Атлас

По шкале от одного до десяти, насколько это хреново, что я хочу надрать задницу своему брату? Я не говорю о небольшом толчке, чтобы преподать ему урок. Я думаю о полной старой школе, о сильных ударах, способных выбить из него всё дерьмо. Я задаю себе этот вопрос снова и снова, фантазируя о его кончине. Этот человек только что украл у меня последнее хорошее, что у меня было — мое ранчо. Конечно, я мог бы быть с ним полегче. И готов поспорить, что, если бы я сел и поговорил с ним, он дал бы мне какое-нибудь глупое объяснение, которое, я уверен, имело бы смысл для многих людей здесь. Но они не знают моей ситуации. Они не знают, как усердно я работал, чтобы держать это место под контролем с тех пор, как умерли мои родители… и они, черт возьми, совершенно не знают Денни. Если бы они это сделали, то были бы рядом со мной и выталкивали бы его из ранчо зажженными огнём вилами.

Я делаю глоток водки из бутылки и откидываюсь назад в кресле на крыльце, глядя на склон горы. Ночь холодная, но жаловаться не на что. Придя сюда летом, я буду желать таких ясных ночей, как сегодня, когда воздух свеж и прохладен.

Дверь крыльца распахивается, и Денни выходит, опускаясь на качалку с левой стороны двери. Он в десяти футах от меня, но этого недостаточно.

— Что ты здесь делаешь? — его голова опущена низко, как будто он слишком туп, чтобы осознавать, какой беспорядок устраивает.

Я прищуриваюсь и делаю еще один глоток «Тино»:

— Я расслаблялся. Что ты хочешь?

— Я хочу уладить дела.

— Тогда, я думаю, тебе не следует продавать это ранчо. Ты правда думаешь, что мама и папа хотели бы этого?

Он опускает свое тяжелое тело на качалку напротив меня.

Блядь, я не хочу говорить.

— Мама и папа мертвы уже почти десять лет, — говорит он. — Я думаю, что им теперь насрать на то, что мы делаем.

От его слов мои кулаки чешутся, желая закончить то, что я должен был сделать, как только он пришел сюда.

— Если тебе нужны деньги, так и скажи.

Он смеется:

— Да, всё так просто? У тебя в кармане есть пятьсот тысяч?

— Ты получишь свою половину, как только у меня будут деньги, чтобы отдать её тебе, — рычу я.

— И когда это будет? Еще десять лет? У тебя нет таких денег и никогда не будет.

— Если они тебе так сильно нужны, я возьму кредит.

Он смеется.

— Мы оба прекрасно знаем, что банк не даст тебе кредит.

Чертов ад. Я скреплю зубами, и жар разливается по телу. Он тролль, пиявка, городской парень, высасывающий деньги, у которого с самого начала не было того, что нужно, чтобы управлять этим местом.

— И вообще, куда делись все твои деньги? Я думал, ты живешь высоко на Уолл-стрит?

Он смотрит вниз, затем снова на меня, потирая рукой подбородок.

— Да. — Его спина выпрямляется. — Я просто…

— Скучающий? Нужна новая яхта? Или, может быть, другая вилла? В какой стране на этот раз?

— Я беру то, что оставили мне мама и папа. — Его челюсть сжимается, когда он смотрит в ответ. — Я оказал тебе услугу, позволив жить здесь так долго.

Я встаю с качалки, словно зажженная ракета, мой взгляд пристальный и решительный, направлен прямо на Денни.

— У тебя был выбор вернуться сюда десять лет назад, — рычу я. — Я мог бы продолжать гастролировать с группой. Я же отказался от всего, чтобы вернуться сюда.

Он знает, что до тура моей жизни оставалось два концерта. Шоу в двадцати двух странах со стадионами, забитыми под завязку почти во всех местах. Я вернулся, чтобы управлять ранчо, потому что он не мог решить, что делать. Я не мог вынести мысли о том, что это место развалится или им управляют какие-то незнакомцы. Не после всего, что мама и папа вкладывали в это место на протяжении многих лет. Именно из-за этого ранчо я вообще полюбил музыку. Они всегда пели, играли на гитаре, работали вместе. Черт, я изучал акустику в сарае, пока папа убирал стойла.

— Это был твой выбор, Атлас, — говорит Денни, вставая. Он высокий, но я все равно возвышаюсь над ним. — Мама и папа оставили ранчо мне, потому что знали, что с деньгами у меня дела обстоят лучше.

Это правда, технически. Ранчо зарегистрировано на имя Денни, но они сделали это только потому, что я собирался в турне. Папа сам сказал мне, что они с мамой не хотели, чтобы я оставил то, за что так упорно боролся, чтобы вернуться и работать на ранчо. Они думали, что Денни продаст это место, и мы поделим деньги. Тогда я сказал ему, что никогда не позволю этому случиться. Он знал, как много значит для меня это место, но они думали, что знают лучше всех, и все равно оставили это место Денни.

— Этого не случилось, не так ли? — говорю я. — Я здесь. Я вернулся. Это мой дом. И ты знаешь, чего бы хотели мама и папа. — Я запускаю руки в волосы и смотрю в пол; солнце только начинает садиться. — Я заплачу тебе, когда смогу, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты убрался к черту с моей собственности.

Денни делает шаг ко мне, его челюсти сомкнуты, плечи расправлены.

— Это то, чего тебе постоянно не хватает, старший брат. Это моя собственность. Это ты вторгаешься.

И с этими словами я сорвался и разукрасил его так, как хотел с тех пор, как он приехал сюда.

Кловер

— Мы умрем, — говорит Кассия. Она висит на руле моего автомобиля, как будто от этого зависит ее жизнь. Это не так. У меня все под контролем. Обледеневшая дорога… крутые обрывы? Для меня это ничего. Я выросла в северной части штата Нью-Йорк; мы рождаемся, умея ездить по льду и снегу. Прежде чем срезать браслет с новорожденного, его сначала учат водить машину в метель. Это правда, поверьте.

— Мы не умрем, Кассия. Расслабься. — Конечно, совет человеку, который сходит с ума, чтобы он расслабился, на самом деле никогда ему не поможет. — Мы будем на курорте прежде, чем ты осознаешь это. Закрой глаза и медитируй или что-нибудь в этом роде.

Она бросает на меня возмущенный взгляд:

— Я выгляжу так, будто умею медитировать?

— Хорошая точка зрения.

Я на мгновение отвлекаюсь от дороги, чтобы улыбнуться ей, но она пугается.

— Смотри на дорогу, сумасшедшая леди! Я пока не могу умереть. У меня даже не было секса.

Я быстро поворачиваю голову к ней, затем отвожу взгляд. Я думала, что я единственная девственница, которая была в группе.

— Погоди. Серьезно. Ты тоже девственница?

— Тоже? — она отводит руки от глаз и смотрит на меня. — Ты шутишь. Ты девственница? Святое дерьмо.

Кассия фигуристая, как и я, но она просто очаровательна. Я считаю, что это преступление быть такой красивой.

А я… Я хамелеон. Неуверенная в себе девушка, притворяющаяся уверенной в себе, притворяющаяся, что верю в себя, притворяющаяся тем, что кому-то нужно, потому что я очень боюсь отказа. Это действительно больно. За двадцать пять лет я должна была во всем разобраться. Должна знать, кто я. Я имею в виду, что знаю… ну, вроде того. Я знаю, что я писатель, писатель-романтик. Это действительно лучшая работа для такой девушки, как я. Я могу быть кем захочу, быть с кем захочу, делать все, что захочу, и могу менять это каждый день по своей прихоти. Например, сейчас я пишу о девушке-писательнице, которая находится на отдыхе со своими лучшими подругами. Интересно, что произойдет?

— Ага, — наконец говорю я. — Дело не в том, что я не хотела. Я имею в виду, я была близка к этому несколько раз, но мы отступали по какой-то причине.

Я закатываю глаза на себя. Она одна из моих лучших друзей. Я могла бы сказать ей, что я большой толстый цыпленок, которому невыносима мысль о том, чтобы раздеться перед кем-то. Вместо этого я держу это при себе.

— То же самое. — Она откидывает голову назад и прислоняет ее к сиденью. — Моя мама была замужем больше раз, чем я могу сосчитать. Думаю, это заставило меня и моего сводного брата испугаться. Никто из нас не торопится идти по ее стопам.

— Посмотри, — говорю я, поднимая руку с руля, чтобы указать на вид впереди. Между ними расположен выступ гор и домик с огромными окнами. Падает мелкий снег, и меня окутывает тепло. — Это курорт.

— Ох, вау, — шепчет Кассия, наклоняясь вперед, чтобы лучше рассмотреть.

— Он намного больше, чем я думала, — говорю я. — Я так рада всех увидеть!

— Я тоже!

Кассия улыбается и надувает губу. Кроме меня и Кассии, на этой неделе здесь будут Зои Харт, Мина Ченс, Пейдж Тернер и Эмеральд Ли. Прошел год с тех пор, как большинство из нас находились вместе в одной комнате. Когда твои лучшие друзья разбросаны по стране, это отстой. Мы много общаемся онлайн или по телефону, но это не то же самое, что проводить время лицом к лицу.

Конечно, я не самый общительный человек на свете, но эти девушки другие. Они знают всю изнурительную работу, необходимую для того, чтобы стать писателем, и они знают, что сказать, когда ты просрочила срок и вот-вот на тебя обрушится всякое дерьмо. Кроме того, эти ретриты посвящены не столько работе, сколько созданию новых воспоминаний.

— Черт возьми! — хнычу я, нажимая на тормоза. Шины визжат, и машина дико трясется, когда на дорогу впереди нас выходит массивный красный бык. Он даже не выглядит испуганным. Он просто останавливается прямо здесь, его тёмные глаза лениво смотрят на нас.

Кассия цепляется за руль, когда машина резко останавливается, отбрасывая нас обоих назад. Радио замолчало, и напряжение наполнило машину.

Бык смотрит на нас, не дрогнув.

— Ого, — шепчу я, отмечая огромного здоровяка, который выходит на проезжую часть. Он выглядит рассерженным, как будто опаздывает на ужин, хотя выглядит так, будто заботится о быке на дороге, так что в этот момент достаточно того, что он встал на мою сторону.

Он что-то бормочет себе под нос быку, затем указывает назад, по дороге, по которой они пришли. Бык несколько раз пыхтит, один раз громко фыркает, а затем поворачивает голову обратно в сторону подлеска, как будто свободно говорит по-английски.

— Ладно, — говорю я, паркуясь на оставшейся части подъездной дорожки. — Я думаю, что пойду в бар, чтобы выпить.

— Может быть, я встречу тебя там, — произносит Кассия, ее костяшки пальцев все еще белые от того, что она так крепко хвасталась за руль. — Я хочу сначала немного освоиться.

Я киваю, немного радуясь возможности побыть наедине с собой, прежде чем начнется общение. Я не должна чувствовать себя виноватой из-за этого, но ощущаю. Этот год был безумным по срокам. Один за другим. Было сложно даже найти время, чтобы поехать на этот ретрит, но я знаю, насколько обновленной себя почувствую после этого, потому что мне действительно нужно немного отдохнуть.

Главная стена за стойкой регистрации тщательно продумана, на потолке висит люстра из рогов и окна с видом на долину. Сосны и тяжелый белый снег покрывают землю. Это красиво, словно взято из сцены в книге. Я захожу в свою комнату, быстро принимаю душ и надеваю черное платье длиной до колена и глубоким вырезом. Люди говорят, что я одеваюсь как Долли Партон, но я воспринимаю это как комплимент, даже если она сказала, что смоделировала свой образ по образцу городской бродяги.

Я не уверена, когда приедут остальные девушки, но знаю, что мы встретимся завтра за ужином, и нам еще столько всего предстоит наверстать! Последнее, что я слышала, это то, что Пейдж действительно произвела фурор своими книгами. Я рада отметить ее достижения!

Ресторан в лодже небольшой и деревенский, с невысоким баром и дорогим алкоголем в бутылках, аккуратно выстроенных на полках позади него. Сегодня вечером здесь не многолюдно, за исключением пары в углу, которая целуется и перешептывается, как будто у них медовый месяц, и мужчины с серебристыми волосами. Он сгорбился над стойкой, его большая рука сжимает бутылку пива, как будто его жизнь зависит от того, что находится на дне.

Я подтягиваю стул на противоположном конце стойки и заказываю бокал местного вина с двумя вишенками. Дома все в восторге от здешних вин с тех пор, как я забронировала поездку. Видимо, высота меняет вкус винограда. По крайней мере, мне так сказали.

Бармен, парень с хипстерской внешностью, с длинной бородой, закатанными рукавами и полотенцем, перекинутым через плечо, открывает пробку одной из бутылок и, достав один из бокалов под стойкой, наливает мне, не сводя с меня глаз.

