© Составление. Оформление ООО «Харвест», 2008

Это был узкий прямоугольный пенал из сплошного серого бетона со следами аккуратной, дощечка к дощечке, деревянной опалубки. Расположенная в торцовой стенке дверь представляла собой гладкий прямоугольник выкрашенного в черный цвет железа – не жести, а именно листового железа, в чем было очень легко убедиться, просто постучав по ней кулаком. На такой стук дверь реагировала примерно так же, как бетонная стена – то есть никак. Она не содрогалась, не прогибалась и не громыхала; она была непоколебима, и даже отчаянные удары каблуком исторгали из нее лишь глухое, едва слышное «тук-тук». Разумеется, если постучать в эту дверь чем-то металлическим, она бы зазвучала, как набатный колокол, однако ничего подходящего для этой цели в комнате не было. «Меблировку» данного помещения составляли брошенный прямо на голый бетонный пол грязный тюфяк с торчащими из многочисленных прорех клочьями желтовато-серой ваты да намертво вмурованное в тот же пол архаичное эмалированное очко вроде тех, что когда-то устанавливались в общественных туалетах. Прямо из стены над очком торчал кусок резинового шланга с вентилем; отвернув этот вентиль, обитатель комнаты мог удалить из пожелтевшего и растрескавшегося эмалированного корыта отходы своей жизнедеятельности. Здесь же, стоя над очком, можно было умыться, а заодно и утолить жажду: других источников питьевой воды в комнате не наблюдалось.

Шланг был резиновый, а вентиль – пластмассовый, так что причинить себе какой бы то ни было вред посредством этой штуковины не представлялось возможным. В комнате вообще не было никаких предметов, могущих послужить орудием самоубийства; отсутствовали даже трубы под потолком, на которых можно было бы повеситься, соорудив удавку из какого-нибудь предмета одежды. Конечно, при очень большом желании можно было разбить голову об стену или дверь, но, чтобы покончить с собой столь ненадежным и изуверским способом, нужно обладать огромной силой воли… либо быть абсолютно безумным.

Сила воли у нынешнего обитателя комнаты была самая обыкновенная – не слабая, но и не слишком сильная. Он умел добиваться поставленной цели и даже, черт возьми, бросил курить, однако полностью подавить инстинкт самосохранения у него пока не получалось. Говоря по совести, он к этому не особенно-то и стремился, поскольку был человеком здравомыслящим и в высшей степени прагматичным.

Пленник задумчиво потер ладонью колючий подбородок. Это был мужчина лет сорока, еще совсем недавно пребывавший в неплохой спортивной форме, а теперь заметно располневший и обрюзгший из-за приличной кормежки и малоподвижного образа жизни. Кормили его действительно неплохо и, судя по всему, подмешивали в пищу лошадиные дозы транквилизаторов: он постоянно пребывал в какой-то прострации и очень много спал. Он только сейчас сообразил, что все эти мысли – о невозможности побега или хотя бы самоубийства, о рабстве и выкупе – пришли ему в голову лишь сегодня, вот только что, после завтрака… Или ужина? Пленник давно потерял счет времени. Он не имел понятия, утро сейчас или вечер и сколько времени он провел на этом комковатом, бугристом тюфяке, созерцая забранную прочной стальной решеткой яркую лампу под потолком. До сих пор он об этом не задумывался; откровенно говоря, все это время он вообще ни о чем не думал, а сейчас его мыслительные способности вдруг вернулись к нему, как будто кто-то воткнул штепсель в электрическую розетку и нажал на кнопку. Видимо, поданная ему час назад еда, простая, но сытная, сегодня не была приправлена химией.

Вряд ли по недосмотру; пожалуй, там, наверху, что-то произошло или вот-вот должно было произойти. Пленник почувствовал, что начинает волноваться; после многих, никем не считанных дней, проведенных в полусонной, сомнамбулической одури, это было почти так же приятно, как размять затекшие от продолжительного бездействия мышцы. Он не утратил способности волноваться и ясно мыслить.

«Интересно, на какую же сумму меня обули эти уроды?» – подумал пленник, и в это время за дверью послышались шаги. Сердце екнуло и забилось чаще: обычно охрана появлялась в комнате только для того, чтобы принести еду и забрать посуду. Пленник не ошибся: что-то изменилось, и сейчас решится его судьба.

Лязгнул засов, дверь распахнулась во всю ширь, и через порог, пригнув голову в низковатом для него проеме, шагнул охранник. Пленник прозвал его Шреком за сходство с персонажем мультфильма: такая же фигура, лысая как колено башка и тупая зверская рожа с приплюснутым носом и глубоко посаженными поросячьими гляделками, расположенными так близко, что их, казалось, можно выколоть одним пальцем. Разве что шкура была не зеленая, а коричневая – надо полагать, после отпуска, проведенного на модном курорте…

Не говоря ни слова, Шрек сделал шаг влево и замер у двери – ноги на ширине плеч, руки сложены поверх причинного места, как будто их владелец все время опасается, что либо вообще забыл одеться, либо не застегнул ширинку. В комнату вошел еще один охранник – чуть пожиже Шрека, но тоже такой, что и ломом не сразу убьешь. В руках у него был стул; поставив его посреди комнаты, охранник сделал приставной шаг вправо и замер по другую сторону двери в точно такой же позе, что и Шрек, – ноги на ширине плеч, руки на ширинке. Сейчас эта парочка смахивала не то на эсэсовцев, караулящих вход в бункер фюрера, не то на декоративные чучела в латах, какие, помнится, пленник когда-то мечтал завести в своем загородном доме, но быстро перерос свое увлечение рыцарями, неудобной мебелью на львиных лапах и прочей дребеденью.

Дверь так и осталась открытой, позволяя пленнику видеть кусочек коридора – грязный бетонный пол и прямоугольник сложенной из силикатного кирпича стены с грубыми, неаккуратными швами. Через минуту, показавшуюся заложнику вечностью, в комнату вошел еще один человек – невысокого роста, коренастый, в дорогом, не слишком хорошо сидящем сером костюме, в белой рубашке с безвкусным галстуком и с угрюмой физиономией заматеревшего выскочки, привыкшего всеми и повсюду распоряжаться, не особо при этом церемонясь. Глаза пленника широко распахнулись, когда он узнал это лицо, в последнее время нередко мелькавшее на экране телевизора и на страницах газет.

Пленник сел на тюфяке, по-турецки поджав под себя ноги и положив руки на колени. По лицу вошедшего скользнула тень неудовольствия: похоже, он не привык, чтобы перед ним сидели, и не просто сидели, а еще и в такой вот вольной, чуть ли не хозяйской позе. Пленник усмехнулся: похоже… Какое там к черту «похоже»?! Не «похоже», а вот именно привык. Он ведь всю жизнь только тем и занимается, что вертит людьми как хочет. И, по слухам, не без успеха…

Теперь пленник испытал уже не волнение, а довольно сильное и неприятное беспокойство. Этому человеку совершенно нечего было здесь делать. Он – организатор похищения. Не чеченец какой-нибудь, не бандит и даже не конкурент по бизнесу, а он – человек, интересы которого лежали в сфере, никоим образом не пересекавшейся со сферой интересов пленника. Это было необъяснимо, а потому страшно.

Заложник старался ничем не выдать своего испуга. Судя по тому, как еще больше помрачнело и без того мрачное лицо хозяина, ему это удалось. Это была ничтожная победа, да к тому же совершенно бесполезная, однако узник бетонного склепа немного приободрился. Правда, радоваться было рановато.

Обойдя стул, хозяин опустился на жесткое сиденье, забросил ногу на ногу и сцепил на колене по-мужицки короткие и толстые пальцы с квадратными ногтями. На левом запястье поблескивал браслет очень дорогих и безвкусных часов, а на белоснежной манжете темнело бурое пятнышко. Пленник понимал, что это соус или кофе, но пятнышко все равно неприятно напоминало кровь, и ему стоило больших усилий отвести взгляд от этой бурой точки.

– Думаю, представляться не обязательно, – сказал хозяин, прожигая пленника взглядом темных, глубоко посаженных глаз.

Голос у него был резкий и грубый, тон – надменный и пренебрежительный. Впрочем, этот хамский тон вовсе не являлся признаком дурного настроения. Выступая на публике, этот человек разговаривал точно так же; при всех своих широко разрекламированных талантах и достоинствах, он был, мягко говоря, неотесан. Он говорил как прапорщик, который, проснувшись поутру, вдруг обнаружил у себя на плечах генерал-полковничьи погоны, как дорвавшийся до власти холуй – по-другому этот тип говорить не умел.

– Как хотите, – охрипшим от долгого молчания голосом сказал пленник. Он откашлялся в кулак, прочищая горло, и уже более уверенно и чисто повторил: – Как хотите. Вы тут хозяин, вам и карты в руки. Хотя я, конечно, не отказался бы узнать, с кем имею дело. Тогда, может, понял бы, что должна означать вся эта чертовщина. На чеченца, которому нужны бесплатные пастухи, вы не похожи.

В глубоко посаженных, горящих, как черные угли, глазах хозяина мелькнула тень изумления.

– Это надо понимать так, что ты меня не узнаешь? – осведомился он.

– А кто ты такой, чтоб я тебя узнавал? – тоже переходя на «ты» и довольно удачно копируя тон хозяина, огрызнулся пленник. – У тебя на лбу ничего не написано, кроме того, что ты нажил себе крупные неприятности.

Шрек подался вперед с явным намерением посредством хорошей зуботычины внушить пленнику правила хорошего тона, но хозяин, не оборачиваясь, словно у него имелись глаза на затылке, одним вялым движением короткопалой руки остановил своего цепного пса, вернув его в угол у двери.

Пленник перевел дыхание. Валять дурака, делая вид, что не узнал хозяина, – это было, конечно, самое разумное из возможных решений. Признаться в обратном значило подписать себе смертный приговор; ради того, чтобы сохранить жизнь, можно было стерпеть любые побои и даже пытки, однако лучше все-таки обойтись без них.

– Неприятности имеют место быть, – согласился хозяин, вытряхивая из пачки сигарету. Второй охранник быстро и бесшумно шагнул вперед и поднес ему зажигалку. – Только не у меня, – продолжал хозяин, затягиваясь и выпуская в потолок длинную струю дыма. – Это у тебя неприятности. Я мог бы предсказать тебе будущее, но не стану этого делать. Ты ведь и сам уже все понял, верно?

– Не совсем, – заявил пленник.

Это была наполовину ложь; правда заключалась в том, что он вообще ничего не понимал. Перестал понимать с того момента, как этот тип вошел в камеру. Ведь он явился сюда уверенный, что его узнают с первого взгляда… Неужели переговоры о выкупе сорвались? Но ведь прошло слишком мало времени, такие торги могут длиться месяцами, а иногда и годами… И вообще, личность хозяина плохо вязалась с таким малопочтенным занятием, как похищение людей с целью получения выкупа. Он был, конечно, сволочь, но не до такой же степени! Да и промысел имел доходный, а главное, далекий от уголовщины…

В голову пленнику вдруг пришла мысль о шутке, о дурацком розыгрыше. Помнится, была на телевидении программа, которая так и называлась: «Розыгрыш». Трепали людям нервы на потеху всей стране, а в кульминационный момент на сцене появлялась толпа придурков с букетом цветов. Поздравляем, вы участвовали в съемках программы «Розыгрыш»… Что-то их в последнее время не видать. Доигрались, наверное. Дал кто-нибудь в рыло, а то и пристрелил сгоряча… Сам пленник за такой вот, с позволения сказать, розыгрыш, как этот, не задумываясь, отбил бы шутнику башку голыми руками. Меру надо знать, ребята! Хороши шутки – засунуть человека в это свиное стойло и держать взаперти черт знает сколько времени!

При всей своей нелепости мысль о глупом розыгрыше показалась ему неожиданно привлекательной, и он даже обвел свою тесную обитель взглядом, ища место, где можно было бы спрятать видеокамеру.

– Я просчитался, – сообщил ему хозяин. – Это случается – нечасто, но все-таки случается. Просто не думал, что твое ближайшее окружение состоит исключительно из самоуверенных баранов.

– Неужели отказались платить? – изумился пленник.

– Ты за кого меня принимаешь? – оскорбился хозяин. – Что я тебе – урка? По-твоему, мне твои деньги нужны?

– А что же?

– Что мне нужно – не твое дело, потому что ты мне этого дать не можешь. А твои присные – да, могли бы. Но не захотели. Зря ты не женился. Нашел бы себе хорошую, любящую жену, сейчас бы уже сидел дома на диване и чай пил…

– Учту твой совет, – сказал пленник. – Совет хороший. Только последовать ему нелегко. Бабам нынче только деньги нужны, какая уж тут любовь…

– Да, – согласился хозяин почти сочувственно, – богатство – дело такое. Ни друзей настоящих, ни жены, которой ты нужен независимо от размера банковского счета… Понимаю. Мне от этого тоже несладко. У кого деньги есть, тот никому не нужен – пропал, и хрен с ним, давайте скорей наследство делить. А за кого жена с детишками в огонь готовы пойти, с того обычно и взять-то нечего…

– Тяжелое положение, – с насмешкой, которая очень нелегко ему далась, посочувствовал пленник.

– Тяжелее, чем ты думаешь, – сообщил хозяин. – Особенно для тебя.

– Слушай, – окончательно сообразив, к чему он клонит, сказал пленник, – кончай эту бодягу. Давай договоримся: ты меня не видел, я тебя не знаю и претензий к тебе не имею. Просто назови сумму, и уже завтра она будет у тебя.

– Ты опять о деньгах? Я же сказал…

– Ладно, пусть не деньги! Скажи, что тебе надо, я в лепешку расшибусь…

– Вот уж в чем я не нуждаюсь, так это в лепешке из тебя! Сколько раз тебе говорить: того, что мне нужно, у тебя нет! Поэтому, как говорится, не обессудь…

Его ладонь скользнула в карман пиджака. Пленник вскочил, словно подброшенный мощной пружиной. Если бы до сегодняшнего дня он не находился под воздействием регулярно подсыпаемой в пищу отравы, у него было бы время хорошенько обдумать ситуацию и подготовиться к тому, что его ожидало. Но все это время он провел как во сне, а пробуждение получилось неожиданным и предельно скверным. Топча туфлями, из которых кто-то позаботился вынуть шнурки, служивший ему постелью грязный тюфяк, он попятился и остановился, упершись лопатками в холодный, равнодушный бетон стены.

Хозяин тоже поднялся. В руке у него белел вынутый из кармана одноразовый шприц.

– Не дури, – сказал он. – Ничего страшного, просто укол. Ну, как комарик укусил, совсем не больно…

Увидев прыгающее в его глазах дьявольское веселье, пленник испугался по-настоящему. Этот человек явно получал от происходящего огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие; это был сумасшедший, и притом очень опасный.

– Не подходи! – что было сил завопил пленник. – Не подходи, тварь полоумная, загрызу!

Хозяин, впрочем, и не думал к нему подходить. Вместо этого вперед двинулись охранники – синхронно, не дожидаясь команды. Действуя с деловитой сноровкой опытных санитаров из отделения для буйных, они схватили пленника с двух сторон и зафиксировали в железном захвате. Сопротивляться им – все равно что пытаться бороться с парочкой бульдозеров; по сути дела, со всей этой процедурой без труда справился бы и один Шрек, который, высвободив левую руку, всей пятерней вцепился пленнику в волосы и отогнул его голову назад. Пленник только начал подумывать о том, чтобы пустить в ход ноги, как его лишили даже этой возможности: Шрек наступил ему на правую ногу, а его напарник – на левую. Теперь пленник мог только кричать, взывая к равнодушному бетонному потолку. Тогда он, сам не зная, зачем, собственно, это делает, заставил себя замолчать и до хруста в ушах стиснул зубы.

– Вот это правильно, – послышался голос хозяина. – Достоинство надо блюсти. Хотя дела это, увы, не меняет.

Пленник увидел у самого своего лица блеск тонкой стальной иглы с дрожащей на кончике прозрачной каплей.

– Ничего личного, – услышал он, а в следующее мгновение ощутил короткий укол в шею.

Раствор вошел почти безболезненно и подействовал мгновенно. Произнесенное примерно до половины грязное ругательство оборвалось, замерев на непослушных губах, голова пленника бессильно упала на грудь, и охранники, не дожидаясь команды, поволокли тяжело обмякшее тело к выходу мимо брезгливо посторонившегося хозяина.

Квартира у Максима Соколовского была просторная и уютная, спланированная по старинке, без модных нововведений, заключающихся по преимуществу в том, чтобы снести все внутренние перегородки, объединить кухню с гостиной и сортир с ванной, а после понаставить везде дорогущих гнутых барьеров из древесно-стружечной плиты, пластика и хромированных металлических труб. Деньги на так называемый евроремонт у Соколовского имелись, а вот желание заниматься упомянутым безобразием отсутствовало начисто, так что доставшаяся ему по наследству от родителей четырехкомнатная профессорская квартира по сей день пребывала в первозданном состоянии, то есть имела прихожую, раздельный санузел и кухню, расположенную от гостиной на таком удалении, что бряканье кастрюль и кухонный чад не доносились до гостей, собиравшихся за круглым раздвижным столом под старинным, плюшевым с бахромой, абажуром. Нина в данный момент находилась не в гостиной, а в спальне, и отсюда ей было слышно, что телевизор на кухне включен и что передают новости. Слов было не разобрать, речь дикторов сливалась в невнятное бормотание, но короткие музыкальные заставки звучали очень знакомо, и, окончательно проснувшись, Нина сообразила, что, заваривая утренний кофе, Максим смотрит выпуск криминальных новостей по столичному каналу.

Покидать нагретое гнездышко под одеялом было жаль, но Нина знала, что вставать все равно придется. Она решительно сбросила ноги на покрытый пушистым ковром пол и села на кровати, нащупывая справа от себя халат. Лето уже кончилось, а отопление еще не включили, но в квартире было сравнительно тепло – погода стояла сырая и мягкая, истинно грибная. Сквозь полупрозрачную штору виднелся льнущий к стеклу густой утренний туман, из-за которого освещенная стоящей на прикроватной тумбочке неяркой лампой старомодно обставленная спальня казалась особенно уютной. Максима отличало почти противоестественное, особенно для состоятельного человека, равнодушие к вещам. Он хорошо одевался, потому что был приучен к этому с детства, да и профессия требовала, чтобы он прилично выглядел, появляясь на людях; он водил хорошую, дорогую иномарку, потому что это было скоростное, удобное и безотказное средство передвижения; кухня у него была оборудована по последнему слову техники, поскольку это облегчало жизнь, но оставшуюся от родителей обстановку квартиры он до сих пор сохранял нетронутой, меняя тот или иной предмет мебели лишь тогда, когда его было уже невозможно починить. Здесь до сих пор было полно громоздких книжных шкафов, ломившихся от многотомных собраний сочинений, старомодных абажуров с бахромой, тяжелых, очень уютных кресел с потертой обивкой и картин под стеклом, заключенных в потемневшие резные рамы.

Затянув на талии пояс халата, Нина подошла к большому трельяжу, который был, пожалуй, лет на десять старше ее. Причесываясь, она придирчиво рассматривала свое отражение, привычно удивляясь тому, что Максим в ней нашел. Рыжие, как шляпка подосиновика, непослушные волосы, круглое простоватое лицо с бледной, как у всех рыжих людей, кожей, усеянное веснушками, против которых бессильна любая косметика, серо-зеленые, не отличающиеся какой-то особенной выразительностью глаза, курносый нос, большой смешливый рот, далеко не идеальная фигура… Нина привыкла считать себя дурнушкой, и то обстоятельство, что к тридцати шести годам она ни разу не побывала замужем, служило подтверждением тому, что мужчины разделяют ее мнение. Поэтому, когда такой завидный во всех отношениях кавалер, как Максим Соколовский, не просто обратил на нее внимание, а начал планомерно и настойчиво за нею ухаживать, Нина была удивлена и даже немного напугана. Первое время она почти не сомневалась, что это какая-то не слишком умная шутка, какой-то сложный розыгрыш, и Максиму пришлось приручать ее, как пугливое дикое животное. Но он оказался терпелив, искренен и добр, так что теперь, в первой половине теплого, дождливого сентября, процесс приручения давно остался позади – они уже полгода жили вместе, и именно Максим, а вовсе не Нина, первым начал поговаривать о необходимости как-то оформить эти отношения. Она считала штамп в паспорте пустой формальностью, пережитком так называемой социалистической морали – по крайней мере на словах, – но Соколовский настаивал со свойственной ему обходительной твердостью, против которой женщина оказалась бессильна. Так что с некоторых пор Нина Волошина стала невестой.

Она фыркнула, представив фату на своих огненно-рыжих волосах. Невеста… Это же курам на смех!

На самом-то деле это было не смешно. Мысль о скорой свадьбе, как всегда, заставила сердце сладко замереть. Ну и что с того, что ей уже тридцать шесть? Люди женятся и в девяносто. Главное, сразу же родить ребенка, а то потом может стать действительно поздно. Она уже как-то свыклась с мыслью, что ребенка у нее не будет, а если будет, то растить его придется в одиночку, без отца. Но Максим думал иначе.

Отложив расческу, Нина поплотнее запахнула халат и вышла из комнаты. В прихожей уже пахло свежезаваренным кофе; этот бодрящий аромат смешивался с запахом табачного дыма: орудуя у плиты, Максим, как обычно, дымил натощак. Это была одна из его многочисленных холостяцких привычек, от которой он даже не думал отказываться, утверждая, что выкуренная натощак сигарета бодрит лучше любого кофе.

Дверь кухни была прикрыта; сквозь рифленое матовое стекло виднелись уютное сияние скрытых ламп, освещавших рабочую поверхность и плиту, и расплывчатое, все время меняющее цвета пятно телевизионного экрана. Нина открыла дверь.

Соколовский стоял у плиты, привалившись к ней боком, и курил, пуская дым в жестяной колпак работающей вытяжки. Медная турка оставалась на плите, хотя газ под ней уже не горел, и над ее испачканным кофейной гущей краем курился легкий ароматный пар. Гудение вентилятора и голос телевизионного диктора заглушили шаги Нины, и, когда она переступила порог, Максим даже не обернулся. Его внимание, как это часто случалось, было целиком приковано к телевизору.

Нина взглянула на экран и сразу же отвернулась. Она не понимала, как можно показывать людям такие вещи с утра пораньше, в самом начале рабочего дня. Собственно, вечером, когда человек устал и хочет отдохнуть, подобный сюжетец тоже вряд ли поднимет ему настроение. Что ж, остается признать, что, если не отнимать у телевизионщиков их хлеб насущный, единственный способ сохранять хоть какой-то оптимизм заключается в том, чтобы вообще не смотреть новости. Обычно Нина Волошина так и поступала, но вот Максим придерживался на этот счет противоположного мнения. Ну, так ведь иначе и быть не могло! Не интересуясь новостями, он никогда не стал бы тем, кем являлся теперь…

– …Глава одной из московских фирм Игорь Семичастный, считавшийся пропавшим без вести, – с профессиональным безликим напором вещал за кадром молодой женский голос. На экране показывали завалившуюся носом в кювет дорогую иномарку, из которой люди в форменных комбинезонах Центроспаса извлекали безвольно обмякшее тело мужчины. – Бизнесмен пропал около полутора месяцев назад, и о нем не было никаких известий до тех пор, пока вчера поздно вечером его тело не обнаружили на обочине загородного шоссе в двадцати километрах от Москвы. По предварительному заключению врачей «Скорой помощи», Семичастный умер от сердечного приступа, сидя за рулем своего автомобиля. Потеряв управление, иномарка съехала в кювет. К счастью, движение на шоссе в это время было не слишком интенсивным, и во время происшествия никто из участников движения не пострадал…

Максим нервно раздавил в пепельнице окурок, обернулся и увидел Нину.

– О! – воскликнул он, выключая телевизор. – Мое солнышко взошло!

– Вон твое солнышко, – указывая на погасший экран, возразила Нина. – С ним ложишься, с ним встаешь… Как ты можешь смотреть такие гадости в шесть утра?

Она уселась за стол и первым делом выцарапала из лежавшей с краю открытой пачки сигарету.

– Натощак, – с укоризной заметил Максим, давая ей прикурить от зажигалки.

– С кем поведешься, от того и наберешься, – сообщила Нина, ловя кончиком сигареты дрожащий огонек.

Сигарета была мужская, чересчур для нее крепкая, особенно спросонья, но горький, едкий дым действительно бодрил лучше любого кофе. Максим ухмыльнулся, убрал зажигалку, высыпал содержимое пепельницы в мусорное ведро и поставил пепельницу перед Ниной.

– А если бы я по утрам имел обыкновение выпивать пару бутылок пива с вяленым лещом? – поинтересовался он, возвращаясь к плите.

– Тогда все было бы по-другому. Ты бы тогда собирал не новости, а пустые бутылки или, скажем, картонные коробки, а на моем месте сейчас сидела бы этакая краснолицая герл с фонарем под глазом и с четырьмя зубами во рту. Возможно, она бы даже смотрела вместе с тобой сюжеты про найденных в кювете покойников и была бы этим очень довольна… Впрочем, тогда бы у тебя не было телевизора, да и интересовали бы тебя не покойники, а свалки бытовых отходов…

– Да, – задумчиво произнес Максим, разливая по чашкам дымящийся кофе, – мое солнышко сегодня встало в тучках… Должен тебе заметить, что далеко не каждый любитель пива с вяленым лещом – пропойца. Один из моих многочисленных работодателей, например, просто обожает дернуть с утра пораньше холодненького пивка. Правда, только по выходным. Заправится за завтраком, а потом садится в кресло с газетой и дремлет там целый день. Подремлет-подремлет, потом проснется, выпьет еще бутылочку, почитает с полчасика и опять закемарит…

– Чудеса, – сказала Нина, с благодарным кивком принимая горячую чашку.

– Чудеса, – согласился Максим, ставя на стол свою чашку и усаживаясь напротив. – Мир ими полон. Ты не знала? Поверь, это так. Вот только что, как раз когда ты вошла, мне сообщили об очередном чуде…

Нина поморщилась, бросив неприязненный взгляд на молчащий телевизор.

– Да, – верно истолковав эту пантомиму, согласился Максим. – К сожалению, чудеса бывают не только радостные и светлые. Я бы даже сказал, что современные чудеса чаще всего как раз противоположного свойства – они темные и мрачные…

– Ну, и что же в них тогда чудесного?

– Как «что»? Из-за своей мрачности они ведь не делаются менее удивительными!

Нина глотнула кофе, затянулась сигаретой и приняла вызов.

– Не понимаю, что удивительного и тем более чудесного ты увидел в человеке, который умер от инфаркта прямо за рулем!

– Это смотря какой человек, – возразил Максим. – Во-первых, я его немного знал. Здоровье у него было прямо-таки бычье, уж ты мне поверь. А во-вторых, как-то все это очень странно. Это ведь не писатель какой-нибудь, не музыкант и не праздношатающийся прощелыга, а бизнесмен, глава солидной фирмы. То есть человек в высшей степени деловой и ответственный. И вот этот человек в один прекрасный день исчезает без следа, никого ни о чем не предупредив, не поставив в известность о своих планах. Исчезает, заметь, вместе со своим «мерседесом» на целых полтора месяца. Дела стоят, персонал фирмы не знает, что и думать, обращается в милицию, в ФСБ, разве что Богу не молится… Его ищут по всей стране, его портреты есть во всех отделениях милиции, номер его машины известен каждому инспектору ДПС от Москвы до самых до окраин. И – ничего. Как в воду канул. И вдруг объявляется в двадцати километрах от столицы. Мертвый. За рулем.

– Подумаешь, – сказала Нина. – Мало ли что! Может, у него был запой. Или, как теперь говорят, сдвиг по фазе. Временный. А потом пришел в себя и решил, что пора возвращаться домой…

– Есть несколько нюансов, – сказал Максим. – Во-первых, откуда он взялся? Новенький «шестисотый» – не иголка. Он полтора месяца в розыске, понимаешь? Откуда бы он ни ехал, его по дороге к Москве остановили бы непременно. И может быть, не один раз.

– А откуда ты знаешь, что его не останавливали?

– Гм, – сказал Максим. – А у тебя, солнышко, голова светлая не только снаружи… Слушай, бросай ты свою архитектуру! С твоими способностями рисовать коттеджи для вчерашних бандитов просто грешно! У меня есть знакомые, с которыми можно поговорить…

– Да не хочу я к твоим знакомым, – сказала Нина.

– Это почему же? Жаль бросать «застывшую музыку»?

– И это тоже.

– Так ведь та «музыка», которую ты сейчас исполняешь, это не Моцарт и даже не Максим Дунаевский. Это, солнышко ты мое, от силы «Мурка», на большее ваши коттеджи с саунами и тигриными вольерами просто не тянут…

– Ну, знаешь! Твоим опусам тоже далеко до «Войны и мира»! И даже до «Как закалялась сталь».

– М-да, – озадаченно сказал Максим.

– Ага, – засмеялась Нина, – задумался, любимец муз и Аполлона! Что, уела я тебя?

– Еще как. Я же говорю, у тебя светлая голова. Так вот, насчет Семичастного…

– Опять ты об этом!

– Извини. Просто я подумал: а вдруг ты мне еще что-то подскажешь? Я же не сообразил насчет того, что его действительно могли сто раз остановить по дороге. А ты сообразила. Может, еще что-нибудь сообразишь?

– Например?

– Ну, например, почему он такой мятый, обрюзгший и небритый, что это видно даже издалека и по телевизору…

– Запой, – повторила свое предположение Волошина.

Этот разговор был ей неприятен. Но он интересовал Максима, да и потом, о чем еще им было говорить за утренним кофе – о фасоне свадебного платья?

– Запой или сдвиг по фазе, – задумчиво дополнил Максим. – Ладно, допустим. Тогда еще один вопрос. Представь себе: вечер, пустое загородное шоссе, новенький «мерседес», за рулем которого сидит опытный водитель, обожающий быструю езду… Как ты думаешь, с какой скоростью он ехал?

– Думаю, что с большой, – не понимая, к чему этот вопрос, осторожно предположила Нина.

– А я думаю, что с огромной, – сказал Максим. – И вот на этой огромной, пускай даже просто большой, скорости с ним случается сердечный приступ. Машина теряет управление и слетает в кювет… Ты ее видела, правда? Похожа она на машину, слетевшую с дороги на скорости хотя бы сто километров в час?

Нина потушила в пепельнице окурок, глотнула кофе. Своими глазами видеть машины, на большой скорости сошедшие с дороги, ей не приходилось, но она приблизительно представляла, как это должно выглядеть. «Мерседес» Семичастного, пять минут назад мелькнувший на экране телевизора, ни капельки не напоминал нарисованную ее воображением жуткую картину. Он был целехонек, как будто в кювет его осторожно скатили, а то и вовсе бережно опустили подъемным краном.

– А может, он успел затормозить, – сказала она, наконец-то найдя лазейку. – Если, как ты говоришь, он был опытным водителем, мог просто сработать рефлекс.

– На асфальте не было тормозного следа, – возразил Максим.

– Это что, передали по телевизору?

Соколовский рассмеялся, хотя и не очень весело.

– Молодец, – похвалил он. – Я же говорю: светлая голова! А главное, запутать тебя нелегко. Нет, по телевизору этого не передавали, и я понятия не имею, был там тормозной след или нет.

– У меня такое ощущение… – сказала Нина. – Даже не знаю, как объяснить. Если бы не знала тебя, обязательно подумала бы, что ты пытаешься раздуть сенсацию… Извини. В конце концов, может, ты и прав. Но что толку переливать из пустого в порожнее? Для тебя же не составит никакого труда позвонить в ГИБДД и узнать, был там тормозной след или нет!

Соколовский с грустной улыбкой покивал головой.

– Так может рассуждать только человек, далекий от журналистики, – заявил он. – Это было бы просто году этак в восьмидесятом и при условии, что я являлся бы спецкором газеты «Правда». Или программы «Время». А теперь… Ты что, всерьез думаешь, что там, в ГИБДД, все сидят и с нетерпением ждут, когда же им наконец позвонит вольный газетный стрелок Максим Соколовский?

– А что?

– Да ничего… Во-первых, по телефону со мной никто не станет разговаривать – просто бросят трубку, и дело с концом. А во-вторых, если предположить, что никакого тормозного следа там, на шоссе, не было, можно не сомневаться, что правды мне никто не скажет даже при личной встрече и даже за большие деньги.

– Почему?

– Потому что целехонький «мерседес» с покойником за рулем, лежащий в кювете и не оставивший за собой заметного тормозного следа, – это как раз и есть чудо. Притом такое, что его непременно нужно расследовать. А кому это надо? Машина принадлежала Семичастному, за рулем сидел он же. Смерть наступила от сердечного приступа… Очень мило! Обыкновеннейший несчастный случай. А что человек полтора месяца пропадал неизвестно где, а потом вдруг выскочил, как чертик из табакерки, и сразу же помер, не успев никому ничего объяснить, это, сама понимаешь, простое совпадение. Только вот мне почему-то кажется, что совпадение это слишком для кого-то удобно, чтобы быть случайным.

– Ну, знаешь! – с искренним возмущением воскликнула Нина. – Если так смотреть на вещи…

– Если так смотреть на вещи, – подхватил Максим, – можно выволочь на свет божий множество фактов, которые кое-кто предпочел бы надежно похоронить. Если так смотреть на вещи, можно надеяться, что в конечном итоге мир, в котором мы живем, станет чуточку чище, светлее и прозрачнее и чудеса в нем начнут случаться не только такие, от которых с души воротит.

– А если выяснится, что ты ошибся? – спросила Нина, поняв, что у Максима уже все решено и отговаривать его бесполезно.

– Я буду рад, – серьезно ответил он. – Или ты в самом деле думаешь, что смысл моей работы заключается в раздувании скандалов на пустом месте?

– Если бы я так думала, я бы с тобой не спала.

Максим опять усмехнулся, на этот раз немного веселее, и залпом прикончил кофе.

– Знаешь, – сказал он задушевным тоном, – ты только что сделала довольно потешное заявление. Во всяком случае, по форме. Однако я, как матерый журналист, привык, что называется, смотреть в корень и понял, что ты имела в виду. Поэтому отвечу тебе не менее потешным заявлением. Ты часто спрашиваешь, что такого я в тебе нашел. Так вот, отвечаю: вот это самое и нашел.

– Что? То, что я не сплю с раздувателями дешевых сенсаций?

– Н-ну-у… В общем и целом – да. В самом широком смысле.

– А как-нибудь поконкретнее ты не можешь объяснить?

– Могу, – сказал Максим, глянул на часы и вскочил. – Мать моя, времени-то сколько!.. Ну-ка, бегом наводить красоту, если хочешь, чтобы я тебя подвез!

– Торопишься? – не без огорчения спросила Нина, как будто это не было видно и так.

– Очень, – подтвердил Максим. – Долг требует, чтобы я до захода солнца раздул пару-тройку сенсаций – по возможности, сама понимаешь, здоровых, потому что нездоровые дешевле, и, если раздувать их, норму придется увеличить самое меньшее вдвое. А когда дневное светило сядет, я непременно дам тебе более узкое, специализированное объяснение по поводу качеств, которые привлекают меня в твоей персоне.

– Эту бы грозу да на ночь, – с лукавой улыбкой сказала Нина, поднимаясь из-за стола.

– Все тебе будет – и ночь, и гроза, – с напускной свирепостью пообещал Максим.

Обещанию этому не суждено было сбыться, но в тот момент, в половине седьмого сырого и туманного сентябрьского утра, ни он, ни его невеста об этом даже не подозревали.

– Елки-палки, – Глеб Сиверов осторожно поставил на стол дымящуюся чашку с черным, как отвар каменного угля, и крепким, как динамит, утренним кофе. – А ведь я его, кажется, видел!

– Кого? – рассеянно спросила от плиты Ирина, бросив через плечо мимолетный взгляд на экран телевизора.

На экране в данный момент красовалось изображение криво завалившегося в неглубокий придорожный кювет «мерседеса», из которого спасатели в исполосованных световозвращающими нашивками комбинезонах как раз вытаскивали тело водителя.

– Не кого, а что, – поправил Глеб. – Вот этого «мерина» я вчера вечером видал. Я как раз проезжал мимо, когда он в кювет скатился.

Ирина повернулась к нему лицом, временно оставив без внимания аппетитно скворчащую на сковороде яичницу.

– И ты не остановился? – с искренним изумлением спросила она.

Сиверов отрицательно помотал лохматой со сна головой, отхлебнул кофе и пожал плечами.

– Мне показалось, что в этом нет необходимости, – сказал он, видя, что не удовлетворенная этой пантомимой Ирина продолжает испытующе смотреть ему в лицо.

– Как это «нет необходимости»? На твоих глазах случилась авария, а ты…

– Да не было никакой аварии! – Глеб сердито отодвинул пустую чашку и сунул в зубы сигарету. – Скорость у него была километров десять в час, не больше, может быть, даже пять. Ну, словом, то ли только что тронулся, то ли вот-вот остановится… И вдруг, представь себе, поворачивает и так это аккуратненько, на тормозах, сползает в кювет.

– Что?!

– Представь себе.

– Все равно надо было остановиться, – безапелляционно заявила Быстрицкая, снова поворачиваясь к мужу спиной и ловко поддевая лопаткой глазунью. – Не закуривай, яичница уже готова. Если бы ты остановился и помог ему, он мог выжить.

– Видишь ли, – сказал Глеб, послушно кладя незажженную сигарету поперек пачки, – я хотел остановиться и даже начал притормаживать. Сама понимаешь, смотрю в зеркало: как там наш пострадавший? А пострадавший, вообрази себе, преспокойно открывает дверцу и выходит из машины. Ну, я решил, грешным делом, что это либо пьяный, либо обколотый, либо какая-то новая разновидность дорожной подставы, и поехал себе дальше…

– Погоди, – сказала Ирина, держа на весу тарелку с яичницей. – Как это «вышел»?

– Да, – сочувственно сказал Глеб, – в свете только что прозвучавшей информации о состоянии его здоровья это представляется немного странным. И тем не менее… Ты же знаешь, я неплохо вижу в темноте. Именно вышел. И пошел.

– Куда пошел?

– К багажнику. Я, помнится, еще подумал, что за буксирным тросом. Съехать-то легко, сама понимаешь, а вот обратно без буксира уже не выберешься. Я бы его вытащил, если б не видел, как он туда съезжал. Странно съезжал. Явно нарочно. Ну, я запомнил номер на тот случай, если в свежей сводке появится что-нибудь вроде вооруженного ограбления на этом участке шоссе, а вместо ограбления – изволь, смерть от сердечного приступа. Только, сдается мне, за рулем сидел совсем не тот человек, которого они оттуда вытащили.

Ирина аккуратно, почти без стука, поставила перед ним тарелку, взяла с плиты еще горячую сковороду и вместе с лопаткой положила в раковину – тоже аккуратно, в самый последний момент подавив желание с грохотом ее швырнуть. Господи, ну что за жизнь?! К этому просто невозможно привыкнуть. Казалось бы, всякого навидалась, ко всему притерпелась и научилась ничему не удивляться. Но где там! Стоит только начать успокаиваться, как тебе тут же подносят очередной сюрприз.

– Если б я была президентом, – сказала она, пуская в раковину горячую воду, – обязательно запретила бы показывать такие вещи по утрам, когда люди завтракают.

– Если б я был султан, я б имел трех жен, – прокомментировал это заявление Сиверов, с аппетитом уплетая яичницу с колбасой.

– У тебя и до одной-то руки не доходят, – заметила Ирина, смывая со сковороды жир.

Новости кончились, и Глеб наконец выключил телевизор.

– Грешен, – сказал он с набитым ртом, – каюсь. Постараюсь исправиться.

– Обещал пан кожух, – сказала Ирина.

Сиверов положил вилку на край тарелки и осторожно покашлял в кулак.

– Что это с тобой? – спросил он. – Чем я успел провиниться с утра пораньше?

– Не ты, – сказала Быстрицкая. Она закрыла кран и присела за стол, рассеянно вытирая руки подолом фартука. – Не ты, а твой дурацкий телевизор. Чудо двадцатого века! Просто волосы дыбом становятся, как подумаешь, сколько труда и таланта потрачено, чтобы соорудить машинку, которая по утрам портит людям настроение.

Какое-то время Глеб внимательно и с некоторым удивлением разглядывал жену, а потом молча вернулся к еде. Ирина налила себе кофе и принялась мастерить бутерброд. Она намазала кусок хлеба сливочным маслом и как раз пристраивала сверху ломтик сыра, когда Сиверов заговорил снова.

– Ты, кажется, решила, что вся эта чепуха сулит нам какие-то неприятности, – сказал он.

– Не нам, – возразила Ирина. – Мне.

– Тебе? – изумился Сиверов, но тут же спохватился. – Ах, ну да, конечно. Предполагается, что я получаю от своей работы удовольствие, а тебе от нее одно беспокойство… – Он замолчал, почувствовав, что говорит лишнее, подцепил на вилку кусочек поджаренной колбасы, отправил его в рот, прожевал и проглотил вместе со своим внезапно и несвоевременно проснувшимся раздражением. – Забудь об этом, – сказал он. – Это совсем не моя епархия. Хотя случай, согласись, небезынтересный.

– Не понимаю, что в нем интересного.

– Так уж и не понимаешь, – усмехнулся Глеб и, опустив глаза в тарелку, целиком сосредоточился на яичнице.

Жуя бутерброд и прихлебывая кофе, Ирина постаралась понять, что имел в виду муж. Она представила себе пустое ночное шоссе и медленно катящийся по обочине дорогой «мерседес». Вот он сворачивает направо и медленно, осторожно, озаряя темноту короткими вспышками тормозных огней, потихонечку сползает в кювет. Двигатель выключается, из машины выходит водитель и, оскальзываясь на заросшем сырой травой склоне, движется к багажнику. А через какое-то время за рулем этого самого «мерседеса» находят совсем другого человека, который умер от сердечного приступа и которого, между прочим, уже полтора месяца считают пропавшим без вести.

Картинка получалась довольно красноречивая, и Ирина поняла, что имел в виду Глеб, когда назвал этот случай небезынтересным. Еще она подумала, что как-то незаметно для себя переняла образ мыслей мужа, склонного в каждом непонятном или странном происшествии видеть криминальную подоплеку. Ну конечно! Естественно, это было убийство, замаскированное под несчастный случай! А как же иначе? И к багажнику водитель пробирался вовсе не за буксирным тросом, как поначалу подумал Глеб. Там, в багажнике, лежало тело похищенного полтора месяца назад бизнесмена Семичастного. Выкуп за него, наверное, не заплатили, вот похитители его и прикончили с помощью какого-нибудь купленного на черном рынке секретного препарата. А может, он просто скончался там, у них, не выдержав плохого обращения, а то и просто с перепугу…

От всех этих мыслей аппетит пропал окончательно, и Ирине пришлось сделать усилие, чтобы доесть бутерброд. Пропади все пропадом! Почему первым делом обязательно надо предполагать что-нибудь в этом роде? И на чем это предположение основано? На том, что Глебу почудилось, будто он видел около машины совсем не того человека, труп которого только что показали по телевизору. Видел мельком, в боковом зеркальце движущейся машины, да еще и в темноте. Мудрено ли в таких условиях что-то перепутать? Просто этот Семичастный, наверное, хранил аптечку в багажнике, как это сейчас многие делают. Почувствовал себя плохо, хотел остановиться, не справился с управлением и скатился в кювет. Полез в багажник за лекарством, а его там не оказалось. Или оно не помогло. Вернулся за руль, присел, хотел отдышаться, перетерпеть, да так и умер, сидя за рулем… А где он пропадал полтора месяца – это его, бизнесмена Игоря Семичастного, личное дело…

– Я, наверное, перепутал, – сказал Глеб, старательно подчищая хлебной коркой остатки размазанного по тарелке яичного желтка. – Все-таки там было темно.

Ирина замерла и секунды две-три сидела неподвижно, борясь с вернувшимся желанием что-нибудь швырнуть. Неужели прочесть ее мысли так легко?

Еще она подумала, что тему разговора пора менять, пока дело не дошло до ссоры. Это было что-то новенькое – ссора, возникшая буквально из ничего, на пустом месте, во время раннего завтрака. Раньше подобного не случалось, и Быстрицкой совсем не нравилось такое, с позволения сказать, новшество. Да, нужно было срочно поговорить о чем-то другом, по возможности нейтральном, вот только она никак не могла придумать о чем.

– А что твоя Волошина? – рассеянно поинтересовался Глеб, наливая себе вторую чашку кофе. – Все еще живет с этим щелкопером?

Ирина закусила губу, отметив про себя, что муж уже во второй раз на протяжении какой-нибудь минуты угадал ее мысли, да так ловко, словно она не думала, а говорила вслух. То есть это он второй раз дал понять, что знает, о чем она думает. А сколько раз он промолчал?

Впрочем, воспоминание о Волошиной, как обычно, вызвало у нее улыбку. Нина нравилась Ирине, хотя близкими подругами они никогда не были – так, перебрасывались парой фраз, когда на работе выдавалась свободная минутка, да изредка сидели рядом на собраниях, тихонечко, на коленях, листая журналы мод.

– Почему щелкопер? – вступилась она за жениха Нины, с которым не была знакома. – По-твоему, все журналисты подонки?

– Ну-ну, – сказал Глеб, – я этого не говорил. Я, как тебе должно быть известно, вообще не склонен к обобщениям. Особенно к таким.

– И правильно, – сказала Ирина. – Тем более что этот Соколовский, насколько мне известно, вполне приличный дядька.

– Согласен, – сказал Сиверов, которому в силу несчастливого стечения обстоятельств до сих пор ни разу не встречались «приличные» журналисты, а только, наоборот, исключительно неприличные – те самые, что как нельзя лучше подходили под определение «подонки». – Беру «щелкопера» обратно. Я читал его статьи, это буквально эталонные образцы настоящей современной журналистики…

– Прекрати паясничать, – потребовала Ирина.

– Но статьи действительно очень неплохие – умные, грамотные и с виду даже как будто честные. Может, он и в самом деле приличный дядька, не знаю. Да бог с ним! Я ведь просто спросил, как у них дела.

– Подали заявление, – сообщила Ирина с непонятной Глебу гордостью, как будто это она сама, а не ее коллега собралась замуж. – Через месяц свадьба. Имей в виду, мы с тобой приглашены.

Сиверов отреагировал на это сообщение именно так, как можно было предвидеть.

– М-да? – довольно кисло переспросил он и уставился в чашку.

– Перестань, – сказала Ирина. – Нельзя же обижать людей только потому, что ты у меня бука и не любишь бывать в компаниях!

– Да, – напыжившись, с преувеличенным достоинством подтвердил Глеб, – я такой. Всем компаниям предпочитаю твою. Но если тебя это не устраивает…

– Перестань, – повторила Ирина. – Народу будет немного, люди все воспитанные…

– Один я невоспитанный, – объявил Сиверов. – Они хоть знают, с кем им придется сидеть за одним столом?

– Нина знает, что ты сотрудник торгпредства, – ответила Быстрицкая, – а остальным до тебя и дела нет.

– Торгпредства? – развеселился Глеб. – Где?

– Например, в Норвегии.

– А почему не в Африке? В Африку хочу!

– Тогда начинай посещать солярий. Как, спрашивается, я объясню людям, почему ты приехал из Африки бледный, как… как…

– Поганка, – подсказал Глеб. – Бледный, как поганка.

– И такой же ядовитый, – закончила за него Ирина. – Я тебя очень прошу, ты хотя бы там, на свадьбе, не скорпионничай. Что обо мне люди подумают?

– Подумают, что у тебя муж – мировой мужик, хотя и не интеллектуал, – пообещал Сиверов. – Я напьюсь и буду громче всех кричать: «Горько!» А потом пойду плясать вприсядку. Возможно, даже на столе.

Давая это шутливое обещание, Глеб Сиверов понятия не имел, что в ту же минуту человек, о котором они с Ириной только что говорили, дает Нине Волошиной другое обещание – такое же шутливое и такое же невыполнимое.

– Да ну тебя!

Быстрицкая невольно фыркнула, представив мужа пляшущим вприсядку среди тарелок и блюд на покрытом праздничной скатертью свадебном столе. Более неправдоподобное зрелище было трудно себе вообразить.

Глеб допил кофе, покосился на часы и все-таки закурил сигарету, которая до сих пор лежала поперек открытой пачки.

– Насчет твоих знакомых, – сказал он тем самым делано безразличным тоном, который Ирина всегда сразу узнавала и очень не любила. – У меня такое ощущение, что я тут наговорил лишнего. Ну, ты понимаешь – насчет этого «мерседеса», Семичастного и прочей чепухи. Не хотелось бы, чтобы… э…

– Можешь не продолжать, – сказала Ирина. – Я не разношу глупые слухи. Даже те, которые дошли до меня от старушек в очереди, а не от моего глубоко засекреченного мужа.

– Вот и отлично, – сказал Глеб, сделав вид, что не заметил прозвучавшей в словах жены горькой иронии. – Спасибо тебе. Я имею в виду, за яичницу. Это тот самый случай, когда ее очень легко перепутать с божьим даром.

Ирина рассмеялась. Настоящего веселья в ее смехе не было, но она прекрасно понимала, что муж ни в чем не виноват. В самом деле, стоит ли сердиться на близкого человека только из-за того, что тебе с утра пораньше испортил настроение телевизор?

Через полчаса Глеб уже вез ее на работу, по дороге охотно и красноречиво делясь ценными сведениями из истории духовно-рыцарского ордена тамплиеров, которыми не так давно поневоле обогатил свою память.

В пасмурном свете раннего сентябрьского утра рубчатый бетон взлетно-посадочной полосы казался белым, как обглоданная ветрами кость. Из жемчужно-серой дымки уже проступили угловатые очертания диспетчерской башни и приземистые силуэты дальних ангаров. Предутренний туман еще путался в серо-желтых стеблях росшей на летном поле, до желтизны выгоревшей травы, но он редел буквально на глазах. Высокое небо над аэродромом уже начало наливаться ясной дневной голубизной, обещая солнечный, погожий денек. Длинный черный лимузин, на переднем крыле которого трепетал пестрый государственный флажок, в сопровождении джипа охраны прокатился по бетону и остановился на некотором удалении от сверкающего в первых лучах солнца «Ту-154». Вблизи самолет выглядел фантастически громадным, и то, что эта чудовищная махина может летать, казалось чьей-то неумной шуткой.

Водитель и охранник, одетые в одинаковые черные костюмы с белоснежными рубашками и темными галстуками, вышли из машины и замерли по обе стороны, похожие на деревянные изваяния. Их широкие скуластые лица, наполовину закрытые темными солнцезащитными очками, были абсолютно бесстрастны, густые черные волосы слегка отливали синевой, как вороненая оружейная сталь.

Пассажир остался в машине и лишь опустил тонированное оконное стекло. Он закурил и стал с терпеливой скукой смотреть на самолет, возле которого бродили какие-то люди в синих комбинезонах и стояла громоздкая оранжевая машина технической помощи. С той стороны доносились обрывки негромких разговоров да изредка глухо постукивал металл. Все люки самолета были открыты, из-под крыльев неопрятной бахромой свисали какие-то не то шланги, не то кабели – пассажир лимузина скверно разбирался в технике. Однако здесь, на аэродроме, он присутствовал именно как технический консультант, мнения которого всегда оказывалось достаточно, чтобы отменить полет.

Впрочем, все, что от него зависело, он сделал накануне, а сюда заехал перед отлетом в Москву, чтобы проверить, подтвердилось ли высказанное им предположение. Он-то знал, что не ошибся, но нужно было, чтобы начальник личной охраны этого их президента, явно метящего в монархи, лишний раз убедился во всем своими глазами и чтобы это произошло в присутствии консультанта. А то что-то он в последнее время смотрит не то чтобы волком, но как-то искоса, будто подозревает его в… э… Ну, да чего греха таить! В мошенничестве. В шарлатанстве. Каков наглец! Вот теперь пусть сам все увидит своими узкими степными гляделками и засунет свой поганый язык туда, где ему следует находиться. Жалко, что его хозяина при этом не будет, но тут уж ничего не поделаешь. Не потащишь же первое лицо государства в такую несусветную рань на аэродром только затем, чтобы он посмотрел, как начальника его личной охраны тычут плоской мордой в дерьмо!

Консультант курил, стряхивая пепел прямо себе под ноги, хотя к его услугам была вмонтированная в подлокотник уютного кожаного сиденья пепельница. Он равнодушно смотрел на сверкающий, разрисованный полосами цветов государственного флага, украшенный затейливым здешним гербом «Туполев». Ничего нового для него в этой картине не было. Контракт, согласно которому за очень солидное вознаграждение он был обязан периодически подвергать экстрасенсорному обследованию самолет главы государства – не только этого государства, но и парочки других, не говоря уж о личных воздушных судах некоторых олигархов, – продлялся уже дважды. Эти контракты приносили солидный доход, а главное – добрую славу, поскольку до сих пор консультант не ошибался ни разу. Приходилось прилагать определенные, и притом немалые, усилия, но дело того стоило.

Консультант знал, что сегодня этот самолет никуда не полетит. Во время вчерашнего обследования он обнаружил неисправность в системе подачи топлива. Какую именно, он сказать не мог, поскольку «обнаружил» – не совсем то слово. Скорее, почувствовал, ощутил… Одним словом, предсказал. И нет ничего удивительного в том, что начальник охраны так на него косится. Он – прагматик до мозга костей, верящий только в смекалку, хитрость и силу оружия, и ему непонятно, как можно получать многотысячные гонорары за заявления типа: «Тут что-то не так с подачей горючего, может быть беда». Ему подавай экспертное заключение на двадцати пяти страницах, в котором описано состояние каждого шланга, каждого проводка системы зажигания, каждого винтика и кнопки… Как будто он сам хоть что-то в этом понимает! Ладно, дай только срок, получишь ты свое экспертное заключение…

Из открытого люка в серебристом, отполированном до блеска брюхе «Туполева» показались чьи-то ноги. Человек спустился на бетон по передвижной металлической лесенке на четырех толстеньких резиновых колесах. На нем был синий комбинезон техника, в лучах восходящего солнца поблескивала загорелая лысина в обрамлении нуждавшихся в стрижке седых волос. Спрыгнув с последней ступеньки, техник заметил лимузин, из окна которого его разглядывал консультант, и сразу же отвернулся, как будто это ему было неприятно. На грубом прямоугольном лице экстрасенса с густыми бровями и длинной, почти до бровей, прямой темно-русой челкой появилась легкая пренебрежительная улыбка: он презирал людей, которые сначала берут деньги, а потом стараются обвинить в собственной жадности других. Впрочем, личные моральные качества техника были тут, по большому счету, ни при чем: в той или иной мере консультант презирал всех людей без исключения. Он чувствовал себя настолько мудрее и старше всех этих бессмысленно копошащихся вокруг муравьев, что даже не сердился, когда его во всеуслышание обвиняли в шарлатанстве или пытались поймать на каких-нибудь финансовых махинациях вроде неполной уплаты налогов.

Техник подошел к стоящему поодаль, возле оранжевой аэродромной машины, инженеру в мятом пиджаке и рубашке с открытым воротом и стал что-то ему говорить. Инженер слушал внимательно, глядя при этом не на собеседника, а на открытый люк в брюхе самолета, и время от времени кивая головой. Потом он обернулся и бросил в сторону лимузина долгий, внимательный взгляд, в котором консультанту почудилось опасливое восхищение.

После этого инженер в сопровождении техника двинулся к машинам, причем как-то так, что было непонятно, куда, собственно, он держит путь – к лимузину или к джипу охраны. Губы экстрасенса снова тронула пренебрежительная усмешка: чтобы понять, что движет этим потрепанным типом в мятом пиджаке, не нужно было обладать способностью читать мысли. Он был виден насквозь и целиком, как положенное на ладонь стеклышко от наручных часов. По идее, доложить о результатах проверки следовало начальнику охраны – человеку, который по долгу службы нес ответственность за безопасность первого лица государства. Но и пройти мимо лимузина, в котором сидел ясновидец, не засвидетельствовав ему, чудотворцу, свое глубочайшее почтение, инженеришке было боязно. Вот он и рулил куда-то в просвет между багажником лимузина и радиатором джипа в надежде, что кто-нибудь придет ему, недотыкомке, на выручку.

Продолжая презрительно усмехаться, ясновидящий выбросил окурок в окно. От джипа навстречу инженеру уже шел, широко шагая, начальник охраны в сопровождении двух своих бойцов. Он не умел читать мысли, но обладал достаточным жизненным опытом, чтобы понять, какая проблема не дает покоя инженеру, и взял инициативу в свои руки – во-первых, в интересах дела, а во-вторых, наверное, затем, чтобы этот дурень не уронил его авторитет в глазах подчиненных, первым делом сунувшись к лимузину с изъявлениями благодарности. «Урод», – подумал ясновидящий, сам толком не зная, кого имеет в виду – начальника президентской охраны, инженера, ответственного за техническое состояние самолета, или техника, который только что, пару минут назад, подтвердил блестящее предсказание. Собственно, с его точки зрения, все они были уродами, неспособными разобраться даже в самых простых вещах.

– Поразительно! – донеслось до него восклицание инженера, адресованное начальнику охраны. Тот что-то спросил, и инженер в ответ широко взмахнул руками, как будто собираясь взлететь без помощи техники, которая опять его подвела. – В точности как и было предсказано! Трещина в трубопроводе. Микроскопическая. Но если бы в полете, под давлением, она увеличилась… Нет, об этом даже думать страшно!

«Трещина в трубопроводе, – подумал ясновидящий. – Вот, значит, что это было. Микроскопическая… Да, найти ее, наверное, было непросто».

Он посмотрел на техника. Техник стоял позади начальства, немного в сторонке, ссутулившись, опустив испачканные смазкой руки, и старательно держался к лимузину спиной. Ясновидящий подумал, что это он зря. На его месте любой нормальный человек пялился бы на такое диво дивное – экстрасенса, сумевшего обнаружить неисправность в огромном самолете, не подходя к нему ближе чем на десять метров, – во все глаза. А этот стоит спиной, как будто ясновидец для него обыкновеннейшая вещь, не вызывающая ни малейшего интереса. Как бы начальник охраны чего-нибудь не заподозрил. Дурак-то он дурак, но глаз у него наметанный, и хитер он, как старый лис…

Начальник охраны резко повернулся на каблуках и, по-прежнему широко шагая, направился к лимузину. Его скуластое восточное лицо с темной щеточкой усов над верхней губой и немного раскосыми глазами хранило всегдашнее бесстрастное выражение, но ясновидящий знал, что одержал очередную победу.

Он даже не подумал выйти из машины, когда начальник охраны остановился перед открытым окном.

– Вы были правы, – сказал охранник, наклонив к нему лицо, но глядя при этом поверх крыши автомобиля. – В системе подачи топлива действительно обнаружена неисправность.

– Да, – равнодушно сказал ясновидящий, поджигая новую сигарету, – трещина в трубопроводе. Я слышал.

– Разрешите выразить вам благодарность, – ровным, вежливым тоном, но явно через силу сказал начальник охраны.

– Не стоит. – Экстрасенс выпустил струю дыма не то чтобы прямо в лицо собеседнику, но и не совсем мимо. – Я просто выполнял свои договорные обязательства. То есть делал работу, за которую мне хорошо платят. В конце концов, – добавил он, решив, что этот узкоглазый урод будет ему полезнее как союзник, а не враг, – мы с вами делаем общее дело – обеспечиваем безопасность нашего работодателя. Каждый по-своему, но одинаково добросовестно.

– Я с вами полностью согласен, – сказал начальник охраны. По-русски он говорил почти чисто; можно было не сомневаться, что в свое время он учился в России и, наверное, успел дослужиться до офицерского чина еще в Советской армии.

– Прекрасно, – обычным пренебрежительным тоном сказал ясновидящий и щелчком сбил пепел себе под ноги, на пол салона. – Взаимопонимание очень важно при совместной работе. А теперь, когда оно достигнуто, я должен ехать. У меня сегодня еще масса дел в Москве.

– Покойников будете оживлять? – с неожиданно прорвавшимся сарказмом поинтересовался начальник охраны.

– Возможно. Кстати, не вижу в этом ничего смешного.

– Еще бы! Я и не думал смеяться. – На туго обтянутых бурой дубленой кожей скулах азиата вздулись и опали рельефные желваки. – Честно говоря, по-моему, это не смешно, а жутко. Я не христианин, но вы-то… Вам не страшно идти против Божьей воли?

– Прошу меня простить, – пробурчал ясновидящий. – У меня нет времени на теологические споры. Тем более что вы, по вашим же собственным словам, не христианин и не слишком хорошо разбираетесь в данном вопросе. Счастливо оставаться!

Ни один из них не сделал попытки протянуть на прощанье руку. Когда лимузин укатил, едва слышно пофыркивая глушителем и шурша покрышками по рубчатому бетону взлетной полосы, начальник охраны обернулся и долго смотрел в спину пожилому технику, который неторопливо возвращался к самолету. Глаза его, и без того узкие, нехорошо прищурились, превратившись в две черные щелки.

Небо над Москвой целый день было затянуто низкими сырыми тучами, из которых то и дело начинал сеяться мелкий скучный дождик. Погода при этом стояла теплая, и всякий раз, выходя из машины в сырое тепло городских улиц, Максим Соколовский думал, что в лесу сейчас должно быть полным-полно грибов. Плохо одетые люди в резиновых сапогах и дождевиках самого разнообразного фасона с усталым и гордым видом тащили от троллейбусных остановок и станций метро ведра, корзины и кошелки, набитые крепкими, как на картинке, ядреными боровиками и подосиновиками. Особенно много грибников было вблизи вокзалов; с завистью поглядывая на них, Максим мечтал пройтись по осеннему лесу рука об руку с Ниной. Ей-богу, это было бы здорово. Вот только дела…

«А ну их, эти дела, – с удивившей его самого веселой беспечностью вдруг решил Максим. – До конца недели подчищу хвосты, какие только смогу, а на выходные махнем за город. Зачем я дачу покупал – чтоб у мышей крыша над головой была? И вообще, для чего мы живем – дела делать, деньги зарабатывать? Да на что они сдались, эти деньги, если за делами их даже потратить некогда?»

Для очистки совести он прямо с утра съездил в ГИБДД и постарался разузнать подробности происшествия на загородном шоссе, во время которого погиб числившийся пропавшим без вести бизнесмен Семичастный. Как он и предполагал, выяснить что бы то ни было ему не удалось – от него отмахивались, отшучивались, а то и грубили, предлагая заняться каким-нибудь общественно полезным делом и не мешать людям работать. Не помогли ни знакомства в милицейских кругах, ни журналистское удостоверение, ни даже взятки – гибэдэдэшники стояли насмерть, не желая говорить о Семичастном и ссылаясь при этом на такие вздорные причины, как необходимость дождаться результатов медицинской и дорожной экспертиз.

В конце концов Максим отступился, махнув рукой на это странное происшествие, которое лишь с очень большой натяжкой можно было рассматривать как звено проводимого им в данный момент расследования. Фактического материала у него и без того было предостаточно, гипотез тоже хватало; к сожалению, ни одна из них до сих пор не была подтверждена или хотя бы опровергнута. Максима это не особенно расстраивало: он не без оснований полагал, что опубликование задуманного им цикла статей поможет сдвинуть расследование с мертвой точки. Одну за другой умело преподнося эти самые гипотезы – а в таком умении равных Максиму Соколовскому не было, – он рано или поздно заденет неизвестных пока героев своего расследования за живое, и они так или иначе дадут о себе знать. Учитывая характер расследования, способ, которым они это сделают, обещал быть не самым приятным, но к риску Максим давно привык. Конечно, освещать в глянцевых журналах скандальную жизнь столичного бомонда безопаснее. Тебя могут обругать, могут разбить камеру или попытаться съездить по физиономии; если ты в погоне за сенсацией по глупости перегнешь палку, на тебя могут подать в суд, но не более того. Господи, до чего же это пошло и скучно! Года три назад в жизни Максима был непродолжительный период, когда ему в силу некоторых причин пришлось этим заниматься, и как раз тогда у него начались серьезные проблемы с выпивкой, вызванные именно скукой и отвращением к себе и к своей работе. Потом это прошло. Теперь жизнь у Максима Соколовского была куда менее спокойная и более опасная, но он все равно не мог без содрогания вспоминать о времени, проведенном в непрерывной беготне по светским тусовкам.

Да, теперь у него была совсем другая жизнь, другая работа. Он вовсе не рисовался, не пытался произвести впечатление, когда говорил Нине о грязи, которую сильные мира сего были бы рады схоронить по темным углам и которую он выволакивает на свет божий. Он не был настолько наивным, чтобы верить, будто его работа действительно сделает мир чище; что он знал наверняка, так это то, что если не убирать, мир очень скоро захлебнется в грязи. Так это все и происходит: от неметеного пола и грязной посуды в раковине до дерьма на полу; от легкой кишечной инфекции до бубонной чумы; от единичных заказных убийств и финансовых махинаций до диктатуры и массовых репрессий, перед которыми бледнеют деяния Гитлера и Сталина…

В том, что делал Максим Соколовский, как он жил, не было даже намека на мрачное, натужное самопожертвование истово исповедующего какую-то идею фанатика – он просто работал и жил так, как считал нужным, как ему нравилось. А жить и работать ему нравилось, что называется, на всю катушку – так, чтобы потом, в старости, было что вспомнить. И чтобы вспоминал свои подвиги не ты один, и чтобы воспоминания эти были не только о том, как ты в пьяном виде вскарабкался на осветительную мачту стадиона и орал всякую чепуху, размахивая бутылкой пива.

Максим остановил машину перед железными воротами в кирпичном, аккуратно оштукатуренном заборе. Столбы забора были декорированы плиткой, имитирующей грубо отесанный гранит; сверху забор был накрыт красной глиняной черепицей, а ворота представляли собой ажурную кованую решетку ручной работы с очень сложным и красивым, явно созданным по оригинальному эскизу рисунком. По ту сторону ворот красовалось модное нововведение – высокий экран из молочно-белого матового стекла, пропускавший свет, но не позволявший случайным зевакам заглядывать во двор. Над воротами был устроен навес, из-под которого на машину Максима смотрел любопытный глаз следящей видеокамеры, а к каменному столбу слева от ворот было прикреплено переговорное устройство.

Выбравшись из машины, Соколовский нырнул под навес и нажал кнопку электрического звонка. Через короткий промежуток времени переговорное устройство ожило, и на маленьком дисплее зажглась красная светящаяся надпись «say». Максим без видимой причины вдруг раздражился по этому поводу: «Какого черта?! Конечно, английское «say» короче русского «говорите», ну и что с того? Жидкие кристаллы экономят? Если так, порылись бы в словарях: наверняка нашлось бы какое-нибудь экзотическое наречие, в котором это слово пишется еще короче… Или нарисовали бы соответствующий иероглиф – и дело в шляпе!»

– Моя фамилия Соколовский, – сказал он в микрофон. – Борис Григорьевич меня ждет, у нас назначена встреча на девятнадцать тридцать.

Пока Максим говорил, в голову ему пришла отрезвляющая мысль: полиглоты из фирмы, навострившейся клепать вот такие переговорные устройства, тут ни при чем. Вовсе не они послужили причиной его раздражения, а предстоящий разговор – вернее, собеседник, угнездившийся вот за этим забором с коваными воротами и англоязычным дверным звонком.

Помимо микрофона, в переговорном устройстве имелся динамик, но незримый страж ворот не стал утруждать себя соблюдением правил хорошего тона: устройство снова хрюкнуло, выключаясь, красная надпись на дисплее погасла, и створки ворот, дрогнув, начали медленно и беззвучно расходиться. Дождь, как назло, припустил сильнее; втянув голову в плечи и злясь оттого, что хамоватый охранник сейчас почти наверняка видит его скрюченную фигуру на своем мониторе, Максим бегом вернулся к машине, сел за руль, включил «дворники» и, когда те смахнули с ветрового стекла рябую завесу дождевых капель, резко бросил послушный автомобиль в открывшийся проезд.

Обогнув матовый защитный экран, он увидел дом – просторное приземистое сооружение в стиле «хай-тэк», похожее на беспорядочное нагромождение стеклянных кубов и параллелепипедов, стоящее на свежо зеленеющей лужайке в окружении аккуратно подстриженных кустов и вечнозеленых деревьев. Максим усилием воли заставил себя ослабить давление на педаль акселератора, чтобы обитатели этого стеклянного замка не заметили его раздражение, и плавно затормозил перед парадным крыльцом. Здесь его встретила некая личность в кимоно и веревочных сандалиях, фигурой и в особенности лицом напоминавшая не столько японца, сколько украинца, все свое свободное время посвящающего несложному и в высшей степени увлекательному процессу перекачивания сала со свиных боков на свои собственные. Благоухая чесноком на весь двор, этот «японец» с ярко выраженным украинским акцентом сообщил, что Борис Григорьевич ждет, и предложил свои услуги в качестве провожатого.

Максим двинулся за ним, невольно задерживая дыхание и борясь с острым желанием прикрыть ноздри носовым платком: в закрытом помещении распространяемый «японцем» аромат чеснока был почти непереносимым.

Они миновали просторный, освещенный скрытыми лампами холл, где в огромном стеклянном аквариуме с морской водой стремительно и плавно перемещались три довольно крупные, не меньше полутора метров длиной, акулы, поднялись по короткой пологой лестнице и свернули в длинный коридор с потолком из матового стекла. Потолок мягко светился, и было непонятно, настоящий это дневной свет или искусственный. Вообще, домишко был мало того, что не из дешевых, так еще и очень стильный: тут можно было снимать хоть криминальную драму из жизни олигархов, хоть боевик по мотивам какой-нибудь компьютерной игры. Максим невольно припомнил утренний разговор с Ниной и подумал, что был не прав: российские архитекторы кое-что умеют. Ясно, что тут все решает заказчик; Нина сто раз жаловалась на клиентов, которые не мыслят себе особняков без средневековых башенок и сводчатых арок. Но, похоже, новые архитектурные веяния проникли даже в среду российских нуворишей – как говорится, не прошло и ста лет. Да, если сравнивать архитектуру с застывшей музыкой, данный конкретный образец тянул на что-нибудь посложнее «Мурки», и единственной диссонансной нотой в этой симфонии в стиле «техно» был шедший впереди Максима до отказа нафаршированный ядреным чесноком «японец».

Остановившись перед какой-то дверью, слуга деликатно постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Соколовский сунулся было следом, но провожатый остановил его жестом мясистой ладони и закрыл дверь буквально у него перед носом. Порядочки в этом доме царили еще те; впрочем, Максим уже давно привык к тому, что хорошие манеры за деньги не купишь. То есть купить-то их несложно: достаточно просто нанять человека, который растолкует тебе, валенку, в какой руке следует держать нож, а в какой вилку и как полагается встречать гостей, только вот обременять себя подобными мелочами хочет далеко не каждый. Нынче стало модным считать, что наличие у человека солидного капитала оправдывает все, в том числе и хамское поведение. И на любое замечание следует стандартный ответ: если ты такой умный, почему не богатый? И кто ты такой, чтобы я, занятой человек, перед тобой расшаркивался?

Максим опять ощутил нарастающее раздражение. Дверь была прикрыта неплотно, сквозь нее было слышно каждое произносимое в комнате слово, и от того, что слышал Соколовский, его раздражение только усилилось. «Опять нажрался, – доносилось из-за двери. – Дышать же нечем!» – «Зато для здоровья полезно», – отвечал «японец». «Да куда тебе больше здоровья? Тебя и так ломом не убьешь. Так и будешь жрать, пока не лопнешь… Кто там у тебя?» – «Журналист. Этот, как его…»

Максим, которому все это окончательно надоело, без дальнейших церемоний толкнул дверь, намереваясь решительно переступить порог. Эффект от его появления получился немного смазанным, поскольку дверь, немного приоткрывшись, ударила стоявшего прямо за ней «японца» точнехонько по хребту между лопаток. Толстяк, разумеется, не сдвинулся ни на миллиметр, так что в комнату журналисту пришлось не входить, а протискиваться боком, а потом еще и извиняться перед «японцем». Можно и, наверное, даже нужно было не извиняться, но Максим машинально пробормотал: «Прошу прощения».

– Максим Соколовский, – представился он, закончив начатую забывчивым «японцем» фразу. – Я работаю на несколько крупных столичных изданий, и мы с вами условились об интервью.

– Насколько я помню, ни о каком интервью мы не договаривались. Речь шла о предварительном собеседовании, – возразил хозяин. – Геть!

Последнее было адресовано «японцу», который, тщетно пытаясь потереть коротковатой жирной рукой ушибленное место между лопаток, боком обошел Соколовского, протиснулся в дверь и наконец-то испарился, оставив, впрочем, напоминание о себе в виде густого чесночного перегара. Этот аромат вынудил Максима снова пренебречь правилами хорошего тона и без приглашения сделать несколько шагов вперед, чтобы выйти за пределы «зараженной» зоны. Впрочем, хозяин, явно довольный тем, что удалось подловить журналиста на попытке выторговать вместо короткого, ни к чему не обязывающего разговора целое интервью, не обратил на это внимания; вероятнее всего, он его даже не заметил, полагая подобное поведение вполне естественным: если уж вошел, то нечего стоять на пороге!

Максим усмехнулся: как будто разговор, состоящий из вопросов и ответов, – не интервью! Ладно, пусть расслабится, это нам на руку…

Он тут же напомнил себе, что, в отличие от хозяина, не имеет права расслабляться. Его сегодняшний собеседник, при всей своей внешней неотесанности и почти нарочитой грубости, был далеко не дурак. Какими там экстрасенсорными способностями он обладал, неизвестно, однако сделанной им карьере можно было только позавидовать. Кто знал о нем десять лет назад, кто слышал это имя – Борис Грабовский? А теперь он известен по всему постсоветскому пространству, у него имеется собственный фонд, он, елки-палки, тестирует президентские самолеты, исцеляет неизлечимо больных и, по слухам, уже начал замахиваться на вещи, которые до него не пытался проделать никто, кроме Иисуса Христа! Даже если он никакой не экстрасенс, а просто ловкий мошенник (Максим Соколовский, по правде говоря, придерживался именно такого мнения), то, как ни крути, котелок у него варит, и благодушествовать в его присутствии не приходится.

– Можно, я присяду? – спросил Максим ввиду того, что хозяин явно не собирался ему это предложить.

– Да, садись, – как обычно не затрудняя себя элементарной вежливостью, буркнул хозяин. – Располагайся, пресса, в ногах правды нет.

Хлесткий, как пощечина, ответ буквально вертелся на кончике языка, но Максим сдержался. Он даже не стал по примеру хозяина переходить на «ты», решив, что рано или поздно этот тип свое еще получит. Так стоит ли в таком случае ему уподобляться? Максим молча уселся на мягкий, модных очертаний диванчик с яркой двухцветной обивкой.

– Диктофон? – как бы между делом осведомился хозяин, прикуривая торчащую в уголке большого, тяжелого рта сигарету. Лицо у него было грубое, прямоугольное, словно вытесанное из дубовой колоды неумелым дровосеком, который к тому же не удосужился перед началом работы наточить топор; прямая челка делала и без того не слишком высокий лоб совсем уж микроскопическим, глубоко посаженные глаза недобро посверкивали из-под нависающих бровей.

– При мне, – честно ответил Максим. – Но использовать его без вашего согласия я не стану.

– Почему?

– Существует такая вещь, как журналистская этика, – ответил Соколовский. – Кроме того, использование записывающей аппаратуры без ведома собеседника просто-напросто противозаконно.

– А ты у нас, значит, честный, – констатировал Грабовский таким тоном, словно Максим в его присутствии имел наглость утверждать, что является близким родственником российского президента или умеет летать без помощи технических средств.

– Смею надеяться, – сдержанно сказал Максим. Тон у хозяина был такой, что ему, строго говоря, следовало бы без долгих разговоров съездить по морде, но журналист приехал сюда не драться, да и способов свести счеты с этим хамом в его распоряжении имелось предостаточно и без вульгарного рукоприкладства. – А по-вашему, честный журналист – это катахреза?

– А по-русски можно? – угрюмо буркнул Грабовский.

Максим снова усмехнулся, поскольку его маленькая месть удалась: этот умник, как и следовало ожидать, понятия не имел, что такое катахреза, несмотря на все свои широко разрекламированные ученые степени. Правда, тот факт, что собеседник прямо и открыто признался в своем невежестве, немного снижал радость победы: глуп не тот, кто чего-то не знает, а тот, кто упорствует в своем невежестве, отказываясь его признавать.

– Катахреза – это совмещение несовместимых понятий, – сказал Максим.

– Латынь, что ли?

– Понятия не имею, – признался Соколовский, отметив про себя, что собеседник не из тех, кто подолгу остается в проигрыше. Он моментально сравнял счет; а главное, было совершенно невозможно определить, заметил ли он вообще, что счет ведется.

– Катахреза… – задумчиво повторил Грабовский. – Надо запомнить. Так, говоришь, диктофон у тебя выключен? Тогда скажу тебе как на духу: честных вообще не бывает. Что это такое – честность? Что это означает – быть честным? Всегда говорить правду? Для этого есть другие слова – например, откровенность. А еще – бестактность. Не брать чужого? Это не честность, это обыкновенное законопослушание. Вообще, так называемая честность – очень широкое понятие, и для каждой из его составляющих имеется свое собственное название. Никто не знает, сколько их всего, этих составляющих… вернее, не хочет знать. Потому что соответствовать им всем до единой человек просто не в силах. А несоблюдение одного-единственного пункта из этого длиннющего списка автоматически лишает права называться честным. Кто назовет честным лжеца, вора, убийцу? Может ли называться честным человек, занимающий должность, которой не соответствует? Врач-недоучка, безграмотный инженер, певец, выступающий под фонограмму, – каждый из них во всем остальном, кроме своей профессии, может быть милейшим человеком, но честен ли он?

– Бывают люди, которые честны во всем, – возразил Максим, неожиданно для себя задетый мизантропической речью хозяина. – Редко, но бывают.

