробный шар.

Секретарша, которой это имя вряд ли что-то говорило, невозмутимо поднесла к уху трубку внутреннего телефона и, нажав наманикюренным пальчиком что-то у себя на пульте, интимным голоском сообщила:

– К вам человек от Александра Борисовича.

Она практически сразу положила трубку. Якушев напрягся, готовясь пройти в кабинет сквозь запертую дверь, а если понадобится, то и сквозь секретаршу. Но последняя удивила его, сделав приглашающий жест в сторону первой и переливчатым, как колокольчик, голоском прозвенев:

– Проходите, пожалуйста, вас ждут.

Юрий прошел. Миновав темный звукоизолирующий тамбур между двумя дверями, он очутился в просторном, обставленном в стиле хай-тек и изрядно захламленном какими-то папками, бумагами, скоросшивателями, вымпелами и сувенирами кабинете. За просторным столом в дальнем его конце, озаренный голубоватым свечением компьютерного монитора, восседал, настороженно таращась на Юрия через круглые стекла очков, темноволосый лысоватый гражданин довольно невзрачной наружности, мучительно кого-то напоминавший, – надо полагать, генеральный продюсер канала Вадим Викторович Лаврентьев собственной персоной.

Юрий пересек кабинет и без приглашения уселся за стол для совещаний, заняв из всех имеющихся в наличии стульев тот, что был ближе других к хозяйскому столу.

– Что-то случилось? – с тревогой в голосе спросил Лаврентьев.

Из этого вопроса, а также из того, что Юрия вообще впустили в кабинет, следовало, что с таинственным Александром Борисовичем он хорошо знаком. Впрочем, это еще могло оказаться просто глупым совпадением: мало ли в Москве людей с таким именем и отчеством?

– Это касается аварии на Ленинградке, в которой погибли ваши сотрудники, – наудачу пустил Якушев свой второй и последний пробный шар.

– Это ужасно! – воскликнул продюсер. – Просто ужасно! Такие молодые, талантливые ребята!

– Искренне соболезную, – сказал Юрий. – Так они снимали в том районе репортаж? А почему осветитель и оператор работали без корреспондента?

Лаврентьев мигом перестал страдать по поводу безвременной кончины своих подчиненных.

– Простите, – сказал он осторожно и выпрямился в кресле. – Я что-то не до конца понимаю, что, собственно… Что за вопрос? Разве он не в курсе? Он же сам…

– Кто – Александр Борисович?

– Ну, естест… Позвольте, кто вы такой?! – неожиданно вскинулся продюсер. – Кто вас сюда прислал?! Вы не от Томилина! Предъявите ваше удостоверение!

– Сядь, – сказал Юрий, предъявляя ему удостоверение конструкции Стечкина, – и закрой пасть. Говорить разрешаю только в ответ на мои вопросы, попытаешься вызвать охрану – завалю, как лося, и ничего мне за это не будет.

«Корреспондента застрелю – скажу, самоубился», – вспомнилось ему. Он все еще не мог не только поверить такой удаче, но и разобраться, удача это на самом деле, или он спит и видит сон, путаный и нереальный, как все сновидения. Если все это происходило наяву, перед ним действительно сидел идиот, клинический недоумок, у которого здравый смысл и инстинкт самосохранения существовали по отдельности, никак не согласуясь друг с другом. Он буквально на второй фразе выболтал фамилию загадочного Александра Борисовича, но это еще что!.. По сравнению с тем, что после явно насильственной гибели своих подчиненных, которую сам же публично назвал наглым и циничным преступлением, этот принципиальный и честный борец за свободу слова по-прежнему сидел в своем кабинете, а не драпал, сломя голову, на другой конец земного шара, его болтливость выглядела ничего не значащим пустячком.

– Скажи-ка мне, Лаврентьев, – вынимая из кармана и для пущего страху надевая на ствол пистолета глушитель, обратился к продюсеру Якушев, – ты в самом деле дурак, или мне это только кажется? Ты чего здесь ждешь – конца рабочего дня или смерти? Поверь, в твоем случае это абсолютно одно и то же.

– Я вас не понимаю, – пискнул Лаврентьев.

– Неудивительно, у тебя, как я погляжу, с соображаловкой туго. Странно, как это ты с задницей вместо головы в продюсеры выбился. Да еще в генеральные! То-то по твоему каналу смотреть нечего, хоть ты его вообще не включай… Знаешь, давай-ка ты сейчас встанешь и пересядешь вон на тот диванчик, подальше от кнопки вызова охраны. И мы с тобой мило, по-семейному потолкуем, пока твой драгоценный Томилин тебе говорилку не отстрелил. Ну, встал, живо!

Лаврентьев послушно поднялся из-за стола и переместился в угол кабинета, где стоял обтянутый темно-шоколадной кожей мягкий уголок. Здесь же имелся низенький столик, предназначенный, надо полагать, для распития различных напитков, от минеральной воды, кофе и чая до виски и ядреного пятидесятипятиградусного абсента.

Юрий прогулялся к дверям и запер их, чтобы ничье внезапное вторжение не нарушило их с господином Лаврентьевым тет-а-тет.

– Теперь рассказывай, – потребовал он, усаживаясь в кресло напротив продюсера. Кресло было мягкое, удобное, спрятанные внутри стеновых панелей батареи уютно пригревали, но у Юрия и в мыслях не было расслабиться под влиянием обстановки. Он находился там, где не имел права находиться, и делал вещи, на которые косо смотрит уголовное законодательство любой страны, какую только можно отыскать на политической карте мира. – Для начала объясни, кто такой Томилин, что тебя с ним связывает, и зачем ему понадобилась твоя съемочная группа.

– Я вовсе не обязан вам что-то рассказывать, – объявил господин продюсер.

Он уже немного оправился от испуга, и Юрий с грустью подумал, что телевидение ухитрилось-таки существенно изменить человеческую психологию. В наши дни невозможно включить телевизор без того, чтобы на экране кто-нибудь в кого-нибудь не тыкал пистолетом. Вид огнестрельного оружия стал таким привычным, что оно уже не ассоциируется со смертельной угрозой, а воспринимается как актерский реквизит: такой ствол я видел в таком-то сериале, а такой – в другом… Сидевший перед Юрием очкастый клоун просто не верил, что направленный на него пистолет может выстрелить – здесь, в большом, светлом, оборудованном по последнему слову техники, хорошо охраняемом здании, в двух шагах от симпатичной секретарши, телефона и кнопки экстренного вызова охраны.

– Не обязан, – согласился Юрий. – Но уверен ли ты, что на самом деле этого не хочешь? Поверь, пара ударов по почкам сделала бы тебя намного более разговорчивым, потому что я умею бить, а ты явно не умеешь держать удар и терпеть физическую боль… Правда?! – спросил он, резко подавшись к собеседнику через стол.

Лаврентьев пугливо отшатнулся.

– Правда, – констатировал Юрий. – Мараться об тебя у меня нет ни малейшего желания, но, если заставишь… В общем, не советую. Ладно, ты пока соберись с мыслями, а я тем временем поделюсь с тобой кое-какими догадками. Томилин работает в ФСБ, верно? А ты работаешь на него – ну, скажем так, сотрудничаешь время от времени. Из-за денег или потому, что он тебя чем-то шантажирует – неважно. Важно, что на днях он передал тебе информацию об убийстве подполковника Джафарова, и ты по его указке пустил ее в эфир. Ты еще не получил повестку в суд по поводу этого дела? Так вот, получишь. Магомед Расулов намерен снять с тебя за клевету последние штаны, и, поверь, он своего добьется. Но сейчас это наименьшая из грозящих тебе неприятностей. Наглое, циничное преступление – так, кажется, ты сказал? А группу свою ты направил в район Ленинградки по просьбе Томилина, верно? Хочешь, назову точный адрес, по которому они работали? Хочешь, скажу, что они снимали? А заодно объясню, кто и почему устроил им эту аварию. Это, конечно, только мои догадки, наверняка все это знают только два человека – Томилин и ты. Только двое! Это тебе ни о чем не говорит?

– Не может быть! – ахнул Лаврентьев.

Юрий вдруг понял, на кого он похож: на Берию, вот на кого.

– Чего не может быть? Того, что сотрудник ФСБ, вместо того чтобы заниматься делом, по заказу сверху шьет террористическую деятельность невиновному человеку? Того, что по ходу этого дела он одного за другим шлепает совершенно посторонних людей, которые даже не подозревают о его существовании – сторожа в загородном доме, подполковника милиции, парочку телевизионщиков? Или того, что после всего, что уже сделано, он сочтет небесполезным заткнуть рот еще и тебе? Ты ведь у нас особенный, верно? Ты ему честно помогал, ты не затевал ничего, что могло бы ему повредить, ты готов хранить молчание и даже пытаешься это делать… За что же тебя убивать? Неужели только за то, что слишком много знаешь? Полно, за это ведь не убивают, правда? Никогда не убивали и сейчас не убивают. А если и убивают, то где-то далеко и, уж конечно, не тебя. Кто же посмеет поднять руку на продюсера задрипанного телеканала!

– Но что же делать? – пролепетал Лаврентьев, очень своевременно и благоразумно оставив в стороне вопрос о полномочиях Юрия.

– Во-первых, рассказать все, что тебе известно о Томилине и об этом деле, – сказал Якушев. – Это нужно для того, чтобы пережить нашу встречу. Ведь до всего остального, согласись, еще надо дожить. Ну, а потом, как говорится, ноги в руки. Мобильник отключи, а лучше выбрось – по нему тебя найдут хоть на Таити, машину оставь на стоянке, домой не суйся, расплачиваться старайся только наличными… ну, я не знаю, купи себе в ларьке какой-нибудь детективный роман, там все подробно описано.

– Что же, вот так все бросить и бежать?

– Или так, или вперед ногами, – подтвердил Якушев. – Не волнуйся, долго бегать не придется. Если твой Томилин станет продолжать в том же духе, долго на свободе он не проживет. Ты можешь и дальше хранить лояльность по отношению к нему в расчете на то, что он тебя пожалеет. В общем-то, мне твой рассказ уже ни к чему: главное – фамилию – ты сказал. А найти среди сотрудников ФСБ Александра Борисовича Томилина – дело техники. Но, если ты мне не нужен, ты мне действительно не нужен. Совсем, понимаешь?

Отложив пистолет, он вынул из одного кармана куртки ком пластита, а из другого – свой детектор электромагнитного излучения. Детектора было жаль, когда-нибудь впоследствии он мог еще пригодиться, но то, что Юрий минуту назад сказал Лаврентьеву – что до «впоследствии» еще надо дожить, – в полной мере касалось и его самого.

– Это взрывчатка? – испуганно поинтересовался Лаврентьев.

– Угу, – рассеянно ответил Юрий, разминая тугой ком обеими руками.

– Вы террорист?

– Не-а. Просто мимо проходил. Дай, думаю, загляну, взорву к чертовой матери одного поганого продюсера вместе со всем его поганым каналом, а заодно и с половиной этажа…

– Но это и есть терроризм!

– Правда? А я и не знал… – Юрий вдавил детектор нижней частью корпуса в сероватый ком взрывчатки и критически оглядел дело своих рук. Он подумал, не присовокупить ли к получившейся нелепой конструкции еще и детонатор, но отказался от этой мысли: еще, чего доброго, и впрямь рванет. – Спасибо, что предупредил, в другой раз буду осторожнее. А пока – пока.

Он положил руку на рукоятку пистолета. Лаврентьев вздрогнул.

– Прекратите, умоляю! Что вы в самом деле, нельзя же так сразу… Вам нужен Томилин? Да ради бога, о чем речь! Я все скажу и… и чтоб он сдох, сволочь! Неужели это действительно его работа?

– Ты о съемочной группе? Даже не сомневайся. Кто другой стал бы просто так, от нечего делать, рисковать, подрезая им тормозной шланг? Его, его… Ну, ты будешь говорить? Диктофон есть? Давай, говори прямо в него, и без глупостей – мозги вышибу.

Когда Лаврентьев закончил, Юрий усадил его обратно за стол и водрузил перед ним свою поделку – комок пластита с торчащим из него детектором. Поскольку Вадим Викторович был телевизионщик и наверняка хоть что-то смыслил в электронике – по крайней мере, мог отличить пульт управления телевизором от вольтметра, – Юрий развернул детектор так, чтобы Лаврентьев видел только заднюю стенку корпуса да рдеющую наверху красную точку светодиодной лампочки.

– Это датчик движения, – непринужденно сообщил Якушев. – Можешь разговаривать по телефону, писать, работать на компьютере, курить – в общем, что хочешь. Но, если попытаешься покинуть кресло и выйти из поля зрения датчика… В общем, лучше не пробуй, а то даже похоронить будет нечего. В датчик встроен радиоуправляемый детонатор – что ты хочешь, двадцать первый век! Поэтому, если ты скажешь по телефону что-то лишнее и я замечу, что охрана или кто-то еще проявляет к моей персоне повышенное внимание, я просто возьму телефон, – он вынул из кармана и показал Лаврентьеву мобильник, – и наберу известный мне номер. Звонка ты не услышишь, зато верхолазы намучаются, снимая твои кишки с верхушки телебашни.

– А…

– Сорок минут. После этого устройство автоматически деактивируется. От души советую прислушаться к моему мнению и поскорее уехать из города. Бомбу прихватишь с собой и утопишь в каком-нибудь болоте, незачем ей тут народ пугать. Все понял? Тогда будь здоров. И подыщи, наконец, себе приличную работу…

– Где-то здесь, – сказал капитан Куницын, вглядываясь в экран стоявшего у него на коленях ноутбука.

– Да что ты говоришь! – саркастически восхитился полковник Томилин, загоняя свой внедорожник на просторную стоянку перед Останкинским телецентром. – Не могу поверить, что продюсер телевизионного канала находится на своем рабочем месте!

– Здесь – это не в телецентре, – удивив его, сказал Куницын. – Это прямо здесь, на парковке.

– Да ну! – не поверил Александр Борисович. – Дай-ка взглянуть.

Куницын с готовностью развернул к нему ноутбук. Полковник заглушил двигатель и вгляделся в схематичное изображение городских улиц на экране. Схема была дана с сильным увеличением, так что Александр Борисович видел только пару проездов, парковку, на которой они сейчас находились, да прямоугольник, обозначавший здание телецентра. Капитан не ошибся: красный кружок, которым на схеме была обозначена их машина, почти соприкасался с другим, тоже красным, но мерцающим – тут, на парковке, а вовсе не в здании. Мерцающим кружком система спутниковой навигации пометила сигнал, исходящий от мобильного телефона продюсера Лаврентьева. Посмотрев в окно, Томилин увидел припаркованную поодаль знакомую «субару» – вишневую с металлическим отливом, с массивным пластиковым обвесом корпуса и с целой батареей сильных галогенных фар, установленных на хромированной дуге кенгурятника. Это была машина Лаврентьева, и у полковника немного отлегло от сердца.