— Откуда вы приехали?

— Нью-Йорк, — отвечаю я, поправляя очки и собирая волосы набок. По большей части я робкая, как черепаха в собачьей будке, но выпрямляю спину и делаю вид, что все наоборот. Я здесь на писательском ретрите с несколькими моими друзьями. Они все ещё прибывают.

— Житель Нью-Йорка, — говорит мужчина рядом со мной с тихим ворчанием в голосе. Он старше, судя по его коже, ему около сорока, хотя его волосы и борода почти полностью седые, так что я могу ошибаться.

— Ты тоже?

Он качает головой.

— Не-а. Родился и вырос в Тахо. Хотя в свое время я там выступал довольно часто. Как и ещё несколько человек в городе, но большинство из них — на севере штата.

— Что за шоу? Может быть, я тебя видела.

Он кивает в сторону сцены и делает еще один большой глоток пива, прежде чем встать со стула, проводя рукой по волосам.

— Когда-то я был в группе… «The Prisoners» (Прим. — Заключённые, пленники, узники), — он смеется. — Звучит гораздо более устрашающе, чем мы были. Я играл на гитаре. Ты…

— Типа, знаменитая рок-группа… «The Prisoners»? Настоящие Узники? — я внезапно начинаю говорить быстро и уверена, что звучу как идиотка, но не могу поверить, что смотрю на настоящую рок-звезду. — Мои родители постоянно слушали ваши песни, пока я росла, — я оглядываюсь на бармена широко раскрытыми глазами, задаваясь вопросом, улавливает ли он все это, но, похоже, его это не волнует. Возможно, он уже знал.

Седой мужчина поднимает брови и кивает с полуулыбкой на лице, направляясь к небольшой сцене рядом с баром.

— В Нью-Йорке, — говорит он, садясь на табуретку и наклоняясь к микрофону. Не могу поверить, что он будет петь. Я достаю телефон и делаю фотографию, чтобы отправить маме. Она сойдет с ума, когда узнает, что я в десяти футах от настоящего Узника!

— Ты слушаешь его музыку? — спрашивает бармен, протирая стаканы.

Я оглядываюсь на него на секунду:

— Немного, но в основном это была тема моих родителей. Ты?

Он протягивает руку:

— Джимми, кстати.

Я киваю и отвечаю рукопожатием:

— Кловер.

— Приятно познакомиться, Кловер. И отвечая на твой вопрос: я знал об «Узниках», но никогда не слушал их музыку. Пока Атлас не начал играть в баре несколько вечеров в неделю. Люди действительно любят его.

Атлас. Такое классное имя. Я возвращаю взгляд на сцену, где он играет тихую мелодию, песню, которая совсем не похожа на гранж-рок «The Prisoners». Она более безмятежна и почти гипнотическая. Я наблюдаю, как он двигает своими большими руками вверх и вниз по ладу гитары, его пальцы удерживают и отпускают проволочные струны, как машина, способная выполнять любые комбинации. Его голос не идеален, но я думаю, именно поэтому он звучит хорошо. Он скрипучий и грубый, как будто полощет гравий.

В кармане гудит телефон, отвлекая меня от сцены. Я надеюсь, что это моя мама, которая в восторге от моего текста, но это мой издатель. Мое сердце замирает. Я опаздываю на два срока и мне определенно не стоит забывать о моем ноутбуке. Фактически, я должна быть привязана к нему, пока мы говорим. Я извиняюсь перед Джимми, прежде чем проскользнуть в ближайшую кабинку, чтобы ответить на звонок.

— Привет, Миранда, — говорю я осторожно, надеясь, что она меня помилует.

— На каком месте ты с книгой о деревенской любви? Ты обещала мне кое-что к концу недели.

— Конец недели? Я думала, мы говорили о «конце месяца?» Я действительно думала, что мой срок — тридцатое число.

— Мы говорили о том, что ты закончишь к концу недели, — произносит она с улыбкой. — Ты должна мне пятьдесят тысяч слов.

Учитывая, что у меня всего две тысячи слов, написать пятьдесят будет непросто. Не говоря уже о том, что меня полностью заблокировали на несколько недель, а то и месяцев. Я имею в виду, сколько любовных историй вы можете написать, если никогда не были влюблены?

— Я знаю, что прошу многого, но, возможно, я смогу получить отсрочку. Как-нибудь до конца месяца, только по этому поводу…

— Ты просила продлить и последнюю книгу. Если мы снова задержимся, нам придется приостановить предварительные заказы. Это плохо скажется на продажах. Ты действительно хочешь это сделать? Я уверена, что не хочу этого. — Ее тон глубокий, неприукрашенный, расчетливый.

Я делаю паузу на мгновение, размышляя над тем, сколько смогу сделать за неделю. Я могла бы писать десять тысяч слов в день, если мне придется, но я не смогу проводить много времени со своими друзьями, людьми, ради которых я приехала сюда. Это, и даже если я буду писать по десять тысяч слов в день, я только потеряю время, а в итоге передам ей очень черновой вариант, который будет выглядеть ужасно с моей стороны.

— Это не будет идеально, — говорю я. — Но я могу передать тебе кое-что через семь дней.

Она вздыхает:

— Пять часов. Если опоздаешь хотя бы на минуту, мы будем смотреть на других авторов. Ты не единственная писательница в городе, Кловер.

Я уступаю и вешаю трубку, глубоко вдыхая воздух, прежде чем медленно выдохнуть. Ладно, ну… Я еще смогу завтра вечером поужинать с девочками, а потом мне придется запереться в номере, чтобы закончить. Вероятно, было бы хорошо, если бы у меня был план, идея или персонаж, о котором можно было бы написать. Комната кружится, и я делаю глоток принесенного с собой вина, успокаивающие звуки живой музыки немного расслабляют мои нервы, пока я слушаю, хотя это длится недолго. Мужчина играет три песни, затем возвращается в бар, наклоняется на минуту, чтобы поговорить с Джимми, а затем смотрит на меня. Сначала это всего лишь быстрый взгляд, но он поворачивается назад, чтобы бросить еще один.

— Все в порядке? Ты выглядишь так, будто только что увидела привидение, — говорит он, направляясь ко мне.

Я нервно провожу пальцем по бокалу. Я никогда раньше не разговаривала со знаменитостями. Я не знаю, что сказать. Кроме того, этот выше, крупнее и мускулистее, чем я сначала отметила. И еще у него поразительные голубые глаза, которые, кажется, пронизывают всю окружающую их белизну.

— Да, я в порядке, — лгу я, надеясь, что он сдастся и пойдет своей дорогой. Сегодня вечером я не в настроении выставлять себя в плохом свете. Не поверх всего остального. — Просто устала. Дорога сюда была долгой.

Мужчина улыбается и скользит в противоположную сторону кабинки:

— Если я что-то и запомнил, так это выражение беспокойства. И ты, моя дорогая, ощущаешь его четко и ясно. Хочешь поговорить об этом?

Я смотрю на него, его взгляд теперь сосредоточен на мне, в его большой руке бутылка пива, которую он крепко держит. Я знаю, что говорить с ним будет ошибкой. Я чувствую это своими внутренностями, но мои губы… у них есть собственный разум.

Атлас

Я, наверное, выгребу немного дерьма за то, что рано закончил свой сет, но я не мог оставаться там и играть, зная, что эта женщина сидит здесь с таким несчастным лицом. Её волосы собраны в пучок, на ней чёрное платье с глубоким вырезом, обнажающим достаточно декольте, так что на него трудно не смотреть. Я смотрю вниз, затем снова ей в глаза. Они светло-зелёные с коричневыми вкраплениями. Нет сомнений, что она красива, но я сижу здесь не поэтому. Я здесь, потому что у меня слишком много раз был такой взгляд, чтобы оставить её в покое. Чёрт, последнее, что я ищу, это любовь. Я чертовски стар для этого. А даже если бы и не был, она слишком молода для меня. Я предполагаю, что ей где-то между двадцатью двумя и двадцатью шестью.

— Итак, что происходит? — я подсказываю ещё раз. До сих пор она хранила молчание.

Она щурит глаза:

— Мне не нужно рассказывать тебе все свои секреты. Кроме того, они всё равно не так уж и хороши. Сомневаюсь, что ты сочинишь по ним хотя бы одну песню.

Я смеюсь и делаю глоток пива:

— Значит, я хочу развеять твою печаль, чтобы написать песню? Ты так думаешь? Всё это время я создавал свои собственные проблемы в качестве вдохновения. Какого чёрта?

На её лице появляется улыбка, искренняя, которую ей трудно скрыть.

— Расскажи мне свой, и я поделюсь со своим. — Её тон сменился на тихую игривость, как будто солнечная часть её личности пытается преодолеть всю боль, которую она чувствует.

Я качаю головой:

— Просто некоторые разногласия с моим братом. Он вернулся в город после многолетнего отсутствия. И он хочет продать ранчо моих родителей. Ранчо, которым я управляю уже десять лет. Теперь он хочет обналичить и разделить выручку, как будто мы продаем мотоцикл. — Моя кровь снова начинает закипать, когда я думаю об этом. — Хотя это временно. Он придёт в себя, или я позабочусь об этом.

Она расширяет глаза, прежде чем посмотреть на свой бокал с вином, в котором две вишенки опустились на дно.

— Как можно убедиться, что кто-то придёт в себя?

Я отмахиваюсь от этой мысли.

— Ах, это всё разговоры. Я смогу найти где-нибудь пятьсот тысяч.

— Я думала, что у такой рок-звезды, как ты, есть куча денег.

— Я был рок-звездой десять лет назад. И хочешь верь, хочешь нет, но гитаристам платят не так уж и много. Особенно, когда они покидают группу за тридцать дней до масштабного мирового турне. — Я ненавижу себя за то, что сказал это вслух. Я должен был позволить ей думать, что я крутой. По правде говоря, мои коллеги по группе не разговаривали со мной уже много лет. Никто не обижался на мой уход из-за обстоятельств. Но после моего ухода говорить особо было не о чем. Они давали концерты на забитых стадионах, а я кормил цыплят. Я пожимаю плечами. — У меня есть кое-какие вещи на ранчо, которые я могу продать, если понадобится, но думаю, что он передумает, прежде чем до этого дойдет. — Я знаю, что говорю это сейчас, чтобы утешить себя, но это всё, что у меня есть. — А ты? Я вывернул все своё нутро. Твоя очередь.

Её брови поднимаются, она делает глубокий вдох, поджимает губы, а затем медленно выпускает воздух.

— Я не уверена, что моя история достойна песни, как твоя. Мне просто нужно написать пятьдесят тысяч слов к следующей субботе. Я не думаю, что у меня это получится.

— Что ты делаешь?

— Ой, извини… Я писательница. Романтика, худшая из всех, — смеётся она, вылавливая вишню из вина вилкой и отправляя набухший плод в рот, держа за хвостик.

Я прочищаю горло.

— Худшая? Я думаю, она лучшая, верно? Ты можешь писать любовные истории и всё такое слащавое дерьмо, которым увлекаются люди.

Она чешет щеку и закатывает глаза в сторону, крутя между пальцами хвостик вишни.

— Да, настоящий кайф.

— Ну, чертовски саркастично. Почему ты выбрала это направление, если тебе не нравится?

— О, я люблю это читать. И когда я написала свои первые пару книг, то могла точно представить, что мне нужно, чтобы истории стали популярными. Они имели огромный успех. — Она испускает ещё один тяжелый вздох. — Но это четвёртая книга серии… и я уже не знаю, что сказать. Загородная жизнь сейчас очень популярна, и издатель хочет чего-то актуального, но… привет, — говорит она, указывая на себя и улыбаясь, — я житель Нью-Йорка. И не только это, но… ничего. Ага. Так что…

— Что? Нет… ты просто добралась до самого хорошего.

Она ухмыляется:

— Хорошего? Ты имеешь в виду то, что превращает мою жизнь в полное крушение поезда? Это нехорошо.

Я слегка наклоняюсь.

— Не для незнакомца, который тебя слушает… давай попробуем.

Её глаза закатываются, прежде чем снова сузиться на мне.

— Просто… Я пишу все эти любовные истории, но на самом деле никогда не была влюблена. А построить любовную линию и написать роман в сжатые сроки практически невозможно. Я имею в виду, что в какой-то момент ты просто больше не сможешь притворяться.

— Ну что ж, я старик по сравнению с тобой, и мне ещё предстоит найти любовь. Это…

— Вдохновляюще, — говорит она с пустым взглядом. Я думаю, что сарказм её второй язык, и мне это нравится.