– Не встречал, – возразил Грабовский, – но готов поверить на слово. И что это доказывает? Ты когда-нибудь задумывался, почему люди делают одно и не делают другого? А я тебе отвечу. Потому, что им так удобнее. Тебе удобнее быть компетентным, известным журналистом, чем, к примеру, плохим вором-медвежатником. Кому-то удобнее и проще пить не просыхая и собирать пустые бутылки, кому-то – планировать крупные террористические акции, а еще кому-то – являть собой образец кристальной честности и жить ради материального процветания и духовного совершенствования всего человечества. Никто не делает того, что противоречит его наклонностям, а значит, в конечном итоге печется прежде всего о себе, что свойственно всем без исключения живым организмам. Вот ты скажешь: а как же, к примеру, рабы? Которые родились рабами, и никто их, бедных, не спрашивал, хотят ли они быть рабами… Вроде у них и выбора-то нет… Ан есть! Можно быть ленивым рабом, можно быть хитрым рабом, можно быть хорошим рабом, ценным… А можно перестать быть рабом и, как это… умереть, сражаясь за свободу. И каждый выбирает, что ему по душе. Ну, и по силам, конечно.

Максим подавил зевок. Хозяин был банален; а впрочем, чего еще можно было ожидать от этого выскочки? Да и прославился он отнюдь не как мыслитель, его таланты расположены совсем в другой области…

– Странно слышать это от вас, – сказал Соколовский.

– Это почему же? – изумился хозяин. – Я что, по-твоему, не прав?

– В чем-то, несомненно, правы. Я только не понимаю, зачем вы говорите это вслух. Мне, журналисту, который того и гляди сделает ваши откровения достоянием широкой общественности.

– Ну, и что в этом такого? Если у меня есть дар, мне удобнее его применять и развивать, чем ломать собственную натуру… или пользоваться этим даром исподтишка, ради собственной выгоды.

– То есть играть на ипподроме, заранее зная, какая лошадь придет первой, или скупать выигрышные лотерейные билеты?

– Например.

– А вы это можете? – заинтересовался Максим.

– Не знаю, не пробовал, – равнодушно ответил хозяин. – Как-то всё руки не доходили… Могу, наверное. Это ведь все равно что забивать микроскопом гвозди – кому это надо?

– Это следует понимать так, что ваша практика приносит доход, несоизмеримый с какими-то выигрышами на скачках или в лотереях?

– Я мог бы сказать, что это не твое дело, но шила в мешке не утаишь, – ответил Грабовский, с циничной полуулыбкой обведя рукой вокруг себя. – Да и к чему? Я не ворую, все мои доходы законны, как дыхание. А что они большие… Ну, вот взять тебя. Ты ведь тоже, прямо скажем, не голодаешь. А почему? А потому, что умеешь хорошо делать свое дело. Скажем, землю копать или двор мести умеют почти все, а вот найти интересный материал и грамотно его подать – на это далеко не каждый профессиональный журналист способен. Чем меньше людей умеют делать то, что делаешь ты, тем больше на тебя спрос, тем выше оплата. Хочешь зарабатывать столько, сколько я, – попробуй делать то же, что и я. Получится – я тебе первый поаплодирую, не получится – извини-подвинься.

– От каждого по способностям, каждому по труду, – пробормотал Максим. – Основной принцип социализма в действии, да?

– Представь себе. – Грабовский вольно откинулся в кресле, положив ногу на ногу. Под темным пиджаком на нем была белая рубашка с распахнутым воротом, полосатый галстук с петлей на конце, как мертвая змея, свисал с подлокотника. – Между прочим, этот принцип всегда действовал, так что эти теоретики марксизма-ленинизма на самом деле не изобрели ничего нового. Выпить хочешь? – спросил он неожиданно.

– Спасибо, я за рулем, – отказался Максим. – Да еще и на работе.

При этом он демонстративно взглянул на часы, но хозяин этого, казалось, не заметил.

– Ну какая это работа? – благодушно отмахнулся он, подаваясь вперед и наполняя граненую, антикварного вида стопку на коротенькой ножке из стоявшего на столе графина. – Вечер, два умных человека встретились, чтобы побеседовать и найти общий язык… Тут бы самое и выпить, а ты – работа, работа… Впрочем, как знаешь. Хочешь считать, что ты на работе, – считай на здоровье. А может, дело не в этом? Может, ты из этих… из идейных? Которые в доме врага не едят и не пьют? А? Может, я тебе враг?

Максим насторожился. О Грабовском ходило множество более или менее фантастических слухов, и один из них гласил, что Борис Григорьевич умеет читать мысли. Нельзя сказать, чтобы Соколовский относил собеседника к числу своих врагов, но и симпатии к нему не испытывал. Он понятия не имел, какими способностями обладает Грабовский на самом деле, но одного у него было не отнять: он мастерски умел делать деньги прямо из воздуха. А если допустить на минуту, что свои фантастические гонорары он все-таки получал не зря, получалось еще хуже: добра в Борисе Грабовском не чувствовалось, а сила без добра – злая сила…

– В общем-то, я за этим и пришел, – сказал Максим. – Чтобы выяснить, друг вы мне или враг.

Экстрасенс полупрезрительно хмыкнул и залпом выпил водку.

– А ты не много на себя берешь, свободная пресса? – поинтересовался он, жуя ломтик лимона. – Не кажется тебе, браток, что ты малость мелковат для того, чтоб быть мне другом, я уже не говорю – врагом?

«Ах ты, сволочь», – подумал Максим.

– Я не совсем точно выразился, – сказал он вслух. – Речь идет, разумеется, не о дружбе или вражде как таковой, а лишь о том, чтобы определить мое к вам отношение. Грубо говоря, разобраться, что такое хорошо и что такое плохо. А по поводу калибра моей персоны, – добавил он, не сумев удержаться, – я вам так скажу. Да, о вас говорят как о действительно крупной фигуре. Ну, так мало ли что о ком говорят? Бывает ведь и так, что в ящике из-под дальнобойных артиллерийских снарядов на поверку оказывается патрон от мелкокалиберной винтовки или пистон от детского пугача… а то и вовсе ничего, кроме кучки мусора да пары-тройки случайных букашек.

– Ха! – неожиданно развеселившись, воскликнул хозяин. – А тебе палец в рот не клади! Верно, верно, ничего не скажешь… Ты ведь не бывал на моих сеансах?

– Бывал, – сказал Максим, уверенный, что Грабовский об этом прекрасно знает.

– И что?

– И ничего. Я, знаете ли, очень неблагодарный материал для гипнотизеров и экстрасенсов, потому что обладаю врожденной устойчивостью к любым видам внушения.

– Так уж и к любым?

– Насколько мне известно, да. Чего только мне не пытались внушить! А какими методами! Вплоть до обработки спины и боков железными палками.

– И не подействовало?

– Как об стенку горох.

– Ай да ты, – с непонятной интонацией произнес Грабовский, снова наполняя свою стопку. – Молодец, ты мне нравишься. Чувствую, мы сработаемся.

– Там видно будет, – расплывчато ответил Максим.

– Это факт, будет. Твое здоровье. – Грабовский выпил, с шумом потянул носом воздух и зажег новую сигарету. – Ладно. Выяснить, говоришь? Давай, выясняй. Какие у тебя ко мне вопросы?

Список вопросов, которые Максим собирался задать этому человеку, был у него готов давным-давно и хранился не только в блокноте, но и в памяти – тренированной памяти опытного газетчика. Первым в этом списке значился вопрос о том, когда и при каких обстоятельствах интервьюируемый впервые осознал, что обладает не совсем обычными способностями. Максим открыл рот, чтобы его задать и ввести тем самым разговор в прямое русло рутинного интервью, но неожиданно для себя самого вдруг спросил совсем не то, что собирался.

– Скажите, это правда, что вы можете оживлять мертвых?

Произносить этот бред было как-то неловко – язык не поворачивался, и пришлось преодолеть значительное внутреннее сопротивление. Сама постановка вопроса в принципе отрицала наличие интеллекта как минимум у одного из собеседников… а может быть, и у обоих. «Вы умеете оживлять мертвых?» – «О да, мне это раз плюнуть. А вы?» – «Я пока тренируюсь на мышах и лягушках, но что-то плохо получается. Может, заклинание неправильное?» В общем, как пелось в старой песне, «а я видела однажды, как зимой кусты сирени расцвели, как будто в мае»…

– Умею, – как ни в чем не бывало отозвался Грабовский, нимало не удивленный этим вопросом. Казалось, именно этого вопроса он ждал с самого начала и не видел ничего странного ни в оживлении мертвецов, ни в интересе, проявляемом к этой заведомой чепухе таким серьезным журналистом, как Максим Соколовский. – Только не оживлять, а воскрешать. Оживляют в реанимации. А я – воскрешаю.

– Вы это серьезно? – спросил Максим, стараясь не подавать виду, что огорошен только что прозвучавшим заявлением. «Он что, за дурака меня держит?» – пронеслось в голове.

– А мне с тобой шутки шутить некогда, – в своей фирменной хамской манере заявил провидец. – Я человек занятой, у меня дел невпроворот. Да, умею, представь себе. И воскресают, и живут как миленькие. Есть, правда, одна недоработка: память у них отшибает начисто. Ничего не помнят – ни кто они, ни что они, ни как их зовут. Я сейчас как раз над этим работаю, а то родственникам с ними, беспамятными, одна морока. Что такое? Что ты на меня так уставился?

– Простите, я просто удивлен. Согласитесь, такое услышишь не каждый день. А примеры привести вы можете?

Снисходительно усмехнувшись, чудотворец начал приводить какой-то пример. Максим машинально фиксировал в памяти каждое слово, думая в это время совсем о другом. Заявление Грабовского полностью перечеркнуло результаты расследования, которое Максим вел на протяжении последних шести месяцев. В свете этого заявления вся добытая информация выглядела совершенно иначе; факты вставали с ног на голову, а выводы сменялись прямо противоположными.

Впрочем, Максим Соколовский был достаточно опытен, чтобы знать: если какая-то случайность оказывается очень уж кстати или, наоборот, некстати, это означает, что на самом деле никакой случайностью тут и не пахнет. Просто совокупность твоих мыслей, слов и поступков – всех шагов, сделанных тобой в том или ином направлении, – изменила обстоятельства, и они сложились так, что в результате родилась вот эта самая случайность, счастливая или несчастливая, в зависимости от того, как ты действовал, в какую сторону выгибал линию судьбы.

В данный момент линия судьбы выгнулась в нужную сторону, и Максим мысленно поклялся не упускать Грабовского из виду, пока все не станет окончательно ясно.

Человек открыл глаза. Сидевшая напротив него пожилая полная женщина увидела, что он проснулся, и поспешно отвела взгляд. До этого она бесцеремонно ощупывала его небритую физиономию и мятую одежду, состоявшую из растянутых спортивных брюк с лампасами, черных, сильно поношенных полуботинок и матерчатой куртки защитного цвета. На лице женщины отображалось брезгливое недоумение по поводу того, каких только типов пускают в общественный транспорт. То обстоятельство, что сама она была одета в старенькое платье, из-под подола которого выглядывали ноги в дырявых шерстяных рейтузах и потрепанных полукедах, а также болоньевую куртку, впервые увидевшую свет на заре семидесятых годов прошлого века, нисколько не повлияло на ее мнение о соседе по электричке: она-то ехала на дачу, а значит, могла одеваться в обноски, которыми пренебрег бы даже бомж. А вот сосед ее, занимавший место у окна напротив, не имел при себе ни корзин, ни ведер, ни мешка, в который были бы завернуты грабли и лопата, – словом, ничего, что свидетельствовало бы о его принадлежности к славному племени пригородных ковырятелей земли. При нем вообще не было багажа; уловив исходившее от женщины неодобрение и испытав по этому поводу неловкость, причин которой не мог объяснить даже себе самому, молодой человек зябко поежился и засунул руки в карманы куртки. При этом обнаружилось, что в карманах у него тоже ничего нет, но это открытие оставило его вполне равнодушным: он не помнил, чтобы там, в карманах, хоть что-нибудь было. Честно говоря, он вообще ничего не помнил, и поначалу это обстоятельство его ничуть не удивило: он почему-то решил, что это спросонья и вот-вот пройдет.

Электричка бодро стучала колесами по стыкам, за окном зеленели уже слегка тронутые первой осенней позолотой неброские подмосковные пейзажи – перелески, березовые рощи, пригородные пассажирские платформы, домики путевых обходчиков. Утро выдалось серенькое, пасмурное, хотя дождя не было. В низинах еще стоял холодный ночной туман; слева за рябым от пыли оконным стеклом под размеренные вспышки красных огней и назойливое дребезжание звонка промелькнул переезд с опущенным шлагбаумом и терпеливо замершим перед этой преградой стареньким грузовиком. Под насыпью паслась рыжая лошадь; молодой человек увидел ее, но не сразу вспомнил, как называется это красивое крупное животное с грустными глазами. Потом вспомнил, что это именно лошадь, а не корова; слово «корова» поначалу показалось ему пустым, хотя и смутно знакомым звуком, а затем память услужливо подсунула зрительный образ, и человек мысленно согласился: да, это вот она и есть – корова…

«Да, – подумал молодой человек, скользя равнодушным взглядом по неброским придорожным красотам, – что-то с памятью… Чего-то я не того вчера выпил. Насобачились водку из стеклоочистителя делать, черти! Так ведь и ноги протянуть недолго!»

Впрочем, данное рассуждение показалось ему довольно спорным. Можно не помнить, что ты делал после того, как выпил лишнего, но сам процесс употребления спиртного – по крайней мере, самое его начало, – обычно запоминается неплохо. Он же не помнил ничего – где, что, с кем и при каких обстоятельствах пил; он не помнил даже, пил ли вообще. Это тоже показалось ему странным: алкогольная амнезия – это такая штука, которую ни с чем не спутаешь, да и сопровождается она, как правило, целым букетом сопутствующих неприятных ощущений – тошнотой, жаждой, головной болью и гадким вкусом во рту. Ни одного из этих симптомов у молодого человека не наблюдалось; он просто ничего не помнил о вчерашнем дне. А если разобраться, то и ни об одном из предыдущих…

В душу начала закрадываться тревога. Молодой человек сделал попытку вспомнить хоть что-нибудь, но память оказалась такой же пустой, как и его карманы. Он помнил слова и названия предметов; он осознавал, что едет в пригородной электричке, и, подумав, путем чисто логических умозаключений пришел к выводу, что электричка следует прочь из города. За окном буквально на глазах становилось светлее, стояло раннее утро, а в вагоне было полным-полно дачников. Ехали все они налегке, а значит, следовали не с дачи, а вот именно на дачу. Начало осени – пора сбора урожая, в это время с дачи налегке не очень-то поедешь…

Сидевшая напротив тетка с ярко накрашенными губами (молодой человек заметил, что нарисованные губы по размеру чуть ли не вдвое превосходят те, которыми наградила тетку мать-природа, и что на верхней губе сквозь толстый слой алой помады пробиваются маленькие усики) тоже была дачницей и скорее всего пенсионеркой. Соседа своего она явно не одобряла – скорее по привычке не одобрять всех подряд, чем в силу каких-то иных, более конкретных причин. С ней можно было заговорить – например, спросить, который час, или обозвать старой галошей, чтоб не очень-то задавалась, – а можно было и не заговаривать. Молодой человек выбрал второй вариант как наиболее разумный и на этом основании сделал вывод, что способность логически мыслить осталась при нем. Вообще, он был в полном порядке, только ничего не помнил о себе – даже имени своего не помнил, не говоря уж обо всем остальном.

Электричка, как всякий уважающий себя поезд пригородного сообщения, останавливалась чуть ли не у каждого столба. Вагон мало-помалу пустел – дачники выходили на своих остановках, бренча пустыми ведрами, цепляясь друг за друга корзинами и рюкзаками и раздраженно при этом переругиваясь, и вереницами исчезали в глубине перелесков едва ли не раньше, чем электричка успевала отойти от платформы. На одной из этих платформ вышла и соседка молодого человека. Несмотря на холодный, неодобрительный взгляд, которым эта почтенная дама окинула его напоследок, с ее уходом молодой человек ощутил себя странно одиноким. Он уже успел привыкнуть к этой плохо одетой и безвкусно накрашенной тетке с ее корзинами и свернутыми мешками; как ни смешно это звучит, в данный момент она была его единственной привязанностью, единственным человеком, лицо которого он помнил и мог бы узнать в толпе. Это было не бог весть что, но без тетки ему стало совсем тоскливо.

Трясясь и покачиваясь в постепенно пустеющем вагоне, молодой человек попытался вспомнить о себе хоть что-нибудь, но вскоре бросил это бесполезное занятие. Оно напоминало попытку взлететь, размахивая руками, как крыльями; с таким же успехом слепой от рождения мог бы пытаться описать красоту летнего заката, а глухой – понять, что хорошего в симфонической музыке. Какой-то участок памяти просто перестал существовать, превратившись в слепое белое пятно, и все, что мог сделать молодой человек, сводилось к определению границ этого пятна. Он ощущал слепую зону как пустоту, занимающую почти весь объем мозга и, как скорлупой, окруженную тонкой пленкой известных ему мелочей – названий предметов, логических связей между ними и простейших навыков наподобие умения ходить и самостоятельно застегивать брюки.

Потом оттуда, из пустоты, лениво вращаясь, выплыло воспоминание – эпизод из прочтенной когда-то книги, герой которой под воздействием наркотиков забыл собственное имя и очень испугался, что как раз в это время подойдет полицейский и спросит, как его зовут. Молодой человек вспомнил даже, что тогда, во время чтения, эта ситуация показалась ему забавной: это ж надо такое выдумать – забыл собственное имя! Да разве такое возможно?

Теперь ему было не смешно. Так и этак повертев воспоминание перед мысленным взором, человек бережно отложил его в сторонку: при всей своей кажущейся никчемности это была единственная ниточка, потянув за которую он мог выудить из пустоты внутри своей головы что-нибудь еще. Если память сохранила несколько фраз из какой-то глупой книжки, в ней могла заваляться и другая, более ценная информация: что это была за книжка, при каких обстоятельствах попала ему в руки, когда и, главное, где это случилось…

Голос из динамика объявил, что поезд прибывает на конечную станцию. Название станции ничего не сказало молодому человеку; когда электричка остановилась, он покинул вагон вместе с немногими остававшимися там пассажирами и вышел на растрескавшийся асфальт перрона. На треугольном фронтоне приземистого здания вокзала виднелся круглый циферблат часов. Стрелки показывали начало восьмого утра; над часами красовалось выведенное огромными буквами название станции – то самое, которое объявил по радио машинист. С неба сеялся мелкий дождик, ветер морщил воду в грязных лужах, на поверхности которых плавали размокшие окурки и чьи-то плевки; было зябко и неуютно. Подняв воротник и поглубже засунув руки в карманы куртки, молодой человек побрел к зданию вокзала: что собирается делать, он не представлял, но там, внутри, хотя бы не было дождя.

В зале ожидания его заметил и остановил дежурный милиционер: настала очередь молодого человека объяснить представителю власти, что он не помнит своего имени. Идя навстречу жующему резинку и оттого имеющему особенно тупое выражение лица сержанту, молодой человек вместо испуга испытывал огромное облегчение: он уже убедился в своей неспособности разобраться со свалившейся на него проблемой без посторонней помощи и радовался, что теперь за это трудное дело возьмутся какие-никакие, но все-таки профессионалы.

– Извините, – уже не впервые за этот вечер сказал Максим Соколовский, – но в это просто невозможно поверить.

– Дай срок, корреспондент, – ответил на это Борис Григорьевич Грабовский, – и все увидишь своими глазами. Если, конечно, мы договоримся.

Эта фраза – «если мы договоримся» – то и дело мелькала в разговоре, время от времени выныривая на поверхность, как угодившая в водоворот щепка. «Или как кусок дерьма», – подумал Максим. Последнее, пожалуй, было ближе к истине, на это указывал вкрадчивый тон, которым данная фраза произносилась. До сих пор Максим старательно увиливал от прямого ответа на замаскированный этой фразочкой вопрос: этот ответ мог не понравиться хозяину, а уходить, даже не попытавшись разобраться в ситуации до конца, не хотелось.

Но теперь этот рефрен прозвучал как-то так, что Максим понял: если продолжать увиливать, это увиливанье само по себе будет расценено как вполне однозначный ответ.

– Борис Григорьевич, – сказал он, – а о чем, собственно, вы намерены со мной договориться?

– Вот так вопрос, – довольно достоверно изобразив недоумение, сказал Грабовский. К этому моменту он уже почти прикончил содержимое графина, но внешне это на нем никак не отразилось, разве что речь его стала не такой отрывистой, а темный, исподлобья, взгляд – не таким угрюмым. – Ты зачем сюда пришел?

– Ну, как это «зачем»? Поговорить.

– Врешь! Точнее, недоговариваешь. Ты пришел составить мнение – это, между прочим, твои собственные слова. Так? Теперь следующий вопрос: а зачем я тебя принял? Не в офисе, не на улице, а тут, у себя дома, куда посторонним вход воспрещен… Зачем, как ты думаешь?

– А зачем? – спросил Максим, даже не догадываясь, а зная наверняка, каким будет ответ.

– А затем, что ты – один из тех, кто формирует общественное мнение. То есть какое мнение у тебя, такое и у народа. Пусть не у всего народа, но у его значительной части. Причем твои читатели – люди образованные. Умными я их с чистой совестью не назову, потому что умный человек составляет мнение обо всем на свете сам, а не берет его готовеньким из газет, но что образованные – это факт. И именно среди них, заметь, больше всего тех, кто кричит: Грабовский-де шарлатан без стыда и совести, спекулирует на чужом горе… Скажешь, нет?

– Гм, – сказал Максим. – Спорить трудно.

– А ты не спорь. Не надо со мной спорить, мне ведь виднее. Это, брат, очень нездоровое занятие – спорить с тем, кто прав.

– Если бы дело было только в правоте, – негромко заметил Максим.

– А? – переспросил Грабовский и тут же, сообразив, что имел в виду журналист, рассмеялся с очень довольным видом. – А, вон что… Соображаешь, пресса! Правильно, на одной правоте далеко не уедешь. Это у нас испокон веков ведется: у кого кулак больше и глотка шире, тот и прав. Да, верно ты подметил: со мной спорить не только бесполезно, но и опасно. Я, конечно, своей силе хозяин, но знаешь ведь, как это бывает: устанешь как собака, разозлит тебя кто-нибудь крепко, вот нехорошая мыслишка сама собой и проскочит. Подумаешь, бывает: да чтоб ты сдох, сволочь! – а назавтра, глядишь, в газете некролог…

Эта небрежно замаскированная угроза была произнесена простым, будничным тоном, словно Грабовский вовсе и не угрожал, а констатировал факт – немного неприятный, но вместе с тем вполне обыкновенный, вроде того, что протекает крыша или заедает дверной замок. Из-за этого его слова прозвучали как-то особенно правдиво и достоверно, так что Максим, не очень-то веривший в подобные вещи, поневоле ощутил некоторый дискомфорт. До сих пор ему никогда не приходилось иметь дела с экстрасенсами или хотя бы принимать участие в тянущихся уже не первую сотню лет дебатах вокруг сверхчувственного восприятия, ясновидения и прочей полумистической петрушки. Однако, готовясь к этому разговору, он довольно основательно ознакомился с вопросом и выяснил, что позиция официальной науки в отношении людей, подобных Грабовскому, осталась, в общем, такой же, как в начале девятнадцатого века, когда были предприняты первые, вполне наивные попытки точно установить, существует ли в действительности такое явление, как сверхчувственное восприятие. Тогда группе ясновидцев было предложено прочесть текст на листках бумаги, спрятанных в запечатанные конверты; тот опыт ничего не доказал и ничего не опроверг, и за истекшие с той поры без малого две сотни лет в данной области знания почти ничего не переменилось. Строго говоря, до сих пор никто так до конца и не понял, существует ли она вообще, эта область знания. Были придуманы и использованы десятки новых, порой очень остроумных методов исследований, проведены тысячи экспериментов, но, как справедливо заметил все тот же Грабовский, прав по-прежнему был тот, у кого шире глотка. До сих пор ни один ученый, дорожащий своей репутацией, не взял на себя смелости прямо, без «но» и «если», заявить по этому поводу хоть что-то определенное, сказать твердое «да» или такое же твердое «нет».

При этом к услугам экстрасенсов, колдунов и целителей всех мастей по-прежнему прибегали все или почти все, начиная от доярок и кончая главами государств. Главу государства можно обзывать как угодно – у себя дома, на кухне, когда никто не слышит, – и думать о нем можно что угодно, но темный, замороченный, пребывающий в плену глупых суеверий недоумок стать во главе государства не может по определению. Да и доярка, если уж на то пошло, не будет с поклоном подносить местной знахарке молоко, яйца и леденцы в бумажном кулечке, если та не способна ей помочь. Следовательно, во всем этом определенно что-то есть; таково общественное мнение, да и мнение официальной науки недалеко от него ушло.

А раз так, можно допустить, что только что прозвучавшая угроза Грабовского – отнюдь не пустое сотрясение воздуха…

«А, чтоб тебя, – сердито подумал Максим. – Надо же, какой ловкий подонок! Как он навострился на нервах играть! Грозить ножом или пулей – это значит дать человеку повод обратиться в милицию. А тут вроде и пригрозил, и напугал, а мне и пожаловаться не на что. Я рационалист, я во все эти штуки не верю, а уж милиция-то в них не верит и подавно. Они там тоже все до одного рационалисты и прагматики – по крайней мере в служебное время. Им ничего не докажешь, да я и не собираюсь им ничего доказывать. Тут бы себе хоть что-то доказать, так ведь и это не получается! Я ведь уже и не знаю, верю во всю эту чепуху или нет. Не знаю, но боюсь. Потому что страшно. Вон, глазищами-то как сверкает!»

Вид у Грабовского и впрямь был внушительный. Его вечно угрюмое, грубо вылепленное лицо свидетельствовало о большой силе духа, а пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз, казалось, проникал в самые сокровенные тайники души, с привычной небрежностью сканируя их содержимое, добираясь до самых потаенных мыслей и чувств. Да, Борис Григорьевич, вне всякого сомнения, был наделен железной волей и дьявольской проницательностью, а это делало его весьма серьезным противником независимо от наличия или отсутствия у него широко разрекламированных экстрасенсорных способностей.

– Да, – сказал Максим с такой льстивой интонацией, что любой, кто хорошо его знал, непременно понял бы, что он, во-первых, взбешен, а во-вторых, издевается над собеседником, – вашим врагам не позавидуешь.

– Факт, – небрежно согласился Грабовский, то ли не заметив издевки, то ли не обратив на нее внимания. – Тяжело это, чтоб ты знал – обладать силой. Легче вагоны разгружать, ей-богу. Целый день вкалывай как проклятый да еще и за собой следи, чтоб ненароком, случайно кому-то не навредить. Я ведь не злодей какой-нибудь, порчу на людей за деньги не насылаю. Хотя мог бы, между прочим. Знал бы ты, какие суммы мне за это предлагали! И какие люди это делали…

– Бизнес? – предположил Максим.

– И бизнес, и политика… Сам подумай, кому неохота просто так, за здорово живешь, не прилагая никаких усилий, на самую верхушку вскарабкаться? Вот и идут: Борис Григорьевич, помоги… Но я об такие дела не пачкаюсь. Одно дело – помочь человеку, когда у него рак в последней стадии или, скажем, родственник потерялся. А всякой сволочи деньги да власть на блюдечке подносить – слуга покорный! Ты, когда станешь обо мне писать, на это особое внимание обрати.

– Простите? – переспросил Максим, сделав вид, что не понял. – Мне почудилось, или вы только что начали давать мне указания?

– Это не указание, а пожелание, – благодушно возразил Грабовский. – А указания… Ну, как бы тебе объяснить? Статью-то обо мне ты ведь все равно напишешь, так?

– Вероятнее всего, – сдержанно согласился Максим.

– Напишешь, напишешь. Ты ведь у нас не из тех, кто просто так, от нечего делать, убивает время, слоняясь по чужим домам. Твое время, как и мое, приличных денег стоит. Так что статью ты, конечно, напишешь, и, возможно, даже не одну. И будет она либо хвалебная, либо ругательная. Одно из двух.

– Есть еще третий вариант, – напомнил Соколовский. – Материал может быть просто объективным: пришел, увидел, рассказал.

Грабовский пренебрежительно фыркнул и слил в стопку остатки водки из графина.

– Какая там еще объективность? – отмахнулся он и выпил. – Ты, может, и постараешься быть объективным, но толку от этого все равно не будет. И сам на гребне не удержишься, непременно примешь какую-либо сторону, а читатель сделает выводы. А ему, читателю, это надо? Ему надо, чтоб ты меня либо превозносил до небес, либо ругал на все корки. Вот тогда ему интересно, даже если он с твоей позицией и не согласен. А объективность твоя никому не нужна, и в самую первую голову – главному редактору. Ему тиражи надо повышать, завлекать читателя, а ты ему подсовываешь свою пресную объективность: с одной стороны, нельзя не признать, с другой стороны, невозможно согласиться… Знаешь, куда он тебя с твоей объективностью пошлет?

– Догадываюсь, – сказал Максим. Хуже всего было то, что Грабовский был прав на все сто. – Приятно, что вы так печетесь о моем читателе. Но должен вам заметить, что больше всего на свете читатель обожает именно, как вы выразились, ругательные статьи. Публика любит скандалы…

– И чудеса! – перебил его Грабовский, энергично воздев к потолку указательный палец. – Чудеса у нас котируются наравне со скандалами. А лучше бы тебе, корреспондент, просто восхититься чудом. Тогда все будут довольны: и читатель, и редактор, и я… Ну, и ты, конечно. Ты себе даже не представляешь, как ты будешь доволен.

– Вполне возможно, – с кислой миной произнес Максим. Он ненавидел такие моменты, ненавидел, когда его пытались купить по дешевке. – Только я, простите, пока не вижу повода для восхищения.

– Поводы будут, – пообещал Грабовский. – Для начала, скажем, десять тысяч таких симпатичненьких, зелененьких поводов… Хватит тебе этого, чтобы начать восхищаться?

Максим вынул из пачки сигарету и с нарочитой неторопливостью закурил. Лицевые мускулы онемели, сведенные гримасой отвращения. Конечно, реклама – двигатель торговли, и ни одна видная фигура в наше время не обходится без пиара, который обеспечивают ей купленные с потрохами профессионалы. Но Максим Соколовский долгие годы вкалывал как проклятый именно для того, чтобы перестать зависеть от подачек сомнительных личностей наподобие вот этого, с позволения сказать, ясновидца. Хорош ясновидец, если пытается купить его, Макса Соколовского, за вшивые десять тысяч! Мысли он читает… Ну, давай, телепат, прочти, что я о тебе думаю!

– Значит, не хватит, – неверно истолковав молчание собеседника, констатировал Грабовский. – А если я предложу двадцать? Ты особенно-то не ломайся, бери, пока дают!

Максим, который уже почти овладел собой, от последнего замечания хозяина пришел в ярость. «Нервы, нервы, – подумал он, стискивая зубами фильтр сигареты и делая глубокую затяжку. – Нет, к черту все, надо брать отпуск. Иначе эти подонки превратят меня в настоящего неврастеника. Это же надо, какая скотина!»

– Борис Григорьевич, – сказал он, сдерживаясь из последних сил, – давайте мы с вами сразу договоримся. Под заведомой ложью я не стану подписываться ни за какие деньги. Таких специалистов в Москве навалом, обратитесь к ним.

– Кому нужны эти щелкоперы? – с полной откровенностью возразил Грабовский. – Только деньги сосут. Кто их читает, кто им верит? Иное дело – ты. У тебя же имя! Авторитет!

– Вот именно, – сказал Максим, – имя. И я не стану рисковать ради того, чтобы срубить немного деньжат.

– Двадцать тысяч – это, по-твоему, немного? – возмутился Грабовский.

– А по-вашему? – хладнокровно парировал Максим.

– Ну, ты хват… Хорошо, пятьдесят.

– По-моему, я вполне ясно выразился: ни за какие деньги.

– Ни за какие?

– Здесь что, эхо? Если вы читали мои статьи, то могли бы заметить, что я бережно отношусь к своей репутации. Ее за деньги не купишь.

Грабовский неожиданно ухмыльнулся и расслабился в кресле, снова откинувшись на спинку и забросив ногу на ногу.

– Ну, во-первых, в наше время купить можно все, в том числе и репутацию, – заявил он. – А во-вторых, чего ты верещишь, как будто я тебе предлагаю накатать панегирик Гитлеру? Неправду он, видите ли, не хочет говорить! Под заведомой ложью имя свое славное ставить не хочет! Ай-яй-яй, какие мы нежные, какие принципиальные! Да кто тебе сказал, что от тебя требуется ложь?

– Ах, не требуется? – восхитился Максим. – Превосходно. Вот когда вы в моем присутствии оживите… то есть, прошу прощения, воскресите покойника, смерть которого засвидетельствует заслуживающий доверия, незаинтересованный медик, тогда я с чистой совестью и со ссылкой на этого медика, которого, кстати, выберу и приведу сам, затрублю во все трубы: да, я был свидетелем чуда! Но и тогда, кстати, я не смогу утверждать, что это чудо именно от Бога, а не от его, гм… оппонента. Так что, как ни крути, обратились вы не по адресу. Увы! Я не специалист по панегирикам. Я, как Лев Николаевич Толстой, – зеркало русской действительности.

– Ишь ты, зеркало…

– Представьте себе. И деньги ваши мне ни к чему. Правду я напишу бесплатно. То есть за гонорар, который мне заплатит редакция.

– Да что там они заплатят! Крохи…

– Курочка по зернышку клюет, – заметил на это Максим. – А если дать курочке сразу мешок этих зернышек, она может и помереть от несварения желудка… Особенно если зернышки… того, с душком.

– Не пойму, чего ты развоевался, – миролюбиво произнес Грабовский. – Правда, неправда, душок… Поверь, я твою позицию уважаю. Она мне даже импонирует. Побольше бы нам таких журналистов, а то все подряд несут заказной бред, читать тошно. Не хочешь брать деньги – не бери, кто тебя заставит? Хотя выглядит это, согласись, довольно странно… Но воля твоя. Чужие принципы надо уважать, если хочешь, чтоб уважали твои. Ты, пресса, неправильно меня понял. Я ведь за что тебе заплатить-то хотел? За то, чтобы ты по чужому заказу грязью меня не обливал, понимаешь? А если ты у нас такой объективный, тебе и карты в руки. Воскрешение хочешь? Будет тебе воскрешение! Подбирай себе врача, который способен живого человека от покойника отличить, и жди. Как только случай подвернется, я тебя сразу же позову. Идет?

– Идет, – сказал Максим.

Его вдруг охватило чувство нереальности происходящего. Заявление Грабовского даже не с чем было сравнить. Обещание на глазах у известного журналиста и в присутствии независимого медицинского эксперта оживить мертвеца само по себе звучало беспрецедентно. Как будто собеседник между делом сообщил, что он – Иисус Христос, инкогнито вернувшийся на грешную землю. Впрочем, в мире ничто не ново; за последние десятилетия только в России с большой помпой начали свою деятельность и с такой же помпой были прихлопнуты не менее пяти лже-Иисусов. Правда, за оживление покойников никто из них все-таки не брался…

– Как это делается, я тебе объясню во время сеанса, – будто прочтя мысли Максима, пообещал Грабовский. – Потому что сейчас, во-первых, уже поздно, мы оба устали, а во-вторых, ты мне все равно не поверишь. Слова – они и есть слова. Я словам и сам не верю, но мне-то проще. Я ведь не то чтобы мысли читаю, а, скажем так, безошибочно улавливаю общий настрой. Вот ты, к примеру, до сих пор волком на меня смотришь, хотя мы, казалось бы, уже обо всем договорились. Обиделся, что ли? Не смеши, пресса! Тоже мне, образец кристальной чистоты – деньги ему брать противно, прямо как тому юмористу… Я ж не взятку тебе предложил, а нормальную оплату труда!

– Давайте оставим деньги в покое, – предложил Максим.

– Да как скажешь… Так вот, настрой у тебя все еще скептический. Тут и провидцем не надо быть, и так видно, что прикидываешь ты сейчас, как это, каким таким манером, я тебя обдурить собираюсь. И есть у тебя еще какая-то задняя мыслишка… Погоди-погоди… Да не напрягайся ты, бесполезно это! От меня, брат, не спрячешься… Ну, что там у тебя? Ага! Амнезия, верно?

– Черт, – сказал Максим. Он действительно был сражен. – Как вы узнали?

– Мысли прочел, – как ни в чем не бывало, сообщил Грабовский, но тут же рассмеялся. – Что, пресса, замочил штанишки? Ну-ну, не дрожи. Шучу. Не ты один умеешь информацию собирать. Когда ты мне позвонил, я просто навел справки и узнал, чем ты сейчас занимаешься, что тебя интересует. А интересуют тебя, насколько я понял, участившиеся в последнее время случаи полной потери памяти. Человек обнаруживает себя в незнакомом месте и понятия не имеет, кто он такой и как сюда попал… Верно?

– Верно, – вынужден был признать Максим.

– То-то. Цени мою откровенность. Мне ведь ничего не стоило туману напустить – телепатия, дескать, чтение мыслей на расстоянии… Поверить ты бы, может, и не поверил, но засомневался бы наверняка.

– Тогда зачем вы признались?

– А затем я признался, драгоценный ты мой писатель, что не привык гадить в корыто, из которого ем. Ты бы обязательно бросился проверять, что да как, и, конечно, выяснил бы, что я тебя, как нынче говорят, на пальцах развел. Оно, конечно, поучить тебя маленько не мешало бы, а то уж больно заносчив, но бог с тобой. Мне сознательный союзник нужен, понимаешь? А союз предполагает взаимное доверие. А какое уж тут доверие, если я тебя с самого начала, как мальчишку, обману? Ты ведь мне это потом непременно припомнил бы, верно? Вот я тебе и открылся. Поделился, так сказать, секретом ремесла. Оно ведь, ремесло-то, процентов на пятьдесят из таких фокусов состоит. А у некоторых так и вовсе на все сто… У кого силы нет, тому только на фокусы рассчитывать остается. А у кого она есть, тот ее экономить должен. К чему мне напрягаться, мысли твои читать, если и без того понятно, о чем ты думаешь? Видно же, что ты, как услышал про моих оживших покойничков, которые ничего про себя не помнят, так сразу и задумался: а нет ли тут связи?

– Любой бы на моем месте задумался, – признал Максим. – Так как насчет связи? Есть она или нет?

– Нету, – с удовлетворением сообщил Грабовский. – Никогда не было, нет и не будет. Это какая-то сволочь над людьми экспериментирует. Надо бы мне этим вплотную заняться, вычислить его, подонка, и стереть в порошок. Да все никак руки не доходят…

Наконец-то с огромным облегчением покинув кабинет, в котором, как ему казалось, сгустилась плотная атмосфера какого-то болезненного бреда, Максим двинулся восвояси по длинному коридору с матовым потолком. Судя по часам, снаружи давно уже стемнело, так что лившийся с потолка ровный белый свет все-таки был искусственный. Хозяин не пошел его провожать; выходя, Максим краем глаза заметил, как он нырнул в тумбу стола, там предательски звякнуло стекло.

Он шагал по мягкой ковровой дорожке, которая полностью глушила шаги, и ни о чем не думал. Все, что он услышал этим вечером, должно было для начала хорошенько утрястись, улечься в памяти и лишь затем подвергнуться детальному, всестороннему анализу.

Подходя к холлу, где в огромном аквариуме, подсвеченные скрытыми лампами, бесшумно скользили грациозные и стремительные, как сама смерть, акулы, он услышал голос с украинским акцентом.

– Подъезжает, значит, Алеша Попович к горе, – повествовательным тоном вещал голос, – а там пещера. Да здоровенная! И смердит оттуда так, что хоть святых выноси. Вот он останавливает, значит, коня перед этой пещерой и кричит: «Эй, – кричит, – Змей Горыныч, чудо-юдо поганое, чернобыльский ты мутант, выходи биться!» Орал-орал, чуть пупок у него не развязался, и вдруг слышит откуда-то сверху громкий такой голос: «Ладно, – говорит, – биться так биться, но зачем же в задницу орать?»

В холле лениво хохотнули. «Да уж, – с болезненной улыбкой подумал Максим. – Это прямо-таки про меня сказочка. Я и есть этот Алеша Попович, который слегка не рассчитал свои силы, отправляясь на охоту за Змеем Горынычем…»

Он и сам не знал, откуда взялось такое упадочническое настроение, но желание махнуть рукой и на Грабовского с его сомнительными чудесами, и даже на отнявшее почти полгода расследование случаев внезапной и полной амнезии крепло с каждой секундой, с каждым шагом по направлению к двери. Он решил, что ему просто необходим отдых – нормальный, полноценный, продолжительный отдых на берегу теплого, ласкового моря. Пару недель Грабовский как-нибудь потерпит, а уж эти лишившиеся памяти бедолаги, что едва ли не каждую неделю всплывают в разных психушках по всей России, и подавно никуда не денутся.

При этом возникло казавшееся небеспочвенным подозрение, что все эти мысли об отдыхе и смене обстановки не принадлежат Максиму, а внушены ему жутковатым хозяином этой стеклянной норы. Максим не лгал, заявляя, что устойчив к гипнозу: в молодости ему доводилось бывать на сеансах Чумака и Кашпировского, и все их фокусы были ему как об стенку горох. Но о Грабовском в последнее время стали говорить как об экстрасенсе невиданной доселе силы. Правда, о нем говорили и как о мошеннике невиданной, чудовищной наглости, но полной ясности в этом вопросе по-прежнему не было, а мысли – чужие, не свойственные Максиму Соколовскому, – напротив, были тут как тут, прямо у него в голове.

Так ни в чем и не разобравшись, журналист свернул за угол, и перед ним открылся холл. Там в мягких, странной формы, но явно очень удобных креслах с белой кожаной обивкой сидели двое – давешний «японец», сменивший дурацкое кимоно на такой же дурацкий фиолетово-зеленый спортивный костюм, и еще какой-то тип с громоздкой фигурой половозрелого самца гориллы и тупой, уродливой физиономией, которая показалась Максиму странно знакомой. Бритый наголо, сужающийся кверху череп, тяжелая нижняя челюсть, широкая щель почти лишенного губ рта, крошечные поросячьи глазки, посаженные так близко, что их, казалось, можно было выколоть одним пальцем, короткий приплюснутый нос, бычья шея, переходящая в покатые плечи…

Уже спустившись в холл по ступенькам, Максим сообразил, кого ему напомнил этот тип. Он был как две капли воды похож на Шрека – великана-людоеда из одноименного мультфильма, только кожа у него была не зеленая, а загорелая.

Тут он бросил взгляд в сторону выхода и мигом забыл не только о Шреке, но даже и о своем неприятном разговоре с Грабовским. Налицо была очередная неприятность – не то чтобы неприятность, а просто досадная помеха, из-за которой Максим рисковал еще на какое-то время застрять в этой суперсовременной берлоге в обществе воняющего чесноком «японца» и его гориллоподобного приятеля.

В дверях, кряхтя, сопя и тихо матерясь сквозь зубы, корячились двое мужиков в новеньких, синих с ядовито-оранжевыми вставками рабочих комбинезонах. Они пытались протащить в дом огромный, сверкающий хромированным металлическим каркасом и лоснящийся черной натуральной кожей диван, который был явно чересчур велик для дверного проема. Сквозь стеклянную стену Максиму был виден стоящий у крыльца мебельный фургон, освещенный горевшим снаружи фонарем. Дверь кузова была распахнута настежь, а внутри виднелась парочка огромных кресел и обмотанная упаковочной бумагой штуковина, формой и размерами напоминавшая журнальный столик. «Нашли время, – сердито подумал Максим, решительно направляясь к дверям. – Диванов им мало, сволочам».

– Дайте человеку пройти, инвалиды, – обернувшись к дверям, лениво, через плечо, сказал рабочим охранник, похожий на Шрека.

– Левее и на меня, – скомандовал напарнику один из рабочих, не то не услышав охранника, не то решив его проигнорировать.

Пятясь, он миновал дверной проем, протащив в холл боковину дивана, после чего последний застрял – как показалось Максиму, намертво. Сдавленно матерясь, рабочие дергали его в разные стороны, но все было тщетно – диван явно решил, что ему хорошо и тут, в дверях. Шрек и «японец» покинули наконец насиженные места и присоединились к рабочим – увы, слишком поздно, чтобы это дало какой-нибудь эффект, кроме шума. Чем больше они суетились, тем хуже становилось дело, пока ситуация не зашла в полный и окончательный тупик. Теперь, чтобы освободить проход, нужно было ломать либо дверной косяк, либо диван – Максим, по крайней мере, не видел иного исхода.

– Так, блин. И что теперь? – ни к кому конкретно не обращаясь, вопросил Шрек, суя в уголок широкого жабьего рта сигарету.

– Теперь хотелось бы знать, как я отсюда выберусь, – сказал Максим в наступившей после этого риторического вопроса тишине.

Все четверо обернулись к нему – рабочие вполне равнодушно, а Шрек и «японец» с одинаковым выражением растерянности и досады на широких, не обезображенных печатью избыточного интеллекта физиономиях.

– Е-мое, – сказал Шрек. – Корреспондента замуровали! Ваша работа, бараны, – добавил он, обращаясь к рабочим.

– Некрасиво получилось, – огорченно подхватил «японец». – Извиняйте. Придется, видно, вам черным ходом выходить.

– Да хоть зеленым в крапинку, – сказал Максим. – Объясните, где это.

– Зачем «объясните»? – чуть ли не с обидой переспросил «японец». – Я провожу, а то вы сами не найдете. Я б тому руки оборвал, кто этот дом проектировал. Сам целых полгода тыкался во все углы, как слепой котенок, пока не привык…

– Как тупой китенок, – с ухмылкой поправил его Шрек. – Айда, я тоже с вами прогуляюсь, мне как раз ту дверь проверить надо. А вы, – обернулся он к рабочим, – чтоб до моего возвращения убрали отсюда это дерьмо и сами убрались, чтоб я вас не видел! Поломаете что-нибудь – я вас из-под земли достану. Сколько диван стоит, вам известно. Ну, так имейте в виду, что дверь еще дороже.

Пока Шрек пугал рабочих, «японец» обогнул аквариум с акулами и включил свет в каком-то боковом коридоре. Максим последовал за ним, привычно задерживая дыхание в шлейфе густого чесночного перегара. Голые стены и ничем не застеленный кафельный пол – этот коридор имел сугубо служебное, хозяйственное назначение. Здесь пахло кухней и немного дезинфекцией. Тусклый, рассеянный свет. Оглянувшись, Максим увидел, что Шрек идет за ним, отстав метра на три и засунув громадные кулаки в карманы просторных брюк. Его белая рубашка была расстегнута до середины груди, в вырезе поблескивала толстая золотая цепь. То, что этот мордоворот следует за ним по пятам, почему-то очень не понравилось Максиму. Тем более что впереди шел «японец», который, хоть и уступал габаритами карьерному самосвалу, все-таки был намного тяжелее и наверняка сильнее журналиста. Все это, вместе взятое, начиная с тусклого освещения и голых стен и заканчивая топавшими спереди и сзади охранниками, навевало очень неприятные мысли. Максим подумал, что живое воображение – далеко не всегда благо; бывают ситуации, когда воображения лучше вообще не иметь.

Свернув за угол, они очутились в коротком тупике, который заканчивался простой белой дверью – деревянной, с надраенной до блеска латунной ручкой. «Японец» повернул барашек защелки и распахнул дверь.

Максим ожидал увидеть снаружи мрак ненастного сентябрьского вечера, но вместо этого его взору открылась ведущая куда-то вниз лестница, освещенная точно такими же полукруглыми плафонами, как те, что горели в коридоре. На выход, пусть даже и служебный, это не походило; смахивало скорее на спуск в подвал.

– Что это? – спросил Максим у приветливо скалящегося «японца».

– Лестница, – с готовностью ответил тот. – В гараж. А из гаража по пандусу – прямо во двор. До вашей машины получится далековато, но я провожу. Там, внизу, где-то был старый зонтик, так что не намокнете.

Через его плечо Максим посмотрел на лестницу и не увидел ее конца. Опускать гараж на такую глубину было бессмысленно, разве что хозяин опасался бомбежки и заодно с гаражом оборудовал себе убежище на случай воздушного налета. Максим понял, что спускаться вниз, чтобы проверить это предположение, ему совсем не хочется.

– Знаете, – сказал он, – я лучше подожду, пока занесут мебель, и выйду через парадную дверь. Может, вы мне пока предложите чашечку кофе?

«Японец» с огорчением покачал головой.

– Рад бы, да не могу, – сказал он. – Борис Григорьевич не любит, когда в доме торчат посторонние. Особенно после захода солнца. Так что придется вам пройти через гараж.

Тон у него был какой-то странный, почти издевательский. Максим оглянулся на Шрека и увидел, что тот открыто ухмыляется, сложив на груди могучие ручищи. Зубы у него были, как лопаты, а клыки показались Максиму чересчур развитыми, как будто предки этого охранника произошли не от обезьян, а от каких-то крупных хищников. Впрочем, некоторые обезьяны тоже имеют впечатляющие клыки – павианы, например, или те же краснозадые мартышки… «Предки тут ни при чем, – осенила Максима неуместная идея. – Просто он вампир. Или демон, вызванный Грабовским прямо из ада…»

– Двигай телом, писатель, – снисходительно пробасил Шрек. – Что нам, силой тебя тащить?

Максиму приходилось бывать в острых ситуациях, и сейчас он понял, что дальнейшие разговоры бесполезны. Происходило что-то очень скверное; опустив множество рассуждений, на которые сейчас просто не было времени, Соколовский понял, что выбор у него невелик: он мог либо выставить себя полным дураком, затеяв драку, либо нажить крупные неприятности, позволив этим двум мордоворотам довести до конца то, что они задумали.

«Японец» теперь смотрел на Максима без прежней услужливости. Его круглая физиономия выражала терпеливую скуку, как будто Соколовский был тупым домашним животным, вроде овцы, неспособным понять и выполнить простейшую команду.

Журналист быстро оценил обстановку. «Японец» стоял в дверях, и позади него была довольно крутая лестница. Если сначала столкнуть толстяка вниз, а потом как-нибудь опрокинуть Шрека, можно вырваться обратно в холл. Отпихнуть с дороги рабочих, перебраться через застрявший в дверях диван, и – здравствуй, свобода! Вот только Шрек… Легко сказать – опрокинуть его! Это ведь примерно то же самое, что голыми руками перевернуть самосвал…

Пока Максим взвешивал шансы, действовать стало поздно. Из-за угла коридора послышались шаги, а в следующую секунду в тупике появились рабочие – разумеется, без дивана. У одного из них в руке была резиновая дубинка милицейского образца, а другой на глазах у Максима вынул из кармана комбинезона странный, уродливый пистолет с длинным и толстым стволом. Соколовский уже видел такое оружие; такими пистолетами в последнее время стали вооружаться дрессировщики крупных хищников. Стреляла эта штуковина дротиками со снотворным; получив такой гостинец, разъяренный лев засыпал в считаные секунды. До льва Максиму было далеко, да и ярости он не чувствовал: что он сейчас чувствовал, так это испуг и растерянность. Его беседа с Грабовским дала какой-то странный результат; похоже, во время этой беседы журналист сказал что-то такое, что дало Борису Григорьевичу повод причислить его к разряду своих врагов.

– Что это значит? – изо всех сил стараясь выглядеть удивленным, холодно осведомился он. – Имейте в виду, вам это даром не пройдет.

– А то как же, – за всех ответил Шрек, ухмыляясь, как акула. – Мы, чтоб ты знал, даром никогда не работаем. Ну, пошел!

И Максим Соколовский пошел вслед за «японцем», который уже спускался по лестнице, приятным голосом напевая себе под нос: «Распрягайте, хлопцы, коней…»

Глеб остановил машину напротив проектного бюро и заглушил двигатель. До конца рабочего дня оставалось около шести минут – вполне достаточно, чтобы спокойно, никуда не торопясь, выкурить сигарету. Он до конца опустил стекло слева от себя и открыл люк, чтобы у Ирины не было повода для нареканий, и, как обычно в подобных случаях, вспомнил одного поляка, с которым случайно познакомился много лет назад. Так вот, этот поляк, помимо всего прочего, говорил, что никогда не курит в машине сигарет польского и советского производства – дескать, после них в салоне остается неприятный запах, который потом долго не выветривается. Он прямо так и говорил: «смердит», причем с ударением на первом слоге, отчего данное грубоватое словечко звучало еще более энергично. Разговор, помнится, происходил за столом, и подвыпивший пан повторил свою речь о смердящих отечественных сигаретах раз пять, если не больше, так что она накрепко врезалась Глебу в память, как запоминается порой назойливый припев какой-нибудь глупой песенки.

В темно-зеленых кронах высаженных вдоль улицы лип густо поблескивала осенняя позолота, газон был усеян желтыми кругляшами опавших листьев.

Глеб закурил и стал рассеянно и благодушно глазеть по сторонам. Первый месяц осени выдался мягким и погожим, генерал Потапчук не слишком нагружал своего агента работой; фактически Слепой находился в длительном простое и был этому очень рад. К сожалению, Ирина не могла разделить с мужем эту радость нежданно-негаданно обретенной свободы: свой отпуск она уже отгуляла, а уволиться с работы только для того, чтобы составить Глебу компанию в его ничегонеделании, отказалась наотрез. Поэтому Сиверов проводил дни, слушая музыку, приводя в порядок электронную картотеку и лениво бродя по Интернету. Информации в сети, как всегда, было навалом, и вся она была какая-то куцая и выхолощенная – опять же, как всегда. При огромной широте охватываемых тем в ней напрочь отсутствовала глубина; Глебу оставалось лишь рассеянно скользить по поверхности этого мелкого информационного моря, что его в данный момент вполне устраивало. Вдоволь насидевшись за компьютером, он пересаживался за руль и отправлялся встречать жену с работы; иногда перед этим готовил ужин, но чаще просто вез Ирину в ресторан, что, во-первых, придавало жизни легкий налет праздничности, а во-вторых, избавляло их обоих от мытья посуды.

Глеб наслаждался праздностью, четко осознавая при этом, что чем дольше и приятнее будет период безделья, тем сложнее и опаснее окажется предстоящая работа. Так бывало всегда, и он не видел причин для каких бы то ни было изменений. Поэтому, бродя по Интернету, он с каждым днем все внимательнее вчитывался в новостные сообщения: любое из них могло оказаться точкой отсчета в новом задании. Горячих известий в новостях хватало, но Федор Филиппович молчал, а это означало, что расследование очередного происшествия будет официальным и к Глебу Сиверову оно не имеет ни малейшего отношения – по крайней мере до тех пор, пока не зайдет в тупик.

Он почти докурил сигарету, когда тяжелые, трехметровой высоты двери со старомодными бронзовыми ручками длиной в полметра наконец-то распахнулись, начав по одному и пачками выпускать на волю засидевшихся в четырех стенах служащих. Проектное бюро, в котором сейчас работала Ирина, размещалось в старом здании сталинской постройки, соседствуя со множеством контор, офисов и учреждений, так что теперь, когда рабочий день закончился, тротуар начал стремительно заполняться людьми. Людской поток на ступеньках здания густел, тяжелая, разделенная на квадратики, как плитка шоколада, дубовая дверь уже не успевала закрываться. В толпе мелькнула шапка непослушных огненно-рыжих волос над бледным и, как показалось Глебу, заплаканным лицом. Глеб не обратил на это лицо особого внимания, но тренированная память мгновенно включила поисковую программу и почти без паузы выдала на дисплей сознания соответствующий файл с минимумом необходимой информации: Нина Волошина, архитектор, тридцать шесть лет, подруга жены. Та самая, на свадьбу которой с модным журналистом Соколовским они с Ириной были приглашены – правда, пока неофициально, без пригласительного билета в конверте с изображением обручальных колец и прочих подобающих случаю формальностей. «Что-то вид у нее невеселый», – подумал Глеб, но тут же забыл о Волошиной, потому что на ступеньках показалась Ирина.

Он выбрался из-за руля, обошел машину и распахнул дверцу, с удовольствием наблюдая за тем, как жена идет навстречу своей легкой походкой. Как всегда, завидев мужа, она улыбнулась, но ее улыбка сегодня показалась Глебу какой-то вымученной. «Запороли проект, – предположил Сиверов. – Или заказчик на деньги кинул. А может, шеф не с той ноги встал и день-деньской срывал раздражение на своих барышнях…»

Когда Ирина приблизилась, он жестом фокусника выудил из салона машины букет и с комично-торжественным видом протянул ей. Быстрицкая снова улыбнулась, и ее улыбка опять показалась Глебу невеселой, как будто жена улыбалась через силу, не желая его огорчать, а может быть, опасаясь впутывать в какие-то свои неприятности. Сиверов подумал, что тут она не на того напала: все-таки он работал не ЖЭКе, а в ФСБ, и умение вытягивать из людей то, о чем они не хотели говорить, было частью его профессиональных навыков. Еще ему подумалось, что, если в дурном настроении Ирины виноват все-таки начальник, с ним придется переговорить – коротко, но доходчиво, с применением некоторых других, сугубо специфических, профессиональных навыков и приемов. После такого разговора привычка вымещать на подчиненных свою злость пропадет у него надолго, а может, и навсегда…

– Как прошел день? – спросил Глеб, когда они уселись в машину.

– Как обычно, – лаконично ответила жена и попросила: – Закрой, пожалуйста, окно. Что-то меня знобит.

– Ты здорова? – встревожился Глеб, наглухо задраивая окно и люк в крыше. – Что-то вид у тебя…

– Все в порядке, – сказала Ирина. – Просто немного устала.

– Ну, это поправимо. – Сиверов запустил двигатель, включил указатель поворота и осторожно, чтобы не задеть как попало перебегающих дорогу пешеходов, вырулил на проезжую часть. – Горячая ванна, бокал легкого вина, хороший ужин, и все как рукой снимет. Надеюсь, этот Соколовский догадается предложить своей невесте то же самое, – добавил он неожиданно для себя самого.

Быстрицкая резко, всем телом, повернулась на сиденье и посмотрела мужу прямо в лицо.

– Иногда ты просто ставишь меня в тупик, – призналась она после довольно продолжительной паузы, во время которой Сиверов гадал, чем вызвана такая неожиданно бурная реакция. – Честное слово, не пойму: то ли ты мысли читаешь, то ли просто обвешал меня с головы до ног своими «жучками»…

– Жучки заводятся сами, если долго не мыться, – с глубокомысленным видом изрек Сиверов. – Маленькие такие… Иногда они бывают кусачими.

– Не заговаривай мне зубы, – строго сказала Ирина. – Как ты узнал, что у Нины неприятности?

– Ага, – сворачивая в боковую улицу, чтобы объехать перекресток, на котором в это время суток неизменно возникала пробка, сказал Глеб, – вот, значит, какой жучок нас покусал. Что, господин журналист растворился в утреннем тумане? «Уходя в дальнейшее пространство, я блесну непрошеной слезой…»

– Не смей шутить по этому поводу! – сказала Ирина так резко, что Глеб вздрогнул. Фактически она это выкрикнула. – Это ни капельки не смешно.

Глеб вдруг понял – вернее, почувствовал, – что ни малейшего повода даже для самого легкого зубоскальства в ситуации действительно нет. Возникшая буквально на пустом месте уверенность, что в жизни Нины Волошиной случилось что-то по-настоящему скверное, показалась ему странной. В конце концов, люди все время встречаются и расстаются; многие склонны воспринимать каждое расставание как трагедию, особенно незамужние женщины, которым давно перевалило за тридцать, но на самом-то деле никакой трагедии в этом нет. Есть драма, да и та мелкая, бытовая – словом, такого свойства, что Ирина Быстрицкая вряд ли стала бы из-за такой мелочи повышать голос на мужа.

Эти рассуждения подвели солидную базу под его догадку, но они пришли в голову Сиверову лишь после того, как ощущение случившейся беды уже стало вполне определенным. Он догадался, что причиной плохого настроения Ирины были неприятности Волошиной, а затем сразу же, не располагая никакой информацией, понял, что эти неприятности связаны с Максимом Соколовским. Да, Ирина, пожалуй, действительно имела некоторые основания подозревать его в чтении мыслей или тайном использовании аппаратуры прослушивания. Порой, вот как сейчас, Глеб и сам не понимал, откуда в его голове появляются правильные ответы на вопросы, которые он даже не собирался перед собой ставить; у него имелись кое-какие подозрения на этот счет, но он их неизменно игнорировал, поскольку верил в силу разума и огнестрельного оружия, а не в бабьи сказки насчет телепатии и прогулок в астрале.

– Хорошо, – сказал он. – Извини. Я просто не сразу понял, насколько все серьезно.

– Откуда ты можешь знать, насколько все серьезно? – с горечью, но уже значительно мягче возразила Ирина.

– Вот ты мне и расскажи, – предложил Глеб. – А может, все это действительно яйца выеденного не стоит. Может, господин Соколовский встретил где-нибудь в командировке девушку своей мечты и никак не может с ней расстаться. А потом явится с повинной головой, которую, как известно, даже меч не сечет…

Он почувствовал, что опять начинает зубоскалить, и прикусил язык.

– А кто тебе сказал, что он пропал? – спросила Ирина. На секунду бросив руль, Глеб развел руками.

– А ты разве не говорила? Ну, тогда не знаю. Никто не говорил. Это так, предположение, сделанное на основании твоих собственных слов.

– Я о Максиме даже не упоминала, – напомнила Быстрицкая.

Это была правда: все, что она говорила, было всего лишь ответами на высказываемые им догадки. Глеб пожал плечами.

– Ну, я увидел Волошину, и мне показалось, что она чем-то сильно расстроена. А потом вышла ты, и точно в таком же состоянии…

– И ты поэтому решил, что я расстроена из-за ее отношений с Максимом?

Глеб крякнул: крыть было нечем. Действительно, в толпе москвичей, спешащих с работы домой и твердо знающих, что на этом пути их ждет продолжительная давка в общественном транспорте, очень редко увидишь веселое лицо. Да что там веселое! Если на чьей-то физиономии нет выражения хмурой озлобленности, как будто человек идет в штыковую атаку, это уже довольно редкое явление.

– Она, как-никак, твоя подруга, – довольно неубедительно произнес Глеб.

При этом он подумал, что супружество с ним не прошло для Ирины даром: вместо того, чтобы, как собирался, аккуратно извлечь из жены информацию, он и сам не заметил, как оказался в роли допрашиваемого. Впрочем, чтобы освоить этот фокус, женщине вовсе не обязательно быть замужем за офицером ФСБ: женщины владеют этим навыком от природы…

– Послушай, – сказал он, – я действительно не знаю, что произошло. Я строю догадки, время от времени попадаю пальцем в небо, и меня за это обвиняют то в подслушивании, то вообще в чтении мыслей… Ну, я же ни в чем не виноват!

Последнее заявление он сделал нарочито жалобным, чуть ли не плаксивым тоном, и это возымело ожидаемый эффект: протянув руку, Ирина ласково, как ребенка, потрепала его по макушке.

– Прости, – сказала она, – я совсем расклеилась из-за этой истории. Представляешь, он и вправду пропал.

– Соколовский?

– Да. Обещал вернуться вечером, не поздно, и исчез, как сквозь землю провалился. Даже не позвонил.

– Тут, в Москве?

– По крайней мере так он сказал Нине перед тем, как исчезнуть. Он не говорил, что собирается куда-то ехать.

– Возможно, забыл. Или просто не счел нужным, думая, что вернется вовремя. А что говорят в редакции?

– Ничего не говорят. Он ведь сотрудничал сразу с несколькими изданиями – заходил, сдавал материал и уходил. Вольный стрелок, который ни перед кем не обязан отчитываться. Так что любая из редакций, в которых он появлялся, – последнее место, где стали бы беспокоиться из-за его долгого отсутствия. Не приходит – значит, работает над новой темой, только и всего…

– И давно его нет?

– Уже неделю. Точнее, восемь дней.

Глеб поморщился. Ирина со слов подруги отзывалась о Соколовском как о порядочном человеке. Правда, влюбленным женщинам свойственно закрывать глаза даже на самые вопиющие недостатки своего избранника, так что тут, вполне возможно, все-таки имела место обычная бытовая драма: жених улизнул меньше чем за месяц до свадьбы, а невеста безутешна.

– Она все глаза проплакала, – продолжала Ирина. – Даже съехала с его квартиры, потому что там все напоминает о нем. Вернулась к себе и сидит там одна…

– Они что, жили у Соколовского? – изумился Глеб.

– А что тебя так удивляет? У него хорошая квартира в центре. Родители – преподавали в МГУ, так что ему по наследству достались настоящие хоромы…

Сиверов, не удержавшись, тихонечко присвистнул сквозь зубы. Чтобы бежать от невесты, бросив на произвол судьбы профессорскую квартиру в центре Москвы, надо иметь очень веские причины. Да и тогда… Сейчас ведь не девятнадцатый век и даже не двадцатый, нынче жилплощадью не швыряются даже из самых благородных побуждений. Да еще такой жилплощадью… Нет, версия о покинутой невесте явно никуда не годилась.

– А что говорят в милиции? – спросил он, безо всякой телепатии зная, каким будет ответ.

– Приняли заявление, – с отвращением сообщила Ирина. – И то после того, как она показала им справку из загса о том, что они собирались пожениться.

– Ну, ясно, чего еще от них ждать, – пробормотал Глеб. – Уехал он, конечно, на машине? Машина хорошая?

– Хорошая. Почти новая.

Получив это сообщение, Сиверов окончательно помрачнел. Все было предельно ясно. В девяноста процентах случаев верной оказывается самая простая, самая очевидная версия. Если человек, который собирался вечером после работы вернуться домой, внезапно и бесследно исчез вместе с дорогой иномаркой, вряд ли он вступил в иностранный легион или был похищен пришельцами с альфа Центавра. Логичнее предположить, что труп его в данный момент лежит в придорожном лесочке и ждет, когда на него наткнутся грибники, а машина с перебитыми номерами выставлена на продажу, а может, уже и продана какому-нибудь чеченцу или азербайджанцу. И милиционеры, которые приняли у Нины Волошиной заявление, естественно, сразу пришли к этому выводу и даже пальцем не шевельнут, чтобы найти Соколовского. Что толку его искать? Ведь ясно же, что ни его, ни машину уже не вернуть. А найти тело – значит найти на свою голову еще одного «глухаря»…

– Ты думаешь, надежды нет? – спросила Ирина, правильно истолковав его затянувшееся молчание.

Глеб встрепенулся и заставил свои губы растянуться в улыбке.

– Надежда есть всегда. Она, как известно, умирает последней… – Сообразив, что в данном случае старый афоризм прозвучал довольно-таки двусмысленно, Сиверов энергично помотал головой и легонько стукнул ладонью по рулевому колесу. – Я хочу сказать, что хоронить его пока рано. Подумаешь, неделя! Существует тысяча причин, в силу которых он мог где-нибудь застрять. Например, попал в аварию и лежит в какой-нибудь провинциальной больнице без сознания. А местным эскулапам даже в голову не пришло сообщить… да что я несу? Куда они сообщат? Если бы даже кто-то из них и взял на себя труд это сделать, куда бы он стал звонить? Да и кому это надо – звонить? Придет в сознание – сам позвонит… Или другой вариант: напился, подрался и получил пятнадцать суток. Тоже где-нибудь на периферии, где каждый сержант милиции мнит себя наместником самого Господа Бога. Да в конце-то концов, он мог просто напасть на какой-то след и так увлечься, что забыл обо всем на свете! Он ведь профессионал, причем, как я понимаю, высочайшего класса. Для него работа – главный смысл существования. Возможно, он молчит как раз потому, что материал слишком горячий, и ему не хочется впутывать в это дело Нину, подвергать ее опасности… И нечего ей раньше времени звонить во все колокола, – продолжал он, понемногу воодушевляясь. – Если угораздило полюбить журналиста, которого, как волка, ноги кормят, пускай забывает о спокойной жизни. Это ведь еще только цветочки…

Ему казалось, что он говорит очень убедительно и аргументированно; Глеб сам почти поверил собственным словам. Да и чему тут, собственно, было не поверить? Все перечисленные им варианты были вполне возможны, как и множество других, в данный момент не пришедших ему на ум. Так почему, спрашивается, из всех существующих возможностей всегда нужно выбирать самую скверную? Почему непременно надо отравлять жизнь себе и окружающим подозрениями самого жуткого свойства? Что это, ей-богу, за пессимизм? Сегодня половина проектного бюро ходит вся в слезах и соплях по поводу свалившейся на сослуживицу беды, а завтра этот писака явится как ни в чем не бывало и заявит, что ему представился случай взять интервью у Романа Абрамовича и что упустить такую возможность он просто не имел права…

– Ты действительно считаешь, что все бабы – дуры? – вдруг спросила Ирина.

«Плохо дело, – подумал Глеб. – Что-то часто в последнее время она стала задавать мне такие вопросы: действительно ли я уверен, что все бабы – дуры, а журналисты – подонки? Видимо, она действительно принимает личную жизнь этой своей Нины Волошиной очень близко к сердцу. А я, похоже, начинаю понемногу стареть и, как это свойственно всем старикам, костенеть в своих убеждениях… и в заблуждениях тоже».

– Что навело тебя на эту свежую мысль? – поинтересовался он, преодолевая неожиданно возникшее желание закурить, а еще лучше – хватить стакан водки.

– Все, что ты говоришь, очевидно, – заявила Быстрицкая. – Все это буквально лежит на поверхности, и, когда я пыталась утешить Нину примерно этими же словами, она мне сказала, что сама знает, какая у журналистов работа. А уж Максиму это и подавно известно. Поэтому он, во-первых, никогда не исчезал, не поставив ее в известность, куда и на сколько дней уезжает, а во-вторых, всегда возил в бумажнике карточку с адресами и телефонами. Ну, такую, знаешь… «Если со мной что-то случится, прошу сообщить…»

– Предусмотрительно, – пробормотал Глеб.

В свете этого сообщения все его пространные рассуждения превращались в пустую болтовню. Да они и были ею с самого начала; главным свойством характера любого журналиста, желающего добиться хоть какого-то успеха в избранной профессии, должно быть повышенное внимание к людям. Журналист не имеет права быть небрежным в отношениях даже со случайными знакомыми, потому что любой из них, в принципе, рано или поздно может стать источником любопытной, а порой и сенсационной информации. И уж если человек привык быть внимательным к посторонним людям, то заставить собственную невесту сходить с ума от неизвестности он не может по определению…

– Она решила обратиться к экстрасенсу, – сказала Ирина.

– К кому?!

– К Грабовскому. Говорят, у него просто феноменальные способности.

– О господи, – только и смог сказать Сиверов.

Ему доводилось краем уха слышать о Борисе Грабовском, да и в Интернете упоминания о нем на сайтах соответствующего содержания были нередки. В последнее время его имя частенько появлялось в выпусках новостей; однажды Глеб, заинтригованный этой шумихой, живо воскрешавшей в памяти времена стремительного взлета Кашпировского и Чумака, заглянул на личный сайт Бориса Григорьевича, и от того, что он там прочел, у него волосы встали дыбом. Грабовский с одинаковой готовностью брался предсказывать судьбы не только людей, но и поездов, и самолетов – разумеется, не бесплатно. Транспортные средства он «тестировал» на договорной основе, по контракту, получал за это огромные гонорары и исправно выплачивал солидные налоги. С людьми Борис Григорьевич вел себя намного осторожнее: платы за свои услуги не брал, но каждый, кто обращался к нему за помощью, должен был внести определенную сумму в возглавляемый им фонд, основанный якобы для финансирования исследований в области парапсихологии. Сумма взноса была внушительная, и выплачивалась она, разумеется, сугубо добровольно. С точки зрения действующего законодательства придраться тут было не к чему, но именно тщательность, с которой Грабовский обезопасил себя от каких бы то ни было преследований со стороны закона, наводила на мысль, что он нечист на руку. Впрочем, путаница в финансовой отчетности рано или поздно уравнивает и честного человека, и прожженного мошенника, усаживая их рядышком на нары в камере следственного изолятора. Осмотрительность необходима в любом бизнесе, и далеко не каждый, кто, имея дело с большими деньгами, прибегает к помощи профессиональных бухгалтеров и юристов, – непойманный вор…

– Хорошо, – сказала Ирина, которая прекрасно поняла, что означало восклицание Сиверова, поскольку никакой другой реакции от него и не ждала. – По-твоему, все экстрасенсы – мошенники…

– Я этого не говорил, – вставил Глеб, снова подумав, что Ирина в последнее время стала слишком часто обобщать – видимо, очень переживала.

– Но подразумевал.

– Да нет же! Не все журналисты продажны, не все женщины глупы, и не все экстрасенсы – охочие до чужих денег обманщики. Далеко не все. Но многие.

– Ладно. Тогда что ты, материалист, реалист и прагматик, можешь предложить взамен?

– Ждать, надеяться и искать, – не задумываясь, ответил Глеб. Ничего иного он действительно не мог предложить.

– Правильно, – неожиданно согласилась с ним Ирина, – искать. Я так понимаю, что в таком деле все средства хороши. Да пускай этот Грабовский на поверку окажется хоть чертом с рогами, лишь бы помог!

До Глеба вдруг дошло, почему Ирина так решительно одобряет и защищает довольно сомнительное решение подруги обратиться за помощью к экстрасенсу. Ведь именно таким образом она сама когда-то отыскала считавшегося погибшим мужа! Вспомнив ту давнюю историю, Сиверов не стал говорить о том, что сделки с чертом, какими бы удачными они поначалу ни казались, имеют очень неприятное свойство неизменно выходить людям боком.

– Да я же и не спорю, – сказал он мягко. – Тем более что я твоей Нине не указ: как сочтет нужным, так и поступит, даже если мы с тобой насмерть разругаемся, выясняя, права она или нет. Не знаю, будет ли польза от ее визита к Грабовскому. Главное, чтобы не было вреда… Пусть попробует. А мы поглядим, что из этого получится. Вдруг Грабовский и вправду волшебник?

– Но если он ее обманет, ты ведь ему этого так не оставишь? – задала Ирина вопрос, которого Глеб уже некоторое время от нее ждал.

– По-моему, меня склоняют к тому, чтобы злоупотребить служебным положением, – сказал он в пространство.

– Ну конечно! – с возмущением воскликнула Ирина. – Главное – ничего не делать без ведома начальства! Вдруг Федор Филиппович рассердится? А на человека плевать…

– Все сотрудники спецслужб – кровавые, продажные, тупые и бессердечные подонки, – не удержавшись, с огромным удовольствием обобщил Сиверов. – Знал бы – не покупал, – добавил он после того, как на него грозно замахнулись букетом.

Дом был огромный, серовато-желтый, тяжеловесный, с лепными карнизами и железной шатровой крышей, украшенной по углам натуралистично выполненными статуями каких-то колхозниц, обнимавших гигантские снопы пшеницы, и шахтеров, державших наперевес отбойные молотки. Крыша была обведена крошащейся бетонной балюстрадой с пузатыми, рябыми от облезшей побелки столбиками; в полукруглых нишах, что тянулись вдоль всего фасада на уровне третьего этажа, прятались закопченные, засиженные голубями бюсты каких-то никому не известных личностей – не то героев античности, не то полярных летчиков, не то, опять же, прославленных шахтеров и многостаночников. Дом спал; ровные ряды окон, казавшихся по сравнению с его громадной махиной узкими, как бойницы, мрачно поблескивали, отражая черными, как омуты, стеклами свет уличных фонарей. Лишь застекленные лестничные марши мерцали в ночи вертикальными полосами неяркого желтоватого света, да горели вразброс три или четыре бессонных окошка, за которыми какие-то полуночники безжалостно жгли табак и нервные клетки, решая свои никому не интересные проблемы.

Из темного устья огромной сводчатой арки, что, пронзая толщу дома, выводила на проспект, показалась одинокая мужская фигура. Человек шагал неторопливо, но целеустремленно, засунув руки в карманы и подняв воротник изрядно измятого и грязного пиджака. Он зябко ежился: дни все еще стояли теплые, солнечные, но по ночам было уже по-настоящему прохладно, и, чтобы не мерзнуть, требовалась одежда более солидная, чем пиджак. На правом плече мужчины, тяжело и некрасиво оттягивая на сторону ворот, висела на ремне спортивная сумка – полупустая, но явно очень увесистая.

Случайный прохожий, заглянув в его лицо, был бы по-настоящему испуган. Это лицо ровным счетом ничего не выражало, мимические мускулы были полностью расслаблены, придавая небритой физиономии сходство с посмертной маской. Глаза – тусклые, неподвижные – смотрели прямо перед собой. Иногда такое выражение лица можно видеть у мертвецки пьяных, но ночной прохожий не был пьян – об этом свидетельствовала его ровная, уверенная поступь. В этом движении чудилась отрешенная целеустремленность потерявшего управление механизма.

Выйдя из арки во двор, человек повернул направо и двинулся по узкой пешеходной дорожке между проезжей частью и пестревшим поздними цветами палисадником. Из темной травяной чащи вынырнул и бесшумной тенью скользнул через дорогу кот – черный как сажа и облезлый, как долго бывший в употреблении ершик для мытья унитаза. Человек не обратил на кота внимания; казалось, он его даже не заметил. Дойдя до третьего от арки подъезда, он свернул – не так, как сворачивает добравшийся до места назначения человек, а как получивший команду шагающий экскаватор с дистанционным управлением, – и подошел к дверям. По пути он миновал стоявшую под полуоблетевшим кустом старой, узловатой сирени скамейку, на сиденье которой, на самом видном месте, перочинным ножом были глубоко вырезаны буквы «М» и «С» – по всей видимости, чьи-то инициалы. На эту надпись, которой вскоре должно было исполниться тридцать лет, прохожий обратил внимания не больше, чем на кота.

Скамейка была все та же, что и тридцать лет назад, а вот дверь изменилась в соответствии с требованиями времени – стала железной, с электромагнитным кодовым замком и переговорным устройством. Остановившись перед ней, человек немного помедлил, будто не зная, что делать дальше, а потом механическим движением заводной куклы достал из кармана звенящую связку ключей, на ощупь выбрал из нее электронный чип и приложил его к контакту замка. Дверь издала переливчатую музыкальную трель и открылась.

