— На старину его потянуло, к бородачам пузатым! Все мои свершения ведь порушит, поганец окаянный! Придушить надобно было, и вовремя, без всякого сожаления, но теперь уже поздно — бояре вокруг него сбились в толпу, вот где настоящая крамола и измена!

Петр Алексеевич выплевывал слова с нескрываемой ненавистью, и на то имелось у него веское основание. Родной сын Алешка предательство учинил, отцеубийцей стал — не только на тело посягнул, на все дела его и свершения, на которые он сам ни сил, ни времени не жалел, видя в своих помыслах становление великой державы.

И ведь почти добился своего!

Бывший царь принялся мысленно загибать пальцы, подсчитывая то, что успел сделать за четверть века правления — от «потешных» Кожуховских походов до совсем недавнего времени, когда в окончательной победе над королем Карлом уже сам почти не сомневался. А ведь двадцать лет назад шведы не зря почитались самой могущественной державой среди всех европейских стран, с крепкой регулярной армией и самым большим на Балтике флотом. И потому закономерно случилась восемнадцать лет тому назад Нарвская «конфузия», побиты были его полки юным шведским королем, которого он тогда не принял всерьез, легкомысленно отнесся.

Но много воды утекло с тех дней — Петр Алексеевич сейчас вспоминал, как сбивал солдатские и драгунские полки, готовил пушкарей, как метался по городам и весям, всячески торопя нерадивых. Как лихорадочно, в трясущемся возке писал указы, строил мануфактуры, верфи, заводы. И привлекал людишек к своему царскому делу, и «прибыльщиков» с иноземцами, и купцов с «гостями», да того же Демидова, что наладил плавку железа на Урале. И появились полки, вооруженные собственными фузеями и пушками, а на Балтике забелели паруса русского флота, и построенные его руками корабли несли флаги с Андреевским крестом, им же и придуманным. И когда гонцы приносили вести об очередных победах, он сам вместе со всеми самозабвенно кричал собственной державе «виват».

И вот все весной закончилось в одночасье — его, миропомазанного царя, столь много сделавшего и жизни собственной не жалеющего, вышвырнули из любимого «Парадиза» как поганую тряпку, за малым чуть не убили. И что худо — первенец Алешка, как тать и шпынь, подлость ту учинил, мерзавец, и забыв про писание, против него бунт учинил повсеместно, и других людишек подбил на крамолу.

Таковых нашлось видимо-невидимо, первыми стали знатные боярские рода и почти все церковные иерархи, что клятвы свои преступили и облыжно хулить его самого всячески начали. А там примкнуло к ним сонмище недовольных, от купцов и недобитых им стрельцов, до казаков и смердов. Сбились в силу немалую, скопища многотысячные, и двинулись на него всей ратью, победить которую не смогли даже его гвардейцы.

— Недооценил я подлости и коварства, они вострые ножи давно наточили и в спину ударили, как только силу почувствовали!

По лицу пробежала привычная нервная гримаса, Петр Алексеевич с трудом сдержал накатившее на него бешенство. Вот уже все лето он не позволял себе открыто проявлять гнев, любезничал всячески и улыбался. Теперь он не московский царь, властелин огромной державы, а фактически изгнанник, отлученный от православной церкви. Да и жизни его не лишили лишь по немыслимому счастью, а то бы давно зарезали или отравили.

— Сынок, Алешка — какая же ты паскуда!

Петр Алексеевич выругался сквозь зубы, тихонько — теперь он боялся, что его новые подданные могут подслушать. Но сейчас на «птичьих правах» он тут, недавно ставший королем Ливонии, воскресшей из небытия, ведь полтора века тому назад своего зятя, датского принца Магнуса царь Иоанн Васильевич Грозный возвел на здешний престол. Однако после смерти первого короля никто трон не унаследовал — королева Мария, княжна Старицкая, так и не родила наследника, за Ливонию стали драться, как голодные псы над костью, Речь Посполитая и Швеция. Поделили, в конце концов — Эстляндию и Лифляндию прибрали к своим рукам шведы, а Инфлянтское воеводство поляки. Им же досталось вассальное герцогство Курляндское, где сейчас номинальной правительницей сидит его овдовевшая племянница Анна.

И вот он теперь вторым по очередности Ливонским королем стал, и то благодаря милости собственного сына и «щедрости» недавнего врага, шведского короля Карла, что сейчас стал его самым главным и сильным союзником. Причем дали ему в «кормление» им же завоеванные шведские провинции, словно нищему милостыню на паперти кинули. Да и монархом его признали только шведский король и русский царь, каковым стал его Алешка, изгнавший собственного отца с трона, и словно откупившийся от своего клятвопреступления — вроде как смертный грех решил замолить.

— Ничего, сынок — ты у меня на дыбе повиснешь, сам тебя огнем жечь буду! И клещами ребра выломаю, и уд срамный вырежу!

Петр Алексеевич зловеще усмехнулся — ненависть к сыну его буквально переполняла, бурлила как расплавившаяся смола в котле, что должна была вылиться с крепостных верков на головы штурмующих. Вот только бывший царь ее теперь никому не показывал, прекрасно понимал, чем для него подобная прилюдная демонстрация закончиться может. Его изгнали из собственной страны, проклиная как еретика, отступившего от православия, припомнив ему все и вся, включая пьянство и богохульство на «кокуйских соборах», с князем-папой. Да что говорить — церковь не простила ему издевательства, а ее влияние оказалось слишком велико, и он сам крепко ошибся, недооценив молчаливое сопротивление.

Нужно было взять под крепкий караул тех пастырей, на ком подозрение было, казнить прилюдно несколько десятков на колесах и кольях, тогда бы остальные притихли разом, напуганные до икоты. И умолкли бы перешептывания о «подменыше», что пошли после его возвращения из «Великого Посольства», и никто бы взбунтовавшихся тогда стрельцов больше бы всуе не вспоминал. Оттуда идет крамола, недаром подвешенный на дыбу в Преображенском Приказе пятидесятник тогда ему самому в лицо прохрипел, корчась от боли — «щуку съели, а зубы остались».

— Ничего, сынок, мы еще сведем с тобой счеты, выродок. Отрекаюсь от тебя, хотя ты от моего семени. До сих пор чело жжет от твоих ручонок блудливых — короновать меня вздумал, «родителем» моим стал…

Петр Алексеевич заскрежетал зубами, вспомнив, как Алешка водрузил ему на голову золотую корону ливонских королей. Ее якобы нашли в кремлевской сокровищнице, где венец пролежал множество лет. Ложь вся эта история от начала и до конца — никакой короны там не было, наскоро умельцы сотворили и каменьями украсили. Но говорить правду смерти подобно — на том все его притязания немало держатся, тут молчать требуется. Времена для него другие наступили, и не царь он отныне московский. А король разоренной войной Ливонии, и все его притязания ничем не подкреплены. К тому же протестант он по вере своей ныне, учения лютеранского — а потому жив и остался. Иначе бы бояре убили его давно, но так пожалели, наглухо перекрыв обратную дорогу в отчее наследие. Ибо не может быть государь иной веры, чем православная, а его отступником и еретиком считают.

— Ничего, всему свое время — окрепнуть только надобно, и силу собрать немалую. Нужно «брата» Фридриха сокрушить, или самому погибнуть придется — с виктории большое дело начинается…

Наследие Ливонского ордена — «камень преткновения» между тремя главными игроками на Балтике.

— Главное — с грязной водой младенца не выплеснуть, много полезного сотворено уже, хотя и худого безмерно. Да ту же эмансипацию нужно проводить медленно, нечего жен и девчонок по ассамблеям таскать и плечи им заголять, похоти потворствуя. Потихоньку надо, постепенно нравы изменять, а не так, чтобы вся страна разом с катушек слетела.

Проходили, видели…

Алексей поморщился, на память постоянно приходил октябрь девяносто третьего года и стреляющие по Белому Дому танки — под грохот орудий капитализм устанавливал свои порядки. Всего несколько лет «перестройки» и страну было не узнать — великая прежде держава развалилась прямо на глазах, ошарашив всех до состояния полной пришибленности. Самые «проворные» ринулись «богатеть», как им советовала новая власть, понятное дело, что за счет всех остальных — вроде как по нынешним временам «прибыльщики» и фискалы изгнанного «батюшки».

— Мой «родитель» Петр Алексеевич без дела сидеть ну никак не может — решил пределы «державы» своей «округлить» за счет соседей. Ну-ну, лиха беда начало, посмотрим, что у него получится. Пруссия тот еще гнойник, его сейчас выжечь надобно, чтобы в будущем времени проблем от нее не было. Но пока не ясно, что из общей авантюры этих двух воителей выйдет, ведь они оба решили Северную войну дальше продолжать, создав новый альянс, направленный против Дании, Пруссии и Польши одновременно. Да шею себе могут запросто сломать!

Задумавшись на минуту, Алексей прошелся по саду — над головой прогибались ветки, увешанные крупными красными, желтыми и зелеными яблоками. Тут, в селе Коломенском он находился все лето, прекрасное место, недаром дед тут имел свою резиденцию. Возвращаться в Москву не хотелось, сумятица огромного по нынешним временам города удручала. Да к тому же в Кремле шли работы — во дворцах, теремах и палатах выламывали трубы водопровода и оконные переплеты, и на то имелись веская причина, а именно свинец. Строили ведь итальянцы еще при Иване III двести лет тому назад, и широко использовали этот опасный для здоровья металл, благо отливки из него не отличаются особой трудоемкостью. А то, что свинец несет оттянутую по времени смерть, никто сейчас не догадывается. Ведь копится в организме годами, молекула за молекулой, и воздействие, растянутое на целые поколения, принимает необратимый характер.

В свое время он приохотился к чтению, постоянно ходил в библиотеки — а что делать инвалиду на нищенскую пенсию, как не книги листать, благо бесплатно. И уже тут поневоле призадумался — почему все московские цари, и их наследники имели слабое здоровье и быстро умирали. К тому же многие и рассудком «трогались», тот же родной дядька царь Иван, старший единокровный брат «родителя», как царь Федор прежде, единственный выживший наследник Иоанна Грозного, чуть ли не юродивыми оба почитались. А вот Петру Алексеевичу хоть бы хны — трудится до полусмерти, до свинства постоянно пьет, сам головы топором рубит — и ничего, бодр и весел.

И неожиданно понял — так «родитель» все детство в Преображенском провел, на свежем воздухе, за городом, вдалеке от кремлевских стен. Свинца потому и не наглотался, в отличие от всех других Романовых. А дети Алексея Михайловича от той же Милославской в дворцовых хоромах свое время проводили, вот и ослабли не только здоровьем, но и разумом — свинец ведь к слабоумию зачастую приводит. Так что на фиг, пусть из него пули лучше отливают, а трубы из бронзы делать да из глины, да и дерево под рукой постоянно. И это при том только одна сторона проблемы, вторая заключается в том, что вся нынешняя косметика для женщин, румяна и белила, в себе свинец заключают одним из компонентов — тем себя бабы и травят потихоньку. А еще в ходу киноварь, а там «жидкое серебро» — ртуть. А этот металл многократно страшнее по своему воздействию на человеческий организм — голимый яд, и ведь травятся им запросто, не обращая внимания.

Ну да, ну да — красота требует жертв, причем отнюдь не фигурально! И все от незнания, от традиций — пращуры так делали, и нам сам бог велел!

Алексей прошелся по саду, вышел к густым кустам смородины — тут жизнь кипела вовсю — дворцовые бабы и девки собирали черную поспевшую ягоду, из которой будут позже варить варенье и всевозможные взвары. Но тут была не только дворцовая челядь, отнюдь — юная царица с чуть округлившимся животиком, со свекровью царицей Евдокией и матерью княгиней Ромодановской, со всеми «комнатными боярынями» сами активно участвовали в этом процессе — тут чтили «Домострой», и постоянно приглядывали за обширным дворцовым хозяйством.

И никак иначе — ведь слуги и холопы разбалуются без строгого пригляда, разленятся и без усердия трудиться будут. А тут всех видно, кто как работает — все на виду, сразу приметят отсутствие должного прилежания. С нерадивой челяди строго спрашивают — каждую неделю по пятницам кого-то секли на конюшне, вгоняя им ума в «задние ворота» — только визг с писком доносился. Для порядка пороли, никого не калечили — первое предупреждение тем самым делали, розгами, не батогами. А второго уже не будет — выставят из Коломенского, тут лодыри не нужны.

— Бдят, и это хорошо — барон у меня на своем месте, пусть и Силантий, — Алексей усмехнулся, разглядывая притаившихся охранников, которых сами женщины не замечали. Или делали вид, что не видят, а скорее принимали как данность. С цариц — старой и молодой — не спускали взгляда. Да оно и понятно — хватало желающих убить их, но более всего его самого, тут не следовало обольщаться. Слишком много осталось на Москве приверженцев царя Петра Алексеевича, хотя их основательно «проредили» — Преображенский Приказ многих под караул взял. Ведь в армии служили «родителю» на совесть, не за страх, сражались, проливали кровь в сражениях. Многие ушли с «батюшкой» в Ливонию, но были и такие, что остались тут, и притаились до поры, до времени, поджидая удобного момента. Там воткнут самому в бок что-нибудь остренькое, и помрет он в одночасье.

— Бог знает, что тогда будет…

Алексей тяжело вздохнул, понимал, что собственная преждевременная смерть может ввергнуть страну в Смуту, хотя все думные чины, от бояр до дьяков до дрожи боятся возвращения царя Петра. Про церковных иерархов и клир говорить не приходится — каменной стеной встанут, лишь бы «кукуйский чертушка» не возвратился в Первопрестольную. Впрочем, и народ поднимется — все хорошо помнят расправу с жителями Твери, да и казни, которые «батюшка» повсеместно устраивал. Недаром сейчас все подданные на него, молодого царя, прилюдно молятся — «тишь и благодать» наступила в русском государстве, совершенно ошалевшем и пришибленном от «реформаторского зуда» прежнего самодержца.

— Государь! Боярин Петр Андреевич Толстой челом тебе бьет, прибыл из Москвы. Говорит — важные вести!

Из-за спины раздался тихий голос Силантия, бывшего драгуна лейб-регимента, что спас его от погибели, устроив побег на пути в отцов «Парадиз», где его предали бы пыткам и смерти. Ведь Петр открыто именовал его «удом гангренным», и жаждал смерти собственного сына. Но нашлись сторонники, спасли, и пришлось побороться за власть, благо было на кого опереться в этой схватке, когда сын открыто пошел на отца, и победил. Тот же назначенный им главой Посольского Приказа Толстой, давний клеврет царевны Софьи, сам желал ему погибели. Но стоило начаться царской распре, как руководитель Тайной Канцелярии живо перебежал на его сторону, и царевича Петра с царевной Натальей, детей Алексея Петровича от первого брака с брауншвейгской принцессой, в Москву тайно доставил. Так что таким верить надобно, но не безоглядно, присмотр держать за сановниками, как советует в книге итальянец, умный, циничный и изворотливый. Но идти надобно немедленно — без крайней на то нужды Петр Андреевич его беспокоить бы не стал, видимо, дело действительно важное…

Известная картина Николая Ге — «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе»

— Эх, Алексашка, в воровстве тебя зачали, и свои последние дни в нем ты и окончишь. Уворованную мемельскую казну возвернешь, но то, что на полки потратил, то ладно — в дело пошло. Но тридцать тысяч ефимков… Что тебя так личиком перекосило, друг ситный? Хорошо, двадцать четыре тысячи немедленно отдашь, мне ведь жалование войскам платить надобно, а ты свое еще возьмешь, князь мемельский.

Последние слова Петра Алексеевича прозвучали с почти нескрываемой издевкой, но Меншиков тут же поспешил согнать с лица маску скорби, только нарочито охнул, будто «сердечный друг» потребовал от него непосильного жертвоприношения. А на самом деле ликовал внутри — хотя Петр Алексеевич приставил к нему соглядатаев, но разглядеть все махинации «светлейшего» те не смогли, так что не меньше пятидесяти тысяч «чистоганом» ему останется. Те двадцать четыре тысячи талеров начета — тьфу, плюнуть и растереть, он приготовился сорок тысяч отдать, если ставший еще более скупым «мин херц» станет настаивать на своем, и тем паче за трость схватится. Но после московской конфузии такого уже не случалось. Ведь тогда царь перед самым сражением зверски отлупил его, после чего он толком и командовать в баталии полками не смог, и в плен к царевичу попал. И теперь каждый раз, увидев как его «сердечный друг» гневаться начинает, Александр Данилович начинал охать и хвататься за бок, где ему тот сломал ребра. И хотя все зажило как на собаке, царь сразу же смягчался, как и сейчас произошло — видимо, осознал, что верных людей у него не так много осталось, а фельдмаршал вообще один, как не крути. И к тому же Ливония не Россия, тут даже «подлого» происхождения подданных избивать не принято, а про дворянство и речи быть не может — рыцарство сразу на дыбы встанет и тяжелого на руку правителя живо изгонит. Так что Петр Алексеевич поневоле смягчился нравом, заставил себя свой гнев обуздывать, да и припадков больше не случалось.

— Мин херц, так ведь для дела стараюсь, сам знаешь, что живота не пожалею, последнюю полушку отдам…

— Знаю, Сашка, про все твои верные дела ведаю, и миллион твой мне зело пригодился, — хмуро отозвался бывший московский царь, а Меншикова чуть ли не апоплексический удар не сразил наповал при упоминании о деньжищах, которые ему пришлось отдать. Хорошо, что не все — еще полмиллиона звонкой монетой в амстердамских банках осталось, и он еще сто тысяч собрал натужно за последние месяцы, вот только они для дела нужны.

— Державу нам с тобою свою обустраивать здесь нужно, а для этой цели армия должна быть крепкая, настоящая. Войска доброго маловато у нас будет, едва десять тысяч собрали, флотских с гарнизонами, почитай, еще столько же наберется. А больше никак не собрать — наемникам хорошо платить нужно, а новых подданных у меня меньше полумиллиона, край пустынный, чухонцы одни лупоглазые и тупые. Немцев и русских здесь немного, едва десятая часть наберется, и то по городам.

— Так прирастать землями нужно, мин херц, владения новые необходимы. Мемель на шпагу мы взяли, теперь нужно и Кенигсберг брать — и пусть жители Пруссии тебе присягу приносят на верность. Немцы ведь не бородачи наши, правителей своих чтут…

— Взять можно, а вот удержим ли, если Карлуша с Фридрихусом в одночасье за нашей спиной сговорятся? Это сейчас свеи с нами дружбу решили налаживать, потому что Алешка настоял, а ну иначе дело повернется?!

На вопрос Петра ответа не имелось, и Меншиков засопел — Александр Данилович прекрасно осознавал, насколько скверной могла стать ситуация. Не будь сейчас в сговоре шведов, помышлять о войне с пруссаками было бы безумием — слишком несоразмерны силы.

Не то у них положение — изгоем царь стал, из русских земель вышвырнутый. И не денег, не силы за «мин херцем» сейчас нет, хорошо, что живым остался, и то благодаря милости царевича. Выбил ему в «кормление» завоеванные у шведов ливонские провинции, за которые пришлось присягу давать. Последнее зряшно, и кондиции сии они выполнять честью не намерены — но сейчас их придерживаться стоит, всячески демонстрировать покорность Алешке. А ну как обидится, или заподозрит — и тому же Карлу обратно Ливонию возвернет, попросит только, чтобы голову отца и его фельдмаршала в мешке выслали в Москву, так, полюбоваться…

От этой мысли Меншикова холодный пот пробил, а посмотрев на своего венценосного друга, он понял, что подобные мысли тому в голову приходят частенько, раз даже наедине с ним не позволяет себе открыто выплеснуть накопившуюся в душе ненависть. Понимает «мин херц» что даже у каменных стен «уши» бывают, и донос в Москву непременно последует.

— Деньги нам нужны, Сашка, большие деньги. Что в Мемеле взяли, это крохи для настоящих начинаний, а Кенигсберг пока не по зубам. Да и зачем его брать, раз шведы Пиллау штурмом взяли и теперь только через них морской путь к устью Прегеля, потому всю здешнюю торговлю тут держать мой «брат» Карл будет. Да еще Данциг подомнет, чтобы польскую торговлю под себя полностью подобрать. Воитель воителем, но прекрасно понимает на чем могущество держится. Недаром шведы все устья рек на Балтике под своим контролем до последнего времени держали, Ганза ведь почти издохла…

Петр замолчал, посапывая, пыхая трубкой — табачный дым поднимался к высокому потолку. Меншиков сидел помрачневший — стоило помогать датчанам и пруссакам брать на шпагу шведские крепости, если сейчас предстоит их возвращать обратно. И не откажешься от обещания — отбирать у пруссаков западную Померанию нужно, так как тамошним герцогом «герр Петер» должен быть. Да и за счет Пруссии владения Ливонского королевства увеличивать надобно — тот же Мемель с округой удерживать за собой надобно, это теперь вроде и его будет вотчина.

— Потому, Алексашка, не тщусь сейчас Кенигсберг брать штурмом, на шпагу — много людей положим под стенами без толку, а мне сейчас каждый служивый дорог. На вас всех надежды мои — остались вернейшие. Сил мало, чтобы всю Пруссию за собой удержать, не пришло еще время.

Петр пыхнул трубкой, потер пальцами лоб — было видно как он устал и постарел за этот беспокойный год. И тихо сказал:

— Сейчас погибель Алешки мне совсем ни к чему — в Москву нам дорога полками Шереметьева закрыта. Не пустят, побьют — на трон малого Петра Алексеевича возведут, не меня. Да и царица Катька не праздная ходит — и царевича родить может. Отец ее князь-кесарь знает, что от меня пощады не дождется, умен, собака, и воевать против меня будет люто. И бояре сейчас ему опорой будут, толстопузые бородачи. Казаки и все стрельцы с посадским и «черным людом», и что хуже всего — почти все полки за него, окаянного.

Петр попытался несколько раз затянуться дымком, но трубка погасла, и он отбросил ее на стол. Снова потер вспотевший лоб, отрывисто бросил:

— Сейчас рано, надобно послушание ему выказывать — раз силу набрал, поганец. Меня потому Алешка не убил, что нужен — Карл ведь не побежден, с ним лишь на время примирились. Ничего, потерпим, покланяемся, руки ему лобзать буду, если понадобится, даже на колени перед ним встану… Силу только набрать, а там времени уже изрядно пройдет, о многом позабудут. И вот тогда, Алексашка, мы отомстим и сведем счеты…

Весь семнадцатый век Швеция сколачивала на Балтике свою империю — это был пик ее могущества…

— Девка Ефросинья при родах померла от горячки, вместе с младенцем? И ты этому веришь, Петр Андреевич?

— Нет, государь — то лепет, отговорки. Мыслю, кайзер Карл решил интриговать против нас, так как тут замешан вице-канцлер Шенборн. Думаю, вашего бастарда решили использовать в будущий политик, раз сказали о том, что помер именно мальчишка.

— Хм, интересно, — Алексей подошел к столу, дернувшемуся встать Толстому, повелительно махнул рукою — «сиди, мол». Достал из коробки папиросу, раздул тлеющий фитиль, прикурил. На людях он никогда не показывался курящим, но здесь в кабинете можно было позволить себе отступление от канонов. Но дымил тайно, ибо незачем верноподданных к дурной и пагубной привычке приохочивать.

— Интриги цесарцев, государь, большого вреда нам не принесут — твоя власть крепка и устойчива. Вена просто пытается воспользоваться случаем к своей пользе, но мыслю, даже вице-канцлер не знает, как это сделать себе во благо, а потому отложил дело на будущее время.

— А есть от того «родителю» моему польза?

— Никакой, ваше царское величество, окромя лишних хлопот.

— В смысле, каких еще хлопот, боярин?

Алексей удивленно выгнул бровь, вопросительно глянув на главу Посольского Приказа — старик жиденько засмеялся. Толстому нездоровилось, одет был в подбитом куницей кафтане — европейские одежды были изгнаны из обихода повсеместно, парики вообще с первого дня правления — их особенно невзлюбили. Теперь плешь шапками прикрывали, а не срезанными с непонятно каких баб (может блудниц) волосами.

— Так-то уже твое государево слово и дело будет, Алексей Петрович. Ты в одночасье сможешь всю Ливонию своими войсками наводнить, и по сему случаю сыск начать, а виновных на плаху бросить. Нет, родитель твой слишком умен, чтобы с цесарцами тут договариваться, да и ублюдок, прости меня. Не тот претендент, чтобы шапку Мономаха ему на чело водружать. У него свои детки есть, но и те прав на трон, даже ливонский, не имеют, по матери своей, рода подлого, и даже не царицы — дочери вне венчания прижитые.

— Это пока, а ежели окрепнет?

— Ливония разорена, государь, народишка в ней немного. Война с пруссаками легкой не будет, король Фридрикус силу накопил немалую, у него армия вдвое больше, чем у шведов и рус… Ливонцев, я хотел сказать. К тому же датчане ему немедленно сикурс окажут, и саксонцы — им усиление родителя твоего и Каролуса совсем ни к чему.

— Поляки будут воевать? Слышал, что конфедерацию собирают.

— То пустое, государь, докука. У них разговоры о том постоянно идут, беспокойный народец, пороть их некому.

— Вот и хорошо, мы им потом сами шейку сожмем так, что ножками засучат, — Алексей недобро усмехнулся — в этом времени поляков ненавидели, столетие ведь прошло со времен Смуты. И все хорошо помнили Лжедмитрия с царицей Маринкой Мнишек. К тому же «панские вольности» многих бояр и дворян в известное смущение приводили, зело смущали. Такая вот «шляхетская республика» для самодержавия подобна острому ножу за спиной, всегда страшиться подлого удара надобно.

— Дождемся, когда ливонский король Инфлянты попытается себе прибрать, вот тогда и вмешаемся — и то, и все себе уже разом возьмем. А «родитель» твой скончается в одночасье, духовная грамота его на тебя давно отписана. И то правильно будет, и тебя никто не укорит в той кончине.

Вроде негромко говорил Толстой, но голос был подобен острой стали — да и сам Алексей все хорошо понимал, и даже больше. Петр должен умереть, иначе он сам с женой детьми убит будет — на милосердие батюшки не стоит рассчитывать, вельми злобен. И под топор палача тысячи людей пойдут, стоит только несостоявшемуся императору силу почувствовать. Сейчас попросту ненависть прячет, понимает «родитель», что без его поддержки завоеванную Ливонию не удержит под своей властью, любой из соседей королей ее запросто отобрать может.

— Не укорит, я ведь его собственными руками короновал, — зло усмехнулся Алексей, вспомнив торжество в Риге. В глазах Петра застыла жуткая смесь бессильной ярости, ненависти и страха, даже от мимолетного прикосновения вздрогнул. Вот только войск у бывшего царя под рукой не было, только тысяча его преображенцев и семеновцев. Зато Алексея сопровождал шеститысячный отряд отборного воинства в стрелецких кафтанах нового образца, что волками взирали на гвардейцев. И отдай он тогда приказ — перебили бы всех в одночасье без всякой жалости. Но то пока нецелесообразно — брать нужно все, а не кусками. Тут лучше подождать немного, когда исход грядущего противостояния между враждующими сторонами ясен будет.

— Кто кого одолеет, Петр Андреевич, ты как мыслишь?

— Шведы и ливонцы верх возьмут государь. Карлу мы половину полона собрали — без малого семь тысяч прибавилось ратных, в походах и боях бывалых. Так что у короля сейчас двенадцать тысяч, да у родителя твоего еще десять тысяч ратных людишек, наполовину наемников и наших. А вот флота у них на двоих куда больше, чем у датчан. Пруссаков побьют, король Фридрихус уже с войском из Бранденбурга вышел, польские земли миновал и в пределы Пруссии вошел. По слухам у него если не в два, то в полтора раза солдат больше, и зело опытных — многие ведь воевали за испанское наследство. Думаю, генеральная баталия скоро грянет, и нам неважно кто в ней победит, все на пользу твоему царскому величеству будет.

Толстой улыбнулся, вот только глаза его поблескивали нехорошо — старик всячески интриговал против бывшего царя, чиня всякие тому каверзы. И на пощаду того теперь вряд ли мог рассчитывать.

— И какова выгода нам будет, боярин?

— Побьют свеев и ливонцев, ты себе ливонские земли немедленно заберешь, полки выступят сразу же, да и наши гарнизоны во всех крепостях стоят. А там мирный договор придется либо с самим королем Карлом, или с его преемником заключать, хотя повоевать, мыслю, придется — шведы злы и упрямы. А если пруссаков одолеют, то сам Фридрикус на мир пойдет — куда ему деваться. Ему лучше меньше потерять, чем большего лишится.

Старик выразительно пожал плечами, закряхтел. Затем продолжил уверенно говорить дальше:

— Померанию отдаст, и Мемель с округой, что уже захвачены Меншиковым. Да контрибуцию выплатит, сиречь отступное. А деньги уже нам пойдут, иначе никак — за корабли и оружие с порохом платить надобно. Вот в казне талеры и появятся, полтины чеканить. Там посмотрим, как дела дальше пойдут, и в нужный момент вмешаться сможем. Пока же власть твою, государь, крепить будем всемерно, каждый день мира дорогого стоит. А другие пусть продолжают воевать, себя войной изнуряя.

Алексей хмыкнул, прошелся по комнате, размышляя. Пока все шло по плану, за русские интересы воевали другие. Да и корабли Петру отдали собственной постройки, из сырого дерева «родителем» и сотворенные. А закупленные в Англии суда для себя приберегли, благо добрая половина моряков ему на верность присягнула. Флот ведь не роскошь, у всякого потентата две руки должно быть, так что при нужде будет, чем воевать на море, благо три гавани есть, так что хоть не зря «Парадиз» строили. Вот только в столицу он его превращать не будет, для торговли в лучшем случае сгодится, хотя товары на барки в Котлине перегружать надобно, в устье Невы песчаные банки намывает. Флоту лучше в Выборге быть, Нарва только для «купцов» подходит — в реке мелей много, да и пороги путь на Чудское озеро закрывают.

И от мыслей его отвлек голос Толстого:

— Генерал-майор Бурхард Миних в Варшаве подал прошение о приеме на твою государеву службу, ему подорожную до Москвы выписали…

Крепость Пиллау, «морские ворота» Кенигсберга — за нее непрерывно боролись шведы с пруссаками, как до того крестоносцы с пруссами. Но в конечном итоге осталась за русскими и используется по назначению до сих пор…

— Против нас двадцатитысячное войско, возглавляемое двумя монархами, которых я безмерно уважаю, и в глубине души даже преклоняюсь перед ними. Но только Пруссия моя, я ее король, а потому не собираюсь отдавать свои собственные земли кому бы то ни было и непонятно за что! Вся Померания наша, пусть шведы утрутся — мы у них отвоевали Штеттин нашим добрым рыцарским мечом! А теперь отдавай им все обратно?!

Король Фридрих-Вильгельм пребывал в состоянии тихого бешенства, не в силах принять новые сложившиеся для его королевства обстоятельства. А так все было хорошо — после окончания войны за испанское наследство, в которой он, будучи кронпринцем, принял самое живое и непосредственное участие, наступил самый удачный момент покончить со шведским владычеством в Передней Померании. Еще бы — армия короля Карла сгинула под Полтавой, сам монарх-воитель, примерявший на себя лавры «второго» Александра Македонского, бежал под покровительство османов, и застрял на долгие годы в Бендерах, фактически бросив свои владения на южном и восточном побережье Балтийского моря на растерзание.

Такой немыслимо удачный случай грех было бездарно упустить — потому Пруссия вступила в войну на стороне альянса из Русского царства, Дании, Саксонии и примкнувшего к ним герцогства Голштинского. За три года войны шведскую Померанию удалось относительно легко завоевать, благо на то имелись русские войска, составлявшие добрую половину коалиционных сил. Сам царь Петр ему клятвенно заверял, что после того как фельдмаршал Меншиков захватит Штеттин с большей частью шведских владений, то передаст его Пруссии без всяких условий, как бы в благодарность союзнику за поставки продовольствия и оказанную военную помощь. И выполнил обещание — теперь почти вся Передняя Померания, захваченная наглыми северными пришельцами полвека тому назад после долгой тридцатилетней войны, полностью принадлежала его королевству.

А ведь в те времена Бранденбург значительно расширился — по заключению мира он получил всю восточную часть Померании, именуемую Дальней, благо ее герцог Богуслав скончался, и династия Гриффинов пресеклась. Император утвердил подобную передачу померанских земель еще двести лет тому назад именно курфюрстам Бранденбурга. Однако шведы в те времена были намного сильнее и навязали курфюрстам свое видение проблемы, заняв войсками всю Переднюю Померанию. Пришлось воевать против них в Сконской войне, и с трудом получить обратно небольшие округа с городами Каммин и Бан, севернее и южнее Штеттина. Но то больше походило на откуп, и занятые земли вскоре пришлось отдавать шведам обратно, так как воевать с ними дальше без поддержки датчан было бы самоубийственным занятием, в чем курфюрсты Бранденбурга всегда отдавали себе отчет.

Ситуация кардинально изменилась, когда покойному отцу удалось добиться от кайзера признания его королем, благодаря казуистике и начавшейся войны за испанское наследство. Ведь часть домена — герцогство Прусское — не входило в состав Священной Римской Империи германской нации. Потому в объединении с Бранденбургом могло считаться уже вполне независимым королевством, ведь оное как бы находилось одной своей частью не под властью кайзера. Да и коронацию отец провел именно в Кенигсберге, название само о себе многое говорило. И всего-то потребовалось выставить тридцатитысячное наемное войско и воевать за интересы императора больше десяти лет, самому участвовать в баталиях против французов, находясь под командованием знаменитого герцога Мальборо.

С тех дней, когда пришлось вдыхать пороховой дым и вонь вываленных человеческих потрохов, Фридрих-Вильгельм окончательно убедился в правильности сделанного еще в детстве выбора — армия есть главная основа государства, служению которой он посвятил всю свою жизнь, нещадно лупцуя тростью солдат и всячески браня офицеров, чтобы те сражались как надо. А как иначе с наемниками поступать прикажите — ведь им серебром и золотом платят не за то, чтобы в кабаках развлекались.

А все эти «изящества» — дамы с декольте, балы, придворные, живопись и прочее бесполезное баловство не стоят ломанного пфеннига!

— Вот она мощь, вот она сила, — пробормотал король, задирая подбородок. Еще бы — каждый из стоящих перед ним гренадеров был ростом в шесть футов и выше, а некоторые возвышались до семи — настоящие великаны. Их приходилось набирать по всей Европе, везде рыскали вербовщики прусской службы. Сам проводил сделки со всеми монархами, которые жаждали получить собранные умершим отцом разные «безделушки». Так за коллекцию китайской утвари и ваз Фридрих получил от саксонского курфюрста и польского короля одновременно, великого ловеласа и «делателя бастардов» Августа Сильного целый полк драгун, с лошадьми, оружием и обмундированием. Он получил название «фарфорового» и над сделкой все потешались. Но куда лучше иметь шесть сотен опытных вояк, чем сотню бесполезных ваз, в которых ничего не сварить, даже как «ночной горшок» нельзя использовать. Полдесятка слуг постоянно пыль с них смахивают, бездельники!

— С такими гренадерами я завтра покажу шведам как со мной воевать, — Фридрих еще раз посмотрел на гренадеров, что держали в руках внушительные фузеи с примкнутыми штыками, специально изготовленными под гигантский рост солдат. Этих ему подарил царь Петр — восемь десятков отборных здоровяков за бесполезную «Янтарную комнату», где стены и вся утварь были сделаны из этой застывшей смолы, которую постоянно выносят балтийские волны на бескрайние песчаные дюны побережья. Однако и тут пришлось яростно торговаться, и московит, такой же долговязый как отданные им мужики, добавил еще три десятка великанов, не хуже статью, чем его собственные гвардейцы, верзилы, право слово. И теперь, обходя солдатский строй, король тихо радовался, что удачно провел сделку. И вовремя — в самые ближайшие дни придется биться с русскими тоже ведь с Петром в Ливонию ушли практически все его гвардейцы.

— Черт бы их всех побрал, и отца, и сына! Не могли друг дружке кровь пустить?! Зарезал бы Алекс папеньку, и все было хорошо. Или Петер отрубил бы голову неразумному сыну — тоже неплохо, самая награда для блудливого глупца. Но теперь что мне с этим новоявленным королем делать прикажите, когда самозванец в силу вошел?!