– Сто пудов, телефон в машине забыл, шляпа гражданская, – вторя его мыслям, сказал Куницын. – А еще продюсер!

– У тебя сколько телефонов – два? – сказал полковник. – У меня, например, два: один для работы, другой для личной жизни. А у нормального московского продюсера этих телефонов обычно полные карманы.

При этом он подумал, что Берий и нормальный московский продюсер – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Насколько было известно полковнику, Вадик Лаврентьев имел всего один телефон; если он ухитрился обзавестись вторым втайне от Александра Борисовича, это настораживало даже сильнее, чем его упорное нежелание отвечать на звонки. Тайн от полковника Томилина у Берия не было – по крайней мере, до сих пор.

Он непроизвольно зевнул и потер кулаками слипающиеся глаза. На Москву уже опустился ранний зимний вечер – непроглядно темный, пасмурный, с легким снежком, который театральными блестками посверкивал на лету в свете сильных уличных фонарей. В телецентре заканчивалась смена и готова была начаться другая, перед широким, ярко освещенным крыльцом темными кучками толпились подкарауливающие своих кумиров фанаты и жаждущие попасть в массовку популярного ток-шоу бездельники. У полковника Томилина была куча куда более важных, а местами и гораздо более приятных дел, чем торчать тут, поджидая внезапно и необъяснимо сделавшегося недосягаемым Берия. Но он находился здесь, и на то существовали весьма серьезные причины.

Ликвидация Лаврентьева была делом не только решенным, но и жизненно необходимым. При том, что он был дурак и трус, при том, что ему никогда и в голову не пришло бы злоумышлять против Александра Борисовича, Томилин просто не смог бы спокойно спать, не убрав с глаз долой этого недоумка. Потому что Берий был классический недоумок, способный сдуру проговориться о том, о чем другой проговорился бы намеренно, в рамках тщательно разработанного плана по уничтожению полковника Томилина. Составить такой план за него вполне мог кто-то другой, а Александр Борисович вовсе не стремился быть уничтоженным. Давать объяснения по поводу того, зачем ему понадобилась настоящая съемочная группа с телевидения и как так вышло, что оператор и осветитель погибли сразу же по завершении съемки, ему тоже не улыбалось. Не хочешь, чтобы тебя повинтили – не оставляй свидетелей; эта истина стара как мир, но устаревшей ее не назовешь. Она относится к разряду вечных ценностей и останется в силе до тех пор, пока существует род людской.

План ликвидации, если это можно назвать планом, был прост, как все гениальное, и предельно эффективен. Александр Борисович намеревался назначить Лаврентьеву встречу в каком-нибудь людном месте, послать туда вместо себя Куницына или кого-то из его орлов и по истечении положенного срока получить рапорт о том, что операция прошла без осложнений, в штатном режиме: боевой укол произведен, исполнитель ушел никем не замеченный, а объект благополучно протянул ноги в результате острой сердечной недостаточности. Казалось бы, что тут сложного?

Но не тут-то было. Встречу Лаврентьеву он назначил, но Берий на нее почему-то не явился. Вернувшийся из кафе, в котором планировалось провести акцию, Куницын доложил, что объект там не появлялся. Оставленный следить за кафе старший лейтенант Крайнов по телефону подтвердил, что никакого Берия в пределах видимости по-прежнему не наблюдается, хотя с условленного времени встречи прошло уже более получаса.

Тогда Александр Борисович, на тот момент всего лишь слегка раздраженный внезапной помехой, позвонил Лаврентьеву на мобильный телефон, намереваясь сделать ему втык: ты, конечно, продюсер, занятой человек и все такое, но не баба все ж таки, не народная, мать ее, артистка, чтобы динамить своего куратора из ФСБ!

Подготовленная им пламенная речь отправилась псу под хвост: Берий просто не брал трубку. По домашнему номеру тоже никто не отзывался, а на работе трубку сняла секретарша, сообщившая, что Вадим Викторович ушел примерно полчаса назад.

Это уже было чертовски странно. Александр Борисович все еще не верил, что у Берия хватило ума, чтобы сделать правильные выводы из дневного происшествия с его съемочной группой, и смелости, чтобы принять и безотлагательно осуществить решение, логически из этих выводов вытекающее. Бросить квартиру в центре города, непыльную должность и красотку секретаршу и податься в бега – нет, на это Берий был просто не способен! Он был из тех премудрых пескарей, что предпочитают отсиживаться под корягой в расчете, что беда пройдет стороной. Это как у еврея, остающегося в городе, который должны были вот-вот занять немцы, спросили: вы же знаете, как нацисты поступают с евреями, почему же вы остаетесь, когда надо бежать? А он ответил: а куда я дену пианино? Это был рассказ про Лаврентьева, и, тем не менее, Берий как сквозь землю провалился.

Пришлось призвать на помощь чудеса современной техники. Запеленгованный со спутника сигнал мобильного телефона продюсера Лаврентьева исходил из телецентра Останкино; он никуда не двигался, противореча словам секретарши, утверждавшей, что Берий куда-то ушел. Полковник Томилин решил верить системе спутниковой навигации: техника может ошибаться, но не умеет намеренно лгать, чему великолепно обучены все, сколько их есть на свете, секретарши. Кроме того, покинув свой кабинет, Берий мог все это время ошиваться где-нибудь в телецентре – торчать в одной из студий, что-то организовывать, чем-то руководить или просто пить водку с операторами и осветителями, поминая их безвременно ушедших из жизни коллег.

– Дуй туда, – сказал полковник Куницыну. – Если эта сволочь отсиживается в кабинете, для начала скажи секретарше, что ты от меня, и посмотри, какая будет реакция. Если он начнет втирать, что не знает никакого Александра Борисовича, доставай удостоверение и – на прорыв. Скажи, что расследуешь обстоятельства гибели этих… ну, сам знаешь, кого, и должен его допросить. Войди в кабинет, сделай укол и вали. Какая разница, где он окочурится от внезапной остановки сердца! Если в кабинете его нет, но он в телецентре, ищи, пока не найдешь. И то же самое: назвался следователем, увел в сторонку, уколол и ушел. Можешь смеха ради позвать на помощь: человеку плохо, вызовите «скорую», и далее в том же духе… Но это уже на твое усмотрение. Главное, не увлекайся ролью доброго самаритянина, не забывай, что я тебя здесь жду. Шприц-то за всей этой беготней еще не потерял?

Вместо ответа Куницын похлопал себя по карману куртки, передал полковнику тихонько урчащий, теплый ноутбук и полез из машины. Вид у него был лихой, азартный, и Томилин сдержал снисходительную улыбку: мальчишка! Тридцать лет, а все никак не наиграется в рыцаря плаща и кинжала, никак не насладится до конца возможностью подойти к любому человеку и сделать с ним все что угодно: убить, искалечить, сломать жизнь, превратить в своего раба, пришить срок…

Капитан ушел – точнее, почти убежал в сторону телецентра. Александр Борисович переставил на освободившееся сиденье ноутбук и посмотрел на экран. Красные точки, одна неподвижная, другая мигающая, оставались на прежнем месте, почти сливаясь в восьмерку. Полковник пожал плечами: что за идиот, ей-богу! Перетрусил и спрятался в кабинете, а телефон, наверное, специально отнес в машину, чтобы не было искушения все-таки ответить на звонок…

Да нет, подумал он, люди так не поступают – ни нормальные, ни какие. Тот, у кого хватает ума пользоваться мобильным телефоном, должен знать, как его включить и выключить. А Берий, что про него ни говори, все-таки не умственно отсталый. Но что тогда все это означает? Может, он спит в машине? А может, взял и сам, без посторонней помощи, помер от страха? Вот было бы славно!

Поскольку делать все равно было нечего, Александр Борисович решил проверить это предположение. Он выбрался из машины и не спеша двинулся к кроссоверу Лаврентьева. Пока он шел, держа руки в карманах пальто и попыхивая зажатой в углу рта сигаретой, предположение потихоньку превращалось в надежду, почти уверенность. Почему бы и нет, в конце концов? Осознал человек, во что вляпался, перетрусил с непривычки, кинулся бежать, а сердечко возьми и не выдержи… Вид-то у него был далеко не цветущий!

Он приблизился к вишневой «субару» и заглянул в салон. Лелеемая им надежда увидеть внутри завалившееся набок мертвое тело, увы, не оправдалась: ярко освещенный горящим поблизости уличным фонарем салон великолепно просматривался вдоль и поперек и был абсолютно пуст. В нем не было не только тела владельца машины, но даже и забытого где-нибудь на передней панели или на сиденье телефона.

Сам толком не зная, зачем это делает, Александр Борисович достал свой телефон и снова набрал номер Лаврентьева. После непродолжительной паузы в трубке раздался длинный гудок, и сейчас же откуда-то приглушенно зазвучала мелодия из знаменитого на весь мир советского сериала «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона».

Томилин нагнулся к самому стеклу, рассчитывая увидеть где-нибудь в тени между сиденьями голубоватое сияние осветившегося дисплея. Но принадлежащего Берию телефона по-прежнему нигде не было видно, да и мелодия, кажется, звучала не в машине, а где-то совсем в другой стороне.

Не прерывая вызов, Томилин выпрямился и огляделся. Поверх крыши «субару» он увидел какого-то мужчину, который, бросив рыться в багажнике своей машины, тоже вертел головой по сторонам, пытаясь понять, откуда доносится музыка. Потом он целенаправленно устремился к стоящей поблизости мусорной урне, заглянул в нее и, наклонившись, выудил оттуда продолжающий выводить знакомую мелодию мобильник.

Полковник присел за мгновение до того, как воровато озирающийся везунчик посмотрел в его сторону. Сквозь окна «субару» было видно, как человек нажатием клавиши сбросил вызов и, еще раз оглядевшись, сунул телефон в карман. Телефон у Берия был новомодный, со всеми наворотами – из тех, в рекламе которых говорят: «Ах, да, чуть не забыл! Он еще и звонит!» Поэтому можно было не сомневаться, что новый владелец не понесет его в милицию, а оставит себе. На телефон полковнику Томилину было наплевать с высокой колокольни: его интересовал Берий.

Александр Борисович вернулся в машину за пару минут до того, как на стоянке снова появился Куницын.

– Ушел, гад, – со смесью досады и удивления сообщил он, беря под мышку ноутбук, чтобы освободить место, и плюхаясь на сиденье. – И вообще, как-то странно все, товарищ полковник.

– Если можно, по порядку, – сдержанно потребовал Томилин.

– Есть по порядку, – вздохнул Куницын и стал докладывать.

С первой странностью капитан столкнулся уже в приемной, когда в ответ на сообщение о том, что явился по поручению Александра Борисовича, услышал от секретарши: «Опять? Что-то вы зачастили! Вашему Александру Борисовичу что – телефон за неуплату отключили?»

Действуя по обстановке, капитан козырнул удостоверением (выданным на имя майора милиции Коломийца из УВД по ЦАО города Москвы) и приступил к расспросам.

Выяснилось, что менее чем за час до назначенного времени встречи в кафе в приемную явился некий гражданин, передал через секретаршу Лаврентьеву, что он от какого-то Александра Борисовича, и был незамедлительно им принят. (Последнее полковника ничуть не удивило: попробовал бы Берий поступить как-то по-другому!)

Неизвестный гражданин оставался в кабинете минут десять, от силы пятнадцать, после чего удалился, мило попрощавшись с секретаршей. После его ухода Берий связался с ней по интеркому и велел себя не беспокоить и никого к себе не впускать. От предложенных чая и кофе он отказался наотрез, из чего секретарша сделала вывод, что шеф получил какие-то известия – либо очень хорошие, либо очень плохие – и намерен в одиночестве, без помех запить эти известия виски, бутылка которого, как было ей доподлинно известно, хранилась у него в тумбе письменного стола.

Примерно через сорок пять минут Берий вышел из кабинета в пальто, шапке и при портфеле. Виски от него действительно попахивало; он сказал, что должен ненадолго отлучиться, приказал секретарше держать оборону в приемной и вышел, подбрасывая на ладони брелок с ключом от машины. Больше она его не видела, из чего сделала логичный вывод, что шеф уже не вернется.

Куницыну показалось, что она говорит правду, но все же он счел своим долгом проверить все до конца и попросил разрешения одним глазком заглянуть в кабинет. Такое разрешение было ему дано, хотя секретарша не стала скрывать, что считает недоверие липового милиционера довольно-таки обидным. Поскольку ситуация начисто исключала возможность вступления с этой красоткой в более тесный контакт, Куницын ее обиду проигнорировал и осмотрел кабинет – не просто бросил беглый взгляд через порог, а прошелся по помещению, заглянув в каждый угол, в стенной шкаф и даже под стол. После этого выражение лица у секретарши сделалось уже откровенно пренебрежительным, но связываться с ней капитан не стал, тем более что это ее пренебрежение относилось не к нему, капитану ФСБ Куницыну, а к несуществующему майору милиции Коломийцу.

– Не знаю, товарищ полковник, – закончил свой доклад Куницын, – может, конечно, стоило побегать по этажам…

– Не стоило, – перебил его Александр Борисович и, в свою очередь, рассказал о том, кем, где и при каких обстоятельствах был найден и присвоен телефон Лаврентьева. Куницын торопливо открыл ноутбук и обнаружил, что мерцающая красная точка исчезла не только с парковки, но и со схемы города вообще, словно ее там никогда и не было. Все было ясно: новый владелец телефона оказался мужиком сообразительным и сразу выключил аппарат, а может быть, на всякий случай еще и вынул батарею. – А как выглядел тот человек, что приходил якобы от меня?

Куницын развел руками.

– Тоже странное дело, – сказал он. – Его никто не запомнил – ни охранник в вестибюле, ни секретарша. Помнит, что был, говорил с ней и даже показался симпатичным, а каков из себя, какого роста хотя бы, маленького или большого – не помнит, хоть ты ее на куски режь.

– А я тебе скажу, кто это был, – мрачно произнес полковник. – Эта сука, перец этот мутный – Якушев. Он это, больше некому. Потому его никто и не запомнил: в спецназе ГРУ, говорят, еще и не таким фокусам обучают. Что ж, один-один.

– В смысле? – не понял капитан.

– Теперь я все знаю про него, а он – про меня, – пояснил Томилин. – Это скверно, но – что делать, придется жить с тем, что есть. Значит, так, Евгений свет Андреевич. Лаврентьева ты мне из-под земли достань – в конце концов, это не Джеймс Бонд, по-настоящему прятаться он не умеет, наверняка зависнет у какой-нибудь бабы или еще где-то, где часто бывал раньше. Это первое. Второе: Спеца этого убрать, чтоб не отсвечивал. И третье… Этот твой засланный казачок еще на тебя работает?

– Куда ж он денется, – усмехнулся капитан.