Человек вошел в подъезд. Лифт, словно дожидаясь его, стоял на первом этаже – двери его распахнулись, едва лишь указательный палец с обведенным траурной каймой грязи ногтем коснулся кнопки вызова. Нелепая фигура, со спины особенно напоминавшая оживленный каким-то злым волшебником мертвый предмет, шагнула в кабину и неловко, неуверенно нажала кнопку шестого этажа. Створки лифта сомкнулись с характерным лязгом, в тишине спящего подъезда взвыл электромотор, заскрипели, наматываясь на барабан, толстые замасленные тросы. Эти громкие звуки не привлекли ничьего внимания: стоял самый глухой предрассветный час, когда сон наиболее крепок.

На шестом этаже человек вышел из лифта и с прежней механической уверенностью приблизился к двери нужной ему квартиры. Связка ключей снова блеснула в свете электрической лампы; после секундной паузы человек переложил ее в левую руку, а правой достал из кармана какой-то продолговатый предмет. Послышался тихий металлический щелчок, и из пластмассовой рукоятки выскочило острое двенадцатисантиметровое лезвие, отливавшее тусклым металлическим блеском. Человек посмотрел на нож так, словно видел его впервые, и принялся, неловко орудуя левой рукой, один за другим отпирать замки.

Справившись с этой задачей, человек повернул ручку и шагнул в темноту прихожей. Он по-прежнему двигался, как заводная кукла, но никакого шума при этом не производил. Закрыв за собой дверь, человек прислонился к ней спиной, затаил дыхание и немного подождал. В прихожую никто не вышел; проникавший с улицы свет люминесцентных ламп зажигал голубоватые искры в узорчатых стеклах межкомнатных дверей и ложился на пол четкими косыми четырехугольниками. В тишине было слышно, как на кухне негромко гудит компрессором холодильник и размеренно капает из прохудившегося крана вода.

Человек на ощупь запер за собой дверь и, не зажигая свет, беззвучно, как тень, заскользил вперед. Он заглянул в спальню. Вид пустой, аккуратно застеленной кровати не вызвал у него никаких эмоций; скользнув равнодушным взглядом по стоявшей на тумбочке фотографии счастливой, смеющейся пары, мужчина осторожно снял с плеча и опустил на пол сумку, а затем, держа в опущенной руке нож, направился в гостиную.

Никого. Пусто было и в кабинете, и в маленькой комнате, где когда-то была детская, а теперь разместилось что-то вроде кладовой, куда год за годом складывались ненужные вещи, которые по каким-то причинам хозяину было жаль выбросить. На кухне тихонько урчал и уютно светил желтым глазком контрольной лампочки работающий холодильник; где-то за мебелью копошилась и что-то с аппетитом грызла жившая за плинтусом мышь, но, когда под ногой человека скрипнула отставшая половица, мышь испуганно притихла. Из крана по-прежнему капала вода; человек протянул руку и привычным движением довернул кран – сильно, но осторожно, чтобы не сорвать резьбу. Он вовсе не собирался этого делать и, когда стук капель о дно раковины прекратился, некоторое время тупо, безо всякого выражения, разглядывал свою ладонь, которая по собственной инициативе совершила не предусмотренное программой действие.

Ванная, туалет, кладовка и даже встроенный шкаф в прихожей также подверглись осмотру; поскольку свет с улицы туда не проникал, человек включил цилиндрический карманный фонарь. На полочке в ванной стоял стакан с двумя зубными щетками, красной и синей; рядом на алюминиевом блюдце устроились бритвенный прибор и старый, наполовину истершийся помазок с костяной ручкой. Луч фонарика на некоторое время задержался на этих предметах; человек поднял руку, в которой держал нож, и рассеянно потер внешней стороной запястья шершавый, колючий подбородок. Он немного постоял на пороге ванной, словно и впрямь раздумывая, не побриться ли ему, раз подвернулся такой удобный случай. На самом деле он ни о чем не думал, а просто ждал, когда заложенная в него программа справится с последствиями очередного незначительного сбоя. Затем он вздрогнул, будто проснувшись, отвел луч фонаря от полочки под зеркалом и вышел из ванной.

Покончив с осмотром квартиры, человек убрал нож в карман, прихватил стоявшую у дверей спальни сумку и направился в кабинет. Здесь он без колебаний сел за рабочий стол, положил на край включенный фонарик, придвинул к себе системный блок компьютера и, вооружившись отверткой, снял боковую стенку. Через минуту жесткий диск, хранивший огромное количество весьма любопытной информации, был снят и бесцеремонно, как ненужный хлам, брошен в сумку. Отодвинув в сторону выпотрошенный жестяной корпус, человек принялся один за другим опустошать ящики письменного стола. Затем очередь дошла до полок; пригоршни разрозненных дискет и стопки плоских пластмассовых коробок с компакт-дисками сыпались в кривую беззубую пасть открытой сумки.

Забирать папки с бумагами человек не стал: он знал, что они не содержат в себе ничего важного. А если бы и содержали, таскать всю эту кучу макулатуры на себе не было никакой необходимости…

Собрав все, что нужно было собрать, человек вынул из сумки пятилитровую пластиковую бутыль и щедро расплескал по кабинету ее содержимое. В воздухе густо запахло бензином. Отставив в сторону пустую емкость, он присел на корточки и двумя руками осторожно вынул из сумки объемистый полиэтиленовый пакет. Положил его под стол, поближе к компьютеру, прямо в быстро испаряющуюся бензиновую лужу, после чего подхватил с пола изрядно полегчавшую сумку и, не оглядываясь, даже не потрудившись запереть за собой дверь, вышел из квартиры.

Оказавшись на улице, человек пересек пустынный, как обратная сторона Луны, ярко освещенный проспект, свернул в боковой проезд и направился к стоявшему у самого перекрестка автомобилю. Не оглядываясь по сторонам, все еще двигаясь по заданной траектории, как выпущенный из орудийного дула снаряд, он открыл заднюю дверь, опустился на сиденье и замер, глядя прямо перед собой, прямой, как ручка от швабры, и такой же безучастный. Давно не мытые руки с грязными ногтями мирно улеглись поверх сумки, которую он поставил на колени, свет горевшего на проспекте фонаря двумя острыми искорками отражался в неподвижных зрачках.

Сидевший за рулем массивный мужчина с бритым, сужающимся кверху, как пуля, черепом повернул к нему малоподвижное лицо с тяжелой челюстью и коротким приплюснутым носом. Из угла его широкого тонкогубого рта свисала незажженная сигарета, глаза прятались в тенях, заполнявших глубокие глазные впадины под выступающими, как у неандертальца, надбровными дугами.

– Как сходил? – поинтересовался он.

Человек на заднем сиденье не ответил. Он даже не взглянул на водителя, его неподвижный взгляд был мертво зафиксирован на фонаре, что горел рядом с домом, из которого он только что вышел. Этот дом был прекрасно виден с того места, где стояла машина.

– Ты с кем разговариваешь? – с ярко выраженным украинским акцентом спросил у водителя сидевший рядом с ним толстяк. Ощущавшийся в салоне запах чеснока многократно усилился, стоило лишь ему открыть рот.

– Фу ты черт, – сказал водитель. – Никак не привыкну.

Перекинув через спинку сиденья длинную руку, он запустил ее в стоящую на коленях у пассажира сумку, наугад порылся там, бренча дискетами и пластиковыми коробками с компакт-дисками, и, нащупав увесистую металлическую блямбу винчестера, удовлетворенно кивнул.

– Кажись, нормально. Нож!

Повинуясь резкому, повелительному тону, пассажир механическим движением сунул руку в карман пиджака, достал оттуда нож и отдал его водителю. Тот со щелчком открыл лезвие, внимательно его осмотрел и, неопределенно дернув мощным покатым плечом, бросил нож в ящичек под приборной панелью. То, что на лезвии не осталось следов крови, могло означать только одно: в квартире никого не было.

– Молодец, чистая работа, – похвалил водитель. – А теперь – спать!

Человек на заднем сиденье, так и не шелохнувшись и не издав ни звука, закрыл глаза и задышал медленно и ровно.

– Ну и зря, – благоухая чесноком, рассудительно сказал толстяк. – Пускай бы поглядел. Вместо телевизора.

– Перебьется, – проворчал бритоголовый, доставая из внутреннего кармана пиджака портативную рацию.

– Он-то перебьется, – сказал толстяк. – А вот если там, – он кивнул на видневшийся в отдалении старый сталинский дом, – что не так, кто переделывать пойдет? Его ты теперь долго не добудишься.

– А что там может быть не так? – возразил водитель. – Ты что, Хохол, не веришь в… как это?.. в силу разума?

– Верю, верю, – проворчал тот, кого водитель назвал Хохлом. – А только в народе говорят: доверяй, но проверяй.

– Ты это хозяину расскажи, – посоветовал бритоголовый водитель и, прекращая дебаты, большим пальцем нажал кнопку вызова на корпусе рации.

Одно из выходивших на проспект окон на шестом этаже старого дома озарилось изнутри мрачной красно-оранжевой вспышкой. В следующее мгновение вихрь стеклянных осколков и обломков дерева и штукатурки фонтаном брызнул наружу вместе с тугой струей дымного пламени, в уши ударил плотный грохот мощного взрыва, и машину ощутимо качнуло на амортизаторах. Стекла продолжали сыпаться по всему фасаду; разбитый взрывной волной фонарь погас, повсюду выли и улюлюкали сирены автомобильных сигнализаций, в выбитых окнах начал загораться свет; из четырех окон квартиры на шестом этаже, где только что прогремел взрыв, уже выбивались языки набирающего силу пожара.

– Ну вот, – сказал бритоголовый водитель, спокойно запуская двигатель, – видишь, все в ажуре. А ты – не так, не так… Что значит высшее образование! На полном автопилоте сделал все как надо!

Он тронул машину с места, вырулил на озаренный пляшущими оранжевыми отблесками проспект и, неторопливо прокатившись мимо растревоженного взрывом дома, где набирал силу пожар, прибавил газу.

Проводив посетителя, Грабовский закурил и откинулся на спинку кресла. Рука сама собой протянулась к тумбе стола и, отыскав внутри графин и стопку, проделала все необходимые манипуляции. В приемные часы графин всегда стоял именно там, в тумбе: какой-нибудь нервный клиент во время сеанса мог захотеть пить, и тогда непременно вышла бы неловкость.

Борис Григорьевич вовсе не был алкоголиком, который, наплевав на все, напивается в рабочее время. Он любил крепко выпить и хорошо закусить, но происходило это по вечерам и в нерабочие дни, которые у него хоть и редко, но все же случались. В часы приема посетителей он пил совсем немного – граммов по тридцать после каждого сеанса. Употребляемая в строго отмеренных, мизерных дозах, как змеиный яд, водка не пьянила, не туманила сознание, а, наоборот, бодрила, помогала оставаться собранным и не ослаблять внимания. Кроме того, рюмка водки и сигарета, выкуренная после того, как очередной посетитель покидал кабинет, позволяли Борису Григорьевичу выкинуть клиента из головы вместе со всеми его проблемами, чтобы надлежащим образом встретить следующего, кто переступит порог.

Обычно пауза составляла примерно четверть часа; считалось, что это время требуется ясновидящему для того, чтобы восстановить силы. Да что там – считалось! Сил во время каждого сеанса уходило действительно много, и Грабовский не раз испытывал острейшее желание предложить этим брехунам, обвиняющим его в том, что он даром ест свой хлеб, попробовать влезть в его шкуру и провести в ней хотя бы час, не говоря уж о сутках.

Он курил медленными, скупыми затяжками, прикрыв глаза и чувствуя, как только что выпитая водка приятным теплом растекается в груди. Его рабочий кабинет в головном офисе Фонда был совсем небольшим и даже тесным; спартанская обстановка была выдержана в темных тонах, от синевато-серого до угольно-черного, и на этом мрачном фоне представительная фигура Бориса Григорьевича, затянутая, как всегда в приемные часы, в светло-серый, почти белый, безупречного покроя деловой костюм, выглядела особенно крупной и внушительной. Она поневоле притягивала взгляд каждого, кто входил в кабинет. Приемчик был, конечно, дешевенький, основанный на оптическом обмане, из-за которого светлый предмет на темном фоне всегда выглядит более крупным, чем темный на светлом, но это был всего лишь штрих – один из великого множества мелких штрихов, которыми Борис Григорьевич Грабовский вот уже который год писал грандиозную картину своего величия.

Выходящее в тихий переулок окно было наглухо задернуто тяжелой темно-синей портьерой, и кабинет освещался рассеянным светом скрытых ламп. Большой письменный стол мореного дуба, черный, широкий и пустой, как ночное загородное шоссе, почти перегораживал кабинет пополам, так что по обе его стороны оставались совсем узкие проходы. На столе не было ничего, кроме пачки сигарет, пепельницы, зажигалки и плоского жидкокристаллического монитора, повернутого так, чтобы посетитель не мог видеть экран. Сейчас на этом экране мерцала заставка – плавающие в черной пустоте, сменяющие друг друга светящиеся цифры, обозначавшие время. Потом заставка, мигнув, пропала, и на экране беззвучно возник набранный секретаршей в приемной текст: имя следующего посетителя и сумма сделанного взноса. Сумма была стандартная; иногда, когда посетитель был не прочь поделиться своими неприятностями с секретаршей, здесь же содержалось краткое описание вопроса, по которому он рискнул побеспокоить ясновидящего. Сейчас на этом месте красовался жирный прочерк; сие означало, что очередной клиент не склонен жаловаться на свои беды первому встречному. Это было неплохо; открыв глаза и обнаружив возникший на экране текст, Борис Григорьевич пришел именно к такому выводу.

Положенные пятнадцать минут еще не истекли, но он решил, что тянуть не стоит: этот случай, по крайней мере на первый взгляд, не представлял особой сложности. Да и заставлять ждать убитую горем женщину не стоит, особенно женщину интеллигентную. У бабы, обремененной высшим образованием и так называемым хорошим воспитанием, в голове неизменно оказывается куда больше всевозможных проводков и соединений, чем ей требуется для нормального функционирования. Будучи от природы неспособной справиться со всей этой ненужной чепухой, которую ей как попало напихали под череп, интеллигентная женщина, очутившись в стрессовой ситуации, превращается в некое подобие сложного электронного устройства, в потроха которого попало некоторое количество воды, – то есть искрит, дымит и ведет себя совершенно непредсказуемо. Вот посидит-посидит в приемной, а потом в голове у нее случится очередное короткое замыкание, она встанет и пойдет себе восвояси. Другая на ее месте осталась бы уже только потому, что заплатила деньги, которых, ясное дело, ей никто не вернет – как-никак, добровольный взнос. А ей, интеллигентной и хорошо воспитанной, на деньги плевать. Ее приучили делать вид, что деньги – хуже грязи, что это такая гадость, о которой в приличном обществе и упоминать-то неловко. Тем более что у нее, видите ли, личная драма. Какие уж тут деньги!

Приняв решение, Грабовский смахнул со стола несколько невзначай просыпавшихся на матовую черную поверхность невесомых чешуек сигаретного пепла и нажал скрытую под столешницей кнопку. На столе у секретарши, в потаенном уголке, куда ни при каких обстоятельствах не мог проникнуть любопытный взгляд посетителя, зажегся крошечный зеленый огонек. Опытная секретарша, прошедшая хорошую выучку, при этом вздрогнула, распрямила и без того прямую спину, придала лицу отрешенно-сосредоточенное выражение и на несколько секунд прикрыла глаза, будто внимала ей одной слышному голосу. Этот фокус, конечно, действовал далеко не на всех, однако даже в душе самых заядлых скептиков при этом оставалась пусть неглубокая, но все-таки царапинка, из которой тут же прорастали колючие стебельки сомнения: а вдруг?..

Затем – Борис Григорьевич представлял это так ясно, словно отделявшая кабинет от приемной стена была прозрачной и он видел все, что за ней творилось, – лицо секретарши вновь приобретало осмысленное выражение, и она с вежливым кивком произносила своим хорошо поставленным контральто: «Проходите, пожалуйста, Борис Григорьевич готов вас принять». И вслед за этим – и-раз, и-два, и-три! – осторожно, двери открываются!

Тяжелая, тонированная под черное дерево дверь открылась, и на пороге возникла посетительница. Грабовский был слегка удивлен: он ожидал, что невеста модного столичного журналиста будет выглядеть более эффектно. Конечно, горе никого не красит, но никакое горе не способно буквально за полторы недели превратить, скажем, длинноногую модель в такую вот кубышечку с простецкой конопатой физиономией. Правда, формы у нее ничего себе, а медно-рыжие волосы, густые и непокорные, были чрезвычайно эффектны. Грабовскому всегда нравились рыженькие, а по поводу дамских фигур он придерживался того мнения, что баба должна быть в теле – иначе какой от нее толк? Словом, дамочка была в его вкусе, но Борис Григорьевич привычно подавил возникшие было игривые мысли: он хорошо знал, сколько его коллег погорело, используя гипноз для ублажения своей похоти.

– Прошу, – не делая попытки встать или хотя бы поздороваться, указал он Нине Волошиной (это имя до сих пор четко выделялось на экране компьютера) на стул для посетителей.

Женщина села, нервно комкая в руках измятый, перекрученный жгутом носовой платок. Лишенное косметики лицо было голубоватым от заливавшей его смертельной бледности, и усыпавшие переносицу веснушки на этом фоне казались почти черными.

– Ну? – нарочито грубо произнес Грабовский. Он никогда не тратил времени на церемонии, особенно когда говорил с клиентами, уже перечислившими деньги на расчетный счет Фонда. – Я слушаю.

Женщина вздрогнула, как от пощечины, и даже перестала подслеповато щуриться (приемная была выдержана в светлых, пастельных тонах и ярко освещена, так что контраст с темным кабинетом экстрасенса создавал дополнительный эффект).

– Извините, – сказала она неуверенно. – Боюсь, что я напрасно к вам обратилась. Извините, что отняла время. Я…

– Сиди, – сказал Грабовский. – Это мне судить, напрасно или не напрасно.

– Я не знаю…

– Зато я знаю. Ты сразу усвой: я тут для того, чтоб тебе помочь, а по головке тебя пускай другие гладят. Реверансы всякие – они на танцах хороши, а тут, в этой комнате, все просто: либо я твоего жениха вытащу, либо нет. А уж я, поверь, постараюсь. Если я этого не смогу, так и никто не сможет.

– Жениха? Откуда вы…

– Телевизор я не смотрю, – снова перебил Волошину Грабовский, – но знаю, что последние два дня новости только и трубят, что о взрыве в его квартире. Террористический, понимаешь ли, акт!

– Но откуда вы узнали, – собравшись с мыслями, спросила Нина, – что мы собирались пожениться?

– Если б я наводил справки среди твоих знакомых, ты бы об этом узнала, верно? – хмуро подсказал Борис Григорьевич. – Ну, а чему ты удивляешься? Забыла, к кому пришла? Вынюхивать, выспрашивать – дело милиции, а у меня другие методы. Пропал, говоришь, жених-то? Ну, и чего ты хочешь? Найти его или, наоборот, сделать так, чтоб его никто не нашел?

– Что? Да как вы могли подумать…

– Головой. Как все люди думают. Придумать можно всякое, только правда – она все равно одна, что бы люди ни говорили. А ну, подойди. Руку дай.

Поднявшись, Нина нерешительно приблизилась вплотную к столу и протянула правую руку. Грабовский взял ее ладонь в свою и сильно сжал, пристально глядя женщине в глаза. Взгляд у него был пронзительный и колючий, а ладонь – сухая и горячая.

– Ясно, – сказал он через короткое время, разжимая пальцы. – Сядь. Повезло твоему Максиму. А то приходят порой такие… хитро закрученные, которые на самом деле ни в Бога, ни в черта не верят. На языке одно, а на уме другое… Фотографию принесла?

Нина, которая еще не успела сесть, быстро закивала и, порывшись в сумочке, осторожно положила на край стола фотографию Максима Соколовского. Снимок был портретный, очень удачный, хотя и сделанный любительской камерой. Максим смеялся, показывая ровные белые зубы, а позади него поблескивала на весеннем солнышке гладь Москвы-реки. Грабовский посмотрел на фотографию с какой-то странной неприязнью; впрочем, вполне возможно, то была угрюмая сосредоточенность человека, знающего, что ему предстоит решить нелегкую задачу.

– Теперь помолчи, – сказал ясновидящий, и Нина тихонько опустилась на стул.

Бросив на нее быстрый взгляд исподлобья и убедившись, что ее лицо выражает подобающие случаю надежду и испуг, Борис Григорьевич придвинул к себе снимок и положил на него обе ладони с растопыренными пальцами. Глаза его закрылись, голова слегка запрокинулась. На тяжелом, прорезанном глубокими вертикальными складками лице проступило прямо на глазах делающееся все более явственным напряжение, на скулах вздулись и заиграли желваки, рот сжался в тонкую линию, и уголки его скорбно опустились. Глядя сейчас на Грабовского, его можно было принять за человека, который превозмогает сильную боль или пытается поднять что-то неимоверно тяжелое. В кабинете не было никаких атрибутов, неизменно сопутствующих, по слухам, профессиональной деятельности экстрасенсов, – ни хрустальных шаров и пирамидок, ни ароматических палочек, ни восковых свечей, ни даже икон – ровным счетом ничего, на чем мог бы задержаться взгляд. Темная мебель сливалась с голыми темными стенами и полом, и на этом однообразном фоне фигура ясновидящего была единственным объектом, на котором концентрировалось внимание посетительницы. Смотреть на него, когда он сидел в неестественной позе, запрокинув к потолку потемневшее, искаженное нечеловеческим напряжением лицо, было неприятно, даже страшновато, а не смотреть – невозможно. Прикованный к этому лицу взгляд поневоле замечал все – и дрожь напряженных до предела лицевых мускулов, и мелкие бисеринки пота, которые выступили сначала на висках, а потом и на лбу. Из-под низкой прямой челки вдруг выползла и скатилась вниз, оставляя за собой извилистую дорожку, крупная прозрачная капля. Нина вздрогнула, как будто это была не капелька пота, а какое-то насекомое.

Она сидела на жестком неудобном стуле для посетителей, наблюдая за происходившими с лицом ясновидца жутковатыми переменами и почти физически ощущая, как одна за другой утекают в небытие секунды. Ей вдруг подумалось, что она напрасно сюда пришла, напрасно отдала все свои сбережения за этот плохонький любительский спектакль. Чем он ей поможет, что посоветует? Ясновидящий… Пока что этот ясновидящий не сказал ничего, чего не мог бы при желании узнать обычными, человеческими методами, не имеющими ничего общего со сверхчувственным восприятием. Да, ему известно, что Максим и Нина собирались пожениться. Конечно, в газетах об этом не писали, так ведь и тайны из этого никто не делал! Она записалась на прием к Грабовскому неделю назад, еще до взрыва на квартире Максима, и за такой срок ему, человеку явно не бедному, ничего не стоило выведать всю ее подноготную. Отсюда и эта осведомленность о цели ее прихода: если у тридцатишестилетней женщины бесследно пропал жених, вряд ли стоит ожидать, что, явившись к экстрасенсу, она станет интересоваться судьбой потерявшегося колечка. Наверное, Ирина Быстрицкая все-таки была права, когда настоятельно советовала ей держаться подальше от этого типа…

Грабовский открыл глаза так резко и широко, что Нина подпрыгнула на стуле и чуть не вскрикнула от испуга. Экстрасенс, впрочем, не заметил ее движения; казалось, он вообще ничего не замечал, все еще не полностью выйдя из транса.

– Родинка, – хриплым, чужим голосом, с явным трудом выговорил Грабовский, обращаясь не к Нине, а словно бы к двери в приемную у нее за спиной – вернее, вообще ни к кому не обращаясь. – Слева, под мышкой, у него большая родинка. Иногда увеличивается и делается чувствительной, и тогда он начинает бояться, что это рак, – вычитал где-то, что обилие родинок свидетельствуют о предрасположенности к онкологическим заболеваниям. По утрам почти никогда не завтракает, только пьет кофе. Много курит натощак, совсем не бережет здоровье… Сексом любит заниматься при свете, любимая поза…

Тут он встрепенулся, словно проснувшись, взгляд его стал осмысленным и сфокусировался на Нине, которая буквально лишилась дара речи под этим градом откровений. Несмотря на владевшее ею волнение, она мимолетно порадовалась тому, что Грабовский вышел из своего транса, так и не успев сказать вслух, какую именно позу предпочитали они с Максимом. Неприятно было уже то, что ему это стало известно; не хватало еще, чтобы он прямо, вслух, об этом говорил!

В следующий миг она сообразила, что все сказанное экстрасенсом полностью опровергает ее подозрения по поводу слежки. Следить могли за ней, да и то лишь после того, как она впервые пришла в офис Фонда и записалась на прием. Но Грабовский говорил не о ней, а о Максиме, причем говорил такие вещи, которые мог знать только человек, живший с ним бок о бок.

Надежда, до сих пор прятавшаяся в самом дальнем и темном уголке души, выпрямилась и расправила крылья.

– Так… о чем это я? – пробормотал Грабовский, недоуменно глядя на Нину. Он вынул из кармана пиджака носовой платок и утер обильно вспотевший лоб и шею. – Ах да, Соколовский…

Он надолго замолчал, копаясь в пачке и прикуривая сигарету. Руки у него мелко дрожали, как после тяжелой работы, и ему далеко не сразу удалось попасть кончиком сигареты в огонек зажигалки.

– В общем, так, – сказал он наконец, с непонятным Нине раздражением припечатывая зажигалку к столу сильным ударом короткопалой ладони. – В таких случаях положено, как говорится, подготовить человека. Но рассусоливать я не стану. Тем более что ты, как я вижу, совсем не дура. Человека нет уже две недели, менты его найти не могут, сам он о себе знать не дает, а тут еще этот взрыв… Тротил – это тебе не утечка газа, не короткое замыкание, тут сразу ясно, что работали специалисты, которым твой Максим сильно насолил. И не напугать они его хотели – для этого было достаточно камнем в окно кинуть, – а уничтожить квартиру вместе с материалами, которые там могли храниться. Ведь, считай, чуть не полдома снесли! А какой смысл уничтожать бумаги, если жив человек, который их собрал? Понимаешь, к чему я клоню? – Грабовский сделал короткую паузу и поморщился: Нина потеряла сознание.

– Понимаешь, – он обращался к распростершемуся на полу кабинета бесчувственному телу. – Я же говорю: не дура. Далеко не дура. Только нервишки слабоваты.

Рука его снова протянулась под стол и нащупала кнопку. Мгновенно возникла из приемной секретарша с пузырьком нашатырного спирта. Пока посетительницу приводили в чувство, Грабовский мрачно курил, развалившись в кресле и опершись о подлокотник. В последнее время рутинность процесса и предсказуемость человеческих реакций стали его утомлять; он начал скучать на работе и испытывать такое сильное раздражение от людской тупости, что это сделалось уже небезопасно. Рутина порождает халатность, а это в его деле недопустимо.

– Еще раз брякнешься в обморок – выкину вон, – хмуро пообещал он, когда увидел, что посетительница более или менее пришла в себя. – Я иногда по сто человек в день принимаю, и у каждого свое горе, каждому моя помощь требуется позарез. Некогда мне с вашими обмороками возиться. Действительно некогда, понимаешь?

– Да, – ломающимся от подступающих к горлу рыданий голосом едва слышно произнесла Нина, – понимаю, конечно. Простите, что отняла время. И… спасибо вам.

– Она еще и благодарит! – воскликнул Грабовский. – За что благодаришь, дура? За то, что сама, без меня, давно знала? Благодарить будешь, когда дело сделаем.

– Какое дело? – глухо, безнадежно спросила Нина. – Что можно сделать, когда человек умер?

– Много чего, – заявил Борис Григорьевич. – Ты себе даже не представляешь, сколько всего можно сделать. Вернее, представляешь, только сказать язык не поворачивается. А зря! Ты ведь за этим сюда и пришла. Можешь не говорить, я и без слов все прекрасно вижу. У каждого в жизни бывает момент, когда надеяться остается только на чудо. Но не каждому оно, чудо, дается…

– А… разве это возможно? – прошептала Нина.

– Вера горами двигает, – сказал Грабовский. – А душа человеческая – не гора, она как-нибудь полегче будет. Все возможно. Только стоит это недешево.

– Я… – мысли о том, что нужная сумма почти наверное будет неподъемно велика, о том, что все это чистой воды безумие, что такое в принципе невозможно, и еще о многом-многом другом вихрем пронеслись через смятенный ум и исчезли без следа, уступив место всепобеждающей надежде. – Я готова. Скажите, что нужно делать.

– Деньги ищи, – просто сказал Грабовский.

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда листок бумаги и карандаш, записал сумму и через стол протянул листок посетительнице.

– Боже мой! – не веря собственным ушам, протянул, почти пропел, Глеб Сиверов. – Да она просто сошла с ума! И ты вместе с ней.

Откровенно говоря, ему хотелось выразиться как-нибудь покрепче, но он сдержался. Зная его, Ирина могла без труда догадаться об этом желании, а раз так, к чему попусту сотрясать воздух? Она прекрасно понимала, как муж отреагирует на ее сообщение, но при этом все равно сочла необходимым проинформировать его о том, что… Нет, это было решительно невозможно выговорить даже мысленно, про себя.

Глеб закурил, стараясь успокоиться. Хотелось резким щелчком выбить сигарету из пачки, резко, с силой, прикусить фильтр, крутануть колесико зажигалки и швырнуть ее обратно на стол – так, чтобы, проехав из конца в конец, она остановилась на самом краешке. А потом резко затянуться и резко выдохнуть дым…

Он помолчал, борясь с охватившим его раздражением. Бабья глупость универсальна и в той или иной степени свойственна всем без исключения женщинам. Да и не глупость это вовсе, а особенность женского организма. Мужской охотничий ум самой природой приспособлен к тому, чтобы рассчитывать траектории и взвешивать варианты; женщина способна к этому в не меньшей степени, но решения принимает, как правило, руководствуясь эмоциями, а не логикой. И, что характерно, сплошь и рядом эта пресловутая логика оказывается посрамлена. Примеров тому Глеб знал предостаточно и, положа руку на сердце, не мог всерьез осуждать Нину Волошину за ее безумную затею, а Ирину – за сочувствие, которое она испытывала к подруге. Если как следует разобраться, по-настоящему взбесил его Грабовский – этот хладнокровный ублюдок, не постеснявшийся запросить с убитой горем женщины фантастическую сумму за оказание заведомо невозможной услуги.

Осознав это, Сиверов осторожно взглянул на жену. Ирина стояла к нему спиной и спокойно, как ни в чем не бывало, жарила оладьи. Сковорода шипела, синеватый дым столбом уходил в гудящую жестяную воронку вытяжки, ловкие руки Ирины проворно порхали над плитой. Она выглядела спокойной, и Глеб вдруг заподозрил, что разговор этот продуман ею гораздо лучше, чем можно было предположить. Быстрицкая хорошо знала мужа – лучше, наверное, чем он сам себя знал, – и наверняка предвидела его реакцию. Она знала, что он разозлится, знала, что не позволит раздражению вырваться наружу, знала, каким именно способом он станет с этим своим раздражением бороться и к какому выводу придет в результате этой борьбы. Ай да она!

«Делать мне больше нечего», – подумал Глеб, уже зная, что побежден, но не желая сдаваться без боя.

– Кошмар, – громко сказал он, перекрывая шипение вылитого на раскаленную сковороду теста и монотонное гудение вытяжного вентилятора. Ирина промолчала. – И как вы себе это представляете? Только вообрази себе: могила в лесу или в поле у дороги, а в могиле – труп… пусть даже нерасчлененный. И вот земля начинает шевелиться, сыплются сырые комья, из разрытого песка появляются пальцы, потом ладонь, потом вся рука… Она шарит в поисках опоры, упирается в рыхлую землю, та расступается, и наконец снаружи оказывается голова, а за нею и все остальное. Проходит несколько часов, раздается звонок в дверь, Нина открывает и видит на пороге вот ЭТО… Ей это надо? А может, и ты к ней присоединишься? Купите шампанское, торт, проведете милый семейный вечерок… А? Только я, пожалуй, скручу тебе ватные тампоны для ноздрей и пропитаю духами, а то, боюсь, торт в горло не полезет. Даже с шампанским. Это ж такой аромат… А зрелище!.. Голливуд отдыхает.

– Ты несешь отвратительную чепуху, – не оборачиваясь, ровным голосом сказала Ирина. – Да еще перед едой.

Голос у нее был строгий, но в нем отчетливо звучали нотки неуверенности. «Ага, – подумал Сиверов, – зацепило!»

– У меня крепкий желудок, – проворчал он. – А если тебя не устраивает нарисованная мной картинка, изобрази другую. Давай-давай, попробуй! Не получается? Так ведь это немудрено. Подобных вещей, чтоб ты знала, не проделывал даже Иисус Христос. Лазарь, которого он воскресил, был, как ни крути, намного… гм… свежее Соколовского.

– По-моему, кто-то хочет схлопотать горячей сковородкой по физиономии, – сказала Ирина.

– А по-моему, кто-то хочет по уши залезть в долги, распродать все свое имущество, отдать деньги первому попавшемуся проходимцу и остаться голышом на морозе, – парировал Глеб. – А лучшая подруга, вместо того чтобы вправить кое-кому мозги, поддерживает этого кое-кого всеми доступными методами и средствами, вплоть до рукоприкладства. Вернее, сковородоприкладства…

– А ты не говори чепухи, – еще неувереннее сказала Ирина.

– Не я первый начал, – возразил Глеб.

– Грабовский твердо обещал, что никакой жути, вроде описанной тобой, не будет, – заявила Быстрицкая, выключая плиту. Она сняла со сковороды последние оладьи и поставила перед Глебом глубокую, исходящую аппетитным духом тарелку. – Ешь, обладатель крепкого желудка… Он сказал, что Максим вернется таким же, каким был до… ну, словом, до исчезновения. Только предупредил, что, вернувшись, он совсем ничего не будет помнить о себе.

– Очень удобное свойство, – заявил Сиверов, безжалостно задавливая в пепельнице окурок и вскрывая банку со сметаной. – Где был, что делал – ничего не помню! Я не я, и невеста не моя… Нина не боится, что после возвращения он уже не захочет на ней жениться?

– Можешь сколько угодно прикрываться своим цинизмом, – сказала Ирина, подсаживаясь к столу. – Ты сейчас похож на маленького мальчика, который прячется от буки под одеялом. И даже не от буки, а от мамы, которая говорит, что пора вставать.

– Вот уж дудки! – возразил Сиверов. – Какая там мама! Мама – самая земная и реальная вещь на свете, а вы с твоей Ниной как раз подсовываете мне буку. Да еще и пытаетесь убедить меня, что это – плюшевый медвежонок. Бр-р-р! Нет, на здоровье, пускай оживает сколько влезет. Но учти, на свадьбу к зомби я не пойду даже под вооруженным конвоем.

– Я вовсе не об этом говорю, – хмурясь, сказала Ирина. Глеб заметил морщинку у нее между бровей и подумал, что пора немного ослабить напор и отступить на заранее оборудованные запасные позиции, пока не начался массированный артобстрел. – Я как раз хотела сказать об этой свадьбе. Неужели ты не понимаешь, что свадьба сейчас волнует ее в последнюю очередь? Неужели ты действительно думаешь, что она затеяла все это только ради того, чтобы не остаться старой девой? Плохо же ты знаешь женщин!

«Золотые слова, – подумал Сиверов, обмакивая оладью в сметану. – Но я не одинок. Кто в этом мире может с уверенностью утверждать, что знает их хорошо? Только самоуверенный болван».

– Мммм, – промычал он с набитым ртом, – вкусно!

– Слава богу, – сказала Ирина, – желудок у тебя действительно как у страуса. Так вот, если бы ей надо было просто выскочить замуж, она бы нашла себе другой вариант. Менее сумасшедший и более выгодный.

– Пожалуй, – согласился Глеб. Все, о чем сейчас говорила Ирина, он знал с самого начала: Ниной Волошиной двигала любовь, поскольку только она способна заставить человека поверить в чудо и толкнуть на истинное, безоглядное, безрассудное самопожертвование. Он снова подумал о Грабовском, и аппетит пропал. Еще Глеб пожалел, что времена святой инквизиции остались в прошлом: тогда разобраться с господином ясновидящим было бы проще простого. За такие вещи действительно надо отправлять на костер, независимо от того, способен человек совершить обещанное чудо или это только болтовня ловкого, умеющего быть очень убедительным проходимца.

– Богохульство, – сказал он, откладывая в сторону вилку и протягивая руку за сигаретами. – Кощунство. Надругательство над памятью мертвых и чувствами живых…

Ирина отобрала у мужа пачку и закурила сама.

– Сначала поешь, – сказала она строго и сразу же вернулась к избранной теме. – А вот Грабовский утверждает, что с точки зрения морали его работа мало чем отличается от работы врача-реаниматолога.

– Он вообще много чего утверждает, этот ваш Грабовский, – ответил Сиверов и, протянув через стол руку, ловко выхватил у Ирины сигареты. – Интересно, откуда он взялся, такой разговорчивый? Не было, не было, и вдруг на тебе – нарисовался! Твоя Нина хотя бы понимает, в какое положение она себя ставит?

– Ей безразлично, что о ней станут говорить, – твердо ответила Быстрицкая, и было видно, что она целиком и полностью одобряет подругу.

– Просто она учла не все возможные темы таких разговоров, – возразил Глеб. – Говорить ведь могут не только в глаза или за спиной, но и над могилой! В траурном митинге, на мой взгляд, хорошо одно: виновник торжества не слышит, какой бред несут о нем присутствующие.

– Что? Ты о чем это?..

– Допустим на минутку, что Грабовский – мошенник. Согласись, это представить намного легче, чем то, что он действительно умеет воскрешать мертвых. Он обещает вернуть Нине жениха, который, по его словам, убит. Максим Соколовский скорее всего действительно умер – своей смертью или насильственной, в данном случае несущественно. Существенно другое: что станет делать наш экстрасенс, получив деньги? Если он мошенник, воскресить Соколовского у него кишка тонка. История так или иначе выплывет наружу, и придется как минимум вернуть деньги. Это же очевидно! В таком случае зачем вообще затевать это безнадежное дело? А вот если Нина, заплатив ему, как-нибудь тихонько исчезнет, это уже совсем другой коленкор. А что? Получила жениха с полной амнезией и поехала выхаживать его на свежем воздухе, в деревне, вдали от шума городского… Или умерла от сердечного приступа, не выдержав такой радости. Чудо ведь все-таки, а не фунт краковской колбасы…

Ирина уронила с кончика сигареты длинный столбик пепла и, спохватившись, сделала затяжку – наверное, вторую с тех пор, как закурила, хотя сигарета у нее в руке уже почти истлела.

– Это невозможно, – пробормотала она.

– Ты и вправду так думаешь? – переспросил Глеб. – А воскрешение из мертвых, по-твоему, более вероятно, чем убийство из корыстных побуждений?

– Ты прав, – сказала Ирина, помолчав. – Все бабы – дуры. Да какие!

Получив это признание, Сиверов почему-то не испытал удовлетворения. Он курил, задумчиво размазывая вилкой по тарелке остатки сметаны, под любопытным взглядом идущей на убыль луны, которая, взойдя над крышей соседнего дома, нескромно заглядывала в кухню через неплотно зашторенное окно.

– О чем ты думаешь? – негромко, словно боясь помешать, спросила Быстрицкая.

– Да, в общем, ни о чем, – рассеянно ответил Глеб.

Это была правда: в тот момент, когда жена задала свой вопрос, он действительно не столько думал, сколько уныло злился, сетуя на свое бессилие. Единственное, что он мог предпринять в сложившейся ситуации, – это пойти и застрелить Грабовского, потому что уважаемый Борис Григорьевич сильно ему не нравился. Это была скользкая дорожка, на которую Глебу очень не хотелось ступать. Беря на душу смертный грех, и притом далеко не первый, надо иметь хоть какое-то оправдание – если не перед Богом и людьми, то хотя бы перед собой. И потом – а вдруг?.. «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…» Пропади он пропадом, этот Шекспир! Но все-таки: а вдруг? Вдруг, не сумев оживить мертвеца, экстрасенс окажется в состоянии хотя бы подарить Нине Волошиной иллюзию, достаточно стойкую и продолжительную, чтобы она смогла пережить боль утраты? Вдруг он просто-напросто рассчитывает исцелить ее от этой боли, заставить забыть, что был когда-то на свете такой человек – Макс Соколовский? По слухам, некоторым по-настоящему талантливым гипнотизерам это удается… Хорошо это или плохо – вместе с болью отобрать у человека память – вопрос спорный, и решать его не Глебу Сиверову, а кому-то поумнее, пообразованней. А Глеб Сиверов, меткий стрелок, может только сэкономить Нине Волошиной приличную сумму, отобрав при этом то, чего не купишь ни за какие деньги, – надежду…

В этот момент в мозгу у него что-то шевельнулось: то ли мысль, то ли воспоминание, то ли одна из тех внезапных, неизвестно откуда берущихся догадок, о происхождении которых он уже давно перестал задумываться, приписывая их хорошо развитой интуиции. Догадка эта была каким-то образом связана с его размышлениями о том, что лучше: отнять у человека надежду или память? Память… Да, вот именно! Пять минут назад Ирина говорила, что у воскрешенных Грабовским покойников начисто пропадает память о прошлой жизни.

В этом Глебу чудилось что-то знакомое – когда-то, похоже, хорошо известное, а затем основательно позабытое. Он попытался вспомнить, что это было, но не смог. Это не было связано с амнезией, которую когда-то перенес он сам; воспоминание, которое он пытался и никак не мог нащупать, относилось к куда более раннему периоду его жизни. Заметив, что мысли уже некоторое время бегают по замкнутому кругу, как собака, ловящая собственный хвост, Сиверов отступился. Это был старый, неоднократно проверенный способ поймать упорно ускользающее воспоминание: сделать вид, что оно тебе не нужно, и заняться чем-то другим. Тогда скользкая, увертливая мыслишка непременно высунет наружу любопытный нос, чтобы узнать, почему это за ней перестали охотиться. Вот тут-то ее и надлежит хватать за шиворот и тащить на свет божий – как говорится, за ушко и на солнышко…

Вспомнить он так ничего и не вспомнил, зато, перестав наконец гонять по кругу слова «Грабовский», «покойники» и «амнезия», от частого повторения превратившиеся в набор бессмысленных, ни к чему не относящихся звуков, осознал, что, пока он этим занимался, решение созрело само собой. Всесторонне его изучив и одобрив, как законопроект, в первом чтении, Глеб повеселел и даже почувствовал, что к нему вернулся аппетит. «Воскрес, будь он неладен», – подумал Сиверов, подцепляя вилкой сразу четыре оладьи.

Ирина ничего не сказала и ни о чем не спросила, однако в тихом, почти незаметном вздохе, которым она сопроводила это действие мужа, Глебу почудилось удовлетворение человека, который понял все без слов и остался понятым доволен.

Борис Грабовский закончил просматривать последнюю дискету, извлек ее из компьютера, с треском надломил и небрежно швырнул в спортивную сумку, где было полным-полно сломанных разноцветных дискет и блестящих радужных половинок компакт-дисков. Информация, которую день за днем, год за годом по крупице собирал этот писака, Макс Соколовский, все еще находилась там, в этой груде изломанного, исковерканного пластика, но теперь это был просто хлам. Черновые наброски будущих статей, записи интервью, факты, даты, имена – все это теперь превратилось в бесполезный мусор.

Просматривая материалы Соколовского, экстрасенс сделал несколько пометок в своем рабочем блокноте – имена и координаты людей, молчание которых следовало обеспечить любой ценой. Журналист проделал действительно гигантскую работу, ему удалось выйти на некоторых персонажей, о существовании которых ясновидящий просто-напросто забыл, но он, к счастью, и сам толком не знал, что именно ищет, а потому сюда, в особняк Грабовского, явился как на рядовое, рутинное интервью. Он понятия не имел, что идет в гости к главному фигуранту своего журналистского расследования, зато Борис Григорьевич это знал, и его попытка перекупить журналиста на самом деле была последним шансом, предоставленным этому самоуверенному модному щелкоперу. Но он, видите ли, гордый! Что ж, теперь пускай пеняет на себя…

Борис Григорьевич выключил компьютер, задернул «молнию» сумки и вызвал Хохла, который явился моментально – наверное, по своему обыкновению торчал в холле, любуясь акулами. Очень они ему нравились, и глазеть на них Хохол мог без перерыва круглые сутки, особенно если бы кто-то взял на себя труд доставлять ему прямо туда, к аквариуму, еду и выпивку. Он и сейчас что-то дожевывал, стоя в дверях, и от него по всему кабинету тяжелой волной расползался смешанный аромат копченого сала и ядреного украинского чеснока. Грабовский сто раз грозился снарядить в Украину карательную экспедицию с целью поголовного истребления многочисленных родственников Хохла, чтобы те перестали, наконец, тоннами пересылать ему упомянутые продукты. В ответ на эти угрозы слуга только смущенно улыбался, полагая, по всей видимости, что хозяин шутит. Грабовский же знал наверняка, что его карательная экспедиция будет бесполезной: лишившись посылок, Хохол просто начнет приобретать милые его сердцу продукты на ближайшем рынке.

– Забери это и сожги, – приказал он, пнув ногой сумку.

– Где? – немедленно поинтересовался Хохол.

Вопрос был не то чтобы очень толковый, но и не лишенный определенного смысла. Дом обогревался газом, а газовый котел не приспособлен для того, чтобы его топили пластиком. Каминов в доме имелось предостаточно – не то восемь, не то девять штук, – но Хохол не хотел, по всей видимости, чтобы в комнатах разило паленой пластмассой. И правильно: Грабовский бы потом с него за это голову снял…

Конечно, сообразить, как утилизировать полсотни дискет и примерно столько же компакт-дисков, не закоптив при этом весь дом, было проще простого, стоило лишь немного пошевелить извилинами. Но в том-то и беда, что шевелить Хохлу было нечем – он был глуп как пробка, и именно это качество хозяин ценил в нем больше всего. Это был большой и, в общем-то, вполне добродушный дворовый пес – верный, преданный и полностью лишенный способности думать. Он мог часами с искренним восхищением любоваться акулами; он был неоднократно замечен в том, что прикармливал хозяйскими продуктами бродячих котов и собак; он обожал детей, картинки с изображением детских мордашек приводили его в восторг и умиление. И при этом, получив от Грабовского приказ, он недрогнувшей рукой свернул бы шею кому угодно – от собаки, которую только что накормил, до младенца, которого минуту назад тетешкал на коленях и которому делал «козу рогатую», – свернул бы просто потому, что мысль о неповиновении не могла прийти в его дубовую башку. То, что люди именуют моралью, находилось у Хохла в зачаточной стадии развития; он, как трехлетний ребенок или душевнобольной, воспринимал окружающих не как живых людей, подобных ему, а как картонные фигурки или изображения на экране телевизора. Изображение может нравиться или не нравиться, радовать, умилять или огорчать; потом телевизор выключают, изображение пропадает, ну и что с того? Грабовский не сомневался, что, если с ним самим что-нибудь случится, Хохол будет горевать ровно столько времени, сколько ему понадобится, чтобы пристроиться к какой-нибудь новой кормушке. И неважно, насколько сытной эта кормушка окажется: главное, чтоб на сало с чесноком хватило. Ну, и на водку, конечно, или хотя бы на сырье для производства самогона… Невозможно было представить, на что Хохол с его рудиментарной фантазией тратит получаемые от хозяина приличные деньги, – разве что отсылает родственникам на Украину…

– Где? – повторил свой вопрос Хохол. – Это ж такая гадость, что потом весь дом месяц будет вонять.

– Мангал вынеси, – посоветовал Грабовский, – и в мангале спали.

– Мангал загадим, – мрачновато предрек слуга. – Будут у вас потом шашлыки с пластмассой…

– Новый купишь, – терпеливо объяснил экстрасенс.

– Новый… – неодобрительно повторил Хохол. – Новый денег стоит, а они с неба не сыплются.

– Геть, – сказал ему Борис Григорьевич. Препираться с Хохлом можно было до бесконечности, но вот это словечко – «геть» – действовало безотказно: услышав его, слуга затыкался и уходил.

Хохол забрал сумку и ушел. Грабовский закурил и прошелся по просторному домашнему кабинету. Конечно, всю эту кучу бесполезной пластмассы было вовсе не обязательно сжигать, она теперь не представляла для него никакой опасности. Но Борис Григорьевич давно привык подчищать за собой хвосты с особой, сплошь и рядом излишней тщательностью. Излишней? Это как посмотреть! Что с того, что сломанную дискету уже не засунешь в компьютер, а если засунешь, то придется покупать новый дисковод? Есть люди (и кому об этом знать, как не Борису Грабовскому?), которые безо всяких компьютеров могут заглянуть в прошлое любого предмета, просто подержав его в руках. А у тех предметов, которые Хохол только что унес из кабинета в старой спортивной сумке, было очень богатое и любопытное прошлое.

Прошлое… Взгляд Бориса Григорьевича, будто притянутый магнитом, уперся в стоящую на полке в самом темном углу кабинета фотографию в простой деревянной рамке. На фотографии было изображено морщинистое лицо древней старухи с раз и навсегда закрытыми незрячими глазами, запавшим беззубым ртом и выбившимися из-под платка прядями седых и легких, как пух одуванчика, волос. В этом лице не было заметно ни какой-то особенной мудрости, ни ласковости, ни угрозы – ничего, кроме безразличного ко всему спокойствия глубокой, все на свете повидавшей старости. И тем не менее Грабовскому, по обыкновению, захотелось сделать с этой фотографией что-нибудь этакое – растоптать, разорвать, развеять по ветру или, догнав Хохла, сунуть ее, заразу, в сумку, чтобы улетела с дымом и больше не пялила на Бориса Григорьевича свои слепые бельма.

Эту ненавистную ему фотографию Грабовский держал в кабинете нарочно – во-первых, для самоконтроля, чтобы не слишком зарываться, а во-вторых, для того, чтоб старая галоша хотя бы после смерти посмотрела, чего он достиг, и позавидовала лютой завистью. Только такие, как она, не завидуют – Боженька им не велел, потому что завидовать грешно…

Когда его спрашивали, Борис Григорьевич отвечал, что старуха сама, собственноручно, подарила ему этот снимок во время их последней встречи. Это было, разумеется, вранье – процентов этак на девяносто, если не на все девяносто восемь. Во-первых, встретились они всего однажды, встреча была мимолетной и состоялась при таких обстоятельствах, что ни о каком обмене фотографиями и прочими подарками в тот момент не могло быть и речи. То есть один-то подарочек старая грымза ему поднесла, напророчив нехорошую, скверную смерть… Сука!

Грабовский еще раз с опасливым уважением покосился на снимок и, сделав над собой усилие, повернулся к нему спиной. Все-таки мощная была бабка! Вот, спрашивается, за что, за какие заслуги досталась ей такая неимоверная силища?

Он подошел к окну и выглянул во двор. Хохол уже с удобством расположился на бетонированной площадке возле стационарной печи для барбекю – беленого кирпичного сооружения под красной черепичной крышей и с высокой, сужающейся кверху трубой – со своим ржавым мангалом. Мангала ему жалко… Да кто им пользуется, этим мангалом? Вон, рыжий весь, таким даже бомжи небось побрезговали бы…

Хохол навалил в мангал каких-то щепок, картона и ломаных, подгнивших досок, брякнул сверху сумку, обильно окропил все это керосином из десятилитровой пластиковой канистры, зажег спичку, бросил ее в мангал и отскочил с неожиданным при его гиппопотамьей комплекции проворством. Пламя сразу взметнулось метра на полтора, в вечернее небо столбом повалил почти невидимый в темноте черный дым. Озаряемый оранжевыми отсветами огня, Хохол смахивал на хорошо упитанного язычника, готовящего шашлык из поверженного врага. Там, внизу, все было в полном порядке; на то, чтобы припрятать хоть одну дискету, компрометирующую хозяина, на черный день, у Хохла просто не хватило бы ума, а значит, о судьбе собранных Соколовским материалов можно было больше не волноваться. Борис Григорьевич обошел стол, опустился в кресло, плеснул себе водочки из графина и, окончательно расслабившись, отринув дневные заботы, отдался воспоминаниям.

…В его жизни был период, когда разные, но одинаково неглупые люди настоятельно советовали ему сменить фамилию и внешность. Второй части совета он внял – укоротил нос, немного изменил разрез глаз и линию губ, – но посягать на свое наследственное, родовое имя не стал – как был Грабовским, так им и остался. Именно Грабовским – от слова «граб», а не Гробовским, как на заре карьеры, помнится, то и дело норовили окрестить его малограмотные журналюги. Он не обижался, потому что привык к попыткам переиначить его фамилию как-нибудь так, чтобы она напоминала о гробе, с самого детства. Это прозвище – «Гроб» – сопровождало его, пожалуй, с момента рождения; на пыльной немощеной улочке, где он рос, его семью называли не иначе как «Гробы». «Гроб, а Гроб, хочешь в лоб?» – хором, нараспев кричали соседские ребятишки, даже не подозревая, что льют масло в огонь, в котором закалялся железный характер будущего ясновидца, потрясателя душ и воскресителя умерших. Впрочем, тогда он и сам об этом не подозревал.

Гробом его звали и в лаборатории, где он трудился в почетной должности лаборанта. Там у всех были клички и прозвища, которые для солидности назывались «оперативными псевдонимами»; там, в лаборатории, им даже зарплату выдавали по ведомости, в которой вместо фамилий и инициалов, как это заведено у нормальных людей, стояли собачьи клички: «Граф», «Полкан», «Шкипер», «Гроб»… Путь, которым Борис Грабовский пришел в это строго засекреченное местечко, плохо сохранился в его памяти. Лучше всего этот путь описывал старый анекдот о поручике Ржевском: «Поручик, по слухам, у вас была бурная молодость. Говорят, вы даже были членом суда…» – «Да, молодой был, горячий – членом туда, членом сюда…» Это ведь только так говорится, что перед молодым человеком открыты все дороги. На самом-то деле, если ты родился в простой, небогатой, не имеющей полезных связей семье, открытых дорог перед тобой не так уж много, и те, на которые в молодости легче всего свернуть, заводят, как правило, в такое болото, из которого уже не выберешься. И если у тебя хватает ума на то, чтобы не увязнуть в этом болоте, а изо дня в день тянуть лямку сельского учителя или, скажем, инженера с нищенской зарплатой тебе скучно и муторно, тут уж, как говорится, куда кривая вывезет – на Бога надейся, но и сам не плошай.

Плошать Борис Грабовский не привык, а потому где-то во второй половине восьмидесятых годов прошлого века пресловутая кривая завезла его в Минск, в лабораторию, которая занималась изучением, смешно сказать, паранормальных явлений. Ясно, что лаборатория эта была непростая; ясно также, в чьем подчинении она находилась. Даже скромный лаборант, каковым являлся Боря Грабовский по прозвищу Гроб, в этом заведении носил лейтенантские погоны. Правда, надевать защитный, с густо-синими петлицами госбезопасности китель, к которому данные погоны были пришиты, Грабовскому доводилось редко, не чаще раза в год, по очень большим праздникам, да и то лишь в тех случаях, когда его, лейтенантишку, лаборанта, не забывали на эти самые праздники пригласить. Так что примерять китель офицера КГБ СССР ему чаще приходилось дома, перед зеркалом, и он часто задумывался, почему это его коллеги предпочитают ходить в штатском даже на работе – так сказать, в строю. Оперативная необходимость – это да, этого не отнимешь, но только ли в этом дело? А может, им стыдно? Боязно, что простые русские мужики, повстречав по пьяному делу такого вот фраерка в погонах с темно-синими просветами, сообща отвинтят ему башку от большой любви к Родине и в особенности к родному Комитету? Отвинтят и носом в задницу засунут, и будут, что характерно, очень довольны своим антиобщественным, антигосударственным поступком…

А впрочем, что с того? Расхаживать по улицам в парадной форме Гроба никто не заставлял – наоборот, его от этого всячески предостерегали. Зашифрован он был так, что только грифа «Совершенно секретно» на лбу и не хватало. В этом было что-то новое, неизведанное и неизъяснимо приятное: он, Борис Грабовский, знал начальника ведомства, в подчинении которого находилась лаборатория, в лицо и по фамилии, а тот даже не подозревал о его существовании. То есть Боря Грабовский был засекречен куда строже, чем сам председатель КГБ СССР, а это, ребята, что-нибудь да значит!

К тому же, работа была несложная и хорошо оплачиваемая, плюс бесплатные путевки, пайки и в перспективе – ранний выход на пенсию. Одно было плохо: теми чудесами, что ему чуть ли не каждый божий день доводилось видеть на работе, Борис Грабовский не имел права поделиться ни с кем.

А чудеса были еще те! Он своими глазами видел тетку, которая силой мысли двигала предметы, и старикана, который безошибочно находил запрятанные в самых укромных уголках здания предметы. Да мало ли что еще он видел, слышал, чему был свидетелем! О том периоде его жизни можно было написать книгу. Делать этого Борис Григорьевич, разумеется, не собирался, и не только потому, что те секреты не имели срока давности. Некоторыми из этих секретов он пользовался до сих пор и вовсе не собирался делиться ими с так называемой широкой общественностью…

Потому что «изучение паранормальных явлений» – достаточно расплывчатая формулировка. Если человек, к примеру, видит сквозь стены, умеет угадывать прошлое или даже предсказывать будущее – вот как, скажи на милость, ты его, такого, станешь изучать? Как извлечь из него, во всем остальном вполне бестолкового, эту его уникальную способность, на каких весах ее взвесить, какой линейкой измерить, в какую пробирку затолкать? Ну, допустим, убедился ты, что перед тобой не жулик, а стопроцентный, ярко выраженный экстрасенс, посадил его в лабораторию, как белую мышь, обвешал с головы до ног датчиками и электродами, и пошло-поехало – температура тела, частота пульса, электромагнитное излучение мозга, движения глазных яблок, сокращения мышц… Со временем начинает вырисовываться что-то вроде достаточно осмысленной картины состояния организма во время сеанса сверхчувственного восприятия. Ну и что с того? Все равно ведь ни одна собака, и ты в том числе, не в состоянии понять, как и почему все это работает, откуда берется и куда потом уходит. Ведь внутри у экстрасенса все точно такое же, как у всех остальных людей, – кишки всякие, печенки-селезенки, легкие и прочий ливер, не имеющий отношения к делу. Отличие спрятано в мозге, а туда со стамеской и рубанком не залезешь, простым глазом там ничего не разглядишь…

Задача перед ними стояла дурацкая: поставить паранормальные способности человека на службу интересам родного государства, разработать методы выявления, использования и, в перспективе, развития этих самых способностей. Чтобы, пройдя несложный курс обучения, наш, отечественный, советский Джеймс Бонд, он же Штирлиц, мог обезвреживать врагов на расстоянии силой внушения и считывать секретные планы вражеского командования прямо с генеральских извилин. Неизвестно, кто как, а Борис Грабовский в осуществимость такой задачи не верил ни минуты, однако благоразумно помалкивал в тряпочку: в сущности, это было не его лаборантское дело.

Методы, которыми велись исследования, были разные, и зачастую негуманные. Но дело было не в методах, а в самих исследованиях – вернее, в побочных результатах, которые они время от времени давали. Тут порой открывались кое-какие перспективы, на которые начальство бросалось, как голодная собака на кость, требуя срочной, детальной разработки и апробирования новых методик воздействия на человеческую психику.

Так, выполаскивая изгаженные вонючими химикалиями пробирки и разматывая с катушек километры проводов, не слишком напрягаясь и не особо задумываясь о будущем, Борис Григорьевич заочно окончил институт и получил диплом психолога, а заодно и четвертую звездочку на погоны. Теперь он был капитан и младший научный сотрудник, хотя работы у него прибавилось не сильно. Но теперь и у него появились кое-какие перспективы, и, осознав это, Грабовский начал внимательно поглядывать по сторонам, прикидывая, к кому бы прислониться.

Он хорошо знал, на какой высоте расположен потолок его способностей, и понимал, что карьера крупного ученого ему не светит ни при каком раскладе. Да и то, чем они тут занимались, назвать наукой можно было лишь с очень большой натяжкой. Все они тут, даже самые талантливые, были всего-навсего тупыми работягами, которые пытались нацепить лошадиную упряжь на зверя, о котором толком ничего не знали – не знали даже, как он на самом деле выглядит. В силу этих и некоторых других соображений он решил идти по чисто административной линии и в рамках составленного плана начал осторожно прислоняться к Графу.

Официально майор Крошин числился в лаборатории старшим научным сотрудником. На самом-то деле в науке он разбирался как свинья в апельсинах, а главной и единственной его задачей было и оставалось сохранение секретности – то есть самый обыкновенный, вульгарный надзор за сотрудниками, среди которых было даже два полковника. Повертевшись в лаборатории хотя бы с месячишко, нетрудно было заметить, что полковники откровенно побаиваются Крошина, а он, хоть и соблюдает субординацию, вертит ими, не говоря уж о более мелкой сошке, как хочет.

Имя у майора Крошина было редкое – Демид, а кличку Граф он придумал себе сам, потому что любил, подвыпив, объяснять всем и каждому, что Демид – это на самом деле не имя, а французская дворянская фамилия – де Мид, что означает «центральный», «из центра», и что сам он, Демид Крошин, является потомком французского графа. Впервые это услышав, Грабовский полез в словари и обнаружил, что слово «центр» на французском, английском и немецком языках пишется и произносится практически одинаково – «centre», «Zentrum». Какое-то созвучие так называемой «настоящей фамилии» Демида Крошина можно было найти лишь с английским «middle» или немецким «Mitte», что означает «середина»; видимо, именно данное созвучие и побудило бравого майора измыслить эту чепуху насчет своего дворянского происхождения. Ему это явно казалось отменной шуткой, что довольно полно характеризовало как майорское чувство юмора, так и его умственные способности. Впрочем, со временем, и довольно скоро, Грабовский обнаружил, что казарменный юмор и поминутно выставляемая напоказ тупость Графа были лишь маской, спрятавшись за которой тот мог без помех присматривать за своими подопечными. Подопечные, конечно, тоже были не дураки и все про него понимали, но Граф продолжал носить маску – надо полагать, по привычке.

«Лучше стучать, чем перестукиваться» – это была его любимая поговорка, и, когда молодой сотрудник лаборатории по кличке Гроб недвусмысленно дал понять, что хотел бы видеть Графа своим наставником и советчиком, он немедленно и с нескрываемым удовольствием привел данную поговорку в качестве первого и основного совета. Гроб совету внял и потом ни разу об этом не пожалел. Неизвестно, куда в конечном итоге завели бы его советы и наставления Графа, если бы не памятные события девяносто первого года. Страна, которой они служили, развалилась на куски. Прошло совсем немного времени, и руководитель лаборатории, старый седой сморчок с докторской степенью, по кличке Полкан, прозрачно намекавшей на его полковничье звание, вернувшись от начальства, собрал сотрудников у себя в кабинете и больным, надтреснутым голосом объявил, что лаборатория закрыта, а все они уволены по сокращению штатов.

Момент был, что называется, судьбоносный. Все вокруг трещало по швам, голодные толпы штурмовали магазины, главный проспект Минска был перекрыт внезапно оставшимися без табака курильщиками, пол-литровая банка окурков стоила на рынке пять советских рублей, за пару ботинок в очереди могли задавить насмерть, и на этом фоне ловкие люди под шумок растаскивали по своим норам несметные богатства, оставшиеся после огромной страны, которая прекратила свое существование. Сотрудникам строго засекреченной лаборатории тащить было нечего и некуда; ликвидация заведения, в котором они служили, дала им полную свободу, и теперь каждый из них был волен по своему собственному усмотрению либо карабкаться наверх, либо, сложив руки, со скорбной миной на физиономии медленно и величественно, как «Титаник», опускаться на дно.

Граф был не из тех, кто опускается на дно. Ему, по всей видимости, уже давно не терпелось утащить в свою норку что-нибудь этакое, плохо лежащее, и он ждал только подходящего момента. Грабовский пришел именно к такому выводу, потому что действовать Граф начал сразу же, как только кончилось то пресловутое совещание в кабинете Полкана. В коридоре, где стоял гул возмущенных и растерянных голосов и слоями плавал густой табачный дым, Граф поймал своего протеже за рукав и со словами: «А ну, пойдем-ка, дружок. Есть одна идея, надо бы ее обкашлять» – потащил Бориса Григорьевича в каморку, служившую ему рабочим кабинетом.

Идея у него оказалась неплохая, плодотворная, хотя и сопряженная с некоторым риском. Правда, настоящей степени этого риска в тот момент не представлял не только Грабовский, но даже и хитрый, многоопытный Граф. Впоследствии он за свое легкомыслие жестоко поплатился: история эта закончилась для него плохо – хуже некуда. Зато Борис Григорьевич Грабовский благодаря его идее стал тем, кем он был теперь, достигнув высот, о которых в далеком девяносто первом году не мог даже мечтать.

…Почуяв удушливый запах паленой пластмассы, ясновидящий встал из кресла и, подойдя к окну, плотно его закрыл. Снаружи совсем стемнело; оранжевые блики постепенно затухающего огня освещали толстую приземистую фигуру Хохла, который, стоя над мангалом, ворошил какой-то палкой догорающую, спекшуюся в бесформенный ноздреватый ком массу, а она отчаянно дымила и выбрасывала в ночь снопы искр. Борис Григорьевич подумал, как было бы славно, если бы прошлое можно было уничтожить так же легко, как компьютерные дискеты. Увы, над временем даже он не был властен – по крайней мере, пока.

Невесело улыбнувшись этому «пока», Грабовский задернул плотную штору и вышел из кабинета – нужно было ложиться, поскольку завтра ему предстоял еще один долгий, полный нелегких забот день.

Глеб Сиверов оттолкнул от себя тощую картонную папку и с хрустом потянулся всем телом, с удовольствием разминая затекшие мышцы. В голове у него гудела и звенела ничем не заполненная пустота, посреди которой поплавком подскакивала одна-единственная мысль, и даже не мысль, собственно, а что-то вроде изумленного возгласа: «Ничего себе!»

Освещенный лампой под старомодным зеленым абажуром столик стоял в неглубокой нише, где имелся занавешенный тяжелой портьерой проем наподобие оконного. Резонно было предположить, что это и есть окно, однако, когда Сиверов по укоренившейся привычке первым делом находить запасной путь к отступлению заглянул за портьеру, там оказалась гладко оштукатуренная, кремового цвета стена. Собственно, ожидать чего-то иного было бы по меньшей мере странно: помещение располагалось глубоко под землей.

Параллельные ряды заполненных картонными папками стеллажей были развернуты к нише торцом, и, глядя между ними, Глеб время от времени видел фигуру здешнего сотрудника, который бродил взад-вперед по поперечному проходу, делая вид, что занят какими-то своими делами. Вообще-то, если вдуматься, он действительно был занят выполнением своих прямых обязанностей: следил за посетителем, готовый, если что, сделать ему строгое замечание, а то и вовсе пристрелить к чертовой матери за нарушение какого-нибудь из многочисленных здешних правил. Глеб не собирался давать ему такую возможность: не так давно он сам побывал в шкуре архивного работника и хорошо знал, что здесь можно, а чего нельзя. Кроме всего прочего, ему не хотелось подводить Федора Филипповича, который разными правдами и неправдами добыл своему агенту пропуск в это глубоко засекреченное место. Делая это, генерал не преминул высказать сомнение в целесообразности предпринимаемого Глебом поиска, хотя и не спорил с тем, что к Грабовскому давно пора хорошенько присмотреться. Такая покладистость показалась Сиверову немного подозрительной: можно было подумать, что Потапчук не высказал свое частное мнение, а подтвердил задание, которое Слепой начал выполнять еще до получения приказа.

Очень уж густо в последнее время пошли совпадения, и все они были чертовски странными. Странные сообщения по телевидению и в Интернете, странная история исчезновения Максима Соколовского, странные разговоры об оживших, потерявших память покойниках, странная реакция генерала Потапчука, странные мысли и воспоминания, которые начали посещать Глеба в последнее время, а теперь вот еще и это…

Протянув руку, Глеб перебросил стопку скрепленных скоросшивателем листков и открыл папку на первой странице, к уголку которой ржавой скрепкой была прикреплена уже слегка пожелтевшая черно-белая фотография. С фотографии смотрело молодое угрюмое лицо с длинным крючковатым носом, жестоким ртом и круглыми, как у птицы, глубоко посаженными глазами. Темные волосы гладко зачесаны на косой пробор, темный пиджак, белая рубашка, широченный, по тогдашней моде, галстук в крупную полоску – видно, что парень с полной серьезностью отнесся к такому ответственному делу, как фотографирование на официальный документ. Небось такая же карточка, только уменьшенная, красовалась и в его служебном удостоверении… Изображенное на фотографии лицо было знакомо Глебу; оно смотрело на него будто со дна глубокого колодца, стенки которого были сложены из бесчисленного множества дней, пролетевших с той поры, когда свежеиспеченный агент ФСБ, которого тогда еще никто не называл Слепым, охотился за человеком по кличке Граф и его подельниками.

Имен этих людей не знали даже те, кто послал Глеба за ними в погоню. В деле они значились под кличками; были известны также воинские звания Графа и Шкипера – оба были майорами КГБ и так же, как их подельники, работали в секретной лаборатории Комитета, занимавшейся исследованиями паранормальных явлений. А сдал всю компанию человек по кличке Полкан – бывший руководитель ликвидированной лаборатории, доктор наук в полковничьих погонах. Причина этого благородного поступка так и осталась для Глеба тайной: то ли был этот Полкан настоящим патриотом приказавшей долго жить великой Родины, то ли молодежь просто не захотела делиться с ним доходами от задуманного мероприятия, а ему это не понравилось… За давностью лет можно было не сомневаться, что этот вопрос так и останется без ответа; Глеб склонен был предполагать, что тут одинаково возможны обе причины: будучи грубо отодвинутым от кормушки сопляками, которые еще вчера ходили перед ним по струнке, Полкан обиделся, и эта обида сильно подогрела его патриотизм.

И кто бы мог подумать, что знаменитый на все постсоветское пространство экстрасенс Борис Грабовский был младшим научным сотрудником той самой лаборатории? У Глеба немедленно родился новый вопрос: что же заставило его прийти именно сюда и искать нужную папку именно в том отделе архива, в котором она, в конце концов, обнаружилась?

Вот на этот вопрос он ответить не мог, и фотография в личном деле капитана КГБ Грабовского ему в этом нисколечко не помогла. Это была та самая фотография, по которой в далеком девяносто втором году он пытался выследить Гроба в Болгарии, и изображенное на ней лицо лишь очень отдаленно напоминало известное всей стране лицо знаменитого ясновидца. У нынешнего Бориса Грабовского не было ни этого крючковатого ястребиного носа, ни круглых птичьих глаз, ни жестоких складок в углах рта; он сильно изменился за эти годы, и у Слепого были все основания подозревать, что дело тут не в одном только времени. Время не укорачивает носы и не меняет разрез глаз; оно лишь увеличивает количество морщин, но не передвигает их с места на место. С лицом Грабовского явно поработал пластический хирург. Глеб этому нисколько не удивился; что его поразило, так это невиданный, стремительный взлет серого, незаметного человечка, который в молодости не выделялся никакими особыми талантами. В лаборатории своей он работал именно как исследователь, а не как исследуемый; а может, экстрасенсорные способности передаются как грипп или свинка? Или они там, у себя, успели-таки открыть способ развивать эти способности у самых обыкновенных людей? Открыть открыли, а доложить начальству уже не успели: Союз развалился, КГБ СССР перестал существовать… А?

Та давняя, поросшая мхом история, в которой Глебу когда-то довелось поставить точку, была ему известна лишь в самых общих чертах. И тогда, и сейчас считалось, что рядовому исполнителю лишние подробности ни к чему. Даже высокое начальство при всей своей информированности предпочитало, когда могло, придерживаться принципа: «Меньше знаешь – крепче спишь». Подробности исследований, которыми занимался в своей лаборатории профессор с собачьей кличкой Полкан, вряд ли были известны даже тогдашнему руководству страны; Глеб предполагал, что даже высшие чины КГБ, непосредственно курировавшие работу лаборатории, имели об этой работе далеко не полное представление. Да и к чему им это? Чтобы руководить процессом, вовсе не обязательно детально его знать; общее руководство – это отдельная наука, имеющая к тому же универсальное применение. Директор обувной фабрики, если он не полный кретин, после краткого, поверхностного ознакомления со спецификой нового производства может успешно руководить металлургическим комбинатом, а управленцы высшего звена вообще меняют портфели как перчатки: сегодня он министр культуры, завтра – сельского хозяйства, послезавтра руководит обороной, а потом, глядишь, уже возглавляет заседание Совета министров. И никто этому, что характерно, не удивляется, никто не спрашивает у министра тяжелого машиностроения, насколько он, министр, разбирается в тонкостях технологии сборки прокатных станов и шагающих экскаваторов. Так что в таком случае говорить о секретной лаборатории, которая для руководства КГБ была, по всей видимости, чем-то вроде финансируемой за государственный счет кунсткамеры? Никто о ней толком ничего не знал, никому это не было интересно, а кто начинал слишком уж любопытствовать, тому, надо полагать, сразу же давали по шее: гриф «совершенно секретно», куда ж ты, морда, лезешь?

Именно эта повышенная секретность и натолкнула Графа на мысль, которая показалась ему гениальной. Он без помех провернул задуманную аферу. И если бы заговорщики сообразили кинуть Полкану кусок общего пирога или хотя бы пришить обидчивого старика, пока не распустил язык, сегодня если не все, то добрая половина из них не лежала бы в земле, а ходила в олигархах. Но в спешке они просто забыли о своем бывшем начальнике, и в итоге эта ошибка дорого им обошлась.

Граф был единственным сотрудником лаборатории, который не имел к науке никакого, даже самого отдаленного, отношения. Он был типичный начальник службы безопасности – бдительный, неглупый, хваткий, прекрасно разбирающийся в людях. Майор был в лаборатории единственным настоящим практиком, и, когда та прикрылась, первым сообразил, как извлечь выгоду из непривычного для себя статуса безработного.

В общем-то, идея лежала на поверхности. Заключалась она в том, чтобы, пока начальство не хватилось, в суматохе ликвидации прибрать к рукам материалы по последней перспективной разработке и быстренько продать их за границу – купцов на такой товар в ту пору на просторах бывшего СССР хватало: агенты всех без исключения разведок мира стаями кружили поблизости, как стервятники над умирающим слоном. Что это была за разработка, не знал никто, кроме сотрудников лаборатории, а те, понятное дело, помалкивали, связанные подпиской о неразглашении. Полкан, когда закладывал своих бывших подчиненных, сказал лишь, что речь идет о материалах по теме «Зомби», имеющих, по его словам, важное, чуть ли не стратегическое значение. Деталей он не знал, но уже одно название темы наводило на некоторые размышления довольно неприятного свойства. Правда, когда в интересах следствия Полкана в установленном официальном порядке временно освободили от пресловутой подписки, он сказал чуть больше, но явно не намного. Глебу сообщили только, что речь идет о методике комбинированного воздействия на человеческую психику и что, преследуя преступников, он может не опасаться превращения в зомби посредством единовременного впрыскивания какого-нибудь психотропного препарата или вдыхания газа аналогичного действия.

Сиверова все это не обрадовало и не огорчило: в ту пору он не без оснований полагал, что немногим отличается от зомби и без этого таинственного «комбинированного воздействия». Он только что закончил курс лечения и специальных тренировок; с того момента, как его, живого и здорового, поставили перед могильной плитой, на которой были четко выбиты его имя и даты рождения и смерти, не прошло и недели, так что перспектива ненароком выпустить из рук кормило собственной судьбы его нисколечко не пугала: это самое кормило у него отобрали давным-давно, и он больше не видел в том, что с ним еще могло произойти, поводов для переживаний. Он тогда вообще ни о чем не переживал и ничего не боялся, кроме разве что возвращения в тренировочный центр, где провел далеко не самые приятные месяцы в своей жизни. Но о возвращении туда речи, слава богу, не было; ему предстояло посетить в качестве туриста солнечную и в те времена еще вполне дружественную Болгарию, чтобы испытать свое профессиональное мастерство и поставить точку в этом деле. Когда Глеб вернулся и доложил о выполнении задания, начальство сочло, что все прошло наилучшим образом. Теперь, однако, выяснялось, что в тот теплый, бархатный вечер, под несмолкающий треск цикад и отголоски пьяного хорового пения, Глеб поставил не точку, а лишь многоточие.

– Чтоб тебя, – пробормотал он, и сейчас же в проходе между стеллажами показалось лицо архивариуса.

Архивариус до самых очков зарос густой русой с проседью бородой. Из-за этого да еще из-за своей меховой безрукавки, надетой поверх теплой байковой рубахи в крупную клетку, он выглядел гораздо старше своих лет. Глеб с первого взгляда оценил его маскировку: она была почти идеальной, а между тем под рубахой угадывались монументальные формы, которым позавидовал бы даже профессиональный борец, а толстая безрукавка служила отличным прикрытием для наплечной кобуры. Сквозь ткань мешковатых брюк проступали цилиндрические очертания лежащего в кармане газового баллончика, а неторопливая грация, с которой двигался этот «книжный червь», намекала на то, что он готов справиться с любой проблемой безо всяких баллончиков и пистолетов, голыми руками. Его маскировка могла обмануть разве что новичка, а Глеб Сиверов давно научился распознавать профессионала даже в толпе и даже со спины.

Он кивнул архивариусу, показывая, что не нуждается в помощи, закрыл папку и встал, держа ее перед собой обеими руками. Архивариус как-то незаметно очутился рядом и бережно взял у него папку.

– Я вас провожу, – глуховатым голосом предложил он.

– Спасибо, я помню, где выход, – так же вежливо отказался Глеб.

– И тем не менее, – сказал архивариус, на этот раз тверже. – Вдруг заблудитесь? Ищи вас потом. У нас ведь тут настоящий лабиринт.