— Я понимаю. Я написал много песен для Узников. Не то чтобы сегодня это как-то окупалось, но дело не в этом. Дело в том, что мне тоже ставили сроки, чтобы придумать величайший в мире хит, и я застопорился. Как будто слова невозможно было выдавить из меня. Это убивает творчество. Ты поэтому здесь? Пытаешься писать?

Она качает головой:

— Не-а. Я здесь, чтобы отдохнуть и пообщаться с друзьями, но похоже, что меня заперли в своей комнате, приковав цепью к ноутбуку. — Она кусает внутреннюю часть щеки. — Как ты справился с этим? Писательским кризисом?

— Мне нужно было выйти на природу, воссоединиться с чем-то вне себя.

— Может быть, я сяду у озера и посмотрю, что можно придумать. Кажется, это самое подходящее место, чтобы настроиться на хороший деревенский рома…

— Почему бы тебе не приехать на моё ранчо? Можно познакомиться с лошадьми, немного поработать на ферме. Я научу тебя некоторому жаргону. Это будет весело. Кроме того, я мог бы отвлечься от всего этого дерьма, происходящего с моим братом.

Она делает длинную паузу, смотрит в окно, а затем снова смотрит на меня, как будто искренне обдумывает это.

— Спасибо, но я не могу. Все мои друзья здесь, и я сомневаюсь, что смогу выполнить какую-либо работу, если пойду осматривать достопримечательности. Однако, спасибо.

Я киваю и выскальзываю из кабинки, мне нужно вернуться к игре, прежде чем кто-нибудь заметит, что я остановился.

— Если ты передумаешь, я тут каждый день и буду рад видеть тебя.

Она берет мою визитку со стола и улыбается, её губы слегка приподнимаются.

— Я так и не услышал твоего имени, — говорю я, протягивая руку, чтобы пожать ей руку.

— Кловер Томпсон. — Её рука скользит в мою, и внезапный прилив тепла распространяется по мне. — Я ценю это предложение.

Я киваю и поворачиваюсь обратно к сцене, хватая гитару, прежде чем сесть, чтобы начать новую песню, и все мои проблемы отходят на дальний план, и я наблюдаю, как Кловер Томпсон оглядывается на меня, прежде чем покинуть бар.

Возможно, я ещё не слишком стар, чтобы влюбиться.

Кловер

Я провожу день, запершись в своей комнате, мучая себя пустой страницей, которая смотрит на меня с насмешливой агрессией. Я выхожу на балкон на несколько часов, надеясь на вдохновение, но на самом деле всё, что меня поражает — это леденящий холод. Я не продумала эту часть. Интересно, чем занимаются девчонки, наверное, чем-то веселым. Ведь они в отпуске. Вот для чего мы здесь.

Я проверяю время на телефоне. Уже почти пять. Чёрт! Я с нетерпением жду ужина со всеми, но злюсь на себя за то, что сегодня ничего не сделала. Количество моих слов увеличилось буквально на двадцать два, и думаю, что большая часть этого связана с заголовками глав, которые я предварительно заполнила, чтобы избежать написания текста. Что в этой книге меня убивает?

Я роюсь в сумочке в поисках жвачки. Мой желудок расстраивается, когда я думаю о реакции Миранды. Она уже дала понять, что таких писателей, как я, тысячи. На этот раз я не могу всё запороть. Но сейчас я отстаю на десять тысяч слов, а это значит, что завтра мне придется написать двадцать. Это просто невозможно.

Где эта жвачка?

В порыве разочарования я опрокидываю сумочку и высыпаю её содержимое на кровать, всё выставлено напоказ, и я могу выбирать. Несколько блесков для губ, экстренный дезодорант, спрей для тела, жевательная резинка… наконец-то. Я разворачиваю мятный кусочек и кладу его в рот, замечая визитку Атласа. Это плотный белый картон с тисненой лошадью в углу.

Я подношу карточку к лицу и провожу большим пальцем по имени и адресу.

Атлас Мейерс, ранчо Бриджуотер, 6230 Хорсшу-Уэй, озеро Тахо, Невада.

Возможно, мне стоит позвонить ему. Оказаться на природе было бы не самой плохой идеей, особенно если это заставит меня задуматься над этой книгой. Сейчас я в отчаянии, но я не знаю этого парня, и немного жутковато, как он наткнулся на меня в баре отеля. Может быть, он именно так заманивает женщин, а потом бац… пирог с начинкой.

С другой стороны, шансы на то, что вышедшая из строя рок-звезда, переехавшая домой, чтобы управлять ранчо своих родителей, станет серийным убийцей, вероятно, довольно малы. Кроме того, я уверена, маме хотелось бы ещё несколько фотографий. Она практически выпрыгивала из кожи, когда позвонила мне вчера вечером.

Мой телефон гудит, и я смотрю на сообщение.

Эмми: Ты придешь? Я заняла тебе место, мы ждем тебя.

Я: Уже иду, мне просто нужно надеть платье. Закажи мне стакан «Норта» с двумя вишнями. Это вино, которое я пила вчера вечером, и оно было божественным — как вишня в шоколаде с малейшим намеком на выдержанный виноград.

Эмми: Просто поторопись!

Я бросаю телефон на кровать, развязываю пушистый черный халат, скидываю его, и надеваю ещё одно короткое чёрное платье. Оно специально для ужина-девичника, но очень похоже на первое платье. Настолько похоже, что я задаюсь вопросом, почему купила его.

Ух. Я расчесываю волосы и быстро провожу по ним щипцами для завивки. Кого волнует, как я выгляжу? Я просто рада видеть своих девочек! Мы выбрали день перед Днём святого Валентина, чтобы избежать всех целующихся парочек, которые приходят вместе с праздником. Хотя на самом деле мне следовало бы быть там и изучать их, записывая, куда движутся руки, что делают глаза, какие линии используют мужчины во время неожиданных предложений. В любом случае, я не могу дождаться этого ужина. Шумная ночь с моими девочками — это именно то, что мне нужно.

Когда я подхожу к ресторану, музыка не играет, но я вижу, что Джимми снова в баре. Он машет мне рукой, как будто мы старые друзья, и я улыбаюсь. Он кажется хорошим парнем, который, наверное, со всеми дружит, и я тоже рада его видеть, но мой взгляд теряется в поисках Атласа. Интересно, играет ли он сегодня вечером?

Моё внимание привлекает взрыв смеха, и я поворачиваюсь на звук. Это девочки! Они спрятались в кабинке в дальнем углу, уже нарушая покой.

Я направляюсь, приветствуя всех крепкими объятиями, прежде чем устроиться в кабинке рядом с Эмми, которая заказала мне вино, о котором я просила.

Я сжимаю её руку, благодарю за напиток и начинаю пить, как будто зависима от кайфа.

— Ого, — говорит она, сжимая мою руку. — Что с тобой? Ты пропадаешь весь день, опоздала на ужин… всё в порядке?

Я киваю и улыбаюсь:

— Сейчас всё отлично. Мне очень хотелось увидеть вас, дамы!

Мина широко улыбается и протягивает руку через стол:

— И мы очень рады видеть тебя. Теперь давайте перейдем к главному делу.

— Главное дело? — говорю я. — Что ты имеешь в виду?

Эмми выпивает очередной шот и ухмыляется ещё шире. Её щеки яркоо-розовые, и мне интересно, сколько она уже выпила.

— Да, настоящие вещи… например, как мы все умудряемся писать о грязном, горячем сексе, будучи девственницами.

Слова ранят сильнее, чем обычно. У меня есть пустые страницы, чтобы доказать это.

— Я тоже об этом думала, — произносит Пейдж. — Я имею в виду, что никогда не была в средневековой Англии, но бывала в современной Англии и видела средневековые артефакты в музеях, так что это довольно близко.

Кассия говорит о порно, и я это понимаю, но это не то же самое. Это не любовь. Порно упускает из виду весь фактор эмоциональной связи и настоящего языка тела, который невозможно воссоздать без реальности. Конечно, я могу посмотреть фильм, в котором два человека влюбляются друг в друга. Поверьте мне, я их изучала. Но это не меняет того факта, что мне нужно настоящее чувство, чтобы написать слова.

Я делаю ещё один глоток вина и слушаю, как девушки болтают. Я непреднамеренно отключаюсь, звук гитары вдалеке привлекает моё внимание. Мой взгляд поднимается вверх, и я вижу его. Высокий, крепкий, мускулистый мужчина со вчерашнего вечера — Атлас. Он снова играет в углу у бара. Его взгляд встречается с моим, и я отвожу взгляд, пытаясь переключить внимание на разговор за столом. Мы говорим о какой-то розе.

— Роза? — спрашиваю я, тупо глядя на них.

— Нам почти пришлось вмешаться из-за розы, — говорит Эмми.

— Серьезно, она пропадала несколько дней. Я была готова позвонить в полицию, — хихикает Пейдж. — Когда мы наконец вернули её и она рассказала нам, где была, ну, скажем так, в тот день я заказала себе розу.

— Это было в исследовательских целях, — фыркает Кассия.

Думаю, речь идет о вибраторе. Это ещё одна забавная вещь в этой группе. Я всегда получаю лучшие рекомендации по секс-игрушкам. Мой взгляд снова скользит по сцене, где Атлас играет на гитаре, его голос такой же хрипловатый, что ввело меня в транс прошлой ночью. Может, мне стоит пойти поздороваться.

— Кто такой Хавьер? — спрашивает Зои.

— О, е-е, он мой парень на батарейках, — краснеет Кассия. — Я подумала, ему нужно имя.

— Ты это кричишь во время оргазма? — спрашиваю я, заставляя всех смеяться.

— Я назвала своего Полом, — говорит Пейдж.

— У меня просто «О Боже, о Боже», — говорит Мина.

Я снова смотрю на Атласа. Он всё ещё смотрит. На этот раз боль пронзает моё сердце. Я уверена, что это разговор о вибраторе и бокал вина, который я только что выпила, но взгляд Атласа на меня не помогает ситуации. Возможно, мне стоит перестать на него смотреть. Я имею в виду, может быть, он просто смотрит в ответ.

Девочки смеются над вибраторами, и я присоединяюсь к компании, снова глядя на стол, когда официантка приближается, чтобы принять наши заказы. Я прошу баклажан с пармезаном и ещё один бокал вина, прежде чем остальные девушки сделают заказ, мой взгляд пристально смотрит на женщин, окружающих меня.

— Ты в порядке? — глаза Пейдж встречаются с моими с большим беспокойством.

— Конечно. Я в порядке. Разве я не хорошо выгляжу? Ты в порядке? Нам всем весело. Я в порядке. — Слова звучат настолько бессвязно, что все на мгновение замолкают. Я не хочу, чтобы они знали, что я отстаю. Мы профессионалы. У нас у каждой есть своё дерьмо. Меньше всего я хочу, чтобы они знали, что я не та самоуверенная рок-звезда, которой притворяюсь.

Рок-звезда.

Мой клитор пульсирует, и я на мгновение оглядываюсь на сцену, снова переводя взгляд обратно на стол. Боже, я, наверное, похожа на психа.

— Тьфу! Я ненавижу водку, — говорит Кассия, закрывая глаза, и выпивает порцию. Группа поворачивается к ней, когда она выпивает алкоголь большим глотком.

Я благодарна за отвлечение. Это удерживает мой взгляд от стола и от сексуального мужчины, который явно слишком стар для меня.

— У меня есть предложение, — произносит Мина, в её глазах светится блеск, как будто она собирается сказать что-то нелепое. — Я предлагаю вам четверым потерять свои визитные карточки на этой неделе. — На её лице улыбка такая широкая, что почти сверкает.

Мой желудок переворачивается, сердце начинает колотиться, откуда-то из глубины вырывается неожиданный смех.

Остальные девушки тоже смеются.

— Вы потеряете свои девственности, а затем расскажите об этом нам с Миной в баре, — говорит Пейдж, снова смеясь.

Кассия и Эмми подавили кашель и замялись. Знаете, движение, при котором вы скрещиваете и раздвигаете ноги снова и снова, как будто ваш мозг застрял на повторе. Они выглядят измученными.

Атлас заканчивает песню, и несколько человек аплодируют.

Мне тоже стоит аплодировать, да?

Опять же, возможно, мне просто стоит выглядеть слишком занятой, чтобы меня это волновало.

Это круто, правда?

Внезапно я становлюсь бесцельным волчком, каждое решение важнее предыдущего. Он может смотреть на меня, а я не хочу, чтобы он думал, что мне не нравится его музыка. Но почему это имеет значение? Я подымаю руки, чтобы поаплодировать, но девчонки смотрят на меня искоса, когда я понимаю, что он уже начал другую песню.

Чёрт.