– Тогда сделаем так…

Александр Борисович стал инструктировать капитана, испытывая при этом крайне неприятное чувство частичной утраты контроля над ситуацией. Он создал ее сам, приложив к этому массу усилий. Оставался последний рывок, но в том-то и беда, что делать его приходилось не по своей воле – не потому, что настал самый удобный момент, а потому, что вмешательство абсолютно постороннего человека, каким являлся Спец, ставило операцию под угрозу срыва и заставляло торопиться – скорей, скорей, пока не стало поздно! Действовать подобным образом полковник Томилин не любил и не хотел, но выбирать не приходилось, и именно это его все сильнее и сильнее беспокоило.

За стеной уже не пели и не слушали кавказскую музыку, но там все равно было шумно. Утром гостям уважаемого Магомеда позвонили из аэропорта и сообщили, что вылет их рейса назначен на сегодня. Звонили, разумеется, не служащие авиакомпании, а один из охранников Расулова, которые все это время поочередно мыкались в зале ожидания, неся круглосуточную вахту у электронного табло. Прибыть в аэропорт следовало не менее чем за два часа до вылета, чтобы успеть пройти регистрацию, сдать багаж и вдоволь потолкаться в магазине беспошлинной торговли на нейтральной территории. А поскольку полученное радостное известие нельзя было не отпраздновать, сборы за стеной теперь происходили в экстренном, прямо-таки пожарном порядке – там дробно топотали торопливые ноги, что-то со скрежетом передвигалось по полу, что-то падало, рассыпалось и, судя по звуку, даже раскатывалось в разные стороны. Ставшие до отвращения знакомыми голоса громко поминали то всемогущего аллаха, то его вечного оппонента; кто-то громко, на весь дом, выкрикивал: «Паспорт! Паспорт мой где, слушай, э?!» – как будто рассчитывая, что потерявшийся документ сам выползет на его зов из щели, в которую забился.

Юрий не без удовольствия вслушивался в эти звуки, неторопливо попивая зеленый чай и баюкая оцарапанный бок. Пуля пробороздила кожу, скользнула по ребру и ушла, как поется в песне, «в дальнейшее пространство», испортив куртку, свитер и футболку. Это произошло несколько дней назад в городе, когда Юрий шел к своей машине от дверей спортзала. Рядом с ним резко затормозила белая «шестерка» с тонированными стеклами. В салоне вовсю наяривала лезгинка, и Юрий выхватил пистолет раньше, чем медлительное сознание успело провести параллель между наблюдаемой картиной и обстоятельствами гибели подполковника Джафарова. Из «шестерки» дали очередь – судя по звуку, не из «Калашникова», а из штурмового автоматического пистолета типа «аграма», «ингрэма» или «узи». Припав на одно колено, Якушев открыл ответный огонь, прицельно разрядив всю обойму, и исклеванная пулями «шестерка» с выбитым стеклом спешно покинула место перестрелки, увозя на заднем сиденье стрелка – возможно, раненого, но, вероятнее всего, убитого наповал. Будь у Юрия время собраться с мыслями, он, быть может, воздержался от стрельбы на поражение. Но его застали врасплох, вынудив действовать, что называется, «на рефлексе», а его рефлексы были рефлексами опытного, вдоволь понюхавшего пороха солдата.

Тренировки, естественно, пришлось отменить, чем остались весьма недовольны как работодатели Юрия, так и разбитные холеные менеджеры, которых он обучал приемам самообороны и тонкостям поведения на фехтовальной дорожке. Юрий, напротив, расценил нападение как добрый знак. Полученная во время перестрелки у спортзала царапина свидетельствовала о признании его заслуг и была куда более ценной, чем дырка в шкуре, полученная во время самого героического и опасного, но спланированного кем-то другим штурма. Он мешал противнику с самого начала, а после визита в телецентр стал мешать еще сильнее. Теперь его расценивали как реальную угрозу, потому и попытались убрать, а это, при всех создаваемых таким положением вещей неудобствах, было лестно: не каждому удается заставить суетиться и с бухты-барахты предпринимать необдуманные шаги целого полковника ФСБ!

Кроме того, это было еще и довольно удобно. Теперь Юрий мог с чистой совестью лежать на здоровом боку в отведенных Расуловым апартаментах и круглосуточно присматривать за его гостями. Несмотря на фиаско при встрече в аэропорту, когда в багаже кавказцев не удалось обнаружить ничего подозрительного, Якушев по-прежнему был уверен, что планы полковника Томилина каким-то образом связаны с ними. Учитывая интерес добрейшего Александра Борисовича к юному Магомету Евлоеву, можно было в общих чертах предположить, что это за планы, и Юрий очень надеялся, что ему удастся эти планы нарушить.

В дверь постучали. Юрий крикнул: «Войдите!», и в комнату заглянул начкар Иса Ругоев.

– Отдыхаешь, уважаемый? – спросил он.

– Как видишь, – отсалютовав ему чашкой с чаем, ответил Юрий. Он полулежал на диване, опираясь на локоть, перед включенным телевизором; в вырезе расстегнутой рубашки свежо белела тугая марлевая повязка, около дивана стояли домашние шлепанцы, и в целом Якушев производил именно то впечатление, которое изо всех сил стремился создать. Перед Исой возлежал на мягких подушках этакий почивающий на лаврах герой, решивший, что, заработав пустяковое ранение, сполна отплатил уважаемому Магомеду за гостеприимство, сделал все, что было в его силах и получил полное право бездельничать на хозяйских харчах.

– Я зашел спросить, не нужно ли тебе чего-нибудь, – вежливо сообщил Иса. – Мы с Аманом помогаем гостям уважаемого Магомеда с вещами, а когда закончим, можем принести все, чего ты пожелаешь.

– Рахмат, Иса, – отказался Якушев. – Меня что-то клонит в сон, так что я, пожалуй, подремлю. Так мои соседи уезжают? Жаль, я к ним почти привык. Они веселые люди, мне будет их не хватать.

– Ничего не поделаешь, дорогой, – с дипломатичностью, ясно указывающей на то, что деланное сожаление Якушева его не обмануло, ответил начкар. – Так оно обычно и бывает: люди уходят именно тогда, когда ты к ним уже привык и начинаешь находить их общество приятным. Такова жизнь!

– Да уж, – сказал Юрий и увеличил громкость телевизора.

Поняв намек, Иса молча скрылся за дверью. Юрий снова уменьшил громкость, прислушиваясь к тому, что происходило в коридоре. Там шаркали подошвы и гомонили голоса; кто-то из гостей выразил желание попрощаться с соседом, на что голос Исы ответил, что дорогой гость уважаемого Магомеда намеревался вздремнуть и, очевидно, в данный момент уже осуществляет это намерение. Юрий старался не демонстрировать охране и домочадцам Расулова свои познания в их языке; не подозревая, что его не только слышат, но и отлично понимают, Иса сопроводил свое сообщение кратким, но выразительным комментарием, который от души позабавил Якушева.

Шаги и голоса удалились в сторону лестницы, спустились по ней, еще немного побубнили в холле первого этажа и, наконец, смолкли. Беззвучно поднявшись с дивана, Юрий на цыпочках перебежал в соседнюю комнату, одно из окон которой выходило во двор, и сквозь тюлевую занавеску выглянул наружу.

Отмытый до скрипа «мерседес» уже стоял на дорожке перед гаражом. У него было открыто все, что можно открыть, за исключением капота, люка в крыше и бензобака. Водитель Абдул с помощью Амана укладывал в багажник сумки и чемоданы, которых стало заметно больше, чем в день приезда гостей. Это обстоятельство служило лишним напоминанием о том, что родина полковника Каддафи, куда направлялся на учебу молодой знаток Корана, является далеко не самой богатой и благополучной из мусульманских держав.

Гости стояли тут же, рядом с машиной, в компании уважаемого Магомеда и всех, чьи служебные обязанности не требовали их присутствия в другом месте. Ввиду того, что до вылета долгожданного рейса на Триполи осталось каких-нибудь два с половиной часа, а путь до Шереметьево был неблизкий, ритуал прощания обещал стать не таким продолжительным, как обычно. Приняв это к сведению, Юрий сунул ноги в шлепанцы, выглянул в коридор, прислушался и, убедившись, что в гостевом домике, кроме него, никого нет, распахнул незапертую дверь апартаментов, только что покинутых гостями уважаемого Магомеда.

Здесь пахло дымом – табачным и не только, хорошим одеколоном, крепким мужским потом и какими-то благовониями. На столе горой громоздилась грязная посуда, намусорено было преизрядно – так, что сразу становилось ясно: прибирать за собой кавказские джентльмены считали ниже своего достоинства, передоверяя эту сомнительную честь если не женщинам, то обслуге. Не теряя времени, Юрий приступил к осмотру помещения – ну, или обыску, если называть вещи своими именами.

Это занятие, довольно противное само по себе, стало еще противнее, когда под одной из кроватей он обнаружил чьи-то грязные носки. В общем-то, профессия солдата не располагает к повышенной брезгливости, но, роясь в мусоре, оставленном правоверными, Юрий с некоторым удивлением обнаружил, что не чужд расовых и религиозных предрассудков. Какие-нибудь бандюки или просто гастарбайтеры славянского происхождения наверняка нагадили бы гораздо основательнее, но ковыряться в их отбросах было бы не в пример легче – все-таки свои, православные. «Чертов идиот», – вполголоса пробормотал Юрий, поймав себя на том, что почти всерьез опасается подцепить здесь какую-нибудь заразу.

Странно, думал он, квадрат за квадратом осматривая помещение. Всю жизнь нам вдалбливают в головы, что все люди равны – если не по положению в обществе, то по крови, по рождению. Если верить ученым, все мы расползлись по шарику из Африки, а если взять за отправную точку то, что написано в Библии, получается и вовсе хорошо: род людской произошел от Адама и Евы, а значит, все мы братья в буквальном смысле этого слова. И мы свято в это верим – ровно до тех пор, пока судьба не столкнет нас нос к носу с представителем другой расы, исповедующим другую религию. Вот тут-то из нас и начинает лезть это дерьмо – антисемитизм, религиозная вражда, расовые предрассудки… Или это я один такой?

Размышления и сетования по поводу пережитков средневековья, до сих пор, оказывается, гнездящихся в его сознании, разом вылетели у Юрия из головы, когда, сунувшись в шкафчик под мойкой на предмет обследования мусорного ведра, он поднял и развернул валяющийся рядом с упомянутым сосудом скомканный лист писчей бумаги.

– Ё-мое, две точки сверху, – пробормотал он, осознав смысл своей находки.

Лист представлял собой распечатанный на принтере план какого-то обширного помещения – судя по некоторым деталям, вокзала или, скорее, аэропорта. Сказать что-то более определенное было трудно, поскольку все пояснительные надписи, которыми изобиловал план, были сделаны по-арабски. Если в разговорных диалектах народностей Северного Кавказа Юрий Якушев еще что-то смыслил, то язык пророка и, в частности, арабская письменность оставались для него сущей филькиной грамотой. Сделанные арабской вязью надписи для него выглядели просто орнаментом – затейливым, но начисто лишенным смысла.

Больше всего его обеспокоили сделанные от руки шариковой ручкой пометки – два маленьких кружка, расположенных в разных концах схемы и соединенные пунктирной линией. Возле каждого красовалась коротенькая пояснительная надпись; общий смысл, кажется, был понятен, но детали тоже имели немаловажное значение, и Юрий понял, что без переводчика ему не обойтись.

Через полторы минуты, едва не опрокинув выходящего из дверей ему навстречу Амана Муразова, он ворвался в святая святых дома Магомеда Расулова – его рабочий кабинет.

Расулов сидел за столом и просматривал какие-то бумаги.

– Я вижу, тебе полегчало, – сказал он, подняв на Юрия глаза. Он смотрел поверх очков, отчего его взгляд казался еще более удивленным, чем был на самом деле. – Иса сказал мне, что ты спишь.

Юрий обернулся. Аман стоял в коридоре, глядя на него, как на привидение.

– Извини, дорогой, – сказал ему Якушев и плотно закрыл дверь. Подойдя к столу, он положил перед Расуловым мятую распечатку. – Это оставили у себя в комнате твои гости, Магомед. К сожалению, я не умею читать по-арабски. Но мне почему-то кажется, что это не иллюстрация к священной книге, а что-то другое.

Нахмурившись, Расулов взял распечатку в руки и посмотрел на нее через очки.

– Пассажирский терминал аэропорта Шереметьево, – прочел он вслух.

– Я почему-то так и подумал, – сказал Юрий. – Читай то, что от руки.

– Здесь написано: «Кнопка», – сказал Расулов, ткнув пальцем в один из нарисованных шариковой ручкой кружков. – А здесь… – Он нахмурился еще сильнее и упавшим голосом закончил: – Здесь – Магомет… А, шайтан! Дистанционный подрыв, да? Я спрашивал у Ахмеда, да ниспошлет аллах проклятье на его плешивую голову, что он опять затеял, но он поклялся, что давно не поддерживает связей с лесом и приехал только затем, чтобы проводить в Ливию племянника…

Ахмедом звали одного из только что уехавших гостей – того самого неприятного типа со щегольскими усиками ниточкой, который задел чувства Юрия в первый день знакомства. За время, проведенное приехавшей из Дагестана троицей в доме Расулова, Якушев узнал, что Ахмед был полевым командиром, добровольно сложившим оружие и амнистированным. Теперь это уже были детали, не имеющие ровным счетом никакого значения. Юрий отобрал у Расулова листок, внимательно вгляделся, запоминая расположение связанных пунктирной линией точек, швырнул распечатку обратно на стол и, не говоря ни слова, выбежал из кабинета.

– Как дела, джигит? – спросил Александр Борисович, перекладывая из правой руки в левую увесистый черный кофр и пожимая руку Магомету Евлоеву. – Чего бригадиру-то наплел?

– Ничего, – смущенно признался юноша. – Сказал правду.

– Ишь ты! – деланно изумился Томилин, которого это признание ничуть не удивило. Во время своего визита в телецентр, после которого Берий подался в бега, Якушев сослался на Александра Борисовича, и было совсем не трудно догадаться, откуда ему стали известны эти имя и отчество. – А какую правду, если не секрет?

– Всю, – твердо ответил Магомет. – Я не хотел нарушать обещание, но Марат заметил, что в его отсутствие в квартире побывали посторонние, и мне пришлось все рассказать, чтобы меня не заподозрили в чем-то плохом. Я ведь не сделал ничего дурного, верно? Значит, и скрывать мне нечего.

– Это правильно, – со значительным видом кивнул полковник. – И что же сказал твой бригадир?

– Ничего. Сказал, что это мужественный поступок, но не самый разумный.

Томилин рассмеялся.