Глеб не стал затевать бессмысленный спор, пробормотал какие-то слова благодарности и двинулся к выходу. Архивариус при этом держался у него за спиной и на таком расстоянии, которое исключало возможность внезапного нападения со стороны Глеба. Это была довольно странная манера провожать гостя к выходу, тем более что за все время, пока они шли от ниши со столиком до дверей, архивариус не проронил ни звука и не предпринял ни единой попытки каким-либо иным способом скорректировать курс. Впрочем, ничего иного Глеб от него и не ждал.

Поднимаясь вверх по бесконечно длинной лестнице, на каждой площадке которой торчало по автоматчику в полной боевой выкладке, он быстренько прокрутил в памяти все, что ему удалось узнать и вспомнить. На этом фоне неприятности Нины Волошиной как-то отошли на второй план; пожалуй, дело было намного серьезнее, чем ему показалось на первый взгляд, и, выходя под моросящий осенний дождик, Глеб уже не сомневался, что знает, каким будет его следующее задание.

Практической стороной дела занимался, естественно, Граф, что было неудивительно: он, профессионал, не мог доверить выполнение такой тонкой и ответственной задачи всем этим майорам и капитанам, которые лишь с огромным трудом отличали пистолетный ствол от рукоятки. Собственно, никто из господ ученых и не рвался ему помогать: дай им волю, они предпочли бы получить свою долю выручки, вообще не вставая с дивана.

Единственным, кто сопровождал Графа почти во всех его хождениях на подготовительной стадии операции, был Борис Грабовский по прозвищу Гроб. Еще задолго до всей этой истории майор Крошин не раз повторял, что из Гроба получился бы очень неплохой «органавт»: он был смышлен, приметлив, изворотлив, физически силен, а главное, обладал хорошей интуицией. Сейчас он получил отличную возможность развить в себе эти качества: Граф повсюду возил его с собой, предваряя каждое свое действие небольшой лекцией на тему «смотри, как это делается». Он учил своего протеже безошибочно распознавать в случайных прохожих агентов службы наружного наблюдения и избавляться от слежки, знакомил его с нужными людьми и посвящал в тонкости подделки паспортов и въездных виз. Он хвалил его за успехи и нещадно, не стесняясь в выражениях, поносил за немногочисленные промахи; он натаскивал его, как собаку, и только теперь, сделавшись безработным и попав к Графу, Грабовский понял, что это такое – настоящая работа и настоящая усталость.

Граф стал для него чуть ли не вторым отцом – опекал, как родного, и был требователен, точь-в-точь как строгий отец, не желающий, чтобы его чадо выросло олухом царя небесного. При этом Грабовский, никогда не отличавшийся наивностью, прекрасно понимал, что поведение Графа продиктовано не какой-то там отеческой любовью или бескорыстным к нему расположением, а сугубо практическими соображениями. Когда дойдет до дела, Граф будет просто физически не в состоянии справиться со всем в одиночку – вести переговоры с покупателем, следить за безопасностью да еще и приглядывать за яйцеголовыми, чтоб не учудили чего-нибудь от большого ума…

Участие в затее Графа господ ученых было необходимо – так же, впрочем, как и участие в ней самого Грабовского. Если б Граф имел такую возможность, он провернул бы это дельце в одиночку, без привлечения сотрудников лаборатории, которые во всем, кроме своей науки, были сущие младенцы. Но сам майор о теме «Зомби» имел лишь самое общее, поверхностное представление. Что он мог, так это простыми словами в общих чертах описать потенциальному покупателю предлагаемый товар, которым на деле не располагал. Все материалы хранились в сейфе у Полкана, и извлечь их оттуда не было никакой возможности. Но были еще и люди, которые занимались непосредственной разработкой проекта; они помнили все его детали назубок, а то, чего была не в состоянии удержать человеческая память, как не без оснований подозревал Граф, было у них где-то записано и надежно припрятано на всякий пожарный случай. Осторожно наведя справки – не лично, потому что его по старой памяти боялись и не любили, а через Грабовского, – он убедился, что так оно и есть, и еще более осторожно сделал каждому из интересующих его людей соответствующее предложение. Как и следовало ожидать, предложение было принято чуть ли не с восторгом: оказавшись не у дел, привыкшие к регулярному питанию кандидаты наук пребывали в полной растерянности. Материалы, которыми они располагали, были бесценны, но у этих умников хватило извилин сообразить, что первая же попытка самостоятельно превратить свои сокровища в наличные кончится для них небом в клеточку. Кроме того, каждый из них отвечал за свой участок работы и знал, что называется, только свой огород: Шкипер занимался фармацевтической химией, а Трубач – методами волнового воздействия. Каждый мог бы продать свою часть общей разработки, но это существенно снизило бы выручку: проект «Зомби» представлял наибольший интерес для покупателей именно в законченном, целом виде.

Таким образом, Шкипера и Трубача пришлось взять в долю, а это, как далеко не сразу, но все-таки сообразил Грабовский, потребовало привлечь к участию в операции и его. И то, что Граф первым делом обратился не к яйцеголовым, а к нему, свидетельствовало лишь о том, что майор все заранее продумал до мелочей.

Во время работы в лаборатории за каждым из них числилось табельное оружие, но его пришлось сдать вместе со служебными удостоверениями. Однако у Графа пистолет имелся – Грабовский видел его своими глазами, когда отставной майор наклонился, чтобы завязать шнурки, и пиджак у него распахнулся. В желтой наплечной кобуре у Графа висело что-то очень солидное, большое, убойное – не чета старикашке «Макарову». Гроб при виде этой штуки здорово струхнул: он никак не предполагал, что майор таскает ее при себе постоянно, даже находясь с ним, Грабовский, наедине. Он мигом оценил ситуацию и очень живо вообразил, чем все это может кончиться. Страх добавил ему решимости, и он наконец высказал то, о чем подумывал уже давненько – пожалуй, с самого начала, – предложив без лишних сложностей шлепнуть Полкана и забрать у него документы по проекту «Зомби». Тогда и Шкипера с Трубачом с собой тащить не придется, и вообще…

– Дельная мысль, – сказал тогда Граф, выпрямляясь и демонстративно оправляя пиджак. – Очень дельная! Всадить старому пердуну пулю промеж глаз или ножиком по горлу полоснуть, забрать ключи от сейфа, и дело в шляпе… Раз-два, и готово. А кто пойдет? У меня со временем туговато, да и мараться неохота… Может, смотаешься – одна нога здесь, другая там?

– Я?! – изумился Гроб, менее всего ожидавший такого поворота событий.

– А что? Чем ты лучше меня, или грязная работа тебе не по нутру? И мысль твоя, и времени свободного у тебя побольше… Найдется у тебя на кухне острый ножик? А то давай наточу, будет как бритва… Только надо сразу наповал, чтоб заорать не успел. А чтоб кровью не окатило, лучше всего подойти сзади – ну, вот так примерно.

Он мгновенно очутился у Грабовского за спиной, обхватил железной хваткой, левой рукой вздернул ему подбородок, а большим пальцем правой быстро чиркнул по горлу чуть пониже кадыка.

– Примерно так, – повторил он, выпуская своего протеже из медвежьих объятий. – Тогда, даже если не сразу помрет, крикнуть уже все равно не сумеет – так, засипит только, как чайник, забулькает… Побулькает маленько и отойдет.

– Да ну тебя, – оправляя одежду, обиженно пробормотал Грабовский. – Я серьезно, а ты…

– И я серьезно, – сказал Граф. – А если хочешь совсем серьезно, так тебя за такое предложение самого пришить мало. Чему я тебя, спрашивается, столько времени учил? Голова твоя еловая! Старика угомонить – раз плюнуть, с этим любая шпана справится. А дальше что? Думаешь, если в стране бардак, так органы вообще работать перестали? Убийство видного ученого мировой величины – это тебе не пьяная поножовщина. Первым делом примутся за тех, кто с ним работал, – за меня, за тебя, за Шкипера с Трубачом… Даже если никто не расколется, в чем я лично сильно сомневаюсь, затея наша накроется медным тазом – придется нам сидеть тише воды, ниже травы и носа из норы не высовывать. Долго придется сидеть… А товар у нас скоропортящийся, потому что там, за бугром, умных голов тоже хватает. Ну, так как, наточить тебе ножик?

Грабовский послал майора к черту, и разговор на этом кончился. Граф говорил правду: мочить Полкана было нельзя, подозрение первым делом пало бы на его бывших коллег. Таким образом, нужно было идти с Графом до самого конца. Там, в конце, Граф почти наверняка постарается избавиться от подельников, и Грабовский не собирался ему мешать – по крайней мере, пока очередь не дойдет до него самого. Ну, а там уж как получится…

На следующий день у Грабовского выдалась пара свободных часов, и он отправился на ближайший рынок. На рынке в то время можно было купить что угодно; Борису Григорьевичу было угодно приобрести пистолет, и он его приобрел по вполне сходной цене – не пистолет, собственно, а револьвер, старенький тульский наган, обшарпанный и облезлый, но с виду вполне исправный и с полным барабаном. Продавец по его просьбе объяснил, как с этой штукой обращаться, получил денежки и был таков. Через три дня, улучив еще немного свободного времени, Гроб смотался за город и там, забравшись подальше в лес, опробовал свое приобретение – выпалил с десяти шагов в ствол старой сосны и не попал. На этом испытания пришлось завершить, поскольку патронов в барабане осталось всего шесть штук и, где взять еще, Борис Григорьевич не знал – разве что на том же рынке, где он уже однажды засветился и куда, согласно преподанной Графом науке конспирации, соваться ему теперь не следовало.

Даже будучи полным профаном в военном деле, Грабовский понимал, что один-единственный выстрел нельзя назвать полноценным испытанием, – как ни крути, а наган был староват, да и не шел он ни в какое сравнение с той кошмарной гаубицей, что висела под полой у Графа. Однако выбора у него все равно не было, и, когда настал срок, Борис Григорьевич отправился в первую в своей жизни заграничную поездку, примотав наган лейкопластырем к лодыжке левой ноги. К правой лодыжке у него таким же манером был привязан старый охотничий нож в ножнах из оленьей шкуры; если с ножом все было в порядке, то наган для ношения подобным образом оказался чересчур велик и неудобен. Чтобы он не выпирал из штанины, пришлось специально купить уродливые широченные брюки – к счастью, мода тогда была соответствующая – и примотать проклятую железку к голени так, что это почти лишало оружие смысла – все равно, пока его оттуда выковыряешь, тебя сто раз успеют пристрелить. Вдобавок ко всему ноги пришлось побрить: волосы и лейкопластырь, чтоб им пусто было, во все времена обладали буквально непреодолимой силой взаимного притяжения. Единственное, что утешало Грабовского в такой дурацкой ситуации, это то, что после пересечения границы у него будет сколько угодно времени, чтобы перепрятать наган куда-нибудь за пояс, а то и просто в карман.

Ехали они, конечно, не в Соединенные Штаты, не в Западную Германию и даже не в какую-нибудь занюханную Турцию, а всего-навсего в Болгарию. И притом не на Черноморское побережье, где синее море, золотые пляжи и загорелые сговорчивые девчонки, а куда-то к черту на рога, через всю страну, в пыльную глубинку, в местечко под названием Рупите.

Услыхав про это самое Рупите, народ, естественно, поднялся на дыбы: какого лешего? Что, другого места не нашлось? (Грабовский, правда, возмущался меньше всех, поскольку понимал, что у Графа есть какие-то свои резоны.)

Резоны у Графа, конечно же, имелись.

«Во-первых, – сказал он, – вы, ребята, едете не вино пить и не девчонок в пляжных кабинках тискать, а торговать государственными секретами. То есть, выражаясь простым и понятным языком, Родину предавать. Нашу великую, могучую, в одночасье протянувшую ноги и отбросившую коньки Родину – Союз Советских Социалистических Республик. Так что особо светиться в крупных туристических и административных центрах нам с вами, братцы, не с руки. Потому что хоть Родины больше и нет, но те, кто поставлен защищать ее интересы, по-прежнему живы, здоровы и имеют очень длинные руки.

Во-вторых, – сказал он, – от этого Рупите до греческой границы буквально доплюнуть можно, а Греция – это уже хоть и плохонькая, но все-таки капстрана. Покупателю, – сказал он, – не хочется со своим буржуйским паспортом колесить чуть ли не по всему соцлагерю – у него нет на это ни времени, ни желания, а нам с вами особо выбирать не приходится.

В-третьих, – продолжал он, – глубинка – она и есть глубинка. Народ там попроще, новомодные веяния туда добираются далеко не сразу, и, если что, удостоверение майора КГБ – а вы думали, оно у меня одно? – еще может произвести на местное начальство какое-то впечатление. Это где-нибудь в Софии с таким удостоверением нынче могут на куски порвать, а в провинции привычки меняются медленно, и начальство там, будем надеяться, еще не до конца перестроилось и, так сказать, поменяло ориентиры.

В-четвертых, – говорил Граф, лениво посасывая сигарету, – вы что, бродяги, совсем газет не читаете? Как же вас, таких темных, при лаборатории держали? Да какой лаборатории! Исследования, понимаете ли, паранормальных явлений! И теперь вы, специалисты в области этих самых явлений, говорите мне, солдафону, что не знаете, что такое Рупите?! Ну, братцы, удивили. Ей-богу, я уже начинаю жалеть, что с вами связался. Ведь там живет сама Ванга! Только не говорите мне, что не знаете, кто это такая. Если вы, специалисты, не знаете имени самой знаменитой ясновидящей современности, с вами вообще говорить не о чем. Поняли теперь? Народ туда со всего света съезжается, а уж русскими там и подавно никого не удивишь. Тем более, если кого-то из нас все же догонят и возьмут за штаны, будет дополнительная отмазка: всю жизнь, мол, экстрасенсами занимался, большим специалистом стал в этой области, так как же мне, специалисту, с Вангой не повидаться? Не дай бог, помрет старуха, я же себе все локти пообкусываю, что такой случай упустил!

Так-то вот, товарищи ученые, доценты с кандидатами. И, наконец, в-пятых. Дались вам эти Золотые Пески! Сделаем дело, получим бабки – перед нами весь мир откроется. Ривьера, Кот д’Ор, Майами Бич… Какие там еще есть на свете знаменитые курорты? Канары, например. Успеете еще в море поплескаться, успеете шлюх курортных в шампанском пополоскать! Но сначала – дело. Пока дело не сделаем, об отдыхе и думать забудьте, иначе вам и Ванга не поможет, и Золотые Пески не понадобятся. На Лубянке бывали когда-нибудь? Вот и не надо. Я-то бывал. Хоть и не в роли подследственного, бог миловал, а все-таки, доложу я вам, очень там, у них, неуютно…»

Грабовский слушал его вполуха, увлеченный тем, что вдруг начало происходить внутри него самого. Даже не вдумываясь в смысл того, что говорил Граф, почти его не слыша, Борис Грабовский чувствовал, что майор не лжет. Он просто говорил не всю правду; откровенной ложью были только золотые горы, которые Граф сулил своим подельникам по завершении операции. Именно когда он заговорил о Ривьере и Майами Бич, перед внутренним взором Бориса вдруг четко, как наяву, встала совсем другая картина: затерянный в предгорьях Балкан поселок, беленые домики под красными черепичными крышами, утонувшие в густой темной зелени, запахи оливы, смоквы и чеснока, неторопливый, размеренный быт… пара толстых, сонных, благоухающих винным перегаром полицейских на всю округу, два шага до греческой границы, пистолет под полой… Всего три удачных выстрела, ночной бросок через почти не охраняемую демаркационную линию, и, пока упомянутые выше полицейские будут глубокомысленно почесывать потные волосатые подмышки над тремя свежими трупами, кое-кто очень богатый окажется уже очень, очень далеко…

В общем-то, такое развитие событий выглядело вполне логичным, но нарисованная воображением Грабовского картинка возникла помимо разума – просто возникла, и все. И он не подозревал, не предполагал и даже не был уверен, а просто знал, что на уме у Графа именно это и что, произнося свою полунасмешливую речь, думает он только об этом, и ни о чем другом – прикидывает, взвешивает, выбирает, куда ему податься из Греции – в Албанию или в Турцию… И еще Борис Григорьевич знал, что чемодан у Графа уже собран и что в самом его уголке, под одеждой, искусно запрятанный в корпус от старенькой электробритвы «Эра», лежит некий цилиндрический предмет из вороненого металла – простой, надежный и эффективный глушитель заводского производства, который даст своему владельцу дополнительную, и притом немалую, фору во времени…

– Ты сам-то уже собрался? – неожиданно для себя самого спросил он.

– Представь себе, – не моргнув глазом, ответил Граф. – Никогда не откладываю это дело на последний день. Мало ли что может стрястись. Ненавижу чистить зубы пальцем и по две недели ходить в одном и том же нижнем белье.

Этим было все сказано. Граф неоднократно заявлял, что у Гроба отлично развита интуиция – даже лучше, пожалуй, чем у матерых ветеранов внешней разведки. Но с некоторых пор Борис Грабовский начал сомневаться, что дело тут в одной интуиции, и сегодняшний случай служил тому дополнительным подтверждением. И потом, разве в терминах дело? Тот же Полкан, бывало, любил повторять, что так называемая интуиция есть не что иное, как проявление присущих всем без исключения представителям рода homo sapiens экстрасенсорных способностей. У кого-то они находятся в зачаточном состоянии и не проявляются вообще, и человек их просто не замечает. Кто-то верит в предчувствия, кто-то с поразительной точностью толкует собственные сновидения (и неизменно врет, когда пытается толковать чужие); широко известны случаи, когда десятки пассажиров одновременно отказывались подняться на борт самолета или сесть в вагон поезда и только благодаря своему необъяснимому, ничем, кроме дурного предчувствия, не обоснованному упрямству остались в живых. Интуиция? Пусть будет так. Дело ведь не в названии; как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь. Пусть будет интуиция, пусть будет шестое чувство или дар предвидения – неважно; важно, что это чувство, этот дар еще ни разу не подвел Бориса Грабовского. Возможно, он так и дожил бы до старости, не обращая на свой дар внимания, если бы судьба (или все тот же дар?) не занесла его в небезызвестную лабораторию.

В тот вечер накануне отъезда, когда они вчетвером пили где-то добытую Графом дефицитную водку и обсуждали последние детали предстоящей операции, Борис Григорьевич Грабовский, по кличке Гроб, сделал первый осознанный шаг на долгом пути к тому, что он подразумевал под словом «совершенство».

Ночевали они вместе – «во избежание», как выразился предусмотрительный Граф. Ехать им предстояло порознь, и каждый вез с собой несколько разрозненных фрагментов старательно разъятой на мелкие части документации по проекту «Зомби». Когда все, даже бдительный Граф, захрапели, оглашая тесную квартирку разноголосыми реликтовыми звуками, Грабовский бесшумно выбрался из постели. У него все было готово заранее – и фотоаппарат со вспышкой, и фонарик, и наган на всякий пожарный случай, и охотничий нож, и даже тайник под половицей. Наган и нож, к счастью, не понадобились; все остальное пригодилось, и через четверть часа кассета с пленкой легла на дно тайника, а сверху стал старенький холодильник «Минск-5».

Белка запасает орехов в десять раз больше, чем необходимо, чтобы пережить даже самую суровую зиму. Хомяк набивает защечные мешки так, что они вот-вот лопнут, потому что в следующий раз такой возможности у него может и не быть. Так неужели человек, царь природы, глупее каких-то безмозглых грызунов?

Проверив логику своих действий интуицией и не найдя в ней изъянов, Грабовский с легким сердцем вернулся в постель, чтобы назавтра дневным чартерным рейсом вылететь по туристической путевке в братскую Болгарию.

Кафе называлось «Под старой чинарой». Виноградные лозы, что густо заплели открытую веранду, были обременены тяжелыми, налитыми иссиня-черными гроздьями. Ласковое утреннее солнце, обещавшее уже к полудню сделаться нестерпимо палящим, обжигающим, проникая сквозь эту непрочную завесу, ложилось на пол подвижными пятнами света в обрамлении колышущихся теней. В кафе было пусто. Толстый усатый хозяин за стойкой перетирал бокалы, под низким потолком негромко гудел, с шорохом рассекая воздух широкими деревянными лопастями, одинокий вентилятор. Какой-то смуглый, чернявый, заросший иссиня-черной, как виноград или оружейная сталь, щетиной парень, похожий на водителя-дальнобойщика, неторопливо попивал ракию и, дымя сигаретой, делал вид, что не слушает, о чем говорят две сидящие за соседним столиком женщины.

Одна из них была, собственно, не женщина, а девчонка лет семнадцати-восемнадцати, одетая и причесанная, как панк. Она тоже курила; на столике перед ней лежала вскрытая пачка «Лаки Страйк» и стояла крошечная, граммов на двадцать, цилиндрическая стопка с прозрачной, как слеза, виноградной водкой – ракией.

Глеб Сиверов сидел в плетеном кресле у столика, расположенного напротив входа, и с удовольствием завтракал черным, великолепно заваренным кофе. Как и парень-дальнобойщик, он краем уха слушал женскую болтовню, рассеянно думая о том, что на качестве кофе сказалось, вероятно, соседство с Турцией. Ведь даже свойственная всем братьям-славянам расхлябанность до сих пор не заставила владельца данного кафе пересмотреть свое отношение к приготовлению напитка, в результате чего кофе даже отдаленно не напоминал помои, которыми Глеба потчевали в московском аэропорту перед вылетом в Болгарию.

Поскольку окружали его все-таки славяне, которых было просто нельзя с чистой совестью назвать иностранцами, Глеб начал мало-помалу понимать, о чем они говорят, и с каждой минутой понимал все лучше, особенно когда женщины не слишком тараторили.

Та из женщин, что была постарше, с головы до ног одетая в черное, уже начавшая заметно увядать смуглая красавица лет тридцати пяти – сорока, рассказывала своей похожей на беглое огородное пугало, сверкающей металлическими заклепками и многочисленными прорехами в джинсовом прикиде собеседнице о предпринятой накануне поездке в соседний Петрич. Речь, насколько понял Глеб, шла о том, что, возвращаясь рано утром на попутной машине, рассказчица опять, как обычно, обнаружила на въезде в родной Рупите перегородивший дорогу шлагбаум с «кирпичом» и рядом – обшарпанный микроавтобус с югославскими номерами и кучку унылых, невыспавшихся людей, которым в этот ранний час уже сообщили, что на прием они сегодня не попадут. Однако они, бедняги, продолжали ждать, надеясь на чудо…

Глеба этот рассказ не удивил. Он своими глазами видел заставу на шоссе, шлагбаум и даже видавший виды «фольксваген», о котором говорила женщина, поскольку тоже прибыл в селение рано утром. Правда, описанную картину он наблюдал со склона придорожного холма, сквозь зыбкую завесу виноградных лоз, через которые продирался в обход блюстителей покоя знаменитой прорицательницы. Все эти местные сложности касались его лишь постольку, поскольку могли облегчить или осложнить поставленную перед ним задачу.

На территории бывшего Союза группу Графа удалось проследить лишь до аэропорта, откуда сам отставной майор и его ближайший помощник со странным и зловещим прозвищем Гроб с интервалом в четыре часа вылетели в Софию. Чуть позже удалось выяснить, что бывший сотрудник лаборатории по кличке Трубач отправился в том же направлении поездом, а его коллега Шкипер поехал эконом-классом, заняв место в туристическом автобусе. Куда они держат путь, оставалось только гадать; конечным пунктом их назначения могла стать любая точка на карте полушарий. Но тот факт, что для начала все они купили билеты в Болгарию, немного обнадеживал: если бы покупатель ждал их в Германии или Италии, такой стреляный воробей, как Граф, наверное, позаботился бы о том, чтобы выбрать для членов своей группы более разнообразные маршруты.

Впрочем, толку от этих соображений было чуть: Болгария – не самая маленькая страна, а Граф и его коллеги, естественно, не удосужились поставить родное консульство в известность о том, в каком именно отеле остановились. Да что отель! Глеб не мог даже с чистой совестью утверждать, что они до сих пор находятся в Болгарии, и испытывал по этому поводу сильнейшее раздражение: вот уж действительно, пойди туда – не знаю куда!

Он и сам толком не знал, каким ветром его занесло в крошечное местечко под названием Рупите. Здесь доживала свои дни прославленная на весь мир ясновидящая; так, может быть, в том, что на автовокзале в Софии он купил билет именно сюда, была хоть какая-то логика? В конце концов, людям, которые посвятили свою жизнь изучению паранормальных явлений, было бы грешно, посетив Болгарию, даже не попытаться увидеться с бабкой Вангой…

Сделав еще один маленький глоток из чашки, Глеб подумал: «И это логика? Притягивание фактов за уши – вот что это такое. Они ведь не отдыхать сюда приехали и даже не изучать феномен болгарской ясновидицы, а торговать стратегическими секретами. Любопытно, что такого они отыскали в этой своей шарашке, за что западные разведки готовы заплатить приличные деньги?»

В сущности, это было уже неважно. По-настоящему Глеба интересовало другое: что ему теперь делать? Поиски явно зашли в тупик, из чего следовало, что ищейки из него не получилось. И что теперь? Вернуться в Москву и расписаться в своей несостоятельности перед теми, кто его сюда отправил? Ну и шлепнут на месте, как комара. На что им сдался такой агент? А то, что сами они на месте Глеба вряд ли оказались бы удачливей и состоятельней, никого не волнует. Они всеми правдами и неправдами добились права отдавать приказы и выносить приговоры и теперь ни за что не уступят этого права никому, пока живы. Убрать их нереально, убедить в своей правоте и невиновности – тоже. Так что же остается?

Глеб повернул голову направо. Взгляд его при этом уперся в стену кафе, но это не имело значения: он смотрел не на стену и вообще не на что-то конкретное, а просто на юг. Строго на юг, туда, где лежала, разомлев под жарким солнцем, омываемая ласковыми волнами Средиземного моря, овеянная древними мифами земля Греции. Точнее, омывалась она волнами сразу трех морей – Средиземного, Ионического и Эгейского, но это уже были детали. Главное, что там его не найдут, а если и найдут, то далеко не сразу…

«Денег нет, – подумал он лениво, вытряхивая из пачки сигарету. – Денег нет, и взять их негде, разве что заняться разбоем на дороге. А что? Пистолет есть, патронов хватает, да и стрелять, наверное, не придется: девяносто процентов людей автоматически приходят в почти гипнотическое состояние полной покорности, просто увидев дуло пистолета. И редко, очень редко кому придет в голову поинтересоваться, заряжено ли оружие, которым его пугают…»

И все-таки как его занесло именно сюда? Почему? Неужто только потому, что отсюда рукой подать до греческой границы? Или потому, что тут день за днем собираются целые толпы желающих побывать у пророчицы и еще одно новое лицо не привлечет ничьего внимания? Странно. Ведь о побеге он задумался только что, а сюда его привели какие-то другие соображения. Вспомнить бы только какие…

Глеб лукавил перед самим собой. Никаких особенных соображений не было, он просто приехал на автовокзал и купил билет до Рупите. В тот момент, помнится, в голове у него не было никаких вопросов – он просто знал, что поступает правильно. А теперь, когда он приземлился вот на этом плетеном стуле в уютном, хотя и грязноватом кафе, вопросы сразу возникли – много вопросов, и ни на один из них Глеб не находил ответа.

– Я бы тоже хотела знать свое будущее, – говорила между тем юная панкушка, залихватски затягиваясь сигаретой.

– Зачем? – спросила ее одетая в черное собеседница.

– Как «зачем»? Интересно! – с вызовом ответила девушка. – Ты-то сама, говорят, дом бабы Ванги стороной не обходила!

– Зашла однажды, – согласилась женщина.

– И что?

– Все сбылось, как она говорила. Двадцать лет замуж выйти не могу, детей нет, родители умерли… Живу одна. Думаешь, мне легче оттого, что я все это знала наперед? Много ли толку видеть на дороге яму, если все равно не можешь ее обойти?

«Вот это верно», – подумал Глеб. А небритый парень молчать не стал. Хлопнув еще одну рюмку ракии, он с жаром поведал, как однажды его дядя вместе с группой футбольных фанатов пришел к Ванге накануне решающего матча в Благоевграде, от исхода которого зависело дальнейшее пребывание местной команды в группе «А». Ванга тогда якобы велела испечь большой торт в форме футбольного поля, а когда местные кондитеры, проработав ночь напролет, доставили ей заказ, взяла нож и разрезала торт ровно пополам. И верно, матч закончился вничью…

Глеб сдержал улыбку, которая могла показаться аборигенам оскорбительной. Удивительно, до чего все-таки людям свойственно верить в чудо! Десятилетиями их убеждали в том, что чудес не бывает, – приводили доказательства, высказывали авторитетные мнения, разоблачали лжепророков. Более того, повседневная жизнь каждого отдельно взятого человека, как и общества в целом, служит наилучшим свидетельством в пользу данного постулата. Кто видел чудо, кто его осязал, обонял, держал в руках? Да никто! А верят в него все. Это как наркотик – пользы никакой, и даже наоборот, зато приятно…

Сиверов сделал еще один глоток кофе и прикурил наконец сигарету. Сейчас он по-настоящему жалел, что сам не верит в чудеса. Уж кому-кому, а ему в данный момент очень пригодилось бы чудо – любое, даже самое завалящее. С самого начала розысков интуиция подсказывала, что он на правильном пути. Но, кроме интуиции, у него не было ничего – ни единого следа, оставленного Графом и его компанией, ни одного свидетельства того, что они побывали в здешних местах. Поэтому немудрено, что мало-помалу Глеб начал сомневаться в правильности избранного маршрута. А к утру сегодняшнего дня эти сомнения уже превратились в почти стопроцентную уверенность: погнавшись за химерой, он забрел в глухой тупик, из которого нет выхода…

В кафе появился еще один посетитель – какой-то парень лет тридцати в темных брюках, белой рубашке с коротким рукавом и, как ни странно, при галстуке. Он не вошел, а почти вбежал, как будто его уже давно терзали свирепый голод и жестокая жажда. Но вместо того чтобы сразу сесть за столик и сделать заказ или хотя бы устремиться к стойке (в том случае, если причиной спешки являлось жестокое похмелье), незнакомец остановился в дверях и, рассеянно ответив на приветствие хозяина, принялся озираться, словно силясь кого-то отыскать. Вид у него был озабоченный и немного растерянный; похоже, он сам толком не знал, кого именно ищет.

Глеб расслабился и незаметно вынул правую руку из-за лацкана легкой матерчатой куртки. Пистолет был ни к чему: профессионалы себя так не ведут, а значит, этот тип явился сюда вовсе не для того, чтобы арестовать Сиверова или нашпиговать его свинцом. Местный житель, решил Слепой, залпом допивая кофе. Какой-нибудь клерк из здешней администрации, судя по галстуку. Жену ищет. Сказали ему, что она сидит «Под старой чинарой» с очередным кавалером, он и примчался. Или, наоборот, жена собралась рожать, а он никак не может отыскать повитуху… Или еще что-нибудь в таком же роде, вполне безобидное. Велосипед у него, к примеру, стащили, и он теперь бегает повсюду, ищет свидетелей этого страшного злодеяния…

Привыкнув наконец к царившему в кафе полумраку, который после яркого солнечного света должен был казаться ему кромешной тьмой, новый посетитель остановил свой ищущий взгляд на Глебе. Выражение его лица изменилось: теперь на нем в равных пропорциях смешались облегчение и нерешительность.

– Товарищ? – с вопросительной интонацией обратился он к Сиверову, делая шаг к его столику.

– Ммм? – протянул Сиверов, снова, будто невзначай, запуская руку за лацкан.

– Вы русский?

«Приплыли, – подумал Глеб. – Сколь веревочке ни виться… А впрочем, в чем дело? Я ведь еще, насколько мне известно, не в бегах…»

Шума подъехавшей машины он не слышал, да и тип в галстуке не был похож на сотрудника органов – уж очень открытое у него было лицо, и глаза смотрели просительно, будто для него было очень важно, чтобы Глеб оказался именно русским, а не каким-нибудь шведом или поляком. «Как будто турки опять перешли в наступление», – подумал Слепой.

Еще он подумал, что если это все-таки захват, то валять ваньку, прикидываясь кем-то другим, бесполезно. Так же бесполезно, как отстреливаться или пытаться выпрыгнуть в окно. Потому что если это захват, то все пути к отступлению надежно перекрыты и остается только плыть по течению, дожидаясь удобного момента для побега. Что ж, с момента вылета из Москвы он только и делал, что плыл по течению, с любопытством поглядывая по сторонам и гадая, к какому берегу его прибьет…

– Допустим, русский, – сказал он, настороженно разглядывая незнакомца.

– Это очень хорошо! – обрадовался тот. – Пойдемте скорее!

«Точно, турки штурмуют соседний перевал», – подумал Глеб, отметив про себя, что парень неплохо говорит по-русски.

– Куда? – спросил он.

– Она велела немедленно вас привести, – взволнованно сообщил незнакомец. – Она сказала, что это очень важно.

– Кто «она»? – спросил Сиверов, краем глаза заметив, что все в кафе повернулись в его сторону. Он почти физически ощущал заинтересованные, полные жгучего любопытства взгляды, со всех сторон изучавшие его лицо. – И для кого это важно?

– И для вас тоже, – с уверенностью заявил незнакомец в галстуке. Теперь в его голосе явственно сквозило нетерпение, чуть ли не раздражение. – Если она говорит, что это важно, значит, это действительно важно. Пойдемте, товарищ, ее нельзя заставлять ждать.

С этими словами он повернулся и двинулся к выходу, словно уверенный, что русский последует за ним.

– Кого «ее»? – не двигаясь с места, спросил Глеб.

– Что?

Человек в галстуке замер на пороге кафе и обернулся. На лице его появилось удивленное выражение, когда он увидел, что гость из России по-прежнему сидит, удобно откинувшись в плетеном кресле и скрестив под столом вытянутые во всю длину ноги, а в руке у него по-прежнему дымится сигарета.

– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнил Сиверов. – Не сказали, к кому я должен идти. Да еще и немедленно.

Человек в галстуке беспомощно огляделся, будто призывая присутствующих в свидетели. Похоже, он действительно был уверен, что Глеб его прекрасно понимает, только почему-то не хочет этого признать. Да, пожалуй, так оно и было – Глеб действительно начинал догадываться, к кому его так настойчиво приглашают. О Ванге писали газеты и солидные журналы, о ней говорили в метро и в очередях за продуктами. И это было в далекой, обремененной множеством проблем России. А здесь, в непосредственной близости от дома, в котором жила легендарная провидица, местные жители, похоже, все до единого считали себя причастными к великому чуду, и, слушая разговоры в кафе, Глеб поневоле задавался вопросом: а говорят ли они вообще хоть о чем-нибудь, кроме Ванги и ее предсказаний?

– Надо идти, товарищ, – нарушил воцарившееся в кафе молчание хозяин. – Не за каждым баба Ванга посылает гонца. Вот, возьми. – Обернувшись, он снял с полки бутылку шотландского виски и с негромким стуком поставил ее на прилавок. – К ней не принято ходить без подарка, а эту марку она любит. Не надо, – добавил он, видя, что Глеб полез в карман. – Заплатишь, если новость будет хорошая.

«А заодно и расскажешь, в чем она заключалась», – мысленно закончил за него Глеб.

Он встал из-за столика, расплатился за кофе, сунул в полупустую спортивную сумку бутылку «Джонни Уокера» с черной этикеткой и, чувствуя себя полным идиотом, двинулся за своим провожатым по залитым щедрым утренним солнцем узким, утопающим в зелени улочкам. Городок стоял на плоской равнине в почти идеально ровном кольце гор; глядя на их вершины, со всех сторон нависавшие над черепичными крышами и кронами гранатовых деревьев, Глеб вспомнил: все та же Ванга утверждала, что много столетий назад в долине Рупите располагался большой, процветающий город, позднее залитый вулканической лавой. Ясновидящая якобы слышала «сигналы жизни», которые давали ей силу, и считала это место святым, притягивающим энергию. В автобусе, который доставил Глеба сюда, об этом говорила какая-то женщина, спешившая, разумеется, на прием к «бабе Ванге». Та же тетка, между прочим, говорила, что старуха прямо с порога распознает зевак и людей, не верящих в ее способности, и сразу же, притом весьма бесцеремонно, выставляет их вон. Найти человека, который бы верил во всю эту полумистическую чепуху меньше, чем Глеб Сиверов, пожалуй, было непросто. И тем не менее Ванга сама послала за ним гонца… Как, черт возьми, она узнала, что Глеб сидит именно в этом кафе? Или ей нужен был не он, а любой русский вообще?

«Это просто такой рэкет, – с внезапной и неуместной веселостью подумал он. – У бабки кончилась выпивка, вот она и отправила этого типчика в галстуке в кафе: ступай, приведи русского туриста да проследи, чтоб без бутылки не появлялся…»

– Меня зовут Стоян, – представился провожатый, торопливо шагая вдоль пыльной улицы на полшага впереди Глеба. – Я работаю в гостинице, хорошо говорю по-русски. Меня вызвали к ней прямо с работы. Она сказала: «Ступай в кафе «Под старой чинарой», найди русского, который там сидит, и немедленно веди его ко мне. Я должна ему сказать что-то очень важное».

– Я ведь, собственно, совсем не к ней приехал, – сказал Глеб.

– Это неважно, – немедленно откликнулся болгарин. – Знаете, однажды, когда я был молодой и глупый, у меня хватило нахальства сказать священнику, что не верю в Бога. Знаете, что он мне ответил? «Можешь не верить в него, – ответил он. – Главное, чтобы он верил в тебя».

Глеб промолчал, не преминув подумать, что его провожатый с тех пор стал ненамного старше и умнее. А рассказанную им притчу можно было толковать и так и этак…

Они свернули за угол, и Сиверов увидел заполонившее узкую деревенскую улочку стадо автомобилей и длинную, терпеливую очередь, растянувшуюся на добрых полквартала. Но еще раньше, чем он это увидел, до его ушей донесся дребезжащий старческий тенорок, выкрикивавший по-болгарски что-то сердитое. Вслушавшись и приглядевшись, он понял, что не ошибся: кричала действительно старуха, а смысл ее слов не оставлял никаких сомнений по поводу чувств, испытываемых ею к тем, кому эти слова были адресованы.

– Вы зачем сюда пришли? – кричала старуха. Она стояла у открытой калитки, придерживаясь морщинистой, покрытой коричневыми пигментными пятнышками рукой за железный столбик. Глаза ее были закрыты, из-под туго, по-деревенски повязанного черного платка выбилась прядь седых волос. Старуха была слепа, но лицо ее было повернуто к двум стоявшим напротив нее мужчинам, как будто в голове у нее был локатор, как у летучей мыши. – Ни в Бога, ни в черта не верите, и руки у вас в крови! Особенно у тебя, лысый негодяй. Дурное дело ты замыслил, брату за тебя стыдно!

Очередь почтительно внимала. Глеб понял, что старуха у калитки и есть легендарная ясновидящая; в следующее мгновение он остановился как вкопанный, разглядев тех, на кого она кричала.

– У меня нет брата, – спокойно и даже с легкой насмешкой отвечал тот, кого она назвала лысым негодяем. Он действительно был лысый; Глеб также не сомневался, что он негодяй, поскольку это был Граф собственной персоной, а стоявший рядом с ним молодой человек с угрюмым крючконосым лицом являлся не кем иным, как его ближайшим помощником по кличке Гроб.

– Как же нет, когда он рядом с тобой стоит? – сказала старуха.

Повернув голову, Граф посмотрел на своего спутника, и по его губам скользнула легкая пренебрежительная усмешка.

– Это не он. Мой брат умер десять лет назад.

– Как будто я не знаю! И не умер он, а его убили, зарезали за то, что ты взял чужие деньги, а подумали на него… Не туда смотришь! За левым плечом!

Усмешка исчезла с лица Графа, как будто ее стерли мокрой тряпкой. Он резко обернулся, словно и впрямь рассчитывая увидеть позади себя умершего десять лет назад брата – умершего, если верить старухе, по его вине. Судя по выражению его лица, обстоятельства этой смерти были угаданы Вангой с точностью до шестого знака после запятой. Солидного вида болгарин, стоявший чуть поодаль, при этом непроизвольно подался назад. Кровь отхлынула от его смуглого лица, и оно сделалось серым, как сырая штукатурка. Глядя на него, Глебу стало интересно, бледнеют ли негры и если да, то как это выглядит.

Не обнаружив, естественно, за своим левым плечом никакого брата, Граф медленно повернул голову обратно к Ванге. Усмешка вернулась на его лицо, глаза нехорошо прищурились. Он стоял, широко расставив ноги и набычившись, как перед дракой. Этот человек был не из тех, кого легко обратить в бегство, зато пришедшему вместе с ним поглазеть на знаменитую пророчицу Гробу явно было не по себе – он переминался на месте и вертел головой, словно прикидывая, в какую сторону бежать.

– От того, что ты затеял, многим людям плохо будет, – продолжала старуха, демонстрируя воистину поразительную осведомленность в делах, скрытых от широкой общественности под грифом «совершенно секретно». – Только знай, что ничего из твоей затеи не выйдет. Смерть твоя рядом стоит, на тебя смотрит. Она тебя видит, а ты ее – нет. Скоро уже, так и знай!

– Это мы еще посмотрим, кто скорее, – сказал Граф.

Очередь зароптала, и Глеб подумал, что, если этот болван скажет еще что-нибудь столь же любезное, толпа просто порвет его на куски, оставив тем самым агента Слепого без работы. Еще ему подумалось, что эта слепая старуха и впрямь видит куда больше, чем все зрячие, вместе взятые. Если это не так и слава ее основана просто на ловких фокусах, то следует признать, что техническим обеспечением данных фокусов занимается разведывательная организация, возможности которой многократно превосходят возможности самых крупных разведок мира. Выбрать из этих двух предположений какое-нибудь одно было трудно: оба они казались Глебу одинаково невероятными.

– Посмотри, посмотри, – проворчала старуха, теряя к Графу всякий интерес. – Смотри, пока можешь. А ты, – внезапно обратилась она к Гробу, – беги от него куда глаза глядят, пока цел. Дар у тебя есть, только что с ним делать, ты не знаешь. Да, дар есть… А вот добра, света в душе мало. Плохо это, парень. У тебя мать болеет, а тебе и дела нет. Только о деньгах думаешь, а много денег – это от дьявола. Запомни, денег должно быть ровно столько, чтобы на жизнь хватало, а от лишних денег одни несчастья. Крепко запомни! А теперь идите прочь, не хочу я вас видеть!

Кивнув Гробу, майор резко повернулся спиной к дому и начал плечом вперед прокладывать себе дорогу сквозь толпу.

Глеб быстро просчитывал варианты действий. Какая сила с такой завидной точностью привела его в нужное время на нужное место – обо всем этом он сейчас не думал. Лишь огромным усилием воли подавив желание выхватить пистолет и закончить дело прямо тут, на месте, пока его жертвы опять не ускользнули, он отодвинул попытавшегося робко преградить ему дорогу Стояна и двинулся следом за уходящим Графом. Мимоходом он подумал, что вот это, видимо, и было то важное сообщение, ради которого старуха так спешно выдернула его из кафе. Ай да баба Ванга! Он чувствовал, что ему придется коренным образом пересмотреть свои взгляды на все, что связано со сверхчувственным восприятием: слепая старуха в простом платье и черном вдовьем платке только что пробила в его материализме брешь, которой позавидовал бы даже айсберг, отправивший на дно «Титаник». Он решил, что хорошенько подумает об этом, когда освободится; возможно, будет нелишне действительно заглянуть к старухе и послушать, что она ему скажет…

– А ты куда собрался? – остановил его уже знакомый старческий голос.

Глеб повернул голову и увидел, что лицо с незрячими глазами смотрит прямо на него. Словно для того, чтобы развеять последние сомнения, узловатый, как корень оливы, указательный палец поднялся на уровень лица и отыскал Глеба в толпе так же безошибочно, как стрелка компаса отыскивает север.

– Ты ведь принес мне подарок, – с оттенком лукавства продолжала старуха. – Неужели так и унесешь его обратно? Иди сюда, я хочу тебе что-то сказать. Дела подождут, – добавила она, каким-то непостижимым образом догадавшись, что Глеб не торопится последовать приглашению. – Твое от тебя не уйдет, я знаю. Ну, иди! Или ты хочешь, чтобы я сказала это при всех?

Вот этого Глеб совсем не хотел. Остановить разговорчивую старуху можно было, наверное, только пулей, и что-то подсказывало ему, что сделать это не сумел бы даже Граф – что-нибудь непременно помешало бы. Он бросил прощальный взгляд на спины удаляющихся преступников. «Да куда они теперь денутся, в самом-то деле? – неожиданно успокаиваясь, подумал он. – Из-под земли достану…»

Снова отодвинув Стояна, который, будто нарочно, опять оказался у него на дороге, Глеб под обращенными на него взглядами толпы зашагал к открытой калитке.

Едва переступив порог номера, Граф тут же с отвращением содрал с себя и яростно швырнул в кресло пиджак, оставшись в перекрещенной ремнями наплечной кобуры, насквозь пропотевшей рубашке.

– Вот ведь старая галоша! – процедил он, рывками ослабляя узел галстука и стаскивая его через голову, как помилованный висельник веревочную петлю. – Ума не приложу, как я ее не пристрелил!

Грабовский с кривой полуулыбкой опустился во второе кресло, налил себе из сифона теплой газированной воды и жадно выпил. Внутри у него до сих пор все дрожало. Знаменитая пророчица напугала его – он даже не знал, чем именно, – но больше всего он боялся именно того, о чем сейчас толковал Граф: что этот кретин, привыкший верить в силу интриг и оружия, и ни во что больше, рассвирепеет и попытается причинить чересчур разговорчивой и не в меру проницательной бабке какой-нибудь вред. Почему-то Грабовский был уверен, что из этого ничего бы не вышло: пистолет дал бы осечку, или Граф промазал бы (чего с ним, в общем-то, не случалось), или какой-нибудь камень, скатившись с горы и прокатившись, никого не задев, по всему поселку, размазал бы его по мостовой в тот самый миг, как он направил бы на Вангу свою карманную мортиру…

– Обычная юродивая, – разорялся задетый за живое Граф, расхаживая из угла в угол по тесноватой, убого обставленной комнатушке, которая здесь именовалось двухместным люксом. – Старая слепая дура. Черт нас к ней понес… Как же – достопримечательность!

Грабовский хотел спросить, что она там такое говорила насчет его зарезанного брата, но решил, что умнее промолчать. Никто не любит, когда его секреты извлекают на свет божий и выставляют на всеобщее обозрение. И потом, если Граф призна́ет, что старуха говорила правду о его покойном родственнике, ему, да и Грабовскому тоже, придется согласиться с тем, что и все остальное, сказанное сварливой ясновидящей, соответствует действительности, в том числе и провал задуманной ими сделки, и скорая смерть. А пистолет – вон он. Теперь, когда они добрались до места, а Шкипер с Трубачом прибудут с минуты на минуту, Граф больше не так уж и нуждается в помощнике. В случае чего перебьется как-нибудь. Возьмет и пристрелит, чтоб не задавал глупых вопросов…

– А что она говорила-то? – спросил Гроб, решив на всякий случай прикинуться дурачком.

Граф, который возился с пряжкой наплечной кобуры, прервал свое занятие и исподлобья вопросительно уставился на него.

– А ты не понял?

– Да откуда? Я ведь по-болгарски не понимаю. Некоторые слова вроде знакомы, а в общем – каша и каша, хуже какого-нибудь турецкого… Сказала она хоть что-нибудь толковое?

– Да нет, конечно, – не моргнув глазом, солгал Граф. – С какого переполоха? Обыкновенная старая макака. Привыкла жить как королева, чтобы все ей в рот смотрели… Чем-то я ей не понравился, или просто живот у нее схватило, вот она и выдала по полной программе: уходи, мол, нечего на меня глазеть, тут тебе не зоопарк… А по мне, так чистый зоопарк! Кстати, – продолжал он уже другим, серьезным и заинтересованным тоном, – про тебя она сказала, что у тебя вроде есть какой-то дар. Может, хоть тут угадала? А? Ты как – чувствуешь в себе экстрасенсорные способности?

Грабовский отрицательно помотал головой. Он видел, что Граф затевает какую-то очередную игру, и сосредоточился на том, чтобы не угодить в расставленную им ловушку. А в том, что ловушка есть, можно было не сомневаться. Это было одно из любимейших развлечений Графа – окружать собеседника словесными капканами, даже если никакой практической пользы от этого не предвиделось. Просто так, чтобы не потерять квалификацию…

– Откуда? – повторил он. – Нашел экстрасенса…

– А жаль, – неожиданно приходя в прекрасное расположение духа, заявил Граф и снова принялся дергать заевшую пряжку. – Ей-богу, жаль! Нам с тобой сейчас не помешало бы знать, что день грядущий нам готовит.

Последнее прозвучало с оттенком искренней озабоченности, и Грабовский подумал, что, сколько бы майор ни хорохорился, слова прорицательницы здорово его зацепили. Ну а то как же! Насчет брата она ему сказала чистую правду – это понятно. Приходилось признать, что вздорная старуха действительно видит людей насквозь, с одинаковой легкостью проникая как в их прошлое, так и в будущее. Тут было о чем призадуматься. Граф об этом думать не хотел – а что, спрашивается, ему еще оставалось? Что он мог придумать, что предпринять в связи с услышанным? Повернуться и бежать, убоявшись старушечьего карканья? Честно говоря, Гробу казалось, что это был бы самый разумный вариант, но Графа он, естественно, не устраивал: товарищ майор мысленно уже потратил вырученные от продажи проекта «Зомби» сумасшедшие деньги, и возвращаться из светлого мира казавшихся вполне осуществимыми грез на грешную землю ему очень не хотелось.

И подумать только, что на визите к ясновидящей настоял именно Граф! Вот это и называется – искать приключения на свою голову…

Еще когда они заселялись в отель, портье, которого никто ни о чем не спрашивал, первым делом поинтересовался, записались ли они на прием к Ванге заранее. А узнав, что нет, сочувственным тоном сообщил, что «товарищи из России» приехали зря: очередь к ясновидящей, оказывается, растянулась уже примерно на год вперед. «Товарищи из России», естественно, не стали объяснять, что Ванга им нужна как прошлогодний снег, огорченно поцокали языками и поднялись в номер. И вот там, в номере, Графу, что называется, попала шлея под хвост: он решил, что непременно попадет к бабке на прием, и притом буквально завтра, еще до приезда Шкипера и Трубача.

Практиком он действительно был очень неплохим и еще до конца дня ухитрился разыскать какого-то местного партийно-государственного деятеля, который за приличную мзду взялся устроить им встречу с ясновидящей. Насчет мзды Граф, похохатывая, объяснил Грабовскому, что тут все, как в России, – без взятки никуда не сунешься – и что за посещение Ванги вполне официально берут деньги: с местных жителей десять левов, с иностранцев – двадцать. «Даже билетики отрывают, – сообщил он, смеясь. – Точь-в-точь как в зоопарке!»

Деятель, которого отыскал Граф, тоже оказался неплохим практиком: поздно вечером он позвонил в номер и сообщил, что вопрос решен, а утром самолично за ними зашел, чтобы проводить к ясновидящей и из чистого любопытства поприсутствовать при разговоре.

Разговора, однако, не вышло – бабка устроила безобразную сцену. Они даже до калитки не успели дойти, как вдруг дверь дома распахнулась настежь, на крыльцо выскочила старуха и, подойдя к калитке, – очередь при этом уважительно попятилась – выдала Графу, что называется, по первое число.

Грабовский, которого выпущенный прорицательницей заряд задел лишь по касательной, да и то в самом конце, имел прекрасную возможность оценить реакцию их провожатого. А реакция была весьма показательная: бедняга не на шутку испугался – вот и вся реакция. Он даже посерел, и усы у него обвисли, как у моржа. Он явно верил каждому бабкиному слову, и в его глазах гости из бывшего СССР были теперь какими-то монстрами с руками по локоть в крови и с клыками, как у тигра. Драпал он от дома Ванги так, что даже попрощаться забыл, пробежал мимо своей служебной «Волги» и скрылся за углом. Видно, в бар поскакал, нервы лечить…

– А с этого хрена усатого, – будто прочтя его мысли, вдруг заявил Граф, – я семь шкур спущу и вдоль по улице пущу. За что он с нас такие деньги содрал, ты мне можешь объяснить? Облаять нас и дома могли, и притом совершенно бесплатно…

Он наконец расстегнул ремень, снял кобуру и, к немалому облегчению Грабовского, сунул ее в ящик стола.

– Козел толстопузый! – бушевал он, снова рассвирепев при воспоминании о потраченных впустую, и даже хуже, чем впустую, деньгах. – Все у нас, славян, не как у людей, все через задницу… Напиться, что ли? Все настроение изгадила, старая сука…

Грабовский глубокомысленно подвигал нижней челюстью. Напиться – это была мысль. Может быть, хоть тогда, под воздействием теплой и вонючей, как самогон, ракии, уляжется эта противная дрожь внутри. Он уже почти решил последовать совету Ванги и бежать от Графа на все четыре стороны. Но, во-первых, просто так главарь его не отпустит, сматываться надо тайком, улучив момент, и так, чтобы Граф не сразу хватился. Во-вторых, куда он побежит с пустыми карманами? В родное консульство?

А в-третьих… Черт, бросать затею, сулившую солидный куш, в самом конце, в шаге от финишной ленточки, было обидно. А вдруг старуха ошиблась? А вдруг Грабовский ее не совсем правильно понял? В болгарском-то он действительно ничего не смыслит…

И потом, Ванга сама сказала, и вполне ясно: у него дар. Так неужели он, пользуясь этим даром, не сможет почуять опасность в самый последний, решающий момент? Неизвестно, когда этот момент наступит, если наступит вообще. Если Графа прикончат, плакать о нем никто не станет. Но, может быть, это все-таки произойдет после завершения сделки, а не до?..

Правда, старуха утверждала, что сделка не состоится… Нет, не так. Она сказала, что из затеи Графа ничего не выйдет. Если рассматривать эти ее слова в широком смысле, их можно истолковать так: сделка будет, и деньги они получат, только пользы Графу эти деньги не принесут, а покупатели, которые захотят использовать проект «Зомби», не сумеют этого сделать. Неважно, по какой причине. Просто не сумеют, и все. Джеймс Бонд им помешает или, к примеру, Брюс Уиллис – Крепкий Орешек, спаситель человечества…

Он почувствовал, что ступил на довольно скользкую почву. Играя в эти интеллектуальные игры, жонглируя всякими «может быть» и «если», было очень легко заиграться, запорошить самому себе глаза и как раз угодить под раздачу вместе с Графом. Но и бежать без оглядки, бросив на дороге невиданную, фантастическую кучу деньжищ, было, мягко говоря, неразумно. Борис Грабовский никогда в глаза не видел даже сотой доли той суммы, о которой шла речь, и отказаться от нее просто так, за здорово живешь, не мог. Не мог так же, как и сам Граф, который в данный момент тоже старался переварить услышанное от Ванги и решить, что ему с этой информацией делать. Он ведь, хоть и не обладал пресловутым даром, проработал в лаборатории, которая занималась экстрасенсами, не один год и всякого там насмотрелся. Он-то знал (не верил, а вот именно знал!), что сверхчувственное восприятие – объективная реальность.

– Ладно, – сказал Грабовский, приняв решение, – доставай свою бутылку.

– Какую бутылку? – моментально выйдя из задумчивости, очень натурально изумился прижимистый Граф.

– Которая в чемодане, в левом углу, под тряпками, – разъяснил Грабовский.

– А ты откуда про нее знаешь? – подозрительно прищурился Граф.

– Ну, ты же слышал: дар у меня, – проворчал Грабовский, который заметил бутылку «Столичной», когда напарник рылся в чемодане, доставая чистые носки. – У меня дар, у тебя пузырь…

– А?.. – на круглой, обманчиво простодушной физиономии майора на миг возникло растерянное выражение, но он тут же сообразил, что к чему, и с облегчением рассмеялся. – Фу ты черт, напугал! Мне только еще одного ясновидящего не хватало…

– А что, – небрежно, словно невзначай, обронил Грабовский, наблюдая за тем, как Граф выдвигает из-под кровати обшарпанный чемодан, явно снятый перед поездкой с каких-то пыльных антресолей или со шкафа, – тебе так много нужно от меня скрыть?

– Что скрывать, всегда найдется, – не оборачиваясь, бодро ответил Граф. Он одновременно щелкнул замками и откинул покоробленную крышку. – Скрывать нечего только клиническим дебилам, да и то, знаешь… Кто разберет, что у них там варится в их дебильных извилинах?

Тон у него был самый обыкновенный – тон человека, который, несмотря на имеющие место мелкие неприятности, с оптимизмом смотрит в будущее и видит там приятный дружеский разговор за бутылкой водки, – но Грабовского он не обманул. Борис почти физически ощущал токи настороженной подозрительности, которые начали исходить от согнутой над чемоданом спины Графа после того, как он задал свой последний вопрос. Кажется, майор начинал верить в то, что у напарника есть какой-то дар, и в данный момент ломал голову, пытаясь хотя бы приблизительно понять, насколько он опасен. Сам Грабовский знал об этом не намного больше, но чувствовал, что Ванга была права: какой-то дар у него действительно есть, и в последние часы, а может быть и дни, он начал развиваться.

Борис попытался сосредоточиться и понять, о чем в данный момент думает Граф. Как ни странно, это ему отчасти удалось: мыслей напарника он, конечно, не прочел, но довольно четко уловил общий настрой и понял, что, если на майора еще хоть чуточку нажать, он сорвется и действительно прикончит помощника, не дожидаясь приезда покупателя и завершения сделки. Собственно, о своем пробудившемся даре Борису следовало помалкивать в любом случае: как-никак, это был дополнительный козырь в опасной игре, которую они затеяли.

– Да, – сказал он мечтательно, – а было бы неплохо в самом деле уметь что-нибудь этакое! Нужны бы вы мне тогда были с вашим «Зомби»… Шаманил бы по телевизору, как Чумак с Кашпировским, и горя бы не знал. Они верное, бешеные бабки заколачивают!

Граф, не вставая с корточек, обернулся и пытливо посмотрел на него снизу вверх. В руке у него была бутылка водки.

– Не сомневайся, – сказал он и, снова повернувшись к напарнику спиной, свободной рукой с шумом задвинул чемодан под кровать.

Грабовский почувствовал, что беспокойство напарника отчасти улеглось, и заподозрил, что просто обманывает себя: не может быть, чтобы он, сам того не замечая, научился так ловко, не прилагая особых усилий, манипулировать главарем!

– Не сомневайся, – повторил Граф, со стуком брякая бутылку на стол, небрежно выбрасывая из кресла свой пиджак и падая на его место. – Заколачивают они так, что никакому министру не снилось, даже американскому… А что, это идея! Хреново, если бабка ошиблась и никакого дара у тебя нет. Но в этом бизнесе можно неплохо пристроиться и без дара. А? Ты бы у нас был ясновидящим, а я при тебе, так сказать, коммерческим директором. Нет, правда, это мысль! Начальный капитал завтра получим… Деньги, конечно, большие, но, прямо скажем, не миллионы, на всю жизнь не хватит. Все равно придется во что-то вкладывать. А, Гроб? Ты как – потянешь?

– Можно попробовать, – задумчиво протянул Грабовский. Безумная идея Графа показалась ему довольно заманчивой, тем более что дар у него, кажется, на самом деле был, да и экстрасенсов они с майором навидались столько, что безо всякого дара могли их копировать. – Чем черт не шутит!..

– Потянешь! – уверенно заявил Граф, с треском свинчивая с бутылки алюминиевый колпачок. – Ну, спасибо старой калоше! Верно в народе говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Такую мысль подкинула, что любо-дорого! За это надо выпить.

– Выпить – это всегда пожалуйста, – согласился Грабовский, беря с гостиничного подноса стакан.

Но выпить им не дали.

Стоило только Графу наклонить бутылку над стаканом, как в дверь постучали – негромко, но настойчиво. Майор бросил взгляд на часы, затем вопросительно взглянул на Грабовского. Тот пожал плечами, поскольку понятия не имел, кто это может быть. Шкипер должен был прибыть часа через полтора-два, а Трубач, который пилил сюда через всю Европу в туристическом автобусе, – еще позже.

Граф осторожно, без стука, поставил бутылку на стол, выдвинул ящик, в котором лежал пистолет, и, запустив туда руку, крикнул:

– Войдите!

Никто не вошел. Стук тоже не повторился. Граф снова посмотрел на Грабовского, и его лицо буквально на глазах приняло хмуро-сосредоточенное выражение. Все это действительно было странно, особенно если вспомнить слова Ванги о смерти, которая якобы шла за ними по пятам.

Сделав предупреждающий жест, Граф вытащил из ящика стола пистолет, плавно поднялся из кресла и на цыпочках бесшумно подкрался к двери. Грабовский отчетливо увидел, как его большой палец сдвинул вниз флажок предохранителя, а затем взвел курок. В данный момент экстрасенсорные способности Бориса Григорьевича помалкивали в тряпочку, но на всякий случай он вжался в спинку кресла и как можно дальше откинул голову, словно это могло спасти его от шальной пули.

Заведя руку с пистолетом за спину на тот случай, если в коридоре обнаружится горничная или портье, Граф повернул ручку и сразу же отступил в сторону, к стене. Дверь медленно открылась, и Грабовский со своего места увидел, что за ней никого нет.

– Что за черт? – пробормотал Граф, глядя на полиэтиленовый пакет, расцветка которого имитировала увеличенную пачку сигарет «Мальборо», стоявший на полу под дверью номера.

Он выглянул в коридор, покрутил головой во все стороны, убеждаясь, что там никого нет, и присел на корточки. Зачем-то потыкав в пакет стволом пистолета, он все так же, стволом, развел его края в стороны и заглянул вовнутрь. Затем молча спустил курок, поставил пистолет на предохранитель, засунул его сзади за пояс и, прихватив пакет, закрыл дверь.

– Что там? – с любопытством спросил Грабовский.

Вместо ответа Граф перевернул пакет и вытряхнул его содержимое на кровать. Из пакета первым делом выпала бутылка армянского коньяка в сувенирной картонной упаковке, а следом дождем посыпались купюры – судя по расцветке, местные, болгарские левы. Было их не так чтобы очень много, но и не мало – Грабовский, к примеру, в данный момент такой суммой не располагал.

– Это что, – с неуместной, судя по выражению лица Графа, игривостью спросил он, – подарок от поклонника? А может, от поклонницы?

Майор поднял на него невидящий, обращенный вовнутрь взгляд.

– Ага, – сказал он медленно. – От поклонника. В окошко погляди.

Борис раздвинул планки жалюзи как раз вовремя, чтобы увидеть, как давешний усатый деятель – тот самый, который устроил им встречу с Вангой и с которого Граф грозился спустить семь шкур, – садится в свою запыленную черную «Волгу». Дверца стукнула с ненужной силой, машина резко сорвалась с места и, волоча за собой густой шлейф пыли, бешено газуя, скрылась за углом.

Прежде чем обернуться, Грабовский немного помедлил, глядя в окно. Теперь до него дошло, что это за пакет. Усатый деятель просто вернул полученную от Графа взятку, постаравшись при этом избежать встречи с ними. Выглядело это, что и говорить, достаточно красноречиво.

Обернувшись, он увидел, что Граф, шевеля губами, сноровисто пересчитывает деньги.

– Вернул все до копейки, – закончив, сказал майор и хмуро взглянул на Грабовского. – Ты что-нибудь понимаешь?

– А чего тут понимать? – пожав плечами, сказал Борис.

Ему все было ясно.

Окончательно придя в себя, Глеб обнаружил, что стоит на маленькой пыльной площади. Место казалось смутно знакомым, но он не сразу сообразил почему. Потом в глаза ему бросилась вывеска кафе: «Под старой чинарой», и он понял, где находится.

В ушах стоял монотонный глухой шум, сердце бухало, как паровой молот, мысли путались, и Глеб никак не мог взять в толк, как он тут очутился. Солнце нещадно палило с безоблачного неба, в куртке было жарко, но снять ее Сиверов не мог, потому что там, под курткой, висел в наплечной кобуре пистолет – тяжелая семнадцатизарядная «беретта» с глушителем. Ремень резал плечо, кобура липла к мокрому боку сквозь пропотевшую насквозь ткань рубашки, и казалось, что именно это обстоятельство мешает ему собраться с мыслями. Во рту ощущался вкус спиртного, отдающего дубовой бочкой. «Виски», – сообразил Глеб, и в голове у него от этого немного прояснилось.

Ванга, помнится, сказала, что выпивать ежедневно граммов по пятьдесят чего-нибудь крепкого, по ее мнению, необходимо для дезинфекции организма. Это заявление рассмешило Глеба – наверное, поэтому оно ему так хорошо и запомнилось. А вот о чем еще они говорили, он, хоть убей, не помнил, хотя и догадывался, конечно, что знаменитая ясновидящая позвала его к себе не только для того, чтобы хлопнуть по рюмашке.

Он тряхнул головой, но это не освежило память. В голове творилось что-то невообразимое, там царил дикий кавардак, как будто по извилинам прошелся тайфун. Это состояние нельзя было назвать амнезией – Глеб чувствовал, что все его воспоминания при нем, только они перепутались, переплелись в запутанные клубки, как бабушкино вязанье после того, как с ним порезвился котенок, и разобраться в этой мешанине пока не представлялось возможным.

Краем глаза он заметил на темном фоне дверного проема несколько осторожно выглядывающих наружу голов. Когда он повернулся лицом к кафе, головы исчезли как по команде. «Ах да, – вспомнил он, – я же теперь местная достопримечательность. Еще немного, и детишки будут бегать за мной толпами, показывая пальцами и распевая какие-нибудь стишки собственного сочинения, пожилые толстухи начнут со мной здороваться и жаловаться на домочадцев, а туристы – фотографировать и снимать на видео. Учитывая специфику моей работы, лучшего просто не придумаешь».

Тут ему вспомнилось еще кое-что. Оказывается, там, в крохотной, три на четыре, комнатушке они, помимо всего прочего, говорили и о его работе. Естественно, старуха прекрасно знала, кто он такой, хотя в деталях разбиралась слабо – видимо, просто потому, что не хотела в это вникать. «То не добре, – будто наяву, услышал он глуховатый старческий голос. – Когда добрый человек творит злые дела – то не добре. Но ты про то не думай, парень. Ты как солдат на войне, ты – как огонь. Когда в лесу пожар и вода уже не помогает, огонь побеждают другим огнем, и тот огонь – ты. Там, – узловатый указательный палец поднялся вверх, указав на низкий потолок, – там тебя видят и все про тебя знают. Они только не решили пока, как с тобой поступить. Увидишь, – тут старуха беззвучно рассмеялась, окончательно спрятав незрячие глаза в складках морщинистых век, – они будут долго решать. А еще мне велели тебе передать…»

Глеб обнаружил, что на этом месте в его воспоминаниях зияет довольно большой пробел. Свободный конец пряжи, за который он начал было тянуть, опять застрял, затянулся в тугой узел, из которого тут и там выглядывали какие-то обрывки – что-то про слепоту, про то, что и сам он будто бы слеп, но скоро прозреет и станет одним из тех слепых, которым дано видеть лучше любого зрячего, и даже что-то о банде Графа, который, по словам старухи, затеял действительно жуткое, неслыханное дело и которого поэтому просто необходимо остановить. При этом – и это теперь виделось Глебу четко, как на хорошем фотоснимке, – из-под сомкнутых старушечьих век показались и медленно сползли, затерявшись в морщинах, две скупые, мутные слезинки…

В темном дверном проеме, откуда тянуло вкусными запахами кофе и готовящейся еды, снова возникла чья-то голова. Секунду спустя к первой голове присоединилась вторая, за ней – еще одна. На окне зашевелились, раздвигаясь, планки жалюзи, и между ними образовалась продолговатая щель, похожая на приоткрытый беззубый рот. Торчать на солнцепеке, и дальше выставляя себя на всеобщее обозрение, было попросту глупо. Глеб хотел повернуться и уйти, но вспомнил, что задолжал хозяину заведения, и задолжал крепко – хороший скотч недешев.

Он решительно сдвинулся с места и зашагал к кафе, на ходу нащупывая во внутреннем кармане бумажник. Зрители снова попрятались; они напоминали детишек, с опасливым любопытством наблюдающих за одиноко бредущим по улице быком и готовых с визгом разбежаться в разные стороны, как только объект их любопытства повернется в их сторону.

Глеб переступил порог, и глазам сразу полегчало в царившем внутри прохладном полумраке. В кафе оказалось полно народу – как местных жителей, так и приезжих. Разумеется, все, кто присутствовал при утреннем разговоре Глеба с гостиничным служащим Стояном, были тут как тут и даже сидели на своих прежних местах, только небритый парень пересел за столик к панкушке и ее одетой в черное собеседнице – для того, наверное, чтобы без помех делиться с ними соображениями по поводу происходящего.

Когда Сиверов вошел в кафе, никто не повернул головы, лишь хозяин бросил в его сторону быстрый взгляд, кивнул, как знакомому, и сразу отвернулся, но Глеб почти физически ощущал концентрированный напор людского любопытства – вполне доброжелательного, но вместе с тем опасливого. Что ему с этим делать, он понятия не имел – знал только, что такая широкая известность наверняка станет помехой в работе.

Он прошагал между столиками прямо к стойке и, вынув из бумажника деньги, положил их перед хозяином.

– Выходит, новость была хорошая? – с полувопросительной интонацией заметил тот, и Глеб почувствовал, как все кафе напряглось в ожидании его ответа.

– Даже не знаю, – с трудом подобрав слова, ответил он на кошмарной смеси двух языков.

– Значит, хорошая, – констатировал хозяин и небрежно смахнул деньги с прилавка в ящик кассового аппарата. – Когда новость плохая, всем это сразу понятно. Только про хорошие вести люди часто не знают, радоваться этим вестям или горевать. Хорошая весть – то добре, товарищ. Выпей.

Не дожидаясь ответа, он наполнил цилиндрическую стеклянную стопочку и придвинул ее к Глебу жестом бармена с Дикого Запада. Сиверов, который, собственно, не собирался пить, находясь при исполнении да еще и в начале дня, заколебался. Умнее было бы выпить кофе, но свободные места за столиками почти отсутствовали, а это означало, что пить кофе придется под любопытными взглядами посетителей. Спорить с радушным хозяином тоже не хотелось, потому что спор дал бы последнему отличный шанс затеять долгий разговор. И Глеб, махнув рукой на все свои правила и принципы, взял со стойки предложенную выпивку.

Ракия оказалась теплой, отвратительной на вкус и очень крепкой. От души понадеявшись, что эта забористая штука хоть немного прочистит ему мозги, Глеб бросил в рот пару зернышек соленого арахиса из придвинутой хозяином вазочки, поблагодарил, кивнул на прощанье и торопливо вышел из кафе на залитую солнцем площадь. «По улицам слона водили», – с неудовольствием подумал он.

Свернув за угол, где посетители кафе уже не могли его видеть, он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Обнаружилось, что он понятия не имеет, куда ему теперь идти. Следовало, наверное, вернуться на автобусную станцию: очень может быть, его клиенты в данный момент как раз околачивались там, дожидаясь оказии, чтобы поскорее покинуть так неприветливо встретивший их городок. Такое решение показалось Глебу слишком простым, но другого варианта у него не было, и, сориентировавшись, он двинулся к центру городка.

«Сердце у тебя правильное, – говорила ему старуха, рассеянно вороша пальцами лежащую перед ней на столе горку сахарного песка. – Слушай его, и никогда не ошибешься. Сердце подскажет, что правильно, а что нет. Не станешь его слушать – плохо кончишь. Только дурень не слушает доброго совета, ему гордыня глаза застит. Вот и получается, что иной зрячий хуже слепого, добра от зла не отличает…»

Он честно попытался внять совету и прислушаться к голосу своего сердца, но ничего особенного не услышал. Сердце у него было на месте и уже не бухало, как сваебойная машина, а билось спокойно и ровно. Оно ничего не нашептывало Глебу; по правде говоря, он его вообще не слышал, как это и должно быть, если человек спокоен и здоров. Если Ванга не ошибалась, если ее слова не были обычными банальностями, изрекаемыми человеком, решившим от нечего делать поговорить на морально-этические темы, если внутри у Глеба Сиверова действительно находилось что-то вроде компаса, то в данный момент этот компас бездействовал, словно его поместили в камеру, надежно изолированную от всех видов излучений. Стрелка его свободно болталась из стороны в сторону – иди куда глаза глядят! Вот тебе и сверхчувственное восприятие…

Что-то такое старуха ему говорила – что-то насчет того, что ей якобы велели передать Глебу. Кто велел? Ну, об этом она прямо не говорила, предоставив ему догадаться обо всем самостоятельно. Что, кстати, выгодно отличало ее от большинства коллег, которые прямо заявляли, что находятся на короткой ноге с небесной канцелярией и не только получают оттуда самую свежую информацию, но и чуть ли не дают советы самому Господу Богу…

Так и не вспомнив, какой именно приказ передали ему с самого верха посредством слепой старухи, Глеб вышел на площадь перед гостиницей. Это произошло в тот самый момент, когда какой-то прилично одетый, хорошо упитанный болгарин с толстыми черными усами под орлиным носом, с неподобающим при его солидной комплекции и явно высоком общественном положении проворством почти выбежав из дверей, буквально нырнул в салон поджидавшей его запыленной черной «Волги». Машина стартовала так, словно толстяк вознамерился побить на этом корыте мировой рекорд скорости, и, неумеренно газуя, в мгновение ока скрылась из глаз. Она ехала так, словно за ней гнались черти, хотя площадь и прилегающие к ней улицы были пусты. Лишь какая-то тощая коза, совершившая дерзкий побег, с упоением объедала гостиничную клумбу, кося по сторонам бесовским желтым глазом.

Глеб вдруг сообразил, где он видел этого усатого толстяка, и с глаз у него словно упала пелена. Мир сделался ярким и контрастным, в голове прояснилось, а стрелка пресловутого внутреннего компаса, дрогнув, уверенно указала на вход в отель. Теперь Сиверов точно знал, что станет делать дальше, и, когда на крыльце гостиницы показался его давешний провожатый, Стоян, подошел к нему исключительно из чувства долга, чтобы лишний раз проверить свое предположение.

– А, это вы, – сказал Стоян, заметив Глеба. Он с некоторым усилием оторвал взгляд от устья тенистой улочки, где только что скрылась черная «Волга». Там еще висела поднятая колесами, позолоченная солнцем пыль. – Видели, как понесся? Но его можно понять, на его месте я бы тоже испугался. Странные люди эти ваши земляки.

– Какие земляки? – рассеянно спросил Сиверов. Солнце сегодня как-то уж очень сильно резало глаза, и ему приходилось все время щуриться.

Стоян прикрикнул на козу и сделал вид, что собирается бросить в нее камнем. Коза промемекала в его адрес что-то явно нелестное и удалилась, пренебрежительно покачивая полным выменем.

– Те, на которых при нас кричала Ванга, – сказал болгарин, покончив с выполнением служебного долга. – Вы с ними незнакомы?

– Впервые вижу, – с полной откровенностью заявил Глеб. – Послушайте, Стоян, вы не знаете, где тут можно купить защитные очки? У вас такое яркое солнце, что я почти ослеп.

Стоян вынул из нагрудного кармана своей белой рубашки модные «хамелеоны» в тонкой металлической оправе и протянул Глебу.

– Возьмите мои. Не беспокойтесь, – торопливо добавил он, увидев, как Сиверов потянулся к карману, где у него лежал бумажник, – это подарок. Кроме того, у меня есть запасные.

Сиверов поблагодарил.

– Так что такого странного в моих земляках? – спросил он.

– Я, наверное, не так выразился, – откликнулся Стоян, задумчиво разминая пальцами сигарету. Глеб дал ему огня, болгарин кивнул в знак благодарности и окутался синеватым дымком. – Хотя странностей у них тоже хватает. Приехали вчера, сняли два номера, а живут в одном. Кто они? Туристам тут делать нечего, а если они приехали к Ванге, то после такого приема им бы теперь в самый раз было собирать вещички. А они даже не думают уезжать…

– Загадочная русская душа, – просветил его Глеб. – Они, может, и рады бы уехать, да гордость не позволяет.

– Не знаю, – сказал Стоян. – Мне этого не понять. Но они мне очень не нравятся. Я даже жалею, что отдал им восьмой номер. Он у нас самый лучший, с хорошим видом…

Сиверов искоса глянул на него из-под очков, гадая, случайно он упомянул номер комнаты, которую занимали странные русские, или это было сделано нарочно. Но Стоян по-прежнему с задумчивым видом разглядывал медленно оседающее облако пыли, и по его лицу ни о чем нельзя было догадаться.

– Вы, наверное, думаете, будто я их невзлюбил только из-за того, что слышал, как баба Ванга их ругала, – продолжал он, нервно затягиваясь сигаретой.

– А разве нет? – спросил Глеб. Эти тонкости гостиничного администратора его уже не волновали, но времени у него, судя по всему, было навалом, и он решил просто на всякий случай быть вежливым.

– Может быть, немножко… Как это будет по-русски? Отчасти, да. Но не понравились они мне сразу. Тот, что постарше, какой-то скользкий и холодный, как рыба, а молодой… Иногда он так смотрит, что мне становится по-настоящему страшно. Кажется, что он может… нет, не убить, а сделать что-то… еще хуже. Хуже смерти. Вы понимаете?

– Честно говоря, не совсем, – лениво солгал Глеб. Эта ложь сопровождалась плохо замаскированным зевком, поскольку ночью ему удалось поспать от силы три часа.

– Может быть, снимете комнату, отдохнете? – предложил Стоян.

Глеб заколебался. Время у него было, и вздремнуть, наверное, не помешало бы, но рисковать не хотелось. Конечно, на лбу у него не написано, что он русский и что приехал сюда не просто так, а чтобы сорвать сделку купли-продажи материалов по секретному проекту «Зомби». Но Граф, заметив в отеле нового постояльца, не успокоится, пока как-нибудь не заглянет в книгу регистрации и не выяснит, что это за фрукт объявился в сфере его жизненных интересов. А если выяснить не удастся, будет просто на всякий случай считать, что Глеб приехал сюда именно по его душу. Так что, задремав в номере по соседству с этим крокодилом, можно было ненароком не проснуться.