Король нахмурился, и, не сдерживая себя, выругался. Вытер пот со лба — хоть и вторая половина августа, но необычно жарко для этих дней. Ситуация сложилась крайне паршивая — Карл Шведский в своем праве жаловать титулами или уступать свои владения другому монарху.

И такой объявился — изгнанный из страны московский царь, которого сын Алекс, свояк кайзера, свергнул с престола. И сговорился со шведами — те признали за Петером право на шведскую Ливонию и на половину Померании, объявив его королем первой, и герцогом второй. И что хуже всего, то по праву владения так оно есть, тут не придерешься — был полтора века тому назад король Магнус, датский принц, которого царь женил на своей племяннице. И Петеру в титуле герцога не откажешь, раз есть две отдельных части Померании, да и пример того же Мекленбурга имеется. И не ортодокс уже, а лютеранин — в своем праве вступить во владение.

А вот притязания самого Фридриха сейчас зыбкие — шведскую территорию завоевали фактически русские, и мирным соглашением его власть на эти земли не подкреплена. Поначалу он решил не признавать право беглого русского царя называться ливонским королем, но того короновал собственный сын в Риге. А вот это страшная угроза, и подкрепленная силой. Вскоре поступило ошеломляющее известие — новоявленный монарх Ливонии выразил ему в письме все «накопившиеся обиды и притеснения» и объявил войну, внезапным нападением захватив Мемель. И вместе с воспрянувшими шведами вторгся в Восточную Пруссию, взяв штурмом Пиллау и осадив Кенигсберг. Так что баталия неизбежна — перед ним течет Прегель, войска отдохнули от маршей и скоро его солдаты покажут обнаглевшим шведам и ливонцам кто настоящий хозяин здешних земель…

Самое любимое занятие второго и третьего по счету прусских королей — отца и сына — набирать рослых солдат. Наследственность, однако…

— Даже в переговоры со мной не вступил, еще издали срамил всячески, а ведь пять лет тому назад унижался передо мною, когда просил Штеттин отдать. А сейчас облаял, попер напролом, словно кабан, мин херц…

Меншиков хмыкнул, покосился на стоящего рядом «сердечного друга», и продолжил свой рассказ о несостоявшихся переговорах.

— Со мной говорить не стал, бурдюк на ножках, выслал прочь как непотребного холопа. Сказал, чтобы убирались из Пруссии, и вернули все награ… Что мы взяли в Мемеле на шпагу, то есть. Принц Леопольд даже не извинился за грубость, сказал мне, что скоро даст нам всем прежестокий урок. Он, дескать, еще поражений не терпел, и учили его Мальброк да герцог Савойский ратным делам, а потому одни виктории имеет. А ты, мин херц, прости, но это его слова, в гордыне и запальчивости сказанные…

— Ты говори все как есть, Сашка, меня словами не напугаешь, и от них краснеть не буду, чай не девица на выданье. Вот только бурдюком его королевское величество Фредирикуса не именуй — нам с ним потом договариваться все равно придется. Да и не по роду твоему королей срамить и облаивать, не пес ведь, а фельдмаршалом и «светлейшим» князем стал.

Петр Алексеевич усмехнулся, давая отповедь своему фавориту — «знай свое место». Меншиков все правильно понял, сам усмехнулся и кивнул, понимая, что не в своей они среде, привычной, а вокруг иноземцев множество, и ведь подслушать могут, и передать охульные слова, да еще к ним от себя добавить — склочный народец эти лютеране.

— Сказал, что бил ты нещадно Карла, а тот тебя, про «Нарвскую конфузию» упомянул, стервец. А вас двоих османы крепко побили, и не важно, что шведов была горсть, а у нас большая армия. А его пруссаки для науки нас крепко поколотят, ибо Карл бродяга, а тебя, мин херц, изгоем беспородным назвал, никаких прав на ливонскую корону не имеющим.

— Беспородным? Обнаглел принц, ты мне о том напомни, когда он в плен попадет. Поговорю с ним ласково…

Тон Петра, сжавшего ладони в кулаки, не сулил ничего доброго князю Ангальт-Дессау, прусского фельдмаршала, главнокомандующего армией короля Фридриха-Вильгельма. Такие обидные слова, связанные с происхождением, не принято «спускать», особенно монархами. Принц не просто ошибся, совершив бестактность — все уважение к нему у «герра Петера», которое тот постоянно выказывал, исчезло бесследно вместе с исказившей лицо мимолетной гримасой. Однако дальше говорить ничего не стал, только рукой показал на пару скачущих к русскому лагерю всадников, до боли узнаваемых в своих синих мундирах с желтыми отворотами и обшлагами. Но уже относились к шведам без враждебности — таковы реалии политик – вчерашний враг может стать если не другом, то союзником.

— Данилыч, а ведь это сам Карлуша скачет, обозрел видать поле для баталии. Пойдем, встретить и приветить надобно…

Петр еще раз внимательно посмотрел на скачущих к нему всадников, затем окинул взглядом палатки своей немногочисленной рати — меньше десяти тысяч войска к стенам Кенигсберга привел, не считая мужиков обозных. По прежним временам ничтожно мало, едва корпусом назвать можно, а отнюдь не армией. Вот только взять солдат негде — Алешка полки не отдал, однако разрешил всем приверженцам свергнутого с трона отца перейти к тому на службу. Таких набралось едва шесть тысяч, офицеров и солдат, включая гвардейцев. Последние составляли примерно треть из общего числа русских, слишком многие «потешные» погибли во время весенней смуты. Еще четыре тысячи являлись наемниками — в ливонских городах завербовали всех, кого смогли, но большую часть набрали в Курляндии, что вассалом Польши являлась, пусть и номинальным. Туда отправили вербовщиков, благо в казне серебро и золото имелось — Меншикову поневоле пришлось отдать припрятанные в голландских банках деньги. Но монет становилось с каждым днем все меньше и меньше, так что победа над прусским королем была нужна кровь из носа — пруссак скуп, и всячески старался экономить, так что денежки у «брата» Фредирикуса водились, и немалые…

— Действовать надлежит наступательно, брат Петер, тогда сама виктория придет. Только наступлением выигрываются баталии, даже малыми силами. У нас опытные солдаты — а в том залог победы!

Лошадиное лицо шведского короля, обычно мрачное и невыразительное, сейчас чрезвычайно оживилось. Войну Карл любил до самозабвения, и готов был сражаться с кем угодно. А тем более, когда есть возможность возместить территориальные и финансовые потери страны в многолетнем противостоянии. Король прекрасно знал, что его подданные ропщут, недовольные медными далерами его фаворита, и чрезвычайной дороговизной хлеба. Да и подведенные итоги за восемнадцать лет немало удручали — царю Алексу пришлось возвратить Ингрию и Карелию, захваченные столетие тому назад. В дополнение согласился отдать еще Выборг с округой — в обмен московиты начали выводить войска из захваченной ими Финляндии.

Но не все — молодой монарх умен и хитер, изворотлив — иначе бы не скинул отца с престола. И сам прекрасно понимает, что необходимо вначале официально заключить мир, перемирие ведь в любой момент нарушить можно. И вроде все притязания Москвы на этом закончились — свое вернули, небольшую добавку получили как компенсацию, да и ладно.

Вот только потеря Ливонских провинций немало удручала Стокгольм — и сглаживало послевкусие только то, что Эстляндия и Лифляндия не должны были официально войти в состав Русского царства, а стали возрожденным Ливонским королевством, разодранным полтора столетия тому назад шведами и поляками. Участвовали в этом увлекательном процессе и русские, вот только добычу куда лучше делить на двоих, чем на троих.

Плохо то, что в Ливонии сейчас свой король, которого он официально признал, раз сам присутствовал на коронации. Как и то, что придется отдать «брату» Петеру лучшую и большую часть Передней Померании. Хорошо то, что все эти провинции уже захвачены русскими и пруссаками, и его недавний враг, ставший ныне союзником, сам нуждается в помощи Швеции. Главное, нанести поражение пруссакам, выбить их из альянса, и тогда он окончательно уверится в том, что Фортуна ему снова благосклонно улыбается. К тому же все его советники как сговорились — уши прожужжали, что лучше отдать ливонскому королю на время малое, но взамен приобрести куда большее, а там и все вернуть обратно потихоньку — пусть позже, нужно только потерпеть. Но о том «герру Петеру» пока лучше не знать…

— Ударим с левого фланга, охватим его и опрокинем в Прегель, брат. Так будет лучше всего — пруссаки самонадеянны чрезмерно, а принц Леопольд напрасно возомнил себя великим полководцем!

Карл ощерился, что волк, его глаза недобро сверкнули — король считал пруссаков и бранденбуржцев шакалами, которые напали на Швецию тогда, когда убедились, что та настолько изнурена войной, что не может дать должный отпор. И вели себя подло — за них воевали другие, а Берлин просто воспользовался удачным стечением обстоятельств. Зато завтра станет ясно, чего они стоят на поле боя, когда встретятся с его вернувшимися из русского плена ветеранами. А те уже снова вкусили вкус побед, взяв штурмом Пиллау — крепость блокировал с моря русский флот, тогда как шведские корабли мешали выйти на помощь датчанам.

— Вы, брат Петер, вместе с генералом Левенгауптом встретите пруссаков артиллерией на позициях. А мы с князем, — Карл кивнул на стоявшего рядом с ним Меншикова, — с драгунскими полками и лучшей инфантерией опрокинем неприятеля в Прегель — там всего два брода, и на ту сторону реки успеют переправиться немногие. Да и сикурса не будет, не успеет подойти…

Карл XII — печальный итог жизненного пути воинственного бродяги…

— Эти редуты, ваше королевское величество, меня изрядно удивили под Полтавой, но тут пользы от них гораздо больше. Пруссаки раз за разом откатываются, наступления у них неудачные.

Слова генерала Левенгаупта не соответствовали выражению его лица, постоянно унылого и кислого, будто цитрон сжевал с живой улиткой и лягушачьими лапками, как это делают порой знатные французы. Видел такое зрелище в Париже — Петру захотелось отплюнуться от воспоминаний, так не вовремя накативших на него. Но тут покосившись взглядом на сумрачного и вечно недовольного шведа, не стал — тот долгое время пожил в Москве, может неправильно истолковать, воспринять как личное оскорбление. Теперь приходилось поневоле сдерживаться, что давалось с трудом — как-то не привык за долгое самодержавное правление. Однако сейчас нарочитое смирение и обходительность крайне необходимо — иначе доверия новых подданных, целый век живших под властью шведской короны, не завоюешь. В армии много остзейских дворян, потомков крестоносцев, обязанных ему служить, но не прислуживаться, даже произвол над ними не учинить, тут суды повсеместно, насажденные еще по древним традициям.

На чухну можно рукой махнуть, те веками слугами и смердами были, а вот с немцами нужно считаться, иначе у власти не удержаться. Потому и приближает к себе местных уроженцев, даже тех из них, кого люто ненавидит. Тот же генерал Шлиппенбах, что в Полтавской баталии был в плен взят, служил ему, но к царевичу перебежал. И теперь опять ему служит, но как ливонскому королю — попробуй, тронь его сейчас, живо зарежут или отравят, а то местный ландаг соберут и повиноваться откажутся. А горше всего, что в Москву нажалуются, Алешка ведь его на трон усадил по кондициям, и сместить легко сможет, стоит ему раз взбрыкнуть. И в эту секунду Петр Алексеевич помотал головой, ощутив себя лошадью с трензелем во рту — вот так и его взнуздали, поставив перед выбором и смертью, и самого, и деток.

И кто — родной сын Алешка, которого бояться стал! И правильно делает — тот подлец, ныне опасный!

— Редуты не одной инфантерий защищать надо, но и картечью с ядрами. Без них мы позицию не удержим, генерал, — отозвался Петр, отогнав от себя накатившие страхи. В пылу сражения он ничего не боялся, даже мучительной смерти, которую видел в разных обличьях.

— О да, при Лесной я допустил ошибку, оставив треть пушкарей при обозах, и ваше величество тогда нанес мне поражение, — впервые Левенгаупт улыбнулся блеклыми губами, отвесив почтительный поклон. И негромко добавил, пристально глядя на Петра:

— Мы воевали против друга, ваше величество, я был вашим пленником. Но теперь волею судьбы мы союзники, ибо у нас одни общие враги. Странно, вы не находите, мой король? Ведь вы правите теми провинциями, что были недавно шведскими, кроме Мемеля. Но и тот был какое-то время нашим, пока пруссакам обратно не отдали. И вот теперь с ними снова воюем, и где — под стенами Кенигсберга, до которых идти несколько часов.

Генерал усмехнулся, Петр Алексеевич ответно ухмыльнулся — за последнее время он уже перестал удивляться хитрым изворотам судьбы. Действительно, всего полгода, и он живет совсем не так, как предполагал, и даже свой любимый «Парадиз» перестал вспоминать — иногда теряют больше. Дорога в Россию для него закрыта, если не навечно, то надолго — а столько он просто не проживет. И трон обратно никогда не вернуть — он еретик, вероотступник, преданный патриархом анафеме.

И даже если удастся умертвить мятежного сына, на престол не взойти — внука бояре с патриархом посадят…

— Ох…

Петр пошатнулся — стоявший впереди шведский офицер, адъютант Левенгаупта, мешком свалился на истоптанную траву, вместо верхушки черепа огромная кровавая чаша, по которой расплескались дымящиеся мозги. Ядро в лоб попало — бывает и такое, возьми канонир на полногтя ниже, и его самого пробило бы насквозь, проломив грудь.

— Это судьба, ваше величество, от нее не уйдешь. И даже в Сибири не спрячешься — она свое стребует.

Флегматично отозвался генерал, чуть отступив от трупа, и приставил к глазу подзорную трубу, внимательно оглядывая затянутое белыми клубами порохового дыма поле сражения.

— А вот и король Карл с инфантерией подошел, ваше величество. Смотрите, левый фланг пруссаков зашатался!

Петр Алексеевич стал тоже всматриваться, и спустя секунды увидел, как впереди, справа, через лесок, тоже появились густые клубы дыма. А там разглядел плотные линии выходящей пехоты в синих и зеленых мундирах — обход шведскому королю удался, но для пруссаков это не являлась неожиданностью, они встретили врага дружными залпами. Зато кавалерии Меншикова пока не видно — на этом и строился весь расчет — вывести во вражеский тыл корвалант, «летучий корпус».

Вот только битвы, подобно «матери полтавской баталии», там не выйдет, у Фридрикуса под рукою куда больше войск, чуть ли не вдвое, по крайней мере в полтора — казна у него полнехонька.

Или все же…

— Ай-да, Алексашка, что творит, сукин сын! И не скажешь, что на московских улицах пирогами с тухлой зайчатиной торговал! Настоящий воитель, и по праву фельдмаршал, иптыть…

Петр не заметил, как перешел на русский язык, щедро приправленный отборной бранью. И было, отчего так ему искренне обрадоваться — все же «светлейший» хитер как змий, и опять прибегнул к «машкераду», который был сотворен четырнадцать лет тому назад под Нарвой. И к такому наглому обману пруссаки оказались не готовы — вот где пригодились захваченные в Мемеле мундиры и шапки-митры. В них и приодели преображенцев с семеновцами — и сейчас гвардейцы яростно атаковали.

— Что вы сказали, ваше величество?! Я не совсем хорошо понимаю русский язык, нам лучше дальше говорить на немецкой речи, она для меня более понятливая. Прошу простить…

— Посмотрите, генерал! Атака нашей кавалерии и моих гвардейцев уже внесли сумятицу, неприятель явно ошеломлен нападением с тыла!

— О, ваше величество, хитрый маневр удался. Мне говорили, как вы обманули нарвского коменданта, но я не думал, что эта хитрость принесет здесь успех. Фельдмаршал Меншиков искусный полководец, что еще тут скажешь. Но это успех — пруссаки начали отступать к реке.

С Левенгаупта спала меланхолия, швед явно оживился, и, подзывая к себе адъютантов, принялся отдавать приказы. Петр не вмешивался, доверяя опыту маститого генерала — тот хорошо разбирался в деле, а потому указывать ему, что дальше делать, не стоит. И спустя десять минут увидел, как орудия усилили обстрел тонких «брусочков» прусской пехоты, ядра оставляли в плотных рядах кровавые «просеки». А «синие» шеренги накатывались все ближе и ближе, в подзорную трубу Петр Алексеевич хорошо разглядел Карла — король выехал вперед, воодушевляя атакующих шведов, что бестрепетно навалились на пруссаков.

И тут за его спиной дружно забили барабаны и взревели трубы — Левенгаупт отдал приказ на общее наступление, и царь решительно направился к пехотному батальону, что находился в резерве. Солдаты и офицеры в зеленых мундирах встретили его ликующими криками…

В атаке шведы были страшны — но действовали не штыком, старались колоть шпагами, которыми мастерски владели. Русские же полагались в рукопашных схватках на багинеты и штыки, и при этом проявляли удивительную стойкость, а она залог будущих побед…

— Для державы нашей лютеранские земли, и тем паче те, что густо заселены католиками, зело опасные будут, бояре. И никогда они нам ни подданными добрыми будут, ни вассалами, ни братьями — даже те из них, кто с нами на прародительском славянском языке говорит. Враги они, или недоброжелатели в лучшем случае, злопыхатели и сутяжники, ибо вера в их душах чуждая и таковой останется на века и доброе наше к ним отношение никогда не оценят. Но эти мои слова касательно земель, где эти народы проживают, но вот людей по отдельности привечать надобно и дальше, и дельных из них на службу царскую без препон принимать. Тому наша слобода Кукуйская примером будет — служат немцы верно и честно, многие обрусели давно и православную веру нашу восприняли.

Алексей замолчал, внимательно посмотрел на Ромодановского и Толстого — оба стали ему главными советниками. Несмотря на то, что намного старше его были прожитыми летами, в отцы годились, относились к нему с почтением, не поучали, однако перечили порой, старались свои взгляды отстаивать — и то правильно, они помощники в делах, не холопы. Последнее особенно важно, не нужно всех под одну «гребенку стричь».

— Тогда как с Ливонией быть, государь? Ты что на самом деле не намерен ее к державе своей присоединять после смерти родителя?

— Зачем мне это делать, Петр Андреевич? Ведь тогда все католические и лютеранские страны угрозу для себя видеть будут, и при удобном случае альянсы создавать, и воевать с нами почнут. Первыми нападут, ибо нет опасней врага, который тебя самого до икоты боится. Но Ливония подручником станет вечным, ибо королей ее русские цари утверждать будут, и на престол возводить, а те присягу им давать особую, что кондиции соблюдать верно и честно станут. А буде кто предать похочет, во враждебные альянсы вступив, живота лишать сразу, но тайно, для острастки. Но лучше сделать так, чтобы все ливонские людишки от нас полностью зависимы были, и в защите нашей нуждались — тогда взбрыкивать не станут. Пусть своей независимостью пыжатся, коли оседланы и взнузданы — куда им деваться?

Алексей усмехнулся, посмотрел на советников — те переглянулись, оба были явно озадачены. И он поспешил расставить все точки над «и» — ведь в отличие от них, у него было знание истории, той самой, что должна была произойти. Сейчас не все однозначно, и «река» направлена в другое «русло», к худу или добру пока непонятно.

— Ливония должна служить для нас своеобразными воротами в европейские страны, нам очень нужны сведущие в науках и ремеслах люди, и те изделия и товары, которые мы сами не умеем и пока еще не можем создавать. Или даже… Да, скорее это канальный шлюз, через который проводят суда — на то больше всего похоже. Пусть соседи думают, что «король Петер» самостоятельный владыка и его наследники будут такими, но мы-то с вами хорошо знаем, что это не так. Это должно быть полностью вассальное к нам государство, и лояльное, причем на долгие века.

Алексей Петрович усмехнулся, но зло — ничего он своему «батюшке» не простил и не забыл тех картин, что видел в Твери. Но если есть возможность использовать к пользе своего лютого врага, то почему бы это не сделать, ведь каштаны из костра лучше таскать чужими руками.

— Государь, прости. Это сейчас разоренная Ливония откровенно слаба, и наводнена верными тебе войсками. Да и народца там мало, чтобы нам силу противопоставить, да и денег у твоего родителя в казне маловато будет. Но это нынче, а вот дальше многое чего случиться может.

Заговоривший Ромодановский посмотрел на Толстого, тот наклонил голову, чуть кивнул, и князь-кесарь продолжил говорить пусть тихо, но зато каждое его слово падало тяжелым камнем:

— Петр Алексеевич слишком деятелен и умен, да и в хитрости ему не откажешь. А потому не примирится с уготованной ему ролью, как в заморском театре происходящем. Сейчас он в альянсе с Карлом — и если сговорятся душевно, то большую опасность для нас представлять будут.

— Особенно, если короля Фридрикуса они вдвоем одолеют, тогда снова силу свою почувствуют, а со временем и в полной мере ее обретут. — Толстой поблескивал глазами, говорил тихо, словно чего-то страшился. И посмотрев на царя пристально, бывший приверженец царевны Софьи, продолжил приводить такие доводы, которые казались убедительными:

— Смотри сам — Мемелем Меншиков овладел, взяв на шпагу. Отдаст ли этот городок Пруссии обратно ливонский король? Сомнительно, государь, так тебе прямо скажу. Он вцепится в него намертво, ибо через сей град вся хлебная торговля великого княжества Литовского идет. Это зачем огромных доходов в казну лишаться?! А для любой войны деньги нужны, и много — они есть ее кровь, без них войско большое не создашь. Но это полбеды…

Толстой остановился, еще раз переглянулся с Ромодановским, и теперь заговорил князь-кесарь, уже жестко:

— Нам не удалось погубить «кукуйского чертушку», зело осторожен он и людьми верными окружен, да и «потешные» его грозную силу пока представляют. Ты сам не решился убить его, государь, когда раз единый с ним встретился. Впрочем, и тебя лишить жизни не смогли…

Ромодановский усмехнулся, Алексей встретился с тестем взглядом — и прикусил губу, понимая, что Иван Федорович прав.

— В Риге убить Петра было невозможно — там ведь находился Карл со своими шведами. А ежели родитель твой и шведский король над Фридрикусом победу одержат, то наша нерасторопность, и твое нежелание сейчас погубить его, многие нам беды принесут. Вот сам посмотри — армия у него своя есть, и флот тоже, пусть нам деньги большие выплатить должны. Это раз…

Ромодановский загнул палец на правой руке, тяжело дышал — все же тучный человек, да и возраст по нынешним временам хоть не старческий, но уже пожилой, как говорится, «в летах».

— Фридрикуса побьют, в том я уверен — и все талеры с него вытрясут, ломаного гроша в сундуках и ларцах не оставят — шведы это хорошо умеют делать, да и сам Петр Алексеевич скуповат и своего тоже никогда не упустит. Это уже два, государь. Он нам монетой отдаст за корабли, оружие и мундиры, а мы его на свое несчастье сами его вооружили и снарядили. А там и три будет — не только свой кусок Померании возьмет, мыслю, что и другие куски от прусского наследия отщиплет, пользуясь удачным моментом — ведь победу всегда таким макаром закрепляют.

Князь-кесарь шумно вздохнул, достал платок и вытер вспотевший лоб. Толстой только кивал на его слова, полностью согласный с царским тестем. А тот перевел дух и загнул третий палец:

— Почувствует родитель твой силу, скоро почувствует — жилы распирать будет. И к себе Курляндию подведет, примет под свою руку. Но не сразу — поляков прежде Каролус побьет, и крепко — он на Августа зело гневается. И на престол своего Станислава Лещинского поставит. Не знаю, что удумают, но Меншиков хитер — вот кого жизни лишить надобно. И будет у него тогда крепкая держава, сам посуди — Ливония с герцогством Курляндским, Мемель и вся Померания — настоящим королем станет!

— Так оно и будет, государь, — кивнул Толстой — улыбку выдавил нехорошую, кривую, чуть ехидную. Но тесть заговорил дальше:

— И тогда, государь, «герр Петер» при поддержке шведов на нас пойдет в силе тяжкой — Ингрию отбирать со своим любимым «Парадизом», а Карл займет Карелию с Выборгом. А мы вряд ли эти земли за собой удержим, и это только началом наших бед станет…

Ромодановский выдавил из себя улыбку, покачивая головой и смотря на царя как на неразумного ребенка.

— И знаешь, Алексей Петрович, когда это будет? А как только родитель твой осознает, что обратной дороги на Москву у него нет, вероотступник он ныне для православного люда, анафеме преданный патриархом. И чем скорее это произойдет, тем опаснее он станет, врагом лютым. Но время у нас есть, и много — года три. Успеть только надобно…

Ромодановский настолько крепко сжал пальцы в кулаки, словно душил кого-то за шею — все стало настолько предельно ясно, что Алексей Петрович непроизвольно кивнул…

Сподвижник царевны Софьи и царя Петра, П. А. Толстой — сейчас ему 73 года…

— Жаль, что брат мой Фридрикус настолько торопился по делам нужным, что оставил все свое добро, даже грязные исподники. Что ж, тогда придется эти тряпки отвезти в Берлин и там отдать королю Пруссии при встрече. Странно, что ее так сильно добивались, а когда она состоялась, то почему-то бежали, а перед этим приняли купание в реке.

Петр Алексеевич говорил с нескрываемым сарказмом в голосе, а на губах застыла улыбка, больше похожая на гримасу. Бывший московский царь не радовался победе, вернее не был удовлетворен ее итогом — все же прусский король Фридрих-Вильгельм оказался невероятно удачливым, и как-то сумел удрать, ухитрившись не попасть в плен, хотя одному из драгун Меншикова удалось сдернуть тучного монарха с рухнувшей лошади. Вот только свитские офицеры оказались не из робких — погибли все поголовно, но дали своему повелителю возможность к спасению.

Жестоко дрались пруссаки, отчаянно идя на смерть, в доблести и героизме им не откажешь!

Но этого не сказать о наемниках из других земель, что были наняты на службу — оказавшись в безвыходном положении, большая часть из них отказалась драться. И тут же без угрызений совести сменили нанимателя — две трети кондотьеров из германских земель охотно перешли на службу шведскому королю, а оставшиеся решились предложить свои шпаги ливонцам. Так что Петр не только восполнил понесенные в баталии потери — а убито и ранено было полторы тысячи солдат и офицеров, но и получил сверху еще около двух тысяч кондотьеров. Как раз на два новых полка хватит — фузилеров и драгун — благо обмундирование и оружие на них имеется.

Обычное в европейских войнах явление — лучше жить ради денег, чем умирать за них, проявляя несвойственную «псам войны» верность! Чай не дворяне, чести изначально лишены по «подлому» происхождению!

Огромная тридцатитысячная прусская армия растаяла подобно утреннему туману под жаркими солнечными лучами. Одна треть ее осталась на поле боя, убитые и раненные, другая охотно перешла на службу к победителям, остальные рассеялись по прусским лесам и болотам, ища спасение. Вот только шведы озлобились не на шутку — потомки викингов рассвирепели, преследовали бегущих и рубили без всякой жалости.

Король Карл наглядно показал немцам, что сражаться с ним потомкам крестоносцев не стоит — старинные рыцарские замки безжалостно расстреливались из пушек, а гарнизоны истреблялись подчистую. Так что репутация шведского воинства была восстановлена практически полностью, пруссаки получили наглядный урок. Города сдавались без боя, отворяя ворота, продолжал сопротивляться только многолюдный Кенигсберг, но и там уже пошла в головах жителей смута — надежда на освобождение от осады пропала. А неизбежного штурма теперь все боялись, от юнкеров до торговцев — ярость шведская будет беспредельна, ощутили все…

— Ваше королевское величество, вы не раз бывали в нашем городе гостем, не проявите ли сейчас свою милость!

Прибывшие из Кенигсберга посланники для переговоров отвесили низкие поклоны, было видно, что бюргеры до дрожи боятся за свою жизнь, но скорее за имущество. Ведь пока была жива надежда, что король Фридрих-Вильгельм подойдет с армией и деблокирует город, нанеся поражение шведам и ливонцам, то гарнизон держался. Но стоило умышленно пропустить десяток беглецов разгромленного воинства к крепостным валам, как всех горожан обуяло смятение после их горестных рассказов о произошедшем побоище. А когда исчезает надежда, то воля к сопротивлению вначале слабеет, а потом и полностью исчезает.

Петр Алексеевич, как никто другой, прекрасно понимал, что происходит, с высоты своего чуть ли не в сажень роста презрительно посматривая на испуганных бюргеров. Те помалкивали, только кланялись, прекрасно понимая, что теперь условия капитуляции города будут гораздо хуже, чем те которые предлагались три недели тому назад, более суровые и многократно разорительные. Все великолепно знали, на что способны шведы, и сейчас посматривали на бывшего русского царя с надеждой — тот все же сейчас не варвар, а король воскресшей из небытия Ливонии.

— Почета для офицеров и солдат не будет — всех знамен, пушек и оружия лишены! И могут отправляться в Бранденбург — тут они ни к чему, кормить пленников не станем!

Последнее делать и не собирались, на прусских землях и так неурожай, а шведские и ливонские войска прошлись по ней стаей прожорливой саранчи. Тут своим солдатам прокорма маловато, да и хлеб в Ливонии не уродился. А покупать у поляков и литвинов дурь несусветная — лучше у пруссаков все отобрать до зернышка, а потом пусть сами выкручиваются, как могут, или ждут помощь от своего короля.

— Условия сдачи такие — город обеспечивает наше войско всем необходимым, что нам потребно, и выплатит контрибуцию за понесенные нами издержки, — Петр сделал паузу, глядя на смятение, что отпечаталось на лицах ратманов, и жестко произнес, озвучивая чудовищную сумму выкупа.

— Заплатите шестьсот тысяч талеров, по триста тысяч мне и шведскому королю Карлу. И роптать не советую — если будет штурм, то лишитесь не только денег и имущества, но и самой жизни. А город ваш будет отдан на три дня солдатам, на поток и разграбление! А если денег собрать не сможете, то добром своим заплатите, а то и шведы вам помочь могут выкуп собрать, у солдат моего брата Карла это хорошо получается!

Петр улыбнулся, глядя на побледневших бюргеров, что даже не успели попробовать с ним торговаться, чтобы снизить сумму действительно чудовищного выкупа. Шведов боялись, и по делу — те действительно отличались крайностями даже среди отпетых наемников, а потому имели очень худую славу. Так что жителям трех городских округов и предместий Кенигсберга намного лучше и безопаснее самим собрать озвученную сумму контрибуции как можно быстрее, чем впустить нетерпеливых завоевателей в синих мундирах за крепостные стены — те совершенно разграбят город. Причем к союзникам отнесутся относительно честно, если такое слово подходит — отдадут половину награбленного, пусть меньшую. Ведь многое осядет в карманах самих солдат, которых от таких деяний не удержит даже страх наказания. А с женщинами учинят при этом всяческие насилия, о которых потом их мужьям вспоминать будет и страшно, и противно, и горестно — ведь действия сии на их глазах проводиться будут.

— Ваше величество, мы немедленно соберем и выплатим выкуп, — вперед выступили члены магистрата. — Но денег столько не соберем, их просто нет в городе. Но соберем украшения из золота и серебра по весу монет, даже обручальные кольца. Только три дня нужно!

— Вы их получите, но токмо три дня. Только все городские ворота под крепкие караулы передадите, а Королевский замок и крепость Фридрихсбург займут мои солдаты, дабы дурных мыслей у жителей не появилось. Сами решайте, сколько и каких припасов жители трех ваших городков соберут, все переговоры о том ведите с фельдмаршалом князем Меншиковым и генералом Левенгауптом, что особу моего брата Карла представляет. И все королевские склады и дома, лошади и припасы всяческие, со всем другим добром и имуществом жителям даже в малости не трогать. Они нам принадлежат по освященному праву. Буде что взято, возвратить немедленно, иначе со всех горожан втрое взыскано будет без всякой жалости. Фельдмаршал, ты о том особо присмотри — а то растащат добро королевское, а оно уже наше!

Последние слова были сказаны на русском языке, для Александра Даниловича — тот сразу же стал щуриться как довольный кот, дорвавшийся до горшка вожделенной сметаны. И этот вид «сердечного друга» Петру сильно не понравился, но он как никто знал, что все принадлежащее прусскому королю, а теперь ему с «братом» Карлом, будет собрано и подсчитано до последнего грошена…

Фридрихсбургские ворота в Калининграде — одно из редких сохранившихся крепостных сооружений того старого, эпохи Петра, Кенигсберга…

— Ты, Алексашка, рот свой так широко не раскрывай, такой костью подавиться насмерть можно. Ишь, что удумал — всю Пруссию к ручонкам своим блудливым прибрать, Мемеля тебе уже мало. Да нас тут пришибут в одночасье, стоит нашему «братцу» Фридрикусу новое войско собрать. Нет, тут иначе нужно, по кусочку отщипывать…

Петр усмехнулся, настроение у него с самого утра было хорошим — с Кенигсберга удалось стрясти не только чудовищно огромную по нынешним временам контрибуцию, но и множество всевозможных припасов, в которых отчаянно нуждалась его разоренная войной Ливония. И в эту секунду он искренне удивился — впервые поймал себя на мысли, что перестал думать о потерянном Московском царстве, что отринуло его и не восприняло реформы. И при этом сын настоящим отцеубийцей стал — ведь цель его жизни порушил, все труды и преобразования извел.

От этой мысли Петр Алексеевич заскрежетал зубами в бессильной ярости, не заметив, какой задумчивый взгляд бросил на него «сердечный друг». Но Меншиков неожиданно произнес:

— Мин херц, а помнишь, как в Саардаме мне сказал, что лучше плотником там быть, чем на Москве самодержцем. А сейчас почитай у тебя целое королевство, где все по-европейски обустроено. В Дерпте целый университет имеется, верфи есть опять же, мануфактуры. Хлеб свой растят, пусть на болотах жито худо родится. Герцоги курляндские, как мне сказывали, корабли свои в Новый Свет отправляли, али в Африку — запамятовал. Ливония, чай, больше той Курляндии, а если Мемель удержим, да еще половину шведской Померании отвоюем, то держава твоя сильнейшей на Балтике быть может. Алешка считаться с тобой почнет, бояре его толстопузые напугаются до икоты — ты ведь настоящий король будешь, ни хухры-мухры.

Голос верного Данилыча, спокойный и рассудительный, подействовал как бальзам — душевная боль стала медленно утихать, словно бы растворяясь. Петр Алексеевич даже головой мотнул, изрядно удивленный такими переменами. Меншиков продолжил говорить также доходчиво, и даже стал загибать пальцы, что бывало с ним редко — «светлейший», даром что образования не получил, считал великолепно, все же торговля пирогами сказывалась.

— Сам посмотри, мин херц, как все неплохо получиться может. Ливонский и Тевтонский ордена три века угрозу представляли, пока рыцари учение Лютера не восприняли, и герцогами их гроссмейстеры стать не пожелали. А ты в своих руках территорию не меньшую держать можешь.

— Обоснуй, Алексашка, что-то мне невдомек, — Петр совершенно успокоился, медленно прошелся по королевскому кабинету — в замке прусских монархов он и устроился. Взял с поставца заранее набитую трубку, неторопливо раскурил от зажженной свечи.

Вечерело, на Кенигсберг опустились сумерки, скоро нахлынет и темнота — сейчас на дворе пока август по русскому счету, здесь уже сентябрь наступил, осень. Пыхнул дымком, кивнул — Меншиков заговорил, загнув на деснице первый палец, словно ведя счет.

— У тебя во власти Эстляндия и Лифляндия — немцы тобой довольны, шведское правление с редукцией поместий и непомерными поборами им надоело. А ты тягостное бремя это с них снял…

— А что мне оставалось делать, Алексашка? Меня бы просто не приняли за монарха, и Алешка бы на себя землицу отписал.

— Теперь неважно, главное что приняли, хотя доходы в казну уменьшились, — тут Александр Данилович непритворно вздохнул, видимо и его сильно заботила эта проблема. Но заговорил дальше столь же уверенно:

— Немцы народец тамошний затюркали хорошо — эсты, ливы и латы им полностью покорны, народ темный, у них даже своей грамоты нет, немецкую речь учат. А потому чухонцы и тебе будут служить верно, коли им ты малые послабления сделаешь. Мало их только будет, полмиллиона не наберется, но так это дело легко поправить…

— Долго, Данилыч, ждать, пока новых людишек бабы нарожают…

— Так не на баб расчет нужен, мин херц. Ты старообрядцев привечай, тут их много, еще от патриарха Никона сюда сбежали. А ты их всех принимай, тебе патриарх спасибо скажет. И они тебе верны поневоле будут, а тут вопросы веры вторичны, хоть кукишем обмахивайся. Зато землица пустует, мызы сожжены, народец разбежался. В полон многих чухонцев к нам увели. Сам тысяч двадцать по своим деревенькам расселил…

Вот тут Меншиков скорбно вздохнул, и понять его было можно — всех приверженцев Петра царь Алексей лишил владений и имущества. А здесь наделить поместьями было невозможно — людишек мало, у немцев не отберешь, на дыбы встанут.