— Да! — говорит Мина, хлопая в ладоши, как будто не видя моего внутреннего срыва. — Это, друзья мои, звук облегчения, который вы почувствуете, когда избавитесь от вишенок.

— Нет, спасибо, — говорит Кассия, отпивая ещё воды и широко раскрыв глаза.

— Последнее, чего я хочу — это секс на одну ночь в память о том дне, когда я потеряла девственность.

— Да, мне это тоже не кажется хорошей идеей, — отвечает Зои.

— Я серьезно, — говорит Мина. — Этот ретрит — прекрасная возможность для всех вас, но особенно для тебя, — говорит она, указывая пальцем на Эмми. Лицо Эмми ярко-красное, а её взгляд так сильно сузился, что кажется, будто она собирается взорваться. — Перестань смотреть на меня так, будто ты не понимаешь, кого я имею в виду. Парень, который починил свет на твоем крыльце.

— Дверь домика, — стонет Эмми.

— Дверь, свет, раковина, кого это волнует? — Мина смеется. — Какая разница.

— Я уверена, что он сможет починить и сантехнику тоже, — фыркает Пейдж.

Я игриво закатываю глаза, хватаю бокал Пейдж и отодвигаю его от неё.

— Я хочу сказать, что этот парень горячий, и он тебе нравится. Он здесь, и ты тоже. Ты никогда его больше не увидишь, так что подумай.

Эти слова адресованы Эмми, но я применяю их к себе, когда смотрю на Атласа, играющую другую песню. Он смотрит вниз, его бицепсы напрягаются при каждой ноте, а его обтягивающая белая футболка мало что оставляет воображению.

Почему я смотрю?

Неважно, как он выглядит. Меня он интересует только из-за его ранчо. Я должна пойти и сказать ему. У меня больше никогда не будет такой возможности, во всяком случае, в Нью-Йорке. Конечно, у нас есть множество ферм, но ни одной подобной такой, как на западе под такими каскадами гор. Я тоже могу воспользоваться моментом.

— Я вернусь через секунду, — молвлю я, вставая из-за стола. Я бросаю салфетку и иду к бару, заказываю ещё напиток и слушаю игру Атласа. Теперь он заметил меня… даже больше, чем заметил. Его глаза направлены на меня, как фары во время метели, устойчивые и сосредоточенные, согревающие меня изнутри. В душе я интроверт, и даже приехать сюда — это словно тридцать тысяч шагов за пределами моей зоны комфорта.

Я выпиваю второй бокал вина за ночь, а Атлас приближается ко мне.

Чёрт. Мне следовало порепетировать, что я собираюсь сказать.

— Если бы я не знал лучше, — говорит он позади меня, его теплое дыхание касается моей шеи, — я бы сказал, что ты пытаешься привлечь моё внимание. — Он хватает бутылку с длинным горлышком, стоящую передо мной, и садится на табуретку слева от меня.

Мы с Джимми смотрим друг на друга, как будто он подбадривает меня или что-то в этом роде, но сейчас я не могу этого понять. Я слишком взволнованна.

— Я думала над тем, что ты сказал, — отвечаю я, моё сердце колотится. — О ранчо. Если ты примешь меня, думаю, я заеду завтра.

Его лицо озаряется:

— Конечно, приезжай. Только надень что-нибудь, что можно испачкать.

Я пишу любовные романы, поэтому, конечно же, эта строчка звучит чертовски извращенно.

Я киваю и протягиваю руку, чтобы пожать его. Если я в чём-то и виновата, так это в этом. Этот момент, когда я с нетерпением жду, когда его большая, теплая, мозолистая рука поглотит мою.

Я встаю с табурета и возвращаюсь к столу:

— Тогда увидимся утром.

Он кивает, и меня охватывает пронзительное волнение. Волнение, которое я не знаю, куда перенести.

Когда я возвращаюсь к столу, там с девочками сидит шериф. Видимо, я пропустила что-то очень интересное.

— Значит, ты местная, — говорит Пейдж женщине в синем, чьи глаза сверкают серовато-зелёным, напоминающим мне мои собственные. — Не могла бы ты помочь мне найти место, где я могла бы разбить лагерь? Я провожу исследование для будущей книги, и мне просто нужен небольшой участок земли, где могу поставить палатку. Мне нравится по-настоящему испытывать то, что испытали бы мои персонажи.

Ладно, значит, я не единственная, кто посещает ранчо ради исследований. Я должна расслабься немного, возможно, это как раз то, что мне нужно. Посещение настоящего действующего ранчо. Место, где можно погрузиться ногами в грязь и сесть в седло. Место, где можно заарканить ковбоя.

Атлас

— Мне все равно, куда, чёрт возьми, ты пойдешь сегодня, но ты не должен быть здесь, — говорю я Денни, который всё ещё слоняется вокруг сарая, как будто ему не найти лучшего места. Этот мужчина действует мне на нервы.

— Ладно, — говорит он, приподнимая чашку с кофе и наблюдая, как я работаю. — Я заслужил это. Но что сделано, то сделано. Ко мне сегодня придет пара, чтобы посмотреть на это место. Я хочу быть здесь, чтобы…

— Ты кусок дерьма, ты знаешь это? — я поднимаю седло и накидываю его на Бисквита. Это двенадцатилетний конь, один из последних, купленных отцом на аукционе. — Я уверен, что ты также собираешься продать всех животных? Или они заслужили твоё милосердие?

— Я думаю, что продам их вместе с ранчо, если только ты не сможешь позволить себе выкупить их у меня, — смеется он, как будто это какая-то чёртова шутка. Ему повезло, что я не бью его прямо сейчас в горло.

Он усмехается, пиная ботинками сено, прежде чем взглянуть на меня с той же самодовольной ухмылкой, которая была у него с тех пор, как мы были молодыми.

— У тебя есть сердце, Атлас, но я чертовски уверен, что ты не умеешь вести бизнес. Мы оба это знаем. Бросай это дерьмо и двигайся дальше. У нас обоих всё будет хорошо. У тебя в кармане скоро будет пятьсот тысяч. Мы вся семья, которая у нас осталась. Давай не будем ссориться из-за денег и…

Мой взгляд привлекает хруст позади него — это Кловер. Её волосы собраны в низкий хвост, на ней узкие синие джинсы, облегающие фигуру, красная фланелевая рубашка и высокие резиновые сапоги. В руке у неё также блокнот и карандаш. Думаю, она пошла за покупками, ведь сомневаюсь, что она брала с собой этот наряд.

— Кловер, — говорю я, направляясь к ней. Мне противно, что я снова думаю о том, чтобы прикоснуться к ней после нашего вчерашнего рукопожатия. В этот момент я бы даже согласился на легкое прикосновение к ее руке. Хотя теперь, когда мы оказались лицом к лицу, я вспомнил, насколько она молода, и протянул руку. Я смотрю на Денни, ожидая его замечаний. Я надеялся, что он уйдет к тому времени, как она приедет.

— А это кто? — Денни подходит к ней с широкой улыбкой на лице, как будто она свежее мясо. Мне следует ударить его ещё раз только за то, что он посмотрел на неё. Он гораздо ближе к её возрасту, и, если честно, он привлекательный парень. Не такой высокий, как я, но всё же высокий, мускулистый, и у него такие же фирменные голубые глаза, которые свойственны нашей семье со стороны отца. Мама всегда немного завидовала этому. Раньше она говорила, что единственное, что она смогла нам передать, это сумасшествие. Но она ошибалась — эта женщина сделала бы что угодно для кого угодно. Она бы просто сделала это с паяльной лампой в руке.

Денни протягивает руку, чтобы поприветствовать Кловер:

— Я Денни, брат Атласа. А ты?

— Просто уйди, — говорю я, направляя Кловер к Бисквиту, который ждет, чтобы на него сели верхом. — Она здесь проводит исследование для книги. — Я помогаю ей оседлать лошадь, думая, что ей понадобится некоторая тренировка, чтобы научиться садиться на лошадь, но она ведёт себя естественно, легко подпрыгивает и сидит.

Денни кивает и ухмыляется, как будто не верит в это, но я не обращаю на него особого внимания. Вместо этого я забираюсь на свою лошадь Рио. Это ещё один черно-белый четвероногий скакун, немного старше, около двадцати лет.

— Прости за него, — говорю я, выходя из сарая и направляясь к горе. — Это тот засранец, о котором я тебе говорил.

Она кивает:

— Да, он похож на занозу в заднице.

Мне хочется спросить её, что она имеет в виду, но я не хочу больше говорить о Денни.

Ее руки лежат на роге седла, а тело перемещается слева направо, пока Бисквит идет рысью. Он шёл по этому маршруту столько раз, что, вероятно, смог бы сделать это с завязанными глазами.

— Ещё раз спасибо, что принял меня сегодня, — говорит она, глядя на меня. — Я думаю, это то, что мне нужно. По крайней мере, так будет лучше, — смеётся она.

— Ах, чёрт, всё хорошо. Я очень рад, что у меня есть компания, правда. Если только тебе не нужно, чтобы я заткнулся, чтобы ты могла сосредоточиться. Тогда непременно, — я показываю молнию, закрывающуюся перед моими губами.

— Нет. Я хочу получить полный опыт, ковбой и все такое. — Она смотрит на меня и усмехается. — А потом мне нужно запереться и закончить эту книгу.

— В течение одного дня? Ты оказываешь на себя слишком большое давление. Это тебе скажет любой писатель. Тебе нужно отпустить ситуацию и просто позволить этому случиться.

Она смеется:

— Легко сказать, когда перед тобой не стоят сроки.

— Это навык. Чёрт, даже у Микеланджело были сроки.

Её лицо искажается, но очень мило, нос слегка сморщен.

— Я думала, ты на моей стороне. Что случилось со всеми этими вещами о природе, которые ты мне рассказывал вчера вечером?

— Я на твоей стороне. Тебе просто нужно дать себе разрешение пройти через этот процесс. Прямо сейчас ты собираешь информацию. Сегодня вечером ты напишешь несколько тысяч слов. Завтра, возможно, ещё несколько тысяч. Тебе придется снова найти свою страсть к словам, иначе ты и дальше будешь сталкиваться с той же проблемой.

Она смотрит на меня так, словно я продаю воду озеру.

— Что?

Она качает головой и смотрит на горизонт, пока мы поднимаемся на вершину хребта мне надо было заткнуться. В любом случае, не уверен, что я добавил к этому разговору, кроме роста неуверенности в себе, который, я думаю, ей не нужен.

— Я не должен был ничего говорить. Я уверен, что ты знаешь, что делаешь. Прости.

Она смотрит на меня, затем снова отводит взгляд, обхватывая себя руками и быстро проводя ими вниз.

— Всё в порядке. Ты пытаешься помочь. Я просто ошеломлена. Я имею в виду, посмотри на всё это вдохновение, и всё, о чём я думаю, это слова.

— Ну, это потому, что ты замерзаешь, — говорю я, направляя Рио на вершину хребта. Прохладный ветерок проносится мимо нас. — Я захватил одеяло и немного горячего шоколада.

— Ты все продумал, — произносит Кловер, проводя руками по мягкому пуху одеяла.

Я протягиваю ей термос с горячим шоколадом и прислоняюсь к камню рядом с ней. Так близко, что чувствую запах её сладких духов. Что-то цветочное, может быть, немного фруктовое.

— Трудно думать, когда пытаешься не отморозить себе задницу, — говорю я. — Надеюсь, это поможет.

Она улыбается и кивает, глядя на горы, возвышающиеся вдали над ранчо.

— Ты правда никогда раньше не была на ранчо?

Она качает головой:

— В северной части штата много ферм, но это похоже на съемочную площадку. Здесь невероятно.

— Я знаю. Когда я был молод, то сидел здесь и писал песни обо всём на свете. Это место, прямо здесь. Раньше я называл его «Рок вдохновения», — я поглаживаю ледяной валун, затем смотрю на Кловер. — Я просто не мог оставить это место. Сегодня к Денни придут люди, которые хотят посмотреть на ранчо.

Она вздыхает:

— Ребята, вы когда-нибудь ладили?

— Его кровь течет иначе, чем моя. Он денежный парень, а я… другой. Иногда мы сходимся во взглядах. Большую часть времени мы видим насквозь друг друга. Для него главное — результат. Для меня это воспоминания. Папа вложил всю свою жизнь в то, чтобы сделать это место таким, какое оно есть. Мама тоже. Я просто не понимаю, как он может продать всё это и обналичить чек, как будто это ничего не значит.