– Спасибо, – сказал он. – У меня тут еще дела. Если до вечера не уеду, тогда, может быть…

– Вечером меня тут уже не будет, – сказал Стоян, – а свободные номера у нас бывают редко. Многие не успевают попасть к Ванге за день, вот и приходится ночевать. Я, конечно, предупрежу сменщика…

– А вот этого не надо, – сказал Глеб.

– Гм… – На смуглом лице болгарина появилось озадаченное выражение; чувствовалось, что Глеб кажется ему весьма загадочной фигурой, и это было скверно. Впрочем, над ним сейчас была незримо простерта ладонь ясновидящей, надежно хранящая его от всех неприятностей и даже бестактных вопросов, которые могли бы задать ему аборигены. Глеб чувствовал присутствие этой ладони так же, как в дождливый день ощущается присутствие зонта над головой. – Тогда запишите мой адрес, – удержавшись от множества вертевшихся на языке вопросов и подтвердив тем самым догадку Сиверова насчет его особого статуса в Рупите, предложил Стоян. – У нас тесновато, но мы будем рады. Мои родители хорошо относятся к русским.

Последнее замечание слегка покоробило Сиверова, лишний раз напомнив, что с некоторых пор к его соотечественникам хорошо относятся далеко не все даже в братской Болгарии, чьи горы обильно политы кровью русских солдат.

– Говорите, – сказал он, проглотив резкое замечание по этому поводу, – я запомню.

Стоян назвал адрес, Глеб поблагодарил и, узнав, как пройти к автобусной станции, направился туда. Он провел два утомительно долгих и скучных часа, куря сигарету за сигаретой и наливаясь отвратительно теплой газированной водой и такими же теплыми, хотя и менее отвратительными, фруктовыми соками, прежде чем в толпе, вывалившейся из дверей подъехавшего обшарпанного автобуса, мелькнуло потное, раздраженное лицо человека, который был известен под кличкой Трубач.

Химик-фармацевт по прозвищу Шкипер прибыл в Рупите, отстав от Трубача на три с половиной часа, когда солнце уже почти коснулось своим раскаленным боком сглаженной временем вершины горы. Оставаясь незамеченным, Сиверов проводил его почти до самой гостиницы и, убедившись, что все птички в клетке, со спокойным сердцем отправился ужинать.

Он вернулся в одиннадцатом часу, когда на городок уже опустилась бархатная южная ночь. Дверь гостиницы была распахнута настежь и подперта снизу деревянным клином. За конторкой портье в тесноватом и не блещущем чистотой, но довольно уютном холле никого не оказалось. Глеб секунду постоял, с некоторым недоумением разглядывая то место, где, по идее, должен был сидеть человек, по долгу службы обязанный задавать незваным гостям неудобные вопросы. Потом где-то справа от него с глухим шумом обрушилась выпущенная на волю из смывного бачка вода; Сиверов удовлетворенно кивнул и, на ходу нащупывая под курткой пистолет, начал быстро и бесшумно подниматься по устланной потертой ковровой дорожкой лестнице.

– Встреча назначена в полдень, – недобро щуря глаза, металлическим голосом произнес Граф. – Здесь, в Рупите. Связь по телефону или каким-то иным способом не предусмотрена. Так что, если мы не намерены ограничиться туристической поездкой, ночевать придется здесь. И дело тоже придется делать здесь, а не где-то в другом месте. Я достаточно ясно выразился?

– Да уж куда яснее, – с кривой улыбкой ответил Грабовский. Терзавшие его после визита к прорицательнице дурные предчувствия с наступлением темноты многократно усилились – видимо, там, где они отсиживались целый день, их очень хорошо кормили. – Ну, чего ты взъелся? – продолжал он, усилием воли заставив себя говорить миролюбивым, почти заискивающим тоном. – Я ведь только спросил…

– А я ответил, – резко поставил точку Граф. – Не дергайся, Боря, – добавил он уже мягче. – Эти твои предчувствия не что иное, как самый обыкновенный мандраж. Тебе ведь впервой на дело-то идти, верно? Ну, так было бы странно, если б ты не трясся. Я, помню, перед своей первой операцией всю ночь не спал. Даже Богу молился, честное слово! Сейчас даже вспоминать смешно. Хотя, между прочим, то дело было нынешнему не чета. Там пришить могли, и очень даже запросто.

– А здесь не могут? – буркнул Грабовский.

Граф, который, сняв пропотевшую рубашку, босиком расхаживал по номеру, остановился перед ним и, засунув большие пальцы за подтяжки, смешно оттопырив нижнюю губу, некоторое время разглядывал напарника так, словно впервые видел. Потом подобрал губу и решительно ответил:

– Нет, здесь не могут. Здесь тебе не там, как говорил старшина моей курсантской роты прапорщик Горобец. Здесь такими делами промышлять некому, потому-то лучшего места для нас в данный момент просто не существует. Ну, разве что ведьма эта полоумная порчу какую-нибудь нашлет, так мы ей тогда в два счета голову носом к пяткам поставим.

Шкипер, который, сидя за столом, просматривал катушки с пленкой и раскладывал по порядку листы распечаток, поднял голову и посмотрел на Графа с хмурым любопытством. Они с Трубачом пропустили самое интересное и все еще злились на майора за то, что он отправился к Ванге, не дождавшись их. Да не просто отправился, а учинил там скандал, после которого им дорога туда была заказана…

Трубач, приткнувшись к подоконнику, занимался тем же, что и Шкипер, – приводил в порядок документацию, касавшуюся его части проекта «Зомби», то есть всего, что относилось к волновому резонансу, электромагнитному излучению, монтажным схемам и прочей электронной требухе. Его костистое, остроносое лицо в электрическом свете выглядело неестественно бледным, стекла очков поблескивали, и на узкой потной лысине тоже подрагивал размытый желтоватый блик.

– Чертова жарища, – пробормотал он, не поднимая головы от бумаг.

– Пар костей не ломит, – афористично изрек Граф и щелкнул подтяжками, далеко оттянув их большими пальцами. Звук получился громкий, как выстрел из мелкокалиберной винтовки. – Скоро вы там, наука? Сил нет, как выпить хочется!

– Сам попробуй, – огрызнулся Шкипер. – Ты же все так перемешал, что не разберешься!

Простецкая физиономия Графа расплылась в самодовольной улыбке.

– Ломать – не строить, – сообщил он. – Я свою часть работы выполнил – фрагментировал эту вашу писанину так, что в случае чего ни одна собака не поняла бы, о чем речь. Скажите спасибо, что поленился всю эту кучу макулатуры перепечатывать! А то поменял бы абзацы местами, вот бы вы тогда повеселились!

– Спасибо, – буркнул Шкипер.

– Гран мерси, – ядовито поддакнул от окна Трубач.

– Кушайте на здоровье, – не остался в долгу Граф. – И заканчивайте поскорей. А то посмотреть на эту старую шаманку не успели, а теперь еще и водки выпить не успеете.

– Я так и не понял, что у вас там с ней вышло, – сказал Шкипер, закуривая очередную сигарету.

Дымили они все, как паровозы: в Минске, откуда они стартовали пару дней назад, с куревом все еще было туго, и все четверо, дорвавшись до здешнего табачного изобилия, никак не могли накуриться вдоволь. В тесном номере было не продохнуть от табачного дыма, запахов потных тел и несвежих носков; Граф охарактеризовал эту атмосферу как «военно-полевой дух» и велел открыть форточку, что, впрочем, почти не помогло: снаружи было едва ли не жарче, чем внутри, и воздух перемешивался лениво, с трудом.

– Ты работай, работай, – не слишком дипломатично уклонился от ответа Граф. – Что вышло, то вышло. Главное, что больше такое не повторится. Больше я, ребята, себя на мякине провести не дам. Хорошо еще, что этот здешний деятель догадался сам деньги вернуть, пока ему морду не набили.

С того момента, как под дверью обнаружился пакет с коньяком и деньгами, прошел уже целый день, и Граф успел восстановить душевное равновесие. Чтобы не потерять остатки самоуважения, майор был вынужден убедить себя, что так все и было: этот их провожатый, этот взяточник, этот гнойный прыщ на светлом лике местной администрации просто-напросто струхнул, когда чертова бабка, как дворовая собака, набросилась на дорогого гостя. Да какого гостя! Это ж не академик какой-нибудь, а майор КГБ СССР. Пускай никакого СССР уже и в помине нет – такие организации, как КГБ, не умирают никогда. Поэтому, рассудил Граф, усатый взяточник и решил вернуть полученную мзду, пока не вышло чего-нибудь похуже…

На самом деле все было далеко не так, и в глубине своей темной, похожей на крысиный лабиринт души Граф наверняка это знал. На самом деле усатый деятель из местной администрации испугался вовсе не майора КГБ Демида Крошина, или графа де Мида, как он сам себя называл, а именно слов, которые сказала майору старуха. Этот деятель прожил в здешних местах всю жизнь и, надо полагать, знал, что Ванга никогда не ошибается. Он будто боялся, что нависшая над Графом тень неминуемой гибели накроет и его… И полученную взятку под дверь подбросил по этой же причине: с его точки зрения, деньги эти были отмечены печатью проклятья, не говоря уж о коньяке, отведать которого было для него равносильно тому, чтобы хлебнуть из бутылки концентрированной серной кислоты. Даже говорить с Графом не захотел, будто боялся от него заразиться…

Грабовский покосился на свою кровать. Там, под матрасом, лежало так и не пригодившееся ему оружие – наган и охотничий нож. Сейчас мысль о нем вызывала у Бориса лишь грустную улыбку. Майор по-прежнему представлял для него серьезную опасность, да и похоже, впереди было множество ситуаций, в которых оружие могло бы пригодиться. Но в данный момент основная угроза исходила вовсе не от отставного майора КГБ, и наган теперь выглядел бесполезным, как резиновая спринцовка.

Ощущение смертельной угрозы нарастало с каждым мгновением. Это напоминало ладонь, просунутую кем-то между спиной Бориса Грабовского и спинкой кресла, в котором он сидел. Эта ладонь упорно давила ему между лопаток, понуждая встать и убраться вон из этого прокуренного, пропитанного вонью немытых тел и предвкушением неминуемой гибели гостиничного номера. Сохранять неподвижность становилось все труднее, и, когда странный, никогда до этого не испытанный зуд во всех мышцах сделался невыносимым, Борис встал.

– Далеко собрался? – подозрительно осведомился Граф, увидев, что он натягивает туфли.

Правдоподобного ответа на этот вопрос Грабовский не придумал, а потому сказал первое, что пришло в голову.

– Пройдусь немного. Здесь дышать нечем.

Граф метнул в его сторону еще один быстрый, подозрительный взгляд, но тут же расслабился и равнодушно пожал жирными, поросшими густым курчавым волосом плечами. На Грабовского в этот момент накатило очередное озарение: он понял ход мыслей напарника. Конечно, звериная осторожность подсказывала тому, что выпускать из номера не следует никого – просто на всякий случай, во избежание непредвиденных осложнений. Но Борис, как-никак, был его правой рукой и к тому же все это время почти неотлучно находился при нем. У него не было ни мотива, ни возможности для того, чтобы затеять какую-то свою игру, а просто бежать, испугавшись неизвестно чего, накануне заключения сделки даже ему самому представлялось неразумным. Да и о каком побеге могла идти речь, когда Грабовский стоял перед Графом в чем был, с пустыми руками и карманами, в которых лежали только полупустая пачка сигарет и зажигалка?

– Ну-ну, – сказал Граф, снова щелкнув подтяжками, – пройдись. Только недалеко.

– Через десять минут буду на месте, – пообещал Грабовский и, даже не застегнув рубашку, вышел из номера.

Когда он поднялся из кресла, неприятное чувство немного ослабло. В тускло освещенном гостиничном коридоре оно стало еще слабее, но окончательно не пропало. Что-то должно было произойти – теперь он в этом не сомневался, – и лучше было держаться отсюда подальше.

Уже положив ладонь на гладкие перила лестницы, он заколебался. Возможно, следовало предупредить Графа о надвигающейся опасности. А впрочем, что толку? Он не внял предупреждению самой Ванги, а Грабовский для него вообще не авторитет. Борис целый вечер намекал ему, что из этой чертовой гостиницы лучше убраться, и что это дало? Ничего, кроме резкой отповеди со ссылками на покупателя, который прибудет только завтра в полдень… А Шкипер с Трубачом и вовсе не обратили на его слова внимания, как будто он вообще ничего не говорил. Если Графа они побаивались и признавали в нем опытного профессионала, то Грабовский для них был никто – не солдат и не ученый, а так, холуек в капитанских погонах, шестерка при Графе…

Мысленно послав их ко всем чертям, Борис стал спускаться по лестнице. Ковровая дорожка, местами протертая до основы, глушила его шаги; ощущение надвигающейся опасности, которое сделалось почти невыносимым, пока он стоял на месте, вновь пошло на убыль. В каком-то из номеров, а может быть и не в одном, полным ходом шла гулянка: до Грабовского доносились громкие голоса, смех; потом где-то хором затянули песню, но после первой же нестройно пропетой строчки пение оборвалось, сменившись взрывом хохота.

Он миновал лестничную площадку, украшенную запыленной, написанной маслом картиной с легко узнаваемым изображением окрестных гор, и перед ним открылся расположенный внизу гостиничный холл. Стойка портье пряталась за выступом стены; чтобы увидеть ее, надо было спуститься почти до конца лестницы. Грабовский двинулся вперед, но на полпути что-то заставило его остановиться. Он замер, зачем-то прижавшись к стене, и стал прислушиваться – не столько к тому, что происходило внизу, в холле, сколько к собственным ощущениям. При этом ему подумалось, что он как-то уж очень быстро, буквально на протяжении одного дня, уверовал в свои необыкновенные способности, о которых до сегодняшнего утра и не догадывался. Может быть, он находится в плену навеянной словами вздорной бабки иллюзии и вовсе не спасает свою жизнь, как ему кажется, а просто совершает глупые, смехотворные, продиктованные самомнением и трусостью поступки?

Впрочем, это никого не касалось. Даже если это все одна сплошная глупость, о ней никто никогда не узнает. Человек вышел подышать свежим воздухом – вот все, что следует знать его подельникам, а остальное – не их собачье дело. Лучше быть смешным, чем мертвым; Борису Грабовскому доводилось слышать о людях, которые думали иначе, но он таких людей никогда не встречал и не без оснований предполагал, что не встретит: рассуждая подобным образом, долго не проживешь, и, значит, такие герои – вымирающая порода. А может, уже и вымершая…

Он понял, что может двигаться дальше, оттолкнулся от стены и почти бегом преодолел последние несколько ступенек. За стойкой портье никого не было, но в воздухе пахло свежим сигаретным дымом, и, повернув голову, Грабовский разглядел легкую голубоватую струйку, которая, закручиваясь спиралью почти параллельно полу, тянулась в темное устье служебного коридора. У него на глазах струйка рассеялась и пропала, а из коридора послышался характерный щелчок задвижки на двери мужского туалета.

Входная дверь была распахнута настежь, вокруг горевшей на стойке лампы толклись, ударяясь о стекло, бледные ночные мотыльки с сероватыми, будто вырезанными из туалетной бумаги, крылышками. Из темноты снаружи волнами наплывал неумолкающий, непривычно громкий стрекот цикад. Грабовский быстро пересек холл, подошел к дверям и увидел свою черную тень, возникшую в косом четырехугольнике света, падавшего на крыльцо. Чувствуя себя живой мишенью, в которую из непроглядного мрака нацелены тысячи хищно шевелящихся стволов, он сбежал с крыльца и нырнул в спасительную темноту.

Дав глазам немного привыкнуть, Грабовский выбрался из клумбы, в которую сослепу угодил, перебежал призрачно белевшую в темноте ленту дороги и с треском вломился в какие-то кусты. Он испуганно замер, уверенный, что этот шум перебудил половину городка, но вокруг по-прежнему царило спокойствие, какое бывает только в таких вот захолустных местечках, отходящих ко сну, едва стемнеет, и пробуждающихся с первыми проблесками рассвета. Где-то далеко лениво залаяла собака; на фоне немногих освещенных гостиничных окон, беспорядочно трепеща похожими на клочья пепла крыльями, беззвучно и стремительно проносились летучие мыши.

Ему опять пришло в голову, что он ведет себя как последний дурак, но он не поддался: в данный момент голос подсознания звучал громче, и этот голос уверял, что он поступает правильно. «Десять минут, – решил Грабовский. – Ну, от силы пятнадцать. Если за это время ничего не произойдет, придется вернуться, пока Граф не выбежал на улицу с пистолетом в руке и не принялся искать меня по всем углам…»

Он призадумался, как быть, если это действительно случится, но тут же махнул на Графа рукой: внутренний голос настойчиво подсказывал, что объясняться с товарищем майором ему уже не придется ни при каком раскладе. Он сидел в кустах и смотрел на освещенное окно только что покинутого номера, а ощущение было такое, словно под ним спасательная шлюпка и смотрит он не на медленно отходящую ко сну провинциальную гостиницу, а на готовый пойти ко дну корабль. Иллюминаторы еще светятся, на всех палубах горят яркие огни, судовые машины вращают винты, которые пенят черную ночную воду, но в трюме уже открылась течь, о которой пока никто не знает, и невидимые в темноте крысы сотнями прыгают за борт, покидая обреченную посудину…

Краем глаза он уловил справа от себя какое-то движение, замер и перестал дышать, окончательно слившись с темнотой. Движение повторилось; потом в круг света под одиноким уличным фонарем вышел какой-то человек, пересек освещенное пространство и снова скрылся во мраке, но Грабовский не потерял его из вида, потому что теперь до его слуха доносились негромкие, размеренные шаги. Человек двигался к гостинице – не быстро, но и не слишком медленно, ни от кого не прячась, будто гуляя. Эта прогулочная походка не могла обмануть Бориса: он не сомневался, что слышит шаги самой смерти, которая, как утверждала слепая старуха, еще сегодня утром дышала Графу в затылок.

Человек опять вынырнул из темноты, возникнув перед освещенным гостиничным крыльцом. Он помедлил, разглядывая открытую настежь, подпертую снизу деревянным клином дверь, словно сомневаясь, стоит ли туда входить, но потом все-таки вошел. Грабовский видел, как он опять остановился посреди освещенного вестибюля, с недоумением глядя на пустую стойку портье, а потом, кивнув в ответ каким-то своим мыслям, начал стремительно подниматься по лестнице.

Борис стал смотреть на открытое окно номера. Жалюзи было поднято, чтобы не мешать притоку воздуха, и на молочно-белом фоне задернутой тюлевой занавески виднелась четкая тень Трубача – сутулые плечи и склоненная над старательно перепутанными Графом бумагами лысая голова. Стука в дверь Грабовский не слышал; он был уверен, что вообще ничего не услышит, однако негромкий, будто в ладоши, хлопок был слышен так отчетливо, словно прозвучал прямо у него над ухом.

Почти сразу же за первым хлопком послышались еще два; тень на занавеске пришла в движение – Трубач вскочил, резко обернувшись лицом к двери, и, когда раздался еще один негромкий, резкий хлопок, исчез из вида, опрокинувшись на спину. На этот раз Грабовский расслышал шум падения, и наступила тишина.

Почувствовав, что задыхается, он сообразил, что до сих пор сдерживает дыхание, и с шумом втянул в себя теплый, душистый ночной воздух. Все было кончено. Видимо, на поверку Граф оказался не таким уж крутым профи, каким пытался выглядеть в глазах коллег. Где-то была допущена ошибка, оказавшаяся роковой, и ищейки, пройдя по оставленному кем-то из них четверых не слишком длинному и извилистому следу, настигли их здесь, в пропыленном до сухого кашля болгарском местечке Рупите. А может быть, таинственный покупатель решил, что назначенная Графом за материалы по проекту «Зомби» цена чересчур высока? В самом деле, зачем платить, когда есть способ получить то, что хочешь, даром?

Грабовский не знал, какая из этих догадок ближе к истине, да, в сущности, и не стремился узнать. Что его сейчас по-настоящему интересовало, так это как быть дальше. Он внезапно осознал, что сидит в кустах – в заграничных, пропади они пропадом! – без денег и документов, в наброшенной на голое тело рубашке с коротким рукавом, и все его имущество исчисляется пачкой «БТ» с шестью или семью сигаретами внутри и дешевой газовой зажигалкой. Правда, совсем недалеко отсюда греческая граница, но что ему делать в Греции с пустыми карманами – подыхать с голоду?

Наверху, в номере, погас свет. Потом смутно белевший оконный проем стал черным – тот, кто находился внутри, отдернул занавеску. Затаив дыхание, Грабовский смотрел, как убийца выбирается из окна на тянувшийся вдоль всего фасада карниз, ловко, как муха, движется по этому карнизу приставными шагами и, добравшись до водосточной трубы, бесшумно исчезает в кустах. Его можно было понять: незамеченным пройдя мимо портье, он не хотел вызывать ненужные вопросы своим внезапным появлением на лестнице.

Для верности выждав еще минут десять, Грабовский выбрался из своего убежища, привел в порядок одежду и, преодолев инстинкт самосохранения, поднялся на освещенное крыльцо. Портье за стойкой читал какой-то журнал, прихлебывая кофе из большой фаянсовой кружки. Он вежливо ответил на приветствие и вновь погрузился в чтение.

Дверь номера была не заперта. Внутри было темно, и к стоявшему там пресловутому «военно-полевому духу» теперь примешивался новый запах – щекочущий ноздри, кисловатый, отдающий сероводородом аромат пороховой гари.

Включать свет Грабовскому не хотелось, но шарить по номеру впотьмах, то и дело натыкаясь на остывающие тела, хотелось еще меньше. Он нащупал на стене выключатель и, заранее жмурясь, щелкнул им.

Когда он открыл глаза, то увидел примерно то, что ожидал. Разве что крови было меньше – убийца действовал аккуратно, стрелял наверняка, а воображение Бориса, неуместно разгулявшись, уже успело нарисовать картину кровавой бойни. Граф лежал на спине в крошечной прихожей, по-прежнему босиком, в майке, поверх которой красовались полосатые подтяжки, и смотрел в потолок тремя широко открытыми глазами – третий глаз, пустой и черный, зиял точно между теми двумя, которыми одарила Графа природа. Шкиперу, который, похоже, пытался укрыться под столом, попало в плечо и в затылок, а у лежавшего у стены под окном Трубача был пробит лоб – почти точно посередине, так что пулевое отверстие напоминало индусскую кастовую отметину. Выглядели они все не то чтобы как живые, но и не так отвратительно, как представлялось Грабовскому, что было ему на руку: по крайней мере, можно было сразу заняться делом, не отвлекаясь на укрощение взбунтовавшегося желудка.

Он ничуть не удивился и даже не расстроился, обнаружив, что проект «Зомби» исчез из номера целиком, до последнего листочка. Подумаешь, потеря! На проект ему было плевать, тем более что дома, в тайнике под холодильником, у него хранился предусмотрительно сделанный дубликат.

Как и следовало ожидать, самым богатым из их компании оказался Граф: в его багаже Грабовский обнаружил сумму в рублях, левах и иностранной валюте, эквивалентную почти пяти тысячам долларов. Трубач и Шкипер тоже явились не с пустыми руками; честно говоря, у Бориса сложилось впечатление, что никто из всей компании, исключая разве что его самого, не собирался по завершении сделки возвращаться на родину, а потому каждый, отправляясь в путь, прихватил все свои сбережения. Собственно, удивляться тут было нечему: на дворе стоял девяносто второй год, и широко известный анекдот о попугае, который был согласен валить из страны хоть тушкой, хоть чучелом, еще не утратил актуальности. Сидя на корточках над трупом Трубача и держа в руках без малого двенадцать тысяч долларов, Грабовский на минуту задумался. Греческая граница была рядом; она манила, она звала, и сопротивляться этому зову оказалось чертовски трудно. Но у него были другие планы, куда более амбициозные и многообещающие, чем перспектива сделаться водителем нью-йоркского такси или дорожным рабочим в Австралии. Семя, брошенное покойным Графом во время их утреннего разговора, упало на благодатную почву и дало обильные всходы. Наука, преподанная им же Грабовскому на протяжении последних недель, тоже не пропала даром; поднявшись с корточек и рассовав по карманам деньги и документы, Борис Григорьевич Грабовский уже точно знал, что и, главное, как он станет делать дальше.

Выглянув в коридор, он повесил на дверную ручку табличку «Не беспокоить», запер номер изнутри, погасил свет и выбрался вон тем же путем, каким до него ушел убийца. Охотничий нож и наган остались лежать под матрасом: Грабовский не собирался состязаться с этим снайпером в меткости, а связанная с оружием дополнительная нервотрепка на границе была ему нужна, как пуля в позвоночнике.

Спускаясь по водосточной трубе, он все-таки сорвался, но на произведенный им шум по-прежнему никто не обратил внимания. Отряхнувшись, ощупав себя и установив, что отделался лишь легким ушибом копчика, Грабовский вполне бесшумно для дилетанта растворился в ночи, и с тех пор о нем никто ничего не слышал на протяжении долгих шести лет.

– Понятия не имею, что стало с этим проектом «Зомби» после того, как я его вернул, – закончил свою исповедь Глеб Сиверов.

Кофеварка засипела, окутавшись паром, и ему пришлось встать с дивана, чтобы успокоить этот миниатюрный гейзер. Федор Филиппович наблюдал, как он ловко и привычно орудует кофейными причиндалами, дивясь тому, до чего же затейливо порой переплетаются линии человеческих судеб. Он колебался, не зная, стоит ли делиться с Глебом совершенно секретной и, по большому счету, ненужной ему информацией, а потом решил, что поделиться надо: рассказ Сиверова оказался занятным и помог Федору Филипповичу восполнить несколько пробелов в его познаниях, а следовательно, заслуживал ответной откровенности.

– Я могу тебя просветить, – приняв решение, как бы между прочим сообщил генерал.

Глеб аккуратно, чтобы не разлить, отставил в сторону только что наполненную чашку.

– Правда?

– Правда, правда. Мне доподлинно известно, что доставленный тобой из Болгарии экземпляр документации по проекту «Зомби» был тщательно изучен, признан полным и уничтожен в установленном порядке. Затем… – Генерал прервался, чтобы взять из рук Слепого чашку с кофе и стакан с холодной водой, которой он в последнее время пристрастился разбавлять любимый, но ставший чересчур крепким для него напиток. – Затем, – продолжал он, благодарно кивнув и осторожно добавляя воду в кофе, – через два-три года лаборатория Полкана возобновила работу. Правда, уже не в Минске, а в Подмосковье, под вывеской ФСБ Российской Федерации.

Он поднес чашку к губам и осторожно попробовал получившуюся бурду. Глеб с интересом наблюдал за манипуляциями генерала, и его лицо при этом выражало сочувствие пополам с ожиданием. Ожидание, надо полагать, относилось к рассказу Федора Филипповича, а сочувствие – не иначе как к его кофе.

– Проект «Зомби», – продолжал Потапчук, морщась от водянистого вкуса, – в числе других перспективных исследований был извлечен из недр Полканова сейфа и запущен в дальнейшую разработку – вернее, в доработку, поскольку в общих чертах он был уже завершен и оставалось только, как говорится, навести глянец. Об этом стало известно некоторым должностным лицам, которым данное направление исследований показалось не только перспективным, но и потенциально крайне опасным. В результате вся документация по теме «Зомби» была уничтожена… равно как и люди, занимавшиеся разработкой этой темы.

Глеб промолчал. Спрашивать, откуда Федору Филипповичу все это известно, было бессмысленно. Такой информацией мог располагать только человек, непосредственно занимавшийся ликвидацией проекта и всех его участников.

– На этом деле, – неожиданно добавил генерал, – я потерял своего лучшего агента. Он погиб, пытаясь выбраться из этого осиного гнезда, после того как выполнил задание. Немного позднее его место занял ты.

Глеб криво усмехнулся.

– Промашка вышла, да, Федор Филиппович? Взяли под крыло того, кого должны были взять к ногтю?

Потапчук рассеянно покивал головой, соглашаясь.

– Да, – сказал он, – промашка. Ты в спешке упустил Грабовского, я по незнанию упустил тебя… Но лично я о своей промашке не жалею.

– В отличие от меня, – проворчал Сиверов. – Мне тогда показалось, что этот крючконосый подонок не представляет опасности. Главной моей задачей было возвращение документов, и я не стал рисковать, дожидаясь его в номере. Тем более что у меня было такое ощущение… Ну, в общем, я почему-то был уверен, что ждать его бесполезно.

Потапчук снова покивал, добавил в кофе еще немного воды из стакана, попробовал и, скривившись от отвращения, осушил чашку залпом.

– Дрянь, – пожаловался он. – И кофе дрянь, и Грабовский этот, судя по всему… гм, да. Значит, говоришь, мертвецов оживляет?

– Проект «Зомби», – сказал Глеб и скорчил рожу, придав лицу выражение, свойственное, по его мнению, оживленным силой черной магии мертвецам – зомби.

– Когда я в детстве кривлялся, – назидательно заметил по этому поводу Федор Филиппович, – мама меня пугала, говоря, что могу таким и остаться.

– А отец? – полюбопытствовал Сиверов, поспешно делая серьезное лицо.

– А отец просто драл как Сидорову козу… Когда руки доходили.

– Прогрессивное воспитание, – восхитился Глеб.

– Посмейся у меня, – пригрозил Потапчук.

– А я и не смеюсь. Результат ведь налицо: вы – генерал ФСБ, а не какой-нибудь там виолончелист или, не к ночи будь помянут, олигарх.

– Вот что, Глеб Петрович, – сказал генерал тоном, свидетельствовавшим о том, что шутки кончились. – Присмотрись-ка ты, пожалуйста, к этому Грабовскому повнимательней. Что-то не нравится мне его связь с этим чертовым проектом…

Сиверов, который ждал именно такого окончания разговора, тем не менее счел необходимым возразить.

– А надо ли, Федор Филиппович? Ведь это, как у Пушкина – дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…

– Сомневаюсь, – буркнул генерал.

– Вот как? А можно узнать почему? Уж не хотите ли вы сказать, что между этими его ожившими покойниками и проектом «Зомби» действительно есть связь?

– Это ты мне расскажешь, – заявил генерал. – Выяснишь и расскажешь. А я тебе так скажу: если все это не пустая болтовня и торговля воздухом, если… Ну, словом, если за его громкими заявлениями об оживлении покойников действительно стоит хоть что-то материальное, связь может обнаружиться. Или ты веришь в магию?

– Не знаю, – сказал Глеб.

– То есть как это «не знаешь»?

– Не знаю – значит, не обладаю знаниями по этому вопросу. Не располагаю информацией. Я ведь тогда был шибко честный и даже не удосужился заглянуть в этот треклятый проект…

– Твое счастье, – проворчал генерал. – Выиграл себе несколько лет спокойного ночного сна. А вот я, представь, в эту папочку заглядывал. Объективных данных у меня нет, но что-то мне подсказывает, что этот наш ясновидящий в свое время ознакомился с проектом «Зомби» куда более основательно, чем можно было ожидать от не блещущего способностями младшего научного сотрудника. Ну, с чего планируешь начать?

Глеб прикурил от зажигалки, щуря левый глаз.

– Есть у меня одна мыслишка, – сказал он. – Правда, такая завалящая, что я даже рассказывать о ней не стану, а то вы будете смеяться.

– Ох, гляди, Глеб Петрович, – сказал Потапчук. – Лучше бы ты отнесся к этому делу с полной серьезностью. Потому что, если хотя бы часть моих подозрений верна, этот Грабовский – очень опасный тип.

– Можно подумать, я по вашей милости хоть раз познакомился с кем-то безопасным, – парировал Сиверов. – Да я и сам, как вы знаете, достаточно опасен…

Федор Филиппович пропустил эту похвальбу мимо ушей. Перед его внутренним взором одна за другой вставали страницы надежно, казалось бы, похороненного проекта «Зомби» – только те из них, разумеется, которые были доступны прочтению и пониманию обычного, не слишком сведущего в электронике и биохимии человека. И содержание этих страниц, постепенно всплывая в памяти, заставляло генерала все сильнее хмуриться, наполняя его душу предчувствиями самого неприятного свойства.

Шесть лет скитаний не пропали даром. Он учился – нет, не грыз, сидя за партой, книжную премудрость, а по-настоящему учился быть хозяином собственной судьбы. Для этого пришлось научиться управлять чужими судьбами; эта наука, поначалу представлявшаяся непостижимо трудной, на деле далась ему с неожиданной, удивившей его самого легкостью. Когда у него было время поразмыслить об этом – к счастью, такое случалось редко, – он приходил к выводу, что слепая старуха там, в Рупите, в чем-то, без сомнения, была права. Экстрасенсорные способности – это не какое-то физическое отклонение, и источником их служит не таинственный прыщик в мозгу и не какой-нибудь дополнительный отросток слепой кишки. Это – сила духа, дарованная человеку свыше. Да-да! Не излившаяся на него случайно из прохудившегося небесного хранилища энергий, а именно дарованная – врученная конкретному адресату лично, из рук в руки. Так вот, старуха прямо говорила, что силу человеку может дать либо Бог, либо дьявол, и оба, сделав столь щедрый дар, взамен требуют верной службы.

Размышлять на эту тему он очень не любил, потому что от таких размышлений ему становилось неуютно. Но аргументов, чтобы возразить старой болгарской бабке, голос которой то и дело начинал звучать у него в ушах, не было – по крайней мере таких, которые заслуживали бы внимания. Работая в лаборатории, он усвоил, что экстрасенсы внешне ничем не отличаются от самых обыкновенных людей. И сколько бы его бывшие коллеги, в большинстве своем уже покойные, ни болтали об уникальных сочетаниях электромагнитных импульсов головного мозга, об аурах и энергетических полях, речь, несомненно, шла о духе – попросту говоря, о душе. Той самой человеческой душе, за власть над которой испокон веков насмерть бьются небо и ад…

Вот о чем говорила ему ясновидящая, вот что она имела в виду: сила духа – это оружие пострашнее винтовки. У кого оружие, тот солдат, а солдатам свойственно воевать на той или иной стороне. Об этом-то и был разговор: прежде, чем спустить курок, подумай, за правое ли дело ты воюешь…

Потому-то Борис Грабовский и старался пореже вспоминать свой визит к Ванге, что воспоминания эти неизменно кончались вопросом: так кто же все-таки вложил в его руки оружие? Стоило на этом сосредоточиться, как ответ становился очевиден, и этот ответ Грабовскому не нравился – наверное, просто по укоренившейся привычке считать, что служить Богу – это хорошо, а дьяволу – плохо, хуже некуда.

За шесть лет, используя свой дар, присвоенные деньги убитых подельников и привитые Графом навыки нелегала, он по крупицам, шаг за шагом, соорудил себе новую биографию, проделав все столь тщательно и добротно, что это сделало бы честь матерому разведчику. Грехи мятежной юности, работа в секретной лаборатории, шесть лет, проведенные в бегах, когда он даже не знал, гонятся ли за ним, ищут ли его, – все это было старательно подчищено, вымарано, стерто и заменено фантастической историей скитаний в поисках истины. Были в этой истории и загадочный Тибет с его монастырями, и Индия с ее браминами и йогами; была тесная дружеская связь с Вангой, были дипломы академий и университетов, и даже докторская степень. Кроме того, в новой биографии Бориса Григорьевича числились плодотворные, взаимовыгодные контакты с высшим руководством некоторых, в основном азиатских, постсоветских государств – уже не вымышленные, а самые настоящие.

И конечно же, в его биографии была пара-тройка эпизодов, о которых он старался вообще не вспоминать. Самый яркий из них – не по насыщенности событиями, а только по своей значимости – был связан с Кешей.

Этот персонаж возник – нарисовался, как он сам любил выражаться, – в жизни Бориса Григорьевича где-то на полпути между золотоносной Колымой и Элистой, в двухместном купе спального вагона, куда он подсел на каком-то полустанке сразу после захода солнца. Кеша, как выяснилось немного позднее, пытался промышлять на транспорте всем подряд, от игры в «очко» до банальных краж и грабежей. Именно пытался, потому что никаких особенных успехов он на этом поприще не достиг. Причина его неудач была очевидна: Кеша обладал ярко выраженной уголовной внешностью, и при одном взгляде на его неандертальскую физиономию попутчики испуганно хватались за кошельки и сумки и уже не выпускали их из рук до самого конца пути.

Несмотря на преследовавший его злой рок, Кеша продолжал работать по избранной специальности, потому что больше ничего не умел, а на то, чтобы сменить амплуа или хотя бы место своей деятельности, у него просто не хватало фантазии. Он подсел в купе к Борису Григорьевичу, имея самые предосудительные замыслы и намерения, которые были написаны на его грубой, расширяющейся книзу людоедской роже так явно, что для их прочтения не требовались ни экстрасенсорные способности, ни даже обыкновенные очки. Грабовский в тот момент имел при себе очень приличную сумму денег, расставание с которой никоим образом не входило в его планы. Кеша стал ему ясен с первого взгляда: как-никак, на дворе стоял уже девяносто шестой, позади остались четыре года скитаний и накапливания бесценного опыта в области познания человеческих душ, да и Кешин случай был типичный, прямо-таки хрестоматийный, и не представлял собой никакой сложности. Поэтому, когда Кеша, одной рукой нащупывая в кармане ампулу с клофелином, другой выставил на стол бутылку коньяка (все-таки это был спальный вагон, и водка тут смотрелась бы не совсем уместно), Борис Григорьевич выдал ему бесплатный, но оттого не менее впечатляющий сеанс психоанализа, ясновидения и чтения мыслей, закончив его неутешительным прогнозом на будущее и приправив все это малой толикой гипноза, как в салат для остроты добавляют капельку уксуса.

Кеша испугался до умопомрачения, а когда очухался, тут же, не сходя с места, присягнул Борису Григорьевичу на верность. («Але, шеф, да ты же гений, в натуре! Да я за тебя любому пасть порву, падлой буду!» – так примерно прозвучала эта присяга.) Подумав с минуту, Грабовский принял предложение, поскольку уже вступил в очередную фазу своего развития, и на данном этапе преданный телохранитель, а заодно и исполнитель разного рода грязной работы был ему необходим.

Появление Кеши заставило Грабовского немного изменить планы, и из Элисты они отправились прямо в Минск, где Борис Григорьевич не бывал ни разу с того самого дня, когда в компании Графа улетел в Болгарию. Именно там, в Минске, и произошел один из тех немногочисленных эпизодов, которые Борис Григорьевич старательно, но безуспешно пытался вычеркнуть из памяти.

Было самое начало ноября, денек стоял серый, пасмурный и слякотный – словом, один из тех, увы, нередких в средних широтах дней, когда и жизнь и смерть кажутся одинаково скучными и непривлекательными. У подъезда одной из обшарпанных девятиэтажных пластин, которыми густо застроен минский Юго-Запад, остановилась потрепанная, забрызганная грязью таксопарковская «Волга». Двигатель заглох, из-за руля выбрался здоровенный детина в потертой пилотской кожанке и низко надвинутой кепке – тоже кожаной, но не коричневой, как куртка, а черной. Под козырьком этого головного убора поблескивали большие, на пол-лица, солнцезащитные очки, а вислые, подковой, светло-русые усы в сочетании с длинными соломенными волосами неплохо маскировали тяжелую, чаще встречающуюся у отрицательных персонажей мультфильмов, чем у живых людей, нижнюю челюсть.

Обладатель этих сразу бросающихся в глаза особых примет обошел машину, вынул из багажника небольшой дорожный кейс из твердого пластика и только после этого открыл заднюю дверцу и помог выбраться на заслякощенный асфальт своему пассажиру. Тот тоже являл собой весьма яркое, запоминающееся зрелище. Это был старик лет семидесяти, одетый в длинное, с иголочки, черное пальто и черную фетровую шляпу. Под пальто виднелся белоснежный шарф, из-под которого выглядывал стянутый черным галстуком крахмальный воротничок белой рубашки. Смуглое лицо старика украшала длинная, окладистая седая борода, а с висков почти до самого воротника пальто свисали длинные, завитые штопором пряди седых волос. Эти пряди, называемые у евреев пейсами, не оставляли сомнений в том, что на глазах у немногочисленных свидетелей из такси выгрузился иностранец, гражданин Израиля или США, поскольку в те годы даже самые ортодоксальные евреи еще не рисковали расхаживать по улицам постсоветских городов в своем традиционном наряде. Картину дополняли очки в тонкой золотой оправе и отполированная трость с серебряным набалдашником, на которую старик – не иначе как раввин, прибывший сюда с какой-то неблаговидной, подрывной миссией, – заметно опирался при ходьбе.

Почтительность, с которой рыжеусый водитель такси обхаживал эту жертву Холокоста, свидетельствовала о полученном щедром вознаграждении. Детина в пилотской кожанке был настолько предупредителен, что даже не поленился проводить пассажира до самых дверей квартиры. Распахнув перед раввином дверь, он пропустил его в подъезд и помог погрузиться в лифт, все еще держа в руке чемодан.

Такая благовоспитанность почти двухметрового амбала с расплющенным носом и неандертальской челюстью была достойна удивления, но удивляться во дворе было некому: все дееспособное население огромного дома в данный момент находилось на работе, дети доводили до нервного истощения школьных учителей и воспитателей детских садов, а пенсионерок прогнала со двора скверная погода. Впрочем, как выяснилось позднее, свидетели все-таки были. Все они отлично запомнили и таксиста, и раввина, а одна пожилая дама, коротавшая дни у окна кухни с морским биноклем в руках, даже не поленилась записать номер такси.

Ничего не зная наверняка, но не без оснований предполагая, что за их прибытием наблюдало множество любопытных глаз, раввин и таксист поднялись на седьмой этаж в заплеванном, закопченном и опасно поскрипывающем лифте. Когда он остановился, пол кабины оказался сантиметров на десять ниже уровня лестничной площадки, а когда пассажиры покинули кабину, та, испустив облегченный металлический вздох, приподнялась, заняв почти нормальное положение. Раввин при этом укоризненно покачал головой: в прежние времена этот лифт так себя не вел.

Они остановились перед дверью квартиры, в которой когда-то обитал младший научный сотрудник некой строго засекреченной лаборатории, капитан КГБ СССР Борис Григорьевич Грабовский. Квартира была ведомственная, и ее, конечно же, давным-давно отдали каким-то другим людям – недостатка нуждающихся в жилье великая Родина не испытывала никогда. За годы, минувшие с тех пор, как «раввин» в последний раз закрыл за собой дверь этой квартиры, она нисколько не переменилась, разве что стала чуть более тусклой и обшарпанной. Правда, замок в ней поменяли, и «раввин», которому было жарко и колко в накладной бороде и пейсах, без нужды пощупал в кармане бесполезный ключ.

Кеша, которому неплохо удалась роль таксиста, бормоча невнятные проклятия в адрес «чертовой пакли», которая щекотала ему ноздри, пристроил на колене чемодан и вынул оттуда нечто, менее всего напоминавшее вещь, могущую принадлежать раввину. Это была аккуратная, фабричной выделки «фомка», припасенная на тот случай, если сохранившийся у Грабовского ключ от квартиры не пригодится.

Дверь была хлипкая, как попало слепленная из наклеенной на деревянные бруски ДВП, и замок в ней стоял плохонький, ширпотребовский, так что никаких проблем с проникновением в квартиру не предвиделось. Кеша залихватски подкинул на обтянутой кожаной перчаткой ладони свой инструмент и склонился над замком, но в последний момент спохватился и нажал кнопку дверного звонка – «сделал прозвон», как это у него называлось.

Это была чистая формальность: они наблюдали за квартирой целую неделю и точно знали, что в это время суток дома никого не бывает. Поэтому, позвонив, Кеша сразу начал просовывать заостренный конец «фомки» в щель между дверью и косяком. Он испуганно подскочил и едва не выронил свое орудие, когда за дверью послышался быстрый топоток и детский голос спросил:

– Кто там?

– Кто, кто… Дед Пихто! – грубовато ответил опешивший от неожиданности Кеша.

Собственно, не имело никакого значения, скажет он что-нибудь почему-то оказавшейся дома девочке или молча бросится к лифту. Дело все равно сорвалось; теперь им следовало убираться восвояси и начинать всю подготовку заново.

Грабовский закусил губу от досады: они потратили много времени, сил и денег, готовясь к этому визиту, и вот теперь все пошло насмарку только из-за того, что у соплячки запершило в горле, и мама разрешила ей не ходить в детский сад!

Стиснув зубы, он прожег дверь таким взглядом, что и сам не удивился бы, если бы в ней появилась дыра с дымящимися, обугленными краями. До дыры дело, конечно, не дошло, но вот замок вдруг негромко щелкнул, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась любопытная детская мордашка – румяные щеки, серые с голубоватым отливом глаза, заплетенные в две смешно торчащие косички русые волосенки и, конечно же, толстый марлевый компресс на горле, говоривший о том, что Грабовский не ошибся.

Пятилетняя хозяйка квартиры, которой стало интересно поглядеть на пресловутого деда Пихто, о котором она столько раз слышала в детском саду, испуганно ойкнула, вместо добродушного старикана в валенках обнаружив за дверью здоровенного амбала в темных очках, в перчатках и с железным гвоздодером в руках. Она отскочила назад и широко открыла рот, явно готовясь заорать благим матом на весь подъезд. И тогда совершенно растерявшийся от полной неожиданности Кеша, повинуясь рефлексу, коротко взмахнул «фомкой»…

Бить вполсилы этот безмозглый бык просто не умел, особенно когда был напуган и действовал рефлекторно. Поэтому, когда Грабовский, отпихнув его с дороги, ворвался в прихожую и опустился на корточки, спасать было уже некого: девочка умерла мгновенно.

Запирая дверь, тряся идиота за грудки и шепча в его побледневшую рожу самые страшные, самые черные слова, какие только мог вспомнить, и уже позже, идя знакомой дорогой на кухню, Борис Григорьевич не мог избавиться от снова подступивших, как темный прилив, мыслей о том, на чьей стороне он сражается, кто ему помогает. Ответ, как обычно, был очевиден, и он, опять же как обычно, постарался удержать этот ответ за гранью сознательного восприятия: произнести имя того, с кем приходилось сотрудничать, ему все еще было страшно даже в мыслях.

«Минск-5», некогда стоявший в углу кухни, сменился «Минском-15», но место осталось прежнее, и линолеум на полу лежал тот же самый – потертый, пожелтевший, вспученный и в нескольких местах прожженный упавшими сигаретными угольками. «Отодвинь», – сквозь зубы скомандовал Грабовский, и Кеша, все еще виновато кряхтя и бормоча невнятные оправдания, легко сдвинул жестяной эмалированный шкаф в сторону, открыв прямоугольник пыльного, замусоренного пола.

Тайник оказался на месте. Подобрав длинные полы пальто, чтобы не мести ими грязный пол, Грабовский опустился на корточки, и в это время в прихожей раздалось неуместно мелодичное пение дверного звонка.

Они замерли. После короткой паузы звонок зазвонил снова и уже не умолкал, ясно давая понять, что звонящий намерен во что бы то ни стало войти в квартиру. «Делай что хочешь», – сказал Грабовский, и Кеша бесшумно исчез в прихожей.

Борис Григорьевич вскрыл тайник и извлек из него катушку с пленкой – то, о чем он помнил все эти годы, ради чего вернулся, рискуя быть узнанным и схваченным. Выдвинутое болгарской полицией обвинение в убийстве Графа, Шкипера и Трубача все еще висело над ним дамокловым мечом, да и те, кто их ликвидировал, наверняка были не прочь довести начатое дело до конца. Но он вернулся, потому что пленка была ему необходима, и взял ее, стараясь не думать о том, что будет, если за дверью окажется вызванный соседями наряд милиции.

Все еще сидя на корточках с катушкой в руке, он услышал, как в прихожей щелкнул замок. Дверь заскрипела. «А почему не спрашиваешь, к…» – начал говорить женский голос и умолк на полуслове, обрезанный и смятый отвратительным чавкающим звуком, с которым стальная «фомка» раскроила череп. Вслед за этим послышался глухой шум падения, а потом скрипнула, закрываясь, дверь и снова щелкнул запертый замок.

Грабовский подождал, пока в прихожей прекратится глухая возня, и вышел. Кеша небрежно, возя по полу ногой дверной половичок, растирал по линолеуму небольшое пятно крови. Дверцы стенного шкафа были слегка приоткрыты, и Грабовский понял, что заглядывать вовнутрь ему совсем не хочется.

По приказу Бориса Григорьевича Кеша аккуратно поставил на место холодильник, а затем, уже по собственной инициативе, перевернул квартиру вверх дном, имитируя налет.

Такси, номер которого записала бдительная соседка, вечером нашли на опушке пригородного лесочка. Настоящий водитель обнаружился здесь же, в багажнике. Грабовский узнал об этом из телевизионных новостей; разъезжая по городу в угнанной Кешей машине, он понятия не имел, что прямо у него за спиной лежит согнутый в три погибели труп с перерезанной глоткой.

Кеше по поводу этого происшествия было сделано отдельное, весьма строгое и нелицеприятное внушение, однако, как показалось Борису Григорьевичу, на этот раз выпущенный им заряд прошел мимо цели: Кеша был из тех, кто уверен, что победителей не судят. В чем-то он был, без сомнения, прав, и Грабовский ограничился тем, что постарался вычеркнуть эту историю из памяти. И он действительно не вспоминал о ней до тех пор, пока в один далеко не прекрасный осенний вечер, сидя у себя в кабинете, не получил по электронной почте анонимное сообщение.

Открыв его, Борис Григорьевич целую минуту сидел неподвижно, уставившись пустым, как у дохлой рыбины, взглядом в экран, а потом, взревев, одним резким движением смел монитор со стола. Ударившись об пол, монитор взорвался с глухим кашляющим звуком, и красовавшееся на нем изображение слепой морщинистой старухи в черном платке наконец-то исчезло.

Правда, ночью оно вернулось к нему во сне, и с этим уже ничего нельзя было поделать – разве что, как монитор, разбить о стену собственный череп.

Воспоминание о пришедшем накануне странном электронном письме вернулось, потянув за собой цепочку других, столь же и даже более неприятных воспоминаний. Борис Григорьевич достаточно хорошо разбирался в человеческой психологии, чтобы понять, почему это произошло именно сейчас: за окном сгущались сумерки, город понемногу зажигал огни, а с наступлением темноты наша психика делается наиболее уязвимой как для вторжения извне, так и для внутренних потрясений.

С внутренними потрясениями Борис Грабовский справляться умел, а вот внешнее вторжение… Полно, да было ли оно, это вторжение? Было, конечно. У компьютера нет психики и психологии, это просто машина, неспособная создавать изображения по собственной воле, без участия человека. Но, быть может, лицо умершей много лет назад ясновидящей на экране монитора ему просто померещилось, вызванное к жизни переутомлением и не совсем чистой совестью? Может быть, это был обыкновенный сон наяву – такой же, как тот, что привиделся ему ночью, но только застигший его в часы бодрствования?

Проверить это можно было, снова включив компьютер и отыскав сохраненное на жестком диске сообщение. Но прошли почти сутки, а Борис Григорьевич так и не отважился совершить это незамысловатое действие – во-первых, потому что боялся снова встретить проникающий в самую душу взгляд слепых глаз, а во-вторых, это в конечном счете ничего бы не прояснило. Внезапно появившийся на экране компьютера портрет Ванги мог означать все что угодно; возможно, это кто-то из поклонников таким манером выражал свое преклонение перед его способностями, хотел сделать своему кумиру приятное, поставив его в один ряд со всемирно известной ясновидящей. Логику, которая подвигла этого гипотетического болвана отправить свой подарочек анонимно, да еще и без каких бы то ни было текстовых пояснений, было довольно просто представить, но легче от этого не становилось. Хорошо, если это сделал болван-поклонник; даже если сообщение отправил тайный недоброжелатель, желавший таким вот образом напомнить, что на свете были ясновидящие и посильнее Бориса Грабовского, это тоже было неплохо. Но могло ведь быть и по-другому! А что, если это сообщение – намек на чью-то осведомленность в делах давно минувших дней?..

«Что было – быльем поросло. Никто ничего не докажет», – подумал Борис Григорьевич и поморщился: лгать самому себе было противно, а это была самая настоящая ложь. Его работа в лаборатории и та давняя история с проектом «Зомби», конечно же, были где-то зафиксированы, а прокатившиеся по огромной стране социальные потрясения, увы, были не настолько сильными и разрушительными, чтобы твердо рассчитывать на бесследное, безвозвратное исчезновение этих губительных для него документов. Архивы спецслужб хранятся веками, переживают войны, пожары, наводнения и землетрясения без малейшего ущерба для своего жуткого содержимого. Это бомба замедленного действия; забыть о ее существовании легко, но она от этого не становится менее смертоносной…

Длинный черный лимузин с тонированными стеклами, почти неслышно рокоча мощным двигателем, катился знакомой дорогой. За рулем, вертя во все стороны круглой, остриженной под горшок головой, сидел Хохол. Его мясистые ладони уверено сжимали руль, нижняя челюсть, как обычно, размеренно двигалась, что-то жуя, и казалось, что сопровождавшее его повсюду неистребимое чесночное амбре проникало в салон даже сквозь звуконепроницаемую стеклянную перегородку. Справа от Хохла, дымя сигаретой, горой затянутого в дорогой черный костюм мускулистого мяса громоздился Кеша, которого Хохол называл не иначе как Шреком с тех самых пор, как посмотрел (вот ведь дитя горькое!) мультфильм. Курить при исполнении, вообще-то, не полагалось, но Кеша закуривал всякий раз, как ему доводилось делить с Хохлом тесное пространство автомобильного салона, и Грабовский его за это не винил: уж очень сильно все-таки разило чесноком.

Ехать им осталось всего ничего, и Борис Григорьевич, решительно отринув все постороннее, принялся настраивать себя на предстоящий сеанс. Как обычно, это ему удалось: он был хозяин своей натуре, а уж настроению – и подавно. Правда, когда он окончательно отрешился от всего земного и вышел в верхние энергетические слои (так и не зная наверняка, в действительности ли отправляет свое астральное тело подпитываться космической энергией в верхних слоях атмосферы или просто грезит, черпая силы из внутренних резервов собственного организма), там, в астрале, перед ним опять возникло ненавистное старушечье лицо, только на этот раз почему-то не слепое, а зрячее, с огромными, ясными, лучащимися странным голубоватым светом глазами. Старуха явно нацелилась преградить ему путь, не пустить в те полные светящегося тумана и звездного мерцания края, где он, фигурально выражаясь, подзаряжал свои аккумуляторы, но не на таковского напала: Борис Григорьевич просто смел ее с дороги, как ненужный мусор, и тут же о ней забыл.

Но осадок от этой встречи, которой на самом деле, конечно же, не было, все равно остался, и, выйдя из транса в трех минутах езды от места назначения, Борис Григорьевич этот осадок ощутил. К счастью, помеха была незначительная, и, придирчиво изучив свое внутреннее состояние, он понял, что справится – справится, как всегда.

На последних пятидесяти метрах Хохлу пришлось вести лимузин с черепашьей скоростью, осторожно прокладывая путь сквозь густую толпу беснующихся от близости ясновидящего людей – не фанатов, вроде футбольных или тех, что повсюду таскаются за эстрадными звездами, а самых настоящих фанатиков. Всякий раз, глядя сквозь затемненное стекло на это бессмысленное кишение перекошенных лиц и неистово машущих рук, Грабовский начинал подумывать о создании собственной тоталитарной секты. О, недостатка в последователях у него не будет – все эти люди уже готовы принять на веру любую чушь, которую он произнесет, и провозгласить его кем угодно – хоть воплотившимся Буддой, хоть Иисусом Христом, хоть всей Святой Троицей сразу. Но в этом Борис Грабовский не нуждался: денег и власти ему хватало и так, а проблемы с законом были ему не нужны.

Растопыренные ладони прижимались к стеклу и соскальзывали назад и вниз, оставляя влажные следы; отдельные выкрики сливались в нечленораздельный гомон, похожий на рев близкого прибоя. Вспыхнувшие над служебным входом в концертный зал галогенные прожекторы мгновенно превратили ранние сумерки в темную ночь; раскинувшийся вокруг огромный мегаполис исчез, осталось только это залитое нестерпимо ярким светом, запруженное тысячной толпой пространство, на котором Борис Григорьевич Грабовский царил, как сам Господь Бог.

Машина остановилась. Теперь толпа не могла к ней приблизиться – ее удерживал легкий металлический барьер, из последних сил подпираемый одетой в строгие деловые костюмы охраной Грабовского и угрюмыми ментами в бронежилетах и шлемах с прозрачными пластиковыми забралами. До резиновых дубинок дело еще не дошло; впрочем, это случалось редко, да и то лишь в тех случаях, когда Борис Григорьевич имел неосторожность обратиться к толпе с какими-нибудь словами – неважно с какими, их все равно никто не слышал из-за адского шума. Толпа встретила бы восторженным ревом что угодно, вплоть до матерной брани, лишь бы эта брань была произнесена им. Даже расслышав знакомые выражения, эти болваны приняли бы их за благословение особого рода. Поэтому, перемещаясь от машины к служебному входу, Грабовский обычно предпочитал помалкивать.

Кеша распахнул перед ним дверь, и экстрасенс неторопливо выбрался из салона, окунувшись в липкий от испарений множества тел вечерний воздух и ставший нестерпимо громким тысячеголосый рев. Все было как всегда, но сердце вдруг пронзила ледяная игла дурного предчувствия – пронзила и застряла в нем ноющей занозой.

Борис Григорьевич не привык оставлять подобные вещи без внимания. Он сосредоточился на неприятном ощущении, пытаясь доискаться до его причины, в то время как тело продолжало следовать заданной программе, торопливо шагая под градом приветственных возгласов к открытой двери служебного входа. И когда дверь за ним закрылась, мгновенно обрезав оглушительный рев, Грабовский наконец-то понял, в чем дело: там, в толпе, затерявшись в ней, как лист в лесной чаще, находился некто, кто не только не испытывал перед ним восторга и благоговения, но и мог послужить причиной крупных неприятностей.

Пока его гримировали перед выступлением и поили традиционным зеленым чаем, смешанным с ромом в пропорции один к одному, чувство наползающей неведомо откуда угрозы притупилось и почти исчезло. Но когда он прошел служебным коридором и оказался за кулисами, это чувство вернулось, многократно усилившись. Сомнений быть не могло: ему грозила опасность, и источник этой опасности находился там, в зале, среди публики, с нетерпением ожидавшей выхода своего кумира на ярко освещенную сцену.

Мысль о возможном покушении, хоть и казалась не слишком правдоподобной, заслуживала некоторого внимания. Разумеется, надо быть полным идиотом, чтобы рассчитывать после этого выбраться из набитого фанатичными приверженцами твоей жертвы зала. Но…

Существует ведь еще и проект «Зомби». За последние десять лет Борис Григорьевич продал его трижды, и как минимум один раз тем, кому продавать его, наверное, не следовало. Уж очень рьяно они взялись за его использование – так рьяно, что кое-кому это в конце концов надоело, и щедрых покупателей буквально стерли в порошок. Их трупы, похожие на полупустые пятнистые мешки, показали по всем каналам телевидения; о проекте «Зомби» в новостях не было ни слова, и оставалось только гадать, в чьи руки он попал после гибели прежних владельцев. С ними Бориса Григорьевича связывало что-то вроде пакта о ненападении, но кто знает, что взбредет в затуманенные марихуаной головы их преемников?..

Он напрягся изо всех сил, а потом расслабился: нет, оружия в зале не было. Кажется. Он верил в свой дар почти так же сильно, как окружающие, но всегда считал нелишним подстраховаться: перед каждым сеансом здание тщательно обследовалось на предмет припрятанного оружия и взрывчатки, а каждый, кто входил в зрительный зал, подвергался обыску.

Это могла быть попытка наслать порчу с целью сорвать сеанс и вызвать скандал, предпринятая кем-то из многочисленных конкурентов. С таким же успехом дурное предчувствие могло быть следствием привидевшегося этой ночью нехорошего сна. Проклятая старая ведьма! Неужели она все-таки решила достать его даже с того света? Делать ей там больше нечего, что ли?..

Его обдало волной густого чесночного перегара, и в поле зрения возникло круглое лицо Хохла, в данный момент выражавшее серьезную озабоченность.

– Борис Григорьевич, вы в порядке? На сцену пора, а вы какой-то бледный…

– Я в порядке, – деревянным голосом откликнулся Грабовский и тряхнул головой, чтобы прийти в себя. – Уже иду. Ты вот что… Пока я тут занят, позвони главному бухгалтеру и скажи, чтоб срочно проверил отчетность. И остальным тоже. Пусть проверят все, и по полной программе.

– Зараз? – изумился Хохол, от удивления перейдя на родной язык.

– Не зараз, а немедленно. Ты русский язык понимаешь?

– Ферштейн, – заявил Хохол. Изумление на его лице сменилось пониманием. – Предчувствие, да?

– Не твое собачье дело. Позвонить не забудь, – сказал Борис Григорьевич и, отодвинув Хохла с дороги, шагнул на сцену.

На него обрушился шквал аплодисментов. Идя к микрофону, он шарил глазами по залу, пытаясь взглядом отыскать человека, который не аплодирует, но не нашел. Остановившись, он усталым жестом поднял над головой руку, и аплодисменты послушно смолкли.

– Если кто-то из вас пришел сюда за утешением, – глухо и отрывисто заговорил он, как обычно не удосужившись поздороваться, – этот человек будет разочарован. Искать у меня утешения – пустая трата времени и денег. Я здесь для того, чтобы оказать каждому из вас конкретную, реальную помощь, и я сделаю для этого все, что в моих силах. Все! На то, чтобы вас утешать, сил уже не останется. Поэтому те, кому нужно утешение, могут прямо сейчас встать и покинуть зал. Деньги им вернут на выходе… Итак…

За этим стандартным вступлением последовала такая же стандартная, выверенная до доли секунды пауза. Никто не встал, и Борис Григорьевич, резко кивнув головой, сказал:

– Что ж, тогда приступим.

Ощущение надвигающейся беды так и не прошло, и сеанс он провел, мягко говоря, спустя рукава. Впрочем, никто из зрителей этого, кажется, не заметил.

Вернувшись с работы, Ирина услышала доносившееся из гостиной бормотание включенного телевизора и огорчилась: ее муженек, оказывается, вовсе не был занят спасением мира. И вот, будучи совершено свободным, вместо того чтобы встретить усталую жену с работы, он, как истый, коренной, потомственный россиянин, валяется на диване и смотрит телевизор!

Снимая туфли, она прислушалась. Напористый мужской голос говорил что-то неразборчивое, время от времени делая длинные паузы. Периодически его заглушал похожий на шум прибоя рев множества голосов, из чего следовало, что по телевизору показывают футбол, или хоккей, или какое-нибудь другое, столь же бессмысленное и скучное, по мнению Быстрицкой, зрелище.

Отогнав вспыхнувшую было обиду, Ирина повесила на плечики плащ и, прихватив сумку с продуктами, двинулась прямиком на кухню. В дверях гостиной она, однако, задержалась – не столько затем, чтобы выяснить, каким именно зрелищем так поглощен супруг, сколько из чисто спортивного интереса: заметит он ее появление или нет?

Глеб, казалось, ничего не замечал. Он сидел в кресле напротив телевизора, подавшись вперед, упершись локтями в колени, и, не отрываясь, смотрел на экран. В правой руке у него был пульт, в левой дымилась забытая сигарета, пепел с которой, как заметила Ирина, успел уже по крайней мере дважды упасть на ковер.

Правда, по телевизору показывали не футбол, не хоккей и даже не одну из этих новомодных псевдоспортивных игр, где великовозрастные болваны перебегают по качающимся пенопластовым плотикам бассейны с ледяной водой и дерутся надувными подушками с разъяренными быками. На сцене стоял одетый в темный деловой костюм мужчина довольно заурядной наружности и, совершая руками странные движения, что-то говорил отрывистым, неприятным голосом. Битком набитый зал реагировал на его слова и жесты взрывами хриплого рева, в котором Ирина с очень неприятным чувством различила истерические выкрики, стоны и даже рыдания. Судя по тому, что съемка велась с одной точки и не отличалась высоким качеством, это была не трансляция, а любительская запись; догадка Ирины подтвердилась, когда она увидела яркий рубиновый огонек, рдевший на панели видеомагнитофона.

Пожав плечами, она хотела уйти и вдруг поняла, почему лицо стоящего на сцене мужчины показалось ей таким знакомым. Это был Борис Грабовский собственной персоной, и Ирина поразилась тому, насколько ясновидящий за работой отличается от образа, созданного газетными репортажами и телевизионными интервью.

Забыв о своем намерении пойти на кухню и приготовить бездельнику мужу ужин, которого тот не заслужил, Ирина стала смотреть и слушать. Ее хватило ровно на три минуты, после чего она вдруг поняла, что насмотрелась на Бориса Григорьевича Грабовского и наслушалась его речей досыта – что называется, на всю оставшуюся жизнь. Откровенно говоря, ясновидящий производил отталкивающее впечатление, и теперь она начала понимать, почему Глеб так кипятится всякий раз, когда при нем упоминают имя Грабовского.

Опустив на пол сумку с продуктами, она неслышно, на цыпочках подошла к креслу и нацелилась дернуть мужа за ухо, но Сиверов, который, казалось, был целиком поглощен происходящим на экране, в самый последний момент неуловимо быстрым движением успел отдернуть голову.

– И давно ты наблюдаешь за моим отражением в окне? – обнимая его сзади, с улыбкой поинтересовалась Ирина.

Глеб выключил телевизор и погасил сигарету.

– За каким отражением? – удивился он.

Подняв глаза, Ирина увидела, что шторы на окне плотно задернуты. Больше никаких отражающих плоскостей, кроме экрана только что выключенного телевизора, в поле зрения не было. Услышать ее шаги муж не мог тоже – телевизор так орал, что за спиной у Глеба мог бы незамеченным промаршировать индийский слон.

– Знаешь, теперь я, кажется, понимаю, почему ты так не любишь этого Грабовского, – сказала она, решив оставить в стороне вопрос о том, как все-таки Глебу удалось сберечь свое ухо.

– А он не баба, чтоб я его любил, – особым, «казарменным» голосом важно пробасил Сиверов.

– Ну, не уважаешь, – терпеливо произнесла Ирина, игнорируя его попытку отшутиться. – Не веришь. Не…

– Кто сказал, что не верю? – возмутился Глеб. – Кто сказал, что не уважаю? Разве такого человека можно не уважать?!

– Опять ты за свое, – вздохнула Быстрицкая и, повинуясь мягкому, но настойчивому давлению обнимавших ее рук, присела на подлокотник кресла. – Перестань сейчас же, я устала, и вообще…

– Я просто исследую местность, – неохотно убирая руки, с обидой сказал Сиверов. – Прикидываю, не прикупить ли участочек под фазенду…

– Перебьетесь, гражданин, – строго одернула его Ирина и снова вздохнула. – Нет, ты не увиливай…

– А я и не увиливаю.

– Вот и не увиливай. Ты ведь нарочно принес домой эту гадость, чтобы я посмотрела и отговорила Нину обращаться к этому… экстрасенсу?

– Странное дело, – с глубокомысленным видом изрек Сиверов, глядя в потолок. – Казалось бы, слово «экстрасенс» вполне литературное… ну, по крайней мере, печатное. А ты ухитрилась произнести его так, словно это неприличное ругательство. Из тех, что ребятня на заборах пишет…

– Не увиливай, – строго повторила Ирина.

– И вообще, вы, женщины, странный народ, – будто не слыша, продолжал Глеб. – То вы его защищаете чуть ли не кулаками и каблуками, то готовы на куски разорвать… Вот как, скажи на милость, я должен это понимать?

– Я просто не знала, как это выглядит, – сказала Ирина. – Даже не представляла.

– А могла бы, – прежним легкомысленным тоном заметил Глеб. – И потом, согласись, работа хирурга тоже выглядит, мягко говоря, неаппетитно.

– Ну, ты сравнил!

– А что? Разница лишь в том, что хирург штопает тела, а наш Борис Григорьевич – души. И, надобно тебе заметить, не без успеха.

– А ты-то откуда знаешь?

– Видел собственными глазами, – заявил Глеб. – Это же я снимал. Ты что, не оценила мастерство оператора?

– Ты?! – Ирина была повержена. – Ты был на его сеансе?

– Доказательство перед тобой, – Сиверов кивнул на видеомагнитофон. – Был, представь себе, и даже стал свидетелем парочки чудесных исцелений. Это есть на пленке, можешь потом посмотреть.

Ирина встала с подлокотника и бесцельно подошла к видеомагнитофону, в недрах которого все еще оставалась кассета с пленкой, о которой говорил муж. Она дотронулась до темно-серого, слегка шероховатого на ощупь пластикового корпуса, как будто это прикосновение могло что-то прояснить.

– Ничего не понимаю, – призналась она, водя кончиками пальцев по рельефно выдавленному на пластмассе названию известной японской фирмы. За пальцами тянулись полоски, чуть более темные, чем остальная поверхность, и Ирина подумала, что в комнате пора бы вытереть пыль. – Как ты попал на этот сеанс? Почему?

В мертвом стекле экрана она видела слегка искаженное отражение сидевшего в кресле мужа. Отражение пожало плечами и улыбнулось Ирине.

– Купил входной билет и вошел, – сказал Глеб. – Только сначала потолкался у служебного входа с толпой фанатов. Это, доложу я тебе, производит едва ли не более яркое впечатление, чем сам сеанс. Явление Христа народу – вот на что это похоже. Это что касается вопроса «как?». А почему… Ну, ты меня, ей-богу, удивляешь. Ты же сама просила присмотреть за твоей Ниной, чтобы ее не обманули. Вот я и решил взглянуть на этого вашего чудотворца вблизи.

– И как он тебе понравился?

Тон, которым говорил Глеб, был самый обыкновенный – немного расслабленный и легкомысленный, домашний, но вместе с тем вполне серьезный, без малейшего намека на иронию, которой, честно говоря, ожидала и побаивалась Ирина. Но что-то в словах мужа ее все равно настораживало; она искала и не могла найти подвох, хотя была почти уверена, что он есть.

– Я равнодушен к мужчинам, – повторил Сиверов все ту же казарменную шутку, лишь немного ее смягчив. – Прости, это звучит пошловато, но таков исчерпывающий ответ на твой вопрос. Нравится он мне или не нравится – мое личное дело, не имеющее к проблемам Нины Волошиной ни малейшего отношения…

– Наконец-то ты сказал по этому поводу хоть что-то разумное! – вырвалось у Ирины.

– Ошибаешься, – возразил Глеб. – Просто до сих пор я говорил по этому поводу совсем не то, что тебе хотелось бы услышать.

Вспыхнув, Ирина закусила губу, но ей пришлось проглотить вертевшуюся на языке резкость: если подумать и хорошенько все припомнить, получалось, что муж кругом прав. А запись на кассете служила доказательством того, что прав он был с самого начала, в том числе и в своем негативном отношении к Грабовскому, или Б. Г., как с легкой руки какого-то журналиста его стали называть с недавних пор. И только что произнесенная мужем колкость в свете всего этого выглядела простой констатацией очевидного факта. Глеб знал, как жена воспримет эту констатацию, но все равно не промолчал, а это означало, что он уже принял какое-то решение и намерен поделиться им с Ириной.

– Что ты решил? – спросила она.

Сиверов вздохнул и повертел в руках пульт от телевизора.

– Грабовский мне по-прежнему не нравится, – медленно и как-то безучастно, словно для разгона, произнес он. – Но люди в него верят. И, что еще важнее, он верит в себя сам. Это не подделаешь, не сыграешь. Конечно, эти его чудесные исцеления здорово смахивают на цирковой трюк с использованием подсадных… Но это тоже объяснимо. Толпа с трудом воспринимает абстракции и не любит ждать, ей подавай чудо – немедленное и притом заметное простым глазом с приличного расстояния. Если он действительно умеет исцелять, это наверняка гораздо более длительный и тонкий процесс, и для зевак он не представляет ни малейшего интереса. Так что старый фокус с калеками, которые на глазах у удивленной публики вскакивают на ноги и пинком отправляют за кулисы инвалидное кресло, на таких сеансах выглядит вполне уместным, оправданным и даже необходимым. Да, это обман, но толпе ничего другого и не надо. Все эти массовые сеансы – просто способ заработать деньги, необходимые для того, чтобы спокойно, не отвлекаясь на заботы о хлебе насущном, помогать тем, кто действительно в этом нуждается. А манеры… Что ж, если он действительно так силен, ему многое можно простить. В том числе и манеры.

– То есть ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что не имею права отбирать у Нины надежду, даже если мне самому эта надежда кажется безумной. Мало ли что мне кажется! Я ведь ничегошеньки не понимаю во всей этой астральной петрушке…

– Иногда я начинаю в этом сомневаться… – едва слышно пробормотала Ирина.

– Что?

– Нет, ничего. Что ты предлагаешь конкретно?

– Предлагать что-то конкретное я не имею права, – заметил Сиверов. – А впрочем… У нее ведь уже все решено, правда? Что ж, пусть действует, как решила. О ее личной безопасности я позабочусь, так что все, чем она рискует, – это деньги. А это ведь, в сущности, мелочь…

– Ничего себе мелочь! – воскликнула Ирина. – Ты же сам прекрасно знаешь, что ей придется продать квартиру, чтобы заплатить этому…

– Знаю, – перебил Глеб. – Да, запрошенная господином Грабовским сумма лишь немного уступает стоимости двухкомнатной хрущевки в не самом престижном спальном районе. Именно таким жильем, как я понял, располагает твоя Нина. После окончательного расчета с Б. Г. у нее останется только кое-какая мелочь на первое время. А с учетом того, что продавать квартиру она будет в большой спешке, то и вовсе ничего не останется. Хорошо, если в долги не залезет. Но, повторяю, по сравнению с надеждой вернуть человека с того света это – мелочь. Хотя я лично на такой эксперимент никогда бы не отважился.

– Потому что ты не женщина, – заметила Ирина.

– От тебя ничего не скроешь, – вздохнул Сиверов. – Надо же, какая наблюдательная! Да, я действительно не женщина. Я – мужчина, охотник и добытчик. Мое дело – добывать денежные знаки, а дело женщины – выдумывать новые способы их потратить. Давайте, тратьте! Налетайте, пользуйтесь, пока я добрый! – закончил он отчаянным голосом.

– Что это ты такое несешь? – обеспокоенно спросила Ирина. – На что налетать? Чем пользоваться?

– Да вон, – Сиверов небрежным, ленивым взмахом руки указал на книжную полку, – там, в пакете. Транжирьте на здоровье.

Пакет был самый обыкновенный – полиэтиленовый, ярко-желтый, с броским логотипом расположенного недалеко от дома супермаркета. Он был наполнен примерно на треть и лежал там, куда его положили, вернее, небрежно швырнули, войдя в комнату, – на самом краешке нижней полки книжного шкафа. Заглянув вовнутрь, Ирина обнаружила там сваленные как попало обандероленные пачки купюр, имевших характерный серовато-зеленый цвет.

– Что это? – немного переведя дух, спросила она.

– Мидии со специями, – саркастически сообщил Сиверов. – И немного белого сухого вина, чтобы оттенить вкус. У тебя что-то со зрением?

– Но…

– Давай без «но». Не могу же я, в самом деле, позволить твоей подруге остаться без крыши над головой! Впрочем, решать тебе. Можешь купить песцовую шубу или хороший автомобиль. Новенький такой, блестященький, перламутровый… А?

– Перестань паясничать, – автоматически произнесла Ирина. Она была ошеломлена – уже вторично за каких-нибудь несчастных двадцать минут. Сегодня вечером сюрпризы из ее мужа сыпались как из рога изобилия. «Воистину, рог изобилия», – подумала она, еще раз заглянув в пакет. – Я просто… Я не знаю, что сказать.

– А зачем что-то говорить? Лучше давай поужинаем.

– Да, – Быстрицкая собралась с мыслями. – Конечно. Сейчас приготовлю. А потом сразу сяду проектировать памятник.

– Новый заказ? – поднял брови Сиверов. – И кого ты намерена увековечить?

– Тебя. Как образец бескорыстного милосердия.

– Эй, эй! – запротестовал Глеб. – Ты не рановато меня хоронишь?!

– Памятник будет прижизненный, – деловито пояснила Ирина.

– А, – сказал успокоенный Сиверов, – тогда ладно. Тогда валяй, увековечивай.

Оставшись один, он какое-то время сидел неподвижно, глядя в пустой экран телевизора и прикидывая, не отправить ли на электронный адрес Грабовского еще какой-нибудь сюрпризец, например портрет покойного Графа, а потом решил, что это будет уже чересчур откровенный намек на проект «Зомби». Настолько откровенный, что Борис Григорьевич, того и гляди, бросит все и подастся в бега…

Решив дать ясновидящему небольшую передышку, Сиверов встал и, прихватив с подлокотника пепельницу, направился на кухню. В дверях он задержался, чтобы бросить еще один обманчиво равнодушный взгляд на серый пустой экран выключенного телевизора.

Ночью прошел дождь, а утро выдалось прохладное, пасмурное и туманное. То обстоятельство, что сверху не капало, дало Глебу Сиверову прекрасную возможность произвести несложную процедуру передачи денег на свежем воздухе. Покуривая сигарету, которая помогала ему скрыть смущение, он пространно разглагольствовал о ценности человеческой жизни и о целительной силе надежды, давая Нине Волошиной время прийти в себя, восстановить дыхание и оторвать наконец зачарованный взгляд от содержимого ядовито-желтого полиэтиленового пакета. Цену человеческой жизни он знал, как никто (она во все времена равнялась нулю), а надежду на самом деле считал не целительной панацеей, а самым опасным из существующих ныне наркотиков. Поэтому, а еще потому, что смотреть на растерянную, не верящую свалившейся на нее удаче женщину ему было немного неловко, он смотрел в сторону, вдоль неширокой, густо заставленной автомобилями улицы. На проезжей части было полно спешивших на работу пешеходов, которые, по обыкновению, перебегали дорогу где попало, игнорируя более чем реальную угрозу угодить не на рабочее место, а под колеса неожиданно выскочившего из тумана автомобиля.