— А ведь ты прав, Данилыч — я всех раскольников приму, да по пустошам расселю, по всему западному берегу. Вот и будут моим офицерам поместья, — Петр оживился, мгновенно оценив всю пользу предложений фельдмаршала — умен и хитер, жаль, что вороват. А дело нужное предложил — ведь не только получит новый податный люд, но и поневоле ему верный, от гонений сбежавший (к которым он сам руку приложил). И что немаловажно, на понятном языке говорящие люди, и бывшие его подданные, как ни крути, а потому уже ясно, что от них ожидать.

— И это только начало славных дел, мин херц. Народец будет, рекрутов набрать можно больше, обучить хорошо, благо мундиры есть и оружия много. Побитых пруссаков ведь ободрали до нитки, даже башмаки сняли с крестами — нам все сгодится. И Карлу монетами отдали на триста тысяч талеров, а у нас половина слитками, тарелками и блюдами, да малость цепями и всякими украшениями. Но то в основном золото, даже кольца обручальные отдали — я их потом им же и продам, как город разбогатеет. Но уже подороже выйдет, нам свой интерес тут соблюсти нужно. Тебе теперь есть из чего собственные деньги чеканить, ваше королевское величество, там где-то на полмиллиона наших рублей выйдет!

Меншиков хитро сверкнул глазами и поклонился, что его «сердечный друг» не догадался, что «десятину», свою долю в таких финансовых делах, фельдмаршал уже себе отложил. Да и за счет уменьшения поставок сговорился с бюргерами — шведы ведь свое возьмут в занятых ими прусских городах, охулки на руку они совершенно не кладут. Грабят подчистую, да так, что на ливонцев смотрят как чуть ли не на защитников. Этим он и воспользовался при оценке припасов, прекрасно зная о нынешней дороговизне хлеба. Бюргеры выли, что голодные волки, плакали горючими слезами, но предпочитали отдавать злато и вещи вместо зерна, прекрасно понимая, что потом за ту же польскую пшеницу заплатят втрое.

— Вот и хорошо, Данилыч, что серебро со златом появилось, Монетный Двор в Риге поставить нужно — город торговый. Только не наши рубли чеканить будем, монета добрая зело нужна для начала, на пример аглицкой али голландской, шиллинги либо гульдены.

— В Берлине еще взять можно, мин херц. Я ведь не зря предложил тебе в Кенигсберге присягу принять — Фридрикус просто взвоет, об этом узнав. И выкуп даст, вотчиной своей дорожит. А ты взамен Мемель от него потребуешь, и кое-что в Померании вдобавок прирезать дополнительно. Да и деньжат подкинуть нам на бедность нам и Алешке платить, и Карлу надобно. А ты мне костью подавиться можно…

— Ах вот ты о чем, — Петр просиял лицом, — потребуем больше, потом уступим, чтобы Фридрикус сговорчивость проявил?! Ну ты шельма! Приводи горожан к присяге, пусть мне руку лижут. Их потом толстяк шпицрутенами бить за то будет, все обиду затаят на него…

— И вдругорядь нам легче брать будет, — Меншиков хитро посмотрел на Петра, и тот усмехнулся, покровительственно опустив свою тяжелую ладонь на плечо верного сподвижника…

Таким был Королевский замок в Кенигсберге…

— Петенька, и что мне теперь делать, подскажи? Я и своего дядьки боюсь, и царя, братца Алексея. Маменька моя суровенькая, в строгости про то пишет. Рядом с царским величеством живет, в Измайловском тереме, меня постоянно шпыняет. Сам знаешь, что с детства я нелюбима…

Вдовствующая герцогиня Курляндии и Семигалии шмыгнула носом и вытерла покрасневшие глаза, в который раз проклиная свою горемычную судьбу. Да оно и понятно — из трех выживших дочерей царя Ивана Алексеевича, соправителя Петра, она была средней, самой нелюбимой матерью, царицей Прасковьей Федоровной из боярского рода Салтыковых. А потому вопреки обычаю ее первую выдали замуж, стоило исполниться семнадцать лет. Партия на взгляд властного дядюшки была подходящей — владетельный герцог Курляндский Фридрих-Вильгельм, старше ее всего на год юноша. Но не понравился жених, сердцу ведь не прикажешь. И хоть выла она по-бабьи, в ноги дядюшке и маменьки бросалась, чтобы не выдавали ее замуж в «неметчину», но жестокие сердца их не разжалобила — силком под венец отправили, свадьба состоялась. Вот только в браке пробыла всего два месяца — муженек по младости лет и глупости вздумал состязаться с царем Петром в пьянстве, и от излишеств помер, не успев отъехать от предместий Петербурга. Так что в Митаву она привезла его тело в гробу, а местное дворянство, посмотрев на заплаканную девчонку, не девку уже, но и не бабу еще, и убедившись, что она не брюхата дитем покойного властителя, отправило ее вон, и вернулась Анна вся в слезах к матери в Петербург.

Спустя два года, вместо того чтобы найти вдовствующей герцогине нового мужа, царь Петр насильно отправил ее на жительство в Курляндию, указав местному дворянству на брачный договор — а там указывалось, что герцогиня должна жить в Митавском дворце, и ей обязаны платить денежные суммы на содержание. Вместе с Анной поехал гофмейстер Петр Михайлович Бестужев-Рюмин, которому царь дал инструкции от себя. А буде местное дворянство кондиции выполнять не захочет, то рижскому генерал-губернатору указывалось немедленно отправить в Митаву, до которой расстояния всего сорок верст, драгун, и уже вооруженной рукою принудить ослушников. Вот только дворянство выказало царю полное смирение перед его волей. Еще бы — Курляндия только номинальный вассал Речи Посполитой, а захвативший Ливонию русский монарх делал там что хотел, да и сами поляки его до дрожи боялись, особенно после непрерывной цепи побед над шведами.

Однако Анну ждало самое горькое разочарование в жизни — резиденция курляндских герцогов была разграблена подчистую, с нее вынесли буквально все, даже стекла вытащили вместе с рамами, не было кровати, на которую могла бы прилечь. В голову не укладывалось, что подобное сотворили дворяне, что ей кланялись — поступили хуже разбойников. И целый год она жила с небольшим штатом придворных в мещанском доме, а заселившись во дворец, покупать новую обстановку. Однако гофмейстер Бестужев-Рюмин оказался хватким и знающим, да и немудрено, будучи старше герцогини на двадцать девять лет. Он исполнил царские инструкции в точности, и для обнаглевшего курляндского дворянства наступили суровые времена.

Найдя герцогский домен разграбленным и опустошенным, он принялся восстанавливать мызы, используя драгун — те живо вернули крестьян в селения, отыскав их по рыцарским замкам и усадьбам. И наложил начеты на все — тем пришлось возвращать скотину и инвентарь, кое-что из имущества, на остальное выдали деньги по начету. Так что дворец за пару лет восстановили, и Анна обрела пристанище, однако постоянно нуждаясь в деньгах. И немудрено — гофстмейстер управлял ее дворцом и имениями, взыскивал подати, но деньги держал при себе, выполняя царские инструкции. Часть отправлял в Петербург, себя тоже не забывал — у Петра предавались воровству все приближенные. Так что, помыкавшись, вдовствующая герцогиня решила сделать гофмейстера своим любовником, или куртуазно выражаясь галантом и фаворитом. А что делать в такой ситуации — сейчас ей всего двадцать пять лет, женское естество ласки требует, одна беда — дите никак рожать нельзя, и грех тут, и проклятие. Да и боязно, и так маменька узнала, что она сраму предается со стариком, отправила своего брата Василия, и тот ругал ее в Митаве матерно, сцепился с Бестужевым, мордобитие с тем учинив по русскому обычаю. Отправился обратно в синяках, и матушке все рассказал, и от себя многое прибавил. И взъярилась вдовствующая царица, три года писала ей письма, облаивала и хулила всячески, запретила в гости приезжать на побывку, не желая ее вообще видеть.

Но сейчас маменька уже притихла, а это Анну немало утешало — младшая сестрица Прасковьюшка также на «передок» оказалась «слабовата», и вовсю блуду предавалась, уже перестарок, с репутацией «б…и». В Москве ее в тереме держат, предлагать иностранным принцам «попорченный товар» как-то невместно для «чести царской». А за своих бояр или генералов выдавать замуж царевен пока не принято, хотя в блуду проживать те могут, вон теток взять и бабок. Та же царевна Софья, сама с князем Василием Голицыным не венчанной и крученой жила, а тот ее много годами старше, пусть и не так, как ее Петрушенька, что не только в отцы, в деды годится. Но деваться было некуда — деньги нужны, и от бабского желание аж зубы сводит, невмоготу порой, ведь ее галант уже силу мужскую подрастерял с прожитыми годами, весьма преклонными — 54 года недавно исполнилось…

— Пока не ввязываться в распрю между сыном и отцом, Анна. Недаром в народе говорят — две собаки грызутся, третья не встревает. А то иначе с нее шерсть клочками полетит в разные стороны, раздерут без жалости. Поклонишься царю, до Митавы драгуны ливонского короля в тот же день прискачут, а норов Петра Алексеевича тебе известен. Подождать нам с тобой надобно, посмотреть что дальше будет в войне с пруссаками.

— Так бояре со стрельцами его изгнали и Алексей Петрович на престоле ныне. Да и патриарх анафеме предал и проклял…

— А что ему с нее — он уже лютеранин, каким и был всегда. Я ведь его вечно пьяные «соборы» хорошо помню, — Петр Михайлович передернул плечами от отвращения. — До царя в Москве далеко, а «герр Петер» в Риге совсем рядом, и в альянсе с королем свейским силу великую обрел. Сама знаешь, что они с королем прусским на Прегеле сотворили, армию его рассеяв. А ну как до Берлина их войска дойдут, и на шпагу город возьмут — кто им тогда противостоять сможет?!

Анна судорожно кивнула — дядю она до дрожи боялась. А вот с его женой, бывшей полковой «маркитанткой», у нее сложились вполне дружеские отношения. Писали друг дружке, недорогими подарками обменивались, доверительно общались недавно в Риге, хотя Катерина теперь не супруга Петра — ведь тот веру сменил, а ей настрого молодой царь запретил. Но теперь ситуация изменилась — «герр Петер» силу приобрел после громкой виктории. И ослушаться его она не сможет, да и незачем, раз с маменькой разлад. Бестужев ей два раза выгодные партии в прошлом году изыскивал — с герцогом и маркграфом, только Петр кандидатурами женихов оказался недоволен. А теперь, став ливонским королем, вообще отписал, что жениха сам найдет, и чтоб воле его не осмеливалась перечить. А он судьбой своих любимых племянниц озаботится, и чтоб они обе руку Москвы не держали. А замыслят худое — дорого за измену заплатят.

— Я отпишу дяденьке, поздравлю с победой. Петя, боюсь его, и ослушаться не смогу — страшен он в гневе. И замуж пойду, за кого велит — лишь бы супруг молодой был, — Анна не удержалась, чтобы уязвить любовника, тот совсем плох был по той нужной части. Да и знал гофмейстер о своей немощи, и уже сам старался от нее избавиться, муженька подыскивая. Хотя себе во вред — казну ведь держал, и оттуда приворовывал — это герцогиня хороша знала, и сама хотела кубышкой распоряжаться.

— И сестре отпишу, поздравлю — ведь дядя собирается в Штеттин плыть с армией и шведами. А там и сама к ней поеду…

Старшая сестрица Екатерина второй год замужем за герцогом Карлом Леопольдом Мекленбургским, сейчас находилась в тягости, в декабре должна родить мужу наследника — в том почему-то полностью уверена. Герцогу Петр обещал отдать Висмар, но тот оказался пылким поклонником шведского монарха, за что его называли «обезьяной Карла ХII». Год назад попал в немилость у «герра Петера», зато сейчас в ранге ливонского короля тот сменил свой гнев на радушие, кардинально поменяв политические приоритеты. И Анна чувствовала, что сейчас может решится и ее судьба, главное не упустить время и вовремя оказаться в нужном месте…

Такой была в юности «царица престрашного зраку»…

— Здесь, Данилыч, наша старинная вотчина! С этих земель на Русь князь Рюрик пришел — тут корни наших пращуров!

Петр Алексеевич с упоением вдыхал солоноватый воздух Поморья, что немцы Померанией называли. Бывал тут уже несколько раз с походами супротив шведов, но словно в «гостях» находился — надобности ведь не имелось, а потому землицу эту охотно раздавал всяким немецким властителям — и курфюрсту Бранденбурга, ставшему королем прусским, и герцогу Мекленбургскому, да и другим «просителям».

Но теперь все, шалишь — сам будет всем владеть и править, по кусочку свою державу тут складывать!

— Мин херц, так это славянские земли, их просто немчики их себе присвоили, мечом завоевав. Лет семьдесят тому назад тут «большая война» закончилась, наших одноплеменников изничтожили во многих местах чуть ли не подчистую. Дальняя Померания вообще обезлюдела, курфюрсты Бранденбурга ее под себя подгребли. Захапали, стервы, и не подавились, мать их в дышло! Народец здешний на вполне понятном языке объясняется, германцы их вендами называют, а так кашубами, в Пруссии имеются, да и в Мемеле встречались. В титле королей шведских есть герцог Кашубии, которым тебя Каролус и пожаловал, а у «твоего брата» Фридрикуса эти земли теперь герцогством Померанским именуются.

Фельдмаршал Меншиков знал, о чем говорил — воевал в Поморье, корпусами командовал, тот же Штеттин и Штральзунд в осаду брал. Все вдоль и поперек изучил — зело понятлив и сметлив.

— Тебе бы, мин херц, не только все побережье под себя подмять надобно, но и славян со всех земель германских сюда собрать. Немчики ведь их гнобят бесконечно, тебе признательны будут вечно, и наш язык живо освоят — похожи они. И не ляхи, «вольностями» погаными не испорчены, и наши будут с потрохами, солдаты и моряки добрые получаться.

Петр задумался — раньше о таком и не помышлял как-то, но теперь, поглядывая на стоящий в устье Одера флот под Андреевскими флагами, в голове забурлили мысли. Меншиков, как тот змий искуситель, продолжал возбужденно говорить, великими помыслами охваченный.

— Ежели тут славян всех соберем воедино, то силу немалую обретешь, государь. Эту речку немчура Одером называет, а испокон веков у славян она Одрой была. А Эльба Лабой, а Берлин вообще без изменений таковым остался. А тот же Бранденбург, как мне сказывали переиначенный Браннибор, то есть «бор брани» — слова то какие похожие.

— Э, Данилыч, тебя куда понесло — ты на что намылился?! Там славян нет, вывели всех подчистую, то вотчина теперь курфюрстов — не по зубам нам такое. А вот насчет Поморья ты прав, герцогство тьфу, плюнуть и растереть, а вот княжество вполне подходяще, токмо не простое. Как тебе такое, «светлейший», по плечу? Хочешь стать Великим князем Кашубским?! Так будешь им — пока же назначаю тебя наместником земель этих! Обустраивай и народом нашего корня заселяй, и чтоб немчинов тут было намного меньше, пусть как в Ливонии, чуть-чуть. Но главными приказными их в любых делах не ставь, наших продвигай и местных. А пришлых пруссаков, кто мне присягу откажется дать — изгони, пусть идут куда хотят, пока корнями своими здесь не укрепились. Нам они тут совсем ни к чему!

От несказанного изумления у Александра Даниловича отпала челюсть, но он умел мгновенно собраться. От грандиозности озвученного монархом плана нахлынуло возбуждение, куда большее, чем при сотне тысяч ефимков, уворованных во время «негоций». И хотя прохвост был изрядный, происхождение такое, никуда не денешь, но служил Петру истово и храбро, живота не жалея и разделяя планов громадья своего венценосного друга. Да и честолюбие имел безмерное, и унынию никогда не предавался, постоянно поддерживая своего «сердечного друга» в такие моменты, когда от отчаяния у того опускались руки и накатывала тоска. Так и в этом мае случилось, когда им Алешка злокозненное учинил, их с приверженцами из страны изгнал, заставив лютеранство принять. Однако если к вопросам веры все давно относились наплевательски, но вот поражение привело в несказанное уныние. И только Александр Данилович не потерял своей неуемной энергии и оптимизма, даже всех богатств лишившись — ведь пока есть силы, и года отнюдь не преклонные, жизнь можно начинать сызнова. И не ошибся — завоевали острой шпагой себе новое будущее.

— Мин херц, пруссаки здесь чужие, всего два года только правят! Вон, ворота открыли, боятся, что мы здесь побоище учиним, да и весточку о разгроме их Фридрикуса уже получили, обороняться не будут!

Меншиков знал о чем говорил — Штеттин сдался без боя, все городские ворота были раскрыты. Пруссаки бежали с захваченной шведской провинции, жители, как водится, переметнулись на сторону победителей, видя многочисленные корабли под знакомыми флагами. Вот только раньше представить вряд ли могли, что их сюзерен король Карл получит сильного союзника в лице вчерашнего врага. Впрочем, «герр Петер» перестал быть московским царем, став королем отторгнутых от Швеции двух провинций, к которым с нынешнего дня добавит третью.

— Каролус свое получит, я так мыслю — за Пруссию вцепится, а еще ему Вармия и Данциг нужен. Пусть берет, не жалко, если потребуется, то от Кенигсберга легко откажусь. Неважно в пользу какого короля — прусского али шведского, пусть меж собой спор решают.

Петр Алексеевич усмехнулся, по заблестевшим глазам монарха Меншиков понял, что «сердечный друг» принял решение. И тут же вставил свои «пять копеек», имея собственный интерес.

— Штральзунд нужно выпросить у шведов, и остров Рюген — это ведь в старину славянская Руяна. Доходов шведам эта провинция не приносит, одни расходы, зато мы все побережье на себя возьмем. Выкупить или выпросить, мин херц надобно — датчане и голштинцы оттуда сбегут, если уже не удрали. А так ты все поморские земли под свою руку примешь!

— Фридрикуса побить вначале надобно, и хорошо растрепать, чтоб в отчаяние впал и сговорчив был.

— Так побьем, чего тут — одну армию то он уже потерял, а вторая, которую соберет, пожиже будет. Да и Карлуша свейский на него зело озлоблен, сцепятся насмерть, а мы как раз к шапочному разбору и подоспеем. А займем Берлин, мир подпишем, но на своих условиях. И возьмем только то, что пруссаки мечом завоевали, чужого нам не нужно, окромя Мемеля.

— Не хочешь его отдавать, Данилыч?

Петр подначил своего наперсника, все прекрасно понимая — через город шла вся хлебная торговля Литвы. Но тот воспринял царские слова серьезно, и тихо произнес, стараясь чтобы никто не услышал.

— Вслед за Пруссией нужно короля польского свергнуть, в Саксонию изгнать, и второй «Потоп» ляхам устроить. Мемель опора крепкая — Курлянское герцогство наше полностью станет, когда с двух сторон стиснем, а там твоя племянница во дворце сидит. Заодно все земли жмудинские отобрать у Литвы — там чухонский народец, полякам и литвинам враждебный и диковатый. Инфлянтское воеводство тоже отобрать — это часть ливонской вотчины, а она полностью твоей должна быть. Вот тогда держава будет!

Меншиков сглотнул, побледнел, еще раз покосился — опаску держал, чтоб не подслушал кто. И тихо произнес:

— Ты с Алешкой примирись, мин херц — на хрен нам в Москву возвращаться, здесь намного лучше. Зато если за ляхов втроем примемся, в клочья раздерем, с большим прибытком будем…

Пройдет немного времени и король создаст из пруссаков и бранденбуржцев сильнейшую армию в Европе. И она своей воинственностью приведет всех соседей в уныние…

— Поручик Васька Чернышев с сержантом Дениской Игнатьевым в полку своем Бутырском склоняли других своих однополчан к измене тебе, государь. Дабы тебя от престола навечно отвратить и на него посадить отца твоего, коего анафеме предали по обману злодейскому. А потому патриарха следует с престола пастырского свести и в монастыре на цепь крепкую посадить в келье, на хлеб и воду, и замуровать оную. А столбовых бояр за измену царю Петру Алексеевичу, казням предать без всякой жалости.

Князь-кесарь говорил глухо, слова звуками отлетали от каменных стен подземелья. Шел розыск, теперь Алексея тесть ставил в известность о полученных результатах. А они его озадачили не на шутку — несколько десятков служивых, в основном дворяне и однодворцы — младшие офицеры, сержанты и капралы — составили тайный комплот. И решили переворот организовать, посчитав молодого самодержца самозванцем. Да и не в одном полке таковые были, заговор за какой-то месяц охватил дюжину полков, расквартированных и в самой Москве с предместьями, так и в окрестностях.

— Что-то их так много, Иван Федорович? И столь быстро организовали сей заговор? Может, специально им поручение было от известных персон остаться и в доверие втереться?

— Если бы так, государь, я бы в беспокойство не впал. За тебя все сражались в Преображенском, по доброй воле, сам знаешь — тогда никого не принуждали. Сами сбились, и быстро — в походы вместе хаживали, там друг, сват, брат — многие меж собой связаны разными веревочками. Только нашлись среди них те, кто в Преображенский Приказ сразу же донес о «слове и деле государевом». Вот тогда я приказал схватить трех, на кого указали, а как на дыбу всех подвесили, и сыск вести начали, вот тут многое раскрылось. Вовремя успели, если бы промешкали, то плохие дела начались бы — они своих сослуживцев на выступление подбивали. Сейчас у меня больше сотни злодеев в подвалах сидит, но виновных половина, остальных взяли по оговору. Сам понимаешь — лес рубят, щепки летят!

Князь-кесарь закрутил носом, прижав платок, чихнул. Отерся — глаза красные, воспаленные — дневал и ночевал в Приказе, сыск ведя. Дело такое — стоит промедлить мгновение, как заговорщики или сбегут, либо выставят с оружием в руках. Военные тем и опасны, что на мятеж свои роты и батальоны подбить могут. А это не мужицкий бунт, с вооруженными и обученными военному делу, да еще имеющими изрядный боевой опыт, возня долгая будет, чреватая большими потерями. Тут собственный опыт у Алексея был, сам против батюшки подобное учинил.

— Больше полусотни, и всего за месяц — резво действовали. Как мыслишь, почему у них дело чуть не выгорело?

Тесть не торопился отвечать, утираясь платком — от него пованивало горелой человеческой плотью. Но тут понятно — при пытках присутствовал, а там запах страшный, сам сиживал, нанюхался. От омерзения Алексей закурил папиросу и дымил — табак потихоньку замял запашок.

— Всегда есть те, государь, кто любым правителем недоволен будет. А причин для того настроения много — тут и обиды на сослуживцев, кто отличился, и зависть — почему ему чин дали, а не мне. И хоть ты «Табель о рангах» свой ввел, но знатные и именитые всегда первенствовать будут по породе и связям своим, а для остальных такой порядок токмо раздражение вызывает. Сам посуди — Петр боярские рода от своей персоны отодвинул, иноземцев близь себя держал, дворян и простонародье поперед бояр выдвигал — все в армии потому и видели в нем справедливость. И неважно им было, что церковь в загоне, то дела поповские. «Черный люд» с посадским податями отягощен, то так и нужно. Жалование служивым платить надобно, да провиант давать — к такому порядку привыкли, роты и эскадроны недоимки с крестьян на себя взыскивали, дело привычное.

Князь-кесарь усмехнулся, зато Алексею стало не до смеха — он то знал, что такое эпоха дворцовых переворотов, когда недовольная гвардия свергала с престола неугодного ей правителя. Так что русское самодержавие всегда имело на своей шее удавку, армия ведь своего рода государство в государстве, и пренебрегать ее интересами опасно. В истории разных народов тому масса примеров наглядных, опыт богатейший.

— В полках на бояр обида жуткая — они ведь поперед выдвинулись, когда иноземцев изгнали. Все назначения через Думу проводили, тайком — стар фельдмаршал, многое попустил. Из родовитого боярства сам Борис Петрович, вот и не сумел просьбам не поддаться.

— Назначения пересмотреть надобно, на каждого офицера не просто послужной список составить, но аттестацию давать начальнику — на что пригоден, и где не гож. И честную — за лжу того, кто сию аттестацию давал, от должности отрешать и разжаловать немедленно.

— Тогда тебе нужно другого генерала ставить на Приказ — и от боярских родов отдаленного, чтобы не повлияла на него Дума.

— У тебя на примете есть такие, что справятся?

— А как же, государь. Батюшка твой Петр Алексеевич в людях разбирается хорошо, дельных старался изыскивать в первую очередь. Приказ Воинских дел надобно «Большим» сделать — только его глава в Думе будет. И ввести «Малые» Приказы — по разрядам как раньше, ему подчиненные. Пушкарский, Рейтарский, Адмиралтейский и прочие — и вот на них персоны подобрать, можно иноземцев. Чаю, с пушкарями генерал-фельдцейхмейстер Яков Брюс справится — кукуйский, наших вдоль и поперек знает, дельных поставит, негожих вон выставит. Вот я тебе списочек подготовил — давно подумывал, что боярам многим понижение сделать надобно, а то без всяких на то заслуг возвыситься решились. Укорот им дать надобно, государь!

— Дадим, Иван Федорович, обязательно окоротим. Кто не поймет — укоротим на голову неразумную.

Алексей зло усмехнулся — никогда не думал, что станет таким. Ведь уже несколько раз давал подобное согласие, и даже присутствовал на казни — зрелище страшное, но для населения привычное.

— И правильно — родитель твой жестокими карами пугал крепко, а ежели ты мягок, то тебя бояться не будут, и уважать потому. За слабость твою доброту принимать будут, комплоты и заговоры создавать начнут, подобно этому. А потому примерно наказать ослушников надобно, так чтобы у других подобных мыслей в голове не возникало.

— Пусть Боярская Дума их всех судит с пристрастием, и приговор свой нелицеприятный выносит — нечего им на меня постоянно ссылаться, пусть свои ручонки кровью обагрят. Кого из виновных нужно будет — то помилую, или наказание меньшее наложу. Но они пусть о неправдах боярских говорят открыто, и если правота на их стороне будет, то те бояре тоже суду преданы будут — тут все по-честному. И то сделай обязательно — ты князь-кесарь, на то тебе власть и дадена, к тому же царский тесть. Но на пытках народец жалей, особенно тех, кому голову отсекать без надобности. Сибирь пустынная, там людишки грамотные нужны, обширный край осваивать. Князю Матвею Гагарину вычет уже сделали — пусть платит, а если серебро добудет на Иртыше, то прощение получит. А этих людей воинских туда отправь — джунгары свирепы, пусть с ними и воюют, пользу отечеству принесут. Серебро нам очень нужно, Иван Федорович, до крайности нужно. По чертежу найдут его, если уже не отыскали, так что отписка будет. И воевода иркутский отписать должен — если золото найдут, то губерния там будет, а ему повышение…

Алексей вздохнул, он оттягивал неизбежное, как мог. Но сейчас нужно идти, и смотреть, как людей пытают. О заговоре нужно знать не по отпискам, а самому злобные слова слушать, а порой и плюются в лицо подвешенные на хомуте враги. Так что сейчас он прекрасно понимал, почему Петр Алексеевич такой подозрительный был, и чуть-что за топор хватался…

Таковы были нравы, и везде подобные картины привычны — только на Руси «серые», а в европейских странах куда зрелищней — ведь в театр ходили немногие, а народу не только хлеб нужен…

— Барон, так в чем суть предложений вашего сюзерена, моего брата Каролуса? Петр Андреевич мне только сказал, что вы попросили о тайной встрече, тет а тет, потому что не имеете при себе послания от своего монарха. Согласитесь, это удивительно!

Алексей бросил взгляд на Толстого, что сидел чуть в стороне — глава Посольского Приказа сам не знал, о чем будет вести разговор барон Герц, доверенное лицо и советник Карла XII.

— Ваше царское величество, мне поручена честь изложить предложение, как от имени моего короля, так и по поручению монарха Ливонии, хорошо известного вам по недавней коронации в Риге.

Барон еще раз наклонил голову, так что локоны парика заслонили ему лицо, на секунду скрыв его. Но то не хитрый прием, предназначенный для скрытия эмоций — в кабинете хватало зажженных свечей, наступил поздний вечер. А сам Алексей сидел в кресле чуть впереди подсвечника, так что прочитать выражение на его лице для тайного посланника было затруднительно. Привычный и действенный прием, что в этом мире в ходу.

— Как вы хорошо знаете, ваше царское величество, прусская армия разбита наголову под Кенигсбергом, а сам город сдался на милость победителям. Но война не окончена — король Фридрих-Вильгельм не прекратил войну, мира не истребовал и собрал в Берлине еще одну армию — Бранденбург славится своими богатствами и воинственностью жителей. Он надеется на помощь от датского флота короля Фредерика. Также ожидает прихода саксонских войск польского короля Августа, что продолжает войну с моим монархом и новоявленной Ливонией, которую они все трое не признают. И отсутствовали на коронации, и этим своим неблаговидным поступком, несомненно, тяжко оскорбили моего сюзерена, венценосного герра Петера и ваше царское величество. А подобное высокомерие не принято прощать!

— Георг, не надо преамбулы — я прекрасно знаю, что происходит, хотя в событиях не участвую. Мы заключили с моим братом Карлом мир, по которому в царство вернулись ижорские и карельские земли, отторгнутые сто лет тому назад Швецией, хотя до того они никогда не принадлежали вашему королевству. Это наша отчина, и брат Каролус признал это.

Алексей пожал плечами, как бы показывая, что достиг всего, что хотел, и теперь нет нужды воевать за чьи-то интересы, свое бы уберечь в целости. И это было разумно — никогда не следует показывать, что ты в чем-то заинтересован, особенно в беседе с таким прохиндеем, как барон Герц, умным и циничным, зачастившим в Москву за последние полгода.

— Ваше царское величество полностью правы, но и Выборг никогда не принадлежал русским правителям, даже новгородцы никогда на него свою власть не распространяли, хотя и вели в старину за него тяжбы и войны. Но ни разу так и не смогли взять, лишь восемь лет тому назад крепостью овладел нынешний ливонский король.

Алексей мысленно хмыкнул — как он и ожидал, шведы выдвинули притязания, видимо, отчаянно желают пересмотреть итоги мира. Потеря Выборга все же болезненна для самолюбия. Вот только давать сатисфакцию он сейчас не желал, к тому же пока не озвучили прямую угрозу.

Так, просьбишку озвучили, и то крайне аккуратно. А потому торг более чем уместен, если предложат взамен интересный и привлекательный вариант. Вот тогда и начнется местный политик, по ходу самой игры станет ясно, какие могут быть не только приобретения, но и возможные потери. А куда без последних, особенно на войне — счастье на ней переменчиво.

— Да это так, но должны быть веские соображения, чтобы мы могли отказаться от владения Выборгом. И более чем достойная компенсация за его возвращение под власть шведской короны. А также гарантии, что крепость и город никогда не будут превращены в форпост для войны с нами.

— О, ваше царское величество — ни мой монарх, ни ливонский король не собираются воевать с вами в будущем. Более того, они не хотели бы, что бы их преемники пошли на такое безрассудство, когда есть возможность раз и навсегда прекратить раздоры между нашими державами. А такое возможно, после отказа от территориальных претензий и достойной компенсации всех заинтересованных сторон, что создадут могущественный альянс.

Алексей задумчиво посмотрел на барона — сказано было достаточно, чтобы понять, что удовлетворение всех заинтересованных сторон может пойти исключительно за чужой счет. Пруссия стала первой, а теперь наступит черед Речи Посполитой. А как иначе — дать компенсацию за Выборг можно только белорусскими и украинскими землями, что сейчас под властью польской шляхты находятся. Так что теперь нужно определить, верна ли тут его мысль, и подтолкнуть советника к полной откровенности.

— Знаете, барон, так не бывает, чтобы овцы были целы, и волки сыты. Если, конечно, «серые» не пустят себе на обед пастуха.

Алексей усмехнулся, давая понять, что его слова следует понимать исключительно как шутку, но судя по тому, как вначале напрягся барон, а потом расплылся в улыбке, понял, что угадал верно.

— Ваше царское величество удивительно точно подметили. А ведь сто лет тому назад русское царство потеряло не только Карелию и Ингрию, но еще больше земель было отторгнуто вашими западными соседями — поляками и литвинами. И под властью католиков сейчас обширные земли с вашими единоверцами и одноплеменниками. Их королевские величества Карл и Петер считают это несправедливым, как и то, что католики угнетают сторонников «чистой веры», придерживающихся учения Лютера.

О-па на — а ведь мне предлагают раздел Польши на полвека раньше происходившего в моей истории. Возможно ли это сейчас? С одной стороны Польша ослаблена не только внутренними раздорами и склоками, но и затянувшейся «Северной войной», когда десять лет на ее территории воевали шведы, русские, саксонцы и прочие — разорение там страшное, да и голодают. Вот только ли пройдет сейчас этот номер?

— Ваше царское величество — сейчас самый благоприятный момент, чтобы лишить Пруссию своего нарастающего могущества, равно опасного как для Швеции, так и для Ливонии, ведь та имеет дарованные ей земли в Померании и Кашубии. Королю Фридриху-Вильгельму следует нанести поражение, от которого он не должен оправится — и это возможно, шведские и ливонские полки пошли маршем на Берлин. Речь Посполитую также необходимо наказать за ее участие в поддержке короля Августа — а этот монарх, как сказал мой сюзерен, хорошо знающий его — враждебен всем, лжив и подл, не соблюдает договоренности, и всегда готов предать своих союзников по вероломству и двуличию своему. Это мнение разделяет и герр Петер, имевший несчастье подарить курфюрсту свою шпагу.

Герц говорил с нескрываемой злостью, осыпая любвеобильного саксонца многими нелестными эпитетами — тот действительно не мог служить образцом, но так времена такие. Но именно его правление, при котором раздоры приобрели широчайший размах, а коронное войско превратилось в незначительную величину рядом с частной армией любого из влиятельных магнатов, да еще вкупе со «шляхетскими вольностями», и стало тем спуском в пропасть. В нее раньше Речь Посполитая потихоньку сползала, а теперь покатится, если ее хорошенько в спину подтолкнуть.

Алексей Петрович не знал, что сказать в ответ на пристальный взгляд Герца. Одно ему сейчас было ясно — участие в разделе Польши необходимо, вот только присоединиться к нему нужно в самый последний момент, когда два венценосных «друга» измордуют пруссаков и ляхом до полной потери теми боеспособности. Вот тогда можно двинуть полки в поход, когда сопротивление будет слабое. Но вначале нужно определиться с главным, пусть ему предложат побольше, уговаривают. И он негромко произнес извечный вопрос одного гонимого народа:

— И что я с этого буду иметь?

Померанию после Тридцатилетней войны (1618–1648 гг) разделили шведы и Бранденбург — последние «отжали» еще два куска от поляков, по малости досталось и герцогству Мекленбург (в желтом цвете). Так исчезло последнее образование, где славян до войны было большинство…

— Нас изгнали, ошельмовали, это так, Алексашка, и то мы накрепко запомним, и отплатим при случае. Но сие не означает, что мы перестали быть русскими, и не можем оказать помощи разлюбезному нашему отечеству…

Последние слова прозвучали у Петра с нескрываемой горечью, будто отплюнулся, едва сдерживая негодование. И сейчас мрачно посматривал на идущие колонны инфантерии в зеленых и синих мундирах — двадцатитысячное русско-шведское войско направлялось к Берлину, чтобы овладеть столицей Бранденбурга. Там по шпионским донесениям прусский король Фридрих-Вильгельм собрал до десяти тысяч нового войска, из нанятых наемников и вооруженных горожан. Еще столько же пришло солдат из разбитых в Пруссии полков, да тысяч шесть-семь можно было собрать по разным гарнизонам. Силы были примерно равные, ведь следом сикурсом следовал четырехтысячный отряд мекленбуржцев — тамошний герцог, зять Петра и великий поклонник Карла, решил поучаствовать в войне в расчете на будущие преференции. Да и голштинцы теперь вряд ли в стороне останутся, уже переметнулись под «крылышко» шведов — династические связи герцогства с королевством были крепки, а датчане вывели свои войска.