– Поверь моему опыту, малыш, – сказал он, – совершить поступок, который был бы одновременно и мужественным, и разумным, людям удается крайне редко. Рассудительность – мать осторожности, а осторожность состоит в очень близком родстве с трусостью. Так он не возражал против твоей отлучки?

– Я не самый важный член бригады, – с достойной уважения скромностью ответил Магомет. – Марат с Хасаном вполне могут час-другой поработать без меня. Они понимают, что мне нужны деньги, и не мешают их зарабатывать, потому что желают мне добра.

– Ну и превосходно. – Томилин достал сигареты, протянул пачку собеседнику и, получив в ответ отрицательное покачиванье головы, закурил сам. – Не куришь, да? Молодец! Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет… Значит, так. Один мой коллега сегодня вылетает в заграничную командировку. Так вышло, что он отправляется из одной командировки в другую и не успевает заскочить ни домой, ни в студию. Он попросил меня помочь – передать кое-какие вещи, подвезти их прямо в аэропорт, – а у меня самого со временем полный швах… Выручишь?

– Конечно, – сказал Магомет.

– Я знал, что на тебя можно рассчитывать. Вот, – Томилин протянул ему кофр, – тут все, что он просил: камера, сменные объективы, командировочные – между прочим, три тысячи евро. Я уже описал ему тебя по телефону, так что твое дело – просто доехать до аэропорта, пройти в зал прибытия и ждать, он сам к тебе подойдет.

– Камера, три тысячи евро… – Магомет кривовато усмехнулся. – И вы не боитесь?

– Чего? – удивленно задрал брови Томилин.

– Ну, что я… Нет, ничего.

– Ах, вон ты о чем! – рассмеялся полковник. – Нет, приятель, этого я не боюсь, потому что умею разбираться в людях – профессия, знаешь ли, обязывает, не в собесе работаю. Воровать ты не станешь – скорее уж, зарежешь того, кто заподозрит тебя в воровстве. Так что выбрось из головы чепуху и слушай внимательно. Вот деньги, возьмешь такси…

– Зачем? – запротестовал Магомет. – Вот же метро!

Вход в метро действительно был так близко, что Томилин периодически ощущал на лице дуновение теплого, пропитанного влагой человеческих испарений сквозняка, которым тянуло из распашных стеклянных дверей.

– На метро можешь вернуться, если захочешь немного сэкономить, – разрешил он. – А туда поезжай на такси. Самолет ждать не будет, а если в метро тебя прихватят менты и начнут выяснять, откуда у дагестанского паренька кофр с профессиональной видеокамерой и приличной суммой в твердой валюте, мой коллега либо пропустит рейс, либо улетит с пустыми руками и без гроша в кармане. Пропускать рейс нельзя, потому что он должен успеть на важное официальное мероприятие… В общем, от твоей расторопности многое зависит, Магомет, и тебе придется разочек побыть настоящим кавказским мужчиной – плюнуть на экономию и с шиком прокатиться до аэропорта на такси. А там как хочешь – хоть пешком назад возвращайся, это уже твое личное дело.

– Да, – согласился Магомет, разглядывая кофр в своей руке. Кофр был матерчатый, новенький, с броской надписью «SONY» на боку и действительно плохо сочетался с его наружностью – настолько плохо, что мимо этого сочетания не смог бы спокойно пройти ни один, даже самый пьяный, милиционер. Оно не стало бы более красноречивым, даже если бы вместо названия знаменитой фирмы на кофре такими же крупными буквами было написано: «УКРАДЕНО». – Да, милиция – это аргумент…

– С которым не поспоришь, – поддакнул Томилин и почти силой втолкнул деньги ему в руку. – Это на такси, – повторил он, – а все, что останется – твой гонорар. Думаю, должно хватить и на то, и на другое.

Преодолев гордость и смущение, Магомет взглянул на деньги.

– Здесь много, – сказал он.

– Откуда ты знаешь, сколько заломит таксист? Если, на твой взгляд, останется слишком много, так и быть, в следующий раз дам меньше. Все, хватит переливать из пустого в порожнее, времени у тебя мало, да и у меня дела… – Обернувшись к проезжей части, он призывно махнул рукой проезжающей мимо машине. – Эй, шеф!

Машина, сине-зеленая «пятерка» с тронутой ржавчиной вмятиной на переднем крыле, резко свернула в их сторону и затормозила. Водитель, молодой, спортивного вида мужчина с острым, похожим на лезвие топора профилем, перегнувшись через пассажирское сиденье, опустил стекло правой передней дверцы и вопросительно взглянул на нагнувшегося к окну полковника.

– Шеф, паренька в аэропорт подбросишь? – спросил Александр Борисович.

– Не вопрос, – ответил капитан Куницын. – Полтора косаря.

– Облезешь, – сказал Томилин. – Косаря тебе за глаза хватит. Это ж не лимузин!

– Когда-то был, – заметил необидчивый Куницын и вздохнул. – Косарь так косарь.

– Садись, – сказал Александр Борисович, открывая перед Магометом заднюю дверь. – В зале прибытия, не забудешь?

– Я помню, – сказал Магомет Евлоев, садясь в машину.

Дверь за ним захлопнулась, и пожилая «пятерка», обдав колени полковника теплым вонючим дымком из выхлопной трубы, отчалила от бровки тротуара. Александр Борисович проводил ее взглядом до светофора. На перекрестке Куницын, свято блюдя дух и букву полученной инструкции, повернул направо. Полковник вернулся к своей машине, сел за руль и запустил еще теплый двигатель. На светофоре он поехал не направо, как Куницын, а прямо: в этом варианте сказки про Красную Шапочку он играл роль Серого Волка, которому по сценарию полагалось прямой дорогой прибыть к месту назначения хотя бы на четверть часа раньше, чем туда доберется глупый ребенок с корзинкой – то бишь, с кофром.

Впереди вдруг вспыхнули тревожным рубиновым светом тормозные огни. Юрий тоже ударил по тормозам – ничего иного просто не оставалось, справа и слева машины двигались сплошным потоком, который, как с досадой заметил Якушев, замедлялся прямо на глазах. Вскоре стала ясна причина этого явления, столь же частого на московских дорогах, сколь и неуместного, никому не нужного, но хорошо знакомого всякому, кто хотя бы время от времени садится за руль. Справа от шоссе в низкое серое небо поднимался редкий косой столб дыма; впереди пробка уплотнялась, машины с правой полосы забирали влево, втискиваясь, ввинчиваясь в соседний ряд, чтобы объехать огороженное полосатыми пластиковыми конусами место аварии. Там беззвучно сверкали синие вспышки проблесковых маячков, маячили полосатые жезлы и зеленовато-желтые светоотражающие жилеты гаишников. Юрий вознес к небу коротенькую молитву, которая не была услышана – очевидно, ввиду многогрешности и маловерия молящегося: лежащий под откосом дымящийся остов принадлежал грузовому «уазику», а не «мерседесу» Расулова, как того хотелось бы Якушеву.

До настоящей пробки дело, по счастью, не дошло. Миновав место аварии, Юрий получил возможность снова увеличить скорость, что и было незамедлительно сделано. Тяжелый валкий внедорожник рванулся вперед, как управляемый снаряд; Якушев совершил рискованный маневр, потом еще один, прекрасно при этом понимая, что вряд ли успеет вовремя: у гостей уважаемого Магомеда было не меньше пятнадцати минут форы, а о том, как гоняет Абдул, Юрий знал не понаслышке. Рискуя расшибиться в лепешку, он снял руку с баранки и включил радио. Эфир по обыкновению был забит чепухой; о смертнике, взорвавшем себя в зале ожидания аэропорта Шереметьево, пока не прозвучало ни слова, но это вовсе не означало, что взрыв еще не произошел. По-настоящему важная, способная вызвать широкий резонанс информация доводится до сведения общественности лишь в тех случаях, когда нет ни малейшей возможности ее скрыть, да и тогда она подается далеко не сразу, дозировано и в обработанном, выхолощенном, измененном до неузнаваемости виде. Так что на радио, будь оно хоть трижды коммерческим, свободным и независимым, полагаться не стоило; единственное, на что мог в данный момент рассчитывать Юрий, это мощность двигателя, немецкое качество трансмиссии и подвески да собственные рефлексы.

Железо, резина и нервы не подвели, и на стоянку перед пассажирским терминалом аэропорта он въехал живым и невредимым. «Шестисотый» Расулова был тут как тут, припаркованный по всем правилам, в положенном месте. Это служило лишним поводом для подозрений: кавказцы были слеплены не из того теста, чтобы покорно и законопослушно месить дорогими туфлями раскисшую снеговую жижу, шлепая добрых сто метров от стоянки до входа. По мнению Юрия, Абдул предпочел бы заплатить штраф за парковку под запрещающим знаком, чем заставлять дорогих гостей уважаемого Магомеда прогуливаться пешком в такую собачью погоду. Он был из тех водителей, которые, когда им этого хочется, считают, что проезд разрешен везде, где может проехать машина – разумеется, если речь идет об их машине, а не о чьей-то еще; если бы мог, он подвез бы своих пассажиров прямо к стойке регистрации. Но он почему-то оставил машину на парковке – уж не затем ли, чтобы уберечь ее от осколков стекла и железок, которыми начинена бомба?

Спохватившись, что едва не забыл о самом главном, Юрий достал телефон и набрал номер бригадира Марата. Почти бегом направляясь ко входу в пассажирский терминал, он вслушивался в длинные гудки и мысленно торопил дагестанца: ну, возьми же скорее трубку! Уснул, что ли?!

Под ногами хлюпала коричневая снеговая каша, ботинки мгновенно промокли, и, опустив взгляд, Юрий обнаружил, что это, собственно, и не ботинки, а кроссовки для занятий в спортзале, которые он натянул впопыхах, схватив первое, что подвернулось под руку. Они были белые, и Якушев понял, что в таком виде здорово смахивает на душевнобольного. Это делало попытку обратиться за помощью к доблестной транспортной милиции еще более бессмысленной, чем если бы Юрий был одет, как премьер-министр на официальном приеме. Впрочем, обращаться за помощью к милиции он и не собирался, хотя, положа руку на сердце, помощь бы ему не помешала. Растревоженный бок все настойчивее заявлял о себе ноющей болью в ушибленном пулей и, возможно, надтреснутом ребре, но это было не главное. Хуже было другое: Юрий сомневался в своей способности в одиночку остановить человека, у которого под одеждой спрятан пояс шахида. А что, если такие пояса носят все трое, включая очкастого эксперта в области мусульманского богословия?

– Слушаю, уважаемый, – произнес в трубке глуховатый голос Марата.

– Где Магомет? – не тратя время на приветствия и прочие реверансы, отрывисто спросил Якушев.

– Он отпросился, – ответил Марат. – Ты сам не велел его задерживать, и уважаемый Ма…

– Ясно, – оборвал его Юрий. – Хватай в охапку своего Хасана, и чтоб через минуту духу вашего не было в квартире. Действуй, как договорились. Ты меня понял?

– Понял, уважаемый. Все плохо, да?

– Боюсь, что да, – сказал Юрий и прервал соединение.

Стеклянные створки дверей с негромким шорохом разъехались в стороны при его приближении, и он почти вбежал в тепло и сутолоку пассажирского терминала. Ни на что не отвлекаясь, он устремился туда, где на подобранном возле мусорного ведра плане терминала располагалась точка, означавшая местоположение Магомета Евлоева, которому его земляки, непонятным образом снюхавшиеся с полковником ФСБ Томилиным, уготовали незавидную роль невольного мученика за веру. Да если б еще за веру, а так… Тьфу! Хорошо хотя бы, что не опоздал…

Магомета Евлоева на месте не оказалось. Юрий пробежался взад-вперед по залу, высматривая его в толпе, но бородатого юнца по-прежнему нигде не было видно. Зато он неожиданно для себя увидел гостей Расулова – совсем не там, где они должны были находиться по плану, а в длинной очереди к стойке регистрации. Все трое, как ни в чем не бывало, терпеливо, по чуть-чуть продвигались к заветной цели, а похожие на пингвинов в своих траурно-черных костюмах и белоснежных рубашках водитель Абдул и начкар Иса Ругоев развлекали их разговорами. Компания держалась непринужденно, никто из них даже не смотрел по сторонам; они оживленно переговаривались, чему-то дружно смеясь, и со стороны производили впечатление людей с кристально чистой совестью.

– Что за черт? – пробормотал Юрий и направился к ним.

Пятеро дагестанцев были так увлечены беседой, что даже не заметили его приближения. Чувствуя какой-то подвох, но не понимая, в чем он состоит, Юрий последний раз оглянулся. Там, где по плану должен был стоять Магомет Евлоев с сумкой взрывчатки, по-прежнему никого не было, если не считать молодой мамаши с ребенком на руках. Якушев заподозрил бы, что дамочка держит в охапке начиненную пластитом и метизами куклу, если бы она не была ярко выраженной славянкой, а «бомба» не капризничала, размахивая ручонками и всем корпусом прогибаясь назад в неразумном стремлении вырваться из материнских объятий и опытным путем проверить, что крепче: голова или пол.

– Привет, уважаемые, – с широкой улыбкой сказал Юрий, начиная сольный балетный номер на минном поле. – Хорошо, что я вас застал.

– Ва, Юра, дорогой! – расплылся в ответной неискренней улыбке усатый Ахмед – тот самый, что клялся Расулову в своей непричастности к делам лесных братьев. – Какими судьбами? Решил нас проводить? Ай, молодец! А Иса не дал с тобой попрощаться – сказал, ты спишь. Посмотри, Иса: разве он похож на спящего человека?

Ругоев промолчал. Вид у него при этом был угрюмый и настороженный: относительно неплохо изучив Юрия, он явно не ждал от его внезапного появления в аэропорту ничего хорошего. Коренастый Абдул равнодушно моргал. Якушева он недолюбливал – в основном, из-за того, что Юрий несколько раз занимал его место за рулем хозяйской машины, – но, поскольку ситуация не требовала силового вмешательства, предпочитал дипломатично держаться в стороне.

– Слушайте, правоверные, – сделал очередной шаг навстречу неизвестности Юрий, – давайте-ка отойдем в сторонку. Надо кое-что обсудить. Очень надо! – добавил он с нажимом и повернулся к женщине, стоявшей в очереди позади дагестанцев. – Если что, мои друзья здесь стояли, хорошо?

Дама с независимым видом пожала плечами, что при желании можно было воспринять как знак согласия или, напротив, выражение негодования: нашел себе друзей!

– Что случилось, Юра, друг? – изумился Ахмед. – Куда пойдем, зачем пойдем? Мы же мусульмане, на посошок не пьем!

Он, а с ним и все остальные, даже не подумал двинуться с места. Вместе с тем рук за пазуху или в карманы никто из них не совал, признаков беспокойства, если не считать легкого удивления и вполне естественной в такой ситуации настороженности, дагестанцы тоже не проявляли, и в целом поведение их было, мягко говоря, нетипичным для террористов, пойманных за руку за несколько минут до совершения теракта.