— Когда я была маленькой, у моего дедушки была молочная ферма. Ничего подобного этой. Она была небольшой, и у него было около пятидесяти коров, но вся семья моей мамы выросла там. Это было особенное место, понимаешь? В любом случае, дедушка скончался, и по той или иной причине ферма перешла в руки моего дяди, который, как и Денни, продал её. Моя мама пыталась сражаться с ним, но в конце концов проиграла, и ферма теперь превратилась в магазин мороженого. Для моей мамы это было опустошительно, но через некоторое время она поняла, что ее брат не смог продать воспоминания, которые они там оставили. Они навсегда останутся с ней. — Кловер проводит рукой по своим длинным тёмным волосам и смотрит на меня. — Не знаю, поможет это или нет, но я просто подумала, может быть…

— Ты довольно мудрая для своего возраста, — говорю я, желая забрать свои слова обратно. Кто такое говорит? КТО? Старики, вот кто.

— Мудрая? — она смеется. — Нет. Совершенно невежественная и зажатая в сроках… да.

— Значит, ты человек. Стресс по поводу жизни — это нормально. Важно то, как ты справишься с этим.

Разговор с ней заставляет меня осознать, что я вообще не очень хорошо справился со всем этим дерьмом с Денни.

— Так для чего это нужно? — спрашивает она, указывая на ангар. — Я тоже часто вижу их на севере, но никогда не знала, для чего они нужны.

— Я считаю, что молочные фермеры в вашем районе используют их для хранения сена. Мы же всегда использовали его для хранения зерновых кормов, — пока я говорю, она пишет в своем блокноте.

— Что об этом? — кончик её пальца указывает на небольшую ветряную мельницу возле пруда за сараем.

— Ветряная мельница?

Она кивает:

— Я знаю, что это ветряная мельница, но какова её цель здесь? Возобновление источников энергии?

Я качаю головой и провожу рукой по подбородку, глядя на неё. Мне нравится, насколько она любопытна во всем.

— Нет. Она черпает воду из глубины колодца. На самом деле это очень круто. Чуть ниже мельницы есть труба, ведущая в колодец. Ветер толкает турбину, и вода течет по трубе, и наполняет пруд за сараем. Папа построил его сам. Ну, с помощью нас, детей, но я не думаю, что мы действительно помогали.

Я смеюсь, вспоминая время, проведенное за переносом кирпичей по четыре штуки и цементных блоков туда и обратно от сарая до края пруда. Тогда это казалось огромной работой. Я бы отдал всё, чтобы провести день с ним, строящим.

Клевер делает несколько заметок в своей книге, затем смотрит на меня:

— Ты скучаешь по дороге? По волнению толпы?

— По толпе нет. По дороге немного. Я всё еще пишу. Буквально вчера вечером написал песню, но дальше дома она не пройдет. Чёрт, я, наверное, даже не буду её записывать.

— О чём она? — спрашивает Кловер с таким интересом и невинностью, что я опешил. Прошло много времени с тех пор, как я с кем-либо разговаривал о своей музыке, особенно о своих оригинальных песнях. Большинству людей просто нужны обложки с каким-нибудь ковбойским акцентом, от которого они могут упасть в обморок. Я не жалуюсь. Лодж дает мне возможность поделиться своей музыкой. Мне нужно сохранить эту часть себя живой, она держит меня приземлённым.

Я смотрю на Кловер, рассматривая её мягкие розовые губы, когда она задумавшись проводит по ним кончиком пальца, ожидая моего ответа.

— Она о жизни, старении, одиночестве, попытках найти смысл в мире без любви. Наверное, довольно удручающе, — смеюсь я. — Чем старше становишься, тем больше понимаешь, как мало значит все остальное без неё.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты никогда не был влюблен, ты такой… — она делает паузу, но я знаю, что она скажет.

— Старый? — я смеюсь. — Сорок восемь. Я думаю, это довольно много. Но не чувствую этого. Большую часть дней мне всё ещё кажется, что мне двадцать. Я всегда слышал, как люди говорили это, но никогда не верил этому, пока сам не оказался здесь.

— Ты не старый, — говорит она. — Пятьдесят — это новые тридцать.

— Ха! Что ж, тогда у меня началась новая жизнь. Я только что вернулся на пару десятилетий назад.

Она делает ещё один глоток горячего шоколада, на этот раз оставляя на губах пятно шоколада, которое так и просится быть стёртым кончиком моего пальца.

— Ты найдешь любовь, — говорю я, подавляя желание прикоснуться к ней. — Поверь мне, ты молода, ты красива, ты талантлива… у тебя все получится. Даже если ты сейчас в это не веришь.

Она смотрит на меня взглядом одновременно игривым и искренним.

— Ты очень добр, и я благодарю тебя за это. Моё юное сердце не выдержит большего. — Она игриво хватается за грудь и наклоняется вперёд, как будто умирает.

Я не уверен, что именно в этот момент меня поражает, может быть, это движение, может быть, улыбка на её лице. Что бы это ни было, это побуждает меня протянуть руку и стереть пятнышко шоколада с её мягкой губы.

— Извини, у тебя было немного…

— Все в порядке, — произносит она, её щеки розовеют. — Спасибо.

Её взгляд снова ловит мой взгляд, и на секунду, держу пари, мы оба чувствуем одно и то же — неописуемое тепло, трепет в животе, покалывающее удовольствие, почти ноющее.

— В любом случае, — говорю я, немного поправляя джинсы, чтобы скрыть увеличивающуюся выпуклость. — Хочешь спуститься в курятник? Я могу немного испачкать тебе руки и поручить тебе несколько легких обязанностей по скотоводству.

Она усмехается и плотнее наматывает одеяло на плечи, делает ещё один глоток шоколада, затем снова поворачивается к Бисквиту, который уткнулся носом в снег в поисках зелени.

— Я правильно тебя расслышала? — её брови игриво сужаются. — Ты собираешься меня испачкать?

Я смотрю на неё и откашливаюсь, мой член снова дёргается от её кокетливой реакции. Возможно, это часть её процесса. Возможно, мне не стоит вдаваться в подробности. Может, мне стоит отсмеяться над шуткой и ничего не сказать. Все эти варианты кажутся вполне приемлемыми, но у меня другие планы.

— Ты не ослышалась. Мы очень испачкаемся.

Кловер

Чем ближе мы подходим к подножию хребта, тем меньше ветер, хотя на улице всё ещё прохладно. Мне следовало взять с собой более тёплое пальто или купить его, когда вчера вечером ходила по магазинам. Возможно, я также приобрела бы немного здравого смысла, потому что сейчас единственное, на чём сосредоточен мой мозг — это Атлас.

Я имею в виду, кто может винить меня? Он большой, сильный, умный, и у него сердце десяти мужчин. Кроме того, он, кажется, понимает моё неловкое чувство юмора, и это здорово. Обычно я принижаю себя перед людьми, но с ним… кажется, я могу быть самой собой.

Спуститься вниз по горе ещё более невероятно, чем подниматься вверх. Таким образом, я вижу всё ранчо, раскинутое передо мной, как картина. Я понятия не имею, сколько акров нас окружает, но кажется, что земля простирается настолько далеко, насколько хватает глаз. Высокие заснеженные вершины поднимаются и опускаются вдали, а перед ними вырисовываются частоколы. Кое-где на земле лежит немного снега, но меньше, чем было у домика.

Я еду на Бисквите к сараю и спрыгиваю вниз, помогая ему вернуться в стойло, как будто делала это тысячу раз. Я не уверена, откуда знаю, что делать, просто это приходит ко мне так же, как и слова. Прямо сейчас езда на лошадях и кормление кур кажется моей следующей сменой карьеры, учитывая, что я собираюсь заполнить стопку пустых страниц для своего издателя.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — Атлас спрыгивает с лошади, его большое тело снова опускается на землю рядом со мной. — Эти цыплята могут быть занозой в заднице. Они как маленькие динозавры, жаждущие крови, особенно во время кормления.

— Ты обещал мне, что я испачкаюсь, — говорю я с сарказмом в тоне. — Так испачкай меня.

Интересно, думаем ли мы оба об одном и том же, когда говорим это, или он имеет в виду исключительно цыплят?

Он улыбается и ведёт меня к большому курятнику, расположенному к западу от сарая. Внутри, я думаю, около двухсот кур, которые клевали голую землю, как будто они искали еду, и несколько коз, время от времени появлявшихся в одном и том же месте.

— Ты не говорил мне, что будут ещё и козы. Я люблю коз, — говорю я, с волнением быстрее приближаясь к курятнику. Я говорю, что люблю коз, но на самом деле я люблю коз, которых видела по телевизору. В реальной жизни я никогда их не видела. Ну, за исключением, может быть, тыквенной фермы или чего-то в этом роде. — Думаю, это больше в моем стиле, — говорю я, хватая ведро с кормом, которое протягивает мне Атлас.

На нём джинсы и белая футболка с расстёгнутой фланелевой тканью сверху, из-под рукава выглядывает немного татуировок, а его серебристые волосы зачесаны назад. Он суровый и настоящий, и я не могу удержаться от мысли, как бы он выглядел, если бы слоев было меньше.

— Тогда тебе действительно понравится, — отвечает он, как будто это предупреждение.

Я киваю, открываю ворота и проскальзываю внутрь, где на меня одновременно набрасывается сотня или больше миниатюрных пернатых динозавров. Козы, кажется, остаются на другой стороне. Оказывается, это немного пугает.

— Просто брось еду на землю, — кричит Атлас, вставая рядом со мной. — Они убегут от тебя.

Приятно просто видеть его здесь. Я опускаю руку в ведро, зачерпываю пригоршню и отбрасываю корм как можно дальше, но цыплятам, похоже, всё равно. Они всё ещё идут на меня и на ведро со всей силой.

— Атлас, — говорю я срывающимся голосом, — мне нужна твоя помощь!

Я отступаю дальше, пытаясь спастись от крошечных убийц, кудахчущих у моих ног, но моя нога зацепляется за пень, и я спотыкаюсь назад, подворачивая лодыжку.

Атлас тянется ко мне и поднимает, словно я мешок с перьями, а не мешок с картошкой, которым я явно являюсь.

— Кловер! — он берёт меня на руки и выносит из загона обратно в сарай, усаживая на переднее сиденье своего грузовика.

Как он меня поднял? Боже, я, должно быть, такая тяжёлая.

— Ты в порядке? — он проводит рукой по моему плечу. — Ты не сломала её, да?

Я оглядываюсь назад на цыплят, идущих по полю, которые теперь пожирают еду из ведра, и на коз, которые тоже дерутся за свою.

— Мне не следовало впускать тебя туда, ты…

— Со мной всё будет в порядке. Просто немного потрепалась. Я хотела испачкаться, помни…

— Ты и правда грязная, — рычит он, направляя мои ноги в грузовик, чтобы помочь мне забраться. — Теперь я отведу тебя внутрь, чтобы вымыть. — Он закрывает дверь грузовика и поворачивается к водительскому месту, его большое тело скользит рядом со мной.

— Со мной всё в порядке, — говорю я, не ненавидя то, как он берёт на себя ответственность. Он напоминает мне персонажа одной из моих книг, только в реальной жизни, и гораздо сексуальнее.

— Ты права, — произносит он, заводя грузовик. — С тобой всё будет в порядке, как только я отведу тебя внутрь.

Я могла бы продолжать препираться с ним, но не вижу в этом смысла. Я сомневаюсь, что он смягчится, и моя лодыжка немного пульсирует. Я, наверное, могла бы использовать немного ибупрофена и немного льда. Кроме того, его запах опьяняет. Это что-то среднее между люцерной, сосной и тяжелым трудом, и мне нужно больше. Мне нужно, чтобы он потерся об меня, оставил след на моей коже.

Домик находится всего в нескольких сотнях футов от сарая, но моей лодыжке легче, и я ценю эту мысль. Широкие открытые пастбища окружают нас протёртыми тропами. Некоторые длинные и извилистые, другие, казалось, уходят в небытие. Я думаю, летом это место кипит самой разнообразной жизнью. Кусты малины, крыжовника, луговые собачки. Я понимаю, почему он не хочет расставаться с этим местом.

Я записываю в блокнот ещё несколько вещей, которые помню из сарая. Звук ржания лошадей, скрип ворот, лошади, царапающие землю, и кудахтанье кур перед тем, как они напали на меня. Это всё так… реально.

— Мы перекусим, пока будем здесь, — говорит Атлас, паркуя грузовик возле фермерского домика.

Я делаю вид, что записываю его совет в свой блокнот, прежде чем он снова берёт меня на руки, как будто я пушинка, и несёт меня.

— Я могу ходить, — произношу я, пытаясь спуститься, но он лишь сильнее сжимает меня. Сила его бицепсов так близко ко мне заставляет мой клитор дёрнуться.

— Я знаю. Это для моего спокойствия, — игриво отвечает он, и я не знаю, к чему отнести его слова. Относятся ли они к той же категории, что и все наши разговоры о том, чтобы испачкаться, или он менее кокетлив, чем кажется? В любом случае, я думаю о нём то, о чём явно не следует думать. Например, как снять эту футболку.