— Диверсии датского флота не опасаюсь — наша эскадра сильнее будет. А там и на море выйдем, когда пруссакам салазки завернем!

После жестокого урока, полученного от османов в злосчастном Прутском походе, Петр Алексеевич уже не бахвалился, но сейчас впервые позволил себе улыбку. И дело в том, что союзной армией он сейчас не командовал, предоставив поле боя Карлу, великолепного полководцу. А сам принял на себя руководство компанией, выстраивая коммуникации и принимая на себя всю дипломатию по сколачиванию нового «Северного альянса». И вполне успешно — добавились два новых игрока, пусть и слабых, но родственно связанных с ним и Карлом, и если удастся вовлечь в комплот Алешку, то можно будет строить долговременные планы. Вот только продолжение войны с датчанами не имеет интересов, можно попытаться договориться с Фредериком. Теперь Карл XII не имеет притязаний на Норвегию, только требует чтобы датчане отдали ему захваченные Бремен и Висмар, отказались от оккупации Шлезвига, и сняли все претензии к Голштинии. То есть полностью восстановили довоенный «статус кво» — но такие условия вряд ли удовлетворят Фредерика, и тут весь расчет на помощь Алешки — тот свое и так возьмет и во многом потрафить может. Только непонятно, договорится ли с ним Герц, уступки ведь серьезные будут, да в той же торговле потери понесет. Но так и приобретения огромные. Будь он московским царем, то сразу бы согласился, не раздумывая, только взглянув на карту.

Это же все восточные земли Белой Руси достанутся, за которые воевали двести лет, походами ходили, но в конечном итоге они литвинам достались. Да посули ему Себеж, Полоцк, Витебск, Велиж, Могилев, Рогачев и Гомель, он бы сразу согласился. В войне один на один от Польши эти земли не отобрать, но сейчас воевать за русские православные земли будут шведы с «ливонцами». Нще на Малой Руси по правому берегу Днепра посулили владения полковые в Каневе, Черкасах, Умани и гетманской столице, разоренном много лет тому назад Чигирине. Последний обороняли два года, сражались там яростно с турками, когда правил его рано умерший старший братец царь Федор Алексеевич. Да и покойный генерал Патрик Гордон ему много рассказывал о той осаде, ведь он тамошним гарнизоном командовал. Так что земель Русской державе может отойти много, предельно много, с православным людом, что ляхов ненавидит.

— Дурак ты будешь, сын мой, если этот отцовский замысел в угоду толстопузым боярам порушишь, — пробормотал Петр сквозь стиснутые зубы. Все же его корня Алешка сообразить должен, что обмен на Выборг того стоит. Да и уступки не столь серьезные — просто торговлю с Голландией и Англией, и другими странами вести через его нынешнее Ливонское королевство. И была надежда что Герцу удастся выбить отвоеванные у шведов Ингрию и Карелию — или хотя бы какую-то часть их. Прикипел он всем своим сердцем к любимому «Парадизу», в Петергоф на яхте плавал, ведь там «Монплезир» остался, дворец им построенный. Выборг Карлу придется отдать, как и половину Карелии. А вот Ингерманландия ему достаться может, а Шлиссельбург можно и сыну оставить, кинуть кость боярам — все же Орешек древняя новгородская крепость, как и Корела, которую шведы Кексгольмом нарекли.

Петр вздохнул, потирая лоб — если сын сделает уступки, не столь и серьезные для него, пусть даже после того как уговоренные белорусские и малороссийские земли к державе присоединит (больше поляки вряд ли по миру отдадут, и так взвоют), то о будущем заботиться не стоит. Не хотели бояре морем торговать, он на себя все трудности возьмет. Пусть товары в Петербург и Нарву доставляют, найдется куда перепродать. Те же английские купцы пеньку и железо по хорошей цене покупают, а наценка в его казну идти будет, а там талер к талеру — счет на десятки тысяч фунтов пойдет.

Да и сам в накладе от раздела Польши не останется — Жемайтия ему вся достанется, и Инфлянты — то часть Лифляндии, и народ там русского корня проживает, хорошими подданными будут. А там и Курляндию присоединить нужно, но как сделать так, чтобы его право признали…

— Мин херц, в Данциге герцог Фердинанд Кетлер живет — старик вполне бодрый, хотя ему шестьдесят три года, — Меншиков словно мысли его прочитал. — Его на твоей племяннице женить надобно.

— Вельми злобен, что с Митавы ландтаг его с герцогиней-матерью изгнали, с Анькой он на ложе не возляжет — ненавистна ему, силком сверху не положишь. А той дуре, ее свекрови, я по десять тысяч рублей нынче перестану выплачивать — денег в казне нет на это, чтобы прихоти бабские оплачивать. Пусть ее новый муженек платит, я не причем…

— Мин херц, ты не торопись. Найду я десять тысяч, заплатим, и даже полсотни тысяч дать можем, токмо пусть грамотку дура напишет. И старика я уговорю, найду доводы. И женится на Аньке, и в брачную постель ляжет, и долг супружеский на глазах придворных выполнит, — в голосе Меншикова послышалось такое, что Петр уже не сомневался, что так и будет — старик женится и супружеский долг выполнит прилежно, тут у «светлейшего» не забалуешь, умеет строптивых уговаривать, как и он сам.

— А дальше что, Алексашка?

— Родит наследника Анька, обязательно родит, тут я не сомневаюсь, девчонку нужнее, лучше парочку. А ты на любой из них нашего «Шишечку» женишь — вот и все, герцогство твое будет полностью. Но можно сразу же регентство взять, как племянница от родов разрешится. А ведь старый герцог того, помереть может, когда момент нужный наступит. Хи-хи, от услад постельных такое часто случается. И грамотку духовную сразу напишет, что просит ливонского короля о детках своих позаботиться.

— В Данциг поедешь, как мир с Фридрикусом заключим. Токмо побить его нам надобно, без этого никак.

— Побьем, у нас воины есть, что двадцать лет воюют уже, некоторые в азовские походы хаживали. А у Каролуса так вообще упертые служивые, их Алешка даже «отморозками» почему-то именовал.

— У пруссаков не хуже — с французами воевали в имперских войсках, с самим герцогом Мальбруком в походах, да с принцем Савойским. Мыслю, битва страшная будет, саксонцы Августа тоже воевать умеют…

Фердинанд Кетлер, последний из династии, умер бездетным, и не мудрено — женился в семьдесят лет…

— Интересно его царское величество Алекс II в грамоте этой изъясняется — «мир без аннексий и контрибуций». Но тогда вопрос поневоле возникнет у моих верноподданных — а за что воевали, раз все приобретенное отдать обратно моему «брату» Карлу придется.

Король Фредерик вперил задумчивый взгляд во Фрола, что прибыл с тайной миссией, спешно отправленный из Москвы всего восемь дней тому назад, сразу же после тайных переговоров с посланником шведского короля бароном Герцем. Спал урывками, проделав половину протяженного пути в седле, да еще сторожась при этом в польских землях, особенно в Инфлянтах. Но по герцогству Курляндскому путь пошел гораздо быстрее — были заранее заготовлены подставы, а в Либаве его ожидала бригантина под Андреевским флагом — с Ливонией пока датчане не воевали, и можно было проделать морской путь до Копенгагена в относительной безопасности. Все же на Балтике их застиг шторм, и Фрол облевал отведенную ему каюту. В море он себя чувствовал плохо, «болезнью» страдал, и токмо перетерпел все эти плавания ради исполнения «дел государевых».

Разве он мог подумать год тому назад, что жизнь его так кардинально изменится в одночасье. Ведь был разжалованным сержантом лейб-регимента «светлейшего» князя Меньшикова, посланным в Литву для сопровождения беглого царевича Алексея, что поддавшись уговорам, возвращался в Петербург, где его ожидал разгневанный за измену и ослушание царь, а там следствие с пытками, скорый суд и плаха. В том, что так и будет, у драгун сомнений не оставалось, а потому втроем они позволили царевичу бежать из-под стражи снова, убив преображенцев, что охраняли царского сына, вернее стерегли, чтобы вдругорядь не сбежал.

И закружилась жизнь, понесла его бурным течением, как река в половодье, побросало щепкой от берега к берегу!

Царевич Алексей отказался возвращаться обратно под покровительство своего свояка, австрийского цесаря. Наоборот, кинулся с головой в самое пекло — в сопровождении капитан-поручика Никиты Огнева отправился в Москву, дабы в Первопрестольной против собственного отца мятеж учинить. И не ошибся — сильны в столице боярские рода, многим не по нраву пришлись преобразования царя-реформатора. А про церковных архиереев и говорить не приходится, многие ведь давно Петра Алексеевича «кукуйским чертушкой» называли. А там и другие сторонники нашлись, много их было царем недовольных. Тех же стрельцов взять, многих ведь без всякой вины истязали, хорошо, что не замучили до смерти, или на плаху бросили. И так несколько сотен несчастных всю зиму ворон кормили, развешанные на всем протяжении кремлевских крепостных зубцов.

В стане ведь ужас творился — податями так обложили что посады и «черный люд» выли, последнее отдавая. А не дашь, так солдаты придут и все отберут, до зернышка. Фрол Андреев такое хорошо знал — сам наряды драгун водил, чтобы недоимки выбить. Так что царевич опору обрел, за зиму сплотил комплот, а по весне всем миром поднялись против «кукуйского чертушки». Выбрали патриарха, а тот анафеме царя предал, в лютеранских ересях обвинил. И на трон благоверного царя Алексея Петровича возвели, за руки его две царицы держали, да вся боярская Дума, да выборный Земской Собор. Вся русская земля поднялось супротив дьявольских насаждений — где это видано, чтобы силком заставить людей бороды сбривать.

И все потому удалось, что Фрол с верным другом Силантием по европейским странам мотались в это время — он ведь статью на царевича походит, вот и изображал его, а царь Петр на уловку подался и погоню отправил. Невдомек ему тогда было, что мятежный сын под самым его боком, в Москве живет в тайне, да комплот сбивает. А вот ему пришлось пометаться, с голубой Андреевской лентой через плечо и со звездами на мундире. Самозванец конечно, европейские правители это хорошо понимали, но ведь все помогали, кто тайно, а кто-то и явно. А все потому что Петра Алексеевича сильно недолюбливали, и хотели очередной Смутой в русском государстве воспользоваться. Токмо не получилось, царевич быстро державой овладел, отца изгнал с трона, и крепко власть держит. И умен оказался, родителю дал завоеванную Ливонию, королевскую корону сам ему надел — и теперь в европейских странах смута началась, когда шведы с «ливонцами» пруссаков под Кенигсбергом наголову разгромили, и теперь на Берлин пошли…

— А ведь можно Бремен и Вердер английской короне задорого продать, король Георг предлагает хорошие деньги за эти шведские земли.

— Мой король, предлагает курфюрст ганноверский, не король английский. А деньги у Сити, а им там не нужно осложнять отношения со Швецией, где для английских верфей закупается лучшее в мире железо. И с Ливонией Сити дружить будет, в ее порты доставляют русскую пеньку, железо и многое другое. И будут поставлять дальше, в больших размерах — торг пойдет через Ревель, Ригу, Нарву и Петербург, как впредь было.

За время скитаний побывал Фрол и в Дании, оказавшись в пыточной, как самозванец. Еще бы — без верительных грамот, с орденами настоящего царевича, под его «личиной». Да за меньшее дело шкуру лоскутами сдирают, на ленточки распускают, и раны солью присыпают.

Но хватило ума сказать датскому королю всего одну только фразу царевича на латыни — «умному достаточно», как отношение кардинально переменилось. Фредерик оказался весьма радушным, принесенные обиды сразу загладил — произвел в генералы, денег немного отсыпал, и даровал графское достоинство. Пусть без земельных поместий, «пустой» титул, но самолюбие было полностью удовлетворено. И когда вернулся в Москву, царь Алексей все его похождения одобрил, однако повелел продолжать оставаться «иноземцем», только находящимся на русской службе. И таким он будет до конца жизни, так что Фредерик и ему сейчас вроде бы король.

Раз такое требуется, то пусть и будет!

— А герр Петер своего не упустит, сговорился с сыном тайком, не иначе. По-другому ведь быть не может?!

— Не может, мой король, — наклонил голову Фрол, выдержав пристальный взгляд Фредерика. — Весь русский торг через него пойдет, и наценка небольшая в ливонскую казну уйдет. Деньги ваше величество себе вернет сторицей и даже больше того, хороший выкуп будет.

— Шведы что ли за Бремен заплатят? У них казна пуста!

— Нет, ни шведы — короля Карла едва отговорили войну с вашим величеством пока не вести. Отдадите обратно захваченные шведские города, выведите войска из Шлезвига — и мир подписан будет. А нет — так шведско-ливонский флот куда больше вашего, армия намного сильнее станет, после того как пруссаки с саксонцами разбиты будут. Побьют ваше величество — англичане не помогут, да и не будут они покупать Бремен. Ведь его Каролус обратно на шпагу отобьет — деньги Сити зря тратить не будет. А вот Норвегию или ее часть вы потеряете, мой король, и Борнхольм к тому же — он ливонскому королю приглянулся. «Герр Петер» обиду на вас затаил, что на коронацию в Ригу не прибыли. С ним дружить сейчас крепко надобно — Фридрих-Вильгельм не захотел поступиться малым, теперь большее потеряет. Август тоже страшный урок получит, короны лишится скоро. А там второй «Потоп» пойдет, страшнее того, который поляки пережили. Надеюсь, ваше величество все хорошо понимает?

— Более чем, мой милый граф, вы правы — «умному достаточно».

— А выгода у вас будет, мой король, и солидная. Вы останетесь не только при своих землях, пусть даже не прирастив их. Но выход из Балтики у вас — войны закончатся, и англичан с голландцами можно обязать снова платить «зундскую пошлину» — но то на переговорах решать надобно, в Кенигсберге, куда царь Алексей прибудет после Рождества. И герр Петер, и король Карл, и герцоги Мекленбурга и Голштинии. И король прусский, если выводы сделает нужные, и потери свои за счет восточных соседей пожелает вернуть…

Король Дании Фредерик IV — за годы Северной войны дважды заключал сепаратный мир со шведами, руководствуясь нехитрым правилом «политик» — интересы союзников должны быть на последнем месте…

— Мин херц, может нам унять шведов как-то это надо — ужас что творится! Был Эберсвельде, и нет его…

— В Тридцатилетнюю войну, Сашка, городок сей тоже уничтожили под корень, но он заново отстроился. Теперь Каролус его снова в первобытное состояние привел — людишки тут не скоро поселятся. Шведов никому не унять, даже их король не сможет — видишь, как их разозлили не на шутку. Пусть пленных дальше бьют, зато весь Бранденбург от сего показательного урока в ужас придет, а там и дрогнет.

«Герр Петер» говорил хладнокровно, чуть пожав плечами — кровавыми кошмарными зрелищами царя Петра было не удивить, всякого повидал. Сам мог отдать такой приказ, не моргнув глазом.

— Мне, мин херц, это Фрауштадт напоминает, где они так вот наших перебили после несчастливого сражения…

— Драться нашим фузилером нужно было тогда, раз под начало Востромирского попали, а не пардону просить, — на лицо Петра наползла гримаса. — Вот за трусость и получили расплату. Да и мы к ним также относились — и Шереметьев пленных шведов не раз побивал, и ты, друг сердечный. Так что не нам осуждать, тем паче они предлагали пруссакам сложить мушкеты. А раз отказались, пеняйте на себя, будет расплата.

Петр Алексеевич фыркнул, на его взгляд шведы поступали вполне рационально, в духе времени. Пруссакам было предложено сдаться, они отказались, надеясь на подход подкреплений, вот и получили. При штурме городка потери только разъярили шведов, и участь всех немцев, тех, что в мундирах, или простых горожан, оказалась страшной.

Только стон и жуткий вой стояли над Эберсвальде, в нем разъярившиеся шведы творили сплошной ужас — горожан со смехом кололи шпагами, пытавшихся сдаться солдат резали как овец, добивали раненных, втыкая в тела штыки. Даже милости к офицерам не проявляли вопреки обыкновению — кого пристрелили, некоторых драгуны зарубили. Женщин таскали за волосы, срывая одежды, и с хохотом подкалывали в ягодицы — те пытались убежать, их догоняли и снова подкалывали. И насиловали, понятное дело — куда в походе без этого, соскучились без женской ласки. Причем после наглядной экзекуции, немки охотно проявляли «благосклонность» — таких нет нужды увечить, и тем паче убивать, набаловаться и так есть с кем. А вот баб в самом городишке мало, всего три-четыре сотни — все солдаты должны насытиться их телами, а их на одну несколько десятков солдат. А потому главное веселье еще впереди, и ночью начнется самый ужас.

— Да это я так, мин херц, Фрауштадт просто вспомнил. Были мы с ними врагами, а теперь союзники…

— А ты над тем не думай, Сашка, ты об ином позаботься, — Петр отмахнулся, а Меншиков тут же заторопился сказать важное:

— Уже, мин херц, не беспокойся. Суконную мануфактуру всю вывезем — и сукнецо на швальнях доброе. Кузницы опять же, пистоли здесь делают — я приказал весь инструмент взять, до последнего гвоздя ободрать. А кто из мастеровых по воле не пошел, пригрозил шведам отдать на потеху — сразу все согласились на твою службу перейти, переселится и работать уже у нас честно. С немцами ведь договориться завсегда можно, если хорошо припугнуть, чтобы обгадились и тряслись овечьими хвостами.

Меншиков хихикнул, без всякого видимого интереса посмотрел на дебелую немку, что нагишом убегала от трех шведов, что хохоча бежали следом. А чему удивляться фельдмаршалу, что и не такие картины видел за четверть века походной жизни. Но на этот раз все пошло не так — женщина бросилась именно к Петру и рухнула перед ним на колени, обняв пыльные ботфорты. И залопотала горячечно, смотря на него заплаканными глазами:

— Герр Петер, ваше величество! Вы гостили в моем доме двадцать лет тому назад. Пожалейте, не отдавайте шведам… У меня деньги есть, драгоценности — покойный муж две мануфактуры оставил… В Кенигсберге дом — все отдам, только спасите…

Петр только осмысливал ситуацию, а потом хладнокровно отступил от немки на пару шагов, и повернулся спиною. Зато Меншиков уже действовал, выступив вперед — шведы знали фельдмаршала в лицо, да голубая лента через плечо о многом им говорила.

— Что вы за тетками гоняетесь, она как раз для меня — не попользованная еще, но многое знает. Так что держите парни от фельдмаршала выкуп, и валите в город, там пиво и девки горячие, а старуху мне оставьте.

Солдаты на лету поймали кошелек с серебром, но тощий как вымя выдоенный козы. Александр Данилович специально носил при себе такие, чтобы и награду сделать, и не сильно при том потратится. Верзила с капральскими галунами встряхнул его в руке, и, сочтя сумму достаточной, низко поклонился, заговорив на вполне понятном русском языке.

— Спасибо господину фельдмаршалу. Токмо пить теперь буду шнапс, не пиво — замерз на ваших морозах!

— Хм, из полтавских пленных, что Алешка Карлу отдал, то-то морда у него знакомая, видел в Преображенском. Или у Переволочны? Не упомню…

После короткого раздумья, потраченного на воспоминания, со смешком подытожил Александр Данилович. Проводил взглядом довольных шведов, и кивком подозвал адъютанта, что понятливо смотрел на него, уже прикрыв женщину собственным плащом.

— Выясни, что у нее есть, и забери самое ценное. А на дом в Кенигсберге пусть дарственную на тебя напишет. Она не принцесса, чтобы забесплатно ее выручать, да и я давно не принц!

Меншиков хохотнул и бросился догонять «сердечного друга», что пошел в сторону домов, где от зеленых мундиров было не протолкнуться — в небольшое предместье вступала русская гвардия…

— Не стоит понапрасну горячиться, брат Карл, выслушаем адъютанта фельдмаршала, может предложение его короля нас устроит. Зачем без нужды Бранденбург крошить и жечь, так войну с пруссаками никогда не закончить. Король Фридрих-Вильгельм вполне разумен, и согласится на наши условия. Вот, выпей водички, сейчас нам все расскажут.

Петр Алексеевич в последнее время проявлял братскую заботу о шведском короле — тот прихварывал, а потому впадал в беспричинную ярость, почти как он сам раньше. Странно, но став ливонским королем, он почувствовал себя намного лучше, чем когда был московским царем. Припадки прошли совершенно, пить перестал, чтобы не давать примера новым подданным, от водки душой воротило, чему он бесконечно удивлялся. Да и заботам радовался — держава много меньше стала, но каждый городок посетить надобно, теперь время есть, да и ездить недалеко, все рядом. А потому год-два и порядок должный наведет, тут народец к нему понятливый, никого тростью убеждать не придется. Одно плохо — бюргеры в городах тоже норовят обмануть, также как русские купцы готовы всучить негодное, а при случае и воруют. А хорошо то, что таких немного. да и выдают их, тут в цехах круговая порука, а заводчики бояться делать негодное. Видимо, человеческая природа такова у всех, ее не переделать…

— Король Фридрих-Вильгельм от предложенных кондиций отказался! И вместе с королем Августом будут воевать с нами, как в седую старину говорили — конно, людно и оружно! Пока не изгонят из Бранденбурга и Померании, с позором для нас неслыханным!

Меншиков усмехнулся, генерал Левенгаупт нахмурился — у этого шведа, если и имелось чувство юмора, то исключительно «черного цвета»…

В 1706 году в сражении при Фрауштадте шведы разгромили союзное русско-саксонское войско. Фельдмаршал Реншильд приказал перебить несколько сотен русских пленных, и еще столько же «пожалел» — им отрубили по два пальца на правой руке, чтобы те не смогли стрелять из мушкетов. Царь Петр всех увечных произвел в сержанты и приказал распределить по полкам, что бы все солдаты его армии убедились в «милости свейской»…

— Катенька, не следует нам в дружбе с державами европейскими быть. Никогда они не станут нам добрыми соседями — в глазах их мы дикие варвары, московиты, которых обманывать им только во благо, а управлять есть высшая цель, которой и добиваться будут, сколько бы лет не прошло. А словам их верить нельзя — обязательно обманут.

Алексей обнял за плечи жену, что доверчиво прижалась к нему, положив голову на плечо. Вечерело, и ощутимо похолодало, хотя днем солнышко пригревало — в Москве наступило «бабье лето». Листва в саду опала, словно золотом прикрывая землю с пожухшей, уже не ярко-зеленой сочной травой. Все как в прошлом году, когда он впервые очутился в этом мире, и в новом для себя теле, пусть и предназначенном для скорой смерти. И сейчас ему на память пришла его несчастная страна из девяностых годов, что рухнула в пучину капитализма, со всеми его страшными последствиями — одураченные пропагандой люди тогда потянулись за миражом, не замечая разверзнувшейся под ногами пропасти. А привели их туда люди, что с высоких трибун совсем недавно рассказывали о счастливом будущем, клялись лечь на «рельсы», если цены поднимутся. Но сами правители и их подручные прекрасно знали, как все на самом деле обстоит, но дурили всем головы. Ведь для них главным являлось исключительно личное благо, в жертву которому можно не моргнув глазом принести целые народы.

— Волки они в шкурах агнцев, и если кто-то слабее их, то раздавят, используя грубую силу. Правителей подкупают, али запугивают, и властвуют, как клопы, вытягивая жизненные соки с покоренных народов. Испанцы в Новом Свете ацтеков и инков конкистадоры Кортес и Писарро покорили, сумев одни племена натравить на другие. Затем покоренные народы обложили данью, заставив добывать золото и серебро — счет на многие десятки тысяч пудов идет. И богатство эти на больших кораблях галеонах к себе отправляли, вот только неправедно нажитое богатство не впрок пошло. Далек путь через океан, а на нем для моряков есть более страшная опасность, чем все шторма и ураганы вместе взятые.

— Чудовища?! Я на картах видела их рисунки, — ахнула супруга, вцепившись в локоть, но Алексей только усмехнулся:

— Конечно, чудовища, моя милая, но только в виде фрегатов с красным крестом на белом флаге. Каперы и пираты на службе аглицкой промышляли эти галеоны, захватывая каждый второй и покушаясь на первый. Самых удачливых морских разбойников английские монархи графами и баронами жаловали, Френсис Дрейк на своей «Золотой лани» вернулся из плавания, чуть ли не погрузившись в воду до края борта — настолько корабль его был перегружен захваченными богатствами. Так что стал он «сэр» — рыцаря ему присвоили за столь удачный разбой, и это в награду. Моргана так вообще губернатором Ямайки назначили за грабежи его.

— А мне казались они такими милыми, — в голосе Екатерины тут словно прозвучал лязг вынимаемого из ножен кинжала, на что Алексей ее прижал к себе чуть покрепче. Тихо сказал, дыша в ушко:

— Поговори сама с адмиралом Крюйсом, что на нашей службе остался. Он сам пиратствовал, и много расскажет тебе о морских разбоях европейцев — ими все державы занимаются. Англичане даже Ост-Индскую кампании организовали, даже короли свои деньги дают в счет больших барышей. И завоевывают Индию потихоньку — правителям местным, раджам называемым, покровительство дают, а народы их поборами истязают, голодом морят — за людей не считают. И казнят непокорных люто — к жерлу пушки привязывают и порохом стреляют, чтобы всех своей лютостью устрашить…

— Глупость это, порох так напрасно расходовать. Хотя страшно, не спорю — царь Иоанн Васильевич злодеев на бочонок с порохом сажал, токмо клочки в разные стороны летели.

Из-за спины вышел князь-кесарь, в боярской шубе, поклонился низко, почтение выказывая. Негромко произнес:

— Прости, государь, невольно слушал — интересно ты рассказываешь, не хотел мешать, сам заслушался.

Кто бы сомневался — никого другого к ним бы просто не пропустили, к собственной охране Алексей относился крайне внимательно. Иначе быть не может, слишком много разного рода прецедентов, весьма нехороших по своим последствиям случилось с правителями, кто мерами предосторожности заранее не озаботился или пренебрег ими. А его охрана, лейб-кампания, прекрасно знает что не переживет царя, буде его убийца настигнет. Не только его, свою жизнь рынды охраняют.

— Государыне в тепло надо, прогулка закончена, а мамки с няньками о том бояться сказать. Вот царицы меня и отправили ваши царские величества побеспокоить. Доченька, иди в терем, хорошая моя. Царское дите в себе носишь — тут с бережением тебе жить нужно. Иди, государыня.

Князь-кесарь низко поклонился собственной дочери, на людях он всегда вел себя с ней подчеркнуто почтительно. И это говорило о том, что случилось что-то серьезное, иначе бы иной разговор пошел.

— Пойдем, Катенька, я тебя провожу.

Алексей помог встать жене — в шубейке той подняться было затруднительно, сильно животик выпирать стал. С другой стороны уже Иван Федорович подхватил дочку под локоток. Так они ее довели до терема, где царицу окружила плотной группой комнатные боярыни. Отдали им с рук на руки царицу. Те пестрыми курицами сразу закудахтали, так что он незаметно поморщился — бабье недолюбливал. И постояв минуту, они оба направились в соседний терем — там обычно занимались государственными делами. И хотя кроме караульных гвардейцев, охраны нигде не было видно, Алексей не сомневался, что все бдят и за ними присматривают десятки пар настороженных глаз. Стрельцы у входа вытянулись, вскинули заряженные фузеи с примкнутыми штыками — Алексей милостиво кивнул. Ему такое не в тягость, зато для служивых неимоверная награда, которой гордиться до конца своих дней будут, и внукам рассказывать, каждый раз добавляя излишние «детали»…

— Государь, зело много ты знаешь, я даже боюсь спрашивать откуда. Но насчет схизматиков ты прав полностью — бог их в богатстве, только ханжески себя крестят. Что католики, что лютеране — душу человеческую запросто погубят ради денег. Ишь, что затеяли — так открыто разбоями своими похваляться, шпыни ненадобные, графами и баронами жалуют. Наш «светлейший» хоть и вор первостатейный, но на поле боя отличался, а не на разбое. Хотя наворовал много — два городка и три сотни деревенек — уму непостижимо!

Князь-кесарь хмыкнул, когда они уже сидели в креслах и Алексей закурил папиросу, первую за день. Терпел, сколько смог, от пагубной привычки нужно было избавляться, но воли недоставало.

— Короли «наши» на Берлин идут в силе тяжкой, мыслю, уже баталия состоялась, и город сей разграблен. А может и не случилось ничего — Фридрикус не дурак, должен сообразить, что противостоять не сможет. Так что есть возможность с ляхами посчитаться — родитель твой слово свое сдержит, тут без обмана. Нужно токмо свеям Выборг отдать, а ему Парадиз любимый — но токмо на шведской стороне, южный берег реки нашим будет, чтобы торг вести. И Корела тоже — то древняя наша вотчина. А Петербург этот… да хрен с ним, город на болотах, погибельное место. Мы лучше в Шанцах обоснуемся, постройки разберем, и городок в камень оденем.

Князь-кесарь усмехнулся — «окно в Европу» Ромодановский недолюбливал, охал, подсчитав убытки, во что обошелся каприз прежнего царя. Не в устье град строить надо, там затопления постоянные, а на месте Ниешанца, где Охта в Неву впадает, там намного суше и лучше, пригодное то место. Новгородцы ведь не глупы, что там слободу свою поставили, и место им знакомое — не раз сражались, все знакомо.

— Так и будет — у него свой град, у нас свой, — пожал плечами Алексей — ради дела можно «герру Петеру» его любимую игрушку отдать. И он посмотрел на тестя, тот правильно понял его взгляд.

— Князь Михайло Голицын наши полки в Смоленске собирает, а Аникита Репнин в Киеве. Вот роспись, государь…

Князь М. М. Голицын («Старший», так как младший брат имел тоже имя), из «птенцов гнезда Петрова» — один из выдающихся русских полководцев (и даже флотоводцев) того времени, одержавший несколько громких побед. Вот только жена его, княжна Татьяна Борисовна Куракина, по матери своей Лопухиной (сестре царицы) приходилось двоюродной сестрой царевичу Алексею. А такое родство среди русского боярства многое значило…

— Мне державу свою по кусочкам создавать надобно заново, и я от этого не отступлюсь. Фридрикуса побить надобно, пока кайзер в нашу распрю не вмешался — потом поздно будет, сейчас урвать побольше надобно.

Петр Алексеевич тихо цедил слова, говоря сам с собою. В ход сражения он не мог вмешаться, командуя правым флангом союзной армии, имея всего девять тысяч войска, половину которого составляли «природные» русские, по большей части его «потешные».Остальные являлись либо «ливонцами», набранными в бывших шведских провинциях, или наемники, в том числе и перешедшие на его службу из прусской армии в Кенигсберге.

И сражались сейчас его войска против вчерашних союзников — саксонских мушкетеров короля Августа, курфюрста их, ни с чем не спутаешь. Дрались не хуже пруссаков, даже лучше — все же сражений эти наемники много прошли, сплошь ветераны. Но кондотьеры дерутся за деньги, а вот с этим у «любезного друга» как всегда было не очень — много тратил на любовниц этот великий «делатель бастардов». Вроде и возраст уже почтенный, скоро полувековой юбилей, а все не унимается — увидит смазливое личико, перья сразу распускает, что твой кочет, только не кукарекает.

Вот только солдатам его от королевских «альковным побед» ни тепло, ни холодно. Сейчас вяло сражались, особо вперед уже не лезли, а попав под орудийные залпы центральной батареи смешались. Василий Корчмин, давний его потешный, пушкарских дел мастер, знал, как надлежит стрелять в баталии. Сам во многих походах и сражениях участвовал, ранен был трижды, и чин имел весомый — будучи капитан-поручиком бомбардирской роты, где сам «герр Петер» был капитаном. А еще майором лейб-гвардии Преображенского полка, что чин равный полковникам, а то и бригадирского ранга. А теперь особо дорог, как и каждый из его преданных гвардейцев, что по собственной воле отправились с ним в изгнание, потеряв в отечестве поместья с людишками, но не предали его. А еще радовало, что не прельстились на посулы царя Алешки, в отличие от родовитых — те все его покинули, будто и не были никогда помощниками ему в делах. Спесь боярская, а не верность, вот что им дороже — Долгоруким, Голициным, Шереметьевым, Салтыковым и прочим, отшатнувшимся от него, предпочитавшим служить сыну, а не отцу, который их в люди вывел, чины даровал, наградами баловал.

— Ай да Васька — дело знает! Палить нужно беспрерывно, тогда саксонцы в смятение придут. Мин херц, душа горит, позволь в деле участие принять. А то драгуны в седлах истомились!

Меншиков с горящими глазами придвинулся к нему, ноздри трепетали, вдыхая запах пороха и крови. Действительно — как старый боевой конь, а ведь на стену Азова когда-то первым влез, самого агу янычар проткнул в той схватке, чем немало гордился. И сейчас стоит красавцем — ладонь сжата на эфесе изукрашенной драгоценными камнями шпаги, шляпа с плюмажем пера чудной птицы страуса. Да и разодет в кружева с орденскими лентами, каких у него много, не всякий король столько и получит. Ладно, орден Андрея первозванного честно заслужил, вместе с ним на абордаж взяв два шведских корабля в устье Невы. А вот другие награды чуть ли не выпросил у союзных монархов, двое из которых сейчас против него и сражаются.

Если датский орден Слона даровал ему оставшийся нейтральным Фредерик, то польский Белого Орла получил от Августа, а прусский Черного Орла даровал ему Фридрих-Вильгельм. С полками последнего сейчас сражается неугомонный шведский король, ядро бы чугунное в его упрямую голову. И хотя пруссаки и брандербуржцы дерутся отчаянно, но шведы лютуют, лезут напролом, как и их монарх, что размахивает шпагой. А вот воинство из Мекленбурга, с зятем прибывшее, весьма ненадежное — Карл их дважды спасал, но оно и понятно — опыта в баталиях никакого нет.

— Пусти в бой, мин херц, самое время кавалерией ударить по изменникам! Ей-ей, сметем фланг саксонцев за раз единый, оторвем от пруссаков. И побегут гуси малохольные, им не впервой спины свои показывать!

«Светлейший» чуть подпрыгивал, настолько его разбирал зуд — вроде и постарел в походах, но в драку рвется охотно, труса его верный Данилыч никогда не праздновал. И Петр Алексеевич решился. Сказал отрывисто:

— Веди драгун! Токмо, Алексашка, не вздумай погибнуть по дурости своей неугомонной — я правой руки лишусь легче!

— Вернусь, мин херц, обязательно вернусь! Когда я тебя обманывал?!

У Меньшикова в глазах появились слезы — царские слова он оценил всем сердцем. И быстро от него отпрянул, адъютант тут же подвел «сметанного» цвета норовистую кобылку. Но под фельдмаршалом она стала сразу покорной, почувствовав на себе настоящего хозяина и господина.

И не прошло минуты, как Петр Алексеевич рассмотрел своего наперсника, который размахивая шпагой, что-то яростно кричал рослым и усатым драгунам, что внимали его отчаянным призывам. Эскадроны, выстроенные тремя тонкими линиями, разом дружно пошли в атаку, вовремя поддержав гвардейцев, что опрокинули наседавших на них саксонцев. И теперь погнали их вспять, было видно как немцев колют штыками, а те побежали кое-где, роняя фузеи и стремительно улепетывая от разъяренных русских.

— Давай, Данилыч, бей их, собак паршивых! Руби саксонцев — сам давно мечтал отплатить Августу за его постоянные измены!

Петр Алексеевич разъярился — саксонский курфюрст тот еще «дружок» — при любом удобном и неудобном моменте ему каверзы чинил, врал нагло, не моргнув глазом, клятвопреступник. И вот теперь накатило — теперь он ему покажет, что, несмотря на изгнание из Москвы он куда более достойный монарх, чем этот «альковный герой», и за обиду отплатит, когда этот павлин отказался прибыть в Ригу на коронации. А ведь токмо его трудами польским королем на престоле этот бонвиван остался, но ничего, все изменить можно — скоро сей короны и лишится, не все холощеному коту масленица…

— Твою мать! Что с фельдмаршалом?! Туда скакать немедля — и чтоб он тут у меня был. Негоже фельдмаршалу полки в атаки водить!