– Братцы, – проникновенно произнес Юрий, с каждой секундой ощущая себя все большим идиотом, – ну, что вам стоит? Всего на пару шагов, чтоб людей не отвлекать!

– Ладно, – медленно, как бы напоследок взвешивая уже принятое решение, протянул Ахмед, – хочешь отойти – давай отойдем.

Он явно был у них за главного, а может быть, просто притворялся главным, отвлекая внимание от настоящего вожака. Вся компания переместилась на несколько метров влево, в сторону выхода, и остановилась на относительно свободном участке зала.

– Ну, что хочешь, дорогой, говори! – предложил Ахмед, улыбка которого была уже не такой широкой, как в начале разговора, а прищур из веселого сделался холодным и цепким, как у снайпера, выбирающего цель.

Якушев запустил руку под куртку, положил ладонь на рукоятку засунутого за пояс пистолета и свободной рукой слегка сдвинул в сторону полу, предлагая дагестанцам полюбоваться открывшимся зрелищем.

– Ничего личного, ребята, – сказал он. – Поверьте, я к вам со всем уважением, но, если кто-нибудь сейчас попробует что-то достать или на что-то нажать, через секунду он будет здороваться с аллахом. Те, кто сомневается в моих способностях, могут сомневаться сколько угодно, – добавил он, обращаясь, в основном, к Ахмеду, – но экспериментировать не советую. Лучше потом, когда вернетесь в Дагестан, расспросите обо мне Исмагиловых – тех из них, кто уцелел.

– Э?! – с искренней заинтересованностью воскликнул усатый Ахмед, по-птичьи наклонив голову набок.

– Ты испытываешь мое терпение, – явно сдерживаясь из последних сил, процедил побагровевший от гнева Иса. – Оскорбляя гостей Магомеда, ты оскорбляешь его. Подумай, долго ли еще я смогу это терпеть, прежде чем решишься еще что-нибудь сказать. А говорить придется, потому что твое поведение не только возмутительно, но еще и очень странно. Оно требует объяснений, и ты мне их дашь.

– Всенепременно, – пообещал Юрий. – Сразу после того, как твои земляки покажут мне, что у них под пальто. Кстати, это и вас с Абдулом касается. Ну?! Не злите меня, правоверные, или я начну делать глупости.

– Оставь его, Иса, дорогой, – сказал Ахмед, который, хоть и был довольно неприятным типом, неплохо соображал и, кажется, уже начал понимать, что происходит. – Он и вправду какой-то нервный – наверное, из-за ранения. Смотри! – обратился он к Юрию и жестом маньяка-эксгибициониста распахнул свое шикарное кашемировое пальто вместе с пиджаком.

Под ними ничего не было, кроме белой рубашки, свободными складками прикрывавшей плоский живот человека, для которого слово «ожирение» – пустой звук.

Остальные, в том числе и гневно сверкающий глазами Иса, последовали его примеру. Результат остался прежним: ничего.

– Теперь карманы, – потребовал Юрий. – Вот сюда, на сумку выкладывайте. Не стесняйтесь, правоверные, вам ведь нечего скрывать, правда?

– Ишак, – сказал Иса. – Бешеный пес. Я тебе этого не забуду! Что ты ищешь, скажи!

– Устройство для дистанционного подрыва, – вместо Юрия с кривой усмешкой ответил Ахмед. – Что-то вроде портативной рации.

– Или мобильного телефона, – не стал спорить Якушев. – С них и начнем. Достаем аккуратно, не прикасаясь к кнопкам, вынимаем батареи и кладем обратно – телефон в один карман, батарею в другой.

– Удивляюсь, как люди умудряются одним махом наживать себе столько врагов! – объявил Ахмед, первым выполняя его требование. – Надеюсь, ты не планируешь отдых в наших горах, – обратился он непосредственно к Юрию. – Воздух вблизи Эльбруса может оказаться очень вредным для твоего здоровья!

– Тебя не спросил, – огрызнулся Якушев, внимательно наблюдая за руками присутствующих.

Он чувствовал себя все глупее и глупее, и вместе с этим ощущением, и без того достаточно неприятным, росла тревога. Что-то было не так, что-то шло не по плану – вернее, по плану, но явно составленному кем-то другим. Груда извлеченных из карманов вещей, сваленная поверх черной дорожной сумки, перестала расти; аккуратно пристроив сверху изящные четки из слоновой кости, Ахмед с откровенно издевательской улыбкой вывернул карманы пальто.

– Может, нам раздеться? – предложил он. – Или ты сначала проверишь багаж?

– Багаж у вас пусть проверяет таможня, – буркнул Юрий. – И ты напрасно скалишься, уважаемый. Если ты действительно относишься к Магомеду так хорошо, как говоришь, тебе небесполезно знать, что ему пытаются пришить организацию террористического акта.

– Какого? – перестав улыбаться, спросил Ахмед.

– Я думал, что знаю, какого. А оказалось, что нет… – Юрий осекся, вспомнив, что перед отъездом гостей присутствующий здесь Иса Ругоев заходил в их комнату. – Что ж, уважаемые, если кто-то из вас замазан в этом деле, можете радоваться… пока. Остальным приношу свои глубочайшие извинения – в том числе и за то, что останусь с вами до отлета. Придется вам потерпеть мое общество, потому что, несмотря ни на что, поворачиваться к вам спиной я не намерен. Можете обижаться, можете оскорбляться, можете записать меня в свои кровники – как угодно, воля ваша. Но я дал Магомеду слово довести это дело до конца, и я его сдержу. Разбирайте свое барахло, да поживее, а то очередь пройдет.

– Не знаю, что думать, как к тебе относиться, – медленно проговорил Иса, угрюмо наблюдая за тем, как оскорбленные и униженные на его глазах гости хозяина рассовывают по карманам свое имущество. – Честно говоря, больше всего на свете мне сейчас хочется тебя убить – ножом, а еще лучше руками. Но разум мне подсказывает, что ты не стал бы поступать подобным образом, не имея на то веских оснований.

– Основания есть, – кивнул Юрий, пропустив мимо ушей личные выпады. – И, как ты правильно заметил, веские. Я бы даже сказал, увесистые.

– Какие?

– А ты не знаешь?

Дагестанец раздраженно дернул щекой.

– Разве я стал бы спрашивать, если бы знал?

– А может, ты спрашиваешь как раз потому, что знаешь, но не хочешь, чтобы о твоей осведомленности узнал Магомед? Скажи, Иса, ты читаешь по-арабски?

– В доме Магомеда все знают язык пророка, – ответил Иса. – Коран нельзя читать в переводе. А что это за теракт, о котором ты говорил?

– Не знаю, – сказал Юрий. – Уже не знаю. Мне почему-то кажется, что я свалял дурака…

– Это факт, – подтвердил начальник караула. – Обидел уважаемых людей…

– Любите вы обижаться, – вздохнул Якушев. – Хлебом вас не корми, только дай на кого-нибудь обидеться.

Регистрация окончилась, рейс на Триполи благополучно вылетел, задержавшись всего на десять минут. Стоя на парковке, Юрий проводил взглядом быстро затерявшуюся в серой облачной дымке, на таком расстоянии кажущуюся маленькой и невесомой громадину аэробуса. Он шарил по карманам в поисках куда-то запропастившегося ключа, когда мимо, направляясь к «мерседесу» Расулова, шлепая ногами по слякоти, прошли дагестанцы – проводивший своего племянника Ахмед, его родственник Джафар и Иса с Абдулом.

– Мы едем в Домодедово, – задержавшись возле Юрия, немного насмешливо сообщил ему Ахмед. – Хочешь поехать с нами? Подумай, уважаемый. А вдруг мы устроим взрыв там?

Хмурый Абдул одарил Якушева неприязненным взглядом, прошел к своей машине и запустил двигатель. Глядя на белесый дымок, выбивающийся из-под широкой кормы «мерседеса», Юрий опять вспомнил старый анекдот о «новом русском», который никак не мог заполнить доверху бензобак своего «шестисотого» из-за того, что забыл заглушить двигатель.

Снова пошел снег. Юрий, наконец, нашел ключ и нажатием кнопки на брелоке разблокировал центральный замок.

– Твоему племяннику повезло, – сказал он Ахмеду, который почему-то медлил уходить. – Боюсь, из-за этой погоды вылеты снова начнут отменять. Ты зла-то не держи, ладно? Скажи лучше, зачем вам понадобился план терминала.

– Какого терминала? – удивился дагестанец. – Этого? Слушай, какой план?! Зачем? Ты что, думаешь, мы совсем дикие, кассу от стойки регистрации без плана не отличим, туалет не найдем? Нет у нас никакого плана!

– И не было, – без вопросительной интонации произнес Якушев.

– Конечно, не было! Слушай, а ты храбрый человек, настоящий воин! Один, с пистолетом… А если бы на ком-то из нас действительно был пояс шахида?

Якушев пожал плечами.

– Умираем один раз, – процитировал он Расулова. – Ступай, Ахмед, тебя ждут.

Ахмеда действительно ждали. Его родственник уже сидел в машине, а хмурый Иса Ругоев стоял рядом с ней, нетерпеливо поглядывая на беседующих – гадал, наверное, подерутся они в конце концов или нет.

– Прощай, солдат, – сказал Ахмед.

– Счастливого пути, – откликнулся Якушев.

Иса зачем-то наклонился к открытой дверце, а затем, резко выпрямившись, нашел глазами Юрия. Мимо, с плеском и шорохом разбрызгивая слякоть, проехал автомобиль, и Якушев не услышал того, что кричал ему начальник караула.

– Что? – крикнул он, когда стало не так шумно.

– Радио! Радио включи! – повторил Иса.

Голос у него был такой, что Юрий воздержался от дальнейших вопросов. Открыв дверцу, он боком присел на сиденье и включил приемник.

– …экстренное сообщение, – вырвался из динамиков напряженный голос диктора. – Полчаса назад в зале прибытия пассажиров столичного аэропорта Домодедово произошел мощный взрыв. По предварительным данным, взрывное устройство привел в действие террорист-смертник. На месте взрыва работают медики и спасатели; есть информация о человеческих жертвах, точное число которых пока неизвестно…

– Обвел, сука, – сквозь стиснутые зубы процедил Юрий и выключил радио.

Он затруднился бы ответить, кого именно имеет в виду. Еще пару часов назад он был уверен, что имеет дело с инсценировкой, с тщательно организованной подставой, направленной на то, чтобы снять Магомеда Расулова с политической шахматной доски. В эту схему фигура полковника ФСБ Томилина вписывалась прямо-таки идеально. Найденный в гостевом домике план пассажирского терминала немного сбил его с толку, но уже здесь, в Шереметьево, Юрий сообразил, что никакого взрыва, вероятнее всего, полковник не планировал. Что он, наверное, планировал, так это задержать здесь, в аэропорту ни о чем не подозревающего Магомета Евлоева с несколькими килограммами взрывчатки. Пластит, спрятанный в квартире Якушева, и обнаруженный при обыске в доме Расулова план пассажирского терминала должны были стать уликами в будущем уголовном деле. Вероятно, кто-то успел предупредить полковника о том, что Юрий обнаружил план раньше времени, и операцию отменили.

Так он думал буквально две минуты назад, до того, как услышал сообщение по радио. Что думать теперь, он просто не знал. В то, что действующий полковник ФСБ организовал масштабный террористический акт, да не в стане потенциального противника, а в Москве, верилось с трудом, но других версий у Юрия пока не было. Он даже не знал, связан ли взрыв в Домодедово с этим делом, или это просто совпадение.

К своему большому сожалению, поверить в такое совпадение Юрий Якушев не мог, как бы ему этого ни хотелось.

Постучав в дверь и дождавшись ответа, Аман Муразов повернул ручку и переступил порог хозяйского кабинета.

Магомед Расулов сидел за столом, развернувшись вместе с креслом к телевизору, боком к двери. По телевизору опять показывали репортаж из Домодедовского аэропорта. Когда Аман вошел, на экране как раз демонстрировалась запись камеры наблюдения, запечатлевшая момент взрыва – мутное, нечеткое черно-белое изображение, не производящее особенного впечатления, если не знать, что там было на самом деле.

Расулов выключил телевизор и повернулся лицом к Аману.

– Проходи, дорогой, – сказал он, указывая на кресло перед столом, – присаживайся. Что делается, а! Столько людей погибло! А хуже всего, что пропал молодой Магомет. Его повсюду ищут и не могут найти, и меня терзают дурные предчувствия: я боюсь, что он связался с плохой компанией. С очень плохой! Ты меня понимаешь?

– Да, уважаемый, – склонил голову в знак полного согласия Аман. У него были точно такие же предчувствия, с недавних пор переросшие в почти стопроцентную уверенность. – На все воля великого аллаха, нам же остается лишь уповать на его милость.

– Аллах помогает тем, кто не сидит сложа руки, – заметил Расулов. – Но я позвал тебя не затем, чтобы спорить о том, что не дано постичь нам, простым смертным. Дела наши оставляют желать лучшего, и я хотел бы послушать тебя. Рассказывай, Аман.

– О чем, уважаемый?

– Как твоя семья, например. У них все хорошо?

Аман едва заметно вздрогнул.

– Да, – солгал он. – Рахмат, уважаемый, все хорошо. Хвала аллаху, все здоровы и молятся о твоем благополучии.

– Ты больше ничего не хочешь о них рассказать? – спросил Расулов.

Аман Муразов испытал ощущение падения, настолько неожиданное и сильное, что ему пришлось обеими руками вцепиться в сиденье кресла.

– Мне нечего рассказать, уважаемый Магомед, – сказал он, с тоской и унынием понимая, что этот разговор затеян неспроста.

– Думаю, это правда, – сказал Расулов. – Тебе нечего о них рассказать, потому что ты о них ничего не знаешь. Не знаешь потому, что уже давно не звонил домой. Верно?

– С чего ты взял, уважаемый? – запротестовал Аман.

– Хорошо, – помолчав, сдержанно произнес Расулов. – Если не хочешь говорить сам, послушай меня. В этом доме, как недавно выяснилось, полным-полно скрытых микрофонов. Посторонний сюда забраться не мог, значит, их установил кто-то из охраны или обслуживающего персонала. Кто – вот вопрос! Я доверял каждому из вас, как самому себе, я любил вас, как братьев, и никого не мог заподозрить в предательстве. Но микрофоны… – Он наклонился, по плечо запустив руку под стол, пошарил там и, выпрямившись, показал Аману лежащую на ладони круглую алюминиевую блестку. – Видишь? Его сюда кто-то установил, и это был не я. Потом стало известно, что за мной следит не кто-то из моих врагов, а ФСБ. Тогда я подумал, что они могли завербовать одного из моих людей, взяв в заложники его семью и шантажируя его этим.