Пытаясь сосредоточиться на чём-то другом, я изучаю старый фермерский дом, пока он несёт меня, гадая, какой здесь должна была быть жизнь. Он необычный и обжитой, но в то же время очень ухоженный, учитывая, что ему, вероятно, более сотни лет. Белый сайдинг откололся спереди, и на широкой веранде разместились четыре кресла-качалки. Повсюду разбросаны папоротники и несколько старых ящиков из-под молока со стеклянными бутылками, которые, похоже, принадлежат четырём прошедшим эпохам.

Он пинком открывает входную дверь и сажает меня на столешницу, а затем смотрит на мою лодыжку.

— Могу ли я…?

Я киваю, слегка поморщившись, когда он осторожно берёт её в руку. Потянувшись назад, он подтягивает стул между моими ногами и медленно закатывает штанину, проверяя мою кожу на наличие синяков.

— Ничего страшного, но похоже, что у тебя здесь небольшая припухлость.

Он встает со стула и кладёт мою ногу на его спинку, а сам идет к морозилке за пакетом овощей, аккуратно кладя их мне на лодыжку, его рука лежит на моей икре. Надеюсь, я побрила ноги. Думаю, я это сделала.

Боже, может быть, меня вырубило в курятнике. На самом деле это черепно-мозговая травма, из-за которой все эти образы крутятся в моей голове. Он не проводит рукой по моей ноге, не смотрит на меня с тоской, этого не может быть. Мне двадцать пять. Ему сорок восемь. Он явно сложен как бык. Я сложена как… ну, банановый пирог с кремом. Возможно, когда я очнусь после травмы, ко мне вернется настоящее. Это просто галлюцинации.

— Извини, если я испортила тебе день, — говорю я, делая ещё несколько заметок в блокноте, в основном о мышцах на его шее и бицепсах. Я не хочу забывать об этом или о том, как изгибается его спина, когда его плечи вращаются. Я тяжело сглатываю, держа ручку на бумаге и сосредоточив взгляд на том, что пишу.

— Возьми это, — говорит он, протягивая мне пару таблеток ибупрофена и стакан воды. — И ты ничего не портишь. — Его рука нежно провела по моей руке, только вызывая ещё большую пульсацию в моём клиторе. — Во всяком случае, ты меня отвлекла, — произносит он, глядя на меня. — Я совсем забыл о том, что сегодня появятся риэлторы Денни.

— Мне очень жаль, — говорю я, моя рука инстинктивно движется к его плечу, и моё тело напрягается, когда я добираюсь до него. Почему он должен быть таким жестким? Настолько совершенен? — Я не могу себе представить, как всё это тяжело для тебя. Мне хотелось бы тебе чем-то помочь.

— Ты позволяешь мне позаботиться о тебе, — говорит он низким тоном. — Этого достаточно.

Наши взгляды встречаются снова, на этот раз с большей интенсивностью, моё сердце колотится, трусики мокрые, руки болят от потребности прикоснуться к нему, беспрецедентной для всего, что я когда-либо чувствовала раньше.

Он рычит себе под нос и пристально смотрит мне в глаза. Я не уверена, о чём он думает, но предполагаю, что знаю. Я протягиваю руку и кладу её ему на плечо, и ощущение трепета в животе становится только сильнее. Я никогда не делала этого раньше. Я никогда не была так настойчива, так уверена. Мне никогда не требовалось ничего большего.

В ту секунду, когда моя рука скользит по его бицепсу, он наклоняется ко мне быстрым движением, его рука скользит по моим волосам, поддерживая мою шею, наши губы соприкасаются друг с другом в одно мгновение, которое поджигает меня, толкая остальную часть тела к нему. Это инстинктивно, незапланированно, но притягательно, как будто мы всю жизнь ждали этого момента, как будто знаем, что ничто другое не может значить больше.

Мои руки скользят по его бицепсам, когда он прижимается ко мне, его губы скользят по моей шее, проливая тепло на мою чувствительную кожу. Я откидываю голову назад, и он целует меня дольше, собирая то же тепло у моей ключицы, затем у мочки моего уха, где его дыхание становится ровным и рычащим.

— Ты чертовски красива, ты знаешь это?

Я раздвинула ноги, и он оказался между ними, его тело напротив моего, его бешено бьющееся сердце напротив моих твёрдых сосков. Я не уверена, что делаю, но мои руки продолжают. У них есть свои планы: они работают над тем, чтобы содрать с него рубашку, а затем и футболку. Его обнаженная грудь теперь передо мной, и я могу восхищаться ею во всей красе. Я провожу руками по его груди, запутываюсь пальцами в волосах, рассыпающихся по его груди, и осыпаю поцелуями его губы.

Он издает низкий стон в знак одобрения, затем хватает обе стороны моего лица руками, останавливая меня.

— Ты ощущаешься невероятно, ты знаешь это?

Должна ли я хотеть почувствовать его так, как хочу? Я девственница. Мне следует действовать медленно, верно? Буквально вчера вечером я рассказывала девчонкам, что не потеряю свою девственность во время секса на одну ночь, а теперь я здесь… с раздвинутыми ногами… практически умоляю об этом. Опять же, это не похоже на однодневное мероприятие. Это кажется чем-то большим, намного большим.

— Что ты скажешь о том, чтобы увидеться сегодня вечером, после моего выступления в домике, — говорит он, целуя меня в нос, — я приготовлю нам что-нибудь вкусное на десерт, и мы сделаем это правильно? В конце концов, сегодня День святого Валентина.

Я опускаю руку между его ног, мой мозг не обращает внимания ни на что, кроме гормонов, струящихся сквозь меня.

— Что, если я не смогу дождаться сегодняшнего вечера, — говорю я, поглаживая кончиками пальцев вверх и вниз по его члену, который всё ещё заправлен в джинсы. Я никогда раньше не прикасалась к члену, так что мне не с чем сравнивать. Он кажется огромным.

Атлас рычит и наклоняется ко мне, его рука скользит вверх по моему бедру и между ног, пока он расстегивает мои джинсы.

— Я думаю, нам стоит подождать, малышка. Я хочу, чтобы это было особенным.

— Я тоже, — отвечаю я, и мой тон дрожит от волнения. — Но я больше не могу ждать. Я просто не могу.

Я расстегиваю джинсы и ввожу его руку внутрь. Он не залезает под мои трусики, но я благодарю небеса, что он оказался ближе к моему клитору. Давление его пальцев тут же ослабевает. Я вздыхаю и прижимаюсь к нему, целуя его губы сильнее, моя рука всё ещё поглаживает его член, стремясь вытащить его из заточения и ввести в себя.

— Черт возьми, — прерывает мужской голос. Я уже знаю, что это Денни. У него особый диалект, нечто среднее между Южной Калифорнией и Северной Аризоной.

Мы с Атласом перестаем двигаться, на мгновение застыв, прежде чем посмотреть на дверь.

И действительно, это Денни с риэлтором и покупателями, которые смотрят на нас, как будто мы шоу для канала «Дискавери», их глаза устремлены и непоколебимы.

Покупатели отводят взгляд и выходят на крыльцо вместе с риэлтором, но Денни наклоняется, его глаза сузились.

— Это шутка?

Атлас откашливается и встаёт передо мной, чтобы я могла застегнуться.

— Единственная шутка здесь — это ты. Мог бы, блядь, хотя бы постучать, — рычит он, хрип в его голосе становится жёстче, чем был раньше.

— В мои двери? — его глаза расширяются. — Прошу прощения, я не думал, что мой сорокавосьмилетний брат будет сегодня развлекаться с чирлидершей из школы Уэйверли.

Красный, горячий жар приливает к моим щекам. Я знала, что разница в возрасте будет проблемой, но не уверена, что ожидала, что реальность окажется настолько очевидной. Я встаю на ноги, вес на лодыжке вызывает боль в ноге. Сомневаюсь, что причинила большой вред, но это больно.

— Я не обязан тебе никаких объяснений, засранец, — лает Атлас, сжав кулаки и нацеливаясь на Денни. — Ей двадцать пять!

Это всё моя вина. Я начала то, чего уже не смогу вернуть. О чем я думала?

— Ой, извини… двадцать пять. Тебе сорок восемь. Сорок восемь! Это выглядит смешно. Господи, Атлас. Вот почему мама и папа никогда не доверяли тебе дом. Ты принимаешь паршивые решения.

Я хочу вмазать этому парню по лицу. Он далеко не думает, что знает что-нибудь об Атласе или обо мне, если уж на то пошло, но я не хочу быть в центре того, что у них происходит.

— Думаю, я пойду, — говорю я Атласу, глядя на него снизу вверх, проходя мимо входной двери. Я чувствую себя шлюхой… при том тупой. Как я позволила себе так быстро увлечься им? Конечно, это выглядит смешно. Хромая мимо нашей аудитории, я, опустив голову, направляюсь к входной двери и прохожу сто футов через поле к своей машине.

— Ты не уйдёшь, — рычит Атлас, следуя за мной за дверь. Приятно, что он следует за мной, но мне бы хотелось, чтобы он просто отпустил меня. Мне достаточно стыдно, я не хочу превращать это в ещё одно шоу.

Риэлтор говорит у меня за спиной:

— Может быть, нам стоит вернуться в другой раз…

— Вам не стоит уходить, — говорит Денни. — Мой брат и его проститутка только что ушли.

Меня охватывает ещё один приступ смущения, моё лицо и шея невероятно горячие, мой желудок превратился в камень, мои мысли внезапно запутались и запаниковали, пока я искала решение. Всё, что я придумываю, это бежать.

Торопясь уйти, я не оборачиваюсь, но больше не слышу шагов Атласа позади себя. Вместо этого я слышу стон Денни, и все ахают. Я могу только представить, что сделал Атлас.

Я сажусь в машину, завожу двигатель и отправляюсь в ту же страну, откуда приехала сегодня утром. За исключением того, что на этот раз у меня нет той надежды, которая была у меня, когда я останавливалась. Вместо этого я получила пощечину от реальности, что, хотя любовь не имеет границ, люди, безусловно, их имеют, и в конце концов, возможно, это всё, что имеет значение.

Атлас

Весь день я уговариваю шерифа, объясняя, почему меня не следует оставлять в тюрьме на ночь по обвинению в нападении. Чертов Денни. Он единственный человек в этих горах, который вызвал бы полицию из-за драки между двумя взрослыми мужчинами. Мне повезло, что дежурил шериф Тейлор. Последние несколько месяцев я помогал ему работать над старым «Доджем». Это тот, что он готовит к автомобильной выставке этим летом. Восстановление старых автомобилей было моим хобби с юных лет, и, честно говоря, я был рад помочь шерифу. В основном потому, что я играю с его игрушками и ничего не плачу, но думаю, он чувствует себя виноватым за то, что отнимает у меня время. Раньше я отмахивался от него за бурную благодарность, но сегодня его благодарность пришлась очень кстати. Конечно, это заняло большую часть дня, но ему удалось отговорить Денни от каких-либо официальных обвинений, и он покидает собственность до тех пор, пока она не будет продана.

Забавно, что к тому моменту, когда я развернулся, чтобы разбить Денни нос, я злился не за ранчо. А именно на то как он проявил неуважение к Кловер, и с тех пор моё сердце болит из-за этого. Мне было ненавистно смотреть, как она убегает сегодня. Я ненавидел прерывать физическую связь там, где мы это делали. Я ненавидел отсутствие её номера, чтобы позвонить ей, проверить её, убедиться, что с ней всё в порядке.

Когда второй шериф Тейлор ушёл, я поехал обратно в домик, но к тому времени, когда подъехал, было ещё около шести часов. Это почти восемь часов, в течение которых Кловер была одна, грустя и варясь в этом, что только действует мне на нервы. Сильно. Сегодняшний день должен был стать для неё приятным воспоминанием. Хороший день на ранчо, чтобы почувствовать, что такое ковбойская жизнь. Вместо этого она подвернула лодыжку, и мой брат её пристыдил.

Чёрт, я ненавижу этого парня.

Когда я вхожу в домик, там уже полно парочек, одетых в чёрное и красное как нельзя лучше. Я должен отыграть сет через час, но сейчас это не мой приоритет. Прямо сейчас мне нужно найти Кловер и убедиться, что с ней всё в порядке. Казалось бы, это несложная задача, если не считать того факта, что у меня нет её мобильного и номера комнаты.

Проведя много времени в отеле и вне его, я познакомился с большинством сотрудников отеля, такими как Джимми, который заведует баром, и Лиза, которая работает на стойке регистрации. Ей чуть больше семидесяти, и она расскажет любому, кто её слушает, о своих четырёх внуках и их любви к Диснейленду. Что я всегда рад слушать, она так напоминает мне мою собственную бабушку. Однако сегодня вечером я надеюсь, что она мне поможет.