Петр вскрикнул — белая кобыла пропала, и он схватился за подзорную трубу, пытаясь разглядеть, что происходит на поле сражения, и главное, отыскать глазами «светлейшего». Но ни хрена не разглядеть, однако то, что драгуны пошли напролом, давало надежду, что Данилыча в сумятице не убили — иначе бы атакующие неприятеля эскадроны, наоборот, в смятение и полное расстройство пришли. Но рубят и гонят врага в конном строю, а ведь раньше при баталии все спешивались, стрелять из фузей предпочитали, шпагами плохо владея. Но ведь выучили их шведы, добрые учителя из них оказались, раз теперь не хуже, а то и лучше воюют вчерашних врагов, ставших союзниками, и позабывшими прошлые обиды. Да и сам король Карл изменился — даже прощения попросил, за слова свои охульные. давние.

— Государь, бегут саксонцы! Не выдержали натиска! Да и пруссаки отступают, видят, что фланг открыт, и по нему сейчас ударят!

Петр посмотрел в подзорную трубу — воинство Августа уже не отступало, в панике бежало, бросая фузеи. А вот пруссаки медленно отходили, видимо сообразив, какой исход у баталии будет. А вот русские драгуны саксонцев перестали рубить, эскадроны перестроились явно по приказу, и дружно ударили по войску короля Фридрикуса. И в этот момент Петр Алексеевич с облегчением вздохнул — он понял, что одержана полная виктория…

А. Д. Меншиков в победной для себя битве при Калише (1706 год).

— Я потерял свое царство, всячески помогая и тебе, Фридрикус, и августу, и Фредерику. А вы все, чем мне отплатили?! Черной неблагодарностью! Сын, с которым я враждовал, Ливонию мне отдал, завоеванную моей армией! И Карл за мной это право подтвердил, две провинции от своего королевства оторвал и мне отдал, чтобы я не на пустом месте правление свое снова начинал. И это бывший враг, что обошелся со мной гораздо лучше всех моих мнимых «друзей». Таких, как вы все, коронованные мошенники, что сейчас просите меня обойтись с вами «милостиво». Накось — выкуси!

Взбешенный Петр Алексеевич сложил пальцы в известный всякому русскому человеку кукиш. А вот его пленник, прусский король Фридрих-Вильгельм выглядел скверно, даже в теле спал, отощав немного, лицо землистое, глаза воспаленные. Раньше бы бывший царь обошелся бы благосклонно, отрезая таким вот монархам куски шведских земель на Балтике не за помощь, а лишь за «пустое» обещание таковой. Но не теперь, когда наступило горькое «похмелье», и он в одночасье понял, кто ему враг на самом деле. Да и по-человечески ему обидно стало — ведь никто из монархов на коронацию в Ригу не явились, продемонстрировали презрение. Оставили его в беде, но то ладно, но вот так мерзко отнестись — такое требовало отмщения.

— За обиду я с тебя взыщу крепко, а буде мои условия не примешь, то с тобою брат мой Карл по-иному говорить будет. От Берлина пепелище оставит, на котором выть твои подданные будут, тебя, их короля, проклиная. А Бранденбург пройдем от начала до конца, огню и мечу все предавая. И жалости к тебе не будет — станешь самым несчастным королем во всей Европе! И на помощь кайзера не надейся — не окажет он тебе ее, как и саксонский курфюрст, что в очередной раз трусливо бежал!

Вид Петра был страшен — огромного роста, он нависал нал съежившимся прусским королем как скала, подняв большие, крепко сжатые кулаки. Да сдави пальцами сейчас толстую шею прусского монарха — все равно задавил бы его как пес крысу. И Фридрих-Вильгельм не на шутку испугался разъяренного беглого царя, про московита уже давно все говорили, что он варвар, напяливший на себя европейские одежды, которые так и не превратили его в цивилизованного и культурного человека. Но именно эта неуемность и диковатость всегда привлекали прусского короля, для него тот стал даже кумиром — жаль, что они оказались врагами.

— Кайзер не простит вам ограбления Бранденбурга, герр Петер, — король попытался напугать угрозой вмешательства императора, но в ответ услышал только смех. И сказанные с нескрываемым сарказмом слова:

— Много ли он стоит этот Карл, если ради помощи в войне с Францией даровал твоему отцу королевскую корону?! К тому же не он меня короновал, а сын мой, и король Карл — а нам на мнение кайзера касательно нас наплевать, по большому счету. Армия есть, и немалая, к тому же пятнадцать тысяч шведов вскоре будут возвращены из датского и русского плена. Да и сын мой даст мне тридцатитысячную армию при первой моей просьбе — вот тогда вы у нас все запляшите под нашу дудочку.

Царь пересыпал немецкую речь русскими словами, и не скрывал своего превосходства — так себя ведут те, кто не только чувствует себя победителем, но таковым и является. И король стал в полной мере осознавать, в какое гибельное положение он попал, и нужно из него как-то выкарабкиваться. И трижды проклял тот час, когда не поехал в Ригу на коронацию.

— Война не нужна Бранденбургу, герр Петер, это настоящее бедствие. Я сурово наказан за свое высокомерие…

— Еще нет, Фридрикус — ты только узрел, как у нас говорят, цветочки, а ведь будут следом и ягодки. Твой дед присвоил себе одну половину Померании, шведский король овладел второй. Поделили полюбовно, так сказать.

— Итоги раздела закреплены на «вечные времена» по Вестфальскому миру — никак нельзя менять границы, они незыблемы!

— Нельзя, я тут с тобою согласен. Тогда почему бранденбургские кюрфюсты отобрали два куска от шведов и пару кусков от Речи Посполитой? Им значит можно?! А почему ты, дражайший братец, без тени сомнения прибрал к своим рукам, меня не спросив, тот кусок шведской Померании со Штеттиным, который мои полки отвоевали, не твои. Ты палец о палец не ударил, денег мне на войско не дал, прижал талеры, продовольствия не привез, а землицей владеть хочешь по полному праву?! Выкуси!

Петр снова показал увесистый кукиш, фыркнул недовольно, но взял себя в руки, успокоился. Затем произнес с нехорошей улыбкой:

— Я тебя за язык не тянул, ты сам сказал, что границы по «вечному миру» нерушимы. Так вот, что отрезано от шведской Померании, ей и возвращено будет полностью. До последнего аршина, посмотрим на старых картах, сверимся. А так как Кашубию я тогда не получу, пусть король Карл всей своей отчиной владеет купно, то всю Дальнюю Померанию с городами Кольберг и Лауэнбург ты на меня по мирному договору отпишешь. Али на Карла — никто тебя не неволит, но герцогом Померанским тебе уже больше никогда не быть. Будешь знать, как охульно лаяться на меня подобно псу бездомному. За поносные слова ответ держать надобно, «брат мой» Фридрикус!

Петр с нескрываемым злорадством посмотрел на ошарашенное лицо Фридриха-Вильгельма, тот явно не ожидал столь наглой аннексии. И это было только начало его бед, он-то прекрасно знал, что происходит в любимой Пруссии, уже оккупированной шведскими и русскими войсками.

— Мемель я на шпагу взял, как и Кенигсберг — этого мне достаточно, на всю твою Восточную Пруссию я пока не претендую. Достаточно будешь, если Земландский полуостров передашь мне с округой, с Мемелем неплохая территория получится — как раз для княжества. Неплохой такой удел для изгнанного царя, которого вы все шельмовать вздумали.

Фридрих побагровел — столь наглого и циничного грабежа от недавнего союзника он никак не ожидал. Ладно бы Мемель и Штеттин, с этим он бы еще согласился, потом, попозже можно собраться с силами и реванш взять. А так его просто в одночасье от Балтийского моря полностью отрезали, бесцеремонно. И Петр, словно прочитав его мысли, с усмешкой произнес:

— Нечего твоему величеству корабликами баловаться, чай твоя держава сухопутная, а флот токмо для нас. И решать все вопросы торговли морской будут только мы трое — я, Фредерик и Карл — другим на Балтике не место. А торговать твои купцы могут свободно, как прежде — через Штеттин и Данциг с Эльбингом, или мой Кенигсберг. Я даже пошлину малую прикажу брать с товара твоего, как с доброго соседа и «милого брата».

— Я никогда не примирюсь с таким произволом. И подписывать ничего не стану, и никогда не признаю…

— Не торопись, ты ведь еще не знаешь, где обрести нечаянное счастье сможешь. Если мне полную сатисфакцию дашь по всем этим пунктам, о которых тебе поведал, — Петр говорил пусть с усмешкой, но хладнокровно, — то верну тебе полное покровительство мое, а нанесенные обиды забуду. И ты из войны со мной и братом Карлом, хоть и с потерями серьезными выйдешь, но взамен приобрести можешь не меньше, если не больше. В отличие от тебя я слово держу, и облагодетельствовать тебя сумею! Ущерб возмещу сторицей, но и ты сам для этого руки свои приложить должен.

Несмотря на замаскированное оскорбление, король нисколько не обиделся, воспринял слова «герра Петера» как должное. И навострил уши, зная, что беглый русский царь пустыми обещаниями не бросается. А тот закурил трубку, посмотрел на Фридриха, и негромко произнес:

— Мир ведь куда лучше войны, и его итогами все должны быть довольны, ибо за счет одного плохого соседа интересы многих потентатов удовлетворить можно. Особенно когда соседушка всем крепко насолил…

Вот так Бранденбург воспользовался своим удачным месторасположением…

— Как сказал однажды незабвенный Остап Бендер — «сбылась мечта идиота, я стал миллионером». А тут куда круче — обладатель первого в мире золотого русского рубля. Причем из дукатного золота, с самой высокой в этом времени 986-й пробой.

Алексей усмехнулся, крутя в пальцах золотой кругляш, на котором был отчеканен его образ в шапке Мономаха. Основой взят дукат — самая ходовая во многих европейских странах монета, известная и под другими названиями. Двойной дукат именовался дублоном, в России все золотые монетами назывались издревле червонцами, только каждый раз уточнялось, откуда именно монеты. В ходу до «папеньки» было исключительно серебро, рубль являлся счетной единицей. Ведь самыми ходовыми монетами еще при деде, царе Алексее Михайловиче, были копейка и деньга, которые чеканили из проволоки. Тонкие чешуйки, веса в них всего ничего, в копейках едва полграмма, а в деньге вдвое меньше. Серебро было привозное — все полученные «ефимки», то есть талеры, купцы были обязаны сдавать в казну, монеты плавили и чеканили монеток на треть больше объявленного номинала — обычная в этих временах практика, когда драгоценного металла жуткая нехватка.

Обычно начинали «порчу» монеты — делали содержание того же серебра меньше номинала. Тот же «папенька» стал чеканить вполне полновесные рубли, с ефимок, потом сохраняя прежний вес монеты, постепенно уменьшал пробу серебра — сейчас в рубле около 18 грамм, три четверти веса — примерно 750 проба. Но ведь после злосчастного Прутского похода было еще хуже — Алексей держал эти рубли, которые не вызывали у иноземцев никакого доверия — сплав почти биллон, едва шестисотая проба. Серебра не хватало, золота в обороте нет — а казна постоянно пустая, а расходы растут с каждым днем.

Царь Петр Алексеевич повелел отчеканить только медную копейку и деньгу, оставив в обороте серебряные гривны, полтины и рубли. Иначе нельзя — до сих пор хорошо помнили, какой случился в Москве бунт из-за бесконтрольной чеканки медных монет больше полувека тому назад.

Вон в Швеции до последнего времени барон Герц свои медные далеры принялся чеканить от отчаяния. Пришибли бы стервеца, но тут королю Карлу подфартило — дочиста ограбил Восточную Пруссию, вот и потекло серебро в Стокгольм, доверие шведов к монарху возросло, как и терпение. Свою часть урвал «папенька» — отправил первую партию из двухсот тысяч талеров в качестве выкупа за Ливонию и оплаты за поставки оружия и обмундирования, которое изымалось в стрелецких полках, переходивших на русские кафтаны. Теперь до казны прусского короля добрались, и Берлин предали ограблению — так что миллион талеров перепадет не меньше.

— Вот, государь, полтина новенькая — посмотри какие вышли. Теперь в твоем рубле серебра будет больше, чем в дедовском, хотя царь Алексей Михайлович таких не чеканил. Клеймо на ефимках только ставили особое, с «признаком». А мы хоть к благословенной старине вернулись, но монеты гораздо лучше, копеечка к копеечке, и все одинаковые, круглые вышли. Хороший станок ты удумал, государь, добрые монеты получаются.

Иван Федорович зачерпнул из шкатулки ладонью серебряные кругляши — блестящие, новенькие. Алексей только хмыкнул — в горячечном блеске глаз тестя он не увидел жадности, одна лишь радость от хорошо выполненной работы. Да и на счет «весомости» рубля князь-кесарь полностью прав — раньше ефимок примерно две трети рубля составлял, а сейчас ровно половину, оттого и полтиной стал, увесистая такая монета весом в унцию. Две таких монеты золотой дукат стоят, примерно в три с половиной грамма. И серебро на них идет пробой такой же, как у цесарцев, что в чешском серебре доходы черпают — богаты этим благородным металлом Рудные Горы. Ничего, до верховий Иртыша уже добрались, а там Алтайские горы обследовать начнут, благо карта имеется. Будет свое серебро, уже русское. Тут Алексей сощурил глаза, разглядывая монетки размером с советский гривенник и полтинник, но не юбилейный с вождем, а тот, что с номиналом, меньший по размеру. Это были новенькие копейки и алтын — три копейки, вот только не совсем это серебро, или даже низкопробный биллон, но вполне на него похоже. Но зато монетки достаточно крупные, практически идентичные советским образцам, и предназначены исключительно для внутреннего обихода. Такие вывозить не будут, только менять на золото начнут или товары, что и нужно.

Гривенники по десять копеек вполне соответствуют советским юбилейным полтинникам, но уже из высокопробного серебра отчеканены, как и полтины. Вот тут «порчу» устраивать ни к чему, доверие у иноземцев должно быть к русской монете полное, и брать будут охотно.

— Теперь у нас свое золотишко, государь, отовсюду отписали, что россыпи богатые, и жилы есть — рудники заложат. И две трети в казну напрямую пойдет, монет на шестнадцать тысяч рублей будет твоей доли! Только начеканить нужно, да к следующему году подготовится — свое ведь золото, свое!

Князь-кесарь аж захлебывался от удовольствия, и было отчего так радоваться — неделю назад старообрядцы и Акинфий Демидов ларец привезли, который он поднять не смог. Раскрыли крышку, и чуть не ахнули — тот был почти до верха заполнен золотыми крупинками, среди которых имелись и вполне приличные по размеру самородки. Ларец весом в четыре с половиной пуда, из которых добытчикам только треть. И все без обмана — старообрядцы с Демидовыми вскладчину вошли, друг за другом смотрят и доносы отписывают. И пока не сговорятся меж собою, честно отправлять будут — а тут все, что намыли за лето и сентябрь людишки, коих несколько человек от натужных работ в одночасье померли.

Действительно — золото оплаты жизнями требует от работных людей, а от солдат токмо кровью!!

— Хороший рубль, именно рубль, а не отцов червонец, — Алексей отбросил золотую монетку в шкатулку. Ценность «старых» денег к новым пошла как три к одному — для подданных такое весьма зримо, когда три отцовских рубля за один «царевича» идет, «худые» монеты за «добрые». Ведь убирать все прежние деньги из оборота необходимо, и чем быстрее, тем лучше, раз прежний царь анафеме предан. А ведь на монетах его образ отчеканен бесовский, и надписи срамные, на латыни порой.

— А вот с «обманным серебром», государь, опасное дело. Его ведь в Богемии добывают вместе с настоящим, мы закупили десяток возов, как велено — там на него спроса нет, задешево отдавали. Да в Печенге, как мне отписали из Архангельска, сию «обманку» тоже нашли — к следующему лету привезут, сколько надобно будет, если работных людей отправить. Но из него монеты чеканить все же нельзя, как эти — распознают подмену сразу же, с «никкелем» все мастера и рудознатцы знакомы. Ох, и шума будет много, коли всучить «гостям» их попытаемся.

— И не нужно всучивать, копейки и алтыны в обиходе только меж своими, на наших землях — вывозу оные не подлежат под страхом смерти. Расплачиваться с иноземцами только серебром и золотом, Иван Федорович. Из этого «обманного серебра», если на одну часть две части меди взять, то сплав добрый, мало чем от серебра отличимый — посмотри сам на монетки. Вот из него копейки с алтынами чеканить дальше надобно, то для внутреннего оборота в качестве мелкой разменной монеты. А на настоящее серебро с золотом эти монетки менять без всяких проволочек, гривны и полтины давать.

— Ох, тогда беда другая нагрянет, государь — «худую» монету начнут привозить, фальшивую. И у нас на «добрую» менять…

— Ты на что тогда с Преображенским Приказом? Ловить злоумышленников надобно, порченую монету плавить, и по глоткам разливать. Сотню казнишь татей, и тех, кто им помог даже в малости, и без всякой жалости, вот тогда желающих не станет. Всех казнить, и семьи в Сибирь навечно…

Чеканить собственную монету крупного номинала при царе Алексее Михайловичи не сумели, зато ставили клеймо на талере — вот и получился «ефимок с признаком»…

— Хорошая ты моя! Как я рад, что встретил тебя в своей жизни!

Алексей бережно прижал к себе жену, поцеловал — Катя пылко ему ответила, обхватив за шею, на глазах юной супруги, две недели тому назад родившей ему долгожданного сына, выступили слезы. Всхлипнула, прижалась сама еще теснее, отпрянула — утерлась.

— Вижу, что в трудах весь, великий государь, весь стол в бумагах. Это я лежебока, вот уже пять дней на постели токмо ворочалась на перине. Сегодня отпустили, сказали, что ходить к тебе можно начинать, понемногу…

Катя пристально посмотрела на него и снова отпрянула. Затем страстно обняла ручками, расцеловала, прижалась к груди, тихо произнесла:

— Соскучилась по тебе, Алешенька. И по вечерам нашим скучала, когда могу рядом быть и хоть в малом помочь тебе в заботах державных. Ты не бойся, я все время с царевичем, токмо когда спит, отхожу. Вокруг него мамки-няньки, кормилица всегда рядом, а я царица, мне при тебе надлежит быть, ношу с тебя хоть маленько снять. Над чем ты сейчас думаешь, любимый? Что гнетет тебя — ты улыбаешься даже грустно?

— Дела пошли интересные — не ожидал такого. История по иному повернулась совершенно — король Фридрикус пардона запросил, и курфюрство Бранденбург, и герцогство Прусское разорены в конец, контрибуции еще на два миллиона ефимков взяли, сверх всего награбленного. Не ожидал я, что родитель мой так быстро свою державу строить будет, и крепкую. Считай сама — Ливонию я ему отдал, Каролус с этим согласился.

— Ему лучше подручника иметь рядом верного, пусть и врага вчерашнего, чем землицу, которую и своей назвать трудно, тебе отдать, пусть и за выкуп. Ведь полвека тому назад с ляхами насчет ее раздела договорились. А до этого почитай столетие непрерывно воевали. А так вроде и не обидно для чести королевской, вроде как поделился.

Девчонка великолепно знала местную историю, была великолепно для нынешнего времени образована — не всякий аристократ такие знания имел. Что и говорить, если Николу Макиавелли читала, которого он сам только тут сподобился узнать по трудам. И советовала зачастую правильно, ум имела острый, порой ее батюшка только головой качал.

— Другое интересно, Катя — «герр Петер» отказался часть Померании шведской, что герцогством Кашубским именуется, от Карла принимать, хотя тот грамоты выписал. Отвоевать помог, но земли не стал принимать, удовольствовался той частью с городом Кольберг, что у прусского короля отобрал, и заставил того оную потерю признать.

— А что тут удивительного, муж мой? Умен твой отец, хоть и пьян вечно, да гневлив безмерно. Ливония его, она у шведов отобрана им и тобою. А вот принять от Каролуса те земли, себя откровенным подручником выставить, вассалом по-ихнему. Для монарха сие зазорно, ущерб для чести непозволительный. Хотя и для свеев эти земли очень важны — через Штеттин вся торговля хлебная идет по Одеру реке, как по Висле в ганзейский Данциг и польский Эльбинг. Мыслю, оба этих города шведы себе отберут, чтобы ляхов с пруссаками за горло взять. И пока положение свое там не упрочат, то войну не прекратят. А потому второй «Потоп» будет обязательно — война с ляхами!

Екатерина Ивановна великолепно знала географию, ему самому помогала местные карты «читать». И сейчас давая «расклад», она созвучно говорила Толстому — хитрющий старик про тоже говорил. И он мысленно возблагодарил судьбу, что та послала ему умную жену, к тому же любимую и любящую — вон как щеки раскраснелись и глазки заблестели.

— С Дальней Померании взять нечего — леса и пески прибрежные, край разоренный, бесплодный. Но для родителя твоего он «своим» владением станет, на шпагу взятым. И к Мемелю хорошее приращение — по Неману хлебная торговля Литвы идет, а у «герра Петера» в казне денег маловато.

— Если бы только Мемель — Толстой отписал, что жители Кенигсберга с округой ему на верность присягнули. И родитель мой уперся — не желает город с землицей Фридрикусу отдавать, тот всех изменников сурово наказать может, а ему такое, дескать, невместно, и для чести поруха немалая.

— Ах, вон оно что, — медленно протянула Екатерина, задумавшись на минуту, даже потерла пальчиком маленький носик. Затем тихо сказала:

— Зело опасный альянс Каролуса и нашего Петера — они теперь втроем на саксонца навалятся так, что с того перья полетят в разные стороны. Если уже не напали — им время терять нельзя, а то еще мир попробует кайзер установить. То не с руки будет — все планы смешает.

— Втроем? И кто тот третий? Ты меня имеешь в виду?

— Нет, мой милый, то король Фридрикус. Земель нужных его лишили, нужно возмещение достойное дать, к тому же к морю путь ему закрыли. А землица есть — та часть Пруссии, что полякам отошла, после того как Тевтонский орден решил учение лютеранское принять. Там одни германцы живут, и властью ляхов они тяготятся. К тому же Мариенбург древняя прусская столица, не Кенигсберг — Фридрикусу потерянное возместит с избытком.

— Ты имеешь в виду «Королевскую Пруссию», ту, которая под властью польской короной сейчас находится?

— Именно ее — другого куска просто нет, и как ты сам говоришь, королям тоже мяса хочется! Так все земли Пруссии и Бранденбурга воедино связаны будут, шведы свое сполна получат, родитель твой порядком приобрел. А за все расплачиваться ляхи будут, благо Август похотливый давно страну в смуту ввел. Так что обид на него накопилось достаточно — втроем они в ближайшие месяцы раздерут, даже на зимние квартиры войска ставить не будут. Такой момент грех упускать — пока у соседа нестроение идет, им воспользоваться надлежит немедленно, ободрать как липку. К этому все и шло — я с отцом о том не раз говорила, и с боярами, да и ты часто пасмурный был. А тут неделю лежала, да отписки читала, думала.

— Ну, ты даешь, женушка. Полмесяца назад сына родила, а уже в раздумья с головой ушла о делах государевых. Верно размышляешь, наши с тобой мысли совпали, и я тому очень рад.

— Теперь твое время наступило, государь и муж мой, ведь не зря полки в Киеве и Смоленске собираешь. Без тебя действо сие невозможно, мыслю, что предложили тебе к ним выехать после Рождества, чтобы дела обговорить тайные. Вот только в Данциг али Кенигсберг тебе не след ехать, предложи им Митаву — то герцогство Курляндское, и там у тебя полки под рукою будут. К тому же заставишь их всех с собою считаться — приедут как миленькие, ибо ты им зело нужен, а вдруг ляхам помощь решишь оказать полками. И хоть гонят они от себя эту мысль, но нет-нет, она на ум им и приходит. А в Митаве к тому же все вы гости, но ты там главный будешь и по положению своему, и то что над своей сестрицей Анной покровительствующий — мужа у нее нет, а старший брат в отца место. А родителя твоего она недолюбливает крепко, хотя и скрывает то на людях.

Алексей только головой потряс, воспринимая слова жены. Такого четкого анализа внешнеполитических событий он от нее не ожидал, ведь здешние бояре так и говорят — «волос долог, ум короток». А тут ему дали четкий расклад, и даже Митаву посоветовали, отнюдь не Ригу. Тут Толстой промахнулся, как и князь-кесарь — они поначалу за Данциг ратовали, лишь потом сообразили, что зимой по морю пусть другие плавают.

— Люблю я тебя, — просто сказала Катя, и прижалась к нему, шепнула в ухо. — Пошли в опочивальню, забыла, когда на супружеской постели лежала с тобой в обнимку. Мамки запрещали, за чрево боялись…

— Погоди, погоди, милая, тебе нельзя еще месяц — пусть все в порядок придет, — взволновался Алексей, хотя от нахлынувшего желания взмок — все же пост долгим для него отказался. Но супруга затащила его в опочивальню, и так быстро, что он сам не ожидал, что его не только завалят в постель, но снимут сапоги и разоблачат от одежды. И при этом женушка скинула душегрейку и одеяния, распустила волосы, укутавшие оголенные плечи. И со смешком, с волнительным придыханием, произнесла тихонько:

— Знаю, что мне нельзя, зато тебе можно, и ты хочешь — все вижу, как соскучился. Приласкаю тебя немного, да убаюкаю — спать хорошо будешь. А то все дела и дела, то у меня чрево — а пора и об усладах нам вспомнить…

Мариенбург — резиденция гроссмейстеров Тевтонского ордена.

— Ты не причем тут, Алешка — не станешь бабу безвинную травить, не тот ты человек — мягок больно. То не в упрек тебе, ибо ты, сын, умен, этого от тебя не отнять — такой самодержец для русской земли сейчас и нужен. А кровь пролить твой тесть не побоится, да и Петька Толстой всю округу зальет, ежели потребно будет — тот еще старикан, вредный.

Петр Алексеевич говорил тяжело, веки набухшие, но не от пьянства — от горя, которое монарх и не скрывал сейчас. Отравили его «зазнобушку», во дворце кастелянше сто-то намешали, а Катька сдуру, и выпила. Понятно, что в самого ливонского короля метили — многим было хорошо известно, что в ее опочивальню он вечерами заходит, а под утро обратно. В Риге все же Европа, а тут не принято, чтобы король открыто демонстрировал привязанность к женщине «подлого» сословия. Ведь фаворитки обязательно должны быть дамами благородного происхождения, таких блудниц при каждом дворе множество. А женщины на что угодно пойдут, чтобы соперницу извести или от надоедливого мужа избавится, а затем все его состояние собственностью «безутешной» вдовы сделать. А потому спрос на яды велик, аптекари многие этим промышляют, и лютых кар не боятся. Прибыль в этом подпольном бизнесе просто сумасшедшая, ведь не зря Карл Маркс однажды верно подметил, что ради трехсот процентов прибыли нет такого преступления, на которое не пошел бы буржуа даже под страхом виселицы.

— Ладно, не будем о том — найду рано или поздно виновных, само время покажет, кому сие злодейство выгодно. А уж опосля…

Мотнул головой совершенно трезвый «родитель», не договорив какую кару для злоумышленников придумал. Но ничего хорошего им не светит, тут к бабке не ходи. И вообще, бросивший пить Петр Алексеевич стал непредсказуемым, что пугало. Король Ливонии даже к пиву не прикасался, а подавали ему только кипяченую воду и взвары, коих до этого времени он вообще не употреблял. Но сейчас отпивал и не морщился, как и приятель его, шведский король — но Карл абсолютный трезвенник, как только шпагу из ножен вынул и в поход отправился восемнадцать лет тому назад.

— Ты дочек и сына у меня не отбирай, незачем — не враг я тебе. Княжна Кантемир за ними опеку приняла, а ее отцом, послом твоим, я доволен. Машка девчонка разумная, на твою Катерину тем похожа — за деток я не беспокоюсь, пригляд за ними держу, и Данилыч, черт старый, поклялся, что взора от них не отведет. «Потешных» своих поставил. Налей мне чая еще — хорошо завариваешь, духовитый он у тебя.

Алексей выполнил просьбу «родителя», налил ему горячего чая в чашку. Самовар стоял на столе, в таких повсеместно сбитень горячим хранили. Странно, но с ним «родитель» не опасался отравы — пил и ел спокойно.

— Злой я на тебя, смерти твоей жаждал, не скрою. А тут понял, что правильно ты поступил, меня изгнав, со всеми моими приспешниками. Ведь помру я — кто их в узде удержит? А они все, бояре наши, «вольностями шляхетскими» отравлены к тому времени будут. и сами решать начнут — кому на престоле сидеть, а кому помереть «нечаянно». Так что стрельцы, бунт учинившие, невинные дети в сравнение с нашими князьями будут, господами сенаторами бывшими, мать их душу, бля…

Петр Алексеевич выругался в три знаменитых «загиба», вытер вспотевший лоб, хотя в комнате было прохладно. Камин плохо протопили, герцогиня Анна жила в скудости, на всем экономила, хотя к приезду коронованных гостей подготовилась, как смогла.

— Не нужно в России нашей европейские порядки для одной только знати и дворянства вводить, не к добру будет. Или всех, либо никого — то правильно будет — народец у нас дремучий и вельми злобный. Школы нужны — я палкой загонял туда, а у тебя пошли сами, собственной охотой. И попы у тебя под рукою помощники, это со мной на ножах были, когда я их своим «патриархом» пожаловал, клинок булатный в столешницу воткнув.

«Герр Петер» фыркнул, лицо свело яростной гримасой, но справился с гневом, взял из коробки папиросу, буркнул:

— Ты уж сам теперь правь — так лучше будет, мыслю. А я тебе помогу, сам видишь какие дела пошли. Древнюю нашу вотчину у них смело отбирай, Мишке Голицыну и Аниките настрого укажи, чтобы шляхту не спасали, наоборот — чем больше побьют сукиных детей, тем для нас лучше. Мороки с ними иначе много будет. То земли православные, и католикам там не место — они веру предали за «вольности» свои, псы смердящие.

У Алексея от удивления чуть ли глаза не выкатились — не ожидал что принявший лютеранство «родитель» ревнителем православия окажется. Но тот, словно не замечая реакции сына, продолжил говорить дальше.

— Разодрать в клочки Польшу с Литвой надобно сейчас, не откладывая на детей и внуков наших сие занятие — момент больно удобный. Откусим столько, сколько сможем — учти, твой свояк кесарь скоро вмешается, но нам хотя бы треть следует урвать, пока Карл заедино. Потом, учти, шведы снова нам враждебны будут, воевать с ними придется, как Карлуша помрет. Они южный берег Балтики под себя подгрести жаждут, а мое наследие им этого не даст. И пока за Ливонией стоит Россия могучая, ничего у них не получится. Заигрывать все монархи с моими наследниками будут, но тут нам с тобой нужно сделать так, чтобы в союзе навечно быть.

Петр говорил глухо, едва слышно — но Алексей внимал каждому слову «потаенного», чувствуя всей душою, что сейчас вранья тут нет.

— Я им свое «завещание» отпишу, и на нем в верности твоим потомкам каждый клясться будет, А нет — так на престол не взойдет, али с оного сведен будет в одночасье. Православные людишки мне нужны — я ими Поморье свое заселю, и всех своих немчиков заставлю нашу веру принять, не сразу, конечно, но упорства не будет. Сейчас всех славян, потомков легендарного Рюрика на земли свои принимаю, собираю их совокупно, пусть силу свою венды почувствуют. Не ляхи они по духу своему, хорошие подданные, и воины будут добрые. И чухонцам ослабление от немцев дам — уж больно те их извели, запугали. А так нам они поневоле верны будут, опорой станут. Буде гавкать начнут, трепку задать им хорошую, чтобы добро им сделанное лучше помнили. Нельзя им спуска давать, холопы они по сущности своей — править не могут сами, только господам прислуживать. Рабы подлые, как есть рабы…

Слова Петра падали, словно тяжелые камни в болото — только всплески с расходящимися кругом волнами.

— Одни мы, сын, заедино нам быть нужно, не часом нынешним жить, а о будущих временах помнить. Побьем ляхов, опору обретем среди люда православного, что ими в скот превращен. Державу расширяй на наших единоверцев, сын, любым способом прирасти пределами.

— С поляками ладно, православных под их владычеством много. Но под османским игом не меньше народа нашего томится…

— Вначале ляхов побить нужно — а то в спину ударят обязательно. И лишь потом силами на турок собираться. Но полякам и литвинам первым трепку задать нужно, спесь с них сбить, и на выю ботфорт поставить!

Таким раскрасневшимся Алексей «родителя» еще не видел — усы встопорщились, глаза в лихорадочном блеске. Но осторожен «герр Петер», на шепот перешел, хотя дверь плотно прикрыта, а на страже верные люди стоят. Однако не зря говорят, что и у стен «уши» бывают.

— Пруссии укорот ныне дали, с нами в альянс вошла. Но мыслю — бед от нее много будет, сейчас испуганы, но со временем оправятся. Тут политик интересный пошел, Алешка, нам сейчас с тобою сговориться надобно…

Саксонский курфюрст и польский король Август по прозвищу «Сильный» (великий был любитель женского пола, «сильный» в постели с ними — больше него никто из королей бастардов не сотворил).

— Бестужев тебе женихов не нашел, так я твоим замужеством озаботился. И на брак этот, мой царственный сын и самодержец, Алексей II Петрович свое августейшее согласие мне уже дал, так что нашей общей воле тебе лучше не перечить, чревато непослушание будет.

От таких слов «любимого дядюшки» Анна чуть не съежилась, понимая, что теперь лучше не прекословить. К тому же последние два месяца «герр Петер» был в крайне скверном настроении. В том, что его морганатическую супругу Катерину, чухонскую девку Марту Скавронскую, к тому же замужнюю прежде, и бывшую когда-то полковой шлюхой, отравили по наущению остзейских баронов, сомнений ни у кого не оставалось. Знать не могла не ответить ливонскому королю, которого навязали им силком, за столь вопиющее пренебрежение их общим мнением.

И тут не Россия, здесь свои царят нравы — потомки псов-рыцарей, тех самых крестоносцев, имели сильные позиции и влияние, а Петр Алексеевич тут не самодержец, с мнением местной знати вынужден считаться. Но это только пока, а там ситуация может кардинально изменится.

— И кто же будет моим женихом? В покорности моей, дорогой дядюшка, не сомневайся — я подчинюсь вашему решению.

Анна Иоанновна наклонила голову, присев в книксене — страшна улыбка монарха, более похожая на оскал. И в том, что король себя скоро покажет в своей природной свирепости, молодая женщина нисколько не сомневалась. Ведь началась большая коалиционная война супротив Речи Посполитой, вся Курляндия сейчас была наводнена ливонскими и русскими войсками. И хотя зимой обычно не воевали, но союзники торопились, им нужно было как можно скорее расправиться с поляками. Причем совершенно необоснованно, и герцогиня это хорошо знала. Польские и литвинские магнаты со шляхтой вообще всеми способами старались избежать участия в войне, что тянулась уже без малого почти двадцать лет, и началась по решению их короля Августа, но как курфюрста Саксонии.

Однако известно, что те, кто оказался между позором и войной выбирают первое, рано или поздно всегда получат второе!

За двадцать лет враждующие стороны окончательно разорили всю Речь Посполитую от края до края. Да и само панство приняла в этом самое активное участие, привычно разделившись на враждующие между собой партии, держа сторону того или иного монарха в начавшейся междоусобице. А счетов друг к другу у них накопилось преизрядно, а частные армии весьма многочисленные, позволяли надеяться каждому на благополучный исход в общей сваре. И началось «веселье» — все против всех, и каждый нашел себе по противнику, приобретя походу и союзников.

— Супругом твоим станет Фердинанд, дядюшка твоего покойного супруга. Данилыч его из Данцига везет — убедил как-то, и тот согласился снова герцогом стать, но токмо через твою постель. Так что постарайся наследника или наследницу зачать как можно быстрее — это зело необходимо. Я сам все удостоверю своим присутствием.

Анну Иоанновну будто молотком по голове ударили этими словами — герцогиня от растерянности только рот открыла, а вот закрыть забыла. Петр Алексеевич надавил ей пальцем на челюсть — по-родственному так сказать. И боль вернула ей способность рассуждать.

— Так он же старый, ничего не сможет, — промямлила женщина, щеки накрыл багрянец — стало неимоверно стыдно от того, что ее цинично подкладывают под единственного оставшегося из Кетлеров. А еще осознание того, что за «вступлением в супружеские права» будут наблюдать. Стыд-то какой невыносимый, как на вещь смотрят.