– Да, – сказал Аман, – это единственный способ.

– Вот и я так подумал. Но я не мог позвонить в Махачкалу и навести справки о родственниках моих людей, потому что знал: телефоны прослушиваются, и хозяева предателя узнают о моих действиях раньше, чем я пойму, кто он, этот несчастный. Ты следишь за ходом моих мыслей, Аман?

– Да, уважаемый.

– Я долго ломал голову над этой проблемой, а однажды утром проснулся и понял: я просто старый ишак. Все мы слишком привыкли к новомодным благам цивилизации, к этим игрушкам, которые помещаются в карман и превращают нас в баранов на длинной привязи. – Он пренебрежительно кивнул в сторону лежащего на краю стола мобильного телефона. – У нас есть кое-какие деньги, и мы многое можем себе позволить: ездить на машине, не выходя из дома получать из интернета любую информацию и делать звонки в любую точку планеты, сидя дома на диване и даже лежа в ванне. Мы перестали ездить в общественном транспорте, и нам уже кажется, что его не существует – по крайней мере, он не для нас. Когда ты последний раз заходил на почту, Аман? А между тем она продолжает работать, как и переговорные пункты. Когда я об этом вспомнил, остальное не составило труда. Я поехал в магазин, купил новую одежду, в которой гарантированно не было микрофонов, и переоделся прямо там, в примерочной. Потом велел Абдулу отвезти себя к станции метро, спустился под землю и успел сесть в поезд раньше, чем те, кто повсюду ездил за мной по пятам, поняли, что происходит. Вышел на первой попавшейся станции, нашел междугородный переговорный пункт, позвонил в Махачкалу и попросил знакомого полковника милиции разузнать, все ли в порядке с родственниками тех, кто уехал со мной в Москву.

Аман встал, низко склонив голову.

– У меня не было выбора, – глухо произнес он.

Дверь негромко стукнула, впустив в кабинет Ису Ругоева. Ничего не говоря, начальник караула остановился у порога, сложив на животе руки, в одной из которых был пистолет. Расулов сделал знак, и Иса, помедлив, спрятал оружие в наплечную кобуру.

– У тебя был выбор, Аман, – сказал Магомед Расулов, со смесью брезгливости и сочувствия глядя снизу вверх на предателя. – И, чтобы узнать об этом, достаточно было просто чуточку пошевелить мозгами. Да будет тебе известно, что твою семью никто и пальцем не трогал! Они спокойно сидят дома и гадают, почему ты перестал им звонить, а твой брат даже собрался приехать сюда, чтобы выяснить, что с тобой стряслось. Тебя обманули, как малолетнего ребенка, Аман. И теперь я спрашиваю: что мне с тобой делать?

– Прошу тебя о великой милости, уважаемый Магомед, – не поднимая головы, глухо проговорил Муразов, – убей меня, но не трогай моих родных.

– Твоя смерть никого не вернет назад и ничего не исправит, – сказал Расулов. – Я никому не стану рассказывать о твоем предательстве, дабы не запятнать позором твою ни в чем не повинную семью. Но тебе больше нет места под моей крышей. Ты уйдешь, Аман, и сам решишь, что с собой делать. Но раньше я намерен прояснить в этой темной истории кое-какие моменты, и ты мне в этом поможешь. Прежде всего, меня интересует твой куратор…

– Я убью этого шакала, клянусь!

– Не раньше, чем он скажет все, что ему известно о причинах слежки за мной и взрыве в аэропорту, – спокойно уточнил Расулов. – Я почти уверен, что одно тесно связано с другим, но, как говорят русские, «почти» не считается, особенно в таком серьезном деле, как это. Ты поможешь ему, Иса. Вы привыкли работать в паре…

– Э!.. – с горечью воскликнул начальник караула, вложив в это короткое междометие бездну переполнявших его чувств.

– Это приказ, – металлическим голосом произнес Расулов. – Я хочу, чтобы не позднее завтрашнего утра диктофонная запись допроса и собственноручно подписанные показания этого человека лежали на моем столе. Что будет с ним, меня не интересует. Вы свободны. Прощай, Аман. Мы больше не увидимся, и не попадайся мне на глаза – я боюсь не сдержаться и все-таки испачкать об тебя руки. Отдай Исе пистолет, и ступайте. Я хочу побыть один, мне надо подумать.

Дорога серой лентой сухого асфальта с монотонным гулом ложилась под колеса. Она была похожа на холодную реку в белых берегах, на широкую трещину в приполярном ледяном поле или на оставленный мощным атомным ледоколом проход в арктических льдах. Тугие шлепки и удары шин об ее неровности напоминали плеск мелкой речной волны в днище мчащейся на большой скорости моторной лодки, и, если чуточку напрячь воображение, можно было сочинить целую историю об опасных приключениях в суровых северных широтах с собой в главной роли. Но Александру Борисовичу Томилину было не до романтических фантазий, тем более что ему незачем было отправляться куда-то к черту на рога в поисках приключений – их ему с избытком хватало здесь, в Москве.

Короткий зимний день клонился к вечеру. Из-за низкой облачности даже полуденный свет казался сумеречным, а сейчас, в четвертом часу пополудни, уже начало по-настоящему смеркаться. Снова пошел снег, и полковник включил фары. Сквозь частую кисею мельтешащих перед ветровым стеклом хлопьев изредка подслеповато и мрачно посверкивали фары немногочисленных встречных машин. Полковник возвращался в Москву из загородного дома своего шефа, генерал-майора Бочкарева, куда был вызван для чертовски неприятного разговора, кончившегося, впрочем, вполне благополучно. Правда, благополучие это было условным, промежуточным и изобиловало массой оговорок, всяческих «но» и «если», однако, с учетом обстоятельств, даже такой результат можно было считать большой удачей.

Бочкарев, чтоб ему пусто было, в очередной раз доказал, что он не дурак, и продемонстрировал свою вошедшую в поговорки проницательность. Как выяснилось в ходе исторической беседы под треск огня в закопченном камине и не лишенные приятности звуки, извлекаемые госпожой генеральшей из установленного на втором этаже концертного рояля, его превосходительство свято следовал поговорке «доверяй, но проверяй» и не обошел деятельность полковника Томилина самым пристальным вниманием. Продемонстрировав отличную информированность, господин генерал прямо и недвусмысленно указал Александру Борисовичу на ряд ошибок, допущенных им в ходе разработки и проведения операции по дискредитации Магомеда Расулова. Самой главной ошибкой полковника Томилина, по мнению генерала Бочкарева, было то, что он вообще родился на свет; вторым по значимости просчетом Андрей Васильевич считал поступление Томилина на службу в ФСБ; все прочее по сравнению с этими основополагающими, фундаментальными ляпами представлялось ему сущими пустяками. Взрыв в Домодедово, унесший десятки человеческих жизней, господин генерал назвал стрельбой из пушки по воробьям; от его внимания не укрылся и тайный карьерный замысел полковника, вызвавший у него пренебрежительно-насмешливую реакцию: куда ты лезешь, дурашка, подрасти сперва!

К сожалению, во многом его превосходительство был прав. Томилину удалось переиграть противника, ловко пустив Спеца по ложному следу, однако на этом его удача кончилась. Взрыв в Домодедово не принес желаемого результата, поскольку обвинить в его организации Магомеда Расулова не удалось. Проведенный по горячим следам обыск в квартире Якушева превратился в самый настоящий фарс. Сначала вместо ожидаемых кавказцев, которым можно было бы пришить соучастие в подготовке диверсии, в квартире обнаружился хозяин – одетый в испачканные клеем и известкой тренировочные брюки и линялый десантный тельник, он спокойно клеил обои в прихожей. Он не отрицал, что нанял для ремонта квартиры бригаду гастарбайтеров, которых, по его словам, еще неделю назад прогнал прочь, не удовлетворенный качеством их работы. Против обыска этот наглец не возразил ни единым словом; напротив, он был сама готовность к сотрудничеству и буквально рвался оказать компетентным органам посильную помощь в раскрытии очередного злодеяния исламских террористов. «Мало мы их давили!» – объявил он во всеуслышание, встретив полное понимание и поддержку у своих соседей, привлеченных в качестве понятых.

Возглавлявший группу капитан Куницын лично осмотрел вентиляционную отдушину в кухне и без труда обнаружил там сделанную полковником Томилиным закладку. Стоя на стуле, он на глазах у затаивших дыхание понятых извлек из вентиляции уже успевший порядком запылиться полиэтиленовый пакет. «Вот сволочи! – прокомментировал это событие Якушев. – А я гадаю, с чего это у меня вентиляция так плохо тянет!»

Не обращая на болтовню этого обреченного клоуна внимания, Куницын торжественно водрузил пакет на стол, подозвал понятых и, призвав их к повышенному вниманию, осторожно развернул свою находку. К его удивлению, в пакете вместо пластиковой взрывчатки и горсти детонаторов обнаружился завернутый в кусок оберточной бумаги обломок кирпича. При виде того, что было нарисовано на бумаге, пожилая соседка Якушева по подъезду воскликнула: «Фу!» – и, прикрыв глаза ладонью, спешно покинула кухню, а второй понятой, явный выпивоха из соседнего подъезда, разразился до неприличия громким ржанием.

Предъявленную ему фотографию Магомета Евлоева Якушев опознал, но по поводу того, что нанять дагестанскую бригаду ему якобы посоветовал Расулов, только развел руками: да кто вам такое сказал?! Я их нанял по объявлению в газете; что за газета, не помню, хоть убейте, а куда она подевалась, даже и не спрашивайте: куда, по-вашему, может подеваться газета месячной давности в квартире, где идет ремонт? Да куда угодно!

Словом, коллеги Магомета Евлоева как в воду канули, и доказать их связь с Расуловым не представлялось возможным. Инкриминировать Якушеву было нечего, и, выслушав доклад Куницына о неудачном обыске, полковник Томилин остро пожалел о том, что после первого неудачного покушения, в ходе которого был убит лейтенант Харченко, отменил приказ о ликвидации Спеца. Ему тогда показалось, что Якушев принесет больше пользы для дела в роли пособника террористов, чем их жертвы; он сделал ставку на спрятанный в вентиляции пакет и проиграл.

По мнению генерала Бочкарева, на этом Александру Борисовичу следовало бы остановиться и, пока позволяло время, поискать другого козла отпущения. Теперь, когда все его козыри уже легли на стол и были бесславно сброшены в отбой, полковник склонялся к такому же мнению. Но в тот момент понесенное поражение показалось ему хоть и достаточно досадным, но все-таки частным, единичным явлением. Проигранное сражение не означает провала всей военной кампании; он свято в это верил и потому, вооружившись должным образом отредактированной записью предсмертного телевизионного интервью Магомета Евлоева, попер напролом, попытавшись взять штурмом особняк Расулова.

То, что задумывалось как полноценный штурм, тоже превратилось в странное действо, со стороны подозрительно напоминавшее фарс. Александр Борисович очень рассчитывал на сопротивление, при первых признаках которого спецназу был отдан приказ стрелять на поражение. Но сопротивления как такового никто не оказал; группа беспрепятственно проникла во двор, а затем и в дом, где неожиданно оказалась лицом к лицу с многочисленной, вооруженной до зубов и закованной в гибкую кевларовую броню охраной депутата верхней палаты Государственной Думы, а по совместительству миллионера Игоря Шапошникова. Каким образом этим профессиональным воякам удалось незаметно проникнуть в находящийся под круглосуточным наблюдением дом, оставалось только гадать. Но они были там, и, натолкнувшись на эту преграду, полковник слегка растерялся: вступать в открытый бой с таким противником было смерти подобно, тем более что он со своими спецназовцами находился тут на свой страх и риск, без санкции руководства, не говоря уже о таких мелочах, как выданный прокурором ордер.

Впрочем, до стрельбы дело так и не дошло. Начальник охраны Шапошникова проявил должное уважение к удостоверению полковника ФСБ Томилина и беспрепятственно пропустил его в кабинет Расулова. Здесь Александра Борисовича поджидал еще один сюрприз: Расулов, как выяснилось, принимал гостей, в числе которых был не только сам господин Шапошников, но и два его адвоката, которые, если и проигрывали когда-либо дела в суде, так разве что на заре карьеры, в легендарную эпоху, ныне именуемую лихими девяностыми. Личный адвокат Расулова тоже был тут как тут, а на уютном диванчике в углу кабинета, со стаканом бренди в одной руке и дымящейся сигарой в другой, обнаружился ведущий политический обозреватель одного из федеральных телеканалов.

Очутившись с глазу на глаз с этой сворой, полковник был вынужден уже не столько требовать объяснений, сколько давать их сам. Господа адвокаты изъявили недвусмысленное желание вызвать его в суд и там выпотрошить, приготовить и употребить в пищу на глазах у пораженной публики, а господин политический обозреватель вызвался сделать этот процесс достоянием как можно более широких масс российской и даже мировой общественности. Один лишь Расулов проявил к полковнику снисхождение: улыбаясь печально и покровительственно – дескать, в такое трудное время каждый, кому небезразлична судьба его народа, обязан сотрудничать с властями, даже если от их лица выступает явный баран, – он любезно согласился ответить на все вопросы Александра Борисовича – ответить, понятное дело, тут, на месте, а не в допросной камере следственного изолятора, где ему, уважаемому человеку и законопослушному гражданину, ровным счетом нечего делать. Нечего и говорить, что спустя каких-нибудь двадцать минут полковник Томилин со всей своей ратью несолоно хлебавши отбыл восвояси.

В тот же день, терзаясь дурными присутствиями, он доложил о своих незавидных достижениях руководству в лице генерала Бочкарева. Руководство лаконично ответило: «Ясно», – и с грохотом швырнуло трубку, а уже на следующее утро премьер-министр России выступил с заявлением, что взрыв в Домодедово был актом «анархического терроризма». Записанное полковником предсмертное интервью шахида Евлоева было показано по телевидению; именно после этого сюжета генерал Бочкарев и вызвал Александра Борисовича к себе для исторического разговора.

«Дров ты наломал столько, – сказал его превосходительство, глядя в камин, где плясало, с треском пожирая березовые поленья, рыжее пламя, – что я теперь даже и не знаю, как с тобой поступить. В связи с твоей деятельностью наверху возникло множество вопросов. И, что самое парадоксальное, это вопросы не к тебе, а к людям с большими звездами на погонах. Я вот, лично, никак не пойму: то ли ты дурак и неумеха, то ли такой пройдоха, что тебе палец в рот не клади. Ведь, казалось бы, провалился, опозорился по всем статьям: Расулова не свалил, телевизионщика этого своего, Лаврентьева, упустил, Спец – никто, пустое место, старшина запаса! – сделал тебя, как мальчишку… Казалось бы, скомкать тебя, как использованную салфетку, да и выкинуть в мусор. Ан не тут-то было! Тронь тебя – такое всплывет, что писаки с депутатами от нашей конторы камня на камне не оставят. И, опять же, в Кремле тебя хвалят: личность смертника установил, вывел коллег на кавказский след… Кто же это, говорят, у вас там такой энергичный да оперативный? Не засиделся ли он, говорят, в полковниках? Нынче время такое, что грамотную, инициативную молодежь надо активно продвигать, давать ей дорогу… А ты ведь, как я понимаю, именно этого и добивался. Ну и что с тобой таким прикажешь делать?»