Устав от собственной болтовни и решив, что уже достаточно, он замолчал и повернулся к Нине Волошиной, тут же об этом пожалев, потому что теперь Нина Волошина уже не разглядывала деньги с таким видом, словно боялась, что они испарятся прямо у нее на глазах, а плакала, уткнув рыжую, как шляпка подосиновика, голову в плечо Ирине Быстрицкой. Тогда Глеб снова отвернулся и, чтобы не говорить о погоде, заговорил о сверхчувственном восприятии и чудесах, на которые, по слухам, были способны некоторые экстрасенсы – например, Борис Григорьевич Грабовский, который настолько силен, что даже проверяет на безопасность президентские авиалайнеры. Правда, к самолету президента России его пока не допускают, но это, надо полагать, временное явление…

Ирина толкнула его в бок, и он замолчал. Нина, слава богу, уже перестала плакать, насухо вытерла глаза и даже, кажется, успела подправить макияж.

– Я не могу этого взять, – вдруг объявила она, протягивая Глебу пакет.

– Здравствуйте! – изумился он. – Как это не можете, когда уже взяли?

– Вы не понимаете…

– Понимает, – вмешалась Ирина. – Просто на него иногда находит… гм… игривое настроение. Прекрати, пожалуйста, – добавила она строго, обращаясь к Глебу.

Сиверов поморщился. Он предвидел такой поворот событий. Не то чтобы Глеб так уж рвался в благодетели, и все же…

– Я ведь не знаю даже, смогу ли вернуть деньги, – разъяснила Нина то, что и так было очевидно.

– Голодная смерть нам с Ириной не грозит, – сказал Глеб. – Потеря крыши над головой – тоже. Вам эти деньги сейчас нужнее, чем нам, поэтому я их вам принес. Что тут непонятного? А вернуть… Вернете как-нибудь, раз уж не считаете возможным принимать от посторонних мужчин такие подарки. Считайте, что получили кредит – бессрочный и беспроцентный. Все равно они лежали мертвым грузом…

Он перехватил быстрый взгляд, брошенный на него Ириной. В общих чертах зная, чем занимается муж, она понятия не имела о размерах его сбережений и не представляла, конечно же, какую их часть составляет сумма, лежавшая сейчас в желтом пакете. «Не бойся, маленькая, – мысленно обратился к ней Слепой, – если со мной что-то случится, ты без денег не останешься». Да, сумма даже по его меркам была не мизерная, но и не настолько большая, чтобы сильно переживать в случае ее потери. Кроме того, Сиверов твердо рассчитывал, что эти деньги к нему вернутся… так или иначе.

– Не знаю, как вас благодарить, – сказала, сдаваясь, Нина Волошина.

– Ничего-то вы не знаете, – ответил Глеб. – Придумаете, если все получится.

– А если не получится?

– Что за настроение? Во-первых, получится, а во-вторых, если нет, я у него эти деньги вырву вместе с печенью.

– Гм, – сказала Ирина.

– Виноват, – спохватился Глеб. – Надеюсь, вы понимаете, что это я фигурально…

– Да хотя бы и нет, – неожиданно спокойно ответила Нина Волошина. – Знаете, я тоже ему не слишком верю. И еще я его боюсь. Но больше никто не берется помочь.

– На безрыбье и рак – рыба, – подхватил Глеб. – Что ж, Нина, желаю вам удачи.

– Спасибо, – сказала Волошина и вдруг, обняв Сиверова обеими руками, на мгновение крепко прижалась к нему.

Глеб осторожно провел ладонью по ярко-рыжим волосам. Ирина деликатно отвернулась, и Сиверов был ей за это благодарен: ему и так было очень неловко прикреплять миниатюрный передатчик к воротнику плачущей женщины.

– Идемте, – сказал он, когда Нина отстранилась, – я вас подвезу.

– Как подвезете? Куда? – опешила женщина.

– К месту назначения. Чего, собственно, тянуть? Не хотите же вы мучиться неопределенностью весь день, да еще и сидя при этом на мешке с деньгами? А потом толкаться с ними в метро…

– Но я даже не предупредила…

– Я скажу шефу, – быстро вставила Ирина, бросив на Глеба благодарный взгляд. Она, бедняжка, даже не представляла, за что благодарит. – Думаю, он не станет возражать. Все равно, согласись, от тебя в таком состоянии на работе никакого толку.

– А Грабовскому позвоните прямо из машины, – быстро добавил Сиверов, предупредив дальнейшие возражения. – Думаю, он найдет для вас немного времени, тем более что вы едете к нему не с пустыми руками.

При этих его словах Ирина слегка нахмурилась, вспомнив, по всей видимости, что речь идет не о поездке в районную поликлинику. Но, когда Нина беспомощно посмотрела на нее, она уже улыбалась.

– Поезжай. И ни о чем не беспокойся, все будет в порядке.

Глеб усадил прижимающую к груди пакет с деньгами Нину на заднее сиденье своей машины, сел за руль, помахал рукой оставшейся на бровке тротуара Ирине и дал газ. Все происходило немного впопыхах, но особенно осторожничать тоже было некогда: с тех пор (два дня назад), как Федор Филиппович, с огромной неохотой уступив настойчивым просьбам Слепого, посвятил его в некоторые подробности проекта «Зомби», Глеб жил с постоянным ощущением острой нехватки времени.

Сквозь шум дороги и сдержанный рокот мотора он расслышал доносившееся с заднего сиденья попискивание клавиатуры мобильного телефона. Потом напряженный голос Нины произнес:

– Здравствуйте. Моя фамилия Волошина. Мне нужно поговорить с Борисом Григорьевичем. Он разрешил звонить в любое время. Да. Передайте ему, что я достала деньги.

Повисла продолжительная пауза, за время которой Глеб успел проскочить два перекрестка, после чего Нина сказала:

– Да. Спасибо, я поняла. Уже еду.

Сиверов услышал мелодичный звук, с которым прервалось соединение, перестроился в крайний правый ряд и, когда на светофоре загорелась зеленая стрелка, свернул в боковой проезд.

– Он готов меня принять, – сказала с заднего сиденья Нина.

– Я понял, – коротко отозвался Глеб, вглядываясь в длинный ряд припаркованных у обочины автомобилей.

– Он живет…

– Я знаю, – сказал Сиверов и, отыскав свободное парковочное место, остановил машину. – Выходите, Нина.

– Зачем?

– Так надо, – сказал Глеб и, сделав поправку на прозвучавший в голосе женщины испуг, уже значительно мягче добавил: – Поверьте.

Потрепанный темно-вишневый «опель» с широкой, желтой в черную шашечку полосой вдоль всего борта, с оранжевым плафончиком частного такси на крыше и с длинной, как удилище, антенной радиотелефона на заднем крыле стоял там, где его оставили – у обочины напротив магазина электротоваров. Забрызганные грязью борта и тронутые ржавчиной колеса без декоративных колпаков придавали ему усталый, загнанный вид, серебристо-зеркальная тонировка на окнах вся пошла радужными пятнами от старости, а у самого основания антенны как напоминание о какой-то не слишком богатой свадьбе болтался обрывок нитки с клочком ярко-красной резины – все, что осталось от надувного шарика.

– Садитесь, – сказал Глеб и распахнул перед Ниной заднюю дверь.

Нина удивленно посмотрела на него, но не стала спорить. Она послушно наклонилась, чтобы проскользнуть в салон, и тут же испуганно отпрянула.

– Ой! Там уже кто-то есть!

Рука Глеба непроизвольно метнулась к лацкану куртки, а в голове молнией пронеслась мысль о том, что он, похоже, сильно недооценил противника. Но тут из глубины салона послышался знакомый голос, и у Сиверова отлегло от сердца.

– Тише, тише. Что вы все такие нервные? – проворчал генерал Потапчук. – Садитесь, Нина Кондратьевна, я не кусаюсь.

Нина вопросительно посмотрела на Глеба. Заметив, как крепко она прижимает к груди пакет с деньгами, Сиверов сдержал неуместную при сложившихся обстоятельствах улыбку и ободряюще кивнул.

– Знакомьтесь, – сказал он, устраиваясь за рулем. – Это Федор Филиппович, мой… э… сосед. По даче. Он полковник в отставке, мужчина, как видите, крепкий и видный… М-да…

– Глеб Петрович рассказал мне о ваших проблемах, – пришел ему на выручку генерал, – и я решил присоединиться. Если вы, конечно, не против.

Он был само очарование – когда хотел, Федор Филиппович умел нравиться людям с первого взгляда, независимо от личности и вкусов собеседника, – и все-таки Нина Волошина сочла нужным спросить:

– А это необходимо?

– Не так чтобы очень, – не удержался от небольшой шпильки Глеб, который решительно не понимал, каким ветром генерала Потапчука занесло в эту машину, – но присутствие дополнительной пары глаз и неплохой головы в нашей ситуации может оказаться небесполезным.

– Спасибо на добром слове, – со сдержанным сарказмом оценил этот двусмысленный комплимент Федор Филиппович.

Глеб подавил вздох. Вообще-то, у него не было оснований думать, что генерал ему не доверяет. Скорее всего это неожиданное появление следовало расценивать как проявление заботы, а еще – как свидетельство повышенного внимания, которое Потапчук уделял этому делу. Видимо, вмешаться в деятельность господина ясновидящего его заставил не только служебный долг. Сиверову невольно вспомнился рассказ Федора Филипповича о случившемся в девяносто шестом году в Минске двойном убийстве. Пятилетняя девочка и ее мать были зверски убиты у себя дома, в квартире, которую до них занимал младший научный сотрудник некой секретной лаборатории, капитан КГБ СССР Грабовский, по кличке Гроб. Разумеется, те, кто расследовал данное преступление, не связали, да и не могли связать, его с проектом «Зомби», но у Федора Филипповича на этот счет имелось собственное мнение. И теперь, когда до Грабовского наконец дошли руки, генерал явно вознамерился лично проследить за тем, чтобы господин экстрасенс снова от него не ускользнул.

Что же до чисто технической стороны внезапного появления генерала Потапчука в салоне потрепанного вишневого «опеля», то мистика тут была ни при чем. Просто, если Глеб не хотел, чтобы его вычислили, ему не следовало брать машину из ведомственного гаража…

– Ну, если вы так считаете… Тогда, может быть, поедем? – робко произнесла Нина.

Вертя и покачивая головой, как заправский таксист, не устающий удивляться бестолковости пассажиров, Глеб со второй попытки завел пожилой движок, включил указатель поворота и тронул машину с места. «Опель» двинулся неохотно, ему явно хотелось и дальше стоять в луже у бровки тротуара и грезить о днях своей молодости, проведенных на гладких, как стекло, автобанах Германии, но, убедившись, что седоки не шутят и ехать все равно придется, перестал чихать и побежал вполне резво и бойко.

По вполне понятным причинам до особняка Грабовского они доехали молча. Глеб лихо затормозил напротив ворот и высадил пассажиров – то есть, как это заведено у нынешних таксистов, посидел за рулем, глазея по сторонам, пока они сами, как умели, выбирались из машины.

Уезжать он не стал, решив сделать вид, что ему велели дождаться седоков. Впрочем, у него было подозрение, что ждать одного из них придется совсем недолго. И верно: кованая железная калитка беспрепятственно пропустила Нину, но, когда туда следом за ней сунулся Федор Филиппович, дорогу ему загородил рослый охранник – прилично одетый, очень вежливый и даже приветливый, но совершенно непреклонный. Что там говорилось, Глеб не слышал, но, судя по неумеренной жестикуляции Федора Филипповича, отставной полковник Потапчук был возмущен тем обстоятельством, что в особняке Грабовского его, оказывается, никто не ждет и, более того, не хочет видеть. Он разыграл перед охранником целый спектакль, тыча ему в нос каким-то удостоверением, издалека действительно похожим на пенсионное. Охранник удостоверение внимательно прочел, после чего стал еще вежливее, но непреклонности у него, увы, не убавилось, и спустя две минуты Федор Филиппович, широко и раздраженно шагая, вернулся к машине и сердито плюхнулся на переднее сиденье.

– Вам бы на сцене выступать, товарищ генерал, – льстивым голосом произнес Глеб. – А лучше на манеже.

– Молчи, язва, – отдуваясь, проворчал Потапчук. – Не мог же я тебя одного сюда отправить!

– Это почему же?

– Проект «Зомби», – не совсем понятно ответил Федор Филиппович. – Наше с тобой знакомство возникло благодаря этому проекту. Неохота, чтобы оно прервалось по той же причине.

– А вы становитесь суеверным, – заметил Глеб.

– Еще нет. Но если и ты следом за другими угодишь в эту мясорубку, стану.

– А вы думаете, мясорубка все-таки работает?

– А ты думаешь, для чего я здесь?

– Вот я и думаю, – в тон ему сказал Глеб, – для чего вы здесь?

– Чтобы получить определенный ответ, – буркнул генерал и, покосившись в окно, добавил: – Во, уставился, как солдат на вошь. Очень мы ему не нравимся.

Перегнувшись через него, Глеб посмотрел в правое окошко. Охранник, не пустивший Федора Филипповича во двор, оказывается, все еще стоял у открытой калитки, с явным неудовольствием глядя на машину. Постояв так еще немного и убедившись, что непрезентабельный «опель» даже не собирается уезжать, а собирается, напротив, и дальше торчать здесь и портить пейзаж, охранник отклеился от калитки и пружинистым шагом профессионального спортсмена пересек проезжую часть.

Глеб дал ему возможность обойти машину кругом и постучать в окно, после чего не спеша опустил стекло.

– Ну? – неприветливо спросил он, в типично водительской манере выставив в окно голову и левый локоть.

Его самого эта манера безумно раздражала, и именно это заставило его к ней прибегнуть, хотя он и понимал, что такая позиция крайне невыгодна: при желании охранник мог беспрепятственно взять его за волосы и немного поучить хорошим манерам, стуча головой об стойку кузова. Правда, по окончании урока охранника пришлось бы хоронить, но это уже не имело отношения к делу.

– Здесь нельзя стоять, – заявил охранник.

– Кто сказал? – нагло осведомился Глеб.

Охранник молча вытянул палец, указав на знак «Остановка запрещена», в зоне действия которого припарковался Глеб.

– Надо же, – хладнокровно произнес последний, – а я и не заметил. Понатыкали их везде… Ну, и что?

– Проезжайте.

Тон у охранника был по-прежнему ровный, металлически-неприязненный, прямо как у инспектора ДПС, который вынужден отказаться от заманчивой идеи обобрать автолюбителя, потому что видит в салоне его машины включенную видеокамеру.

– А ты кто – ГИБДД?

– Я не ГИБДД, – терпеливо сказал охранник, – но могу вызвать. И их, и ОМОН.

– Слышь, земляк, – миролюбиво сказал Глеб, – ну, ты чего привязался? Ты ж видишь, я пассажира жду.

– Отгоните машину на сто метров и ждите сколько влезет, – сказал охранник.

– Еще чего!

– Постановление правительства Москвы. – Охранник извлек из внутреннего кармана закатанную в прозрачную пленку бумагу и развернул ее перед Глебом. Это была ксерокопия какого-то документа, напечатанного на стандартном бланке с гербом города и скрепленного целым созвездием разнокалиберных печатей. Глеб наискосок скользнул взглядом по строчкам и убедился, что документ действительно представляет собой что-то вроде охранной грамоты, запрещающей любым автомобилям остановку и стоянку в радиусе ста метров от ворот особняка. Впрочем, Сиверов отогнал бы машину и без этой бумажки; умнее всего было отъехать сразу же, но Глеб был зол, ему хотелось с кем-то поделиться своим настроением, и самоуверенный охранник подходил для этой цели, как никто. – Проезжайте, – закончил охранник, снова складывая бумагу вчетверо и убирая ее в карман.

– Ошейник себе купи, – посоветовал Сиверов, запуская двигатель. – А заодно уж и намордник. А то как бы твоего хозяина не оштрафовали за то, что его собака по улице без намордника бегает.

Высказавшись и почувствовав себя в связи с этим почти настоящим таксистом, он дал газ и, не спуская глаз со счетчика пройденного расстояния, отъехал от ворот. Преодолев положенные сто метров, он выключил передачу, дал машине еще немного прокатиться на холостом ходу, затормозил и выключил двигатель. В боковое зеркало было видно, что охранник все еще стоит на дороге, глядя им вслед. Похоже, этот тип жалел, что не имеет права отогнать не понравившийся ему автомобиль за границу Московской области.

– Удивительно, каких только бумаг не выдает наша мэрия, – с философским спокойствием заметил Федор Филиппович.

– И кому, – поддакнул Глеб и включил рацию.

– …Раздеваться, – в присущей ему отрывистой, раздраженной манере сказал Грабовский. – Здесь прохладно, да и засиживаться тут у тебя нет никакой необходимости. Ты свою часть работы сделала. Молодец, быстро управилась. В этом деле фактор времени играет немаловажную роль. Откуда деньги?

– Разве это имеет значение? – робко спросила Нина Волошина.

– Здесь я решаю, что имеет значение, а что не имеет. Надо, раз спрашиваю. Так откуда?..

– Одолжила.

– Одолжила… – Наступила пауза, во время которой слышался единственный звук – характерный хруст полиэтиленового пакета. – Вроде не врешь, – сказал Грабовский. – Отчаянная ты баба. Как отдавать будешь, думала?

– Думала.

– Ну?..

– Не знаю. И вообще, это мое личное дело. Для меня сейчас главное…

– Знаю я, что для тебя главное. Об этом не беспокойся. Этот старик, который у ворот скандалил, – он кто?

– Сам ты старик, – проворчал Федор Филиппович.

Он расхаживал около машины, поглядывая в сторону ворот и через открытую дверцу прислушиваясь к разговору, что доносился из динамика включенной рации. Сейчас генерал остановился и, засунув руки в карманы плаща, слегка наклонившись вперед, неодобрительно уставился на рацию, как будто она была виновата в том, что Грабовский обозвал его стариком.

– Сосед, – сказала Нина. – После смерти отца он обо мне заботился, как родной. Помог найти деньги, и вообще…

– А сюда зачем приперся?

– Проводил. Чтобы деньги по дороге не отобрали, ну, и… Проводил, словом.

– Умница, девочка, – сказал Федор Филиппович.

Экстрасенс продолжал допрос.

– Где работает?

Нина помолчала.

– Насколько мне известно, нигде, – сказала она наконец. – Он пенсионер. Военный, кажется…

– Военный, – передразнил Грабовский. – Разведчик он, а никакой не военный, чтоб ты знала.

– Ага, – злорадно пробормотал Федор Филиппович, – припекло?

Глеб кивнул, соглашаясь, и закурил, чтобы скоротать время. Генерал был прав: появление у калитки особняка крикливого пожилого гражданина, размахивающего удостоверением отставного полковника ГРУ, произвело на Грабовского определенное впечатление. Сиверов считал, что для обеспечения безопасности Нины Волошиной будет достаточно такси, дожидающегося ее возвращения у ворот особняка, но такая «огневая поддержка» давала дополнительные гарантии. Если они с Потапчуком все-таки ошибались насчет проекта «Зомби» и на уме у Грабовского было банальное убийство с целью ограбления, стоящее за забором такси не могло послужить достаточно надежной защитой. Таксиста можно было отослать, а то и попытаться шлепнуть вместе с пассажиркой. А полковник ГРУ, пускай и отставной, – это же совсем другое дело! Его не очень-то отошлешь, и шлепать его страшновато: кто знает, какие меры предосторожности он принял, отправляясь сюда, кому сообщил об этой поездке? Связываться с таким человеком мало кто захочет: кому нужны неприятности?

Дальнейшее зависело от того, что сейчас скажет Грабовский. Если, испугавшись присутствия свидетеля, на которого никак не может воздействовать, он откажется выполнять свою работу, если сошлется на какие-то непостижимые для простого человека, не поддающиеся проверке обстоятельства и помехи вроде противодействия высших сил или нежелания самого Максима Соколовского возвращаться в этот грешный, неблагоустроенный мир – значит, он обыкновенный жулик, задумавший обобрать беззащитную женщину и отказавшийся от своего замысла, когда выяснилось, что жертва не так уж беззащитна.

А если не откажется…

– Ладно, – донесся из динамика голос ясновидящего, – клади сюда, в ящик. Ну, чего ты в него вцепилась, в этот пакет? Или передумала?

– Нет, – после коротенькой паузы твердо ответила Нина, – не передумала.

Зашуршал полиэтилен, что-то стукнуло – очевидно, задвинутый ящик письменного стола.

– Как… Как это будет выглядеть? – снова послышался голос Нины.

– Не твое дело, – грубо отрезал Грабовский.

– Хам трамвайный, – пробормотал генерал Потапчук, завистливо косясь на сигарету, что дымилась у Глеба в руке.

Сиверов молча кивнул и энергичным щелчком сбил пепел в окошко.

– Я имела в виду не процесс, а… ну, результат.

– Ах, это… – Ясновидящий, казалось, немного смягчился. – Ну, я же тебе говорил. Не знаю точно, где именно он объявится, но думаю, что не дальше ста – ста пятидесяти километров от Москвы. А может, если повезет, и в самом городе. Тебе, кстати, проще, чем иным-прочим. Твой-то Максим, конечно, не телезвезда, но человек известный, не какой-нибудь ларечник. Да и портреты его, поди-ка, у каждого постового милиционера имеются. Так что, когда объявится, найдешь ты его быстро.

– А… его можно будет узнать?

– Да говорю же, каким был, таким и вернется! – раздраженно бросил Грабовский. – Только не при памяти.

Федор Филиппович наклонился еще ниже и, облокотившись о крышу автомобиля, заглянул в салон. Глеб посмотрел генералу в глаза и медленно кивнул: да, все совпадало.

– Я не понимаю, как это может быть, – едва слышно выговорила Нина.

– А этого никто не понимает, – со странным удовлетворением сообщил Грабовский. – И не надо. Не нашего ума это дело, ясно? Я лично это все себе так представляю. Тело наше из чего состоит? Из атомов, как и все остальное. А атомы – это что? Пылинки малые, которые не в каждый микроскоп разглядишь. Сложатся они так – булыжник получится, сложатся этак – знаменитый журналист… А кто их так или этак складывает? А? Не знаешь? И я не знаю. Кто говорит – Бог, кто – законы природы… Как будто это не одно и то же. Словом, складывает кто-то. И вот он, этот кто-то, однажды сложил этот мелкий прах в таком порядке, что получился Максим Соколовский. Захотелось ему, понимаешь, попробовать новую комбинацию. А нам с тобой теперь захотелось эту комбинацию повторить. Ты этого сделать не можешь. Я, к слову, тоже не могу. Зато я могу выйти на связь и послать сообщение: дескать, рано еще, нужен он здесь, ждут его, да и дел недоделанных много осталось. Вот кирпичики, глядишь, опять по старому-то и сложатся… Вера – она ведь горами двигает! А тут не горы – атомы, только и всего-то…

– Артист, – с отвращением произнес Федор Филиппович.

– Лектор общества «Знание», – согласился Глеб. – Надо же, целую теорию соорудил! Теория, кстати, не его.

– Правда? – заинтересовался генерал. – А выглядит вполне доморощенной. И какой же философ высосал ее из пальца?

– Не философ, – улыбнулся Сиверов, – писатель. Причем детский. Не помню, кто именно… Это я как-то раз в госпитале с дырой в боку валялся, так вот медсестричка, добрая душа, снабжала меня книгами из собственной библиотеки. Библиотека у нее была не сильно богатая, так что таскала она все подряд – от военных мемуаров до стихов Маршака и Чуковского. Крокодил солнце проглотил… Так вот, однажды она мне принесла какую-то книженцию – без обложки, но явно, что называется, «для среднего школьного возраста». Там один умный мальчик развивал перед своей подружкой-пионеркой эту самую теорию: дескать, если ты и я – просто комбинации атомов, а Вселенная бесконечна, то существует практически стопроцентная вероятность, что где-то в этой бесконечности и твоя, и моя комбинации могут повториться. Вот мы сейчас смотрим на звезды, а оттуда наши точные копии смотрят на нас, прямо в глаза…

– А, – равнодушно сказал неромантичный генерал Потапчук, – тогда ладно. Но работает он грубо. Что это за философия на уровне среднего школьного возраста? Надо же соображать, перед кем ты эту чушь мелешь! У нее же, как-никак, высшее образование…

– Наоборот, – возразил Глеб. – Он ведь у нас кто? Народный целитель! А не профессор. Заметили, какая у него манера речи? Научные сотрудники, даже младшие, так не говорят. Это он нарочно под дурака косит – дело, мол, не в образовании, а в божьем даре. Та же Ванга, например, отлично справлялась со своей работой вообще без образования…

Они говорили о пустяках, обсуждая второстепенные детали, поскольку главное в обсуждении не нуждалось: Грабовский уже сказал все, что они хотели услышать. Немного поговорив о Ванге, которой доводилось лично встречаться с Гитлером и сидеть в тюрьме за то, что предсказала смерть Сталина, Федор Филиппович вдруг оборвал на полуслове иронический рассказ о том, как в молодости его обманула цыганка, нагадавшая смерть от дурной болезни в возрасте сорока трех лет, и без всякой связи с предыдущим разговором довольно-таки мрачно заявил:

– Кстати, Глеб Петрович, ты не думай, пожалуйста, будто, заплатив этому артисту за выступление, ты получил право заказывать музыку.

Сиверов, который одним ухом внимал рассказу про гадалку, а другим вслушивался в то, что происходило в кабинете Грабовского, не сразу понял, о чем речь, а когда понял, только пожал плечами.

– Генерал здесь вы, – сказал он. – Хотя мне казалось, что в данном случае это не имеет особого значения. По-моему, с точки зрения морали посыпать каким-нибудь дустом таракана и шлепнуть господина Грабовского – это одно и то же. Так какая разница, кто примет решение и отдаст приказ?

– Во-первых, таракан и Грабовский – не одно и то же. Даже с точки зрения твоей морали, – возразил генерал, сделав ударение на слове «твоей». – А во-вторых, приказ приказу рознь. Грабовский – фигура в высшей степени публичная, окруженная фанатичными поклонниками и приверженцами. К тому же он располагает отличной пресс-службой, которая не замедлит сделать из него мученика, как только его найдут где-нибудь с пулей в башке. Его надо судить, и судить публично.

– А вы не боитесь, что на суде он расскажет о проекте «Зомби»? – осведомился Глеб.

– Не боюсь. Такой организации – КГБ СССР – больше нет в природе. На сегодняшний день только ленивый не бросил в нее камень, так что пятном больше, пятном меньше – никакой разницы. Пятна-то все равно на трупе! И потом, говоря о проекте, ему придется рассказать и о том, сколько раз и кому он этот проект продал.

– Вы думаете, он им торговал?

– А откуда, по-твоему, у него такие деньжищи и связи? А террористы-смертники? Ты заметил, что на протяжении буквально нескольких лет их численность возросла настолько, что подобные теракты стало уже невозможно замалчивать? По-твоему, все они – религиозные фанатики?

– Если не хотите, чтобы он говорил о «Зомби», за что же тогда вы его собираетесь судить? – резонно заметил Сиверов.

Генерал поморщился.

– Найдется за что. Тоже мне, вопрос. Как говорится, отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка. В конце концов, с точки зрения закона применение метода «Зомби» не выходит за рамки… ну, ты понимаешь чего.

– Понимаю, – вздохнул Глеб. – Значит, эта сволочь все-таки останется жить…

– Там видно будет, – расплывчато ответил генерал. – Но, повторяю, делать из него мученика я не позволю даже тебе и даже за твои собственные деньги… Кстати, а почему ты заплатил ему из своего кармана?

– Да уж не для того, чтоб получить право заказывать музыку! – довольно резко ответил Сиверов. – Просто вы бы вряд ли выдали мне на руки такую сумму. И потом, я двое суток не мог вас найти. Где вас носило, товарищ генерал?

– Ездил в командировку, – туманно ответил Федор Филиппович. – Налаживал дружеские и профессиональные контакты с коллегами из ближнего зарубежья. А заодно, просто по ходу дела, законопатил по крайней мере одну нору, через которую эта крыса могла от нас ускользнуть. У него ведь, если я правильно тебя понял, очень скоро возникнет желание сменить место жительства. Так вот, географию я ему малость урезал.

– Так-так, – сказал Глеб, с уважением покосившись на генерала. До сегодняшнего дня он и не подозревал, что Потапчук, во-первых, принял эту историю так близко к сердцу, а во-вторых, все еще, оказывается, время от времени лично занимается оперативной работой.

– Вот, – продолжал Федор Филиппович, вынимая из внутреннего кармана плаща и протягивая Глебу какую-то фотографию, – возьми. Вдруг пригодится?

Пристроив фотографию на ступице рулевого колеса, Глеб сдвинул на лоб темные очки и вгляделся в изображение. Фотография представляла собой портрет незнакомого Сиверову мужчины лет пятидесяти или пятидесяти пяти, с зачесанными назад, заметно поредевшими светлыми волосами и угрюмым, но располагающим, прорезанным глубокими вертикальными складками, темным от загара костистым лицом. Собственно, кожа этого лица казалась не столько загорелой, сколько продубленной солнцем, дождями, ветрами и морозами; кое-какие мелкие детали лица и одежды подсказали Глебу, что перед ним птица не слишком высокого полета. На заднем плане («Кстати, о птицах», – подумал он) виднелось размытое, не в фокусе, изображение какого-то большого гражданского самолета – как показалось Сиверову, «Ту-154». Вид авиалайнера и в особенности то обстоятельство, что фотограф явно намеренно поместил его изображение не в фокусе, словно это был какой-то секретный объект, вызвал у Глеба кое-какие ассоциации. Ассоциации эти настоятельно требовали уточнения, и он спросил:

– Что за фрукт?

– Иван Петрович Свирский, – ответил Потапчук. – Авиационный техник. С двухтысячного года возглавляет бригаду техников, которая обслуживает исключительно персональный самолет первого лица государства…

– Какого? – быстро спросил Глеб.

– Тебе это надо? – так же быстро откликнулся Федор Филиппович. – Радуйся, что не нашего… Так вот, с самого первого дня своей работы на президентском самолете этот Свирский получал две зарплаты: одну, как все, по месту постоянной работы, а вторую – догадайся, от кого?

Глеб молча ткнул пальцем в сторону высокого забора, что окружал резиденцию Грабовского. Федор Филиппович так же молча кивнул головой.

– Наш Б. Г. с незапамятных времен имеет официально подписанный контракт на проверку президентского самолета, – продолжал он. – Фактически он предсказывает, будет ли полет удачным, и называет возможную причину катастрофы, если вероятность таковой, по его мнению, существует. Свирский в разговоре со мной клялся и божился, что как минимум в пяти случаях, имевших место на его памяти, Грабовскому действительно удавалось предугадать реально существующие неисправности. Не знаю… Пусть это заявление остается на его совести. Да я и не отрицаю, что что-то такое в нем есть… – Федор Филиппович нахмурился, заметив скользнувшую по губам Сиверова ироническую усмешку, и твердо продолжал: – Меня интересуют факты. А факты таковы, что в большинстве случаев Свирский заранее получал от Грабовского инструкцию, в какой из систем самолета должна обнаружиться неисправность, а затем эту неисправность собственноручно организовывал – иногда заблаговременно, а иногда и прямо во время предполетного осмотра. Оборвать проводок, надломить трубку, повредить микросхему, устроить маленькое замыкание – в таком хозяйстве, как большой современный самолет, это совсем нетрудно сделать, и никто ничего не заметит.

– А как заметили? – спросил Глеб. Ему действительно было любопытно.

– Да не заметили, собственно… – Федор Филиппович хмыкнул, явно вспомнив что-то, по его мнению, забавное. – Просто начальнику службы безопасности тамошнего президента Грабовский никогда не нравился, только ухватить его было не за что. А когда на горизонте возник я во всем, так сказать, блеске своего генеральского звания и этак прозрачненько намекнул, что считаю нашего Б. Г. жуликом девяносто шестой пробы, вот тут, не поверишь, этот начальник охраны меня полюбил, как родного брата. А то все волком смотрел, черт нерусский… Так вот, от большой любви ко мне он и указал на этого Свирского – ну, сам понимаешь, все кругом коренной национальности, один он русский. Давно бы выжили, да уж больно специалист толковый… И, вообрази себе, в данном случае эта его расовая неприязнь имела-таки под собой реальную основу! Только, значит, я этому Свирскому представился, доложился по всей форме, как он тут же и поплыл: так, говорит, и знал, что все это плохо кончится. Мужик-то он, в общем, неплохой, нормальный мужик, только до денег жадный. Ну, я проконсультировался с местными коллегами, подмаслил их чуток и гарантировал ему, бестолковому, беспрепятственный выезд в Россию.

– И он согласился?

– Любой бы на его месте согласился, – грустно сказал Федор Филиппович. – Это ведь не Европа, а самая настоящая, глубинная, материковая Азия. Представляешь, что бы с ним там сделали за такие фокусы? А так он дал нотариально заверенные показания против Грабовского – не мне, а местным… э… чекистам. И теперь эти показания ждут-дожидаются, когда наш Борис Григорьевич в очередной раз пожалует взглянуть на президентский лайнер…

– Так это же отлично, – обрадовался Глеб. – Нам и делать ничего не надо. Пугнем его, он и помчится… прямо в гостеприимно распахнутые объятия. Надеюсь, умирать ему там придется долго.

Федор Филиппович ответил не сразу. Из динамика рации доносился приглушенный стук женских каблуков по плиточному полу и незнакомый мужской голос, который с сильным украинским акцентом нес какую-то чушь – кажется, рассказывал бородатый анекдот. «Приходит, значит, мужик с работы домой, а его жинка с другим под одеялом… того, развлекается. Она голову поднимает, глядь – муж вернулся. «А, – говорит, – Микола, це ты!» Потом заглядывает под одеяло и удивляется: «А це хто? Ой, я такая затурканная, такая затурканная!» Типа перепутала», – пояснил рассказчик, не дождавшись ожидаемой бурной реакции.

– К сожалению, я в этом сомневаюсь, – сказал наконец Федор Филиппович. – Видишь ли, начальник службы безопасности – это всего лишь начальник службы безопасности. А президент, да еще и азиатской республики, – это совсем другое дело. Как скажет, так и будет. А что именно он скажет, нам остается только догадываться. Тем более что у Грабовского в свое время хватило ума не продать проект «Зомби» еще и ему. А это, согласись, такой товар, в обмен на который можно купить и прощение, и свободу, и политическое убежище, и даже пожизненную должность придворного мага и чародея… Правда, он очень хорошо знает, как этот татаромонгол, начальник службы безопасности, к нему относится. И, если дать ему понять, что тот в курсе его авиационных махинаций, может быть, просто побоится бежать именно туда…

– Да, – сказал Глеб, – фотография пригодится. Очень хорошая фотография. Художественная. Что ж, будем надеяться, что даже у ясновидящих имеются нервы, на которых можно играть.

С этими словами он убрал портрет авиационного техника Свирского за пазуху, посмотрел в боковое зеркало и, включив двигатель, дал задний ход: у ворот, зябко ежась под начавшимся моросящим дождем, уже стояла Нина Волошина.

Мощный двигатель чуть слышно урчал под длинным капотом, с удовольствием глотая дорогой высокооктановый бензин и выплевывая тот мизер, что не удалось превратить в энергию, из широкой выхлопной трубы. Освещенная сильными фарами дорожная разметка неслась навстречу, как следы трассирующих зенитных снарядов, и было легко вообразить себя пилотом возвращающегося с трудного ночного вылета пикирующего бомбардировщика. «Хвост горит, бак пробит, и машина летит на честном слове и на одном крыле», – тихонько пропел лейтенант Васильев, к которому так прилипло прозвище Вася, что никто из сослуживцев уже не помнил его настоящего имени – Андрей.

– Типун тебе на язык, – сказал капитан Хусейнов, который на правах старшего сидел справа от водителя и, подсвечивая себе фонариком, просматривал корешки выписанных сегодня штрафных квитанций. – Нам только пробитого бака не хватало! Эта зверюга и так жрет, как не в себя…

Мощный милицейский «додж», на котором напарники возвращались с дежурства на загородном шоссе, действительно имел аппетит, свидетельствовавший о том, что американские конструкторы хорошо усвоили русскую поговорку: «Работника видно за столом». Он был приемист, развивал очень приличную скорость и превосходно держал дорогу, словно вжимаясь в нее даже на самых крутых виражах, но всякий раз, утапливая педаль акселератора, лейтенант Васильев, по прозвищу Вася, очень живо представлял себе литры дорогущего бензина, в мгновение ока исчезающие в ненасытной железной утробе этого заокеанского чудища. Правда, в последнее время с топливом стало полегче, и все же…

Лейтенант посмотрел на указатель расхода топлива, а потом воровато скосил глаза на напарника. Бензина было еще полбака, а Хусейнов казался целиком поглощенным изучением квитанций – выгадывал, наверное, как бы урвать копейку еще и тут. Хотя с нынешним порядком взимания штрафов много не урвешь, Хусейнов, стреляный воробей, своего все равно не упустит, найдет, каким манером положить поверх обычного бутерброда с маслом еще и ломтик хорошей колбасы…

Поскольку топлива на дорогу домой хватало с избытком, а начальство было поглощено своими делами, Васильев осторожно прибавил газу, борясь с искушением резко вдавить педаль в пол и посмотреть, что из этого получится. Кто-то из ребят рассказывал, что пытался разогнать этого зверя до максимальной скорости, но не смог, струсил, когда стрелка спидометра доползла до отметки «280», а свободного хода у педали еще оставалось прямо-таки навалом. Слыша, как под капотом радостно запел в ответ на прикосновение к акселератору движок, в это было нетрудно поверить.

– Не гони, – не поднимая головы, сказал капитан, который был достаточно опытен, чтобы не задумываясь оценить обстановку по одному лишь изменению звука мотора. – Дорога скользкая.

Это была правда: с неба действительно сеялась мельчайшая водяная пыль, которую неутомимые «дворники» смахивали с ветрового стекла раньше, чем она успевала собраться в крупные капли. Встречный поток воздуха сдувал собранную щетками влагу на боковое окно, и струйки воды, удлиняясь и шевелясь, как живые, ползли по стеклу наискосок, почти параллельно земле, подчеркивая стремительное движение машины. Асфальт шоссе мокро блестел, отражая свет фар, и все же замечание Хусейнова было данью самой обыкновенной перестраховке да еще, наверное, желанию лишний раз напомнить, кто тут главный: лейтенанту Васильеву доводилось ездить с куда большей скоростью и в гораздо худших дорожных условиях, и на его счету до сих пор не было ни одной серьезной аварии. Небось Хусейнов, если б сам сидел за рулем, гнал бы еще быстрее. Да и как не гнать, когда машина создана именно для этого?

– Я не гоню, я тормозить не умею, – ответил Васильев старым рекламным слоганом, который, хоть и относился вовсе не к автомобилям, полюбился многим водителям.

Хусейнов промолчал, подровнял стопку протоколов и сунул ее в укрепленный на приборной доске держатель. Васильев еще немного прибавил скорость: помимо чисто мальчишеского желания прокатиться с ветерком, им двигали и другие, более рациональные мотивы. Скользкое ночное шоссе будто специально создано для аварий, а кому охота получить срочный вызов на ДТП в самом конце дежурства, на полпути домой?

Шоссе закруглялось, огибая поросший невидимым сейчас лесом пригорок, впереди из темноты возникли красно-белые стрелы указателя, предупреждавшего о крутом повороте. Васильеву удалось побороть искушение хорошенько газануть, но и снижать скорость он не стал: ему очень нравилось ощущение, возникавшее, когда машина на крутом вираже как бы приседала, припадая к асфальту.

В вираж он вписался мастерски, но, когда сразу за поворотом фары вдруг выхватили из тьмы нелепо перекошенную фигуру, неверной, разболтанной походкой двигавшуюся по проезжей части в попутном направлении, времени, чтобы принять решение, у лейтенанта Васи уже не осталось.

Он резко вывернул руль вправо и ударил по тормозам. Оставляя на мокром асфальте курящиеся горячим паром, пахнущим горелой резиной, следы, сине-белый «додж» ДПС сошел с дороги на обочину. Справа из темноты стремительно надвинулся белый столбик ограждения, на верхушке которого тревожно блеснул рубиновый огонек отражателя; Васильев инстинктивно повернул руль, стараясь избежать столкновения. Слева, в каком-нибудь сантиметре от крыла машины, промелькнула темная высокая фигура, потом раздался глухой стук, машину юзом протащило по мокрой дороге еще несколько метров, а потом она наконец остановилась и заглохла.

– Доездился, Шумахер? – прозвучал в наступившей тишине голос Хусейнова.

– Кажись, пронесло, – с трудом выговорил Васильев.

– Ты так думаешь? – усомнился капитан.

Васильев посмотрел в боковое зеркало и не сразу понял, что его нет. Пластиковый обтекатель уцелел, а вот само зеркало как корова языком слизала, и теперь Васильев понял, что это был за стук, услышанный им в последний момент. Распахнув дверь, он выбрался под моросящий дождь, в сырую, промозглую мглу.

У него немного отлегло от сердца. Человек сидел – все-таки сидел, а не лежал! – на асфальте, придерживая левой рукой ушибленный локоть правой, а вокруг него, кроваво поблескивая отраженным светом задних фонарей «доджа», валялись осколки злополучного зеркала.

– Твою мать, Вася, – сказал капитан Хусейнов, выбираясь из машины со своей стороны. – Ты знаешь, сколько это зеркало стоит? Даже если этого урода на запчасти продать, столько не выручишь!

Это было, конечно, преувеличение, но какую-то долю горькой правды слова капитана, без сомнения, содержали: зеркало действительно стоило недешево, а задетый им человек, как убедился, подойдя к нему, Васильев, являлся самым обыкновенным бомжем – грязным, оборванным, в каком-то невообразимом пиджаке на голое тело и, что самое удивительное, босым. Его голые ступни были сбиты в кровь, и теперь Васильев понял, почему походка этого типа сразу показалась ему такой странной: ему просто-напросто было больно идти. В детстве Васильеву очень нравилось перечитывать рассказы о Шерлоке Холмсе, нравилось мудреное слово «дедукция», означавшее метод, при помощи которого знаменитый сыщик приходил к своим поразительным умозаключениям. То детское увлечение давно прошло, но оно развило в Васильеве наблюдательность, внимание к мелочам и привычку сопоставлять факты. Ему сразу бросилось в глаза, что ступни у сбитого им пешехода, несмотря на грязь и кровь, выглядят совсем не так, как у человека, привыкшего часто и помногу ходить босиком.

Далее, человек, хоть и зарос недельной щетиной, был коротко, аккуратно подстрижен, и даже сейчас, когда его волосы намокли и растрепались, было видно, что не так давно над ними поработала рука хорошего парикмахера. Обнаженные в болезненном оскале зубы были белыми и ровными; вдобавок ко всему ожидаемого запаха дешевого вина вблизи потерпевшего не ощущалось. Словом, если это и был бомж, то какой-то очень странный…

– Ну что? – брезгливо поинтересовался остановившийся поодаль Хусейнов. – Пьяный?

– Похоже, что нет, – ответил Васильев и, опустившись на корточки, обратился к пострадавшему: – Мужик, ты цел? Чего тебя понесло на дорогу?

– Н… не знаю, – с запинкой ответил пострадавший, и было решительно непонятно, на какой из заданных лейтенантом вопросов он только что ответил.

Васильев принюхался. Спиртным действительно не пахло; он попытался всмотреться в зрачки все еще сидевшего на дороге человека, но при таком освещении его глаза казались просто двумя темными провалами, в глубине которых угадывался слабый лихорадочный блеск.

Сверху продолжала сеяться, проникая во все щели одежды и забираясь за воротник, мелкая водяная пыль. Из-за поворота выскочил грузовик, на мгновение ослепил фарами, ушел на полосу встречного движения и с оглушительным шумом пронесся мимо в вихре грязных брызг и возмущенном гуденье клаксона.

– Оттащи этого барана с дороги и поехали, – сказал Хусейнов.

– Не бросайте меня, – неожиданно сказал пострадавший. – Мне надо… Я не знаю куда. В милицию. В больницу. Куда-нибудь…

– А по-моему, тебе надо не в больницу, а на нары, – зловеще-вкрадчивым тоном произнес капитан, которому, как и Васильеву, вовсе не улыбалось возиться с этим грязным оборванцем. В больницу ему… Ишь, чего захотел! Поспать на чистых простынях, поесть за казенный счет… Ранили его, бедняжку! Локоток ему ушибли… – Ты, баран, нас чуть не угробил. Документы предъяви! Кто такой – фамилия, имя!

– Не знаю, – сказал пострадавший.

За поворотом снова возникло туманное сияние, послышался нарастающий гул. Васильев взял пострадавшего за плечи, рывком поставил на ноги и оттащил с проезжей части. Еще один грузовик, вылетев из темноты, пронесся мимо, обдав их тугим мокрым ветром.

– Как это не знаешь? – подозрительно спросил Хусейнов и, включив предусмотрительно захваченный из машины фонарик, осветил им лицо бродяги. – Ты что, башкой треснулся?

– Не знаю… Нет. Голова у меня в порядке, только не могу вспомнить, кто я, – ответил бродяга, прикрываясь ладонью от бьющего в глаза света.

Весь облик сбитого бродяги находился в разительном несоответствии с грязным и вонючим, без единой пуговицы пиджаком и короткими широченными брюками, которые, судя по их виду, долго служили кому-то в качестве половой тряпки, после чего были выброшены на помойку. Несмотря на этот шутовской наряд и на то, что штаны ему приходилось придерживать, чтоб не свалились, несмотря даже на незавидное свое положение, потерпевший стоял прямо, в непринужденной позе, расправив широкие прямые плечи, и жест, которым он заслонился от луча фонарика, был вовсе не испуганный, а нетерпеливый, чуть ли не раздраженный.

«Ограбление, – подумал Васильев. – Дали чем-то по затылку, а может, и отравили какой-то дрянью. А потом раздели до нитки и выбросили, как мусор, на помойку…» Ему очень кстати вспомнилось, что совсем недалеко отсюда находится свалка, поворот на которую они с Хусейновым миновали буквально пару минут назад.

– Руку опусти! – резко скомандовал Хусейнов, никогда не упускавший случая продемонстрировать власть.

Васильев подумал, что это свойственно всем землякам капитана – землякам, естественно, в самом широком смысле слова. В понимании лейтенанта Васи земляками Хусейнова были все мусульмане, сколько их есть на белом свете, и всех их Васильев, мягко говоря, недолюбливал. Умом он понимал, что несправедлив, но сердцем почти против собственной воли уже был на стороне потерпевшего.

Потерпевший опустил руку. Он стоял, щурясь на свет, и с безразличным видом внимал угрозам Хусейнова.

– Все понял? – закончил воспитательную работу капитан. – Иди, откуда пришел, а еще лучше – в ближайший дурдом. Тут недалеко, километров двадцать. К утру доберешься, если опять под колеса не сунешься. А мы не «Скорая помощь», мы – ГИБДД. Пошли, Вася.

Васильев медлил. Теперь, когда капитан отвел луч фонарика от лица потерпевшего, а глаза еще не успели заново привыкнуть к почти полной темноте, слегка разжиженной лишь кровавыми отсветами габаритных огней «доджа», тот выглядел всего-навсего темным силуэтом довольно нелепых очертаний. Он стоял, перекосившись на правый бок, и опять потирал ушибленный зеркалом локоть.

Под ногами Хусейнова тяжело захрустел мокрый гравий обочины, пятно жидкого света от фонарика скользнуло по заросшему высокой травой кювету.

– Ну, ты идешь? – обернувшись на ходу, поверх левого погона недовольно поинтересовался Хусейнов.

Васильев помедлил еще секунду, а затем резко повернулся к потерпевшему спиной и заторопился к машине. На душе у него было скверно сразу по нескольким причинам. Прежде всего, он, лейтенант Вася, без году неделя сотрудник ГИБДД, расшалился, как малолетка, не внял предупреждению старшего и в результате, как ни крути, произошло дорожно-транспортное происшествие: он раскокал зеркало служебного автомобиля и чуть не задавил пешехода. Еще чуть-чуть, и этот оборванец влетел бы в салон сквозь ветровое стекло, а вылетел через заднее окошко – скорость-то действительно была очень приличная. Налицо был бы свеженький покойник, и кому пришлось бы за него отвечать?

Далее, настроение лейтенанту Васе основательно подпортил напарник. Человек прямо попросил их, сотрудников милиции, о помощи, а его просто послали к чертям собачьим и оставили на дороге – ночью, в дождь, босого и в какой-то рванине на голое тело. Поленились возиться, не захотели пачкать салон…

Васильева привели в милицию иллюзии, которые еще не совсем развеялись, хотя и были уже к этому очень близки. В глубине души он все еще верил, что его дело – помогать людям; эта вера находилась в кричащем противоречии с его будничной работой и в особенности с той наукой, которую преподавал ему напарник, капитан Хусейнов. Бедолагу, который только что попросил отвезти его в больницу, капитан отшил по всем правилам именно этой науки; Васильев был уверен, что примерно так же капитан отреагировал бы и на сообщение о совершенном преступлении, если б знал, что ему за это ничего не будет. А если бы на дороге ему повстречался человек, который, как и этот оборванец, не помнит, кто он и как его зовут, но прилично одетый и с полным бумажником денег, – как, интересно, поступил бы бравый капитан?

Лейтенант Вася подозревал, что знает ответ. Увы, увы! Однажды им пришлось доставить в ближайшее отделение пьяного. Так вот, добравшись до места, пьяный вдруг начал разоряться, требуя вернуть ему кошелек и мобильный телефон. Васильев, который сидел за рулем, в глаза не видел ни того, ни другого. Обыскивал пьяного Хусейнов; он спокойно заявил, что в момент задержания ни кошелька, ни мобильника при данном гражданине уже не было, но Вася уже успел его неплохо изучить, и непроницаемое выражение капитанского лица в тот момент ему очень не понравилось. Хусейнов пока не торопился посвящать напарника в эту часть своей «науки побеждать» – надо полагать, присматривался к новичку, – однако Васильев подозревал, что этот момент не за горами, и часто ломал голову над тем, как ему поступить, когда этот момент настанет. И чем больше он над этим думал, тем яснее ему становилось, что долго его работа в милиции не продлится…

А еще ему не давало покоя странное несоответствие между внешностью сбитого им человека, рваниной, в которую тот был одет, и тем диким, бедственным даже для бомжа положением, в котором он оказался. Было в лице пострадавшего что-то такое, что засело у лейтенанта Васи в мозгу и держало, как рыболовный крючок, не отпускало, дергало…

– Научись смотреть на вещи проще, – сказал ему капитан Хусейнов, когда они снова забрались в теплый, сухой салон служебного автомобиля. – Россия большая, и народу в ней много. Если начнешь в каждого нищеброда вникать, басни его слушать, с места не сойдешь – так и будешь стоять, лапшой с головы до ног обвешанный. Твое дело – порядок на дороге обеспечивать, а за мир во всем мире пускай те борются, кто за это деньги получает. У них зарплата побольше твоей, вот пусть они ее и отрабатывают.

Настроение у Васильева испортилось окончательно: ему очень не нравилось, что Хусейнов видит его насквозь. К тому же капитан был во многом прав. Любовь к человечеству – штука абстрактная, а если рассматривать людей по отдельности, то подавляющее их большинство любви не заслуживает. Те же бомжи, внешний вид которых, по идее, должен вызывать наибольшее сочувствие, при ближайшем рассмотрении вызывают не сочувствие, а отвращение и острое желание прикончить эту сволочь, чтоб не поганила своим присутствием окружающую среду…

Забывшись, он опять глянул в разбитое зеркало, ничего там не увидел и, повернувшись на сиденье, посмотрел в заднее окошко. Забрызганное дождем стекло дробило рубиновые отсветы габаритных огней, но он сумел разглядеть темную фигуру, все еще неподвижно торчавшую на обочине. Словно почувствовав его взгляд, человек сделал три неуверенных шага по направлению к машине и снова остановился, нелепый и растерзанный, как огородное пугало, с которого он, похоже, ободрал свою так называемую одежду.

– Никак не насмотришься? – насмешливо спросил Хусейнов. – Телок ты, Вася, самый обыкновенный телок… Давай, заводи, поехали! Сегодня по ящику полуфинал. Прямую трансляцию мы уже пропустили, надо хоть запись посмотреть…

– Наши продули, – мстительно сказал Васильев, который слушал радио, пока Хусейнов сидел в сортире придорожной забегаловки. – Два – ноль.

– А, шайтан! – в сердцах воскликнул капитан, и было непонятно, что его больше раздосадовало – очередной проигрыш команды, за которую он болел, или поступок Васильева, который лишил его сомнительного удовольствия увидеть этот проигрыш своими глазами. Естественно, увидеть, как все было, Хусейнов по-прежнему имел полное право, но какой в этом смысл, если результат заранее известен?

– Ну, поехали, что ты стал? – раздраженно сказал он.

Неожиданно для себя самого Васильев вместо зажигания включил потолочный плафон. Он вдруг сообразил, почему физиономия встреченного на дороге бродяги не давала ему покоя.

– Э, ты что делаешь? – изумился Хусейнов, когда напарник, отстегнув зажим, небрежно швырнул ему на колени пачку свежих административных протоколов.

Васильев не ответил. Он лихорадочно перебирал ориентировки на объявленных в розыск преступников и пропавших без вести, пока наконец не выхватил из тощей стопки один листок.

– Вот, смотри! – воскликнул он, показывая ориентировку напарнику.

Капитан взглянул на фото, пробежал глазами стандартный текст и опять уставился на фотографию. Хусейнов, повторяя движение Васи, всем корпусом развернулся назад и поверх спинки сиденья посмотрел на смутно видневшиеся через забрызганное стекло очертания человеческой фигуры.

– Шайтан, – повторил он растерянно.

Не дожидаясь команды, Васильев завел двигатель и дал задний ход.

Остриженный наголо бородатый человек в темных брюках и белой рубашке легко, по-кошачьи, перемахнул высоченную проволочную ограду и продолжил погоню. Он несся вперед по прямой, перепрыгивая препятствия и сшибая с ног зазевавшихся прохожих, стремительно и неотвратимо, как пуля.

Беглец тоже двигался быстро, но ему было не уйти. Осознав это, он остановился, нырнул за выступ какой-то стены и поднял тяжелый полицейский пистолет, который сжимал в руке. Раздался выстрел, преследователь пошатнулся от удара, и на его белой рубашке возникло быстро расширяющееся красное пятно, расположенное на левой стороне груди. Пуля попала прямо в сердце, однако преследователь даже не думал падать. Тряхнув головой и оскалив крупные белые зубы, он снова ринулся вперед. Беглец выстрелил еще раз; рука у него была твердая, глаз меткий, продолжительная беготня пополам с мордобоем не вызвала у этого железного человека даже слабенькой одышки, так что вторая пуля ударила всего на два пальца ниже первой. Она прошла насквозь, из-под лопатки преследователя вместе с клочьями рубашки фонтаном выплеснулось с полстакана крови, но даже это его не остановило: преодолев последние несколько метров одним огромным прыжком, он схватил беглеца за глотку и свободной рукой с хрустом ударил в челюсть. Беглец от этого удара взлетел высоко в воздух, как крыльями, трепеща полами длинного кожаного плаща, перевернулся на лету и с грохотом врезался спиной в заставленный каким-то скобяным товаром металлический стеллаж, превратив его в груду обломков. Он успел только чуть приподнять голову, а окровавленный преследователь уже был тут как тут, занося кулак для нового удара…

Глеб зевнул и выключил телевизор. «Проект „Зомби“», – подумал он. Эта мысль не вызвала у него ни злости, ни раздражения: он уже привык к тому, что, выполняя очередное задание, не может думать ни о чем ином. Мысли у него в такие периоды возникали самые разнообразные, но все они неизменно возвращались к делу, которым он в данный момент занимался, как мелкие небесные тела, по какой бы вытянутой орбите они ни двигались, рано или поздно возвращаются к центру тяготения.

Из кухни доносились приглушенные голоса, время от времени позвякивала посуда – там пили чай и, судя по плотному запаху табачного дыма, садили сигарету за сигаретой под задушевный разговор. Сиверов с хрустом потянулся в кресле и озадаченно посмотрел на выключенный телевизор, придумывая, чем бы себя занять. Идти на кухню и принимать участие в чаепитии не хотелось, да его там не очень-то и ждали. Так называемое чудо свершилось не без его помощи, но героем дня сегодня был не он, и не он являлся предметом обсуждения. И вообще, там, где секретничают женщины, мужчине делать нечего. Прогнать, конечно, не прогонят, но разговор он им испортит наверняка, и притом безо всякой пользы для дела…

«О чем можно так долго говорить? – с искренним удивлением подумал Глеб, рассеянно шаря взглядом по книжным полкам, где все было читано-перечитано по многу раз. – Информации-то чайная ложка! Если ее так долго взбалтывать, перемешивать и переливать из сосуда в сосуд, она просто испарится…»

Информации и впрямь было негусто, и всю ее, до последнего бита, Ирина выложила, как только вернулась с работы, прямо в прихожей, даже не успев разуться и снять плащ.

Максим Соколовский действительно воскрес – материализовался из ничего, как и обещал Грабовский, в окрестностях одной из пригородных свалок. И в точности как предсказывал ясновидящий, воспоминания журналиста начинались с того момента, как он пришел в себя от холода и сырости – голый, в чем мать родила, под моросящим осенним дождичком, в тоскливых сумерках, на окраине свалки. Голый он был, разумеется, потому, что мистические потусторонние силы, воссоздавшие живую плоть из рассеянных в пространстве атомов и молекул, не стали размениваться на такую мелочь, как материализация одежды и тем более денег и документов. А на окраину свалки те же силы поместили его, видимо, затем, чтобы он смог сам позаботиться о современном эквиваленте фигового листка и не пугал народ, разгуливая по окрестностям в своем натуральном, природном виде. «Вот подонок», – помнится, подумал Глеб Сиверов, услышав этот эмоциональный рассказ. Нелестное определение, естественно, относилось не к воскресшему журналисту (который после своего второго рождения, увы, перестал таковым являться), а к тем, с позволения сказать, высшим силам, которые вернули его на грешную землю.

Вслух он этого, конечно, не произнес и, когда Нина Волошина по настоятельному приглашению Ирины приехала к ней на чай, ограничился подобающими случаю выражениями радости и восторга. Максим Соколовский в данный момент находился на обследовании в больнице, где его физическое состояние было признано вполне удовлетворительным. Психических отклонений у него обнаружить тоже не удалось – никаких, за исключением полной потери памяти. Он сохранил простейшие навыки и располагал весьма полной информацией об окружающем его мире, но ничего не помнил о себе самом. Все это совпадало с тем, что Федор Филиппович рассказывал о проекте «Зомби»; генерал знал об этом проекте не много, Глебу рассказал, надо полагать, еще меньше, но даже этим Сиверов не имел права делиться с кем бы то ни было. Состояние Максима Соколовского, на его взгляд, совсем не соответствовало образу человека, заново созданного буквально из ничего. Будь это так, по своему умственному развитию «воскресший» журналист сейчас не отличался бы от новорожденного ребенка. Но говорить об этом не помнящей себя от счастья Нине было, конечно же, бесполезно; даже Ирина заразилась ее эйфорией и пребывала в состоянии восторга и благоговения. В этом состоянии люди слепы и глухи к аргументам разума, да и у Грабовского на этот счет наверняка имелась в запасе какая-нибудь очередная теория – например, о частичном переносе витающей в астральных слоях личности, она же душа, в воссозданное тело. Почему частичном? Ну, мало ли… Есть многое на свете, друг Горацио… и далее по тексту.

Да и кому интересны эти детали? А если даже кому-то и интересны, то ни на какие вопросы Грабовский отвечать не станет. Человеку постороннему, следователю прокуратуры например, он скажет, что ни о каком оживлении не было и речи, что Волошину он видит впервые в жизни и никаких денег с нее не брал. Что? Взнос в Фонд и сеанс ясновидения? Ну, может, и было что-то такое, разве всех упомнишь? Взнос был добровольный, а во время сеанса не произошло ничего противозаконного. Ну да, сказал, что жених погиб, а тот взял и нашелся… Так это же превосходно! Пускай я ошибся, но что же, по-вашему, лучше было бы, если б он действительно погиб?

Словом, любые обвинения в адрес Грабовского сейчас прозвучали бы гласом вопиющего в пустыне. И просто пойти и пристрелить его Глеб не мог – даже теперь, когда это уже никак не могло повлиять на судьбу Нины Волошиной и ее жениха. Не мог, во-первых, потому, что еще ничего не доказал даже самому себе, а во-вторых, его связывало данное генералу Потапчуку обещание не делать из негодяя мученика. Генерал хотел показательного процесса с развенчанием фальшивого кумира, хотя и понимал, наверное, что законным путем это дело до конца не доведешь. Даже если суд состоится и Грабовскому вынесут обвинительный приговор, то приговор этот, во-первых, будет не слишком суровым, а во-вторых, господин ясновидящий не просидит и половины отмеренного ему срока. Его обязательно освободят условно-досрочно как минимум по трем причинам. Во-первых, его поведение в местах лишения свободы, конечно же, будет примерным; во-вторых, на администрацию колонии станут сильно давить извне – апелляциями, угрозами, заманчивыми финансовыми предложениями, общественным мнением; а в-третьих, все эти экстрасенсы, колдуны и знахари, будь они хоть трижды мошенники, никогда долго не сидят – начальство торопится их освободить от греха подальше, боясь дурного глаза, порчи и иного колдовства. Оно ведь, начальство-то, тоже не семи пядей во лбу…

Кое-какие мысли по поводу того, как посадить Грабовского на скамью подсудимых, у Глеба уже имелись. А насчет дальнейшего пускай беспокоится Федор Филиппович. В конце-то концов, зона – не дом отдыха, там с человеком всякое может случиться…

Он прислушался к доносившимся из кухни голосам. Обсуждали то же, что и две минуты, и полчаса назад. Нина плакала, а Ирина ее утешала, уверяя, что самое страшное позади, что память к Максиму обязательно вернется и что он непременно вспомнит свою невесту. А если не вспомнит умом, сердце все равно подскажет: вот она, твоя вторая половинка…

«Только на это и надежда, – подумал Глеб, подсаживаясь к компьютеру. – Восстановление памяти, да и то частичное, отмечено только в полутора процентах случаев. Проект «Зомби», будь он неладен… Наука!»

Разговору на кухне конца не предвиделось – по крайней мере, пока. Глеб включил компьютер, вышел в Интернет и, быстро составив короткое сообщение, отправил его адресату.

Опустив газету, ясновидящий недовольно пожевал губами.

– Вот уроды, – негромко пробормотал он и, повысив голос, окликнул: – Хохол!

– Га? – вскинулся тот, смотревший по телевизору какую-то незатейливую до кретинизма и пошлую до оскомины юмористическую программу.

– Село, – насмешливо буркнул себе под нос Кеша, который, развалившись в соседнем кресле, вместе с Хохлом старательно и с удовольствием притуплял свой и без того не слишком острый интеллект.

– Что ты гавкаешь? – поморщился Грабовский. – Ты мне скажи, пожалуйста, где вы его выкинули?

Хохол с подозрением покосился на газету в руках у хозяина.

– Так там же ж хиба не написано? – спросил он с неожиданной проницательностью.

– Тут много чего написано, – зловещим тоном произнес ясновидец. – Например, что его обнаружили рядом со свалкой…

– Так там ему и место, – сказал упрямый Хохол, не признававший ошибок, пока это признание не выбивали из него чуть ли не вместе с зубами. – Да и холодно же голышом! Вот простудился бы и помер… по второму разу. Что тогда? А на свалке какое-никакое тряпье всегда найдется…

– Бараны, – с отвращением процедил Борис Григорьевич. – Он же прямо по шоссе шел! Ночью. В дождь. Его десять раз могли по асфальту размазать! Что бы я тогда его бабе сказал?

– Предъявили бы свеженького покойника, – сказал Хохол, демонстрируя еще одно невиданное доселе качество, а именно находчивость. – Свежий? Свежий! Шел по шоссе, попал под машину и вторично отбросил копыта. Вы виноваты? Не виноваты! Предложили бы ей оживить его еще раз. Откуда у нее такие деньги? Отказалась бы, конечно. А не отказалась, так мы бы что-нибудь еще придумали…

Кеша, приоткрыв рот от изумления, слушал напарника.

– Во дает, – чуть слышно, но вполне отчетливо произнес он, когда Хохол умолк.

Грабовский немного помолчал, борясь с неожиданно нахлынувшим холодным бешенством. Доказывать болвану, что он болван, – занятие утомительное и бесполезное, но и совсем промолчать Борис Григорьевич тоже не мог: похоже, Хохол вообразил, что знание кое-каких хозяйских секретов автоматически ставит его на одну доску с Грабовским.

– Мы? – вкрадчиво повторил Борис Григорьевич. – Значит, теперь я должен всем представлять тебя как моего коллегу? А может, уж сразу как начальника? А, Хохол? Чего, в самом деле, мелочиться?

Чуткий к перепадам хозяйского настроения Кеша сел ровнее и пнул Хохла в лодыжку, постаравшись сделать это незаметно для хозяина. Но Хохол уже и сам понял, что зарвался: на его круглой, лоснящейся, как масленый блин, роже наконец-то появилось виноватое выражение, он потупился и смущенно кашлянул в кулак.

– Та шо такое? – как всегда, когда пытался, что называется, закосить под дурачка, переходя на характерный для юго-восточной части Украины потешный говорок, изумился он. – Хиба я шо?.. Так я ж ничего такого…

– Да чего там, шеф? – поспешил ему на выручку сообразительный Кеша, уже смекнувший, что после Хохла очередь неизбежно дойдет до него. – Ну, рискнули, так зато результат налицо! Менты его подобрали и, главное, сразу сообразили, кто он такой. Эта рыжая бабенка теперь на вас молиться будет, как на Господа Бога! Народ же к вам валом повалит! А риск… Ну, так без этого никак. И потом, вы – это вы, у вас проколов не бывает…

– У меня – да, не бывает, – смягчаясь и сам почти веря в собственные слова, проворчал Грабовский. – А у вас случаются. Учтите, олухи: еще один такой фокус, и я с вас головы поснимаю. Думаете, трудно на ваше место пару новых быков найти?

Еще немного посверлив окончательно уничтоженных подчиненных пронзительным, исподлобья, взглядом темных глаз, Борис Григорьевич нарочито медленно поднял газету и закрылся ею, с удовлетворением отметив, что звук телевизора сделался намного тише. Грабовский пошарил глазами по строчкам, отыскивая место, на котором остановился, и возобновил чтение.

«Состояние, в котором находится наш коллега, и в особенности тот ни с чем не сообразный вид, в котором его обнаружили, заставляют предположить, что речь идет о похищении, – читал он. – А взрыв, недавно прогремевший в квартире Максима Соколовского, прямо указывает на то, что похищение это было связано с его профессиональной деятельностью. Организованная преступность снова открыла сезон охоты на журналистов…»

Грабовский пропустил абзац про бесчинства организованной преступности и заскользил глазами по строчкам, выискивая что-нибудь, что могло бы иметь прямое отношение к делу.

Долго искать не пришлось. «Похитители не побрезговали ничем, – было написано в следующем абзаце. – Как стало известно из информированных, строго конфиденциальных источников, за время отсутствия Максима Соколовского кто-то снял все деньги с его банковского счета. О какой именно сумме идет речь, неизвестно, и проследить, куда ушли деньги, не удалось…»

Грабовский положил ногу на ногу и мрачно ухмыльнулся: «То, что не удалось сразу, не удастся уже никогда. Хорошая штука – единая банковская система! Знать бы, однако, что это за информированный источник… Вот ведь сучонок! Пускай они после этого говорят про тайну вкладов… И еще этот писака. Уж больно умен, такие долго не живут. Как бишь его?..»

Он заглянул в конец колонки. Виктор Сотников… Псевдоним, наверное. А впрочем, пардон, это что-то знакомое…

Он зашуршал газетой, добираясь до последней страницы. Да, так и есть, черным по белому: главный редактор – Виктор Сотников. Вот так-то. С открытым, значит, забралом. Даже не поймешь, храбрец он или обыкновенный дурак. Впрочем, трогать его сейчас нецелесообразно. Пока не названы имена и не опубликованы подкрепленные неопровержимыми доказательствами факты, вся эта писанина – пустой звук. Кто в наше время верит газетной трепотне? Есть такие, и их много, но их мнение, к счастью, ничего не решает. А для тех, чье мнение имеет хоть какой-то вес, самое правдоподобное предположение всегда остается всего лишь предположением, а версия, даже самая остроумная – версией, и не более того. И, как бы ни чесались руки, подкреплять и доказывать измышления этого Виктора Сотникова его смертью или исчезновением нельзя ни в коем случае. Может быть, потом, когда пыль уляжется, когда этот пес пойдет по другому следу и у кого-то еще появятся причины натянуть ему глаз на копчик… Да, тогда – может быть, но до тех пор – ни-ни. Спасибо покойному Графу за науку, она не раз выручала Бориса Григорьевича и еще не раз, наверное, выручит…

Он сложил газету и небрежно отбросил в угол дивана. По телевизору шел уже какой-то революционный боевик, люди в кожаных тужурках и галифе бегали по развалинам, отчаянно паля из тяжелых уродливых маузеров и семизарядных наганов, а их враги в золотых погонах и фуражках блином палили в ответ и картинно падали с большой высоты на груды битого кирпича и обломки рухнувших перекрытий.

– А ты из нагана стрелял? – допытывался у Кеши Хохол.

– Ты еще спроси, стрелял ли я из кремневого ружья, – лениво отвечал Кеша.

– А вот я стрелял!

– Нашел чем хвастаться. Расскажи еще, как горохом объелся и всю ночь длинными очередями палил… из газового оружия!

– У моего деда, в селе, наган был, – повествовал необидчивый Хохол. Когда он решал что-нибудь рассказать, заткнуть его можно было разве что ударом по голове, да и то бить пришлось бы, наверное, насмерть. – Он из него свиней убивал. Подойдет, вставит ствол в ухо, и готово… Так я, помню, тот наган у него стянул, пошел в лес и все патроны расстрелял.

– Шкура с задницы, наверное, клочьями свисала, – предположил Кеша.

– Больше со спины, – поправил Хохол. – Ну, и еще с морды чуток. Мне тогда уже четырнадцать было, такого бугая вожжами по заднице не очень-то и научишь…

Борис Григорьевич перестал их слышать и замер в полной неподвижности, уставившись пустым взглядом в экран, на котором шла яростная рубка, вставали на дыбы взмыленные лошади и убитые всадники пачками валились под копыта. «Да, – думал он, – я тоже стрелял из нагана. Однажды. Всего один раз. Потому что боялся, что, когда он мне понадобится, патронов не хватит. А он не понадобился, так и пропал – остался вместе с ножом под матрасом в гостиничном номере…»

Он залпом допил остывший кофе, в последний раз затянулся сигаретой и раздавил коротенький окурок в пепельнице. Час был еще не поздний, но он чувствовал, что пора в постель. Эта история с Соколовским неожиданно сильно его утомила; он устал как собака – так, как не уставал уже давно.

Встал, чувствуя, как тяжело давит на шею цепочка, на которой висел золотой православный крестик. Крестик был совсем маленький, нательный, но сейчас, казалось, весил не меньше килограмма. «Что-то я совсем расклеился», – подумал Борис Григорьевич.

Уже приняв душ и стоя в халате и шлепанцах перед кроватью, он вспомнил, что не проверил электронную почту. Это была укоренившаяся привычка – проверять перед сном почтовый ящик, – но в последнее время Грабовский проделывал данную нехитрую процедуру с некоторой опаской. Портрет Ванги больше не появлялся на экране монитора, но ощущение было такое, словно он, этот портрет, просто притаился где-то внутри электронных потрохов и ждет лишь удобного момента, чтобы внезапно оттуда выскочить – может быть, даже с криком «Бу!», чтоб сильнее напугать. Это был иррациональный страх, но справиться с ним все равно оказалось нелегко. Пуганая ворона куста боится; Борис Григорьевич сжег в камине фотографию, много лет стоявшую на полке в углу кабинета, но проникающий в самую душу взгляд слепых глаз мерещился ему повсюду, неотступно преследуя Грабовского, стоило лишь ему остаться одному.

Внешне он был спокоен: Борис Грабовский не из тех, кто боится призраков. Ну, или, по крайней мере, не из тех, кто идет на поводу у своего страха перед тем, чего современная материалистическая наука не в силах объяснить…

Твердо ступая, он подошел к столику, на котором стоял подключенный к локальной домашней сети ноутбук. Сообщений в почтовом ящике было целых три. Одно от какого-то малахольного неофита, в нем конспективно, по пунктам, излагались четыре доказательства его, Бориса Григорьевича Грабовского, божественного происхождения. Доказательства свидетельствовали о том, что сочинил их если не умалишенный, то, как минимум, стоящий на пороге помешательства человек. Таких типов среди приверженцев учения Б. Г. насчитывалось великое множество, и, ознакомившись с посланием, Грабовский подумал, во-первых, что доказательств могло бы быть и больше, а во-вторых, что пора менять электронный адрес: старый стал слишком широко известен. И как эти чокнутые ухитряются его находить? Торгует им, что ли, кто-нибудь?

Второе послание было из Всероссийской ассоциации авестийской астрологии и содержало приглашение принять участие в какой-то их конференции и даже выступить там с докладом. Это сообщение Борис Григорьевич нещадно отправил в корзину, поскольку представляло собой оно обыкновенную провокацию: он был нужен им исключительно в качестве мальчика для битья, чтобы, всем кагалом набросившись на идейного противника, хотя бы ненадолго почувствовать свое призрачное единство. В другое время он с удовольствием принял бы приглашение и показал этой стае бородатых жуликов, где раки зимуют, но сейчас ему было не до того – слишком устал, да и дел накопилось выше крыши.

Все еще обдумывая перспективные планы расправы над астрологами, так и норовившими урвать хоть кусочек его персонального пирога, Грабовский машинально открыл третье сообщение, и все мысли до единой разом вылетели у него из головы. Нет, это не был портрет Ванги; пожалуй, это было хуже.

На этот раз он сдержался и не стал швырять ноутбуком в стену – не потому, что внял ворчливым увещеваниям Хохла по поводу предыдущего инцидента, а просто потому, что такой импульсивный поступок ничего не менял. Факт появления на экране портативного компьютера фотографии авиационного техника Свирского на фоне президентского самолета не допускал двоякого истолкования: это было прямое и недвусмысленное предупреждение о том, что отныне для Бориса Грабовского раз и навсегда заказан путь в одну гостеприимную республику бывшего Советского Союза, где, как ему раньше казалось, у него было заготовлено надежное убежище. Проклятье! С президентом он бы еще мог договориться, но этот его узкоглазый пес, начальник охраны, конечно же, не даст такой возможности – перехватит на дальних подступах к «объекту номер один» и спустит с живого шкуру. Медленно, с наслаждением… Он давно об этом мечтает, и, чтобы это понять, не надо быть ясновидящим…

Спал Борис Григорьевич мало и плохо, проснулся ни капельки не отдохнувшим и первым делом, даже не умывшись, как загипнотизированный, подошел к столику с компьютером. Пока он ворочался, пытаясь уснуть только для того, чтобы увидеть очередной кошмар, по электронной почте пришло еще одно сообщение. Уже не рассчитывая ни на что хорошее, Грабовский открыл его.

Его рука потянулась к горлу, слепо нашарила на груди нательный крестик и рванула с такой силой, что цепочка лопнула сразу в трех местах. С экрана прямо ему в глаза смотрело полузабытое лицо Графа. На этот раз изображение сопровождалось текстовым сообщением. «Может, ты и меня оживишь?» – было написано под фотографией.

Теперь ноутбук все-таки полетел, но не в стену, а в голову напуганному Хохлу, который заглянул в спальню, чтобы узнать, какая беда исторгла из груди хозяина бешеный рев, переполошивший даже акул в аквариуме.

Глеб неторопливо собирал вещи в спортивную сумку. Вещи были ему ни к чему, но лишний раз беспокоить Ирину не хотелось. А что такое отъезд мужа в командировку без вещей, даже без зубной щетки и бритвы, если не дополнительный повод для беспокойства?

Быстрицкая стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдала за сборами. Глеб посмотрел на нее через плечо, поспешно отвел взгляд, а потом все-таки не выдержал, вздохнул и выпрямился, повернувшись к ней лицом.

– Ну, что такое? – спросил он. – Что у тебя такое лицо, будто я еду на войну?

– Обыкновенное лицо, – грустно ответила Ирина. – Ничего такого я не думаю. Собирайся, на поезд опоздаешь.

– Неделя смертной скуки, – как попало заталкивая в сумку свитер и чистое белье, самым убедительным тоном, на какой только был способен, сказал Глеб. – Может быть, десять дней. Пыльные архивы и припорошенные этой самой пылью архивистки в очках с вот такими, – он показал с какими, – стеклами.

– Ничего, – слабо улыбнувшись, утешила его жена, – отряхнешь пыль, протрешь стекла – глядишь, и архивистки окажутся очень даже ничего…

– Ну вот, – огорченно произнес Сиверов, – новое дело. Что ж, придется во всем признаваться. Да, я уличный ловелас, сексуальный гастролер и многоженец. А Федор Филиппович меня покрывает, потому что, хоть сам уже и староват для таких гастролей, обожает рассматривать грязные фотокарточки, которые я ему привожу из своих так называемых командировок. Ну, теперь ты довольна?

– Уж лучше бы так, – вздохнула Ирина, обеими руками, как ребенка, прижимая к груди книгу, с которой до этого сидела на кухне.

– Что это ты читаешь? – спросил Глеб, чтобы сменить тему.

Она молча показала ему обложку.

– Гм, – сказал Сиверов.