— Снадобья есть, как молодой петушок будет, — фыркнул Петр презрительно, к племяннице он относился с нескрываемым пренебрежением, а теперь после смерти Катерины, единственной ее покровительницы, даром что простая чухонка, вообще не скрывал своего пренебрежения. А что старый муж «супружеский долг» долг выполнять будет при свидетелях, прикрытый тонкой тканью балдахина, неважно, все можно принести в жертву ради государственных интересов. О чем он ей тут же с нескрываемым цинизмом и поведал, встопорщил свои кошачьи усы:

— У стариков семя дурное, дите можешь и не зачать. Так что с камергером своим Эрнстом Бироном потрудитесь на славу — ради интересов державных. Хотя этот вестфалец к французским дюкам примазывается, уж больно имя у него неродовитое — фон Бюрен. А ежели и он не сможет, то выберешь одного из моих гвардейцев, что рожей на парсуну Кетлеров похож. Трое таковых имеется, подходящие вроде.

Анна чувствовала, как от невыносимого стыда «горят» у нее щеки, но встретившись с глазами с «дядюшкой», омертвела. Какое может быть роптание, если на нее так взирает сама смерть!

— Курляндия будет моей — ландтаг как изгнал Фердинанда, так и принял его обратно, стоило Алешке о том дворянам сказать, да стрельцами здание окружить. Враз свои хвосты поджали, а теперь вообще дрожат — мои полки Инфлянсткое воеводство занимают. То моя исконная вотчина, наследие Ливонского ордена, что поляки себе захапали. Кончилось их время — Фердинанд мне вассальную присягу даст, как и ты, а потом и дочку твою пристрою, али сына, если родишь. А ежели праздной останешься, то будешь к животу тряпки подвязывать, будто понесла, потом подушку, а там и «разродишься», хи-хи. Данилыча твоим «чревооберегателем» поставлю, да на уединенной мызе спрячем на время «родов». Нужно так, Анна, не противься!

— Я в полной твоей власти, герр Петер, повинуюсь, — герцогиня склонилась перед ливонским королем, что возвышался над ней на две головы, нависая глыбой. Какое там перечить!

Она на него смотреть боялась. Ведь собственной рукой убьет, и не поморщится. Люди рассказывали, как дядя пяти стрельцам головы топором отсек, и собственноручно так пытал, что опытные каты считали его достаточно умелым в палаческом ремесле.

— Теперь Курляндия и Инфлянты мои, и всю Жемайтию под свою руку возьму, дабы владения свои объединить единой полосой. Немцев немного, а чухонцы все покорны мне будут, ганзейцев они ненавидят, как рабы нерадивых господ. Ничего, опора на русских будет, да славянского корня одноплеменников — так мы силу немалую обретем. Они мне заплатят, за все заплатят — не прощу, никогда не прощу…

Анна все поняла — дядя убирал сразу два препятствия. Поражение поляков и литвинов означало не только резкое ослабление их позиций в Курляндии, и без того шаткое в последние годы. Нет, Литва потеряет Жемайтию, населенную жмудью, а Польша Инфляты, где половина жителей латтгалы, а другая русские. И все они ненавидят польскую шляхту, что с ними не церемонится. А вот чухонцы королю покорны будут в Лифляндии с Эстляндией, и в Курляндии — немцев тут боятся и ненавидят, ведь везде их замки возвышаются. А в городах ганзейцы правят — в ту же Ригу латышей просто не пускают, до сих пор рабами считают, и по праву — покорили, и крестили огнем и мечом, вырезав всех непокорных, и оставив в живых послушных. Вот только сейчас все наоборот повернуться может, и местные бароны опять познакомятся с редукцией — только уже не от шведского короля…

Речь Посполитая в начале 18 века уже была достаточно «разложена» собственным панством, ревностно отстаивавшим собственные «вольности». Дело за малым — соседи своего не упустят, если они достаточно сильные…

— Закончится зима, потеплеет, и начнутся настоящие африканские страсти — если пыл поляков сейчас хорошо не остудим, княже. Пусть католики отсюда бегут сломя головы — нам эти земли нужны без здешнего панства, которое от православия само давно отказалось, вероотступники. Так что чем больше сбежит схизматиков, тем для нас будет лучше. А потому селян местных сдерживать отнюдь не стоит — пусть паны знают, что обратно для них дороги нет, и не будет. Но до смерти не бить, да и ксендзов тоже, каких поймаете, тут миловать нужно — но тумаков отвесить можно. Так что гоните всех — здесь земли православные, нечего иноверцам тут делать.

Алексей Петрович посмотрел на Голицына — Михайло Михайлович был в зимнем форменном стрелецком кафтане, но подбитом не обычной овчиной, а соболем, но так и чин у него солидный — воеводский, генеральские ранги остались. Офицерские кафтаны мехом поплоше обходятся — куницей. Шкуры других зверей не в ходу — лиса, белка или заяц не для армии, про бобра говорить не приходится, тот у бояр принят — шапки и шубы носят.

— Я казаков с татарами поперед пустил, государь, но разорения не допускают — земля ведь под твою царственную руку подведена будет, зачем жечь. Паны и так бегут сломя голову, все имущество свое бросая, и пожитки увезти не могут. Население православное поголовно восстало против литвинов и ляхов, бьют смертным боем порой тех, кто особо ненавистен. Городки и местечки без боя занимаем — нет тут силы вражеской, что способна против нас в ратное поле выйти, а крепостные стены нигде супротив пушек выстоять не способны. Овладеем краем, государь, дед твой эту землю не удержал, но нам сейчас такое по силам. Недолго осталось…

Князь усмехнулся — в годах зрелых, давно за «сороковник», седина в голове и отращенной бороде. Но тут «растительность» на лицах у всех, по ней и отличают православных от схизматиков, лютеран и католиков. По одному этому видно, что «скобление рыл», Петром принятое, отнюдь не одобрялось большинством дворянства, скорее многие просто принуждались. И от европейской одежды отказались с нескрываемым удовольствием, а парики с чулками повсеместно вообще вызывали омерзение.

Своеобразная реакция на «реформаторство» — если дворянство сейчас так реагирует, то народ вообще в «штыки» принимал подобные нововведения. Так что Алексей Петрович все это учитывал, начав проводить свои преобразования с идеей возвращения к традициям, «обратно в прошлое», так сказать. Но изменяя форму, многое из «нового содержания» он оставлял не только в сохранности, но зачастую «углублял», но не в том ракурсе, о котором заявлял « меченный творец перестройки».

Мануфактуры и школы, губернии и заводы, да тот же артикул в армии — «родитель» много полезного принес, к чему от такого «наследства» отказываться. Нет, реформы и дальше следует вести, только поскорее избавится от приторной в словах «иноземщины», одежды и насаждаемых манер, что вызывали повсеместное неудовольствие «черного люда» и церкви. Это он и сделал, превратив военную коллегию в Приказ ратных дел, и утвердив чины. Снова вернулись дьяки и подьячие, вместо Сената Боярская Дума, ставшая «Государевой». Губернии областями стали именовать, с уездами и волостями, с «головами» и старшинами. Обмундирование в полках вроде стрелецкое, но больше на красноармейское похоже, с цветными «разговорами» и петлицами, на которые крепили знаки различия, опять же из времен РККА. Так что у того же Голицына частоколом шли четыре «ромба» — и такому повышению в воеводском чине тот был очень доволен.

— Дай то бог, княже, но не будем вперед загадывать. Шведы вот-вот Варшаву займут, и нового короля на трон посадят, Якуба Собесского, с дочерью которого Каролус обручился. А там перемирие неизбежно будет, и переговоры пойдут, всякие, разные, — Алексей Петрович тяжело вздохнул, понимая, что усиления его «варварской» Московии никто из западных «соседушек» не желает, и именно сейчас нужно воспользоваться моментом. И заговорил чуть тише, придвинувшись к генерал-аншефу.

— Потому, Михайло Михайлович, нужно землицы литовской сейчас как можно больше взять, чтобы потом что-то уступить, ибо цесарь неизбежно вмешается. Хоть он мне и свояк, но любое усиление нашего «альянса» не в его интересах. К тому же считать будет, что и его доли лишили.

— Так оно и понятна такая обида, государь. Пруссию поделили, сейчас же, вкупе с оной, за Речь Посполитую принялись, где вопреки обыкновению, короля ей определили нового, что за дела Августа вроде как бы не отвечает. И чем скорее шляхта его изберет — тем лучше для нее будет. Но земли то, тю-тю, к этому времени уйдут!

Голицын зло усмехнулся — даром, что из Гедеминовичей, но свою прародину сильно недолюбливал, так и не за что. Ныне литвины крепко унией с поляками связаны, врагами давно стали заклятыми.

— Ты учти, Михайло Михайлович — пока совсем неясно как себя Оттоманская Порта поведет, — Алексей Петрович нахмурился, ход истории изменился, и теперь знания помочь не могли — непредсказуемо все стало. И высказал своему главному воеводе, что заменил подряхлевшего фельдмаршала Бориса Петровича Шереметьева, свои опасения.

— Зыбко как-то ненадежно. Крымский хан ведь попробует свое урвать, его орда точно на Подолию пойдет…

— То летом будет, государь, пока татары ведут себя тихо. Да и Репнин не оплошает — слободские полки выдвинулись, и гетманские казаки настороже. Но что в Диване решат — загадка докучливая!

— Потому на малороссийских землях Аниките поневоле сдержанно себя вести придется, да назад частенько озираться, чтобы наскок вовремя увидеть. Зато у тебя здесь руки полностью развязаны — освобождай православных земель как можно больше, лучше до порубежных городов дойти, до Минска и Слуцка, и елико возможно дальше, чтобы селения католиков сплошным рядом пошли. Литва не Польша — от крымского хана, а тем паче от султана эти земли далече, не думаю, что басурмане встревожатся.

Алексей Петрович замолчал, разглядывая стрелецкие полки, что шли по льду Двины на Полоцк. А другие от Витебска направлялись на Минск — сорокатысячная русская армия вот уже три недели продвигалась вперед, проходя за светлое время по десять-пятнадцать верст. Полки еще старой выучки, «родительской», однако нововведения имелись, даже серьезные. Это и команды «охотников», на манер прусских егерей — туда собирали самых метких стрелков, действовавших в рассыпном строю. Гренадерские полки расформировали, снова по одной роте по «старым» полкам распределили. Да гарнизонные полки в запасные батальоны, третьи по счету, перевели. Но там только рекруты, недавно набранные, проходят обучение, и ветераны в «инвалидных» ротах, которым здоровье и возраст мешают в походы хаживать. Зато везде фузеи откалиброваны, одна к одной, чтобы путаницы с пулями не происходило. Пока много иноземных ружей, но со временем только свои будут — производство налаженное, но качеством похуже аглицких или льежских будут. Однако много мушкетов удалось «родителю» продать по хорошей цене, теперь гешефта не получить — у новоявленного ливонского короля трофейного оружия от пруссаков много, сам перепродать может.

— Нам еще десять лет нужно, воевода, чтобы армию нашу организовать как надлежит по новому «артикулу». Потому большая война с турками совсем некстати — тут нужно вместе с цесарцами воевать, тех османы тоже прижимают крепко. И флот на Дону заново строить, чтобы османов не дразнить, из судов малых для начала, и лучше на Волге. А начнись война по волоку от Царицына протащить на Дон можно. Но лучше повременить десять лет до брани — к ней нужно зело хорошо подготовиться…

Почти три века конница крымских ханов наводила ужас на всех соседей. И было отчего…

— Ничего, я не смогу — сын мой заберет мое прусское наследство. Но с ними второй раз воевать не буду. Да и в коалицию с императором вступать теперь незачем — меня бить снова начнут, и тогда уже беспощадно разорят, камня на камне не оставят. И больше нынешнего потеряю…

Прусский король, и одновременно курфюрст еще недавно богатого Бранденбурга Фридрих-Вильгельм судорожно вздохнул — по звуку больше походило на всхлип крепко побитого и насмерть обиженного человека. Однако справился с нервами — быстро взял себя в руки, ведь достойному монарху ни перед кем нельзя показывать свои слабости, а отчаяние тем более.

— Но не так я много потерял, если призадуматься, — король фыркнул, подсчитывая территориальные убытки. Всю Померанию, а он ее после занятия Штеттина русскими уже считал своей, отдал этому шведскому разбойнику. Ничего страшного — герцогство разорено, населения там немного, и то больше вендов, то есть славян, не до конца онемеченных. Шведской казне от того сплошные убытки выйдут — какая торговля, война двадцать лет идет. А ведь эти прибрежные земли всегда шведам убытки приносили, они воевать умеют, а вот рачительно вести хозяйство не смогут.

— Ничего, мне нужно только армию заново собрать, да подданным моим жизнь заново устроить, вот тогда с силами соберусь лет через двадцать. Ничего, я умею ожидать — и союзников подобрать, а шведов без оных оставить. Сильны они сейчас со своим Карлом, что бы противостоять.

Король качнул головой, внимательно разглядывая карту южной части балтийского побережья, теперь находящегося под полным владением Швеции, за исключением города Кольберга с округой, что царю, хм, уже королю Петеру отдан. В Мекленбурге и Голштинии тамошние герцоги сторону шведов крепко держат, что тот, что другой. Ганзейский Данциг со всех сторон новыми шведскими владениями стиснут, и можно не сомневаться, что скоро на него Карл свою тяжелую руку наложит — горожане старались этих северных грабителей не раздражать, хорошо помнили полученный много десятилетий тому назад опыт. Так что доходы с торговли с южного побережья шведы себе возьмут — недаром после «Тридцатилетней войны» ганзейские города Висмар и Бремен захватили, и за них всеми силами цепляются.

— Жаль, не отобрали, теперь они намного сильнее станут. Союзник сильный нужен, чтобы шведское господство упразднить. Или «альянс» крепкий создать заново — только из кого, вот в чем вопрос?

Король задумался, покуривая трубку, которую всегда набивал сам. Теперь он всеми государственными делами занимался куда больше, чем раньше — допущенные ошибки нужно было исправлять как можно быстрее. Следовало если не восстановить потерянное, хотя бы компенсировать его, пусть в меньшей степени. И такая возможность у него имелась — «герр Петер», чтобы ему ядром голову снесло, своими обещаниями не разбрасывался.

Фридрих-Вильгельм заскрежетал зубами, гнев нахлынул мутной волной, дурманя голову. Еще бы — царь ему в дружбе клялся, как и он сам, искренне считая долговязого московитского владыку своим кумиром. Но тот переменился в одночасье, стоило сыну царевичу против отца, изгнав родителя в Ливонию, где тот и закрепился. Он сам рассчитывал на их долгую распрю, однако ее не произошло. И теперь понятно почему, и затянувшись дымом, король негромко прошептал, усмехнувшись:

— Они с Алексом договорились и помирились. В Москве боярство бородатое сильно — им не до торговли, в которой ничего не понимают. Бывшие свои владения у шведов отобрали, да и ладно — Выборг даже вернуть обратно обещают. А вот к Литве и Польше у московитов куда большие претензии — своих ортодоксов решили освободить от власти короны Пястов. И это очевидно — вон как вцепились, словно волки голодные.

Король еще раз усмехнулся, и на этот раз взял бумажную коробку, набитую папиросами — подарок от Алекса. Табак у московитов был душистый, и прояснял мысли — но баловство бумагу в пепел обращать, лучше слугу посадить, пусть трубки набивает, так дешевле. Мыслями вернулся к «герру Петеру», за которым по мирному договору пришлось признать не только королевский титул, но и земли к оному в подкрепление отданные.

Всю северную часть Пруссии, с Кенигсбергом и Мемелем передал, и теперь они княжеством Прусским именуются, как Кольберг с округой княжеством Поморским. Весьма многозначительно, что старые названия сохранил — потому притязания на будущее оставил. Сейчас бывшего царя иное заботит — герцог Фердинанд и герцогиня Анна, супружескими узами пожелавшие себя связать, свою Курляндию вассальной к Ливонии признали, отринув покровительство Речи Посполитой. Инфлянты, то есть польскую Ливонию, Петер сам отобрал — силушку собрал немалую, у него сейчас тысяч пятнадцать отборного войска, и флот большой, третий на Балтике по числу вымпелов. А теперь Жемайтию войсками занимает, жмудинов под свое покровительство берет, от Литвы отрывает. И ведь приберет скоро — тамошнему народцу привилегии всяческие даровал, как ливонским племенам. На них опору делает, раз призвал на его землях поселяться, и подати обещал десять лет не собирать с тех же пруссов — вот и стекаются к нему со всех сторон. Как и венды — славяне с германских земель в Кольберг идут — он им там покровительствует, и в Кенигсберге многих заселяет.

От мысли, что навсегда потерял прусскую столицу, Фридрих выругался — он всегда на смотрах бранился, распекая нерадивых генералов и офицеров. Воевать против Ливонии, за которой стоит огромное и могущественное русское царство себе дороже, ничего хорошего не сулит такая кампания…

— Мой король, Карл со своими головорезами занял Варшаву, только гонец прискакал с вестью, — в кабинет стремительно вошел принц Ангальт-Дессау, давний приятель и друг, ставший фельдмаршалом прусской армии.

— Вот и славно, Леопольд — теперь наступил и наш черед, — Фридрих-Вильгельм хищно улыбнулся, он долго выжидал этого момента, ведь нет ничего лучше, чем воевать на стороне победителей. Тогда потерь и расходов мало, зато прибыток зело большой выходит.

— Езжай к войскам, мой друг — настал момент, когда мы сможем воссоединить всю Пруссию, и объединить ее с Бранденбургом в единое целое. Мы проиграли войну шведам и ливонцам, теперь надлежит воспользоваться плодами «дружбы» с ними. И подготовь все в Мариенбурге к торжествам — замок есть древняя столица великих магистров братства «Святой Марии».

Король скривился, будто лимон пожевал — приходилось делать, как говорится — «хорошую мину при плохой игре». Столица Тевтонского ордена плохая замена богатому Кенигсбергу, но хоть что-то приобрести. К тому же «Королевская Пруссия», а так поляки именовали отобранные у крестоносцев территории, по своим размерам не уступает потерянной Померании, а по населению, в основном из немцев, намного ее превосходит. А со временем его новые подданные возместят потери своим трудом, и денег в казне будет много. Немки плодовиты, и если все будут на них трудиться с должным старанием, как делают они с Леопольдом, то армия в солдатах нуждаться не будет. Однако для этого нужно время, лет двадцать, не меньше.

— То, что возьмем, обратно полякам не вернем — мы защищаем германцев от притеснений разнузданного панства! И ты будешь готовить мою армию к реваншу — если не я, то мой сын вернет потерянную Померанию и Кенигсберг. Так что за дело, фельдмаршал — начнем с поляков, они зря избрали саксонского ловеласа своим королем. Теперь пусть оплачивают наши счета за выпитое пиво и разбитые на черепки горшки!

Именно этот фельдмаршал, князь Ангальт-Дессау за четверть века создал прусскую армию, ту самую, что добившись победы в «картофельной войне», смогла бросить вызов одновременно всем могущественным европейским державам, начав против них войну на нескольких фронтах. Три его сына стали прусскими фельдмаршалами, один саксонским — вот где корни будущих проблем двадцатого века. Одним из его потомков, пусть от незаконнорожденного бастарда, стал лучший ас Первой мировой войны, знаменитый «Красный барон»…

— Предавший раз — изменит и в другой раз, ибо прощение для него ничего не значит. И вера тут не причем — просто к басурманам перебежали оттого, что иных покровителей поблизости просто нет. Виноваты и казаки, и «родитель» мой, что предавали друг друга, от данных слов отказываясь. Но вот если мне изменят — пощады никому не будет, ибо такое воровство безнаказанным оставлять нельзя. Вольность приветствую — вольницу не одобряю! Вздумают вилять по привычке, и нашим, и вашим прислуживаться, договоренности не соблюдать полной мерой — таких токмо давить надобно, чтобы другие урок понятный извлекли!

Алексей усмехнулся, посмотрел на Толстого — тот сидел с постным видом. Сбежавшие от мести царя Петра запорожцы, которым крымский хан предоставил для поселения Алешки в устье Днепра, решили изменить своему новому благодетелю. Еще в школьное время, читая Гоголя, Алексей преклонялся перед героическим обликом Тараса Бульбы, а вот его потомки превратились потихоньку в обычных разбойников, куда им до легендарного атамана Ивана Сирко. И не о вере православной думали, а о собственном благополучном житии — недаром к хану ушли, тому прислуживать.

Другие «сечевики» сторону гетмана-иуды держали, с Мазепой и Карлом ХII перебрались в Бендеры. Именно они в одиннадцатом году с Филиппом Орликом, буджакскими и крымскими татарами в набег на Малороссию ходили. Удивительная получилась картинка когда «ревнители» православия собственных единоверцев вместе с басурманами грабили.

Не все, к счастью — многие не пошли в зимний набег, и прощение до сих пор выпрашивают, постоянно гонцов засылая то в Петербург, а с прошлого года в Москву. Также себя повели реестровые полковники с Правобережья — вначале Орлика поддержали, а когда осознали, что за его «художества» им отвечать придется, под руку царя Петра перешли. И при этом оставаясь под формальной властью польской короны.

Вот такая хитро вывернутая «казачья дипломатия» — и на елку влезть, и не ободраться при этом! Все правильно — время «Остапов» и «Тарасов» прошло, теперь больше «Андриев»!

У донских казаков та же «петрушка» — после подавления восстания бахмутского атамана Кондратия Булавина, донцы присмирели, царскую власть признали, и сейчас охотно полки на помощь отправили. Но часть «булавинцев», в основном староверы, с атаманом Игнатом Некрасовым на ногайский берег перебрались и на Кубань ушли, где им крымский хан угодья пожаловал с разрешение свои городки поставить.

— Великий государь — пусть лучше тебе служат, чем крымскому хану, — Толстой хитро улыбнулся, и добавил:

— Если врагами станут, то вреда от них много перетерпим — они ведь и говорят также, и от наших людишек не отличить, все выведают, все пронюхают. А оно надо, государь, таких недругов на басурманской службе оставлять? Может их можно привлечь к государевому делу?

— Не можно, а нужно, Петр Андреевич — пусть лучше нам служат, чем смуту в умы вводят. И порубежье наше охраняют от набегов племен диких, земли защищают от разоренья. Вот смотри, — Алексей быстро развернул перед боярином карту, на которой сделал свои отметки. И первое, что бросилось в глаза огромная протяженная территория «улуса Джучиева», на которой в его времени появился Казахстан.

— Вот тут летом шестнадцатого года генерал-майор Бухгольц крепостицу поставил, Омский острог. Далее по Иртышу экспедиции нужно отправлять, чтобы сама река границей стала. Я уже князю Гагарину отписал, да и от «родителя» моего он указания прежде получил. Вот здесь нужно крепость ставить, — палец ткнулся в карту, и Алексей добавил, — там серебряной руды и свинца залежи необычайно богатые. И о том ты уже давно ведаешь, с Режицы — я ведь тебе тогда говорил.

Петру Андреевичу воспоминания явно не пришлись по душе, только судорожно кивнул в ответ. Алексей же усмехнулся, и продолжил говорить как ни в чем не бывало.

— На Яике у нас казаки живут, и на Иртыше будут, а отсюда досюда, от реки до реки порубежная линия должна быть. И путь в Сибирь защищен будет полностью, и земли там много хорошей — степи. Сами себя прокормят, и будет хлеб, чтобы с кочевыми народами торговать. Но то ладно, дело далекого будущего, главное тут серебро найти и начать добывать руду и плавить. А его там много, очень много, одну-две тысячи пудов можно в год добывать на первых порах, потом много больше. Ничего — староверы вкупе с Демидовым его обязательно отыщут, ибо свой интерес имеют.

Алексей остановился, закурил папиросу, продолжая внимательно рассматривать карту. Серебро было нужно до крайности, но золото куда больше — прибыли гонцы от иркутского воеводы, привезли туго набитый мешочек золотых крупинок. В конце прошлого лета намыли немного, в этом году будет куда больше — людишек ведь направят, с Киренского острога подвоз по рекам будет организован. Будет золото, обязательно будет — уральское и витимское, вначале несколько пудов, потом счет на десятки пойдет, а лет через двадцать и по целой сотне пудов ежегодно добывать начнут — а это до полумиллиона рублей звонкой монетой. А ведь еще есть множество мест, где золота много — только туда добираться далеко, пару десятилетий точно нужно на походы и освоение отвести.

От мыслей царя отвлекло нарочитое кряхтение Толстого — старик пошевелился, все же не мог долго тихо сидеть — тело затекло, ноги у него опухали. Алексей опомнился, и вернулся к делу:

— Ладно, Сибирь так — к слову пришлась. Запорожцы пусть в Алешках остаются и пока хана крымского берегут. Придет время, они мне там хорошо послужат, а оно настанет, и очень скоро, боярин. Терпеть такую язву под боком, как Крымское ханство нельзя — двести лет сплошного разорения. И засечными линиями не отгородишься — уйму денег уже вбухали, а все без толку, каждый год людишек в рабство уводят.

— Государь, за ханом Оттоманская Порта стоит, ему Диван покровительствует, и сам султан благоволит. Большая война будет, против нас стотысячную армию двинут, не меньше, а то и больше.

— Нужно будет с цесарем договориться, да с венецианцами и мальтийскими рыцарями — одни не выдюжим, даже с новыми пушками и ружьями. А сейчас вообще воевать не сможем. Потому Аниките Репнину повелел занять треугольник Белая Церковь, Умань и Чигирин, там дальше смотреть будем, как османы себя поведут. Главное, чтобы поляки сами признали потерю, тогда туркам встревать ни к чему, да и мало мы отберем. А вот Литву обессилить нужно полностью — отец с северо-запада Жемайтию отберет, мы с востока сорокатысячную армию двинули. А черед Малороссии потом настанет, когда укрепимся, корабли построим, да союзниками обзаведемся сильными — лет через пятнадцать, не раньше.

— Ты прав, государь — панство за литвинов не так вступится, а вот если Подолию и Волынь потеряют, то тут война будет долгая. Лучше уж сейчас взять то, что само в руки просится, и отобрать легко. Благо за нас шведы и ливонцы с пруссаками воюют, и за новым королем у них дело не станет — тестем Каролуса свейского является. Но не раньше, чем Август поражение свое признает и мир подпишет, по которому литовская землица к нам и отойдет. И нечего им православный люд угнетать!

Толстой хитро улыбнулся — несмотря на преклонный возраст, он всю зиму мотался от Риги до Кенигсберга, и к созданию «альянса» немало сил приложил, отстаивая русские интересы…

Золотой дукат Петра I — «червонец», как называли такие монеты. Он первым из московских царей осознал, что собственные золотые монеты для репутации державы, и для защиты ее торговых интересов крайне необходимы. Ведь деньги есть «кровь войны»…

— Пройдоха еще тот вице-канцлер, хоть и граф, — Меншиков хмыкнул, на губах застыла ехидная улыбка. Да и Петр Алексеевич ухмылялся, обрадовался несказанно — прав оказался Толстой, хоть по жизни предавал всех своих покровителей. Но умен и хитер старик, в этом ему не откажешь — предсказал дальнейшие события с удивительной точностью, не ошибся.

Император Карл не выступил с армией в поддержку Речи Посполитой, наоборот, тоже решил воспользоваться удачным моментом, введя войска и заняв Краков — древнюю столицу Польши. И предлог выбрал соответствующий — «защита» прав католиков от воинственных лютеран и ортодоксов, что решили бороться за права «диссидентов», своих единоверцев. Вот только Алешкин свояк воевать не собирался против своих «кузенов» — захапал солидный кусок мало-польских земель, и встал там лагерем, на Варшаву не двинулся. И тут даже самому тупому из панов стало ясно — раздел Речи Посполитой состоялся, противопоставить захватчикам нечего, и как не обидно, но лучше самим признать потерю части, чем попозже лишится всего.

О сопротивлении речи не могло быть — коронного войска почти нет, «посполитое рушение» поздно объявили, а потому шляхетского ополчения собрали немного, да и то было молниеносно разбито шведами и ливонцами. Варшава захвачена без боя, и там Карл XII своим лающим голосом продиктовал морально сломленному Августа условия унизительного мира, которые тот покорно и привычно принял, опыт имелся. А что оставалось делать курфюрсту. Саксонии его не лишили, туда и удалился, выплатив миллион талеров отступного шведской и ливонской казне. Подпись на трактате, сделанная за день до отречения, для него вообще ничего не значила, ведь все последствия этой скоротечной «зимней войны» будут расхлебывать сами поляки.

Депутатов сейма буквально прикладами согнали во дворец — гренадеры стояли на каждой лестнице, на улицах столицы маршировали шведские, «ливонские» и прусские войска. И выхода никакого не оставалось для горделивого панства — либо признать итоги мира и нового короля, или горько пожалеть о собственной строптивости и потерять всю страну целиком, поделенную «добрыми соседями» между собой. Сопротивление бесполезно — войска нет, своих саксонцев Август увел, повторно собрать ополчение не получится, да и не дадут — разобьют сразу, истребят подчистую всех, кто решит воевать.

Намного хуже другое — с востока валом накатывали московиты, Великое княжество Литовское уже потеряло три четверти территории, под контролем панства осталась только часть западных земель, да столица Вильно. Все остальное заняли московиты и «ливонцы» — а там тоже русских больше половины, что своего короля «герра Петера» поддерживают. И что хуже всего, на Правобережье московиты тоже наступают, на их сторону реестровое казачество перешло. И если там начнется вторая «хмельничнина», то восставшие холопы вырежут все панство подчистую, ни пощадят ни старого, ни малого, ни женщин — такое не раз бывало. И мутной волной хлынут на земли Галиции и Волыни — и тогда начнется самый настоящий ужас.

Вот потому вчера собранный сейм без всяких обычных прений единогласно выбрал королем Речи Посполитой Якуба Людвика Собеского, сына короля Яна III Собеского, который тридцать шесть лет тому назад победил огромное турецкое войско под стенами Вены. Со скрежетом зубовным панство признало подписанный «саксонцем» мирный трактат, по которому были сделаны огромные уступки напавшим на страну соседям. Лучше им отдать самим, чем отберут куда больше, и страну к тому же разорят. И хотя больно было, но пришлось смириться с потерей части земель.

Императору и австрийскому эрцгерцогу Карлу по подписанному трактату отдали часть мало-польских земель — Подгорье и сам Краков. Депутаты надеялись, что новый король, давний конфидент Габсбургов, со временем если не вернет потерянное, то отвоюет у османов с помощью Вены Молдавию, на которую у Речи Посполитой были притязания.

Швеция взяла только тонкую полосу поморских земель, объединив их со своими Померанскими владениями, область Вармию, что немцы Эрмландом именуют, с городом Эльбинг, да установила свое покровительство над Данцигом — король Карл вопреки обыкновению повел себя сдержанно. Но так оно и понятно — женился на Марии Собеской, с которой был обручен, и теперь зять новому польскому королю.

Зато неоднократно битый ливонцами и шведами прусский король Фридрих-Вильгельм повел себя неимоверно нагло, имея поддержку со стороны двух других королей. Так что получил «Королевскую Пруссию» почти целиком, без взятых шведами себе земель, и теперь овладел польской частью наследства канувшего в небытие Тевтонского ордена. Кроме провинции загреб северную часть Куявию, получив «коридор» к Бранденбургу и тем объединив две части своего государства. И это его стремление «герр Петер» поддержал — нужно было чем-то компенсировать «дражайшему брату» потерю Кенигсберга и Мемеля, не считая Померании…

— Так что, Данилыч, мы свое взяли, — Петр Алексеевич фыркнул, радостный блеск в его глазах говорил о том, что беглый царь доволен. — Дальше воевать нет смысла, нужно устроение проводить — дел по горло. Не люблю войну, лучше торговать, благо теперь будет чем. Да и в Паридиз летом сплаваем, с Алешкой там встретимся, поди как я тоже соскучился?

— Ага, мин херц, порой сплю и вижу свой дворец с оранжереей, — Меншиков мотнул головой, не стал говорить своему благодетелю, что как сразу получит от царя Алексея свои владения, то живенько подарит тому обратно, ибо никто в здравом уме покупать не будет. Так что свое от «щедрого жеста» он получит, молодой царь в должниках ходить не любит.

— Но лучше мне твою Пруссию устраивать — дел там по горло. Немцев выселить, пруссов и кашубов поселить взамен, нам верноподданные нужны. Ну их пруссаков — каждый раз жду отравы, или кинжала в спину.

Произнеся слова, Александр Данилович помрачнел, покосился на своего венценосного друга — «герр Петер» тут же стал мрачнее тучи, моментально вспомнив «любушку Катерину». Той подсыпали яда пусть в Риге, но до сих пор непонятно откуда последовал удар. Били явно по нему самому — он часто оставался ночевать у «кастелянши», и мог выпить что-нибудь нехорошее из той бутылки французского вина.

— Ты прав, Сашка, нам нужно Ливонию обустраивать, больше ничего не получим, главное, приобретенного не утратить. Но пока мы с Алешкой в сговоре, отобьемся. Ты за армию берись — наемники хороши, но нам не нужны — рекрутов из чухонцев набирать будем, и по полкам распределять, с нашими солдатами смешивая. Пусть русской речью овладевают как можно скорее — со временем пригодится, потому что вся торговля у нас будет. А я кораблями займусь — верфи в герцогстве Курляндском заново построим, благо наша Анна уже в тягости пребывает, от стараний твоих! Все же нашел, хм, того, кто от бесплодия ее разрешил, знахарь постельный!

«Герр Петер» расхохотался, искоса глянув на смутившегося Меншикова, в глазах которого прыгали бесенята, а на губах застыла глумливая ухмылка. «Светлейший» привык выполнять его поручения в точности, проявляя при этом немалую смекалку и настойчивость…

Поляки до сих пор с нескрываемой горечью рисуют подобные карты…

— Умеешь считать до десяти — остановись на семи. Потому что на трех рано — упустишь свое, а на девяти поздно — может быть перебор. Однако из ситуации нужно выжимать все что можно, и с этим ты справился, боярин, тут тебя похвалить надобно. Но свояк мой тот еще жук, свое не упустит, и при этом никаких усилий не приложив, и без затрат.

Алексей усмехнулся, чувствуя как с плеч спала тяжкая ноша — последние три недели он не находил себе места. Думал, что короли сговорятся меж собою и отправят ему ультиматум — вывести русские войска из освобожденных ими белорусских и малороссийских земель. Но нет, «родитель» не подвел — выполнил все, что обещал и даже больше того, уперся, яростно отстаивая интересы России так, будто бы оставался ее правителем. И в том, как не странно, его если не поддержали, то не препятствовали Фридрих и оба Карла, хотя прекрасно видели, что вчетвером они земель получили вдвое меньше, чем он в одиночку. И сейчас, глядя на привезенную Толстым карту, украшенную подписями, Алексей Петрович осознал, насколько изменилась история, и теперь ее ход может быть совсем другим.

— Вовремя мы остановились, Петр Андреевич — продвинься дальше, то ляхи бы подобного не потерпели, как и император Карл. Недаром один умный человек сказал, что политика есть умение достичь компромисса. А так выжали из ситуации максимально возможное.

— Не все, государь, но следующее возьмем, как только начнется война с османами. А наше столкновение с турками неизбежно произойдет, и тогда мы наводним Подолию своими войсками. И учти, Алексей Петрович — если ляхи не будут воевать с нами супротив турок, то неизбежно начнут уже войну с нами — слишком велики их потери. Почитай, три четверти литовских земель потеряли, почти треть правобережной Украины. А попробуй мы Подолией овладеть — то потеряли бы все, что заняли. Вовремя остановились, я прямо чувствовал, что ляхи с убытком литвинов еще согласятся, пусть скрипя зубами, а вот если мы им значительный ущерб нанесем, дойдем до Волыни, то беда большая произойти может. И когда король Ливонии мне о том прямо сказал, то принял его предложение — писать тебе, государь, поздно было, путь для гонца долог. Да и вице-канцлер Шенборн посоветовал умерить притязания — и так, мол, многовато взяли. Но согласился, когда я ему сказал, что мы поддержим императора в войне против османов, и тем заменим поляков как союзники. Граф долго думал, но карту все же подписал, хотя по морде было видно, что зело недоволен.

Алексей натянуто улыбнулся, прекрасно понимая, что Петр Андреевич Толстой и так вытянул не просто все максимально возможное, но даже сверх того, на что вообще не надеялся. Это по результатам хорошо видно — сам он хорошо знал про совершенный в 1772 году первый раздел Польши, а затем про три следующих, что произошли уже к концу царствования императрицы Екатерины. Билет вытащил на выпускном экзамене, а так как картами разрешено пользоваться, то изучил их в доскональности. Запомнил на всю жизнь, будто отчеканилось в памяти.