Уже догадываясь, к чему клонит его превосходительство, полковник предпочел воздержаться от ответа. Поражение буквально на глазах оборачивалось победой, и, оглядываясь назад, Александр Борисович понимал: все просто не могло бы сложиться удачнее, даже если бы шло по разработанному им плану.

«В общем, генералом ты будешь, – подтверждая его догадку, сообщил Бочкарев. – Пока что все идет именно к этому, и я не стану препятствовать естественному ходу вещей, хотя по делам твоим причитается тебе расстрельный коридор в тюремном подвале, а вовсе не генеральский кабинет. И поставят тебя, вероятнее всего, именно туда, куда ты метишь – заведовать безопасностью на воздушном транспорте. Только помни: на вопросы, о которых я только что говорил, придется отвечать не кому-то, а тебе. И, если хоть один из ответов меня не устроит, информация о твоих художествах ляжет на соответствующий стол. Ты у меня в кулаке, я нахожу это выгодным для себя, и только от тебя зависит, как долго продлится твое благоденствие. Попробуешь брыкаться – уничтожу. Но ты ведь не дурак, чтобы брыкаться, верно? Поработаем рука об руку, к обоюдной выгоде и пользе для нашего общего дела…»

Снегопад прекратился, видимость улучшилась, и Александр Борисович увеличил скорость. Над западным краем горизонта догорала полоска заката. Пылающий красным огнем разрыв в тучах выглядел как сочащийся кровью след сабельного удара; без пяти минут генерал Томилин вел машину прямо на закат, медленно погружающийся в море облаков багровый шар слепил глаза, и ему пришлось надеть солнцезащитные очки. Сознавать, что тебя держат в кулаке и в любую секунду могут раздавить, было неприятно; Александр Борисович не собирался долго терпеть такое положение вещей, но пока что думать о том, как разделаться с Бочкаревым, было рано, и он стал мысленно репетировать предстоящий разговор с Асташовым.

С момента взрыва они всего один раз поговорили по телефону. Господин чиновник отреагировал на произошедшее вполне ожидаемо: он перетрусил до полусмерти и, с ходу обозвав Томилина маньяком, прервал соединение. Александр Борисович не стал его донимать: Асташову нужно было время, чтобы успокоиться и оценить плоды, которые принесло ему лично организованное полковником массовое смертоубийство. Судя по информации, поступавшей из министерства транспорта, плоды таки были, и притом ощутимые, так что к этому времени друг Ига должен был уже поостыть и начать испытывать не ужас перед тем, во что его втянул школьный приятель, а осторожную благодарность к упомянутому приятелю. Последнее чувство Александр Борисович рассчитывал хорошенько подогреть, дав Сташке прослушать ту самую запись, над переделкой которой недавно прокорпел несколько долгих часов. Запись получилась похлеще той, в которой фигурировал юный смертник Евлоев, и со стопроцентной гарантией должна была пробудить невиданную щедрость в скупом, как все чинуши, с детства отличавшемся повышенной жадностью Асташове.

Малиновый краешек солнечного диска утонул в облачном море. Сразу стало темнее, и Александр Борисович снял солнцезащитные очки. Небо над уже недалекой Москвой прощально розовело, просвет в тучах прямо на глазах становился уже, закатный свет мерк, затухал. Двигатель ровно гудел под капотом, дорога пела свою монотонную песню, и под эти убаюкивающие звуки полковник Томилин окончательно успокоился, уверив себя в том, что удача по-прежнему на его стороне. Ответить на вопросы? Да пожалуйста, сколько угодно! Пара-тройка трупов, в одном из которых непременно должен быть опознан Якушев, один или два сломленных шантажом и пытками кавказца, которые согласятся дать нужные показания, умело составленный рапорт – возможно, тоже не один, – и дело в шляпе. Главное, что после сделанных первыми лицами государства официальных заявлений события и впредь будут развиваться в нужном Александру Борисовичу направлении. Позиция Кремля и руководства ФСБ проложила для этой реки прямое, глубокое, одетое в сталь и бетон русло, из которого она уже не вырвется. Значит, все будет хорошо, несмотря ни на что.

Да уж, несмотря ни на что… Томилин криво усмехнулся, вспомнив о вчерашнем происшествии, поставившем жирную точку в истории существования группы капитана Куницына. Первым погиб лейтенант Харченко, убитый Якушевым наповал во время перестрелки около спортзала. А позавчера Куницын и старший лейтенант Крайнов, отправленные Томилиным, чтобы ликвидировать завербованного охранника Расулова, перестали выходить на связь. Их трупы нашли через сутки в сгоревшей дотла «пятерке» на обочине загородного шоссе, и опознать их удалось только по номерам табельных пистолетов да по зубным пломбам. Прибывшие на место происшествия спасатели с уверенностью утверждали, что причиной трагедии стала неисправность газового оборудования старого драндулета, но полковник Томилин догадывался, чья это работа. Впрочем, оспаривать официальную версию он не стал, поскольку она его вполне устраивала. Теперь в живых не осталось никого из исполнителей; все, чего может с перепугу наговорить о нем Асташов – просто бездоказательная трепотня, Бочкарев будет помалкивать, потому что ему это выгодно, а разобраться с Расуловым и Якушевым он еще успеет. Уж будьте уверены! Запланированного блицкрига не получилось, но что с того? Значит, воевать придется по всем правилам – медленно, методично и, как заведено у русских, до победного конца…

За этими мыслями он и не заметил, как стрелка спидометра подобралась к отметке «140». Машина шла легко и идеально слушалась руля, покрытый белесыми соляными разводами асфальт под колесами был сухим и ровным. Впереди показалось отмеченное косыми красно-белыми полосками бетонное ограждение моста и дорожный знак с названием тихой подмосковной речки. Дорогу с двух сторон обступили голые приречные кусты, с обочины тяжело поднялась и, лениво взмахивая крыльями, полетела куда-то на юго-восток вспугнутая приближением машины ворона. Колеса с характерным звуком ударились о сглаженный асфальтом выступ бетонной плиты мостового перекрытия; полковник потянулся за сигаретами, и в это мгновение со стороны правого переднего колеса послышался громкий, похожий на выстрел хлопок.

Машину стремительно и неудержимо повело вправо. Скорость была чересчур велика, все происходило слишком быстро; Томилин резко вывернул руль, взбесившийся внедорожник опасно занесло, он с силой ударился правым задним колесом об ограждавший пешеходную дорожку высокий бордюр, тяжело подпрыгнул, на лету переворачиваясь на бок, с грохотом и лязгом рухнул на пешеходную дорожку, проломил крышей бетонные перила и на мгновение замер в шатком равновесии над закованной в ледяную броню водой. Потом раздался протяжный скрежет, и машина медленно, будто нехотя, кувыркнулась с моста. Послышался новый удар, ветровое стекло разлетелось вдребезги и хлынуло в салон каскадом мелких, похожих на ледяную крошку призм. Лед треснул и проломился, серые льдины раздались в стороны, становясь на ребро под тяжестью медленно погружающейся в полынью машины. Темная зеленовато-коричневая вода бурно вскипела, выплескиваясь на лед под напором вытесняемого из салона воздуха. Касаясь раскаленного металла двигателя и выхлопной трубы, она злобно шипела, превращаясь в пахнущий железом, бензином и маслом пар.

По мосту проскочила машина. Она двигалась со стороны Москвы; водитель увидел проломленные перила на противоположной стороне моста, но того, что происходило внизу, он увидеть не мог – да и, положа руку на сердце, не особенно хотел.

Над окутанной паром черной поверхностью полыньи в последний раз мелькнули лениво вращающиеся колеса со светлыми крапинками стальных шипов. Потом беспокойная вода сомкнулась над тонущей машиной, из глубины вырвалось еще несколько крупных пузырей, и вода начала успокаиваться. Прошло не меньше десяти долгих секунд, прежде чем она снова расступилась, и на поверхность, расталкивая обломки льдин и со свистом втягивая воздух широко разинутым ртом, вынырнул полковник Томилин.

Кашляя и отплевываясь, он с трудом подплыл к краю полыньи и вцепился в него коченеющими пальцами. Становилось все темнее, мороз усиливался; вокруг не было ни души, и разнесшийся над замерзшей равниной хриплый крик о помощи прозвучал ненужно и жалко, как карканье замерзающей на лету вороны. Скрипя зубами от натуги, Александр Борисович попытался подтянуться и втащить себя на лед. Руки соскользнули с гладкой ледяной поверхности, намокшая, ставшая тяжелой, как свинцовый панцирь, одежда потянула назад; полковник с плеском погрузился в воду и ушел в нее с головой.

Когда он снова вынырнул, на краю полыньи кто-то стоял.

– Помоги… те… – выплюнув воду, с трудом прохрипел он.

Ему протянули какой-то темный продолговатый предмет, и Томилин вцепился в него обеими руками. Вместо ожидаемого дерева пальцы ощутили стылый металл, и до Александра Борисовича дошло, что он держится за удлиненный толстым глушителем вороненый ствол автоматической винтовки. Выше блестела, отливая красным, широкая линза мощного телескопического прицела, а еще выше, недосягаемое, как луна, маячило расплывчатое пятно человеческого лица.

– Тяни! – взмолился Томилин. Страшная догадка была тут как тут, но он все еще пытался игнорировать очевидное, уверяя себя, что на него набрел случайно оказавшийся поблизости охотник.

– Кто еще, кроме тебя, знает все о взрыве в Домодедово? – спросил человек с винтовкой.

Томилин заскрипел зубами в бессильной ярости. Он еще ни разу не встречался с Якушевым лицом к лицу, но так часто слышал его записанный аппаратурой прослушивания голос, что просто не мог ошибиться.

– Сука! – плачущим голосом выкрикнул он.

– Не сомневаюсь, – прозвучало в ответ. – Но это эпитет, а мне нужна более конкретная информация: имена, фамилии, звания, должности…

– Хрен те…

Якушев наклонился вперед, до отказа вытянув руку, и цепляющийся за скользкое железо винтовочного ствола полковник с бульканьем ушел под воду. Когда Спец снова выпрямился, позволив Томилину глотнуть воздуха, у того уже пропала охота демонстрировать свои познания в области ненормативной лексики.

– Будь человеком, – едва выговорил он коченеющими губами.

– Так я же и пытаюсь, – ответил Спец. – Говорить будешь, или макнуть тебя еще разок?

– Асташов из министерства… транспорта… – Томилин закашлялся. – Мой шеф с Лубянки, генерал Бочкарев…

– Это все?

– Я же не детский… утренник организовывал, – прокашлял полковник. – Не в собесе… служим! Больше никто, клянусь. Да тяни же!..

– Уже тяну, – ответил Якушев и потянул спусковой крючок.

За плеском воды и издаваемыми Томилиным звуками негромкий хлопок выстрела был практически не слышен. Стреляная гильза с коротким шипением упала в воду и, булькнув, ушла на дно. Полковник Томилин разжал пальцы, выпустив ствол винтовки, и опрокинулся на спину, глядя в низкое темное небо мгновенно остекленевшими глазами. Течение мягко подхватило тело, плавно закружило, ударило о край полыньи и утащило под лед. По мосту, озарив прибрежные кусты ныряющим, призрачным светом фар, пронеслась еще одна машина. Когда шорох шин по асфальту и низкий гул двигателя стихли в отдалении, на краю полыньи уже никого не было. Лишь в черной воде, покачиваясь и сталкиваясь друг с другом, плавали серые льдины, да темнела, отчетливо выделяясь на фоне белого снега, уходящая к берегу цепочка следов.

Таковы были события, финальным аккордом которых стала нелепая смерть от шальной пули без пяти минут заместителя министра Игоря Геннадьевича Асташова. По крайней мере, генерал-майору ФСБ Андрею Васильевичу Бочкареву очень хотелось, чтобы этот аккорд был финальным. У человека, который, приваленный ветками и присыпанный толстым слоем наметенного недавней вьюгой снега, лежал посреди чистого поля в полутора километрах от места трагедии, на этот счет имелось собственное мнение, но генерала Бочкарева оно вряд ли интересовало.

Немного поостыв и посоветовавшись с Магомедом Расуловым, Юрий Якушев решил оставить все, как есть. Роль самозваного вершителя справедливости его нисколько не прельщала: серийный убийца, что бы он о себе ни воображал, остается серийным убийцей, и век его, как правило, недолог. Кроме того, рано или поздно такой мститель-одиночка либо начинает ошибаться, шлепая направо и налево ни в чем не повинных людей, либо просто слетает с катушек и начинает видеть заслуживающую смертной казни вину там, где ее нет и в помине. Еще какое-то время он барахтается в озере собственноручно пролитой крови; убийство из средства восстановления справедливости постепенно превращается в самоцель, а мститель – в бешеного пса, которого рано или поздно пристреливают – вот именно, как бешеного пса, без тени сочувствия и сожаления. Такая судьба Юрию совсем не улыбалась; кроме того, он не хотел никого убивать, основываясь только на предсмертном бормотании Томилина.

Он без особенного труда установил, что названные полковником люди существуют в действительности, а не являются плодом его воображения. Но дальше этого дело не пошло: причастность упомянутых лиц к террористическому акту в Домодедово как была, как и осталась писаной вилами по воде, и Юрий не видел ни малейшей возможности сделать их вину более конкретной и убедительной – если не для следствия, которое благополучно завершилось ничем, то хотя бы для себя.

Все изменилось, когда после очередной тренировки в фехтовальном зале в тренерской раздевалке обнаружился импозантный гражданин лет пятидесяти с хвостиком, представившийся генералом ФСБ Бочкаревым. Не тратя времени на дипломатические реверансы, он прямо перешел к делу, для начала с отменной вежливостью осведомившись, в какой из специальных тюрем Юрий предпочел бы отбывать свой ПЛС – пожизненный срок лишения свободы. Далее, не дав Якушеву открыть рта, его превосходительство сжато, но исчерпывающе описал участие собеседника в делах, казалось бы, давно забытых прогрессивным человечеством; затем он пренебрежительно отозвался о нынешних занятиях Юрия и указал на то обстоятельство, что люди с его квалификацией бесхозными, как правило, не остаются. «Государство вложило в вас огромные средства, господин Якушев, – заявил он, – и с этой точки зрения вы – не личность и не социальная единица, а собственность министерства обороны. Если вами пользуется государство – все нормально, если кто-то другой – налицо кража, ничем не отличающаяся от кражи с армейского склада танка или ПЗРК. Вы не человек, а оружие, и то, чего вы успели наворотить, действуя на свое усмотрение, прямо свидетельствует о моей правоте. Поэтому предлагаю выбор: либо вы возвращаетесь в строй, и тогда спроса с вас столько же, сколько с автомата, из которого случайно застрелился какой-нибудь болван, либо мы признаем вас негодным к дальнейшему употреблению и с чистой совестью, хотя и не без сожаления, спишем в расход. Выбирайте! На раздумье даю… – Он демонстративно посмотрел на часы. – Даю три минуты. Время пошло, старшина».