— Атлас, — говорит она с широкой улыбкой. Она тянется, чтобы схватить меня за руку, пока я иду к стойке регистрации. Сегодня вечером тут пахнет свежестью, словно полы натерли воском. — Не говори мне, что ты сегодня вечером работаешь? Они даже не могли дать такому молодому человеку, как ты, выходной?

Может быть, поэтому мне нравится с ней разговаривать, она заставляет меня чувствовать себя молодым.

Я протягиваю руку и осторожно сжимаю её хрупкую ладонь:

— Ты знаешь меня, я молодею с каждым днем, — я делаю паузу на секунду, не желая показаться грубым, но спешу больше, чем в обычный вечер. — Могу ли я попросить тебя об одолжении?

Она усмехается:

— Что угодно, дорогой, что это?

— Ищу девушку. Кловер Томпсон. Она провела день на моем ранчо. Она примерно такого роста… — я делаю движение рукой рядом с собой, поднимая её вверх и вниз, пока не думаю, что достиг нужной высоты под грудью. — Она брюнетка, писательница… очень фигуристая. Милая. Она…

— Мне очень жаль, Атлас, — говорит Лиза, опустив лицо. — Я не могу называть номера комнат. Даже если бы могла, я бы не поняла, о ком ты говоришь. Ты пробовал ей позвонить?

— У меня нет её номера телефона, — отвечаю я, и вслух это звучит более жалко, чем я планировал. — Ты можешь хотя бы сказать мне, на каком этаже она живет?

Лиза мягко улыбается и качает головой:

— Нет, если только ты не хочешь, чтобы я потеряла работу.

— Конечно нет. В любом случае спасибо, — говорю я, вынуждая себя улыбнуться.

Я бы никогда не хотел сделать что-либо, что могло бы поставить под угрозу её работу. Она милая женщина, которой нужны эти деньги для поездок в Диснейленд с внуками. Тем не менее, я на мгновение подумываю оттолкнуть её и узнать номер комнаты самостоятельно.

Я захожу в ресторан и ставлю гитару за кулисы. Джимми дежурит, обслуживая нескольких человек в баре, а ресторан уже битком набит. Мне пора настраивать усилители. Мне понадобится не менее тридцати минут, чтобы добиться правильного звучания, прежде чем я смогу играть. Но я ни за что не смогу сосредоточиться на чём-то еще, пока не увижу Кловер, чтобы разобраться во всём, что произошло сегодня утром.

Как бы мне этого не хотелось, мне нужен доступ к компьютеру в отеле. Я придумаю какой-нибудь предлог, чтобы увести Лизу от стойки регистрации, вобью имя Кловер в систему, побегу её искать и разберусь со всей этой чертовой ерундой. Она должна знать, что я к ней чувствую. Сейчас нет никакого способа обойти это. Я не могу отпустить её ни на секунду, думая, что бросил её сегодня, что то, что я чувствовал на ранчо, было нереальным, что то, что зарождается, стоит того, чтобы за него бороться.

В любом случае, это был мой план, пока я не завернул за угол и не увидел очередь людей за дверью, ожидающих регистрации.

Блядь.

У меня нет столько времени.

Я осматриваю коридоры слева и справа, не зная, в какую сторону повернуть первым. Если я не смогу войти в систему бронирования отелей, то, наверное, буду стучать во все двери этого места, пока не найду Кловер Томпсон, и прямо сейчас… Мне плевать, сколько времени это займет.

Кловер

Возможно, я утрачу это, но то, что я сегодня была вне дома, и некоторые реальные события действительно помогли мне найти слова, которых мне не хватало. Я пишу всего шесть часов, а у меня уже десять тысяч слов. Ещё десять, и я успею закончить работу к сроку. Хотя я не уверена, что когда-нибудь смогу перечитать эту книгу снова, главным образом потому, что это всё об Атласе.

Атлас.

В своей книге я назвала его Эйс. Это помогло немного отделить его от персонажа, но на самом деле это всё он. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое сказанное им слово — всё это смотрело на меня, словно трюк, который сыграл мой разум. День был таким мимолетным, неужели он вообще случился? Может быть, я просто вообразила себе всё это в какой-то лихорадочной панике из-за того, что не успевала уложиться в срок. Я уже слышала, что такое случается с людьми творческого типа. Как будто их разум ломается, реальность смешивается с фантазиями, и внезапно они оказываются в альтернативной реальности, хватаясь за соломинку в поисках вдохновения.

Я могла бы поверить в это, если бы моё сердце не было так разбито, если бы моя лодыжка всё еще не была опухшей, если бы я всё ещё не чувствовала его руки на своей коже, если бы его слова не нашли такого глубокого отклика. Прошло всего восемь часов, а я скучаю по нему, как будто знаю его всю жизнь.

Я смотрю на телефон, чтобы узнать время. Уже почти семь тридцать. Могу поспорить, он играет внизу. Мне нужно пойти поздороваться, узнать, не хочет ли он завтра пойти в поход и всё обсудить. Я не знаю, что сегодня случилось с Денни, но, возможно, они во всём разобрались. Опять же, возможно, Атлас осознал, что совершил ужасную ошибку. Он был хорош весь день. Можно подумать, если бы он скучал по мне, он бы пришел сюда.

Я качаю головой и смотрю в окно, моё сердце колотится. Мне нужно остановить это… всё это. Всё это смешно. Мы живем в разных концах страны, он занят чем-то важным со своим братом, а у меня есть серьезный срок, к которому я должна стремиться. Я не могу возиться с любовью — или чем бы это ни было. Мне нужно сосредоточиться на себе и своей карьере.

Опять же, я никому не причиню вреда, просто спустившись вниз. Я имею в виду, что любой может спуститься вниз. Это не должно ничего значить. Кроме того, мне не помешал бы бокал вина, и у меня уже целый час урчит в животе. Какой вред будет от того, чтобы сесть в углу бара, выпить и взять тарелку пасты? Он меня даже не заметит.

Я надеваю красное платье, которое спрятала на День святого Валентина. У меня не было больших планов, но, если девушки сегодня будут рядом, я хотела быть готова. Хотя, похоже, они тоже отправляются в свои озорные приключения. Надеюсь, они все теряют девственность. Я смеюсь над возможностью того, что они все забеременеют одновременно. Я бы с радостью запланировала пять детских праздников в следующем году.

Клубничный блеск для губ легко наносится после того, как я завиваю волны на тёмных волосах. Я не выгляжу идеально, но для предполагаемой скрытной миссии, которую я выполняю, этого вполне достаточно. Хотя я знаю, что это ложь. Я спускаюсь вниз, надеясь, что он меня заметит, надеясь, что у него перехватит дыхание, надеясь, что он прекратит играть и поцелует меня, как сегодня сделал это у кухонной стойки. Только на этот раз я его не отпущу. Мне плевать, кто смотрит.

Мой телефон гудит. Это сообщение от Пейдж. Она, кажется, где-то на ранчо. Она тоже с кем-то познакомилась.

Я отвечаю ей радостным ответом, которого она ожидает, но моё сердце замирает, чего я не могу объяснить. Это тот момент, в который ты понимаешь, что позволил эмоциям управлять всем мышлением. Тот, где ты понимаешь, что мир существует вне тебя. Тот момент, когда ты понимаешь, что тебе следует делать — это заказать обслуживание номеров, чтобы пить прямо из бутылки.

Атлас

Я игнорирую свой телефон первые три звонка, а затем думаю, что мне пора ответить. Это чертов Денни, и что бы он ни говорил, это меня только разозлит, но он никогда не звонит так подряд.

— Что? — я рычу, мои зубы склеены. — Я занят.

Сейчас я поднимаюсь на лифте на верхний этаж. Если её здесь нет, я пойду на улицу и буду стучать в двери домиков, что будет гораздо заметнее, чем это.

— Я уверен, что это так, — говорит он. — Что ж, ты будешь рад узнать, что я уезжаю. Покупатели, которых я приводил, отказались после твоего сегодняшнего шоу. Они сказали, что не хотят ввязываться в семейную войну.

— Что значит, ты уезжаешь? Ты только что превратил для меня последнюю неделю в ад, и всё это для того, чтобы передумать?

— Слушай, ты чертов придурок, — ворчит он, как будто это уступка. — Это действительно так. Папа почему-то предпочитал отвалить от тебя. Мама тоже. Ты всегда был сверхчеловеком, который может всё. Писать музыку с папой в сарае, помогать ему что-нибудь строить, чинить с ним старые автомобили. Чёрт, потом ты заходил в дом и помогал маме готовить сахарное печенье. Самое смешное, что ты делал всё это с чёртовой улыбкой. Между тем, единственное, что я когда-либо делал правильно — это получал пятёрки. Но для папы это дерьмо не имело значения, не так ли? Он ценил трудолюбие и грубые руки. Половину времени я даже не понимаю, почему он оставил это место мне.

— Почему ты говоришь всю эту ерунду сейчас? Ты знаешь почему ранчо зарегистрировано на твоё имя. Это потому, что ты хорошо обращаешься с деньгами, потому что я — чёртово разочарование, которое погналось за мечтой стать рок-звездой.

— Именно, — говорит Денни с дрожью в тоне. — Они оставили ранчо мне, потому что тебя здесь не было. Это не имело никакого отношения к тому, что я был умным. Знаешь, почему я перестал так часто приходить домой в гости? Это потому, что мама и папа никогда не переставали говорить о тебе. Тот тур, в который ты собирался отправиться… чёрт… можно было подумать, что папа едет сам. И ночь, когда их машина разбилась… ночь, когда я прилетел сюда, чтобы сидеть рядом с ними, пока они ускользали… ночь, когда ты застрял в Техасе и не смог вернуться…

— Ты знаешь, я хотел, — рычу я, выходя из лифта.

— Я знаю, что это так. Все знали, что ты этого хотел, — он делает паузу. — Тем вечером папа сказал мне не позволять тебе покидать тур. Он сказал мне продать ранчо, если придется. Мама сказала то же самое. Они хотели, чтобы ты осуществил свою мечту, Атлас. Они знали, кем тебе суждено стать.

Я не знаю, пытается ли он манипулировать мной или он искренен, но я никогда не видела его таким… эмоциональным.

— Почему ты не сказал мне об этом десять лет назад?

— Я ревновал, — отвечает он. — Я всё ещё ревную. Но придя сюда сегодня, помня все, от чего ты отказался, чтобы иметь ферму и управлять ранчо. Атлас… Я больше не хочу этого делать. Я не хочу ругаться с тобой. Я хочу помочь. Вот почему я решил продать свои акции и вложить всё, что у меня есть, в управление ранчо вместе с тобой.

Настроение зашкаливает. Мы с Денни никогда особо не ладили. Жизнь с ним на ранчо кажется не такой мирной, как та, в которой жил я.

— Это то, что я должен был сделать с самого начала, — говорит он. — Послушай, нам не нужно сейчас обсуждать детали, но думаю, я бы построил себе небольшой домик вне твоего поля зрения. Я могу работать с бумагами, ты можешь делать то, что делаешь, и мы встретимся где-то посередине. Все зависит от тебя, конечно. Ты — движущая сила всего этого.

Он такой податливый, что я почти задаюсь вопросом, не пьян ли он.

— Это звучит как…

Дверь в конце коридора открывается, и выходит девушка. На ней длинное красное платье с разрезом до бедра, её бедра покачиваются, когда она идёт с ведром для льда в руке. Это Кловер. Это определённо Кловер. Моё сердце замирает, затем учащается, дыхание больше не может циркулировать.

— Я перезвоню тебе, Денни. Кловер только что вошла.

Я вешаю трубку, не раздумывая, все синапсы моего мозга были сосредоточены только на женщине, идущей ко мне.

— Кловер, — кричу я, подбегая к ней.

Она поднимает взгляд и останавливается в коридоре, её зеленые глаза в крапинку, словно маяки, направляют меня.

— Уже за семь, — говорит она, крепко прижимая ведро к животу. — Разве ты не должен играть?

Я качаю головой и прислоняя её к стене, прижимая к ней предплечье и пристально глядя на неё:

— Я больше никогда не выпущу тебя из поля зрения.

Кловер

Дыхание Атласа теплое на моей шее, пока он оставляет дорожку поцелуев к мочке моего уха.

— Я не мог выбросить тебя из головы, малышка.

При его словах голод вспыхивает и скручивается между моих бедер. Я никогда не была достаточно близка к другому мужчине, чтобы получить прозвище, за исключением друга-писателя, который называл меня Рэмбо, потому что я так усердно выбивала сроки. Это уже мне не подходит. В этой фразе есть что-то провокационное, сексуальное и защитное, что вызывает пульсацию, которую я не хочу контролировать.