«Что это – случайность? – подумал он, вертя перед глазами помазок для бритья и будучи не в силах сосредоточиться на нем настолько, чтобы понять, что это за штука и зачем она попала ему в руки. – Или она действительно что-то такое чувствует?»

С обложки книги на него смотрело лицо старой слепой женщины в черном платке. Имя женщины было напечатано здесь же крупным, заметным издалека шрифтом, но Глебу это было ни к чему: он и так хорошо помнил это лицо, в последние две недели нескромно вторгавшееся в его сны.

– И ничего смешного, – сказала Ирина.

– Я и не думал смеяться, – заверил ее Сиверов, нарочно подпустив в голос строго, как змеиный яд, отмеренную дозу иронии. – Это действительно очень серьезная книга.

– Представь себе! – запальчиво сказала Быстрицкая. Лекарство подействовало, она хотя бы на короткое время перестала грустить. – Ты ведь ее даже не читал! Здесь собраны свидетельства очевидцев, которые с ней виделись и говорили, тут полно достоверных исторических фактов. А ты готов поднять на смех все, что не укладывается в рамки твоего материализма…

– Эту книгу я действительно не читал, – согласился Глеб. – Но уверен, что даже самые добросовестные очевидцы сильно исказили то, что ты называешь фактами. Очевидцы – это зеркала, но зеркала кривые. И чем больше времени проходит, тем сильнее искажения – пусть неосознанные, но все же… К сожалению, всем нам испокон веков приходится довольствоваться именно такими зеркалами. И еще, наверное, долго придется довольствоваться.

– Что-то я тебя не совсем поняла, – сказала Ирина.

– Это я туманно выразился. – Глеб разобрался наконец с помазком и бросил его в сумку, точно зная, что помазок ему не пригодится, как, впрочем, и все остальное. – Вот простая аксиома из школьного курса физики: ни один прибор, будь то вольтметр, амперметр или самый примитивный динамометр, не дает точной, объективной картины проводимого опыта, потому что сам на него влияет. Чуточку, но влияет. А представь себе динамометр, обогащенный всеми человеческими знаниями, эмоциями и предрассудками! Он тебе такое покажет, что волосы дыбом встанут!

– Чепуха, – решительно возразила Быстрицкая. – Ты, по-моему, сам не вполне понимаешь, что говоришь. Что же, никому нельзя верить?

– Можно, – ответил Сиверов, с подозрением нюхая флакон какого-то сомнительного одеколона, обнаруженный в самом темном углу ванной. – Можно верить, что человек говорит правду… или то, что ему кажется правдой в данный момент. А знаешь, – неожиданно для себя добавил он, – я ведь тоже с ней виделся однажды.

– С кем? – не поняла Ирина. – Что?! Ты?! Ты виделся с Вангой?! И как это воспринимать – как правду или как то, что тебе кажется правдой в данный момент?

– Как объективный факт, – сказал Сиверов. – Просто факт, а не приправленное эмоциями впечатление о нем.

– С тобой невозможно разговаривать, – объявила жена. – Я вообще не понимаю, как я с тобой живу столько лет. Ты же ничего мне не рассказываешь! Виделся с Вангой и молчит, как партизан!

– А может, партизану просто нечего сказать? Хочешь честно? Я ведь сам вспомнил об этом событии буквально пару недель назад. А до этого совсем не помнил. Как будто мне память стерли, понимаешь?

– Не понимаю, – сказала Ирина, – но это неважно. Ты хотя бы говорил с ней? Что она тебе сказала?

Сиверов вздохнул.

– Ничего, что мне хотелось бы услышать, – не кривя душой, ответил он. – И ничего, чему я мог бы безоговорочно поверить. Вообще, все это было так давно, случайно и мимолетно, что я почти ничего не помню. Мало ли с кем говорила Ванга! Я слышал, она даже с Гитлером встречалась и ухитрилась сильно его рассердить.

– Чудеса, – сказала Ирина.

Глеб молча кивнул. Ему не понравилось это слово – «чудеса», потому что оно довольно точно и исчерпывающе описывало происходящее. Дело было вовсе не в Грабовском – тут, как подозревал Сиверов, никакими чудесами и не пахло, – а в том, что творилось с ним самим, внутри него. Он действительно многое забыл; воспоминания о том разговоре с ясновидящей возвращались к нему по частям, как правило, во сне, и, проснувшись поутру, он не знал, воспоминания это на самом деле или что-то иное. Может быть, давно умершая женщина и впрямь приходила к нему по ночам, чтобы поговорить? Слов утешения в этих разговорах не было, и содержание их действительно не очень нравилось Глебу Сиверову, но, как ни странно, после таких сновидений, которые с чистой совестью можно было приравнять к кошмарам, он просыпался отдохнувшим, бодрым, с давно забытым чувством легкости и чистоты восприятия.

Да, чудеса… Прямо сейчас, во время разговора с Ириной, стоя над раскрытой сумкой с ненужными пожитками, он вспомнил, что проблемы со зрением начались у него сразу же после встречи с Вангой. Дневной свет стал нестерпимо резать глаза, зато появилась способность видеть в темноте, не раз спасавшая ему жизнь и стоившая жизни многим людям, которым лучше было находиться на глубине двух метров под землей, чем на ее поверхности. «Охотишься в сумерках и по ночам, как кошка, – всплыли откуда-то навсегда, казалось, забытые слова, произнесенные глуховатым старческим голосом, – значит, и видеть должен, как она. Так мне про тебя сказали, и так будет, а хорошо это или плохо – не знаю, не мне судить». Он тогда не спросил, с кем старуха совещалась по поводу его персоны; впрочем, в тот момент ответ казался очевидным, более того – единственно возможным. И лишь потом, когда реальная, полная рутинных забот жизнь снова властно вступила в свои права, этот единственный, очевидный ответ стал казаться бредовым, притянутым за уши, невозможным, особенно для профессионального ликвидатора, никогда не бывшего религиозным. Куда проще было решить, что старуха просто-напросто оговорилась или даже приврала, чтобы придать своим туманным пророчествам дополнительный вес; придя к такому выводу, ее слова было нетрудно вычеркнуть из памяти, что впоследствии и произошло – незаметно, будто бы само собой.

– Значит, командировка, – сказала Ирина, благоразумно оставив в стороне вопрос о встрече мужа со знаменитой ясновидящей. – Архивы, говоришь…

– Ага, – откликнулся Глеб и задернул «молнию» сумки. – Понадобилось раскопать кое-какие старые дела… – Он неопределенно покрутил ладонью в воздухе. – В общем, чисто кабинетная работа. Федор Филиппович меня бережет, как ты велела.

– Старые дела, – повторила Ирина с таким видом, словно только это и расслышала. – А как насчет новых? Все уже ясно, дело закрыто и сдано в архив?

– Какое дело?

Глеб был без очков, и ему пришлось постараться, чтобы его удивление выглядело натурально: округлить глаза и невинно поморгать.

– Дело Максима Соколовского, – сказала жена, оставив без внимания его ухищрения. – В данный момент не имеет значения, был он действительно мертв или не был. Кто-то его убил или похитил, кто-то взорвал его квартиру и очистил банковский счет…

«Значит, было воскрешение или не было, тебе уже неважно, – подумал Глеб, продолжая изображать невинность. – Что ж, это уже сугубо деловой подход. Да, прогресс налицо… Только того ты не понимаешь, что если смерти и воскрешения на самом деле не было, то похититель, он же террорист, он же вор, – вот он, как на ладошке. Именно о нем вы с Волошиной так восторженно щебечете за чаем, и именно под влиянием его фокусов тебя потянуло на литературу о ясновидении…»

– Ну, допустим, счет Максим мог очистить сам, – сказал он. – Ему было вовсе не обязательно ставить об этом в известность кого бы то ни было. В том числе и Нину.

– Деньги со счета были переведены уже после его исчезновения, – возразила Ирина.

– А тебе не приходило в голову, что все это он мог сам подстроить? – сказал Сиверов, которому очень не нравилось новое направление разговора. – В том числе, кстати, и симулировать амнезию. Существует тысяча причин, по которым это могло показаться ему самым разумным и простым, даже единственным выходом.

– «Я на тебе никогда не женюсь, я лучше съем перед загсом свой паспорт?» – с вопросительной интонацией процитировала Ирина.

– В том числе, – согласился Глеб. – Хотя избежать свадьбы можно было и более простым способом. Нет, я думаю, Нина тут ни при чем. Если он действительно симулирует амнезию, она об этом очень скоро узнает. Возможно, он ей уже все рассказал.

– Ерунда получается, – заявила Ирина. Муж был с ней целиком и полностью согласен, но предпочел об этом не говорить. – Зачем он тогда объявился? И Грабовский в эту твою схему никак не вписывается…

– Ишь ты, «схему», – усмехнулся Сиверов и, сняв сумку со стола, переставил ее на пол. – Терминология у вас, мадам, как у оперуполномоченного… Так вот, Грабовский в эту мою, как ты выразилась, схему вписывается просто превосходно. Предположим, он решил развернуть широкую пиаровскую кампанию для придания себе статуса – прости меня, господи! – ну, допустим, сына Божьего. Или хотя бы просто святого, пророка, отмеченного Божьей благодатью. С этой целью господин экстрасенс нанял известного журналиста Макса Соколовского, и тот, разумеется за приличное вознаграждение, разыграл всю эту комедию. Потом к нему якобы вернется память, и он разразится целой серией талантливых, убедительных, превосходно оплаченных статей под общим заголовком «Возвращение с того света». И будут они с Ниной после этого жить-поживать и добра наживать… Столько добра, что тебе и не снилось.

– Гадость какая, – с отвращением произнесла Ирина. – И как только тебе такое в голову могло прийти? Он просто не мог заставить Нину так страдать! Она же чуть с ума не сошла!

– Да, действительно, – с глубокомысленным видом согласился Сиверов. – Ну, раз так, значит, она все знала с самого начала, и слезы, которыми она промочила тебе всю одежду, были крокодиловы. Знаешь, что это такое? У крокодила слюнки текут, а нам кажется, что он плачет. Это доказано наукой, можешь проверить.

– Ты что, нарочно пытаешься меня разозлить? – возмутилась Быстрицкая.

– Ни боже мой, – запротестовал Сиверов. – Злиться не надо. Это просто версия, и притом куда более правдоподобная, чем история с воскресением из мертвых. Я прямо тут, не сходя с места, могу предложить еще десяток не менее правдоподобных версий. И чтобы выяснить, что же все-таки произошло с вашим Максом Соколовским на самом деле, их придется проверить все до единой. На это могут уйти годы, а я не располагаю таким количеством свободного времени. И потом, это работа милиции. А наша милиция, да будет тебе известно, больше всего на свете не любит две вещи: работать и когда кто-то пытается работать вместо нее. Она тогда обижается и делается способной на очень нехорошие поступки. Так что ну ее к лешему, пускай сама разбирается со своей работой…

– Ты сам сказал, что милиции это не по зубам, – возразила Ирина.

– Сказал, – кивнул Глеб. – Но это было в самом начале. А теперь открылись новые обстоятельства, и мне начинает казаться, что это дело не по зубам не только милиции, но и мне, и вообще кому угодно. Тут поработали умные, опытные, очень осторожные, я бы даже сказал, творческие люди. Все улики уничтожены, концов не найти, у Соколовского полная амнезия, ухватиться не за что. Разве только этот его закрытый счет… Кстати, а ты откуда знаешь, что деньги с него были сняты именно после исчезновения Соколовского, а не до?..

– Из газеты, – сказала Ирина.

– Об этом уже написали в газетах? – изумился Сиверов.

– Не делай голубые глаза, секретный агент, – устало произнесла она. – Ты сам оставил эту газету на диване перед телевизором, так что прокол налицо.

– Увы, – сказал Глеб, который нарочно подбросил жене газету со статьей Сотникова, чтобы она призадумалась и перестала наконец донимать его восторженными похвалами Грабовскому. Но прокол действительно был налицо: Сиверов не предполагал, что спровоцированные им размышления заведут Ирину так далеко и, главное, в таком верном направлении. – Но читать газеты – не преступление. А статья доказывает только то, что у этого Сотникова неплохая голова и превосходная сеть информаторов.

Он действительно так думал, и мнение это возникло у него сразу же после беглого прочтения статьи. Еще ему в тот момент подумалось, что Сотникова и Соколовского почти наверняка связывали дружеские отношения. Он проверил это, встретившись с господином главным редактором, и убедился, что не ошибся: они вместе учились на журфаке и дружили еще с тех полузабытых золотых времен. Именно Сотников рассказал Глебу то, что так и осталось не выясненным в начале расследования по делу об исчезновении Соколовского: в последние полгода Максим проводил собственное расследование, и касалось оно участившихся случаев полной амнезии. После того как сам Соколовский пополнил эту печальную статистику, Сотников рассказал об этом в милиции; информацию пообещали принять к сведению, но у главного редактора сложилось впечатление, что его показания просто положили под сукно. Глеб заверил его, что так оно и есть, и просил больше никому об этом не рассказывать. Голова у Сотникова действительно варила неплохо: он обещал молчать, сопроводив это обещание долгим заинтересованным взглядом. Сиверов не любил сотрудничать с журналистами, особенно с хорошими: они слишком быстро соображали, слишком много понимали, о многом догадывались и имели цели, прямо противоположные целям Глеба, то есть стремились как можно быстрее и шире разгласить любую оказавшуюся в их распоряжении информацию, в том числе и совершенно секретную.

Но по-настоящему хорошие журналисты тем и хороши, что знают, чувствуют, когда информацию следует обнародовать, а когда ее лучше попридержать. Виктор Сотников, видимо, был очень хорошим журналистом. А вот его друг Макс Соколовский свою информацию, похоже, передержал. Он подошел слишком близко к разгадке, и эта близость оказалась для него роковой. Теперь Глебу были ясны причины его исчезновения и взрыва в его квартире: кому-то очень нужно было уничтожить собранные им материалы о людях, позабывших, кто они такие. От всей этой истории уже не просто попахивало, а буквально смердело проектом «Зомби».

Когда Глеб это осознал, план, уже какое-то время варившийся у него в голове, приобрел четкие, окончательные очертания – хоть ты набирай его на компьютере, распечатывай и неси начальству, чтобы получить витиеватую подпись и солидную круглую печать. Он сразу же попросил у Сотникова помощи, которая и была ему обещана – разумеется, в сопровождении еще одного заинтересованного, проницательного взгляда.

После этого Слепой обратился за одобрением и содействием к генералу Потапчуку. Одобрение было получено, хотя и с некоторыми оговорками: Федор Филиппович не пришел в восторг от того, что на подготовительной стадии должен был пострадать невинный зевака. Но ущерб намечался небольшой, а все остальные способы добиться желаемого результата выглядели слишком громоздкими и ненадежными, так что генерал согласился с предложением Глеба и немедленно занялся делом. Час назад он позвонил своему агенту и сообщил, что все готово и можно отправляться, а заодно назвал точный адрес. В данный момент Слепой готовился к отъезду, фактически собираясь сделать именно то, о чем просила Ирина: разобраться в причинах приключившегося с Максимом Соколовским несчастья. Информировать об этом жену он, разумеется, не стал: вряд ли сообщение о том, что он собирается в одиночку сцепиться с человеком, способным, по ее мнению, воскрешать мертвых, добавило бы Ирине душевного равновесия и комфорта.

– Все-то ты врешь, господин тайный агент, – грустно сказала Быстрицкая, баюкая книгу.

– А вот этого, – зловещим голосом кинематографического злодея произнес Глеб, – никто никогда не докажет. Ха! Ха! Ха! Поэтому, – добавил он уже другим голосом, – не забивай себе голову ерундой. Мне действительно предстоит очень скучная работа, на которой я рискую поправиться и окончательно испортить фигуру.

– Вот уж это тебе, по-моему, не грозит, – сказала Ирина с печальной улыбкой.

– Как знать, как знать. Время покажет.

Сиверов поцеловал жену, прихватил сумку и немного поспешнее, чем хотелось бы, покинул квартиру. Он не лгал: работа его ждала действительно скучная – во всяком случае, по большей части.

Газета, в которой уже второй год трудился в качестве корреспондента Игорь Баркан, называлась «Горожанин». Когда она впервые увидела свет, такое название показалось многим претенциозным и даже смешным, поскольку поселок Красная Горка (до переименования, состоявшегося в сорок девятом году, значившийся на всех картах как Пьяная Горка) мог считаться городом лишь с очень большой натяжкой. Но потом к названию все понемногу привыкли, и оно перестало веселить потенциальных подписчиков. Главный редактор, он же директор, он же владелец газеты, был человеком грамотным и компетентным, так что мало-помалу «Горожанин» заметно потеснил издававшуюся в поселке с незапамятных послевоенных времен районную газету «Красногорский рабочий». Статус солидного, независимого издания требовал определенных жертв – в частности, внимания, хотя бы и показного, к деятельности и высказываниям власть имущих, а также лояльности, пусть себе и кажущейся, по отношению к ним же. Времена ежедневных скандальных разоблачений прошли: власть научилась, во-первых, лучше прятать свое грязное белье, а во-вторых, окорачивать прессу так, чтобы избежать обвинений в ограничении свободы печати.

Из этого следовало, что Игорь Баркан родился слишком поздно; поступая на факультет журналистики, он мечтал потрясать умы и свергать правителей, что ели хлеб беззакония и запивали его вином хищения. Но времена переменились слишком быстро, а первый же острый репортаж о злоупотреблениях на красногорской овощной базе, опубликованный Барканом в «Горожанине», вызвал такую ответную реакцию, что потрясать умы Игорю как-то сразу расхотелось. Вдруг выяснилось, что каждый бандит и ворюга, не говоря уж о лицах, стоящих у кормила власти, окружен целой стаей голодных адвокатов и юрисконсультов – специалистов по разрыванию в мелкие клочья возмутителей спокойствия с последующим пожиранием оных. Шеф Баркана, стреляный газетный воробей, усвоил это давным-давно, и «Горожанин» при всей своей презентабельности и солидном объеме в двадцать четыре страницы казался Игорю таким выхолощенным и пресным, что размещенный на первой полосе прямо под названием рекламный лозунг «Всегда есть что почитать!» неизменно вызывал у него саркастическую улыбку. «Читать, как всегда, нечего», – ворчал он, перелистывая свежий номер газеты и стыдливо отводя глаза от собственных заметок.

В данный момент Игорь Баркан возвращался с пресс-конференции, которую в рамках предвыборной кампании устроил мэр Красной Горки. Вообще-то, присутствовать на таких мероприятиях полагалось главному редактору, но шеф был человек занятой и большой любитель пропустить рюмочку в приятной компании местных бизнесменов и чиновников, так что на протяжении почти всего последнего года сваливал такую работу на Баркана, в качестве утешения наградив его шутливым прозвищем «наш парламентский корреспондент». Поначалу Игоря это безумно раздражало, но постепенно он привык и даже начал находить какое-то удовольствие в том, что вся мэрия, вплоть до главы местной администрации включительно, знает его в лицо и что чиновники раскланиваются с ним на улице, а в коридорах мэрии даже жмут руку. Это удовольствие ему тоже не нравилось, поскольку свидетельствовало о набирающем силу конформизме, наличие которого у себя Игорь Баркан когда-то гордо отрицал. Но тут уж ничего не поделаешь – человек слаб, ему проще приспособиться к условиям, чем переделать их под себя. И потом, вы когда-нибудь думали, что получится, если все кому не лень начнут сами писать для себя законы и перекраивать мир по собственному разумению? Бардак получится, и больше ничего. Мор, глад и семь казней египетских. А Игорь Баркан не бандюга какой-нибудь, ему всего этого не надо. Ему надо, чтобы кругом был порядок, чтоб прилавки ломились от дешевой жратвы и выпивки, чтоб дома было тепло, из кранов текла вода, унитаз исправно функционировал, чтоб на улицах горели фонари и чтоб шпана боялась милиции, а не наоборот. А что для этого нужно? Сильная и компетентная власть, вот что. Нет, в самом деле! Власть ругать все горазды, всем подавай перемены, а как только эти перемены наступают и из крана перестает течь горячая вода, сразу же сломя голову бегут жаловаться.

Игорь подумал, что так должен рассуждать племенной хряк. В загоне тепло, светло, корыто полно до краев, а остальное нас, хряков, не касается, пускай хозяева голову ломают, на то они, понимаешь, и сапиенсы. Еще три года назад он таким не был, но люди меняются, вырастают из юношеского максимализма и начинают понемногу постигать несложное устройство мира.

И все же…

Баркан миновал старинное кирпичное здание музыкальной школы, прошел мимо обстроенной лесами церкви. На лесах вяло копошились немногочисленные штукатуры, внизу, задрав бороду, с недовольным и озабоченным видом расхаживал батюшка, отец Геннадий, в заляпанном по подолу известкой подряснике и испачканной мелом скуфье. Игорь вежливо поздоровался – у батюшки он в прошлом году брал интервью – и, подняв голову, отыскал взглядом тарахтевший высоко в небе легкомоторный самолет. В голове у него мгновенно родилась заметка: «Предприниматель Н., в нетрезвом состоянии совершая облет Красной Горки на принадлежащем местному аэроклубу легкомоторном самолете, из хулиганских побуждений выбросил за борт коньячную бутылку, которая пробила насквозь крышу двигавшегося по шоссе Красная Горка – Вязьма рейсового автобуса. По счастливой случайности никто из пассажиров автобуса не пострадал. Против хулигана возбуждено уголовное дело».

Баркан вздохнул. Раньше шеф еще отваживался публиковать подобные заметки хотя бы в первоапрельском номере, но потом отказался от этой практики – тоже, надо полагать, повзрослел, устал отвечать на возмущенные звонки лишенных чувства юмора идиотов, принимающих любую набранную типографским способом чушь за чистую монету. А на сочиненную Игорем Барканом шутку отреагировало бы, во-первых, руководство аэроклуба (мы-де не допускаем на борт пьяных, сколько бы денег они нам ни предлагали, и вообще, не было такого случая!), а во-вторых, все до единого частные предприниматели Красной Горки, обожавшие полетать на самолете и совершавшие такие полеты, как правило, именно в состоянии более или менее сильного подпития. Как говорится, на воре шапка горит… А ведь все это не просто люди, а – снимите шляпу! – рекламодатели, за счет которых газета как-то сводит концы с концами…

Игорь Баркан снова тяжело вздохнул. Заметку он придумал, конечно, глупую, шутовскую, но это все-таки было интереснее того, что ему предстояло. А предстояло ему теперь битых полдня сидеть и снимать с диктофона косноязычное выступление господина мэра, переводя его по ходу дела на удобопонятный русский язык. Пресс-конференция! Каждый год одно и то же, и даже, кажется, по той же самой бумажке. Мог бы просто сделать ксерокопии и разослать в редакции по факсу. Тем более что много времени и бумаги на это не ушло бы. Кто там был-то, на этой так называемой пресс-конференции? Главный редактор «Красногорского рабочего», алкоголик с железным здоровьем, медвежьей фигурой и вечно недовольным выражением лица, сам Баркан от «Горожанина» да еще этот бедняга Смирнов, который в одиночку тянет на себе хлебозаводскую многотиражку, – вот тебе и все представители красногорских масс-медиа…

Миновав заросшее старыми липами место, где когда-то, по слухам, размещалось кладбище немецких солдат, а теперь не было ничего, кроме деревьев, вытоптанной травы, собачников и алкашей, выпивающих и закусывающих среди мусора и следов собачьей жизнедеятельности, Баркан перебежал дорогу перед носом у груженного гнилыми досками и горелыми кирпичами самосвала и свернул к себе во двор. Мусор опять не вывезли (да здравствует сильная и компетентная власть!), после недавнего дождя контейнерная площадка воняла, как… как контейнерная площадка после дождя; на сломанной скамейке перед подъездом сидели пенсионерки и неработающие молодухи, все, как в униформу, одетые в застиранные байковые халаты, поверх которых красовались китайские пуховики, вьетнамские кожаные куртки и даже одна стеганая телогрейка. Некоторые держали у ноги порожние мусорные ведра.

Он миновал подъезд со скамейкой, женщинами и мусорными ведрами и подошел к своему, скамейку перед которым собственноручно изничтожил позапрошлой ночью. Этот акт вандализма создал ненормальное скопление сплетниц на уцелевших скамейках, зато обеспечил Баркану беспрепятственный проход домой. Вообще-то, болтливые бездельницы у подъезда не особенно ему мешали, но зато раздражали безумно – почему, Баркан и сам не знал.

Около того места, где раньше стояла скамейка, уже топтался военный пенсионер Гаврилыч с ножовкой в руке и с молотком за поясом неизменных камуфляжных брюк. Он чесал затылок и горестно вздыхал, прикидывая, с чего начать. Начинать было не с чего: на этот раз Баркан потрудился на славу, не только свалив скамейку, но и доставив ее измельченные, разрозненные обломки на контейнерную площадку в соседнем дворе, где располагалась жилконтора и откуда мусор вывозился более или менее регулярно.

– Здорово, пресса, – сказал Баркану Гаврилыч. – Видал, чего делают, суки? Уже третий раз!

«Будет и четвертый, и пятый, если понадобится», – подумал Игорь.

– Написал бы ты про это дело статью, что ли, – сказал пенсионер, окидывая оценивающим взглядом росший посреди двора старый тополь.

– Не поможет, – сочувственно сказал Баркан. – Да и не напечатают. Кому это надо? Ни сенсации, ни дохода…

– Это точно, – согласился Гаврилыч, сопроводив свои слова энергичным плевком. – Нынче никому ничего не надо, кроме денег. Придется самому справляться. Поймаю засранцев – ноги повыдергиваю!

Пользуясь тем, что сосед продолжал разглядывать совершенно непригодный для строительных нужд тополь, Баркан позволил себе тонкую, ироничную, змеиную улыбку. Он знал, почему военный пенсионер Гаврилыч так близко к сердцу принимает «скамеечную» проблему. В отставку он ушел подполковником, а жена его, Анна Константиновна, могла без труда держать под каблуком хоть генерала, хоть маршала, хоть самого президента. Эта почтенная дама любила посидеть на скамейке перед подъездом, обсуждая со своими не менее почтенными соседками и подругами всех, кто имел неосторожность пройти мимо; сидеть она предпочитала не где-то там, вообще, а именно перед своим подъездом, на своем боевом посту.

– Надо материал поискать, – заявил Гаврилыч, сунул ножовку под мышку и, опасливо покосившись на окна своей квартиры, быстро зашагал наискосок через двор.

Судя по избранному направлению, строительные материалы он рассчитывал найти в окрестностях пивного ларька. Угроза подкараулить ночного вандала и повыдергать ему ноги была пустым звуком: еще со времен своей героической военной службы в Забайкалье в начале восьмидесятых годов прошлого века Гаврилыч не ложился спать, не приняв предварительно на грудь чекушку и граммов этак тысячу пивка. После такого «лекарства» спал он как убитый, несмотря на неоднократные и громогласные заявления о том, что просыпается от малейшего шороха. Его почтенная супруга постоянно жаловалась на сердце и плохие нервы, на основании чего по вечерам стаканами употребляла настойку валерианы (естественно, спиртовую) и корвалол. Ее храп был слышен даже во дворе, в чем Баркан не раз убеждался, распиливая на куски очередную скамейку и выкорчевывая опорные столбики. Так что со стороны Гаврилыча и его супруги ему ничто не угрожало.

Придя к такому оптимистичному выводу, Игорь потянул на себя оснащенную мощной пружиной дверь и вошел в подъезд. Эта дверь, спасибо хозяйственному Гаврилычу, всякий раз норовила хорошенько поддать входящему под зад, так что по ступенькам первого лестничного марша Баркан не столько взошел, сколько взлетел, уворачиваясь от очередного посягательства коварного механизма на самую мозолистую и натруженную часть своей фигуры. Дверь вхолостую бабахнула внизу – как показалось Игорю, разочарованно. Настроение у него было игривое – улучшилось после встречи с Гаврилычем, который терпеливо строил то, что Баркан регулярно и с удовольствием ломал.

Похожая на круглый леденец кнопка вызова лифта светилась ровным оранжевым огоньком, из чего следовало, что лифт либо занят, либо снова испортился. Баркан прислушался. В шахте было тихо. Ни на что не надеясь, корреспондент потыкал пальцем в обезображенную следами потушенных об нее окурков кнопку. Как и следовало ожидать, это действие не возымело никакого эффекта. Пробормотав нехорошее словечко, не делавшее чести его университетскому образованию, Баркан пошел по лестнице.

Где-то в районе третьего этажа он услышал шаги – кто-то спускался сверху ему навстречу, по-стариковски шаркая подошвами. Вскоре, миновав еще одну лестничную площадку с намертво заваренным люком мусоропровода, Баркан почти нос к носу столкнулся с каким-то пожилым, незнакомым ему гражданином весьма благообразной наружности. Гражданин был одет в поношенный, но очень аккуратный кремовый плащ и фетровую шляпу – тоже старенькую, видавшую различные виды, но старательно вычищенную. Лицо у него было молодое, розовое и гладкое, так что о возрасте говорили только седая профессорская бородка, мощные очки в старомодной оправе да шаркающая стариковская походка.

– Виноват, – пробормотал Баркан, беря правее, чтобы обойти старика.

– Прошу прощения, – с отменной вежливостью ответил тот, одновременно с корреспондентом всем корпусом подаваясь в ту же сторону.

– Ч-ч… пардон, – сказал Баркан, делая шаг влево.

– Ах, простите, – откликнулся старик, в то же мгновение суетливо шагая в сторону и опять перекрывая дорогу.

Налицо было рядовое недоразумение из тех, что сплошь и рядом случаются с вежливыми, интеллигентными людьми, неспособными из-за свойственной им излишней предупредительности разминуться друг с другом даже в чистом поле, а не то что на узком лестничном марше. Когда это не шло вразрез с его интересами, Игорь Баркан был безупречно вежлив и весьма предупредителен; взяв еще левее, он остановился и прижался лопатками к стене, чтобы пропустить старого растопырю мимо себя и покончить, наконец, с этим нелепым топтанием на месте. Он даже сделал рукой плавный приглашающий жест, каким обычно сопровождают фразу: «Только после вас»; старикан не остался в долгу, левой рукой со старомодной вежливостью приподняв шляпу и наклонив голову в знак благодарности.

Одновременно с этим правая, свободная рука пожилого господина вдруг стремительно метнулась вперед, со страшной силой ударив журналиста в грудь. Ощущение было, как от молодецкого удара кувалдой или от столкновения с автомобилем; шаркнув лопатками по стене, корреспондент потерял точку опоры и вниз головой полетел со ступенек. Когда его затылок вошел в соприкосновение с кафелем лестничной площадки, раздался звук, какой можно услышать в бильярдной при столкновении шаров. Перед глазами Баркана вспыхнуло полотнище яркого белого света, и стало темно.

Драчливый старикан присел над распростертым на полу корреспондентом, все еще держа в левой руке снятую с головы фетровую шляпу. Его правая ладонь сжалась в кулак и приподнялась на уровень плеча, но еще в одном ударе не было нужды: Баркан был без сознания.

Пожилой господин, в каждом движении которого теперь сквозила молодая легкость, жестом профессионального медика пощупал у Игоря пульс, оттянул веко, чтобы посмотреть, как там поживает зрачок, и напоследок запустил ладонь под стриженый затылок корреспондента. Пальцы ощутили наливающуюся гулю весьма впечатляющих размеров, но крови не было. Старикан поприветствовал это открытие коротким, деловитым кивком, положил свою шляпу на пол рядом с головой Баркана, перевернув ее, как будто собирался попрошайничать прямо тут, на лестнице, и, одним резким движением сорвав с себя бородку вместе с усами, бросил их в шляпу. Следом отправились очки и седой парик; вынув из кармана объемистый целлофановый пакет, человек спрятал в него шляпу, а потом снял и как попало запихал туда же поношенный кремовый плащ. Под плащом обнаружилось модное демисезонное полупальто, наброшенное поверх черного делового костюма с белой рубашкой и галстуком.

Все эти манипуляции заняли примерно полминуты. И интеллигентный старикан волшебным образом преобразился. Теперь это был сухопарый темноволосый мужчина лет сорока, одетый и причесанный, как находящийся при исполнении служебных обязанностей чиновник или переодетый в штатское офицер Службы безопасности. Новому образу не соответствовал только мятый, бесформенный полиэтиленовый пакет, но у фальшивого старика было предусмотрено и это. Одним гибким движением поднявшись с корточек, он перешагнул через распростертого на заплеванном кафеле Баркана и, запустив руку за трубу мусоропровода, извлек оттуда плоский матерчатый портфель. Пакет с плащом и шляпой, старательно сплющенный и умятый, превосходно туда поместился; туда же перекочевали бумажник журналиста с остатками последней получки и старенький диктофон с записью выступления красногорского мэра. Спустя еще минуту прекрасно одетый и аккуратно причесанный гражданин деловитой походкой вышел из подъезда.

Отсутствие перед подъездом традиционной скамейки было ему на руку; Баркан не смог бы сделать своему обидчику лучшего подарка, даже если бы действовал из осознанного желания избавить того от ответственности за его противоправные действия. Неугомонный подполковник в отставке Гаврилыч до сих пор искал строительные материалы под ядовито-желтым навесом около пивной палатки, а его супруга, зоркая и наблюдательная Анна Константиновна, сидела на скамейке около соседнего подъезда спиной к злоумышленнику. Позже, узнав от следователя, что никакого старика в кремовом плаще во дворе никто не видел, Баркан получил отличную возможность поразмыслить на старую как мир тему о преступлении и наказании, а также о падениях в ямы, которые сам же и выкопал для кого-то другого.

К каким выводам пришел в результате этих размышлений корреспондент «Горожанина» Игорь Баркан, неизвестно. Известно лишь, что после того случая построенная пенсионером Гаврилычем скамейка осталась невредимой стоять у подъезда и стоит там, наверное, до сих пор. Судьба данного непрезентабельного сооружения более не имела никакого отношения к описываемым событиям; вообще, во всей этой истории заслуживающим внимания является только тот факт, что в конечном итоге Игорь Баркан, корреспондент, на некоторое время оказался прикованным к больничной койке с переломом двух ребер и легким сотрясением мозга.

После скудного минздравовского обеда, отличным дополнением к которому послужила тайком пронесенная в больницу сердобольными коллегами чекушка коньяку, Баркан впал в сладкую дрему, а когда проснулся, обнаружил, что у него появился сосед.

На соседней койке, закрыв глаза, лежал какой-то мужчина лет тридцати пяти или сорока, темноволосый и сильно нуждавшийся в бритье. На нем была застиранная больничная пижама, из чего следовало, что это либо приезжий, либо вообще какой-нибудь бомж: все местные жители пользовались разрешением носить в больнице домашнюю одежду, а не эти бесформенные, линялые, отвратительные казенные обноски.

Баркан поморщился: только бомжа ему тут и не хватало! Впрочем, выглядел сосед, несмотря на заросшие щеки и подбородок, вполне прилично. Голова его была обмотана марлевой чалмой, сквозь которую на лбу проступило желтовато-бурое пятно смешанного с кровью йода. «Товарищ по несчастью, – сообразил Баркан. – Дали по лбу и обобрали, прямо как меня. Только меня обработали в двух шагах от дверей собственной квартиры, а этому бедняге не повезло больше: схлопотал по черепу в чужом городе, где не то что коньячку или колбаски – штанов нормальных принести некому…»

Осторожно, чтобы не разбудить соседа, которому и без него изрядно досталось, Игорь сел на кровати. Пружинная сетка предательски скрипнула, и сосед сразу открыл глаза – видимо, он вовсе не спал, а просто лежал, отдыхая и заново переживая свои злоключения.

– Привет, – сказал ему Баркан и, покряхтывая от боли в боку, протянул через узкий проход между кроватями готовую к рукопожатию ладонь. – Будем знакомы? Меня Игорем зовут, а вас?

Сосед неуверенно пожал протянутую руку. Он почему-то медлил с ответом, как будто простой вопрос Баркана поставил его в тупик.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Вернее, не помню.

– Вот это номер! Здорово же тебя по башке хватили! – воскликнул журналист, от удивления переходя на «ты».

– Да, – со смущенной улыбкой согласился сосед, – наверное. Только этого я тоже не помню. Доктор говорит, на лбу у меня просто ссадина, даже сотрясения мозга нет…

– Ничего, зато у меня есть, – похвастался Баркан. – И еще два ребра сломано.

– Ребра – это уже лишнее, – заметил сосед.

– А сотрясение мозга не лишнее? – спросил Игорь, не вполне уразумев, что тот имел в виду.

– Да, действительно, – смешался безымянный сосед. – Что-то я не то говорю, простите… Как же это вас угораздило?

Баркан подробно и красочно рассказал, как все было. Поскольку рассказывал он все это уже не в первый, не во второй и даже не в пятый раз, в его повествовании поневоле начали проскальзывать юмористические нотки. Игорь Баркан был молод, презирал нытиков и сам никогда не являлся таковым. Ну, накидали пачек, отобрали кошелек с жалкими копейками и старенький пленочный диктофон, который все равно просился на помойку… Зато какое удовольствие испытал, наверное, таинственный грабитель, включив воспроизведение и прослушав речь господина мэра! Особенно ту ее часть, в которой предводитель красногорских команчей отвечал на вопрос о борьбе с преступностью…

В этом месте рассмеялся даже печальный сосед Баркана, которому, естественно, было не до смеха: мало того что угодил под раздачу в чужом городе, так еще и память потерял! Подумав об этом, Игорь спохватился: он, корреспондент газеты, трещит, как сорока, выкладывая свою подноготную, вместо того чтобы постараться выудить побольше информации из человека, случай которого намного интереснее, чем его собственный!

Он немедленно исправил свою ошибку, но это ни к чему не привело: сосед, как оказалось, вообще ничего не помнил о себе. Речь у него была правильная, гораздо правильнее, чем у самого Баркана, манеры выдавали неплохое воспитание, а ладони, хоть и крепкие, сильные, но не мозолистые, говорили о том, что данный господин больше привык работать головой, чем руками. Его полная амнезия показалась Баркану загадочной, поскольку выглядела беспричинной. Ему доводилось слышать о подобных случаях, про это в последнее время часто писали в газетах и говорили по телевизору. Игорь почувствовал, что набрел на что-то действительно интересное; впрочем, вся эта история вполне могла оказаться пустышкой.

– Может, у меня все-таки сотрясение? – подлил масла в огонь его сомнений сосед. – По-моему, доктор темнит, чего-то недоговаривает…

– А это мы сейчас выясним, – заявил Баркан и, кряхтя, поднялся с кровати. – Я, чтоб ты знал, репортер, добывать информацию – мой хлеб!

– Ах, даже так? – уважительно протянул сосед. Странно, но, не помня ничего о себе самом, во всем прочем он разбирался недурно – по крайней мере, знал, что такое репортер и чем занимаются доктора. Да, странная, что и говорить, была у него амнезия!

Заведующий отделением хоть и с большой неохотой, но подтвердил все-таки, что амнезия у соседа Баркана действительно очень странная, а с полученной им царапиной на лбу она не имеет ничего общего.

– Разве что психическая травма, – нехотя предположил врач. – Испуг, огорчение – словом, стресс, оказавшийся таким сильным, что психика не выдержала.

Баркан аккуратно записал его слова в блокнотик, который тут же выудил из кармана спортивного костюма. Завотделением покосился на блокнотик, как свинья на ветчину, но промолчал. Он недолюбливал журналистов, хотя ни Баркан, ни другие красногорские акулы пера его не только не обижали, но и, напротив, не раз выступали в прессе с резкими высказываниями по поводу бедственного финансового положения российской медицины в целом и красногорской больницы в частности. Но доктору пришлось-таки поговорить с Барканом, который, не будь дурак, воззвал к его чувствам: дескать, человек ничего про себя не помнит, а ведь где-то его почти наверняка ждут, с ума сходят, обивают пороги больниц, моргов и милицейских отделений! А вдруг одной небольшой заметки в «Горожанине» будет достаточно, чтобы беднягу отыскали родные? Ведь не век же ему торчать в больнице на казенных харчах! А выпишется – ну, куда он пойдет без денег, без документов и даже, елки-палки, без имени? Бомжевать?

Дрогнув перед лицом этих действительно веских аргументов, добрый доктор выложил все, что знал о своем странном пациенте. Обнаружили его на железнодорожном вокзале, где он сидел на фундаменте железной ограды, упершись локтями в колени и обхватив ладонями голову, с которой на грязный асфальт обильно капала кровь. Подоспевший наряд транспортной милиции сначала опросил, а затем и разогнал сердобольных торговок семечками, у которых была масса версий и предположений, но не было никакой объективной информации о том, что тут произошло, кто такой этот человек и почему у него разбита голова. Вопреки возникшим у милиционеров подозрениям, неизвестный оказался трезвым как стеклышко; одет он был, как грибник или дачник, вид имел растерянный и недоуменный, имени своего не помнил, а документов предъявить не мог по причине их полного отсутствия. Не оказалось при нем ни денег, ни сигарет, ни ключей от квартиры, где все это могло остаться, ни хотя бы железнодорожного билета – вообще ничего, пустые карманы.

Установив этот факт, милиционеры вызвали «скорую» и с явным облегчением передали свою находку медикам. Неизвестного доставили в больницу и, осмотрев, не нашли в его физическом состоянии никаких отклонений от нормы. Строго говоря, он был здоров, как племенной бык, и, не будь этой странной, ни на что не похожей амнезии, сразу же после обработки ссадины на лбу его следовало бы гнать отсюда в три шеи. Но неизвестного госпитализировали – до тех пор, пока память к нему не вернется сама собой или же пока не станет окончательно ясно, что он безнадежен. Тогда его, быть может, заберут в специализированную клинику, а если не заберут, беднягу придется попросту выставить за дверь: в интернате для умственно отсталых ему делать нечего, а уж в больнице и подавно.

Обогатившись этой не слишком ценной информацией, Баркан вернулся в палату, где его должен был с нетерпением дожидаться загадочный сосед. Но то ли разговор с врачом слишком затянулся, то ли сосед оказался куда слабее, чем выглядел, но, как бы то ни было, когда Баркан вошел в палату, тот уже спал, отвернувшись к стене. Баркан подошел к своей кровати. Но писать, сидя на прогибающейся панцирной сетке, оказалось неудобно – мешали сломанные ребра, гипсовая броня резала грудь и живот. Тогда Игорь уселся на стоявшую под окном тумбочку, пристроил блокнот на подоконник и начал бойко строчить, излагая все, что удалось узнать, и беззастенчиво строя смелые до идиотизма гипотезы по поводу того, чего, по его мнению, не знал никто на свете.

Уже со второго предложения работа захватила его целиком, так что он забыл обо всем на свете. Баркан писал, одну за другой покрывая убористыми строчками слишком маленькие для такой масштабной, вдохновенной работы странички и жалея лишь о том, что находится в больничной палате и не может, следовательно, по укоренившейся привычке во время работы дымить, как паровоз.

Между тем короткий осенний день близился к концу. Наступающие сумерки усугубились тяжелой дождевой тучей, приползшей откуда-то с северо-запада и целиком затянувшей и без того серое, пасмурное небо. Вскоре пошел дождь – тихий, размеренный, методичный и нудный, никому не нужный, годный лишь на то, чтобы сбить с уснувших деревьев еще немного мертвой листвы. По серому оконному стеклу поползли, оставляя за собой извилистые дорожки, частые холодные капли. Сумерки сгущались прямо на глазах; Баркан начал подумывать о том, чтобы включить свет, но ему жаль было будить соседа, к которому он проникся сочувствием. Кроме того, Игорь Баркан испытывал к безымянному бедняге что-то вроде чувства собственника: сосед олицетворял собой пусть плохонькую, местного значения, но все-таки его, Баркана, личную, персональную сенсацию. Это вам не выпавшая из легкомоторного самолета винная бутылка и не предвыборная речь господина мэра!

Сумерки продолжали сгущаться, в палате стало уже по-настоящему темно, и лишь на подоконнике, превращенном Барканом в письменный стол, еще оставалось достаточно света, чтобы хоть как-то, с грехом пополам, писать. Запутавшись в чересчур длинном, на целый абзац, предложении, журналист задумался, сунул в зубы колпачок ручки и стал его грызть, прямо как нерадивый ученик во время контрольной. И как раз в этот момент сосед по палате вдруг заговорил, до полусмерти напугав впавшего в творческую прострацию корреспондента.

– Га! – хрипло выкрикнул он. – Гра… Грабовский!

Прижав ладонь к гипсовому корсету, под которым бешено колотилось сердце, Баркан подался вперед и, напрягая зрение, вгляделся в соседа, темный силуэт которого смутно вырисовывался на белом фоне казенной простыни. Похоже, сосед спал, видел сон и говорил с одним из его персонажей. Немного успокоившись, Баркан понял, что ему чертовски повезло: он знал, что, когда кто-то разговаривает во сне, с ним можно вести диалог – задавать вопросы и получать на них ответы. Причем спящий ведет себя как загипнотизированный и не может ни солгать, ни уклониться от ответа: про что его спросишь, то и расскажет. Игорь Баркан убедился в этом в возрасте четырнадцати лет, когда летом отдыхал в пионерском лагере. Один парень из его отряда разговаривал во сне, и, господи, что это была за потеха для всех остальных! Отвечая на вопросы, которые, давясь от едва сдерживаемого хохота, задавали ему соседи по комнате, бедняга напропалую выдавал свои немудреные секреты, вплоть до самых интимных. Ему пришлось уехать за две недели до окончания смены, потому что дети жестоки…

– Какой Грабовский? – вкрадчиво спросил Баркан, склоняясь над постелью соседа.

Это было не совсем этично, но корреспондент успокаивал себя тем, что действует из самых благих побуждений. Сознание соседа было намертво заблокировано, но сейчас, когда он спал, сознание спало тоже, а подсознание, каким-то образом обойдя установленный в мозгу блок, просочилось наружу. Другого такого случая приподнять завесу над прошлым этого бедолаги может просто не представиться. Это мог бы сделать хороший гипнотизер, но откуда в Красной Горке гипнотизер, да еще и хороший? Все они рубят капусту в Москве, и до проблем потерявшего память, беспаспортного и, главное, безденежного чудака им, конечно же, нет никакого дела…

– Борис… Грабовский, – сонно пробормотал сосед. – Б. Г. Ясно… видящий. Ха! Ясно… видишь меня? Что показывают? Что было, что… сбудется… Чем сердце успокоится?

Баркан едва смог сдержать торжествующий возглас. Раздался тихий хруст, и забытая шариковая ручка с откушенным колпачком выпала у него изо рта. Игорь машинально подхватил ее на лету, выплюнул в ладонь изгрызенный колпачок и спрятал весь этот мусор в карман. Он действовал механически, не соображая, что делает, занятый одной только мыслью: есть! Есть контакт, ребята! Борис Грабовский, он же Б. Г., ясновидящий, который известен всей России!

В словах спящего, обращенных к знаменитому экстрасенсу, звучала нескрываемая насмешка, обильно сдобренная неприязнью. Эти двое явно были знакомы; нельзя было исключать, что они встречались хотя бы один раз. Так неужели это всесильный Б. Г. отшиб бедняге память? Если хотя бы половина того, что о нем болтают, правда, для него это раз плюнуть…

Забыв о боли в ребрах и о режущем гипсовом корсете, Баркан наклонился еще ниже.

– Грабовский? Экстрасенс? Что он тебе сделал? – спросил он, почти касаясь губами уха спящего.

– Сволочь, – неожиданно ясным голосом сообщил тот. – Обещал…

Баркан так и не узнал, что обещал бедняге знаменитый ясновидец, потому что в палате с шумом распахнулась дверь, громко щелкнул выключатель и грубый голос санитарки Егоровны злобно проорал:

– Ужинать идите, симулянты! Только и знают, что дрыхнуть цельный день! Чего ночью-то делать станете, лодыри?

Щурясь от резанувшего по глазам света, Баркан злобно посмотрел на дверь, но Егоровна уже ушла, и ее противный голос доносился теперь из дальнего конца коридора. Когда корреспондент обернулся, его сосед уже сидел на кровати, по-детски протирая кулаками глаза.

Баркан быстренько спрятал в карман блокнот с незаконченной статьей, которую теперь впору было переписывать заново. Прикинув, что к чему, и придя к выводу, что хуже все равно не будет, он с деланым безразличием сообщил:

– Знаешь, а ты разговаривал во сне.

– Да ну? – равнодушно удивился сосед.

– Представь себе. Такая фамилия – Грабовский – тебе ничего не говорит?

– А что, я ее называл?

Игорь осторожно, чтобы не потревожить свои бедные, контуженые мозги, кивнул головой. Сосед с шумом поскреб ногтями небритую щеку.

– Не представляю, кто бы это мог быть. Грабовский, Грабовский…

– Есть такой знаменитый экстрасенс, – подсказал Баркан. – Ясновидящий.

– Правда? Грабовский, Грабовский… Борис?

– Ну да! – обрадовался корреспондент. – Борис Григорьевич, Б. Г. Ну?..

– Нет, не помню, – пожал плечами сосед. – А что за шум? Ужин, что ли?

– Так называемый.

– Так чего же мы сидим? Айда, а то жрать хочется просто невыносимо. Не помню, когда я последний раз ел.

Что ж, по крайней мере, чувство юмора у соседа сохранилось. Вместе с ним посмеявшись над довольно удачной шуткой, Баркан отправился на ужин. Ел он торопливо, не разбирая вкуса (пожалуй, к счастью для себя), и, залпом выпив жидкий, похожий на отвар березового веника, чуть сладковатый чай, первым покинул столовую. Уединившись на служебной лестнице, где было полутемно и пахло лизолом и сырым цементом, он вынул из кармана мобильный телефон и позвонил своему главному редактору.

Шеф, при всей его осторожности, временами переходящей в откровенную трусость, все еще не утратил способности чуять хороший материал за версту. Материал у Баркана на этот раз был просто на загляденье – экстра, прима, люкс! – и шеф моментально уцепился за идею. Осыпав корреспондента похвалами, он велел продолжать в том же духе и постараться управиться до завтра, чтобы статья вышла уже в следующем номере. Пряча телефон обратно в карман, Игорь испытывал настоящую гордость. Впервые ему доверили самостоятельную разработку действительно серьезной, многообещающей темы. Не поблагодарили за информацию и отодвинули в сторонку, чтоб не путался под ногами, а обещали место на второй полосе и просили написать поскорее, пока кто-нибудь не перехватил сенсацию. Это уже было явное свидетельство признания его профессионального роста и заслуг перед газетой, что, в свою очередь, служило поводом потребовать прибавки к зарплате.

В палату он вернулся, насвистывая и про себя радуясь тому, что вздремнул днем, подготовившись тем самым к ночной вахте, о которой в тот момент даже не подозревал. Сосед уже уютно посапывал, укрывшись одеялом. Видно, ему здорово досталось, он даже не пошел вместе со всеми смотреть телевизор. Баркана это вполне устраивало. Порывшись в тумбочке, он отыскал запасную ручку, проверил, сколько чистых страниц осталось в блокноте, и сел на свое место у подоконника.

За окном ярко горел уличный фонарь. Свет его, проникая сквозь мокрые ветви полуоблетевшей березы, ложился на бугристый от многолетних напластований краски больничный подоконник. Это было не самое лучшее освещение для работы, но ни включить в палате свет, ни уйти куда-нибудь, где было посветлее, Игорь не мог: корреспондент должен был свято охранять сон соседа в расчете на то, что он еще что-нибудь скажет.

Где-то к часу ночи статья была в общем и целом написана. Сосед то похрапывал, то тихонечко сопел, вызывая у Баркана жгучую зависть. Разговаривать во сне он, кажется, больше не собирался; Игорь пару раз тихонечко его окликнул, но тот в ответ лишь мычал и сонно чмокал губами. Упорствовать журналист не стал. Чтобы скоротать время, он решил перечитать написанное, поправить, где надо, стиль и расставить по местам запятые, с которыми у него была вечная беда.

Как только он приступил к этому делу, чуть ли не водя по строчкам носом, фонарь за окном вдруг погас. Баркан шепотом выругался, фонарь вспыхнул, снова погас и опять загорелся, но уже еле-еле, вполнакала. Читать при таком освещении стало решительно невозможно. Можно было пойти в коридор и воспользоваться настольной лампой на посту медсестры, которая все равно, наверное, дрыхла в ординаторской, а может, и занималась чем-то более интересным в компании дежурного врача. Но вдруг сосед все-таки заговорит? В данный момент его сонное бормотание было важнее всех запятых на свете, и пропустить хотя бы одно словечко Баркан просто не имел права. И потом, в конце-то концов, для расстановки запятых существует корректор, а для правки стиля – редактор. Пусть каждый занимается делом, за которое получает зарплату! Дело Игоря Баркана – добывать информацию, а не вылавливать блох в тексте…

Растревоженный долгим сидением в неудобной позе бок ныл, как больной зуб, тумбочка немилосердно резала зад. Баркан перебрался на кровать и, поскольку сидеть на ней в гипсовом корсете было еще неудобнее, чем на тумбочке, осторожно прилег. Две или три минуты, показавшиеся ему вечностью, он мужественно таращился в потолок, борясь с непреодолимым желанием закрыть глаза, а потом все-таки не выдержал, сдался. В конце концов, что изменится, если он на минутку опустит тяжелые, словно налитые свинцом, веки? Слушает-то он все равно ушами, а не глазами…

Игорь Баркан закрыл глаза и уснул раньше, чем додумал эту мысль до конца. Засыпал он, как правило, исключительно на боку, подложив под голову кулак и поместив между ним и щекой подушку. Эта привычка выработалась у него в армии, где подушки могут именоваться таковыми только условно, и так к нему прилипла, что заснуть в какой-то другой позе он просто не мог. Но сейчас он был нездоров и очень устал, поэтому сон сморил Баркана, когда он лежал на спине, в позе, принятой специально для того, чтобы не уснуть. Его мерное посапыванье очень скоро перешло в полновесный храп, похожий на звук тарахтящего на полном ходу дизельного движка.

Когда это произошло, человек на соседней койке открыл глаза и, подождав еще с минуту, беззвучно принял сидячее положение. Палата была крошечная, поэтому, чтобы дотянуться до кровати Баркана и извлечь у него из-под подушки блокнот с двумя вариантами сенсационной статьи, ему даже не пришлось вставать. Помахав блокнотом перед носом у храпящего корреспондента и убедившись, что тот на самом деле крепко спит, обладатель амнезии перелистал странички и стал читать. Света, проникавшего в палату с улицы и через узкую щель под дверью, едва хватало на то, чтобы различать смутные очертания предметов, однако человек с забинтованной головой именно читал, словно мог видеть в темноте, как кошка.

Дочитав до конца, он с усмешкой покачал головой и осторожно вернул блокнот на место. Стиль и орфография статьи, как и умственные способности автора, оставляли желать лучшего, однако информация была изложена в целом верно и с правильной эмоциональной окраской, разве что чересчур густой. Но это уже были мелочи, не имеющие никакого значения: сосед Баркана имел все основания предполагать, что данный опус никогда не будет опубликован.

Убедившись, что все в порядке, странный пациент районной больницы поселка Красная Горка бесшумно улегся на кровать и через минуту уже спал сном праведника.

Валерьян Модестович Кушнеров остановил машину перед калиткой больничного парка, выключил двигатель и затянул ручной тормоз нервным жестом неопытного водителя, постоянно боящегося что-нибудь перепутать или забыть и именно из-за этой своей боязни служащего источником смертельной угрозы для всех участников движения, и в первую очередь для себя самого. Водительский стаж Валерьяна Модестовича исчислялся уже десятью годами, однако пять последних из этих десяти лет он ездил на личном автомобиле исключительно в качестве пассажира. Владелец, директор и главный редактор газеты «Горожанин» был человеком занятым, ездить ему приходилось много; еще чаще автомобиль гоняли туда-сюда по нуждам редакции, так что, выбившись в издатели, ему волей-неволей пришлось нанять водителя. Кроме того, Кушнеров очень любил выпить; выпивка служила отличной смазкой во время многочисленных деловых переговоров и верным, испытанным средством для завязывания полезных связей и установления контактов, так что он уже не мог припомнить времени, когда был по-настоящему, совершенно, безупречно трезв. Коньячком от него попахивало постоянно – пусть слегка, но попахивало, – а инспекторы ДПС, даже если почти каждого из них ты знаешь чуть ли не с пеленок, пьянство за рулем не приветствуют. Права, может, и не отберут, но будут тормозить на каждом углу, чтоб не упустить случая сунуть в карман лишнюю копейку. Ну, и кому это надо? Кому угодно, только не Валерьяну Кушнерову!

Но сегодня случай был особый, можно сказать, чрезвычайный, и ввиду этой чрезвычайности Валерьян Модестович был трезв и самолично сидел за рулем своего подержанного белого микроавтобуса. И волнение, которое он испытывал, было лишь отчасти вызвано этим обстоятельством.

Кушнеров выбрался из кабины, с лязгом захлопнул дверь и направился к калитке, но на полпути спохватился, вернулся и запер машину. Норма по забытым мелочам, таким образом, была выполнена, и, перестав беспокоиться хотя бы по этому пустяковому поводу, господин главный редактор деловитым колобком покатился по усыпанным опавшей листвой дорожкам больничного парка. На ходу он сделал звонок по мобильному телефону; на том конце линии звонка ждали с явным нетерпением, так что, когда Кушнеров добрался до парадного крыльца, под крошащимся бетонным козырьком уже топтался, зябко поеживаясь, Баркан в наброшенном поверх спортивного костюма стеганом больничном халате и пляжных шлепанцах, которые довольно дико смотрелись в сочетании с белыми шерстяными носками. Держался он неестественно прямо – надо полагать, из-за гипсового корсета, что защищал сломанные ребра, – а волосы на затылке ему выстригли, чтоб было куда прилепить толстую нашлепку из марли и медицинского пластыря.

– Ну, здравствуй, инвалид умственного труда! – с натужной веселостью приветствовал его Валерьян Модестович, пожимая протянутую руку подчиненного. – Как ты тут?

– Да в порядке, шеф, – нетерпеливо отмахнулся Баркан. – У меня все готово.

С этими словами он вынул из кармана халата стопку сложенных вдвое, густо и криво исписанных листков, явно второпях вырванных из небольшого блокнота, и протянул их Кушнерову.

– За почерк не взыщите, – сказал он, – писать пришлось в потемках. Боялся, что он опять заговорит, а меня рядом не будет.

– Да ты просто герой труда, – рассеянно похвалил Кушнеров, перебирая листки и невольно морщась от напряжения, которое требовалось, чтобы вчитаться в корявые, прыгающие, написанные почти на ощупь строчки. – И как, сказал он что-нибудь еще?

– Нет! – огорченно и чуть ли не с возмущением воскликнул Баркан. – Молчал, как партизан на допросе. Я всю ночь глаз не сомкнул…

Он завершил фразу длинным притворным зевком.

– А ты уверен, что тут никакой ошибки? – спросил главный редактор, тряхнув растрепанной пачкой листков.

Баркан опустил ладонь, которой прикрывал зевающий рот, и сделал обиженное лицо.

– Я вас когда-нибудь подставлял?

«Да, и не раз», – хотел ответить Кушнеров, но промолчал.

– Ошибки быть не может, – горячо заверил корреспондент и еще раз подробно пересказал все, что его сосед по палате говорил во сне, а также содержание последовавшего за его пробуждением разговора.

– Да, – согласился, выслушав его, Кушнеров, – похоже, все сходится. Только объективной информации все-таки маловато. Расписал ты все очень художественно, но информации маловато. Мало, Игорь!

– Информация будет, – важно заявил корреспондент. – Я, конечно, не врач, но видно же, что память к нему мало-помалу возвращается. Кто такой Грабовский, он не помнит, но сразу вспомнил, что зовут его Борисом. Сегодня ночью он не разговаривал, а завтра, может быть, снова заговорит. А я ему буду рассказывать о Грабовском – глядишь, он и еще что-нибудь вспомнит. Потихонечку, полегонечку… Так даже лучше. Получится история с продолжением, вроде сериала. Вот увидите, шеф, газету будут разметать, как горячие пирожки, еще и тираж придется увеличивать…

– Ну-ну, – остановил его Кушнеров, убирая листки в карман куртки. – Твои бы слова да Богу в уши! Черт, фотоаппарат я не взял… Надо бы его сфотографировать.

– Точно! – воодушевился Баркан. – И его, и место на вокзале, где его нашли. Взять интервью у транспортных ментов, у торговок семечками на вокзале… Получится солидно, как положено.

– Там видно будет, – расплывчато ответил Кушнеров и нетерпеливо преступил с ноги на ногу. – Ладно, аппарат я тебе с кем-нибудь пришлю. А может, сам передам. Ты давай выздоравливай, а то совсем работать некому.

– Так ведь я и тут, заметьте, не бездельничаю, – скромно напомнил Баркан.

– Да-да, конечно, – покивал Валерьян Модестович, пожал ему руку, похлопал по плечу и, сославшись на дела, торопливо удалился.

Отъехав на пару кварталов от больницы, он снова остановил микроавтобус, достал из кармана смятые листки, расправил их на колене и уже более внимательно и вдумчиво прочел то, что написал Баркан. Материал был, конечно, сыроват, как и все, что писал Игорек, но действительно содержал в себе большую взрывную силу, по крайней мере потенциально. Да, на этот раз мальчишка не ошибся, он и впрямь набрел на золотую жилу…

Небрежно скомкав листки, Кушнеров сунул их в карман, завел двигатель и поехал, но не в редакцию, как можно было ожидать, а к себе домой. Дома в этот час уже никого не было, кроме престарелой кошки Розалии, или попросту Розки: жена сидела в своей аптеке, где работала провизором, а дочь-старшеклассница была в школе – а может, и прогуливала где-то занятия. Кошка не вышла ему навстречу, чтобы, как бывало раньше, потереться об ноги, – для этого она стала чересчур стара и независима. Зато, стоило Валерьяну Модестовичу усесться за стол и включить компьютер, Розка тут же тяжело спрыгнула с какого-то шкафа, торопливо вбежала в комнату и с ходу, не примериваясь, сиганула к нему на колени. Сбрасывать ее было бесполезно; зная это по опыту, Кушнеров терпеливо подождал, пока она утопчет место и уляжется, свернувшись клубочком, и только после этого приступил к делу.

Он отправил электронное письмо и стал ждать ответа. Ждать пришлось почти час; впрочем, Валерьян Модестович рассчитывал, что ожидание продлится намного дольше – может быть, даже целый день.

Пришедший ответ поверг его в некоторое смятение. Он свидетельствовал о признании его заслуг, но это была совсем не та форма выражения благодарности, которая могла его обрадовать. Впрочем, сетовать было бесполезно, а спорить, мягко говоря, небезопасно. Осознав это, Валерьян Модестович выключил компьютер, достал из бара бутылку своего любимого коньяка и стал, смакуя жидкий огонь, думать, как ему выполнить неожиданно свалившееся на голову поручение.

Игорь Баркан был прав, считая своего шефа матерым газетчиком, способным за версту отличить стоящий материал от пустышки. Увы, он не знал о Валерьяне Модестовиче того, что по длинной цепочке коллег и знакомых удалось выяснить главному редактору одной из московских газет Виктору Сотникову: Кушнеров уже четвертый год был верным, преданным и подающим большие надежды адептом учения Бориса Григорьевича Грабовского.

Вечером того же дня решение было не только принято, но и приведено в исполнение. По этому случаю в палате номер семь, которую Игорь Баркан делил с чудаком, до сих пор значившимся в больничных документах как «неизвестный», намечалась пирушка. Стоявшие под окном тумбочки были сдвинуты вместе, образовав подобие стола, и на них раскинулась скатерть-самобранка: апельсины, шоколад, домашние пирожки, аккуратно нарезанная копченая колбаса, яблоки – словом, все то, чем сердобольные родственники и коллеги в огромных количествах одаривают беднягу, который угодил в больницу. Кое-что из этих даров уже отчасти потеряло товарный вид из-за долгого хранения в тумбочке, иное было принесено буквально полчаса назад заботливым шефом Баркана. Кроме продуктов, шеф, как и обещал, доставил цифровую фотокамеру. Баркан оценил деликатность, с которой Валерьян Модестович не стал привлекать к этому делу своего штатного фотокора Гену Шаповала: Гена, во-первых, мог смутить таинственного соседа своей неуемной болтовней и профессиональной бесцеремонностью, а во-вторых… ну… Ну, словом, когда есть хорошая цифровая камера, профессиональный фотограф уже ни к чему. И надпись «Фото автора» под иллюстрирующей статью фотографией смотрится приятнее, и гонорар в этом случае получается хоть чуточку, но солиднее… Короче, ну его, этого Гену, без него как-то спокойнее. И спасибо шефу за то, что понял это сам, без слов, которые прозвучали бы не слишком красиво…

Опасения Баркана по поводу того, что сосед может смутиться, забастовать, отказаться фотографироваться и вообще выступить против освещения его истории в печати, оказались, слава богу, беспочвенными. Когда Игорь объяснил, что это может помочь ему найти родственников или хотя бы знакомых, сосед ухватился за идею обеими руками и позировал перед фотоаппаратом не только безропотно, но даже с энтузиазмом. Щелкнув его раз пять, Баркан смотался вниз и отдал камеру дожидавшемуся его Кушнерову, а потом вернулся в палату, чтобы поближе ознакомиться с содержимым принесенного шефом увесистого пакета.

В пакете оказалось много всякой всячины, а на дне, завернутая в последний номер «Горожанина», обнаружилась бутылка. Коньяк был неплохой, хотя и не того сорта, который предпочитал сам шеф и к которому Баркан с некоторых пор тоже пристрастился. Впрочем, дареному коню в зубы не смотрят; в суровых условиях больницы сгодилась бы и обычная водка, а это все-таки был коньяк, и притом хороший, годный не только на то, чтобы разбавлять им кока-колу, но и для употребления в чистом виде. О качестве напитка, помимо этикетки с соответствующими надписями и изображениями, свидетельствовала также забитая в горлышко пробка, которую было невозможно извлечь без штопора. Штопор, впрочем, обнаружился здесь же, в пакете, уложенный туда заботливой рукой предусмотрительного шефа.

Сейчас эта бутылка, еще не вскрытая, стояла в тумбочке, дожидаясь своего часа. Пить надо было втихаря, из-под полы. В больнице, как и на воле, пьют все, даже те, кому это действительно вредно, но, в отличие от воли, здесь это строжайше воспрещено. Застукают – будет скандал вплоть до выписки за нарушение больничного режима с отправкой бумажки соответствующего содержания по месту работы нарушителя. Ну, допустим, на бумажку Баркану плевать с высокого дерева, тем более что бутылку шеф передал ему собственноручно. Но, будучи изгнанным из больницы, он потеряет возможность беседовать с соседом по палате и, главное, подслушивать, о чем он говорит по ночам. Так что конспирация была необходима, и из всех возможных зол Баркан, поразмыслив, выбрал наименьшее: пить с оглядкой, не выходя из палаты. На улице опять шел дождь, и о пикнике в больничном парке нечего было и мечтать. Так не в сортире же им пить, в самом-то деле!

– Закусь, конечно, очень относительная, – посетовал Баркан, разрезая апельсин на дольки остро отточенным перочинным ножом.

– Ничего, – откликнулся сосед, который в это время ополаскивал над раковиной больничные граненые стаканы, – под коньяк в самый раз.

– Ты-то откуда знаешь? – хмыкнул Баркан. – Ты ж не помнишь ни черта!

– Понятия не имею, – ничуть не обидевшись на этот полунасмешливый, с подковыркой, вопрос, сказал сосед. – Но знаю. Прямо вкус на языке чувствую.

Баркан покивал с понимающим видом, снова подумав, что сосед ему достался хороший – интеллигентный, неглупый, понимающий шутку и ценящий иронию. Общаться с ним было легко и приятно, даже несмотря на его амнезию, небритую физиономию и нелепый больничный наряд. С каким-нибудь потерявшим память гастарбайтером из Белоруссии или Молдовы, только и умеющим, что забивать гвозди, штукатурить стены и пить все, что можно налить в стакан, было бы и сложнее, и скучнее. Сложнее потому, что достучаться до сознания, которого, можно сказать, никогда не существовало, непросто по определению, и решительно неясно, о чем с таким говорить, чтобы пробудить его простые до непонятности воспоминания. А скучнее потому… Ну, просто потому, что с дураком всегда скучно, даже если поначалу ты и находишь в его поведении что-то смешное. Что он может вспомнить такого, что могло бы возбудить хотя бы мимолетный интерес у читателей? Да ничего! Иное дело – интеллигентный, умный человек, у которого что-то такое вышло с самим Грабовским, из-за чего он потерял память. Это сюжет поинтереснее какой-нибудь балки, которая, сорвавшись с крыши, отшибла мозги строителю из Конотопа…

Умный и интеллигентный сосед Баркана поставил на тумбочку стаканы – чисто отмытые и вытертые насухо вафельным казенным полотенцем.

– Конечно, хлестать коньяк стаканами – дурной тон, – сказал он, – но выбирать не приходится.

– Ничего, – утешил его Баркан, – мы по чуть-чуть, на донышко. Тогда и хватит надольше, и получится, как в лучших домах – сначала понюхал, потом лизнул, а потом и выпил. Погоди, я где-то тут лимончик видал… Ага, вот он! Ну, шеф! Ведь золотой же человек!

– Да, – согласился сосед, приоткрывая тумбочку и извлекая оттуда бутылку, – человек что надо. Понимающий. Правда, коньячок средненький…

– Ну, брат, ты не зарывайся, – вступился за Кушнерова Игорь. – Кто я такой, чтоб шеф мне в больницу «Хенесси» таскал? Да и он, прямо скажем, не олигарх. А ты что же, – осененный новой идеей, вкрадчиво спросил он, – к другому коньячку привык?

– Точно сказать не могу, – задумчиво разглядывая спрятанную под темно-коричневой, цвета сургуча, целлофановой оберткой пробку, проговорил сосед, – но похоже, что да.

Он зачем-то провел подушечкой большого пальца по торцу закупоренного горлышка и аккуратно поставил бутылку обратно в тумбочку, сразу же прикрыв дверцу. В то же мгновение в палату заглянула дежурная сестра и позвала их принимать лекарства. Когда дверь закрылась, Баркан с уважением покосился на соседа, гадая, что у того лучше развито – интуиция или слух? Сам Баркан шагов медсестры не слышал, поскольку она в своих тапочках на резиновой подошве передвигалась практически беззвучно. Конечно, сейчас было время приема лекарств, но, когда лез в тумбочку за коньяком, сосед об этом даже не вспомнил…

В мозгу Игоря Баркана немедленно родилась свежая, оригинальная идея: а что, если этот парень – экстрасенс? Конкурент Грабовского, досадивший всемогущему Б. Г. настолько, что тот избавился от него вот таким нетрадиционным способом – лишил памяти…

Эта мысль немедленно вызвала целый рой ассоциаций с книгами и фильмами в стиле «фэнтези»: поединки чародеев, схватки не на жизнь, а на смерть, брызжущие голубыми молниями магические кристаллы, извергающие зеленое пламя посохи… Именно эти красочные ассоциации лучше любых доводов убедили Баркана в том, что его версия яйца выеденного не стоит, – слишком уж все это было вычурно и неправдоподобно. Человеку с деньгами, каким является Грабовский, доступна масса куда более простых и надежных способов убрать с дороги конкурента…

Шаркая тапочками, они добрели до сестринского поста и получили по пластмассовому стаканчику с таблетками и еще по одному – с водой. Дождавшись момента, когда сестра на него не смотрела, Баркан высыпал таблетки на ладонь и спрятал в карман, после чего лихо, как водку, выпил воду и торжественно опустил оба пустых стаканчика на поднос. Что сделал со своими таблетками сосед, он не видел, потому что сначала наблюдал за сестрой, а потом кривился и плевался: в стаканчике, который он так залихватски осушил, вместо воды оказался раствор хлористого кальция для укрепления костей, а хлористый кальций – это не компот.

Сосед, в отличие от него, оказался более внимательным и, когда они рука об руку тронулись в обратный путь, спросил:

– А ты зачем таблетки припрятал?

– Не люблю я эту химию глотать, – все еще морщась и отплевываясь, ответил Баркан. – Тем более когда толку от нее никакого. Я ведь знаю, что они мне дают. Так, лишь бы галочку поставить: дескать, проведено медикаментозное лечение… По принципу «не навреди». Ну, и снотворное – слабенькое, впору грудным детишкам прописывать.

– Ты так хорошо в этом разбираешься?

– Более или менее, – небрежно, с видом знатока сказал Баркан, но тут же усовестился и признался: – Это потому, что у нашего шефа жена – провизор. Знаешь, кто такой провизор? Главное, не путать с прозектором. Не путаешь? Гений! Ну вот… Мы в редакции, когда заболеет кто-нибудь, сразу к ней обращаемся – она и диагноз поставит, и лекарство выпишет не хуже любого врача. Образование-то у нее высшее медицинское, котелок варит, да и опыт – о-го-го!.. Только по закону не имеет права медицинской практикой заниматься, а зря. Ну, и сам же знаешь: с грамотным человеком разок-другой поговоришь, глядь, чего-то по верхам и нахватался. Начинаешь хотя бы понимать, что тебя глотать заставляют.

– Ага, – кивнул сосед. – Провизор, значит? Да, хороший провизор – это звучит гордо.

По дороге они заглянули в туалет, чтобы выкурить по сигаретке (угощал, естественно, Баркан); Игорь заодно помочился, чтобы, как он выразился, освободить место внутри. Пока он этим занимался, а потом мыл руки с хозяйственным мылом, сосед расспрашивал его о красногорском житье-бытье с заинтересованным видом человека, который, оказавшись буквально без штанов выброшенным на необитаемый остров, не рвет в отчаянии волосы и не бегает по берегу, как дурак, потрясая кулаками, а деловито прикидывает, как ему устроить свою дальнейшую жизнь. Уловив в его расспросах эти деловые, заинтересованные нотки, Баркан про себя восхитился мужеством соседа и пообещал себе, что постарается этому парню помочь. Он ведь явно заслуживает большего, чем перетаскивание тяжестей на рынке, а на большее ему рассчитывать трудно ввиду отсутствия документов. Считается, по крайней мере официально, что в такой ситуации следует обратиться к ментам, в паспортный стол, чтобы выдали какое-никакое, пусть временное, но все-таки удостоверение личности. Но менты ему, естественно, ничего не выдадут, и их можно понять: чтоб выдать человеку бумагу с печатью, надо как минимум знать, кто он такой. Пускай хотя бы скажет: я, мол, Иванов или, там, Сидоров из деревни Дуболомовка Забубенского района Энской области. Тогда его слова можно будет не торопясь, в установленном порядке проверить и, если окажется, что он не соврал и в действительности является Ивановым-Сидоровым, уроженцем названной местности, выдать ему паспорт – естественно, за соответствующую плату. Но, поскольку ни Ивановым, ни Сидоровым, ни хотя бы Кацнельсоном сосед Баркана назваться не может, установить его личность не представляется возможным. Мало ли кто он такой! Может, беглый преступник, или нелегальный иммигрант, или вообще резидент иностранной разведки! Этак завтра в паспортный стол заявится какой-нибудь инопланетянин и потребует выдать ему российский паспорт!

Тут мог бы помочь шеф с его многочисленными и весьма полезными знакомствами. Но это его, шефа, знакомства, его связи, на установление которых потрачено много времени и усилий, и только ему решать, напрягаться ли ради никому не известного бродяги. Потому-то Баркан и промолчал, не стал давать вслух никаких обещаний, а просто решил для себя: «Сделаю все, что смогу».

Поскольку такой барской роскоши, как полотенце или хотя бы туалетная бумага, в здешнем сортире не наблюдалось, Баркан вытер руки полой своей спортивной куртки, и, покинув прокуренный кафельный закуток, они с безымянным соседом возобновили движение к своей седьмой палате. С удобством разместились на кроватях; Баркан полез за бутылкой, но ребра тут же дали о себе знать, и он, крякнув от боли, замер в неудобной позе, сильно подавшись вперед, с вытянутой рукой. Сосед немедленно вскочил, помог ему разогнуться и подложил между спиной и стенкой подушку.

– Сиди, – сказал он, – я сам открою.

Вынув из тумбочки припрятанную бутылку и вооружившись штопором, он опять уставился на прикрытый круглой нашлепкой из золотистой фольги торец пробки.

– Что ты там увидел? – не выдержал наконец Баркан.

Сосед встрепенулся, будто слова корреспондента его разбудили.

– Что? Нет, ничего. Просто хотел прочесть название завода.

– На этикетке, – посоветовал Баркан. – А зачем тебе завод?

– Чтобы понять наконец, в какой области я нахожусь, – признался сосед, вгоняя штопор в пробку прямо сквозь фольгу. – Потому что поселок с таким названием, как ваш, может располагаться где угодно – хоть в Бурятии, хоть в Калмыкии, хоть на Сахалине.

– Ну-ну, – немного обидевшись за родной поселок, сказал Баркан. – Какой еще Сахалин, Бурятия? До Вязьмы меньше ста километров, а он – Калмыкия…

– Ага, – удовлетворенно произнес сосед. – Вязьма – это уже легче.

– А почему?

– А черт его знает, – сказал сосед. – Легче, и все.

Он потянул за штопор. Судя по тому, как напряглись мышцы на его руках, пробка сидела крепко. «3-зараза», – подтверждая догадку Баркана, сквозь зубы пробормотал сосед и дернул штопор изо всех сил.

Раздался звук, похожий на выстрел из детского пугача. Правая рука соседа с зажатым в ней штопором взлетела на уровень уха, а левая по инерции резко ушла в сторону и вниз. Откупоренная бутылка при этом с силой ударилась о металлическую раму кровати, стекло треснуло, звякнуло, и от образовавшейся на полу коричневатой лужи сильно и бесполезно запахло коньяком.

– Черт, – сказал сосед, разглядывая оставшееся в руке горлышко.

– Е-мое! – горестно вскричал Баркан. – Что ж ты делаешь-то?!

– Я нечаянно, – совсем по-детски отозвался сосед.

– Нечаянно… – передразнил Баркан. – Эх, ты, Федя!