Собственно, думать было не о чем, поскольку из двух предложенных генералом вариантов лишь один давал возможность еще какое-то время пожить, а значит, хотя бы теоретическую возможность найти выход более приемлемый, чем стать нерассуждающим орудием в руках шефа покойного Томилина. Каков поп, таков и приход; Юрий не без оснований полагал, что в данном случае эта поговорка верна как никогда, и не горел желанием верой и правдой служить этому упырю в генеральских погонах. Но расклад был не в его пользу, и Якушев согласился.

Тогда Бочкарев перешел прямо к делу. «Ты один из немногих, – явно ощутив себя полным хозяином не только положения, но и собеседника, и оттого перейдя на «ты», начал он, – кому известна подоплека недавних печальных событий в Домодедово. Не одобряя твоих методов, я отдаю должное твоему стремлению наказать виновных, каковое стремление осуществилось через мастерски проведенную ликвидацию этого подонка Томилина. До сих пор не могу себе простить, что вовремя не разгадал его намерений! Вот уж, действительно, пригрел на груди змею! Но кто же мог подумать, что человек, за которым никогда не замечалось психических отклонений, отважится на такое страшное дело ради продвижения по службе? В генералы ему, видите ли, захотелось… Словом, я, в отличие от закона, целиком на твоей стороне. Кроме того, ты уже полностью в курсе, и этим грех не воспользоваться. Беда, видишь ли, в том, что ты сделал только половину дела. Эти сволочи работали в паре. Одна из них благодаря тебе уже гниет в земле, зато другая процветает, уверенная, что о ней никто не знает. Но мы-то с тобой не в собесе служим, так что…»

Далее речь пошла о чиновнике министерства транспорта Асташове, который готовился вот-вот занять важный пост в своем ведомстве, став в один ряд с заместителями министра. Генерал Бочкарев полагал, что место ему не в министерстве, а на кладбище рядом с его школьным дружком Томилиным. С этим Юрий не мог не согласиться, хотя ему было трудно не заподозрить собеседника в желании окончательно спрятать концы в воду, устранив последнего человека, который мог хотя бы догадываться об его участии в этом грязном дельце.

Вот таким образом старшина запаса Якушев очутился в снеговой норе посреди погребенного под февральскими сугробами поля – основательно затекший, уже начавший замерзать, несмотря на полный комплект шведского зимнего обмундирования, с полупустым термосом чуть теплого кофе и с винтовкой Драгунова, от казенника которой исходил резкий, щекочущий нервы запах пороховой гари. Стреляная гильза уже лежала в кармане; страшно хотелось есть, курить, а главное, двигаться, но покидать лежку было еще рано.

Юрий снова посмотрел в прицел. Оливково-зеленый «батон» скорой помощи и родственный ему по происхождению милицейский «бобик» уже укатили, увозя тело господина Асташова и с полдесятка хмурых, замерзших ментов, которые не столько осматривали место происшествия, сколько с недовольным видом топтались вокруг, уничтожая следы участников неудавшейся охоты. Наконец, сдвинулся с места и «Урал» с егерями, а за ним вереницей, как утята за уткой, поплыли роскошные внедорожники – похожий на помесь хищного зверя с обувной коробкой «хаммер», огромный, как туристский автобус, «кадиллак» и обтекаемый, как долгое время пробывший во рту леденец, «инфинити».

– В час добрый, – пробормотал Якушев, осторожно дыша на замерзшие пальцы. – Скатертью дорожка!

Снежное поле опустело, лишь откуда-то издалека все еще доносились раскаты ружейной канонады. Для верности выждав еще минут двадцать, Юрий решил, что можно уходить.

Ровный, если смотреть со стороны, сугроб зашевелился, вспучился горбом, покрылся трещинами и рассыпался. В стороны полетели заснеженные еловые лапы; Якушев встал, выкопал спрятанные по соседству лыжи, сунул ботинки в ременные петли креплений и, держа «драгуновку» наперевес, развалистой машистой побежкой бывалого охотника заскользил сквозь начинающиеся сумерки туда, где его поджидала машина.

По прямой до этого места было не больше двух километров, но Юрий не поленился дать крюк, чтобы выйти на цель с другой стороны. Примерно в полукилометре от условленного места он снова залег, расчехлил прицел и осмотрелся.

Машина, не первой молодости корейский внедорожник с укороченной базой, была на месте. Она стояла на открытом, просматривающемся со всех сторон участке, по ступицы колес утонув в снегу на обочине извилистого пустынного проселка. Вокруг не было ни души, но над видневшейся поодаль заснеженной копной сена поднимался предательский дымок, а в редких кустиках справа от дороги Юрий разглядел едва заметное шевеление.

– Вот сука, – пробормотал он, имея в виду Бочкарева.

Впрочем, никаких особенных чувств и эмоций в отношении его превосходительства он не испытывал, поскольку не ожидал ничего иного.

– Будь по-вашему, – вполголоса сказал он и осторожно двинулся вперед.

Дорога пролегала по дну неглубокой ложбины между двумя пологими заснеженными холмами. Где-то за тучами садилось солнце, и снег вокруг потихоньку менял цвет, становясь из белого синим. Пятеро офицеров ФСБ, поджидавшие в засаде того, для кого в качестве приманки был подготовлен старый корейский джип, уже основательно закоченели. Утешало только одно: объект тоже сделан не из железа, и по-настоящему долго ждать его не придется. Он осторожничал, как всякий мало-мальски грамотный профессионал, но любой осторожности, как и любой выносливости, есть предел.

Майор Зубарев как раз хотел поделиться этой мыслью с напарником, капитаном Спицыным, когда за спиной у него послышался шорох и хруст ломающегося под чьей-то ногой наста. Майор обернулся и вздрогнул, увидев на фоне темнеющего неба стоящего во весь рост человека в белом маскхалате, со снайперской винтовкой наперевес.

– Эй, пацаны, – весело окликнул тот, – кто в войнушку?

И, как держал, обеими руками, от груди бросил свою винтовку прямо в лицо Зубареву.

Майор машинально поймал ее на лету, отлично при этом понимая, что делает совсем не то, что следовало бы делать. В руке у стоящего на склоне белого призрака, словно по волшебству, возник пистолет. Он дважды резко щелкнул, короткое эхо заглохло, запутавшись в кустах. Зубарев упал, прижимая к груди винтовку и пачкая снег кровью, а его напарник капитан Спицын, так и не успев понять, что происходит, молча уткнулся простреленной головой в сугроб.

Со стороны копны коротко протрещала автоматная очередь, пули вспороли наст, взметнув в воздух цепочку снеговых фонтанчиков, но человек, в которого стреляли, уже катился кубарем по склону. Задержавшись на полпути, он привстал на одно колено и взмахнул рукой. В воздухе мелькнул какой-то темный предмет, и через секунду копна исчезла в лохматом кусте разрыва. Вместе с дымом, тучами снега и комьями мерзлой земли в стороны полетели клочья тлеющего, дымящегося сена, и наступила тишина.

Потом послышался чей-то стон, мучительный кашель, и из дыма, пьяно шатаясь и зажимая ладонью разорванное осколком плечо, вышел какой-то человек в серо-белом зимнем камуфляже. Снова щелкнул пистолетный выстрел, человек упал лицом в сугроб и замер, почти неотличимо слившись с фоном.

Через минуту живых на месте перестрелки не осталось. На снегу лежали, остывая, пять тел в камуфляже, дымилась, не зная, разгореться ей по-настоящему или погаснуть, развороченная взрывом копна, и стоял, поджидая случайную жертву, предусмотрительно начиненный взрывчаткой джип с торчащим в замке зажигания ключом.

…Приняв душ и переодевшись в деловой костюм, Андрей Васильевич Бочкарев вернулся в кабинет и утвердился за письменным столом. Плотно задернутые портьеры, как обычно, мешали определить, день на дворе или ночь, настольная лампа бросала круг яркого света на матовую поверхность столешницы. Часы показывали восемь вечера с какими-то минутами; работы, как обычно, было невпроворот, но генерал никак не мог на ней сосредоточиться. Он ждал доклада, который уже давно должен был поступить, но доклада все не было, и это обстоятельство, поначалу просто странное, становилось все более тревожным по мере того, как секундная стрелка раз за разом обегала циферблат.

Отчаявшись сосредоточиться на чем-то ином, Андрей Васильевич снял трубку внутреннего телефона, заказал себе чаю с лимоном, а потом, вторично за эти сутки наплевав на собственные принципы, достал из ящика стола заначку и закурил. В нижнем углу компьютерного монитора уже некоторое время мигал желтый прямоугольник с надписью: «Вам пришло новое сообщение».

– Муть нибудь, – проворчал генерал, но все-таки навел курсор мыши на значок уведомления и щелкнул левой кнопкой.

Сообщение пришло по электронной почте и не отличалось пространностью. «Мой генерал! – было написано там. – Довожу до Вашего сведения, что я жив и здоров, чего, увы, не могу пожелать Вашему превосходительству. Не так давно Вы изволили поставить меня перед выбором, столь же простым, сколь и неприятным. Теперь Ваша очередь выбирать. Чтобы было понятнее, напомню слова из песенки, ставшей визитной карточкой одной популярной телепередачи: «Я всегда с собой беру видеокамеру!» Я, лично, делаю это примерно с тех пор, когда наш общий знакомый полковник Т. так неудачно свалился с моста в реку. Диктофон тоже всегда со мной – по крайней мере, был до недавнего времени. Что получилось из этого моего хобби, Вы можете узнать, перейдя по предлагаемой ссылке. Целую в холодеющий лоб. Прощайте, мой генерал! Более, увы, не Ваш – Спец».

– Ах ты, щенок! – чувствуя, что и впрямь холодеет, процедил Андрей Васильевич.

– Виноват, товарищ генерал? – растерянно переспросил незаметно подошедший дежурный адъютант.

– Это не тебе. Ступай, – резко отмахнулся Бочкарев, и адъютант исчез, оставив на краю стола поднос с чаем и баранками.

Забыв о чаепитии, Андрей Васильевич щелкнул по приведенной в письме этого подонка ссылке. После неизбежной паузы, сегодня показавшейся особенно долгой и мучительной, на экране возникло изображение – черно-белое, слегка смазанное, но достаточно четкое для того, чтобы во всех деталях разглядеть лица. Вернее, только одно лицо, поскольку Якушев предусмотрительно держался спиной к объективу. Судя по странному ракурсу, камера была спрятана в спортивной сумке, которая стояла на скамейке в раздевалке во время того памятного разговора. Генерал включил воспроизведение, черно-белые призраки на экране ожили, задвигались, из колонок зазвучал глуховатый голос, в котором Андрей Васильевич с тоской и бессильной злобой узнал свой собственный.

«Конечно, – втолковывал он, – это чудовищно, когда офицер ФСБ ради получения генеральского звания убивает десятки ни в чем не повинных мирных граждан своей страны. Но что сделано, то сделано. Томилин мертв и похоронен, а нам остается либо последовать за ним, либо обратить эту бесспорно неприятную, но реально существующую ситуацию на пользу делу. А польза, согласись, есть, и немалая! Я уж не говорю о том, что благодаря Томилину мы получим больше свободы и сумеем хорошенько прижать хвост кавказцам. Но ведь и простым гражданам это только на пользу! Да, тем, кто умер, уже не поможешь, зато живые теперь могут не бояться входить в здания пассажирских терминалов, потому что после такого происшествия это ворье на транспорте наконец-то приступит к исполнению своих прямых обязанностей…»

На столе мягко затрещал телефон прямой связи с кабинетом директора ФСБ. Андрей Васильевич сверился с названием сайта и пожал плечами: ну, конечно, а ты как думал? Сайт популярный, а вот эти циферки… ну да, так и есть, это – количество просмотров. Пять сотен, шесть… ага, вот и тысяча выскочила…

Рядом с первым телефоном ожил второй – без диска, с золотым двуглавым орлом на белом корпусе. «Надо же, сколько высочайшего внимания за один раз, – с кривой улыбкой подумал генерал Бочкарев, тяжело вставая из-за стола. – Прямо не знаю, кому первому ответить… Да, надо признать, что этот Якушев не только отличный стрелок, но еще и талантливый пиарщик. Кто до этой минуты знал генерала ФСБ Бочкарева? А теперь это имя станет известно всему миру и еще долго, наверное, не будет сходить с газетных страниц…»

Жить хотелось по-прежнему, и даже еще сильнее, чем раньше, но выбор, о котором упомянул в своем письме Якушев, был очевиден. А насчет того, что хочется… Хочется-перехочется, как говаривала покойная бабка Андрея Васильевича. А когда он пытался добиться своего слезами, добавляла: «Авось, не помрешь. Гляди-ка, на заборе – ни одной шкуры ребячьей, все телячьи да жеребячьи…»

Телефоны продолжали звонить наперебой – один мягко, приглушенно трещал, другой заливался требовательным высоким колокольчиком.

– Авось, не помрете, – с усмешкой сказал им Андрей Васильевич, открывая сейф.

Рука коснулась лакированного красного дерева стоящей на средней полке коробки, откинула золоченый крючок и подняла крышку. Указательный палец дотронулся до врезанной в рифленую рукоять золотой пластинки с именной дарственной надписью, не задерживаясь, скользнул под предохранительную скобу и обвил холодное железо спускового крючка. Большой тем временем опустил флажок предохранителя; левая рука привычно проверила обойму и оттянула ствол, досылая патрон. Раздумывая, куда бы выстрелить, чтобы было наверняка, Андрей Васильевич вспомнил вранье по поводу обстоятельств смерти Томилина, которым не далее как сегодня утром потчевал покойного Асташова. Теперь собственные слова показались ему пророческими, и, мимолетно подивившись этому совпадению, генерал твердо упер холодное дуло в гладко выбритую, благоухающую французской туалетной водой, уже слегка дрябловатую кожу между кадыком и нижней челюстью.

Ему захотелось напоследок сказать или сделать что-нибудь значительное, запоминающееся; он уже начал чувствовать, что нужные слова вот-вот родятся, всплывут из темной глубины помертвевшего сознания, но тут в дверь громко, требовательно постучали, и, не успев даже толком испугаться, генерал-майор Бочкарев рефлекторно нажал на спусковой крючок.