— Я не могу влюбиться в тебя, Атлас. Это только утомит тебя. Мы слишком разные. Наш возраст, наше местоположение, всё. Будет…

Он наклоняется к моим губам и нежно целует, заглушая мои слова:

— Я ни за что не желаю останавливать то, что происходит между нами. Ты действительно хочешь этого?

— Я боюсь. Ты первый мужчина, которого я когда-либо… видела. Я девственница. Девственница во всех смыслах этого слова, Атлас. У меня никогда этого не было. Ни секса, ни любви… ничего из этого.

Я сожалею об этих словах, как только они слетают с моих губ. Конечно, ему нужно было знать… но нужно ли ему было знать это именно сейчас?

Его руки сжимают моё лицо по бокам, а его лоб прижимается к моему.

— Мы будем двигаться так быстро или медленно, как ты захочешь, но я никуда не уйду. Ты просто должна пообещать мне одну вещь.

Я смотрю на него, его хвойный мускус подавляет мои чувства.

— Что?

— Ты должна пообещать мне, что это не на одну ночь. Я хочу тебя навсегда, Кловер. Я хочу оберегать каждую частичку тебя. Любить тебя, обнимать тебя, защищать от всего и всех. Просто скажи мне, что ты тоже этого хочешь, и я сделаю всё, что ты попросишь.

Мое сердце расширяется в груди, и воздух стремительно вырывается из легких.

— Я никогда не хотела ничего больше.

Его рука скользит к моей шее и притягивает меня для ещё одного поцелуя. На этот раз намеренно, поскольку мы отступаем к двери и входим в номер. Я понятия не имею, сколько людей видели нас в коридоре. Я не обращала особого внимания, но мне всё равно. Я хочу сказать миру, что влюблена в Атласа Мейерса. Я хочу, чтобы они видели его руки на моей коже, его глаза на моих.

Огонь пробегает по моим венам, когда он наклоняется к моей шее, тяжелая дверь хлопает за нами. Я возвращаюсь на кровать и стягиваю с него футболку, его твёрдое тело выставлено передо мной во второй раз за сегодня. На этот раз я не позволю ничему остановить меня. Он мне нужен.

— Ты уверена, что хочешь этого, малышка? Я не уверен, что смогу остановиться, когда мы начнем, — его тон глубокий и неконтролируемый, отчего моя боль становится ещё глубже.

— Я уверена, — отвечаю я, начиная расстёгивать его джинсы, а моё сердце колотится в груди. Я прикасалась к нему только поверх джинсов на ферме. Это совершенно новый опыт, и, когда его член расширяется между нами, я задаюсь вопросом, не допустила ли ошибку.

Он большой, слишком большой. Эта штука никак не поместится внутри меня.

Атлас расстегивает молнию на моём платье и стягивает бретельки вниз, позволяя тонкой шелковистой ткани спуститься мне на талию. Он медлителен и осторожен в своих движениях, кончики его пальцев порхают по моей коже. Я стою, позволяя платью упасть с моего тела. Впервые я полностью обнажена перед другим мужчиной, выставляя напоказ всё своё тело. Я хочу быть уверенной в себе, но это не так. Я нервничаю. Я не просто нервничаю, я застряла где-то между диким желанием и желанием завернуться в простыню и бежать так быстро, как только могу.

Атлас проводит рукой по моей щеке и груди, его рот с сильным давлением посасывает каждый сосок.

— Ты чертовски великолепна, — говорит он между каждым укусом.

Моё сердце колотится в ушах, когда я делаю резкий вдох, моё тело дрожит от внезапного прилива тепла.

Я не знаю, как он мог подумать, что я красивая. Я пышная и явно не в форме. Он подтянутый и мускулистый.

Его рука скользит по моей груди и животу, его губы исследуют меня.

— Я бы разрушил свою жизнь ради этих изгибов. Ты знаешь это, не так ли? — его слова звучат как строчка из фильма, но он говорит их настолько искренне, что я ему верю. Атлас восхищается мной, так же, как и я им.

Я тянусь рукой к его члену, но снова поднимаю руку вверх, запутывая пальцы в волосах на его груди. Мой пульс подскакивает к горлу так сильно, что я почти ощущаю его вкус в глубине рта. Конечно, я знаю, почему так нервничаю, но мне бы хотелось этого не делать. Мне хотелось бы заняться с ним любовью дикой и свободной, как люди из моих книг или тех фильмов, которые я смотрела по телевизору.

— Ты в порядке? — спрашивает он, поднимая мой подбородок к нему.

Я киваю.

— Я хочу прикоснуться к тебе, но не знаю как.

Часть меня чувствует, что нелепо спрашивать. Мне нужно просто сделать это и посмотреть, как это будет, но это уже произошло. Я уже сказала это, и Атлас уже схватил меня за руку, подталкивая к своему члену. Я крепко обхватываю ширину, и он двигается вместе со мной назад и вперёд, показывая мне скорость и силу, которые ему нравятся, когда он целует мои губы.

— Вот так, — стонет он, целуя меня в макушку. — Ты ощущаешься настолько хорошо.

Моя рука всё ещё сжимает его член, когда он тянется вниз, скользит одним пальцем в мою щель, нежно потирая клитор. Его тёмные, проникновенные глаза изучают моё выражение лица с такой интенсивностью, что моя кожа тает, каждая частичка меня стекает с костей, когда я выгибаюсь назад от удовольствия.

Он держит меня за спину и ласкает меня пальцами. Сначала один, затем второй, его большой палец круговым движением скользит по моему набухшему комочку, пока я поглаживаю его член. Он так близко к моим губам, что я чувствую его вкус. Я должна попробовать его на вкус. Я высовываю язык и облизываю головку его члена, посылая дрожащий стон по всему его телу.

— Черт, — стонет Атлас, проводя рукой вверх по моей спине и в мои волосы. Его пальцы ныряют глубже. Мы как акробаты, отчаянно нуждающиеся во всём и сразу.

Я лижу его дальше по члену, вращая языком, как уже много раз писала. Он твердый и толстый, мой рот широко раскрыт, когда я пытаюсь приспособиться к его обхвату. Моё тело настолько готово к нему, что я едва могу сосредоточиться.

— Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, — умоляю я. — Сейчас!

Он смотрит на меня сверху вниз и вытягивает пальцы из меня, облизывая их, прежде чем лечь на кровать, его огромное тело выставлено на обозрение, его член смотрит вверх, твердый и готовый.

— Ты можешь контролировать, насколько глубоко это будет, если будешь сверху, — говорит он, направляя мои бедра поверх своего члена.

Я медленно опускаюсь вниз, моё сердце набирает сверхскорость, когда он погружается внутрь. Дюйм за дюймом я опускаюсь на него, моя щель расширяется все больше и больше, когда его тепло наполняет меня. Сначала я не уверена, что он поместится, но я растягиваюсь и адаптируюсь. Он уже почти вошел до конца, когда я чувствую будто резкий укол, от которого непроизвольно вздрагиваю.

— Ты в порядке? — его рука лежит на моей руке, на его лице выражение беспокойства. — Мы должны остановиться.

Я качаю головой:

— Всё хорошо. Просто её ещё никогда так не растягивали. Ну, вообще.

Он щелкает по моему соску указательным пальцем, нежно обхватывая мою грудь. — Ты такая чертовски узкая, малышка. Не торопись.

Опять это прозвище. Это прозвище, которое сводит меня с ума. Я хочу, чтобы он выкрикивал его, пока я прыгаю на нём.

Я отрываю свои бедра от его и начинаю двигаться, медленно подпрыгивая вверх и вниз, поворачивая бедра так быстро, как позволяет мне давление, моя грудь покачивается из стороны в сторону, пока Атлас наблюдает за шоу. Я пока не могу двигаться очень быстро, он для этого слишком большой, но, когда он касается большим пальцем моего клитора, чтобы водить круги, я знаю, что осталось не так много времени, прежде чем я кончу.

— Детка, — стонет он. — Ты выглядишь чертовски хорошо.

Я настолько мокрая, что двигаюсь немного быстрее, моя киска теперь как перчатка обхватывает его, удовольствие нарастает во мне, отчаянно пытаясь вырваться.

Моя голова запрокидывается назад, и я запускаю пальцы в волосы, руки Атласа лежат на моей груди и между ног. Его лицо почти покраснело, когда он смотрит на меня с теплым, довольным намерением, которое пробуждает эмоции, о существовании которых я даже не подозревала.

— Не спускай с меня глаз, — стонет он. — Не отводи взгляд.

Его слова доводят меня до крайности. Ощущения нарастают и застывают, прежде чем взорваться, удовольствие пронзает меня, чего я никогда не могла себе представить. Вся комната кружится, пока мои глаза не отрываются от Атласа, собственный оргазм пронзает его, словно неукротимый огонь.

Мне следовало бы спрыгнуть, позволить ему кончить мне на живот или в рот, но я слишком охвачена удовольствием, слишком отчаялась, чтобы сохранить часть его внутри себя.

Длинное, громкое рычание вырывается из его горла гортанным криком удовольствия. Наши тела изнурены, мы рушимся друг на друга в тусклом свете комнаты.

— Тебе следует вернуться вниз, — говорю я. — Ты должен выступать.

Он тихо напевает мне на ухо и притягивает меня к своей груди, проводя кончиками пальцев по моей спине.

— Ненавижу разочаровывать зрителей, но я ни за что не покину эту постель сегодня вечером. Может быть, даже никогда.

— Давай, — говорю я. — Мы можем сделать это вместе. Я поиграю рядом с тобой на бубне или что-нибудь в этом роде.

Он смеётся и перекатывается ко мне, мы смотрим друг на друга, его серебристые волосы падают на лицо.

— Ты не девчонка с бубном. Во всяком случае, больше похожа на солистку.

— Неужели? — говорю я с улыбкой. — Я думаю, что многие люди могут с этим не согласиться. Но, возможно, я могла бы написать несколько песен…

— Сразу после того, как закончишь книгу, — игриво говорит Атлас. — А пока ты останешься со мной на ранчо.

— Ну что ж, — говорю я, целуя его в грудь. — Тогда я не думаю, что когда-нибудь закончу эту книгу.

Кловер

Год спустя

В этом году День Святого Валентина для меня не актуален, в основном из-за моего большого живота. Не уверена, что смогу проехать дальше нескольких миль по дороге, но даже это сейчас кажется довольно сложной задачей.

Атлас скользит на диван рядом со мной, его большие руки крепко обнимают меня.

— Знаешь, я думаю, что Денни, возможно, пытается превратить это место в одну из тех экологически чистых ферм хиппи.

Я смеюсь. Он и Денни зашли так далеко в этом году. Они объединились и помирились, вместе составили бизнес-план, а Атлас даже помог ему построить дом у реки. Это маленькое место. Домик с одной спальней, но, похоже, это именно то, что Денни хотел.

— Он пытается, — говорю я, поглаживая Атласу спину. — Ты видел, что он купил для ребенка? Это один из тех модных автомобилей, у которых колеса как у квадроцикла. Думаю, это мне очень пригодится, когда я буду кормить цыплят. Я не могу оставить Эверли внутри.

Он закатывает глаза и целует меня в живот.

— Он растет во мне… медленно.

Денни очень извинялся за то, что назвал меня проституткой, и с тех пор, как мы с Атласом сделали всё официально, он оказал мне большую поддержку из всех, кого мы знали. Ну, кроме моих девочек. Они поддержат меня, несмотря ни на что. Мне хотелось бы сказать то же самое о своих родителях. Они отказались присутствовать на свадьбе, и я не уверена, что они думают о ребенке, которого я ношу, они мало что об этом сказали. Это очень плохо, правда. Они так много упускают.

— Теперь нам просто нужно найти пару для Денни, — говорю я, зная, что Атлас собирается это отрицать. Он не был так заинтригован сватовством, как я. И, боже мой, с тех пор, как Денни переехал в эту хижину. Я уже почти год пытаюсь свести его с женщинами.

— Он взрослый человек. Он разберётся сам. Тебе есть на чем сосредоточиться: эта маленькая девочка, которую ты растишь, и твоя следующая книга. Ты знаешь, что Миранда захочет, чтобы ты снова попала в список бестселлеров, — его тон игривый, но в его словах есть правда.

Моя последняя книга «Любовь в горах» за неделю заняла первое место в трёх списках, и отзывы были невероятными. Мало того, я смогла закончить рукопись раньше безумного срока. Полагаю, именно это и делает настоящая любовь. Она наполняет тебя. Она дает тебе надежду и дает таким авторам, как я… историю, которую можно рассказать.

Конец