И как не крути, выигрыш колоссальный!

Пруссаки получили свое — взяли только то, что и при том «первом» разделе, земли с германским населением, наследство от Тевтонского ордена. Причем за вычетом не такой уж и узкой полоски поморского побережья и областью епископа Вармии, что достались долей шведам. А вот австрийцы приобрели раз в семь меньше того, что досталось им в реальной истории. Только западную часть Малой Польши, Подгорье с Краковым, а вот огромную Галицию, которую поляки Русским воеводством именовали, отобрать не удалось. Хотя кусок изрядный, размером с Королевскую Пруссию, которую к своим рукам «брат» Фридрикус прибрал. Но так вышло — ведь не участвовали они в общих планах с самого начала, а присоединились в конце. А тут в ходу железное правило — опоздавшим кости!

А вот «герр Петер» получил земель столько же, что пруссаки, шведы и австрийцы в совокупности — его на переговорах Меншиков представлял, тот еще дипломат оказался — напористый, наглый, хитрый, и за словом в карман не лез. К обещанной польской Лифляндии, Инфлянскому воеводству, что отошли России по первому разделу, «отжал» всю Жемайтию — Литву в современной истории его мира, только без Вильнюса с окрестностями. Заодно «покровителем» герцогства Курляндского стал вместо польских королей, и можно не сомневаться, что со временем включит в состав своего Ливонского королевство. А это территории, полученные после третьего раздела, когда произошла полная и окончательная ликвидация польской государственности. И если глянуть на карту, то все три прибалтийские республики с Калининградской областью «дражайший герр Петер» своей «вотчиной» сделал, где-то уступив кусочки, но контурами полностью соответствуют. К тому же у него есть Кольберг в Померании, нехилый такой анклав по размеру, да и «Парадиз» свой вернет обратно — уцепился мертвой хваткой и выпрашивает постоянно, письма «слезливые» пишет.

А ведь теперь придется его отдать — тут все на честности держится, раз обещано королям, то слово выполнять надобно. Так что и Карл свой Выборг получит, не жалко отдать, не будь их весомой поддержки, вряд ли бы удалось такое приращение земель совершить. И оно того стоило, особенно если на карту хоть мельком взгляд бросить.

— Будем считать, Петр Андреевич, что православные земли в Литве все наши, а тамошние католики нам и даром не нужны. Ведь уперлись в их города, и дальше продвигаться не нужно, уперлись.

— Ты прав, государь, хотя православных там хватает, можно до Вильно идти, и даже до Берестья, заняв все Полесье. Но, думаю, достаточно Минска и Пинска на Припяти — и так кусок велик, тут бы самим не подавиться. А вот на украинских землях православных большинство на Волыни, и там нас встретят с радостью — ляхов там люто ненавидят. Но не сейчас — нужно время, и державу нашу устроить по твоим взглядам, Алексей Петрович, и армию должную выпестовать. Пока рановато будет, но через двадцать лет уже можно будет, государь, весь православный русский люд под твою руку взять. Ты молод, и сам это сделаешь, жаль, что я не увижу, стар годами, немощи телесные одолевают, хожу уже с трудом…

— Не жалуйся, все мы в трудах. А ты еще много проживешь, мне это ведомо, а будешь верен, то не скончаешься в Соловецкой обители через десять лет, пережив сына, что умрет в соседней келье. Да и второго сына пережил ты на год — он ведь тоже рано умер…

Алексей осекся — он нечаянно выложил знания об истории, которая тут произойти не может. Хотел отшутиться, но взглянув в смертельно бледное лицо Толстого, осекся. И голос того стал таким же мертвецким.

— Тебе ведомо будущее, государь, я в том не раз убеждался, и служить буду тебе верно, — старик буквально сполз с занимаемого кресла, и встал перед ним на колени. И это было не притворство — слезам верить нельзя, но такую бледность ни один лицедей сотворить не сможет.

— Ведомо, но то случилось бы после моей казни в прошлом году, которую исполнил ты с Меншиковым. Только в расчет не взяли, что мой сын на престол взойдет, а сторонники, те, кто смерти избежал, с вами давние счеты сведут. Вот и поплатились вы оба, лишившись всего в одночасье. Но ты свой выбор правильно сделал — вот потому предначертанная тебе судьба иная будет, и проживешь ты еще очень долго к пользе державы нашей…

Рубль Петра Алексеевича — война со шведами в разгаре и доля серебра в сравнении с талером уже значительно уменьшена. А по весу уже в два с половиной раза уступает тем параметрам, что были еще при его отце — инфляция, обесценивание денег и тогда происходило…

— Сдохнешь ты у меня здесь, тварь! Думал не найду, не отыщу?! Ан нет, попался — слишком много на тебя улик нашли, а «гнать след» мои люди умеют, хорошо тому обучены! Говори, облегчи душу! Жги!

Петр говорил горячечно, пересыпая русские и немецкие слова — подвешенный перед ним на дыбе остзейский дворянин хорошо знал оба языка. Вот только куда делся его прежний горделивый вид — сейчас под ударами кнута извивался червь, такой же красный и весь в рубцах. Три часа запирался, кричал, что судить его может только ландтаг, но «герр Петер» палаческое ремесло освоил в тонкостях. И полчаса тому назад он «дожал» заговорщика — тот, пронзительно крича от боли, проговорился. А дальше нужно было продолжать давить, чтобы боль не прерывалась, и тогда начнут говорить не кусочки, а всю правду целиком, рассчитывая, что признание избавит от мук.

— Ненавижу тебя, ненавижу! Чтоб ты сдох!

Налитые кровью глаза уставились на Петра — там застыла жуткая смесь бессильной ярости, перемешанной с животным ужасом. Видимо, рассчитывал на то, что «герр Петер» его прибьет в горячке, и тот был готов это сделать. Вот только ему не дали легкой смерти — в подвале находился еще один человек, крайне заинтересованный ходом следствия.

— Ты говори, говори, испражняйся, — Меншиков был на диво спокоен в отличие от Петра. Опыт у фельдмаршала в таких делах преизрядный, стрельцов тоже пытал, вместе с царем на пару. А так как ловко орудовал топором, то во время массовых казней «помогал» тем боярам, что от ужаса не могли убить своих жертв, отсечь голову с одного раза, и те отчаянно вопили, призывая их избавить от мучений. Вот Алексашка и помогал, причем в такой ситуации даже откупное брал с аристократов, которым царь устроил кровавую круговую поруку. И при этом позже хвастался, что лично казнил или добил полтора десятка стрельцов, больше всех.

— Отошел бы ты в сторонку, мин херц, и так весь в кровище. Сядь в креслице, отпей вина, трубку выкури. Тут не шкуру спускать нужно, зачем нам кнут, без надобности он. Петь скоро начнет курским соловьем на все лады, одни трели будут. А ты сядь, мин херц, вот табачку глотни.

Александр Данилович бережно усадил своего венценосного друга в кресло, благодушно махнул палачу — мол, жечь не нужно. Поморщился — запах в пыточной стоял жуткий — человеческих испражнений и горелого мяса. Даже глаза слезились, и дышать полной грудью плохо. А еще вся комната была пропитана страхом, который шел от висящего на дыбе человека.

— Тебе больно, Генрих? Так это пустяки — король сейчас в гневе, и ему тебя разорвать в клочья хочется, чтобы кровь во все стороны хлестала. Фрол, уймись, отложи кнут — без надобности он. Ведь ты мне все скажешь, барон, я не спрашиваю, я знаю это. Скажешь, мой милый, и мучиться больше не будешь, тебя пальцем не тронут. Ведь добрым обхождением гораздо больше можно слов правдивых от тебя получить, чем вот такими муками. Я для тебя перчатки свои подготовил, видишь, две дощечки пришиты — сам удумал. Как ты думаешь, для чего эта задумка моя предназначена?

Меншиков говорил ласково, скрывая и всячески обуздывая свой гнев. В том, что Катерина когда-то была и его любовницей, он никогда не забывал, как и про то, что отравленная женщина являлась одним из его инструментов влияния на самодержца, и не раз спасала его от заслуженных побоев, смягчая гнев августейшего супруга. А тут ее убили, подсыпав яда, причем в том, что метели в «герра Петера» у него сомнений уже не было — потому и отвел царя от дыбы, чтобы тот не прибил мерзавца ненароком.

— Правду тебе скажу — с детства видел, как холостят коней, вои и подумал, что лучше раздавить в ладони «висюльки», чем отрезать оные. Так что сейчас «яичницу» сделаем, с «беконом», как говорят аглицкой страны люди — бывал там, самого Ньютона видел — даже в Королевское Общество принят, к мужам ученым. Вот и проведем сейчас опыт потребный, увидишь, что с тобой сотворю. Самому интересно стало, как оно будет. Да, Фролушка — штанишки с него срежь, ножки раздвинь в стороны, привяжи к кольцам накрепко. А то жеребчики в стойле порой бьются, смерти преждевременной жаждут — страсть как не хотят смирными меринами становиться. А оно нам надо? Не, жить ты будешь еще долго, и голосок писклявый станет.

Фельдмаршал хихикнул, кое-что припомнив, и хитренько взглянул на немчика — тот, столкнувшись с ним взглядом, обреченно завыл, дергаясь, смотря на королевского наперсника с ужасом.

— Зачем так кричать — я тебя и так прекрасно слышу. Фролушка, будь добр, засунь ему в рот тряпку, вон как воет, а ведь мы еще и не приступали к делу. Вот сейчас перчатку волшебную наденем, и начнем…

Петр держал в руке исписанный лист бумаги, жадно читая собственноручные показания инфлянтского дворянина, что подкупил нерадивых слуг и вовлек в заговор рижских бюргеров. Теперь картина для него стало ясной, и он взглянул на Меншикова с нескрываемым уважением — ведь главное не только «выбить» правдивые показания, причем столь необычным способом, но и заставить подследственного выступить с признательными показаниями на суде. Верный Данилыч смог провернуть так, что теперь по этим бумагам пятерых бюргеров ратуши и трех курляндцев, депутатов ландтага, можно повязать и в подземелье под пытки бросить.

— Теперь я их всех…

— Не стоит торопиться, мин херц, они и так обгадятся скоро и зубами щелкать. Ведь целились в «кастеляншу», — голос Меншикова чуть дрогнул, но продолжил говорить так же твердо, — но не сообразили, что на самом деле есть другие, что хотят погубить короля. Застращать всех можно, повод есть — и Курляндия твоя будет, тем паче герцогиня пребывает в бремени, а их герцог старенький, умереть в любую минуту может. Я ведь и «помочь» ему могу — с такими бумагами он жить не должен.

— Пусть умрет, то ко времени, — Петр Алексеевич произнес с нескрываемой ненавистью. — Остальных «помилую», потом счеты сведем, когда успокоится все. Разбойники и тут есть, и на них списать можно многое.

— Придумаем, мин херц, нам сейчас всех заговорщиков имать нужно, потом отпустим… на время. Не беспокойся — все окажутся у меня в замке, а там никто их косточек не найдет.

Меншиков говорил тихо, но в голосе была такая уверенность, что Петр только кивнул — в нем он нисколько не сомневался. И понимал, что тут Ливония, не Москва — если предать суду, то осудить на смерть будет трудно, а ссорится с ратушей и ландтагами пока невместно. Лучше напугать, чтобы на уступки пошли и раскошелились, а от справедливого воздаяния никто не уйдет, все мукам и смерти будут преданы. Но чуть попозже…

— Ваше величество, принц Петер и принцессы спят, — дверь приоткрылась, и в кабинет вошла княжна Кантемир, дочь господаря Молдавии, который со своими боярами после несчастного Прутского похода восемь лет тому назад перебрался в Москву, где он ему выделил вотчину. Теперь князь в Риге, послом от царя Алексея, а дочь состоит статс-дамой при его детях, заменила им мать, днюет и ночует с ними, и учит многому. Княжна ведь образована лучше любого аристократа, говорит на полудюжине языков, умница и собою писаная красавица. Он часто с ней беседовал вечерами, находя в этом удовольствие — отдыхая душой. Но впервые посмотрел на нее как на будущую супругу, что подходила во всем — и еще знатна, брак не будет мезальянсом. Блудить с девчонкой, что была в него искренне влюблена, Петр не собирался. И голос охрип, когда Петр Алексеевич произнес:

— Останься со мной, ты мне нужна…

Мария зарделась, склонилась, а Меншикова уже в кабинете не было. Исчез Александр Данилович, да так ловко, что он и не заметил…

Была у царя Петра любовница Мария Гамильтон, получившая от него последнее «наставление», пусть и необычное…

— Подарок твой, Алешка, царский — что тут еще скажешь. Об одном только жалею, что стал ты моим недругом, и обиду на меня имеешь, как и я на тебя. И не вместе дела вершим, а порознь, и не продолжателем свершений моих ты стал, а погубителем…

— Не торопись обвинять, «герр Петер» — думаю, что ты своими указами и реформами мог неимоверный вред принести державе нашей, и в будущем времени это ой как аукнулось!

Алексей прищурился, пристально глядя на «родителя» — глаза встретились, и скрестились, словно острые шпажные клинки в этом незримом поединке. И через полминуты Петр первым отвел взгляд, не выдержав, натянуто усмехнулся, пожав плечами:

— Не Алешка ты, совсем иным стал. Муж зрелый, в себе уверенный, зело крепкий и рачительный. Хоть одно облегчение — держава моя в надежных руках. А то, что ты дар видения имеешь, то я давно знаю — успел убедиться в твоей правоте не единожды. Посему скажи, какое зло я сотворил, о чем сейчас не ведаю, ведь трудов и сил своих телесных не жалел.

— Регулярная армия нужна, мануфактуры тоже — тут спора нет. А вот то, что реформаторство твое хаотичное, сегодня одно, завтра другое — вроде как для исправления, а через год третье, то суета бестолковая, хрень полнейшая. Планов у тебя громадье, токмо они не продуманные, сиюминутные — оттого и постоянно меняются дела, вернее «делишки» твои. Зуд реформаторский у тебя, на все кидался, будто вшей торопливо вычесывал. Время ушло зряшно, а сколько сил и средств напрасно растрачено, и говорить не приходится. Но это полбеды — беда в другом. И в том тебе нет прощения!

Алексей Петрович остановился, медленно закурил папиросу, посмотрел в раскрытое настежь окно, за которым светлела летняя «белая ночь». Они сейчас находились в «Монплезире», любимом дворце бывшего самодержца в Петергофе. Отдал он его «родителю», как и всю правобережную часть Петербурга, а к ним в дополнение все оставшиеся полдесятка линейных кораблей с парочкой фрегатов подарил, не гнить же им в здешних водах. Так что избавился вовремя, и вроде как по случаю — «герр Петер» женился на княжне Марии Кантемир, дочери бывшего господаря Молдавии, что было встречено всеми европейскими монархами с пониманием и крайне одобрительно. Всн же теперь супруга знатная и образованная дама, а не полковая шлюха из чухонских непотребных девок.

Балтийский флот в прежнем виде Алексею был без надобности — зачем содержать линейные корабли и фрегаты, тратить на постройку сумасшедшие деньги. Ведь тридцать пять тысяч полновесных талеров на каждый многопушечный корабль уходит. Деньги на ветер, вернее в воду, когда каждый рубль с полтиной в казне на счету, бросать он не желал категорически. Но и без кораблей обходиться тоже нельзя, мало ли что «соседушкам» в голову втемяшится. Потому крепостные форты имелись, и сам остров Котлин напоминал крепость, да и небольшой флот в восточной части Финского залива нужен. Пусть из небольших кораблей — фрегатов, шняв, галер и яхт. Везде в заливе острова разбросаны, особенно к северу. На самой Неве песчаные банки да мели, любой корабль с большой осадкой просто не пройдет, а потому «шхерный флот» настоятельно нужен. Пусть верфей осталось пара, но они работали, без надрыва и спешки, понемногу, и на строительство шел только сухой лес. К тому же для нах на берегу строили закрытые эллинги — за зиму стоявшие во льду суда быстро сгнивали и приходили в негодность.

Вот такая у Петра Алексеевича была пресловутая «рачительность» — от нее сплошные убытки!

— Не веришь? Так ответ простой — ты хотел чтобы русские на европейцев походили, но так как весь народ одним махом не переделаешь, решил дворянство и боярство приохотить к «ценностям», которые считал значимыми, а на самом деле они ничего не стоят, и хуже того — вредны! Я не говорю о технических новшествах — все эти станки и механизмы, корабли и пушки, ружья и подзорные трубы зело полезны. Но так и дед мой, родитель твой тоже самое вершил, но без всяких «пьяных соборов», без непотребства этого. Да и брат твой Федор Алексеевич, дядя мой тоже многое свершил за свой короткий срок правления — и кафтаны венгерские носили, и без всякого насилия ему в угоды бороды сбривали, местничество отменили по доброй воле и разрядные книги в огонь побросали. А ты всех силком заставлял, за болванов считая — зудело у тебя так сильно? А присказку помнишь, насчет дурака, что в церкви решил помолиться?

От неприкрытого оскорбления у Петра Алексеевича побагровело лицо, но он уже научился сдерживать эмоции, как только лишился бесконтрольной власти. А иначе бы ливонским королем не стал, «потешные» не помогли бы — давно бы всех истребили подчистую.

— А как иначе толщу уговорить, сын? Уговорами одними? Так воз бы и поныне стоял, а так ты всем готовым и воспользовался…

— Каким готовым? Все зыбко и шатко — неустройство везде, приходится ошибки исправлять кропотливо. Зато за год моего правления держава наша не токмо успокоилась, но большие территории к себе прирастила, и при этом без всяких новых тягостей, без надрыва.

— Да что ты без нас сделал бы? Мы с Карлом воевали, пруссаков, поляков и саксонцев разгромили подчистую…

Петр взорвался, не в силах дальше выносить поношения от собственного сына. А тот неожиданно расхохотался и «родитель» осекся, не осознав, отчего идет столь искренний смех. И услышал негромкие слова, с нескрываемым ехидством произнесенные Алексеем:

— И кто после этого умен, а кого просто использовали к своей выгоде? Это и есть разумный политик, сиречь использовать труды других монархов к своей пользе — есть умные книги, а их читать надобно. Я этим и занимался, собственную цель преследовать нужно, а не на пользу соседям. Ты многого войной добился, но с какими затратами, и еще больше потеряв. А для меня наше Российское государство дороже, и его интересы на первом месте. Так что вы все воевали, а землицы я получил вдвое больше от литвинов и ляхов, чем все другие державы вместе взятые. Воспользовался моментом, пока вы так славно дрались, виктории одерживая!

Петр Алексеевич оторопело смотрел на сына, покраснев, но спустя минутку расхохотался, причем искренне, без натянутости.

— Ну и шельмец! Чуял, что дело нечисто, однако поддерживал всячески. А ты выходит мои труды, да себе на пользу обратил?!

— Державе Российской — я ей сейчас и правитель, и первый работник. Да и моментом нужно было воспользоваться, пока никто не обратил внимания. Потому тебя убивать никому не позволял, хотя бояр множество, на тебя крепко обиженных. И ведь есть за что, тут спорить не нужно. Церковь и так на твой визит сюда косо смотрит, пришлось объяснять патриарху, что государственные интересы зело важны. Но так и тебе самому воевать было необходимо, иначе какой ты король без побед. Да и Каролусу тоже реванш брать нужно — его страна разорена в корень, а так куда лучше стало. Потому я вам и помогал по мере сил — а без этой помощи вы сами хрен бы чего добились, даже с пруссаками не справились. И датчан я придержал, и уговорил вас с Фредериком примириться. И полякам соломки в костер внутренней распри подбросил, и королю Фридрикусу в помощи отказал, а до того обнадежил, что саксонский курфюрст ему окажет. И многое чего другое сделал в тайности — ты что думаешь, что зря мои люди по европейским странам разъезжали, и в Вену боярин Толстой зря ездил?

Слушая слова Алексея, Петр только хмыкал и покачивал головой. Затем усмехнулся и произнес:

— Да все это знаю сын, ты меня за последнего на деревне дурачка юродивого не держи. Мне ведь тебя тоже проверить надобно было — ведь раньше хотел к тебе убийц подослать.

— Знаю, у тебя сторонников в Москве хватает — всегда есть недовольные любым правителем, проблема только в их количестве. Против «кукуйского чертушки» их было много — сам то знаешь хорошо, потому что в страхе всех держал. У меня намного меньше, и их число вряд ли расти будет — ослаблять поводья после жесткого правителя нельзя, но на эти дела у меня князь-кесарь есть, и крови он не боится. Так что убийство бесполезно — наследников законных двое, да еще дочь, и поддержка от свояка, императора Карла будет в случае чего нехорошего. Ты на англичан ставку делаешь, а мне это ни к чему — тут с тобою в сговор вступать надобно.

Алексей пристально посмотрел на «родителя», тот спокойно выдержал его взгляд. Усмехнулся и произнес негромко:

— Тогда поговорим, сын, по душам. Меня не опасайся, я тебе доверяю, иначе бы не был сейчас в Петергофе. А поговорить нужно о многом…

«Монплезир» в Петергофе…

— И с золотом все по твоему вышло, Алешка — правду ты тогда отписал мне из Режицы, вон, монетки какие у тебя ладные, — Петр покрутил в пальцах новенький блестящий червонец. Тяжело вздохнул, явно огорчаясь, и завидуя одновременно — ему никогда не хватало денег.

— А почему из мельхиора этого копейку с алтыном чеканишь, а не из серебра, пусть и «худого»?

— А смысл, «герр Петер»? Монетки самые что ни на есть ходовые, ими крестьяне расплачиваются, а не купцы. У тебя вообще из меди были, а тут на серебро все же сильно похожи. Зато представь, какая прорва серебра из внутреннего оборота со временем выйдет, из нее «добрых» гривен и полтин начеканим, для расчетов с иноземцами. Но более, конечно, золото будет в ходу — вот эту монетку еще посмотри.

Алексей протянул Петру еще один блестящий червонец, таких было недавно отчеканено всего несколько штук. Петр равнодушно покрутил его в пальцах, буркнул недовольно, усмехнувшись:

— Ты хочешь, чтобы я все твои монеты просмотрел? Так на то неделя времени уйдет, пока все твои «кащеевы» сундуки просмотрю…

Но тут же встрепенулся, услышав тихие слова от сына:

— Сравни их, и учти — это не золото. Случайно нашли на Урале самородную платину, очень редкий металл. Вдвое тяжелее серебра по весу, и на него сильно похож. В сплаве с медью становится по виду золотом, и по весу монетки одинаковые вышли. Сравни сам и убедись. А вот тебе и самородок, и слиток — вот это и есть платина.

Петр Алексеевич уже дотошно осмотрел обе монеты, на лице застыло удивленное выражение. И сразу же самым внимательным образом осмотрел платину, подержал в ладонях, взвесил. Хрипло спросил:

— Не отличишь, ты прав — очень тяжелая твоя платина. Но купцы дотошны — раскусят твой обман со временем, если попробуешь такими монетками с ними расчет вести.

— Это не для денег — для иного, «герр Петер». Утварь дворцовую у меня видел? Ложки, вилки, блюда, кубки? Все из «серебра», а теперь будут еще и «золотые» вещицы. Сие есть замена — экономия сплошная выйдет. А теперь возьми в масштабах всей страны — дворянству и купечеству такие вещицы как раз кстати, тут работы для чеканщиков на сотню лет, пока все запросы удовлетворят. А они в царских мастерских токмо, иных не будет, зачем мне ущерб для казны. Так что твоей супруге моя жена подарит нынче куверт на две дюжины персон, из мельхиора — там все есть, от тарелок и стопок, до вилок. А это тебе от меня ларчик — здесь из платины золотой, думаю, оценишь. И учти — дороже золота намного, редка платина.

Алексей взял небольшой пенал и открыл его — на бархате были уложены в золотистом сверкании стопки. Петр взглянул почти равнодушно, но оценил подарок, кивнул.

— Ты бы лучше пушки свои для мои кораблей дал, они намного больше пригодятся. А так стрельнул разок, да Брюса допытывал, где хитрость — так ведь ничего не ответил, даром, что королевский потомок.

— Правильно сделал — на то мой приказ. И в чем хитрость пуль тоже тебе знать пока без надобности. Ведь языком выболтают тайну иноземцам, и потом наша задумка против нас и обернется. Однако если таких пушек много сделать, и до поры до времени в арсеналах хранить, и лишь когда запас станет изрядный, то в войска передать для обучения. А там и войну начинать — чтобы неприятеля быстро сокрушить. Большую войну, «герр Петер» — ведь новшество быстро воспримут и против нас с тобою оборотят. А так поздно будет — мы к этому времени победу одержим.

— Вон оно что — а ведь ты прав, Алешка, — после паузы задумчиво протянул Петр. — Ошарашить врага, уничтожить в одночасье. А с кем ты большую войну вести задумал? С османами верно, ведь крымчаки та еще напасть, а за ними султан завсегда стоит.

— Ты прав, отец — с турками и татарами, — Алексей впервые назвал Петра так, теперь понимая, что обрел в нем не просто союзника — единомышленника. Потому уже не было нужды скрывать замыслы.

— Лет через пятнадцать, в союзе с цесарцами обрушиться на османов. Но вначале сокрушить Крымское ханство — полностью уничтожить, без всякой жалости, чтобы следа от этих разбойников и людоловов не осталось. Тогда не будет страха ежегодных набегов, на черноземы богатейшие миллион, а то и два крестьян со временем переселить — урожаи богатейшие собирать будем, кукурузу сажать, подсолнечник и картофель, что за баловство сейчас принимают, разводить. Виноградники на Дону разобьем, в Крыму они и так есть. Свое вино будет — незачем полтины с рублями на закупку иноземного вина тратить. Это и есть автаркия — когда страна себя всем необходимым обеспечивает, и людям занятие есть, и расходов лишних нет. А то ты привилегию аглицким купцам даровал, хотя свой табак высаживать нужно. Вон, малороссы тютюн выращивают — свой табак у них.

— Деньги зело нужны были тогда, а тут десять тысяч фунтов золотом предложили, вот и разрешил.

Недовольно буркнул Петр — он очень не любил, когда его самого, фигурально выражаясь, «тыкали носом».

— И покупать всем велел, курить приказывал. Вот англичане «навар» в сорок тысяч и сделали — четыреста процентов прибыли. Нам самим богатеть надобно, а не других обогащать. И покупать только то, что крайне необходимо, и сами сделать пока не можем. Но научимся со временем — для того школы и университеты нужны, и крестьяне в них должны учится. Когда народ весь грамотен поголовно, тогда и талантов много, тех, кто пользу державе принесет. Ты вот жаловался, что у тебя университетов нет, хотел их у нас завести со временем. Ведь так, «герр Петер»?

— Зело польза от них великая. В Дерпте у меня университет есть, и в Кенигсберге обрел еще один — тот почти как два века уже открыт, основан еще первым герцогом Альбрехтом. Был там — лепота, студиозы учатся, народ ведь грамотный, недостатка нет. Я своих, из русских, к учебе приохочиваю. Токмо по воле своей на скамью садятся, осознали пользу.

— У тебя в Москве цела академия была, «славяно-греко-латинская». Я ее у патриарха забрал, для целей светских, оставил для священников только духовный факультет. И учредил четыре новых к ним, и студентов будет не пятьсот, а полторы тысячи — здания сейчас строят, целый «студгородок» будет, — усмехнулся Алексей. И негромко, но с нескрываемой гордостью сказал:

— Лет через двадцать свои научные кадры будут в достатке, пока иноземцами обходимся. Вот это и будет Московский университет, пусть под другим названием. И в Киеве будет, и в Нижнем Новгороде, а также в Казани — а там посмотрим. А училища и сейчас создаем — та же «Навигацкая школа» теперь в Петербурге будет, русских моряков готовить. И в Архангельске — на севере умелых мореходов из поморов много, пусть науками овладевают. Монетки тебе понравились ведь — так школу для механикусов открыли, набор осенью будет первый — станки новые зело нужны. И они у меня будут обязательно. А потому нам с тобою здесь и сейчас договориться нужно, на столетия соглашение сделать, чтобы польза великая державе Российской от нашего с тобой альянса на века была…

Крепость Ор-Капу на перекопском перешейке в Крыму — сюда бесплодно пару раз ходил походами князь Василий Голицын, фаворит царевны Софьи, а вот сам Петр I не рискнул — слишком сильны укрепления, это не под стены Азова также дважды ходить…

— Бизань-мачты нет, а потому и паруса такого контр-бизань быть не может. Парус сей косой гафельный, а потому именоваться грот-гаф-трисель. Не моряк ты, Алешка, нет, не моряк. Но корабль хороший, лучше шнявы — не нужен обрубок, во что бизань превратили, на гроте нашлось место для гафеля. И прозван будет «бригом» не зря — по-аглицки «укороченный» означает, что верно, ведь на нем две мачты, а не три. Ничего, к следующему лету уже увидишь его воочию, целиком — зело по душе мне пришелся.

Петр Алексеевич блаженно улыбался, в который раз прошелся взглядом по модели брига. Ее сделал мастер этой зимой по рассказу Алексея — кургузое двухмачтовое судно, вернее корабль — на палубе стояли искусно изготовленные макеты пушечек. И чертеж выполнил на бумаге, в деталях мелких, да роспись полную дал, что потребно для постройки. С этой игрушки вся суматоха началась — Петр Алексеевич моментально возгорелся, что твой фейерверк, и за топор схватился, причем буквально. Захотелось королю немедленно за работу взяться, благо заготовленного и просушенного леса хватало с избытком. Хотел сразу четыре брига заложить, едва уговорил на два, обосновав, что лучше им быть «опытными судами». Ведь если недостатки будут, то на других их можно будет исправить, внеся в чертежи необходимые изменения, а там запустить целую серию — вначале для Балтики, потом для Белого и Каспийского моря, а в идеале — и для Азовского флота, заложив корабли на возрожденном Воронежском адмиралтействе.

— Пушечки Брюсовы хороши вышли — Демидов их знатно отлил. Тут ты прав, хоть и не моряк — борт не пробивать, а проламывать нужно, а пудовое ядро тут как нельзя лучше подходит.

— Пока в полпуда калибром, «герр Петер» — к пудовым орудиям только приступили. И хоть легки они, если с пушкой сравнить, но для брига не подходят — все же маловат корабль, четыре сотни ласт. И так два десятка стволов на палубе будут — бортовой залп у него в две сотни фунтов, немногим меньше, чем на линейном корабле, да той же «Полтаве» или «Гото Предистинации», которые ты сам построил.

— Вдвое больше по водоизмещению, чем мой фрегат «Штандарт», а вооружен сильно — для любого корабля тем и опасен. И ходкий будет по высокой волне, как раз для дальних плаваний. Видишь, какая польза выходит от твоих видений. Но пушечка, пушечка какая кусачая!

Алексей только хмыкнул, вспомнив, как позавчера наблюдал за «родителем», что палил без устали из первых образцов «карронад», что должны были появиться на свет в Англии через полвека. Да и сами бриги еще не вошли вроде в обиход — их пока шнявы заменяют. Как всегда выручила память — с увлечением читал в своем времени толстые подшивки журнала «Моделист-конструктор», а там много чего исторического написано было, и про бриги с корветами и фрегатами, и про орудия из эпох разных.

— Только с близкой дистанции из нее палить надобно, «герр Петер» — вплотную с вражеским кораблем сходиться. А там все от выучки канониров зависит — «брюсовы обрубки» заряжать можно втрое быстрее, чем обычную пушку. А то, что ядра с бомбами натворить могут, ты сам вчера увидел. Да и руку приложил к истреблению «противника».

В качестве мишени выставили дряхлого «купца», с ним такую же старую разоруженную яхту с галерой. Их участь оказалась незавидной — отлитые по весне в Туле карронады буквально истерзали несчастные жертвы, ядра проламывали борта, а бомбы своими взрывами внутри, разносили все, а пожары заполыхали знатные. «Герр Петер» чуть ли не бесновался от радости, это для него оказалось лучшим занятием, чем фейерверки запускать. Все же в молодости даже патенты получал, где отмечалось его бомбардирское искусство. И тут не оплошал — почти все выстрелы оказались точными.

— Да понял я, в полевом бою их не применишь. Да и медь пускать незачем — отливать из чугуна надобно, лишний довесок для корабля не ощутим, это не орудийная упряжка. А вот «единороги» твои для меня не удивление — трехфунтовые пушки с коническими каморами мой Васька Кормчин отливал — но у тебя они в половину, и четверть пуда вышли.

— То для бомб, отец — ядрами только по плотным шеренгам бить, а бомбами куда сподручнее ущерб неприятелю чинить. А потом еще шрапнель будет, пока неладно с запальными трубками выходит, но Брюс разберется — он у меня академиком первым станет, ученый муж.

— Этого у него не отнимешь, все жалование на книги изводит, да всякое собирает — музей на дому уже создал.

В голосе Петра отнюдь осуждения не слышалось, вроде похвалы прозвучало — сам кунсткамеру основал. Правда к собранным там уродцам Алексей отнесся крайне неодобрительно, и с удовольствием почти все экспонаты вернул «родителю» обратно — пусть на них рижские бюргеры смотрят, там такие уродцы есть, что беременным женщинам смотреть не рекомендуется во избежание выкидыша. Да и тем, у кого нервы слабые, туда лучше не ходить, чтобы ночами кошмары не мучили. Впрочем, старое здание из бревен разберут, а строительство нового так и не началось. Да и нигде уже не ведется — место для города неудачное, потихоньку к Охте все переберется, на место Ниеншанца. А там и дальше, до Орешка, земля куда лучше.

— Бриги в следующем году готовы будут, — Петр прищурился, сейчас он откровенно радовался — самозабвенно любил морское дело, и кораблестроителем, и шкипером трудился.

— Через Ливонию вся русская торговля пойдет, так будет лучше — цени мое отношение. И через твои земли мастеров нанимать буду нужных, и поддержу, если что силою. Пруссакам выхода нельзя давать к морю — не нужны они. Тебе в океан выводить корабли надобно, по примеру голландцев и англичан. Теперь вся Курляндия твоя — а ведь в ней до сих пор губернатор Тобаго есть, и право торговли в Африке. И у шведов колонии имеются, и у датчан. Тебе с Карлом и Фредериком сговориться нужно, чтобы друг друга всячески поддерживать, и экспедиции отправлять совместные. На Балтике «Северный альянс» заново учредить, нашим общим «внутренним озером» море сделать, куда чужакам входа нет — военный флот имею в виду. Попробуй — великую пользу тем принесешь, а я тебе карту дам, все места на ней указал, где много чего полезного найти можно. И главное — со временем твои бриги смогут добраться до Камчатки, а в Тихом океане и русский флот появится. Но то дело долгое, на десятилетия, мы только начало увидеть сможем — но гнуть эту линию уже сейчас надобно, чтобы время не упустить.

— Великие дела ты задумал, Алешка — но я тебе поддержкой во всем буду. Бери все православные народы под свою руку, пожалуй, здесь ты прав — я с церковью сурово обошелся. Да и быть в союзе со свояком для тебя намного выгоднее, вам вместе супротив османов воевать. Так что согласен я, и кондиции за себя и потомков подпишу, и каждый из них правителям Российским присягать будет по совести. Чтобы соблазна крамолы у них не было — на границе новых крепостей никогда строить не будут, навечно запрещу, а на тех, что имеются, пушки ставить не будут.

— Людям надо дать право переселяться свободно, новый червонец общей монетой сделать. Пусть Ливония воротами на запад будет, а на юг и восток я сам дороги проложу.

— Конки свои чудные проложишь? Так железа не хватит — это сколько чугуна на эту затею потребно, и подсчитывать страшно. Хотя да, дело сие полезное, грязь и непогода им не страшна.

— Потому крымчаков побить надобно — ты на Дону «горючий камень» видел, его для плавки использовать можно. А руды под Керчью имеются, по десять миллионов пудов ежегодно выплавлять можно. Причем легко — уголь ведь рядом, рукой подать через Азовское море.

— Ах вон оно что, — Петр только головой покачал. — Тогда нам с тобой хана воевать надобно, а потом и султана — у меня к нему давние счеты…

Остров Тобаго — колония курляндских герцогов. Туда отправляли десятки семей, давая всем «вольную»…

— Двенадцатый год — боже, как давно это было. Время промелькнуло так быстро, что не заметил. А мне уже сорок лет исполнилось…

Алексей Петрович тяжело вздохнул, утер пот со лба — конец мая на юге выпал жарким, и только прохлада днепровских вод смягчала солнечное пекло. В такие дни не воевать, а в тени лежать надобно, вот только дела куда денешь, ведь с каждым днем они росли как снежный ком.