Когда Игорь Баркан хотел обозвать кого-нибудь бестолочью или растяпой, он обычно называл этого человека Клавой или Федей – в зависимости от пола, разумеется. Эту привычку, которая ему самому вовсе не казалась странной, он перенял от отца, а тот – от деда. Это было что-то вроде наследственной семейной традиции, наподобие передающейся из поколения в поколение гемофилии, слабоумия или склонности к сердечно-сосудистым заболеваниям. На протяжении жизни Игорь Баркан назвал самых разных людей Федями и Клавами тысячу, а может, и сто тысяч раз. Однако такую реакцию на свои слова он видел впервые. Сосед застыл как громом пораженный, со штопором в одной руке и бутылочным горлышком в другой, и вид у него при этом был такой странный, что Баркан, глядя на горлышко, подумал: «Не пырнул бы он меня этой штукой».

– Федя? – склонив голову набок, словно к чему-то прислушиваясь, переспросил сосед.

– Не обращай внимания, – осторожно сказал Баркан. – Это я так… Пошутил, в общем.

– Федя… – не обратив на его слова внимания, повторил сосед. – Не знаю почему, но это имя кажется мне знакомым. Подозреваю, что именно так меня и звали.

– Да ты что?! – мигом забыв про коньяк, восхитился Баркан. – Серьезно? Ты уверен?

– Да, – подумав, ответил сосед. – Пожалуй, уверен.

– Так это же отлично! – шепотом, чтобы не привлечь внимания медсестры, вскричал Баркан. – Я же говорил, что память к тебе вернется! Смотри, возвращается! Нет, это просто необходимо обмыть!

Он обескураженно крякнул, вспомнив о коньячной луже на полу, но тут же снова воодушевился. В конце концов, по сравнению с тем, что сосед по палате благодаря ему, Игорю Баркану, вспомнил собственное имя, разбитая бутылка коньяка выглядела сущим пустяком. И потом, что значит – выглядела? Это и был пустяк, не заслуживающий ровным счетом никакого внимания…

– Ничего, – сказал Баркан, заметив, что сосед (Федор, напомнил он себе) тоже смотрит на лужу у своих ног, – я мигом, тут недалеко. Ты тут пока прибери, ладно? Только руки стеклом не порежь.

Федор кивнул и снял со спинки кровати больничное полотенце, явно намереваясь употребить его в качестве половой тряпки.

– Обалдел, что ли? – по-дружески упрекнул его Баркан. – Тебе за это полотенце башку отвинтят. Тут тебе не пятизвездочный отель, а районная больница, у них каждая тряпка на счету.

Оглядевшись и не найдя ничего подходящего, он вынул из кармана и протянул Федору собственный носовой платок.

– Вот этим давай. Потом простирнем, и будет как новенький. Коньяк – тоже дезинфекция.

Федор кивнул и, расстелив на полу номер «Горожанина», в который была завернута злосчастная бутылка, стал аккуратно собирать на газету осколки. Баркан вздохнул, отдавая дань памяти впустую пропавшей выпивке, снял с вешалки стеганый больничный халат, достал из тумбочки бумажник и вышел из палаты.

Когда дверь за ним закрылась, сосед по имени Федор повел себя довольно странно. Нисколько, по всей видимости, не напуганный грозным предупреждением Баркана насчет казенного имущества, он выпростал из пижамных штанов подол нижней рубахи и двумя резкими движениями оторвал от него небольшой лоскут. Лоскут он сначала пополоскал в коньячной луже, дав ему пропитаться насквозь, а потом бережно уложил в полиэтиленовый пакет из-под апельсинов вместе с парой кусков битого стекла. Пакет он старательно завязал узлом, чтобы драгоценная влага не испарилась, и сунул в карман пижамы. Завершив эти странные манипуляции, Федор наконец приступил к порученному ему делу – тщательно подобрал все до единого осколки, завернул их в газету, сунул газету в мусорную корзину, а потом вытер насухо коньячную лужу, споласкивая и отжимая носовой платок над раковиной умывальника. Закончив, он открыл форточку, давая выветриться острому запаху спиртного, простирнул платок с мылом, хорошенько отжал, встряхнул, расправляя, и повесил сушиться на спинку кровати. Вид у него при этом был деловитый и озабоченный, как у занятой уборкой домохозяйки. Сунув за щеку ломтик колбасы и рассеянно жуя, он выглянул в окно, откуда была видна дорожка, ведущая наискосок через больничный парк к расположенному за оградой, прямо через дорогу, магазину. По дорожке в направлении больничного корпуса торопливо ковыляла нелепая фигура в чересчур просторном больничном халате, бережно прижимая к боку припрятанный под полой контрабандный груз. На всякий случай Федор вгляделся внимательнее, хотя и так знал, что это не Баркан, – прошло слишком мало времени, чтобы корреспондент со своими сломанными ребрами успел обернуться в оба конца.

Убедившись в своей правоте, Федор вышел из палаты и двинулся по коридору к работающему телевизору.

По телевизору шел какой-то боевик. Свет не горел, и замершие в напряженных позах, озаряемые синеватыми бликами экрана больные немного смахивали на постояльцев морга, которых пьяные санитары шутки ради рассадили по стульям. Отыскав нужного человека, с левой рукой на перевязи и с головой, похожей на марлевый шар с прорезями для глаз и рта, Федор присел рядом с ним на свободный стул. В полумраке никто не заметил, как завязанный узлом полиэтиленовый пакет перекочевал из рук в руки.

– На экспертизу. Срочно, – едва слышно произнес Федор, и марлевый шар медленно качнулся в знак того, что приказ услышан и понят.

На следующий день, едва дождавшись ухода жены на работу и с почти неприличной поспешностью выпроводив из дома дочь, Валерьян Модестович Кушнеров сразу же метнулся к телефону. Сорвав трубку, услышав гудок работающей линии и уже нацелив указательный палец в первую из нужных ему кнопок, господин главный редактор замер в нерешительности, не отваживаясь набрать номер больницы. Звонить было страшно, но и оставаться в неведении Валерьян Модестович больше не мог. Он быстро набрал номер и нервно облизал губы, слушая потянувшиеся в трубке длинные гудки.

Ждать пришлось довольно долго: в больнице, как всегда, не торопились снимать трубку. Наконец грубый женский голос на том конце провода неприязненно произнес:

– Справочная!

– Здравствуйте, – сказал Валерьян Модестович. – Меня интересует состояние больного Баркана.

– Отделение, палата? – еще неприязненнее спросил женский голос.

Усилием воли подавив предательскую дрожь в голосе, Кушнеров выдал требуемую информацию. В трубке послышался шорох – дежурная медсестра копалась в бумажках.

– Алло, вы слушаете?

– Да, – с трудом выдавил Кушнеров, точно зная, что последует за этим.

«Умер» – вот что ему должны были сейчас сказать.

– Состояние нормальное, – сказала сестра. – Какое у него может быть состояние? Подумаешь, травма – два ребра сломал! Только зря место занимает…

– Простите, – непослушными губами с трудом пролепетал Валерьян Модестович, – а вы уверены? Ошибки быть не может?

– Откуда я знаю? – злобно огрызнулась сестра. – Что у меня тут написано, то я вам и говорю.

– Но он не умер?

– Чего?! Вы что, молодой человек, пьяный? С утра пораньше зенки залил и развлекаешься?

– При чем тут зенки? – слабо запротестовал Кушнеров. – Просто у меня было… ну, словом, нехорошее предчувствие.

– Предчувствие, – с неимоверным презрением передразнил женский голос. – Пить надо меньше, чтоб по ночам кошмары не мучили!

На этом разговор прервался – на том конце провода со звоном и лязгом бросили трубку. Мимоходом Кушнерову подумалось, что его собеседница, по всей видимости, не очень-то счастлива в семейной жизни, коль скоро полагает всех без исключения мужчин законченными алкоголиками. А сама она, судя по голосу и манере разговора, относится к той разновидности вечно всем недовольных дам, из-за которых многие мужики уверены, что все бабы – стервы, кровососы и вообще не люди, а некие злобные создания, приставленные к ним, мужикам, за вполне понятные и простительные грехи молодости, из коих самым большим была глупость, некогда погнавшая их в загс…

Размышляя об огорчительном неумении большинства людей ладить между собой и находить компромиссные решения спорных вопросов, Валерьян Модестович незаметно для самого себя одну за другой хлопнул подряд две рюмки коньяку. Нервы у него от этого немного успокоились, в голове прояснело, и он обнаружил, что уже, оказывается, может думать о деле, даже не хватаясь при этом за сердце.

Собственно, думать тут было нечего. Если Игорек действительно каким-то чудом уцелел, отведав угощения, приправленного смертельной дозой снотворного, которое Кушнеров позаимствовал из богатых запасов своей супруги, значит, журналист родился в рубашке, а Валерьяну Модестовичу повезло не взять на душу грех. Вот только повезло ли? А что, если весь коньяк каким-то образом употребил его сосед по палате? Да и зачем это – весь? Ему было достаточно выпить рюмочку раньше Баркана, и тогда…

Тогда Игорек сейчас почти наверняка ломает голову над тем, как это могло случиться. И долго думать ему не придется… Если дело было вечером (а когда же еще?), над загадочной смертью его соседа думает уже не он один. Возможно, Баркан уже отвечает на вопросы следователя, а сюда, на дом к Валерьяну Модестовичу, тем временем мчится, распугивая сиреной прохожих, сине-белый милицейский «луноход»…

Впрочем, тут были возможны и другие варианты. Много вариантов. Например, Баркан не стал пить коньяк вчера, а оставил его на сегодняшний вечер. Или он выпил, уснул и благополучно умер во сне, а дура медсестра об этом еще не знает, потому что данные о больных у нее старые, вчерашние, обход начнется только через час, и все кругом уверены, что оба пациента из седьмой палаты просто-напросто дрыхнут без задних ног…

Да, вариантов могло быть великое множество, но существовал простой и надежный способ сократить их количество до приемлемого минимума, а может, даже и внести в этот вопрос полную ясность. Валерьян Модестович взвесил на ладони мобильный телефон. Один звонок, и… И что?

«Не узнаешь, пока не позвонишь», – подумал он. Облегчение, наступившее было, когда ему сказали, что Баркан жив, бесследно улетучилось, сердце опять сдавила глухая тоска, одолевавшая главного редактора со вчерашнего вечера. Верность учению, дисциплина, послушание – это все слова, более или менее красивые, а вот убийство – это уже поступок, предусмотренный уголовным законодательством. О чем он, вообще, думал, когда ввязывался в эту историю?

Известно о чем. О том, чтобы обратить на себя внимание великого Б. Г., поставить кумира в известность о том, что здесь, в дыре под названием Красная Горка, происходит нечто, имеющее к нему, кумиру, какое-то отношение. Только и всего. А что вышло? Кумир отдал приказ, и Кушнеров этому безумному, не лезущему ни в какие ворота приказу беспрекословно подчинился. Как будто Б. Г. обладает способностью гипнотизировать через Интернет… А что же, очень может быть, что и обладает. С него станется, на то он и Б. Г. – по уверениям некоторых, живой Бог на земле…

Отбросив колебания, Кушнеров нажал клавишу быстрого набора, вызвав на экранчик дисплея надпись «Баркан».

– Привет, шеф! – буквально после второго гудка раздался в трубке жизнерадостный голос Игорька. – Кто рано встает, тому Бог подает? Это правильно! Мне тут уже укол вкатили в… ну, сами понимаете куда.

– Как самочувствие? – промямлил Кушнеров первое, что пришло ему в голову.

– Странное, – сказал Баркан, и Валерьян Модестович насторожился. – Такое ощущение, как будто у меня сотрясение мозга и перелом парочки ребер…

Это была шутка, что подтвердил немедленно раздавшийся в трубке жизнерадостный до кретинизма смех корреспондента.

– Представляете, шеф, – продолжал Баркан, – коньячок-то ваш пропал! Сосед его нечаянно грохнул, ни капли не удалось спасти. Пришлось за водкой бежать, заливать горе… Да, кстати, у меня новость! Он имя свое вспомнил! Федором его зовут. Теперь дело за фамилией и всем остальным. Память к нему возвращается, как я и говорил. Вы не волнуйтесь, шеф, я на посту, так что история у вас в кармане.

Кое-как закруглив, а точнее, скомкав разговор, Кушнеров прервал соединение и дрожащей рукой налил себе третью рюмку коньяка. Сердце бухало, как паровой молот, где-то у самого горла; в ногах ощущалась противная слабость. Валерьян Модестович Кушнеров вовсе не был негодяем; напротив, и он сам, и окружающие всегда считали его вполне приличным человеком. И вот он, приличный человек, уважаемый бизнесмен и примерный семьянин, чуть было не совершил двойное убийство, от которого ему лично не было никакой выгоды.

Да что выгода! Теперь, когда эта затея с отравлением провалилась, у Валерьяна Модестовича будто пелена с глаз упала, и он вдруг увидел то, что было очевидно с самого начала: им просто пытались пожертвовать, как шахматист безжалостно жертвует пешкой, подбираясь к ферзю противника. Если бы Баркан и его сосед по палате умерли, для Валерьяна Модестовича это был бы конец. В остатках коньяка экспертиза без труда обнаружила бы лошадиную дозу снотворного, а на бутылке почти наверняка остались отпечатки пальцев. А если даже и не остались, вычислить его, непосредственного начальника корреспондента Баркана, женатого на аптечном провизоре, для милиции не составило бы никакого труда. Именно он, а не кто-то другой, возглавил бы список подозреваемых; за допросом последовал бы обыск, а в квартире чего только нет! Запасами подлежащих строгому учету медицинских препаратов, которые домовитая супруга Валерьяна Модестовича накопила за годы работы в аптеке, можно укокошить добрую сотню человек, если не больше. Так что в результате сели бы оба…

Непонятно было только одно: зачем все это понадобилось Грабовскому? Пациент палаты номер семь мог оказаться одним из тех, кого Б. Г. вернул к жизни силой своего могучего, воистину нечеловеческого разума. Другой на его месте не преминул бы воспользоваться таким отличным случаем, чтобы разом заткнуть глотки насмешникам и маловерам: как-никак, человек не только вернулся с того света, но и помнит (или почти помнит), кому он этим обязан! Ей-богу, от такой рекламы грешно отказываться!

Правда, Борис Григорьевич, по его же собственным словам, лишен такого порока, как тщеславие, и не нуждается в рекламе. То есть отличается завидной скромностью. Но пытаться из скромности организовать двойное убийство?! Нет, тут явно что-то не так…

Валерьян Модестович впервые пришел на собрание общества «друзей учения Грабовского», как они себя называли, три с половиной года назад. Его буквально за руку привела туда жена, напуганная размахом и неизменно печальными последствиями пьянства, в которое Кушнеров в ту пору окунулся с головой – что называется, по-взрослому. Валерьян Модестович явился на собрание с кривой усмешечкой на губах и фигой в кармане, уверенный, что его ведут на сборище очередной секты с хоровым распеванием псалмов и тоскливыми проповедями, читаемыми с напевным заграничным акцентом, который давно стал чем-то вроде визитной карточки каждого уважающего себя проповедника-сектанта.

И все оказалось не так. Вместо заунывной проповеди, призывающей покаяться и жить безгрешно, Кушнеров услышал увлекательную лекцию о мощи человеческого разума и души, способной преобразить мир и сделать невозможное возможным. Против разума Валерьян Модестович, как человек с высшим образованием, ничего не имел, и это был первый удар, нанесенный лектором-«грабовистом» по его скептицизму. Кроме того, лектор рассказывал действительно интересные, а иногда и просто удивительные вещи. Валерьян Модестович заинтересовался. Прошло совсем немного времени – и случайный посетитель, каким он был в тот, самый первый, раз, сделался одним из самых ярых приверженцев учения Грабовского и одним из самых видных активистов общества «друзей» этого учения. Маг, чародей, даже живой Бог – все эти эпитеты, которыми награждали Б. Г. некоторые приверженцы его учения, ни черта в этом учении не смыслившие, Кушнеров пропускал мимо ушей. Он знал, что подобные эпитеты неизбежно рождаются в недоразвитых умах при столкновении с тем, что демонстрировал Грабовский; это было неизбежное зло, с которым приходилось мириться для сохранения старых и привлечения новых сторонников учения. Для самого Валерьяна Модестовича Б. Г. был и оставался человеком невиданной духовной и интеллектуальной мощи, учителем, наставником и опорой в самых сложных житейских ситуациях.

Оставался, надо добавить, до вчерашнего дня. Тот короткий приказ, отданный по электронной почте, до неузнаваемости исказил привычный мысленный образ Учителя, сделав его незнакомым, непонятным и пугающим. Получалось, что три с половиной года Кушнеров шел за человеком, о котором знал очень мало, а пожалуй, и вовсе ничего. Во всяком случае, хладнокровное убийство и готовность без тени жалости или сомнения пожертвовать одним из самых преданных своих сторонников никак не вписывались в рамки представлений Кушнерова об уважаемом Борисе Григорьевиче.

Ощущение было такое, словно Валерьян Модестович три года находился под гипнозом и успел за это время натворить черт знает каких дел, а теперь, выйдя из гипнотического транса, не мог понять, как это он ухитрился такого наворотить. Что же это, черт возьми, было? Наваждение? Слепая вера или обыкновенная глупость? Впрочем, последние два понятия, как правило, ходят рука об руку – где одно, там и другое…

И что теперь делать? Обратиться в милицию? А если все это – недоразумение, плод какого-то нелепого совпадения? И потом, обращение в милицию послужит источником очень больших неприятностей, в первую очередь для самого Валерьяна Модестовича и его супруги, а значит, и для их дочери.

Что в таком случае остается? Забыть об этой истории? Легко сказать – забыть! Кушнеров, может, и забудет о Грабовском, но вот экстрасенс о нем не забудет. Он получил информацию, отдал приказ и теперь ждет доклада о развитии событий. Глупо ожидать, что он просто махнет рукой на человека, которому лично приказал совершить двойное убийство. Черт дернул Валерьяна Модестовича отправить ему то сообщение! Чтоб ему провалиться, этому Баркану, с его сенсацией!

Однако проклятиями делу не поможешь, и Кушнеров это отлично понимал. Существовал еще один вариант дальнейших действий, и чем больше Валерьян Модестович обо всем этом думал, тем сильнее он ему нравился. То есть не то чтобы нравился, но представлялся, по крайней мере, более конструктивным, чем первые два: бежать в милицию или постараться обо всем забыть.

В самом деле, прежде чем что-то предпринимать, следует по возможности разобраться в обстановке. А разобраться в ней Кушнеров мог одним-единственным способом: потребовать объяснений у самого Грабовского. Ну, пускай не потребовать, а вежливо попросить; надо полагать, в такой вот ситуации, когда речь идет об убийствах, милиции и прочих неаппетитных вещах, даже самая вежливая просьба не останется без внимания.

Приняв решение, Валерьян Модестович хлопнул для храбрости еще одну рюмашку, прихватил с собой бутылку и уселся за компьютер.

Через пять минут сообщение было отправлено. Кушнеров закурил и потянулся за бутылкой, но тут раздался звонок в дверь. Шаркая по полу домашними тапочками, Валерьян Модестович вышел в прихожую и посмотрел в дверной глазок.

За дверью стоял пожилой, прилично одетый мужчина довольно приятной наружности. Из-под темного плаща выглядывал стянутый строгим галстуком ворот белоснежной рубашки; вообще, вид у мужчины был в высшей степени официальный – куда более официальный, чем у красногорского мэра во время произнесения очередной торжественной речи. Именно это обстоятельство заставило Кушнерова насторожиться: всех официальных лиц Красной Горки он знал в лицо и по именам, а этот гражданин был ему решительно незнаком.

Нахлынувшие дурные предчувствия чуть было не заставили Валерьяна Модестовича трусливо, на цыпочках покинуть прихожую и сделать вид, что его нет дома. Собственно, так он и собирался поступить, но тут незнакомец на лестничной площадке вдруг заговорил.

– Не валяйте дурака, Валерьян Модестович, – сказал он негромко, но как-то так, что его голос беспрепятственно проник через запертую на два замка, обитую утеплителем дверь. – Открывайте, я знаю, что вы дома.

Смотрел он при этом прямо в глазок, как будто видел по ту сторону двери приникшего к окуляру Кушнерова.

– Кто там? – испуганно отпрянув от глазка, внезапно севшим голосом пискнул Валерьян Модестович.

– Моя фамилия Потапчук, – сказал незнакомец. – Я генерал ФСБ. Откройте, есть разговор.

– Что вам надо? – обмерев от ужаса, спросил Кушнеров.

– Вы хотите, чтобы я объяснил это прямо сквозь дверь? – послышалось в ответ. – Что ж, извольте. В отличие от вас, мне скрывать нечего. Вчера…

– Погодите! – с отчаяньем воскликнул Валерьян Модестович и дрожащей рукой принялся торопливо отпирать замки.

– Электромагнитное излучение коры головного мозга – это не моя выдумка, а научный термин, – лениво, будто через силу, говорил Борис Григорьевич Грабовский, со скучающим видом глядя в забрызганное дождем стекло своего лимузина на проползающие мимо покосившиеся заборы и облезлые кирпичные стены. – Такие явления, как аура и энергетические сгустки, которые для краткости иногда называют призраками, без проблем регистрируются различными приборами, вплоть до обычного фотоаппарата. Они имеют поддающиеся измерению физические параметры; следовательно, они материальны и способны оказывать воздействие на окружающий мир. Далее, эти энергетические сгустки, как любая энергия, имеют волновую природу, что роднит их со всеми видами излучения, в том числе и с уже упомянутым мною электромагнитным излучением. Как вам, несомненно, известно, электромагнитное излучение способно оказывать влияние на работу сложных электронных приборов – в частности, бытовых персональных компьютеров. Обычно это воздействие хаотично и выражается в помехах. Но если речь идет об организованных высших сущностях – попросту говоря, о духах, призраках или как еще вам будет угодно это назвать, – такое воздействие вполне может оказаться разумным и целенаправленным. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Разумеется, – сказал собеседник. – Звучит логично, но…

– Но?..

– Но, Борис Григорьевич, при всем моем уважении к вам!.. Ведь если перевести ваши объяснения на простой, так сказать, бытовой язык, выходит, что полученное мной по электронной почте послание отправил призрак! Залез в ваш компьютер и отправил…

– Да, – согласился Грабовский, – согласен, звучит дико. Беда с этой терминологией! Но ведь по существу-то вам возразить нечего, правда?

Собеседник покосился на звуконепроницаемую перегородку, отделявшую салон от кабины, где сидели Хохол и Кеша. Он был невысок ростом, недурно упитан, лысоват и имел круглую, лишенную возраста востроносую физиономию, глядя на которую ему можно было с одинаковым успехом дать как тридцать, так и пятьдесят лет. Звали его Валерьяном Модестовичем, и был он издателем и главным редактором местной газетенки с претенциозным названием «Горожанин».

– Нечего, – признался он, убедившись, что его не подслушивают и, следовательно, не могут поднять на смех. От него ощутимо попахивало коньяком, и запах этот усиливался всякий раз, когда Валерьян Модестович открывал рот. – По существу – нет, нечего. Просто организм не принимает.

– Неудивительно, – сказал Грабовский. – В повседневной жизни обычный человек крайне редко сталкивается с проявлениями целенаправленной деятельности высших духовных сущностей. С вами ничего подобного не случилось бы, если бы вы переписывались по Интернету с кем-то другим. Но вы связались со мной, а я по роду своей деятельности контактирую с этими самыми сущностями активно и постоянно. Так что нет ничего странного в наличии… э… обратной связи. Вам просто не повезло стать невольным участником некоего противоборства…

– Противоборства?

– Да, представьте, в последнее время я ощущаю довольно активное противодействие каких-то темных сущностей. И не смотрите на меня, разинув рот. Чего ты уставился? – Кушнеров вздрогнул, когда его кумир перешел на привычное для него грубое «тыканье», но промолчал. – Либо ты мой сторонник, либо противник. Третьего не дано!

– Я ваш сторонник, – сказал Валерьян Модестович, – это не обсуждается. Я действительно счастлив оттого, что вижу вас так близко и могу с вами говорить. Я четвертый год в обществе, у вас нет более горячего и преданного сторонника, поверьте. И все-таки… Трудно привыкнуть к тому, что привидение может обнаружиться не только в шкафу, но и в компьютере.

– А что ему делать в твоем шкафу – грязные подштанники нюхать? Я же тебе говорю, все дело в терминологии. Это слово – привидение – придумали раньше, чем компьютер, даже раньше, чем обыкновенные счеты. Компьютер – это физика, электроника, нанотехнологии – словом, прогресс, научно-техническая революция, а привидения – бабушкины сказки. Так, по крайней мере, принято считать. Дескать, физика отрицает весь этот паранормальный бред… А физика его не отрицает. Отрицают некоторые физики, застрявшие на позициях начала девятнадцатого века и потому неспособные видеть дальше собственного носа. А те, у кого в голове имеются хоть какие-то мозги, давно признали, что человек – это нечто большее, чем набор щелочей и аминокислот, и что личность продолжает существовать после разрушения физической оболочки. Или взять такое явление – полтергейст. Давно доказано, что оно существует. Так почему не допустить, что этот полтергейст, вместо того чтобы ломать стулья и поджигать занавески, взял и набрал несколько слов на клавиатуре компьютера?

– А зачем?

– Да затем же, зачем он стулья ломает и посуду бьет: чтобы навредить тому, кто ему чем-то не угодил. В данном случае мне. Ты бы убил этого беднягу, тебя арестовали бы, ты бы указал на меня – вот, дескать, кто отдал приказ…

Валерьян Модестович вздрогнул вторично и покрылся холодной испариной, но Грабовский продолжал с брезгливым выражением лица любоваться видами Красной Горки и ничего не заметил.

– Значит, – совладав с собой, осторожно произнес Кушнеров, – то сообщение отправил полтергейст?

– Это одна из двух возможностей, – лениво, пренебрежительно обронил Грабовский. – Вторая возможность заключается в том, что у меня в доме завелась крыса о двух ногах, которая сует нос в мою почту и настолько обнаглела, что начала отдавать приказы от моего имени. Цель в обоих случаях одна – подложить мне свинью. И ты в обоих случаях получаешься дурак-дураком, что послушался, позволил сделать из себя слепое орудие провокации. Это же счастье, что твоя бутылка случайно разбилась и никто не пострадал! Да и случайно ли? Раз уж ты в это влез, знай, что ты теперь на войне. Светлые сущности борются с темными, добро воюет со злом, и мы с тобой, как участники этой битвы, ни от чего не застрахованы. Думаю, та бутылка разбилась не сама по себе. Кто-то вмешался, исправил твою ошибку, не дал взять грех на душу. Но впредь будь осторожнее, ясно?

– Ясно, – солгал Валерьян Модестович.

На самом деле ему ничего не было ясно. Вчера, когда неожиданно явившийся к нему домой генерал ФСБ предъявил заключение экспертизы, которая обнаружила в коньяке смертельную дозу снотворного, а на бутылке – отпечатки пальцев Кушнерова, ему было ясно одно; сегодня, с глазу на глаз с Грабовским, ему было ясно другое, и он никак не мог решить, какая из этих двух ясностей истинная, а какая – кажущаяся, ложная. Вчера Грабовский представлялся ему монстром, а сегодня – чуть ли не святым, и визит генерала Потапчука теперь выглядел уже не соломинкой, брошенной утопающему, а подлой, грязной провокацией, какой только и можно ждать от матерого ветерана госбезопасности.

«Странное положение, – подумал Валерьян Модестович, про себя тихо радуясь тому обстоятельству, что еще может самостоятельно думать. – Неважно, кто отправил по электронной почте приказ уничтожить Баркана и его соседа по палате. Важно, что я из-за этого приказа по уши в дерьме. И опять же, не имеет никакого значения, кто из этих двоих ангел, а кто бес – Грабовский или Потапчук. В любом случае я ничего не могу изменить, и все, что мне остается, это сложить лапки и плыть по течению, надеясь, что все как-нибудь обойдется…»

Борис Григорьевич Грабовский искоса посмотрел на своего спутника и снова отвернулся к окну. Он никак не мог понять, о чем думает этот провинциальный лапоть, но ощущал исходящую с его стороны смутную угрозу. В этом ощущении не было ничего особенного или необычного: Кушнеров действительно представлял собой определенную опасность, независимо от того, чего он на самом деле хотел и что думал о событиях, участником которых сделался по собственной глупости. Он был частью этих событий, а события и впрямь носили угрожающий характер.

Честно говоря, пресловутый приказ Грабовский отправил Кушнерову сам. После появления на мониторе портрета покойного Графа прошло несколько дней. Странных посланий, будто и впрямь составленных всеведущими злыми духами, на электронный адрес Бориса Григорьевича больше не поступало. Наступило затишье, но эта тишина была недоброй, наэлектризованной, как перед грозой; Грабовский ждал продолжения, и оно последовало.

Сообщение о том, что в какой-то никому не известной Красной Горке появился страдающий от амнезии человек, во сне назвавший его имя, Борис Григорьевич получил поздно вечером, после очередного коллективного сеанса, будучи выжатым как лимон. Сообщение было сумбурным и выглядело не то как неумная шутка, не то как попытка очередного восторженного поклонника обратить на себя внимание кумира. Умнее всего было бы просто оставить его без внимания, но в сообщении упоминался корреспондент местной газеты, который рвался сделать новость достоянием широкой общественности. И если в ней, в этой новости, содержалось рациональное зерно…

Борис Григорьевич вспомнил результаты давних экспериментов, которые проводились в секретной лаборатории под чутким руководством профессора Полкана. Вероятность возвращения памяти к объектам опытов была невелика, но она существовала. В своей практике Грабовский с такими случаями не сталкивался, но это означало лишь, что теория вероятности работает против него. Он уже не первый год выпускал в мир блуждающие бомбы замедленного действия. Сработать могла от силы одна из сотни, а главная опасность заключалась в невозможности предугадать, какая именно из бомб все-таки взорвется и где это произойдет.

И вот одна из этих штуковин все-таки рванула, и можно было считать большой удачей то обстоятельство, что Борис Григорьевич своевременно об этом узнал. Если к безымянному пациенту районной больницы действительно вернется память, он вспомнит все: и оборудованную в подвале лабораторию, и камеру, в которой обитал какое-то время, и дом, в подвале которого все это расположено, и обитателей этого гостеприимного дома… И это будет конец всему. Поэтому информационную взрывную волну было необходимо погасить прямо на месте, пока она не распространилась; и вот, пока Грабовский обдумывал все это, уставившись невидящим взглядом поверх монитора, его руки сами собой опустились на клавиатуру, а пальцы уверенно, с лихим треском набрали короткий текст: «Убери обоих!»

Помнится, отправив это послание, Грабовский пожал плечами. Он был процентов на девяносто уверен, что оно не будет воспринято всерьез. Да оно, пожалуй, и не было серьезным; всерьез такое послание он мог бы отправить одному из своих доверенных, особо приближенных помощников, но никак не первому попавшемуся прощелыге. Прощелыга же, не знающий о Б. Г. ничего, кроме того, что говорили о нем лекторы общества «друзей учения Грабовского», прочтя такой текст, просто ничего бы не понял: кого убрать, зачем убрать, как убрать…

Ну кто же мог подумать, что отправленный по наитию, почти машинально, можно даже сказать подсознательно, приказ будет воспринят буквально и принят к немедленному исполнению? Кто мог предположить, что под рукой у этого провинциального колобка окажется достаточно снотворного, чтобы умертвить стадо бешеных слонов? И кто мог предвидеть, что наутро после неудачного покушения колобок одумается, перепугается до смерти и потребует, черт его возьми, объяснений по поводу полученного накануне приказа?!

«Кто-кто, – со злостью подумал Грабовский. – Ясновидящий, вот кто мог все это предвидеть! Но не предвидел. Не предвидел ведь, а, пророк ты наш доморощенный? Не предвидел. А зря. Надо было предвидеть. Черт, ума не приложу, как все это вышло. Наваждение какое-то…»

Он постарался поскорее отогнать от себя последнюю мысль, но назойливый образ слепой старухи, которая видела лучше любого зрячего, все равно успел проскользнуть в сознание. В такие вот моменты Грабовский искренне сожалел о том, что болгарская ясновидящая давно умерла от старости: будь она жива, он с огромным наслаждением прикончил бы ее голыми руками.

Чтобы отвлечься от мыслей о старухе, которая и после смерти не могла успокоиться сама и не давала покоя ему, Борис Григорьевич стал думать о Кушнерове. Оказалось, впрочем, что решение на этот счет у него уже созрело. Да и чему тут удивляться? Оно, решение, было готово давным-давно и являлось, по сути, единственно возможным. Его можно было осуществить прямо сейчас, но торопиться не хотелось: главный редактор еще мог пригодиться, а после соответствующей обработки он превратится в бесчувственное бревно, способное лишь тупо выполнять простейшие команды, да и то не все, а лишь заложенные в него заранее. Зомби – вот кем он станет, когда придет его время…

Но сначала – те двое в больнице. После разговора с Кушнеровым стало ясно, что там, в палате номер семь, действительно лежит один из прежних пациентов Б. Г. – так сказать, воскресший покойник, не сумевший отыскать дорогу домой.

Опустив руку в карман пальто, Грабовский нащупал переданную главным редактором фотографию безымянного пациента. Пальцы невзначай коснулись гладкого бока плоской металлической коробочки. Там, в коробке, в уютных поролоновых гнездышках, лежали шприц-тюбики армейского образца – снабженные короткой медицинской иглой полиэтиленовые капсулы, предназначенные для быстрого введения лекарства прямо сквозь одежду. Снимаешь колпачок, втыкаешь иголку, сдавливаешь капсулу пальцами – и готово. Удобно! Никаких поршней, никакой возни, быстро, просто и эффективно…

Проведя указательным пальцем по боковой грани коробочки, Грабовский вынул из кармана фотографию. Темное небритое лицо с белой марлевой повязкой на лбу показалось ему смутно знакомым, но кто это такой, Борис Григорьевич так и не вспомнил. Много их было, разве всех упомнишь? Но вот этот, видно, оказался крепче других – еще не выкарабкался, но уже начал выкарабкиваться. «Ничего, – подумал Грабовский, убирая фотографию обратно в карман, – это мы сейчас поправим. Один укольчик, короткая воспитательная беседа, и все будет в полном ажуре. Для начала ты забудешь мое имя, а потом, где-нибудь через месячишко, вскроешь себе вены или шагнешь под электричку. А я в это время – случаются же совпадения! – буду где-то в другом полушарии загорать на песочке под пальмами…»

Он снова посмотрел на Кушнерова. Господина главного редактора, как и его подчиненного, Баркана, поджидала та же участь. Они были опасными свидетелями, и от них следовало избавиться. И лучше всего – их собственными руками. Ну, например, Баркан проломит своему шефу башку колуном, а потом пойдет и повесится в сортире. Не слишком изящно, зато ни у кого не возникнет подозрений в адрес Б. Г. Такие трагедии на бытовой почве происходят каждый день десятками, и никто не ищет их причины в постгипнотическом внушении. Главное – не просчитаться со сроками. Препарат, которым заряжены шприцы, перестает действовать в течение трех – семи недель, в зависимости от особенностей организма. И если не подвергнуть определенные участки коры головного мозга резонансно-волновому воздействию, по истечении этого срока к пациенту неизбежно вернется и память, и способность полностью контролировать свои действия…

Кушнеров вдруг встрепенулся, подался вперед и забарабанил костяшками пальцев по стеклу звуконепроницаемой перегородки. Стекло с характерным жужжанием поехало вниз, и в щели показалась физиономия Хохла. В салон сразу потянуло чесночным духом.

– Остановите, – сказал Кушнеров. – Приехали, больница.

Хохол перевел взгляд на хозяина. Грабовский кивнул. Коротко прошуршав шинами по усеянному мокрой желтой листвой асфальту, лимузин остановился. Вместе с ним остановились несколько случайных прохожих, воображение которых было поражено зрелищем этого сверкающего хромом и черным лаком невиданного заграничного чудища. «Чертова дыра», – подумал, выбираясь из машины, Борис Григорьевич. Впрочем, его лимузин привлекал к себе внимание даже в Москве, а здесь, по крайней мере, было гораздо меньше шансов быть узнанным.

– Ждите в машине, – сказал он Кушнерову.

Главный редактор кивнул с такой готовностью, словно ему уже вкатили полную дозу препарата «зомби». Грабовский усилием воли не дал лицу скривиться в презрительной гримасе. Пройдя через никогда не запиравшуюся калитку, Борис Григорьевич зашагал по дорожке через больничный парк в сопровождении гориллоподобного Кеши.

Было время послеобеденных визитов, порядки в этой захолустной больнице царили самые демократичные, и на своем пути к палате номер семь Борис Григорьевич не встретил никого из медицинского персонала. Лишь в коридоре второго этажа мелькнул в отдалении, сразу же скрывшись за углом, мятый белый халат одной из здешних санитарок. Попадавшиеся навстречу больные смотрели на непривычно, со столичным лоском одетых посетителей с ленивым любопытством людей, которым нечем себя занять, помимо сплетен и обсуждения собственных недугов. Дух в коридоре стоял неприятный, затхлый; пахло лизолом, карболкой, несвежим бельем, сырой штукатуркой и мышиным пометом – словом, нищей провинциальной больницей. Невольно морщась от этого давно ставшего непривычным запаха, Борис Григорьевич с уверенным, хозяйским видом прошагал по скрипучим, подающимся под ногами половицам и остановился перед дверью, на которой сквозь напластования бугристой масляной краски едва виднелась рельефная жестяная семерка. Кеша шагнул мимо него к этой двери, открыл, заглянул в палату и отступил, давая хозяину пройти.

Грабовский вошел. Палата представляла собой узкий пенал с до половины выложенными потрескавшимся белым кафелем стенами. Вдоль стен, изголовьем к расположенному напротив двери окну, стояли две кровати, прямо под окном расположились тумбочки, а в ногах той кровати, что стояла слева, прямо из стены торчал водопроводный кран с ржавой эмалированной раковиной под ним.

Оба обитателя палаты были на месте. Лицо одного из них, одетого в бесформенную и заношенную до последнего мыслимого предела больничную пижаму, было Грабовскому знакомо по фотографии, что лежала у него в кармане; второй, в спортивном костюме «Адидас», надо полагать, являлся корреспондентом «Горожанина» Игорем Барканом. Лицо у корреспондента было молодое, наглое и не свидетельствовало об избытке интеллекта.

– Выйдите, – без предисловий скомандовал ему Грабовский.

– Простите, – начал корреспондент тем особенным, вызывающим тоном, каким обычно затевают свару, – что значит… – Он вдруг осекся и посмотрел на Бориса Григорьевича уже совсем другими глазами. – Ба! Да ведь вы же Грабовский, верно? Вас вызвал шеф? Ай да шеф! Я бы до такого не додумался. Послушайте, я просто обязан задать вам несколько…

– Позже, – оборвал его Грабовский. – Выйдите, пожалуйста. Я должен с ним поговорить.

Корреспондент заткнулся и тихонько вышел, боком проскользнув мимо возвышавшегося в дверях Кеши. Экстрасенс не оглянулся: он знал силу своей личности и в большинстве случаев мог навязывать людям свою волю, не прибегая к гипнозу и прочим сомнительным штучкам.

Сзади послышался аккуратный стук закрывшейся двери. Грабовский шагнул вперед под любопытным взглядом лежавшего на кровати человека, который даже не подумал встать при виде столичной знаменитости.

– Я Грабовский, – сказал Борис Григорьевич.

– Ну и что? – равнодушно спросил пациент.

– Вы произносили во сне мое имя.

Человек на кровати пожал плечами.

– Говорят, произносил. Сам я этого не слышал, а соседу могло просто присниться. И потом, он же газетчик. Такой соврет – недорого возьмет, – хладнокровно заявил больной, явно не питавший особой нежности к представителям прессы.

– Так вы меня совсем не помните? – спросил Грабовский.

– Я себя не помню, – сказал больной, – так с какой радости мне помнить вас? Хотя ваше лицо кажется мне знакомым. И фамилия… Грабовский. Напоминает то ли грабли, то ли гроб… В общем, вы не обижайтесь, но ее звучание почему-то вызывает у меня самые неприятные ассоциации. Вот сейчас, пока мы с вами говорили, у меня вдруг возникло ощущение… Ну, словом, я почти уверен, что у меня должны быть причины вас ненавидеть. Только вот не помню какие.

– Это скорее всего ложные воспоминания, – сказал Борис Григорьевич.

«Черта с два – ложные, – подумал он при этом. – Память еще не вернулась, но парень буквально в шаге от этого. Если уж он вспомнил свое имя, то все остальное вспомнит непременно. Мог бы вспомнить, если бы я вовремя здесь не очутился».

– Может, и ложные, – не стал спорить больной. – Других-то все равно нет!

– Я мог бы помочь вам вернуть память.

– А надо ли? Вдруг гадость какая-нибудь вспомнится!

Борис Григорьевич не сразу понял, что этот тип на кровати валяет дурака – то есть попросту куражится. И над кем?! Да, с чувством юмора у него был порядок, как и с самооценкой, а это свидетельствовало о том, что действие препарата «зомби» давным-давно прошло, а информация, стертая с коры головного мозга высокочастотным электромагнитным излучением, была удалена не до конца и восстанавливается не по дням, а по часам. Данный индивидуум действительно был очень опасен.

– Надеюсь, вы шутите, – сухо сказал Грабовский и засунул руки в карманы.

– Конечно, шучу, – признался больной.

– Ну, так я тебе так скажу, сынок, – беря привычный угрюмо-неприязненный тон, с напором произнес Грабовский. – Я человек занятой, моей помощи тысячи людей годами ждут. Мне шутки шутить некогда! Хочешь остаться болваном пустоголовым, который ни имени, ни родни своей не помнит – шути себе дальше на здоровье, а я пошел. Сам потом прибежишь, да только без толку. Моя помощь приличных денег стоит, а где ты их возьмешь – безымянный да беспаспортный?

– Все, все, – поспешно сказал больной, отводя глаза, как и все, кому доводилось встречаться взглядом с Борисом Григорьевичем. – Я уже все понял. Прошу прощения. Язык мой – враг мой.

– Это точно, – делая вид, что смягчился, произнес Грабовский и без приглашения уселся на краешек кровати. Руки он по-прежнему держал в карманах, и правая, осторожно открыв плоскую металлическую коробочку, уже извлекла из нее шприц-тюбик. Пальцы нащупали и сняли пластмассовый колпачок. – Язык – он не только до Киева может довести, но и куда-нибудь подальше, куда попадать тебе вовсе незачем… Так. Теперь смотри мне в глаза. Ты спокоен.

– Я спокоен, – монотонно повторил больной. Взгляд его, пойманный и прикованный расширившимися зрачками Бориса Григорьевича, сделался неподвижным и отсутствующим. Похоже, парень был восприимчив к гипнозу, а это существенно облегчало и без того несложную задачу.

– Ты абсолютно спокоен…

– Я абсолютно спокоен… А вот ты что-то нервничаешь, – неожиданно добавил больной совсем другим тоном, и правое запястье Бориса Григорьевича внезапно очутилось в кольце его твердых, как стальные прутья, пальцев.

Грабовский рванулся, но хватка у больного оказалась воистину железная, и экстрасенс вдруг с ужасом и недоумением понял, что больной этот – мнимый.

– А что это у нас за шприц? – поинтересовался Глеб Сиверов, с деланым недоумением разглядывая торчащую из пальцев Грабовского короткую иглу с дрожащей на кончике прозрачной каплей.

– Сейчас узнаешь, – пообещал Грабовский. – А ну, пусти!

Левой, свободной рукой он выхватил из кармана пистолет – миниатюрный «вальтер», который из-за размеров можно было посчитать дамским. На самом деле эта игрушечная с виду штуковина имела солидный калибр и была когда-то разработана специально для тайной полиции Третьего рейха.

– Сейчас, разбежался, – сказал мнимый больной и, перехватив вторую руку Бориса Григорьевича, во избежание неприятных сюрпризов задрал ее вверх, к потолку. – Ну что, фокусник, третьей-то руки нету?

Борису Григорьевичу было впервой встречаться с человеком, который не испугался вида направленного на него пистолета. Хохол, например, утверждал, что такое зрелище способно сделать шелковым кого угодно, и до сих пор у Грабовского не было оснований сомневаться в правдивости его слов. Раньше не было, а вот теперь появились, да так неожиданно, что он даже слегка растерялся.

Впрочем, растерянность быстро прошла, сменившись гневом.

– Есть, – не прекращая тщетных попыток вырваться из железного захвата, сквозь зубы процедил он. – Есть и третья, и четвертая… Кеша!

Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, словно снаружи по ней ударили каким-то тупым, тяжелым и твердым предметом. Данный предмет немедленно появился в поле зрения Бориса Григорьевича; располагался он примерно на уровне пояса, имел форму неправильного шара, был коротко острижен под машинку и недоуменно таращил на Грабовского налитые кровью глаза. Борис Григорьевич не сразу признал в перекошенной, багровой от тщетных усилий вырваться физиономии лицо своего телохранителя.

– Засада, Б. Г.! – просипел согнутый пополам Кеша, как будто это не было ясно без него.

За спиной у Кеши, придерживая его за скрученные в бараний рог руки, виднелась еще парочка больных в казенных пижамах, а между ними маячила любопытная физиономия проклятого корреспондента.

– Ну что, ясновидец, предсказать тебе будущее? – спросил Глеб Сиверов.

– Не трудись, – с ненавистью процедил Грабовский.

– Ты знаешь, Максим сделал Нине предложение, – сказала Ирина.

Сиверов сполоснул под струей горячей воды отмытую до скрипа тарелку и поставил ее в сушилку над раковиной.

– Кажется, я уже не впервые слышу эту благую весть, – сказал он.

– Опять ты паясничаешь, – вздохнула Ирина.

– Чуть-чуть, – признался Глеб, погружая в мыльную воду сковородку с остатками пригоревшей картошки и вооружаясь проволочной мочалкой. – Самую капельку. Но ведь это правда, согласись. Ты действительно уже не впервые сообщаешь мне о намечающейся свадьбе.

– Чепуха это, а не правда, – отмахнулась Ирина. – Для него-то это все равно как в первый раз!

– Действительно, – согласился Глеб. – Об этом я как-то не подумал. Заманчиво, черт возьми! Какой шанс пережить все по второму разу! Первая любовь, первый робкий поцелуй… потеря девственности, в конце-то концов!

– Пошляк, – произнесла Ирина. – У человека несчастье, а ты ерничаешь.

– Да какое же это несчастье? Несчастий своих он не помнит, о том, что остался без денег и крыши над головой, не знает, окружен со всех сторон любовью и заботой… Это же не жизнь, а сказка! Кстати, просвети меня, если можешь. Мне жутко интересно, сам он додумался позвать Нину замуж или ему прозрачно намекнули на ранее взятые обязательства?

– А сам ты как думаешь?

– Сам, – убежденно сказал Глеб. – Сердце подсказало. Его не обманешь!

Ирина подозрительно посмотрела на мужа, но тот, стоя к ней спиной, уже ожесточенно тер сковородку.

– Если это шутка… – начала Ирина.

– Не шутка, – не оборачиваясь, перебил Сиверов. – Если это прозвучало, как шутка, так только потому, что произносить подобные вещи всерьез, без иронического оттенка, у нас, обитателей двадцать первого века, не поворачивается язык. Слишком все это опошлено, слишком оболтано, слишком много на эту тему сложено попсовых песенок… А вообще-то я сказал именно то, что думал. Если, ни черта не помня о своем прошлом, человек вторично делает предложение той же женщине, а она принимает это предложение, точно зная, что ее избранник не только гол как сокол, но и утратил все профессиональные навыки, – речь, несомненно, идет о так называемой любви, которой, если верить некоторым поэтам и прозаикам, плевать на размеры банковского счета.

– Убедительно, – похвалила Ирина. – Ненавижу твою логику, но иногда даже она оказывается полезной. А знаешь, Грабовского арестовали.

– Да что ты говоришь?! – изумился Сиверов, с таким старанием орудуя железной мочалкой, словно собирался протереть в сковороде дыру. – Мне всегда казалось, что он сво… эээ… нехороший человек.

– И как раз в то время, когда ты копался в своих архивах, – продолжала Ирина, игнорируя его изумленный возглас.

– Жаль, – сказал Сиверов. – Пропустил приятное событие.

– И заработал ссадину на лбу.

– Полка сорвалась, представляешь? Ка-а-ак треснет по лбу! Аж искры из глаз посыпались. А сверху – папки, папки, папки… И в каждой килограмма три бумаги, если не все пять. Насилу жив остался.

– Ты мне можешь объяснить, что произошло? – требовательным тоном спросила Ирина.

Глеб оставил в покое сковородку и повернулся к ней лицом.

– Я же говорю: сорвалась полка. Там все старое, держится буквально на честном слове…

– Я тебя не о полке спрашиваю!

– А о чем?

– Ненавижу, когда ты делаешь круглые глаза, – сообщила Ирина.

– Ну вот, – огорчился Сиверов, придавая лицу нормальное выражение, – уже и ненавидишь. Воистину, от любви до ненависти один шаг! И потом, это называется «делать голубые глаза». Голубые, а не круглые, понимаешь?

– Понимаю, – сказала Ирина. – Понимаю, что ты опять норовишь заговорить мне зубы. Ох и скользкий же ты тип! Не хочешь говорить, так и скажи: отстань, не твоего ума дело!

– И ты отстанешь? – с затаенной надеждой спросил Глеб.

Видимо, надежду свою он затаил недостаточно хорошо, потому что Ирина в ответ только презрительно сощурилась и произнесла короткое, красноречивое «Ха!».

– Содержательный, исчерпывающий ответ, – сказал Глеб, глядя, как она закуривает. – Ты просто не понимаешь некоторых вещей.

– Это точно. Ну так объясни!

– Придется. Во-первых, ты не понимаешь, что пытаешься выведать у меня государственную тайну. Во-вторых, ты не понимаешь, что до вынесения судом приговора Грабовскому все, что я могу о нем рассказать, может расцениваться как обычная клевета. В-третьих, мне просто-напросто противно об этом говорить. А в-четвертых, тебе будет противно об этом слушать. Эта информация – не сокровище, а тяжкий груз. Куча дерьма размером с гору Арарат. И ты хочешь, чтобы я в нарушение служебного и супружеского долга вывалил эту кучу тебе на голову?

– Ты тоже многого не понимаешь, – помолчав, сказала Ирина. – Например, того, что так недолго и с ума сойти. Умирал Макс Соколовский или не умирал? Оживал или нет? При чем тут Грабовский и при чем тут ты? Только не надо больше сказок про архив и сорвавшуюся полку! За кого ты меня принимаешь?

– Ладно, – сказал Сиверов. Он закрыл кран, насухо вытер руки кухонным полотенцем, подсел к столу и тоже закурил. – В конце концов, ты и так знаешь столько, что тебя впору либо производить в майоры, либо… гм… изолировать. Давай договоримся: я не стану разглашать никаких государственных тайн, а просто расскажу тебе еще одну сказку, в которой нет ни одного – запомни, ни единого! – слова правды. Ну, договорились?

– Ну, договорились, – сказала Ирина, внезапно почувствовав, что ее желание послушать «сказку» в исполнении мужа резко пошло на убыль.

– Так вот, – повествовательным тоном начал Глеб, – в некотором царстве, в некотором, стал-быть, государстве жили-были злые колдуны. В глубокой пещере под каменной горой было у них секретное логово, про которое не знал никто на всем белом свете, а кто знал – помалкивал, чтоб колдунов не злить. Служили те колдуны царю Кощею Бессмертному, выдумывали по его заказу новые заклинания и всякие иные хитрые способы, чтоб заставить честной люд нечисти прислуживать.

Он глубоко затянулся сигаретой и с силой ввинтил окурок в пепельницу. Ирина слушала не перебивая и, щуря глаза от дыма, смотрела поверх его плеча остановившимся взглядом куда-то в темный коридор.

– И придумали они страшную вещь, – продолжал Глеб, – изуверскую машину, которая у людей рассудок отнимала. Работала она так. Сначала колдуны человека зельем травили, от которого он послушным делался – что ему велишь, то и выполнит. Скажешь мать родную зарезать – зарежет, велишь сиротский приют поджечь – подожжет и не задумается. А как сделает он свое черное дело, колдуны свою машину включают и его, болезного, туда суют – ну, как Баба Яга Иванушку-дурачка, помнится, в печку совала. Машина эта бесовская воздействовала, стал-быть, на кору головного мозга методом волнового резонанса и то ли разрушала нервные клетки на отдельных участках, то ли просто стирала с этих участков информацию. Давно это было, точнее теперь никто уж, поди, и не скажет. А только выходил человек из той машины, ничего про себя не помня – кто таков, как звать-величать, откуда родом, – ну, ровным счетом ничего. Полная, стал-быть, амнезия.

– Боже мой, – прошептала Ирина.

– Ага, – сказал Глеб, – разбирает? Может, хватит уже?

Быстрицкая яростно замотала головой. Сиверов пожал плечами и закурил новую сигарету.

– Ну и вот, только это они, стал-быть, машину свою достроили да опробовали, только собрались к царю Кощею с докладом на поклон идти, как тот возьми да и околей. Видать, не такой уж он был бессмертный, а фамилию такую для одной солидности, для страху или, как нынче говорят, для понта взял. Пригорюнились колдуны. Самим-то им машина ни к чему была, они и без нее неплохо жили, а заказчик, Кощей, дуба дал, и денежки, за машину обещанные, накрылись, стал-быть, медным тазом. Судили они, рядили, да и решили продать ту машину бесовскую семиглавому дракону, что за тридевять земель, в тридесятом царстве обитал. Но проведал о том русский богатырь Алеша Попович… или там Добрыня Никитич… ну, словом, богатырь, а как звать его – не скажу, запамятовал.

– Случайно, не Глеб Петрович?

– Что ты, матушка, Господь с тобой! Таких имен в те поры и на свете-то не было! Разве что у греков, язычников голоштанных, бесстыжих… Тьфу, нечистая сила!

– Бог с ними, с греками. Что там с богатырем?

– С богатырем-то? Так ведь известно что! Пришел, стал-быть, колдунов мечом булатным в капусту порубал, машину бесовскую растоптал и по ветру развеял, а чертежи, какие были, на костре спалил и пепел с сырой землей смешал. Осерчал, стал-быть, богатырь по неопытности да по молодости лет. И сгоряча, впопыхах, как оно частенько и бывает, одного колдуна-то и пропустил. Колдуна не колдуна, а так, прислужника мелкого, ученика нерадивого. Ни ума в нем большого не было, ни злобы настоящей, ни силы колдовской, а одна только жадность да бесовское везенье. Удрал он, поганец, от нашего богатыря, схоронился бог весть где и как-то исхитрился – не иначе, дьявольским попущением, бесовским наущением – ту машину заново отстроить и зелье колдовское сварить. Заодно освоил он кой-какие заклинания, научился помаленьку колдовать и постепенно так занесся, что чуть ли не Господом Богом начал себя величать. Кому, говорит, под силу мертвых оживлять? Известно, кому – мне! И кто я, стало быть, таков? А? То-то! Я вас, смерды неразумные…

А сам-то загодя купца или боярина, какого побогаче, приглядит, зелье свое ему внутримышечно впрыснет и ну куражиться! Тот, безвольный да безответный, всю свою казну в его подвалы перетаскает, хоромы свои подожжет и сам в колдовскую машину ляжет, чтоб она, проклятая, память ему стерла. А колдун тем временем его родню охмуряет, которая к нему за советом пришла. Лежит, говорит, ваш добрый молодец во сыром бору, не шевелится, а в груди у него – меч булатный да стрела каленая. Можно, говорит, его оживить, да только труды мои больших денег стоят, потому как святое мое учение развивать надобно. И еще, говорит, покойничек ваш, когда оживет, все как есть позабудет – и вас позабудет, и себя, и вообще все на свете. Не взыщите, говорит, потому как это – законы физики, и я их покуда не превозмог. Он ведь, покойничек-то, строго говоря, не оживет, а вроде как заново родится, только взрослым уже. Откуда же у него, новорожденного, памяти-то взяться?

Ну и вот, родня с себя последнюю рубашку снимет и ему отдает, потому что, с памятью или без, а отца или там мужа воротить все одно охота. А колдун денежки возьмет, бедолагу беспамятного из темницы в лесочек либо на свалку вывезет и говорит: готово, мол, ожил ваш покойничек, ищите его теперь! Ну а если ошибка какая выйдет, если у родственников денег нет или человек пропавший им не больно нужен, тогда у колдуна разговор короткий. Помнишь, матушка, Семичастного купца? Ну, который за рулем «мерседеса» от сердечного приступа помер? Вижу, что помнишь. Видно, никому не надо было, чтоб он оживал, вот колдун ему и помог окончательно угомониться. Такая вот сказочка. Как говорится, не любо – не слушай, а врать не мешай…

– Боже мой, – повторила Ирина. – Боже мой, какой мерзавец!

– Кто? – удивился Глеб.

Ирина отмахнулась от этого излишнего напоминания о конфиденциальности разговора.

– Да, – сказала она, – не думаю, что мне захочется пересказывать эту сказочку кому бы то ни было. Даже Нине.

– Особенно Нине, – поправил Глеб. – Сама подумай, зачем ей это знать? Она любит Максима, Максим любит ее, они вместе, они счастливы, а все остальное – шелуха. Было и быльем поросло.

– Да, – сказала Ирина, – наверное, ты прав. Хорошо, что его наконец арестовали. Ведь теперь все кончилось, правда?

– Надеюсь, – сказал Глеб, и Ирине очень не понравились прозвучавшие в этом ответе нотки неуверенности.

– Сволочь, – сказал генерал Потапчук, падая в кресло. Порывшись в кармане плаща, он вынул оттуда бутылку коньяка и брякнул ее на стол. – Открывай!

– Надеюсь, сволочь – не я? – сказал Глеб, с любопытством разглядывая своего непосредственного начальника. Федор Филиппович был взъерошен и непривычно зол, словно только что подрался на улице и еще не успел остыть.

– Не ты, – буркнул он и сейчас же поправился: – Не в данном случае.

– Покорнейше благодарю, – сказал Сиверов, внимательно осматривая горлышко бутылки.

– Не смотри, не смотри, – проворчал Федор Филиппович, заметив его манипуляции. – Коньяк не от Кушнерова.

– Как он, кстати, поживает? – поинтересовался Глеб, откупоривая бутылку. Рабочий день еще не закончился, но с начальством не спорят: сказано открывать, значит, надо открывать.

– Я же говорю: сволочь, – повторил Потапчук и принялся, не вставая, яростно выдираться из плаща. – Отказался от показаний. Никакого приказа убить вас с Барканом он от Грабовского не получал, а как в коньяк попало снотворное, понятия не имеет.

– Этого следовало ожидать, – сказал Сиверов и полез за рюмками. – Думаю, на него оказали давление. Да и без давления прийти к выводу, что свидетельствовать в суде против Грабовского вредно для здоровья, не так уж сложно.

Федор Филиппович проворчал что-то невразумительное, справился наконец с плащом и швырнул его на диван.

– Вообще, посадить Грабовского, не упоминая о проекте «Зомби», – это с самого начала была утопия, – продолжал Глеб, аккуратно разливая коньяк. – Пистолет у него зарегистрирован по всем правилам, и он из этого пистолета никого не убил. Даже ни разу не выстрелил. Каюсь, я в тот момент не сообразил, что надо дать ему такую возможность… Короче, дело развалилось?

– Закрыто и сдано в архив, – проворчал генерал и залпом выпил пододвинутую Сиверовым рюмку. – Грабовского поторопились выпустить, пока его сторонники не перебили в прокуратуре все стекла до единого.

Глеб посмотрел в окно. На улице снова выпал снег, на этот раз, кажется, не собиравшийся таять, и от этого в комнате было непривычно светло.

– Да, – сказал он, – в такую погоду с выбитыми стеклами много не наработаешь. Как же дела-то шить, когда пальцы мерзнут и иголку не держат? Вот вам и «не делай мученика»…

Федор Филиппович скривился, но промолчал. Некоторое время в комнате была слышна только негромкая скрипичная музыка, лившаяся из скрытых динамиков. Генерал смотрел в свою пустую рюмку; Сиверов немного полюбовался этим печальным зрелищем, а потом стал разглядывать эстамп, за которым пряталась бронированная дверца оружейного шкафчика. Там, за дверцей, хранилось много вещиц, с помощью которых можно было решить и гораздо более сложную проблему. Но Глеб был по-прежнему согласен с генералом: делать из Грабовского мученика, пострадавшего за правое дело, не хотелось. И что с того, что дело его в действительности вовсе не правое? Когда он будет убит, этого уже никому не докажешь. А крикунов, которые будут драть глотки на всех углах, восхваляя своего покойного кумира и обвиняя в его гибели не кого-нибудь, а именно спецслужбы, найдется с избытком – столько, что на всех никаких патронов не хватит. И ответить им будет нечего, потому что информация по проекту «Зомби», как и прежде, не подлежит разглашению.

– Не подлежит разглашению, – повторил он вслух.

– Что? – встрепенувшись, переспросил генерал.

– Я говорю, информация по проекту «Зомби» по-прежнему засекречена, верно?

– Ну, верно. Пропади она пропадом, эта секретность. Из-за нее такое ощущение, будто я пытаюсь плыть, держа в каждой руке по кирпичу.

– С кирпичами не надо плавать, – назидательно заявил Сиверов. – Если уж так вышло, что бросить эти кирпичи вы не можете, надо хорошенько оглядеться по сторонам: нет ли поблизости подходящей физиономии, по которой стоило бы вмазать?

– Довольно конструктивный подход, – похвалил Федор Филиппович. – Только я не совсем понимаю, к чему ты клонишь.

– Поймете, товарищ генерал, – пообещал Глеб, с энтузиазмом наливая по второй. – Обязательно поймете! Однажды одна умная пожилая женщина сказала мне: когда вода не помогает, огонь можно погасить огнем. Ну, знаете, как делают во время лесного пожара: отсекают делянку просекой и пускают огонь навстречу пожару. Я только теперь до конца понял, что она имела в виду, когда толковала про этот огонь. Будто знала, что наступит сегодняшний день… Давайте за нее выпьем, товарищ генерал! А еще за секретность, которая не только мешает жить, но иногда здорово помогает…

– Все равно я ничего не понял, – сказал Потапчук, выпив.

– Сейчас. – Глеб встал, снял со стены эстамп, открыл тяжелую стальную дверцу и, порывшись на полке, вернулся к столу. – Вот, – сказал он, показывая Федору Филипповичу стандартный шприц-тюбик из армейского комплекта радиационной и химической защиты.

– Это еще что такое?

– А вы как думаете?

– Глазам не верю, – пробормотал генерал. – Все, что было у Грабовского в кармане, я лично уничтожил. Вот этими самыми руками…

– Так то в кармане, – сказал Глеб. – А эту штучку уважаемый Борис Григорьевич любезно оставил у меня на кровати. Как знал, что она мне пригодится. А может, и знал? Он ведь у нас ясновидящий!

– Был бы ясновидящий, не влез бы по уши в дерьмо, – неприязненно, но с явным удовлетворением проворчал Федор Филиппович.

– Вот и я так думаю, – согласился Сиверов, пряча шприц в карман.

Постучав и не дождавшись ответа, Хохол приоткрыл дверь и, просунув голову в щель, заглянул в кабинет. Хозяин сидел за освещенным настольной лампой письменным столом и что-то быстро, как машина, писал от руки. Несмотря на очередное похолодание, окно в кабинете было приоткрыто, и, когда Хохол распахнул дверь, ледяной сквозняк взметнул лежавшие на столе бумаги. Даже не повернув головы, Грабовский придержал бумаги ладонью левой руки.

– Простудитесь, Борис Григорьевич, – укоризненно сказал ему Хохол.

Хозяин не ответил. Он продолжал работать, как будто никакого Хохла в помещении не было. Прижатые его ладонью бумаги шевелились, как живые, трепеща краями. Поплотнее запахнув на груди любимое кимоно, над которым не уставал потешаться Кеша, Хохол вошел в выстуженную комнату, на цыпочках, чтобы не мешать хозяину, пересек ее и закрыл окно. На подоконнике обнаружилась небольшая лужица талой воды, а снаружи, на карнизе, снег выглядел так, словно его небрежно смахнули рукой. «Снежки лепил, – подумал Хохол о Грабовском, поворачивая оконную ручку и опуская жалюзи. – Видно, отвлечься захотелось. Все пишет, пишет… И главное, от руки. Опять, что ли, компьютер сломал?»

Он посмотрел на компьютер. С виду тот был целехонек, только выключен. На корпусе монитора мигала зеленая лампочка; впрочем, неисправность могла скрываться где-то внутри черно-серебристого системного блока. Хохол в компьютерах ничего не понимал и ничего о них не знал, кроме того, что эти штуковины стоят сумасшедших денег, а толку от них чуть.

– Включили бы компьютер, – сделал он еще одну попытку заговорить. – Небось рука уже болит с непривычки!

Грабовский снова не ответил и даже не взглянул в его сторону, только убрал руку, которой придерживал бумаги на столе. Все было ясно: хозяин не хотел, чтоб ему мешали. Хохол по горькому опыту знал: если Б. Г. в таком настроении, его лучше не трогать. А то вот так потерпит-потерпит, а потом развернется да как запустит чем-нибудь в башку! Успеешь увернуться – твое счастье, не успеешь – пеняй на себя.

– Ну, как знаете, – сказал Хохол и вышел, тихонько прикрыв дверь.

Грабовский продолжал писать. Рука у него действительно устала с непривычки, но работа уже близилась к концу. Ноющую боль в сведенных от напряжения пальцах он чувствовал как бы сквозь туман и не обращал на нее внимания. У него была работа, которую нужно было закончить, и ни о чем другом он сейчас просто не мог думать. Да, пальцы устали, но зато теперь никто не усомнится в подлинности письма. А если усомнится, на то и графологическая экспертиза – материала для нее в письме предостаточно…

«Я хочу, чтобы мое письмо было опубликовано, – писал Борис Григорьевич своим крупным, как у второклассника, почерком, – хочу, чтобы не только вы, но и все остальные знали: мир населен болванами, и я всю жизнь получал неописуемое удовольствие, дергая их за ниточки. Пустоголовые картонные марионетки – вот кто вы такие, и, уходя, я на вас плюю».

Он поставил подпись, сложил исписанные листки и поместил их в приготовленный заранее конверт с адресом редакции. Заклеив конверт, Грабовский деревянным движением повернулся к двери и крикнул:

– Хохол!

Голос у него был громкий, но какой-то тусклый, бесцветный. Вскоре из коридора послышались торопливые шаги, и в кабинет без стука вошел Хохол.

– Пошли кого-нибудь к почтовому ящику, – все тем же безжизненным голосом монотонно произнес Грабовский, протягивая ему конверт. – Это надо немедленно отправить.

– Зробимо, – сказал Хохол, взял конверт и, бросив на хозяина пытливый, озабоченный взгляд, скрылся за дверью.

Не вставая, Грабовский вместе со стулом повернулся к столу, выдвинул нижний ящик и достал оттуда пистолет – тот самый миниатюрный «вальтер», которым так и не успел воспользоваться в красногорской больнице. Механическими движениями проверив обойму и дослав в ствол патрон, он снова развернулся лицом к двери, опустил руки и стал ждать – терпеливо, ни о чем не думая и почти ничего не чувствуя, кроме желания сделать то, что считал необходимым.

Так прошло около пяти минут, на протяжении которых Борис Григорьевич ни разу не пошевелился. За спиной у него по-прежнему горела настольная лампа, превращая его фигуру в темный, лишенный деталей силуэт, обведенный по контуру ярким световым ореолом. Углы кабинета тонули в полумраке, и в полной тишине было слышно, как на запястье у Грабовского тихонько стрекочут, отсчитывая секунды, массивные часы на золотом браслете. С того места, где сидел Б. Г., ему была хорошо видна приоткрытая дверца сейфа, за которой в сумраке смутно белели аккуратно сложенные пачки банкнот. Стопки были неравной высоты, а одна пачка и вовсе вывалилась из сейфа и лежала на ковре, лишь по счастливой случайности не замеченная Хохлом. То, что в сейфе до сих пор оставались деньги, могло показаться Грабовскому странным, но не показалось: во-первых, он сейчас вообще ничему не удивлялся и ни на что не обращал внимания, а во-вторых, поздний гость ясно сказал, что забирает только то, что принадлежит ему. Как это он выразился? «Не хочу показаться мелочным, но у меня нет привычки оставлять следы. Особенно в виде крупных денежных сумм…» Грабовский тогда не понял, что он имел в виду; не понимал он этого и сейчас, и его это ничуточки не волновало – ни тогда, ни теперь.

Потом вернулся Хохол.

– Готово, – сказал он, появляясь на пороге кабинета. – Отправил этого, который у ворот бездельничает… все время забываю, как его зовут. Вы бы прилегли, Борис Григорьевич, а то что-то вид у вас усталый. А может, перекусите?

Грабовский молча поднял правую руку. Световой блик скользнул по гладкому железу пистолетного ствола, но Хохол не успел осознать увиденное, потому что в то же мгновение раздался выстрел. Пуля пробила полу кимоно и вонзилась в мясистую ляжку – Грабовский давно не упражнялся в стрельбе, да и расстояние было великовато для прицельного огня из этой спринцовки.

– Осторожнее! – крикнул Хохол, решивший, что пистолет выстрелил случайно, по ошибке. – Оно ж заряжено!

Грабовский ничего не ответил; Хохол, в котором вдруг пробудилась способность заглядывать в недалекое будущее, прервал прения и выскочил за дверь, в которую немедленно с треском влепилась еще одна пуля.

Борис Григорьевич встал. Из коридора, стремительно удаляясь, доносились панические вопли Хохла, который звал на помощь Кешу. Держа дымящийся «вальтер» в опущенной руке, Грабовский неторопливой, размеренной поступью пересек кабинет, открыл простреленную навылет дверь и вышел в коридор.

Кеша уже бежал ему навстречу по мягкому ковровому покрытию – огромный, встревоженный, в белой рубашке с расстегнутым воротом, перекрещенной ремнями наплечной кобуры. Его тяжелый черно-серебристый «глок» оставался на месте, в кобуре: Кеша просто не мог себе представить ситуацию, в которой ему пришлось бы стрелять в хозяина.

– Что случилось? – закричал он издали. – Кто стрелял? Из Хохла кровища так и… Эй, эй, не надо так шутить!

Но шутить с ним никто не собирался. Короткоствольный «вальтер» плюнул в него огнем, и на белой рубашке расцвела темно-красная роза. Кеша остановился, словно с разбега налетев на стену, лицо у него сделалось удивленно-обиженным, как у ребенка; левая рука вытянулась вперед, будто Кеша пытался ею защититься, а правая неуверенно легла на торчащую из кобуры рукоять пистолета.

Грабовский выстрелил два раза подряд, опустошив тем самым обойму; Кеша постоял еще секунду, а потом отпустил рукоятку так и не извлеченного из кобуры «глока» и бревном, не сгибаясь, рухнул мордой в пол.

Борис Григорьевич подошел к нему, на ходу равнодушно уронив под ноги разряженный пистолет, наклонился и вытащил из-под тела теплый, увесистый «глок». Сняв оружие с предохранителя и передернув ствол, он прицелился Кеше в затылок и нажал на спуск. Звук выстрела был совсем не такой, как у «вальтера»; тело охранника резко подпрыгнуло и обмякло. Равнодушно перешагнув через ногу в начищенном до блеска ботинке, Грабовский продолжил путь, бесшумно ступая по пушистому, приятно пружинящему ковровому покрытию.

Хохла он настиг в холле. Сильно хромая, тяжело опираясь на все, что попадалось под руку, и оставляя за собой широкий кровавый след, Хохол медленно, но упорно тащился к выходу. Он как раз проходил мимо аквариума с акулами, когда появившийся из коридора Грабовский открыл беглый огонь. Когда первая пуля ударила его под лопатку, Хохол обернулся и завизжал без слов, как недорезанная свинья. Пули одна за другой вонзались в его жирное туловище, и каждый удар отбрасывал его на полшага назад, пока он не уперся в стенку аквариума, за которой беспокойно метались его любимицы. Он начал сползать вниз, оставляя на подсвеченном изнутри стекле смазанную кровавую полосу и умоляюще выставив перед собой испачканные красным руки. Сразу две пули, пущенные мимо цели, ударились о стекло, по которому, удлиняясь и множась прямо на глазах, побежали мелкие трещины. Их становилось все больше; наконец стекло не выдержало и разлетелось миллионом осколков, с грохотом и плеском выпустив на волю восемь тонн соленой морской воды вместе с ее обитателями.

…Однажды Хохол, которому было безразлично, о чем говорить, лишь бы подольше не закрывать рот, рассказал Кеше историю, вычитанную им из забытого кем-то на скамейке в сквере журнала. История эта описывала способ, которым эскимосы Аляски добывают из-подо льда акул. Их ловят на крючок, а когда вынимают из лунки, первым делом вспарывают брюхо, выдирают оттуда внутренности и суют акуле в пасть. И, пока издыхающая зверюга жрет собственные потроха, рыбак может спокойно, не опасаясь укуса, освободить крючок…

Кеша тогда поднял Хохла на смех; по его мнению, акулы у берегов Аляски не водятся, потому что они не такие дуры, чтобы жить в ледяной воде. А уж жевать собственные кишки, вися на крючке, это такая ересь, что только Хохол и мог ее измыслить своими дубовыми мозгами…

К сожалению, Кеша к этому времени уже был мертв и не мог видеть, как одна из обреченных на смерть, задыхающихся акул, вывалившись из лопнувшего аквариума прямо на Хохла, мгновенно мертвой хваткой вцепилась в его жирный загривок. Хохол опять заорал благим матом – правда, уже гораздо слабее, чем раньше. Грабовский выстрелил еще раз, и крик оборвался. Тратить пулю на рыбу Борис Григорьевич не стал – и так подохнет.

Не одеваясь, с пистолетом в руке Грабовский вышел из дома в озаренную светом люминесцентных ламп ноябрьскую ночь. Газон замело ровным слоем сырого снега; крупные мокрые хлопья вываливались из темноты над головой и таяли, едва успев коснуться бетона подъездной дорожки. Они садились на плечи и волосы, щекотали разгоряченную кожу лица, когда Борис Григорьевич шел через пустой двор к аккуратно оштукатуренному домику караулки, что стоял у самого забора слева от ворот.

Охранник в караулке смотрел телевизор, по которому как раз шел очередной боевик с пальбой и воплями. Он обернулся на звук открывшейся двери и умер мгновенно и безболезненно: Грабовский уже обвыкся с непривычно тяжелым и громоздким «глоком», и выпущенная им с пяти шагов пуля попала охраннику в левый глаз. При иных обстоятельствах Борис Григорьевич, наверное, не упустил бы случая помянуть охотника, который бьет белку, не испортив шкурки, но сейчас эта неуместно игривая мысль даже не пришла ему в голову.

Охранник завалился на стол, пачкая его кровью. Грабовский спихнул его на пол, отодвинул стул подальше от замаранного стола и сел, положив руку с пистолетом на колено. Он сидел неподвижно и не отрываясь смотрел на монитор, принимавший изображение с установленной над воротами камеры. Когда вернулся охранник, отправленный Хохлом на почту с пространным письмом на имя главного редактора Виктора Сотникова, Грабовский нажатием кнопки открыл ворота, впуская машину во двор. Он вышел на улицу и, когда удивленный охранник остановил машину и высунулся в окно, чтобы узнать, что делает хозяин в такую погоду у ворот, расстрелял его в упор.

Затем он вернулся в дом и, пройдя через холл, где под ногами чавкала пропитавшая ковер морская вода и все еще слабо барахтались, шлепая хвостами, живучие акулы, свернул в служебный коридор. Больше живых в доме не было, и, спустившись в подвал, Борис Григорьевич сунул пистолет за пояс, вместо него вооружившись прихваченным в кладовке ломиком. Он отпер потайную дверь, миновал ряд пустующих, распахнутых настежь камер и вошел в лабораторию. Здесь стояли мощный компьютер с присоединенным к нему дополнительным оборудованием и установка для резонансно-волновой промывки мозгов, спутанные провода которой свисали, как щупальца мертвого осьминога. Не теряя ни секунды и не делая ни одного лишнего движения, Грабовский поднял лом и взялся за дело.

Он работал старательно и методично. В течение пяти минут в лаборатории глухо лязгало сминаемое страшными ударами железо и со звоном лопалось, разлетаясь во все стороны мелкими брызгами, толстое стекло. Наконец погром прекратился; тяжело дыша, Грабовский выпустил лом, и тот с похоронным звоном упал на бетонный пол, усеянный исковерканными до неузнаваемости обломками установки, разработанной в далеком девяностом году головастым мужиком по прозвищу Трубач.

Разгребая ногами хлам, Борис Григорьевич подошел к кушетке, отодвинул ее и вынул из потайного сейфа свой экземпляр документации по проекту «Зомби». Из кармана брюк появилась зажигалка; едкий дым щипал глаза, было трудно дышать, но Грабовский терпел до тех пор, пока последняя страничка из пухлой стопки не превратилась в пепел, который он затем старательно измельчил и перемешал.

Усаживаясь на оснащенную крепкими привязными ремнями кушетку, Борис Григорьевич не думал ни об иронии судьбы, которая напоследок завела его в этот подвал, ни о мрачных предсказаниях болгарской ясновидящей, которые вот-вот должны были сбыться. Он вообще ни о чем не думал, даже тогда, когда вставлял в рот дуло семнадцатизарядного пистолета с последним оставшимся в стволе патроном. Он не смог бы думать, даже если бы очень захотел, потому что, разрабатывая и испытывая препарат «зомби», другой головастый мужик, по прозвищу Шкипер, специально об этом позаботился.

Блестящая карьера знаменитого ясновидящего, которого многие считали живым воплощением Бога, оборвалась с глухим, коротким и будничным звуком. Мертвый экстрасенс упал на забрызганную собственными мозгами кушетку, и рядом не оказалось никого, кому пришла бы в голову дикая мысль о том, что его было бы неплохо воскресить.