Он готовил эту войну десять лет, настойчиво и целеустремленно, стараясь не потерять напрасно ни один день. Воевать один на один с могущественной Оттоманской Портой было смерти подобно, слишком многолюдно она была и сильна, вот только уже всем ее соседям стало ясно, что османы надорвались, проводя активную политику с бесконечными войнами, стараясь распространить свое влияние на европейские страны. Ведь еще совсем недавно, и сорока лет не прошло, как турецкие полчища стояли у стен Вены, как вышибли московские войска из сожженного Чигирина. И двадцать лет не прошло, как победоносная после Полтавской баталии армия Петра I, была окружена на Пруте, и царь был вынужден подписать унизительный для своей державы и себя лично мир, по которому все итоги Азовских походов были дезавуированы. А с превеликими трудами построенный флот пришлось уничтожить, Азов отдать туркам обратно, а Таганрог срыть.

И вот настало время долгожданного реванша!

Против Турции удалось повторно собрать новую «Священную Лигу» — на Балканах начали боевые действия австрийские и венгерские войска, сорок пять тысяч солдат немалая по нынешним временам сила. В Морее в очередной раз высадились венецианцы при поддержке рыцарей Мальтийского ордена, что давно пересели с коней на галеры. На помощь императору подошли небольшие отряды из германских земель — три тысячи отправил прусский король Фридрих-Вильгельм, столько же пришло саксонцев, остальные курфюрсты и герцоги тоже передали свои формирования, собрав в общем числе тысяч пятнадцать наемников. Так что общим числом армия императора Карла имела шестьдесят тысяч солдат — сила более чем серьезная.

Да еще польский король Якуб Собесский подсуетился — выставил около двадцати пяти тысяч коронных войск и вооруженной шляхты. Вот только ляхи ведь католики, и не пожелали драться вместе с московитами и протестантами — их полки действовали отдельно, и осадили крепость Хотин, угрожая вторжением в северную Буковину.

На Молдавию двинулась целая армия под предводительством ливонского короля Петра I, который возжелал вернуть обратно на правление прежнего господаря Дмитрия Кантемира, на дочери которого Марии он женился. Видимо, либо этот брак подействовал благотворно, или мягкий прибалтийский климат, а может хлопот поубавилось, но «герр Петер» и не думал помирать. «Родитель» был бодр и как всегда деятелен, и припадков с ним, как сообщали агенты, давненько не случалось, даже пить бросил, что само по себе невероятно. Но вполне объяснимо — теперь ему не нужно было «реформировать» Московию, которую все европейские правители до сих пор считали «диковатым» краем, если не сказать еще хлеще, ведь перлюстрация писем послов в Москве постоянно велась — специально организовали «черный кабинет», где князь-кесарь собрал «умельцев».

Сила у протестантов вполне серьезная — десять тысяч ливонцев были подкреплены таким же числом союзных по «Балтийскому альянсу» войск — шведами, мекленбуржцами, голштинцами и подошедшими датчанами. Тысячи три молдаван у Кантемира, еще семь тысяч реестровых казаков, вместе с отрядами православной шляхты — но тех имелось относительно немного. Так что тридцать пять тысяч собранного союзного войска возглавлял неугомонный шведский король Карл XII. Этот монарх тоже отнюдь не торопился покидать земную юдоль, и хотя обзавелся супругой и тремя детками, но при этом не потерял привычную воинственность. Более того, швед почему-то кипел обидой за «калабалык», который пережил в Бендерах, и клятвенно пообещал свести с султаном счеты.

На усиление союзников подошел двадцатитысячный русский отряд генерал-аншефа Михаила Голицына — две трети хорошо обученных стрельцов, а еще треть из малороссийских казаков, сразу начавших драться с ногайцами на степных просторах. А с таким войском Петер с Карлом вполне могли дойти до Прута, и очень хотелось, чтобы там не повторился кошмарный опыт восемнадцатилетней давности. Есть такая милая привычка у «герра Петера» наступать на «грабли», фигурально выражаясь.

— Воюйте ребята хоть до отупения, а я вам золота дам еще, и хлебца подкину — изголодались поди, — ухмыльнулся Алексей, совершенно не чувствовавший угрызений совести от того что использует «союзников» в своекорыстных интересах. Тем более, когда у соседей второй год как неурожай случился, и подданные Каролуса откровенно голодают. А он хлеб то поприжал цинично, чтобы куда сговорчивее были.

И нужный ему результат сделан, без труда достигнут, благо пропагандистскую обработку своих союзников «герр Петер» самолично провел. Войско они собрали отборное, перевезли через море, а там по рекам двинулись, благо заранее собрали плавсредства. И хлеб Москва дала голодающим, и провиантом армию обильно обеспечила, полновесными полтинами и рублями, что талерами и дукатами являлись, жалование наемникам выплачено. И щедрость вполне понятная — как только протестанты православную Молдавию освободят от турок, то Кантемиры ему присягнут. А он их страну под «покровительство» примет — это политик, стоит соблюдать формальности и делать вид, что скрупулезно выполняет договоренности.

Ведь недаром французы с улыбочкой цинично говорят, что обещать, еще не значит жениться!

— Мне русская кровь дорога, чтобы ее проливать напрасно. А бабам еще рожать и рожать, население нужно как минимум удвоить, а лучше утроить — просторы заселять надобно…

Алексей вздохнул, поморщился — он давно принял решение расплачиваться за все золотом и серебром. Благо последнее алтайские рудники и плавильные заводы вот уже второй год как исправно поставляли. А за десять лет добыча золота на всех приисках существенно возросла, и в прошлом году составила без малого двести пудов — почти на миллион рублей звонкой монеты. А стоит со временем начать добычу на Аляске, а там еще на Клондайке, как проблем с «презренным металлом» не будет.

— Сейчас с Крымским ханством разобраться — успокоение на южных рубежах настанет полное. Железо нам нужно в избытке, каменный уголь — на столетие раньше срока индустриализацию начать можно. Нельзя время упускать, турки ведь армию и флот собирают, а мы давно подготовились. Время сейчас самый ценный ресурс — надеюсь, Миних с Ласси не подведут, они ведь и в прошлый раз неплохо действовали при куда как худших обстоятельствах. На Крым всеми силами обрушится сейчас самое главное…

Алексей вздохнул в очередной раз — нервы были на взводе. Нападение турки и татары «прошляпили», Очаков и Кинбурн взяты с налета, благо из Днепра вывели флотилию — полдюжины бригов и полсотни небольших галер и дуббель-шлюпок. Да, сила не такая и грозная, но так из донского гирла сейчас выходит не меньшая по числу вымпелов эскадра, да и Таганрог спешно восстанавливается. И сейчас по всему «Дикому полю» идет самое настоящее побоище — казаки и ногайцы разрешают накопившиеся за два столетия взаимные кровавые счеты…

Оттоманская Порта — самое могущественное государство в тот момент, настоящая империя…

— Бендеры пусть Михайло Голицын берет в осаду, у него и пехота есть, да осадный парк имеется изрядный. А нам со всеми войсками нужно на Кишинев как можно быстрее идти, а там на Яссы. Время терять никак нельзя — царь Алексей Петрович свое слово сдержал, все запасы заранее заготовлены. Не так все будет, как в прошлый раз….

Петр Алексеевич ощерился, он не любил вспоминать свой злосчастный Прутский поход — восемнадцать лет назад армия продвигалась по разоренной местности, которую накрыла туча саранчи, подъевшей все припасы. Фуража недоставало, господарь Кантемир войск привел самую малость, а валашский правитель, хотя и обещал помощь, но испугался, предал. Хотя его это не спасло — по приказу Ахмеда III, правящего доныне, казнили тогда и господаря, и всех его сыновей вместе с ним.

— Сейчас у нас, мин херц, вроде повторение урока идет, по которому прошлый раз палками отлупили, — Меншиков усмехнулся, фельдмаршал был на диво боек, а вроде бы должен был остепениться с прожитыми годами. Все же пятьдесят шесть лет исполнилось, на год младше своего «сердечного друга», но живчик — король Карл ему командование всей кавалерией поручил, в полной мере оценил хватку и предприимчивость «светлейшего».

— Как бы снова нам не нарваться, Сашка — по слухам двести тысяч у султана снова будет, а визирь его на Дунае обретать победу будет с другой армией. Двести тысяч силища огромная — прошлый раз этого за глаза хватило, и пришлось нам только огребаться!

Самоуверенности у «герра Петера» изрядно поубавилось, стоило армии перейти по понтонному мосту через Днестр, обойдя крепостные стены Бендер. Он ведь прекрасно помнил, чем в прошлый раз дело закончилось. И хотя сейчас все было куда как лучше, но умом понимать это одно, и совсем другое, как он высказался — «поротой задницей».

— Да откуда столько у султана народа будет? Врут послухи, пороть их надобно без всякой жалости, чтобы страхов напрасно не напускали. Сам посуди — прошлый раз к Ахмеду крымский хан подошел со своими татарами и ногайцами, а там тысяч сорок конных было. А сейчас окромя буджакских татар у султана нет никого. Режут крымчаков подчистую казаки и калмыки, те вон за Перекоп бегут, а частью через эти места хлынули. Да и я охулки на руку не клал — мои драгуны и казаки сотни кочевий разорили и выжгли. Сам видел, как воевать с ними зло стали. Врут, мин херц, вот тебе крест!

Меншиков размашисто перекрестился, забыв что он вроде как лютеранин — пьянящий степной воздух вскружил ему голову. Да и ощущение такое было, будто восемнадцать лет с плеч сбросил — сейчас он искренне жалел, что в прошлый раз его не взяли в поход.

— Тысяч сто у султана будет в поле, не больше — остальные по гарнизонам в крепостях. А с таких пользы в грядущей баталии мало. У нас ведь конницы больше, чем пехоты. И молдаване поднимаются — надоело им османское правление, а ружей и пороха царь Алексей Петрович для них заготовил изрядно — есть чем воевать, «огненным боем» не копьями орудовать. Михайло Голицын дело знает, за лето обучит этих бестолочей как воевать надобно. Ты, мин херц, не кручинься — одолеем турку!

Оптимизма у Меншикова было хоть отбавляй, и на то были основания. И сейчас Петр прекрасно понимал, что сын оказался куда предусмотрительней, чем он тогда, и старался не только завоевать край, но тут же взять его под свою руку, заранее все подготовив.

Так в Брацлаве были заготовлены припасы — сюда князь Голицын стягивал стрельцов и казаков, здесь же были построены дощаники, нагруженные высушенным заранее лесом. И сейчас в устье Южного Буга уже принялись строить названный Николаевым город — а при нем верфь. Петр сам съездил туда, благо армией Карл начал командовать, и счел выбор наилучшим — там предполагалось строить двухпалубные линейные корабли с числом пушек в шесть дюжин на каждом. И калибром жутковатым — все в тридцать шесть фунтов. На нижнем деке установлены будут «большой и укороченной плепорции» орудийные стволы, самые тяжелые по весу. На верхней палубе «короткие», конструкции Брюса — «адово отродье». Бортовой залп чудовищного веса — свыше тысячи двухсот фунтов, чуть ли не вчетверо от «Полтавы», даже на аглицких сто пушечных кораблях куда меньше будет, на четверть, а то и на целую треть. Это было непривычно, когда все пушки одного калибра, но умом Петр понимал, что такой подход куда лучше и разумней — ко всем стволам одинакового размера ядра и бомбы.

Сам Алешка, первенец, сменивший его на московском престоле, сие называл мудрено — унификация, считая, что везде должно быть полное единообразие. И за десять лет добился этого, полностью преобразовав свою армию и флот. Именно свое детище — Петр порой сам удивлялся многочисленным новшествам, которые он, несомненно, со временем полностью переймет, ибо видел их полезность, а ее он всегда ставил главной задачей.

— Если проживу еще долго, — пробормотал Петр, размышляя, и опомнившись, поймал удивленный взгляд Меншикова.

— Ты это что, мин херц, удумал?! Сплюнь — да ты здоров как медведь, вон, подковы до сих пор разгибаешь, и тарелки в рулон скатываешь. Супруга твоя не в праздности пребывает — сразу двух сыновей тебе родила, «Шишечке» братьев долгожданных, — Меншиков заговорил горячо, он всегда поддерживал своего «сердечного друга». Когда того одолевали приступы меланхолии. И повел плечами, показывая свою богатырскую стать — высокий и широкоплечий, он притягивал взоры других, особенно дам.

— Да и я сам нисколько не ослаб, никогда себя так хорошо не чувствовал. Да мы любого супостата одолеем…

— Не хвались, на рать идучи, Сашка, а то быть и тебе битому, — негромко произнес Петр, пристально глядя на идущие в пыли колонны конницы и пехоты, между которыми виднелись повозки и орудийные упряжки. Каролус со своими драбантами и драгунскими полками ушел вперед, сменив Данилыча в авангарде — шведский монарх как всегда был предприимчив, и первым бросался в бой, вдохновляя войска.

— Как в Яссы войдем, я наши батальоны и эскадроны на тебя оставлю, при супруге моей и тесте будешь находиться, надзор за ними иметь неусыпный. Да и за Каролусом тоже приглядывай. В битву первым не лезь, Сашка. И не фыркай тут, чай не молод, фельдмаршал целый — у тебя под рукою десять тысяч отборного войска, половина моей армии почитай. А я в Очаков поеду — крепость тамошнюю перестраивать нужно, по европейскому методу. Флот турецкий в лиман уже скоро войдет, силу турки свою покажут…

Петр Алексеевич остановился, осекшись, задумчиво окинул взглядом, идущие вперед войска — солдаты шли бодро, не брели, улыбались, а это о многом говорило опытному в военном деле королю.

— Ничего, встретим капудан-пашу — у меня там сила изрядная под началом будет собрана. Да и новшества у Алешки заготовлены — не знаю какие, сын тайну постоянно блюдет. Но полудюжина бригов есть, и каждый по силе мало чем кораблю уступит. Потом в Николаев отправлюсь — и город строить, и верфь, дабы успеть на ней корабли новые к осени заложить, благо все необходимое заранее заготовлено, и сейчас по Днепру сплавляют. А там на Херсон отправлюсь — тоже город возводить, и верфь на Днепре, Алешка попросил за всем приглядеть и спуска не давать. Одно непонятно — почему он названия такие для городов своих подобрал, и места изначально, сказал, что стоять они там должны обязательно.

— Потом сам расскажет, мин херц — зело осторожный и скрытный у тебя старший сын. Веришь — самому от взгляда его порой не по себе становится…

— А ты воруй меньше, Сашка — он казнокрадов за версту чует, — фыркнул Петр, но переглянувшись, оба друга жизнерадостно рассмеялись…

Такова сейчас знаменитая крепость в Бендерах — пережила столетия, и помнит короля Карла XII…

— Запомните накрепко — вам вместе править, потому вы тут со мною здесь находитесь. Тебе я родитель, а тебе старший брат, и сам в отцы гожусь — слишком поздно ты у родителя своего, короля Петера родился.

— Батюшка постоянно велит, чтобы я тебя как его слушался, ибо ты мне опора главнейшая будешь. Старший брат в отца место!

Юный Петр Петрович низко поклонился Алексею, и тут же поклонился и Петр Алексеевич, родной сын от умершей первой жены, принцессы Шарлотты. Оба были погодками, осенью по четырнадцать лет исполнится, с детства выросли вместе и считали себя братьями, хотя по родству приходились дядя с племянником. Но как ни странно, ни малейшей розни не чувствовалось, видимо ранняя смерть матерей их сблизила. Хотя нельзя грешить ни на Катерину Ромодановскую, ни на Марию Кантемир — обе молодые женщины за это десятилетие стали очень близкими подругами, и отнюдь не формальными «сестрами», как по протоколу предписывались. И к парням относились с должной заботой, но кумиром у них стал именно он.

— Запомните — хорошего солдата готовить долго, и больших расходов от казны это требует. А вот погубить его можно просто — глазом не моргнешь. Они как дети, все в рот тащат — особенно в походе. А потому таких шпицрутенами «кормить» надобно, «березовой кашей». Сожрет что-нибудь, а еще выпьет воды затхлой или непотребной из лужи али колодца — и хана ему, кровавым поносом изойдет. А испражнятся начнет, то всю армию погубит — дизентерия страшна, а там и холера прийти может, та еще напасть. Так что за нарушение артикула строгость должна быть неимоверная — похлебал с лужи, под палки сразу, и забить до смерти, чтобы другим урок был наглядный. И капралу розги, и сержанту, и тем служивым, кто увидел, но не остановил — пороть всех нещадно, чтобы задницей своей урок запомнили. А ротным офицерам по чину одному убавить, и капитана наказать. Потом приказ по полку отдать, чтобы все осознали, что артикулы нарушать нельзя.

Алексей говорил решительно — повесили двух таких солдат, что, несмотря на запреты, вздумали пить некипяченую воду. А сотне бедолаг розги «выписали», когда нехватка «хлебного вина» у них во флягах была обнаружена при смотре. Но щадяще выпороли, чтобы они на штурм Ор-Капу в первых рядах пошли, «штрафники» новоявленные.

— Ни один штурм, даже самый кровавый, таких потерь армии не принесет, как разные хворости. Потому я такое внимание питанию и снабжению уделяю — победа задолго до сражения готовится. Мелочей, парни, не бывает — недаром говорят — как полопаешь, так и потопаешь. Воду кипятить обязательно нужно, больше жидкой пищи давать — похлебка, щи и уха ежедневно должны быть, они в полевых кухнях термическую обработку проходят, учено выражаясь. Винная порция, и квас с уксусом, и чеснок с луком должны быть в рационе обязательно. И руки служивым мыть перед едой, и тело в чистоте держать обязательно, как и одежду — вши это бич и зараза. Потому и дрова сюда привезли, и воду в бочках, нужно будет, дощатники разберем, но варить пищу обязательно, и порядок в том блюсти. Да и походные бани отнюдь не излишество, а суровая необходимость!

Алексей Петрович усмехнулся и замолчал, внимательно осматривая в подзорную трубу северное побережье мелководного Карканитского залива, куда пришла многочисленная русская эскадра, пусть из мелких кораблей и судов набранная. Среди множества стругов возвышались «ящики» плоскодонных прамов, что служили плавучими батареями. Они приведены сюда были на буксире скампавей, небольших полугалер, точно такие же запирали сейчас Днепровский и Донской лиманы — благодаря небольшой осадке легко миновали отмели. Еще имелось множество дубель-шлюпок, на каждой из которых было по паре 24-х фунтовых карронад на носу и корме, плюс фальконеты по бортам, до полудюжины, но то против людей больше.

Вроде небольшие кораблики, но очень «кусачие», ведь даже пчелы могут жалить медведя так, что косолапый ищет спасения в бегстве. Вот только на мелководье они и опасны — сюда крупные корабли не сунутся, а толпой и «батьку» побить можно. Сейчас было безветрие — на мачтах лениво обвисли флаги, которые он взял от деда — прямой синий крест делил полотнище на четыре прямоугольника, по паре белых и красных, по диагонали друг от друга. К чему излишние новшества вводить, по примеру голландского флага, если есть пример царя Алексея Михайловича, по приказу которого построили первый военный корабль «Орел», имевший на палубе восемнадцать пушек. Так что возращение к «старине» только обрадовало «государеву думу». Вон везде бородатые лица, правда, растительность коротко стригли — от мошкары и гнуса хорошо такие бороды защищали. И что «родителю» в голову втемяшилось, что скоблить приказывал — ведь тем дворянство от простого народа разительно отличаться стало, даже в мелочах общая связь утрачиваться стало. Православие уже и не накладывало сии узы, ибо сама церковь оказалась в «вавилонском пленении» светской властью. Вот так «благие пожелания» одного самодура к катастрофическим последствиям привести могут в будущем времени, тут только Емельяна Пугачева вспомнить надобно, и как крестьянами по цене певчей канарейки торговали. И полетели с плеч напудренные в париках головы, а когда страх миновал, крепостничество только усилилось — ибо два народа стали, одни «господа», а другие у них в рабстве.

Так что такие нововведения «папеньки» пришлось живо порушить, и ведь ничего страшного не случилось, одна сплошная выгода. И теперь крепостного права точно не будет, несмотря на то, что мелкопоместному дворянству не по нутру, зато бояре отнеслись равнодушно. Старик Шереметьев вообще всех своих крестьян перед смертью землицей пожаловал. И ничего, небеса не обрушились, как и введение повсеместно школ.

— Завтра начнем, парни, а послезавтра Перекоп нашим стрельцам препятствием на пути не станет. Но приступ обманным будет, хотя приготовления к нему демонстративно ведутся. Мы на перешеек высадим десант, и с тыла ударим. Татарская конница не страшна — у нас на нее «единороги» есть и пули «колпачки». Сметем враз, сами все скоро увидите. Вот потому армию и флот использовать надо совместно, тогда польза будет. А казаки через Сиваш пройдут, там броды имеются, с другой стороны Перекопа ударят. А что пушки стреляют, то хорошо — пусть османы на стенах сидят дальше, думают, что мы там на приступ пойдем.

Алексей прислушался к орудийному гулу — укрепления на «Татарском валу» обстреливали непрерывно вторые сутки. В подзорную трубу были хорошо видны белые пороховые клубки дыма.

— Новшества постоянно ищите, парни, пробуйте и пытайтесь, а то под лежащий камень вода не течет. Хан попробовал по старинке воевать, колодцы падалью набивать, степь жечь, только у него ничего не вышло. Степная война маневренная, а у нас при коннице артиллерия с прислугой на лошадях. Да еще казаки с калмыками — вот и загнали их за Перекоп, а стада большей частью захватили — у служивых теперь свежее мясо. А как в Крым ворвемся, та же «петрушка» будет — ничего хану не поможет, устроим им воздаяние за людоловство. А с другой стороны генерал Ласси с конницей в Крым войдет — ему марш предстоит сделать долгий, и через сиваши ворваться. А на Азовском море флотилия наша уже плавает — корабли через донское гирло в лиман вышли. Теперь с двух сторон супостата стиснем!

Алексей протянул подзорную трубу сыну, чтобы и тот посмотрел, и негромко произнес с угрозой в голосе:

— Ведь предупреждали Гиреев не раз — уймитесь, нет, постоянно пытались на зуб нас попробовать. Так пусть теперь не плачутся, каждому свое…

Первый российский военный пушечный корабль «Орел», построенный по повелению царя Алексея Михайловича — и появился он еще задолго до рождения Петра I. Да и как можно ему присваивать лавры «создателя» — ведь на ладьях и «чайках» веками пращуры на противника ходили, вырывали победу в многочисленных баталиях…

— Семь корабельных вымпелов, «господин бомбардир»! И разных прочих еще с десяток — видно, сам капудан-паша со своей эскадрой сюда явился. Но не всей — половины кораблей не хватает.

Голос контр-адмирала Конона Зотова прозвучал несколько возбужденно — но так это понятно. Едва успели на фарватер прамы вывести из Днепра, на якоря поставили, да еще плавучих рогаток набросали, и цепями стянули. Да по обе стороны узости лимана береговые батареи из мощных 36-ти фунтовых пушек возвели, да к ним редуты добавили — теперь было чем османов встречать, да «попотчевать» всласть. И все благодаря тому, что на год раньше срока подготовились, заранее корабли и суда ниже порогов вывели. И как только поход начался и флотилия, и многочисленные суда по Днепру спустились, а там большая часть на Крым пошла, а меньшая принялась в лимане обосновываться. Турецкими крепостями Очаков и Кинбурн овладели сходу, высадив многочисленные десанты с полевыми пушками.

Штурм последовал сразу, решительный и бескомпромиссный — Прутская победа сыграла прежестокую шутку с османами, они никак не ожидали войны, пребывали в самоуспокоенности. А посему крепости одряхлели, валы осыпались, а стены обстрела не выдержали. Гарнизоны, что сопротивляться вздумали, и сдаться отказались, сами выбрали свою злосчастную судьбу — их просто вырезали подчистую, сразу показав османам, что будет с теми, кто осмелится противостоять дальше. Примерно также поступали и со степняками, в результате чего все обширное «Дикое поле» от Дуная до Дона опустело — угроза набегов была устранена почти навсегда. Ибо в Крыму еще оставался хан с татарами, да по южному побережью и в Керчи находились турецкие гарнизоны — но в том, что русским войскам удастся ворваться на полуостров, Петр сейчас уже не сомневался. Сын показал себя чрезвычайно предусмотрительным государем — к этому походу, он, в отличие от других царей, готовился несколько лет, проведя обширные приготовления.

Потому и удалось всего за какой-то месяц на пустом месте возвести два города — Николаев и Херсон, готовые срубы домов и мастерских спускались по рекам. Нагнали прорву работников — работа сразу же закипела, от рассвета и до заката стоял шум, и сейчас стало понятно, что завоеванный край навсегда останется за Россией. Эти земли теперь ни за что не отдадут обратно, а любое нашествие отражено будет, ибо войск хватает. Сам Петр Алексеевич почти два месяца мотался в этом треугольнике на скампавеи, всячески торопя работы — и теперь на верфи можно было заложить первые кили, благо заготовки и оснастка для них имелись. Теперь только собрать по чертежам заранее пронумерованные детали будущих кораблей — с таким способом строительства Петр впервые столкнулся. И хотя денег было потрачено уйма, но зато стало ясно, что к следующему лету на Черном море уже будет большая русская эскадра, а там ее численный состав будет только увеличиваться.

— Всю жизнь мечтал, и не на Азовском море, а здесь увидел наш флаг! Пусть османы заходят — мы их давно поджидаем! И фарватер для них чистый — пусть входят без опаски, как зверь в настороженную ловушку.

Стоявшие рядом с Петром офицеры дружно фыркнули — прибывшие с ним «ливонцы» сами вели приготовления. Турецким кораблям нужно пройти по узкой «дорожке», под крепостными орудиями очаковских и кинбурнских батарей, а на выходе, уже в самом лимане, их поджидают рогатки и прамы — орудия последних чертовски опасны. А за ними скампавеи и дубель-шлюпки — их задача взять на абордаж поврежденные корабли. А вот если османы не захотят завтра воспользоваться попутным ветром, и встанут на якорь, то им же хуже, а он собственными глазами увидит утром результат ночной атаки. И посмотрит, насколько опасны эти шестовые мины, хотя сам зрел, как подрыв бочонка пороха под водой у борта моментально топит корабль.

Весьма запоминающее зрелище — о таком оружие он сам раньше как-то не думал. Но ведь если под стены вражеской крепости подкоп можно подвести и там мину подрывают для разрушения, то тогда почему такой нехитрый прием и на море не использовать?

Вся проблема была только в том, что под водой порох не зажжешь, можно только фитиль запалить в бочонке и крышкой закрыть, но сие ненадежно, гадать приходится. Но хитрое приспособление нашли химикусы — стеклянные трубки с кислотой, обмотанные тряпками, пропитанными раствором и высушенные, от разбития вспыхивают ярким пламенем. Нужно только крепко ударить чем-то железным по стеклянному запалу, и внутри бочонка произойдет возгорание с взрывом. Задачу решили, не такая она и трудная, и полдесятка дубель-шлюпок с отборными командами превратились в первые миноносцы, теперь только атаку произвести удачную…

И сейчас, с высоты старой башни Петр Алексеевич внимательно смотрел за неприятельскими кораблями, что все же решились войти в лиман, пройдя входную узость, где было обилие отмелей и песчаных банок. Однако у турок были опытные лоцманы — три двухдечных корабля шли вперед уверенно, благо ветер был попутный, но верхние паруса все же убрали. Их сопровождала небольшая яхта, и парочка галер, капудан-паша выдвинул вперед авангард эскадры. По ним с Кинбурна и редутов не стреляли, да и не собирались этого делать — нужно было пропустить османов дальше, где на выходе разбросаны плавучие рогатки и стояли на якорях прамы, на каждом из которых стояло по три десятка убийственных 36-ти фунтовых пушек. Прорваться вглубь лимана турки не смогут, им не подойти к Очакову. Зато все свои корабли, а это добрая треть эскадры' могут потерять запросто — при встречном ветре им вернуться обратно по фарватеру будет невозможно, нет возможности развернуться. Галеры, конечно, могут взять их на буксир, и вывести из западни, но кто же им позволит такое сделать.

Прамы окутались густыми пороховыми дымами, и тут же с береговых батарей загрохотали пушки — бой начали русские, ведь до турок было чуть меньше версты и расстояние сокращалось. Османские линкоры стали отвечать, и белый пороховой дым укутал их плотной завесой. Однако опытным слухом Петр Алексеевич прекрасно понимал, что происходит — рев тяжелых орудий ни с чем не спутаешь, как и мощные взрывы бомб. И доносившиеся с моря звуки завязавшегося сражения говорили ему о многом — османы терпели сильный ущерб, их ответный огонь стал потихоньку утихать. Благо ветерок был свежий, дым вскоре рассеялся, и перед Петром открылась удивительная картина, поверить в которую было трудно.

— Ох-ти, мать вашу… Фортуна улыбнулась, в рот ее…

От удивления Петр Алексеевич выдал замысловатый «боцманский» загиб, не в силах поверить собственным глазам. Флагманский турецкий корабль горел погребальным костром, его постоянно сотрясали взрывы. И выглядел ужасно — борта проломлены тяжелыми ядрами и бомбами, языки пламени вырывались из-под палубы, а турки уже прыгали в воду, спасаясь от огня. Второй корабль наскочил на плавучую рогатку и, судя по всему, в пробоину сейчас вливается вода, так как он сильно накренился. И участь его теперь предрешена — через четверть часа сядет корпусом на дно, тут глубины всего до тридцати футов на фарватере. А вот третий корабль попытался развернуться, или капитан плохо знал здешний фарватер — на ходу вылетел на песчаную отмель, которых в днепровском гирле множество, даже целая Кинбурнская коса намыта. И чуть не лег на борт, плотно увязнув в песке. Теперь османские моряки даже стрелять не смогут — пушечные жерла или в песок уткнулись, либо в небо смотрят.

Наскочила на рогатку и одна галера, и теперь ей некуда деваться. Яхте тоже не повезло, заползла на песок, и теперь с помощью второй галеры турки отчаянно пытались сволочь ее на глубину.

— На абордаж их брать, на абордаж!

Петр Алексеевич закричал и затопал ногами, его охватила ликующая ярость, словно вернулась молодость, когда он сам принимал живое участие в «марсовых потехах», со шпагой в руке, не боясь смерти. Как тогда в устье Невы, где они с Меншиковым и преображенцами на лодках взяли на абордаж двенадцати пушечную шняву «Астрель» и бот «Гедан» о десяти пушках. И в честь этого события, первой морской победы на Балтике, он приказал отчеканить медаль с горделивой надписью — «Небываемое бывает»…

Карта Днепровского лимана — для морских судов практически непригоден для плавания, слишком мелководен. Позднее, после проигранной первой войны, осознав всю опасность после походов Миниха и Ласси, турки при помощи французских инженеров укрепили «узость» чрезвычайно — но сейчас у них не было времени, подвела самонадеянность…

— Пули и шрапнель девятнадцатого века против луков времен Батыева нашествия, регулярная армия супротив средневекового воинства. Это не бой — конкретное избиение пи минимальных потерях!

Алексей Петрович тихонько бормотал себе под нос, разглядывая ужасающую картину побоища, в котором, как сказал поэт, «смешались в кучу кони, люди». Действительно — самое натуральное избиение, когда подготовленные и хорошо выученные стрельцы, имеющие совершенные в этом мире фузеи и орудия буквально за каких-то полчаса сокрушили и рассеяли многотысячную конную массу, наведя на крымчаков животный ужас. Сам он, понятное дело, только наблюдал, не царское дело полками командовать и тем более самому в драку лезть, на то у него генералы есть, ему присягнувшие и жалование от казны получавшие, привилегии имеющие, и милостями самодержца осыпанные. Так что полками ворвавшейся в Крым армии командовал генерал-аншеф Миних, очень дельный военачальник, умный и опытный, одним из первых еще до воцарения оказавший ему услуги.

Да и стоявшую в Карканитском заливе флотилию возглавлял капитан-командор Бредаль — норвежец, как и старик Крюйс, что не захотел оставаться в Петербурге, и отпросился в Азов, мотивируя тем, что тамошнее море отлично знает, и опыт его пригодиться может. А вот генерал-адмирал Апраксин остался надзирать за северной столицей — одряхлел совсем Федор Матвеевич, хотя на шесть лет моложе Крюйса — но старый пират на удивление крепок, а в свои крайне почтенные 74 года умирать вроде не собирается, и ума не лишился, далеко ему до старческого маразма, слишком деятелен. Однако Азовской флотилией поставлен командовать вице-адмирал Наум Сенявин, но на него Крюйс нисколько не обиделся, хоть и в адмиральском чине пребывал. Воспринял решение царя как должное, не посетовал.

Новые фузеи, калибром всего в пять линий, то есть в полдюйма, даром что гладкоствольные, но пулей Нейслера уверенно били на шестьсот шагов, причем достаточно точно, если цель была слитная, вроде шеренг пехоты или конной массы. Причем калибр самый минимальный из ныне существующих, еще десять лет назад в армии были ружья от шести до девяти линий. Удивительное царило разнообразие, от которого за десять лет так полностью и не избавились, слишком дорогое удовольствие вышло для казны от введения единообразия. Большинство фузей и пушек удалось сбыть союзникам — вначале «ливонцам» и «шведам, потом казаков до зубов вооружили, теперь молдаванам 'кредитовали» двадцать пять тысяч фузей и три сотни пушек, сбыв большую часть остатков на складах, но многое еще оставалось в запасных батальонах и крепостных арсеналах. Но оба оружейных завода уже вывели производство на полную мощность, так что потери в войсках будут полностью восполняться, а там дело до формирования новых пехотных полков дойдет, а с ними и резервных батальонов.

С артиллерией тоже имелись проблемы — новые медные полупудовые и четверть пудовые «единороги» имелись только в полевых батареях, пудовые в осадной артиллерии. Всего три калибра, и все для гаубиц-пушек — унификация была предельно практичная, ведь ядра, гранаты и бомбы отливали из чугуна на демидовских заводах. А вот старые пушки оставались в крепостях, заменить их было нечем, может быть лет через двадцать, никак не раньше. А вот флот получал исключительно чугунные орудия новых отливок, относительно дешевые, пусть и весившие намного больше — но так ведь не по полю боя их таскать, на корабельных палубах стоят, на них вес не так важен. Вот только корабли под них строить — так вообще растраты чудовищные, двадцать тысяч рублей золотом каждый обойдется, а их для Черноморского флота не меньше дюжины нужно, а лучше два десятка.

Война с турками будет долгая и кровопролитная, Оттоманская Порта сейчас сильнейшее в Европе государство, хотя закат ее начался, хиреть будет и слабеть с каждым годом, пока через двести лет ее не раздерут в клочья. Но есть нетривиальные способы борьбы, в этом мире пока не используемые — вот к ним и нужно будет прибегать.

Но то будет позже, а пока…

Алексей Петрович оторвался от гнетущих его мыслей — военные дела занимали лишь малую толику времени. Целыми днями он занимался делами куда более прозаическими, вот только эффективность и полезность куда как больше. Ведь имея знания из будущего, необходимо такой задел сделать, чтобы Россия получила сильнейший толчок в своем будущем развитии, а тут нужны школы с учителями и учебниками. И если первые можно построить в каждом большом селе, не говоря про города, ведь везде есть церкви, а при них грамотные батюшки, то вот с учебниками гораздо хуже.

Нет, он их с помощью супруги написал, по современному варианту, с упрощенным алфавитом, из которого изъяли лишние буквы. Хотя и церковно-славянскую письменность оставили, поступив по принципу — «богу богово, кесарю кесарево». Есть «Азбука» с картинками, «Словесность», «Арифметика» и прочие книжки для начальной школы, имеются и типографии, вот только нехватка бумаги жуткая, несколько мануфактур новых заложили. Но все равно не хватает, и чем больше народа к образованию привлекать, тем дефицит учебников будет только усугубляться. Одно хорошо — по всем этим книжкам учить можно лет двести, новшества в них вводить не потребуется — он все предусмотрел с уровня знаний конца ХХ века.

Со средней школой положение гораздо хуже — тут наспех подготовленным сельским батюшкой или «поповским сыном» не обойдешься, тут нужны хорошо подготовленные преподавательские кадры, те самые, что сейчас в «Славяно-греко-латинской академии» обучаются. И хоть число студентов удалось втрое увеличить, но все равно мало, так что открытие в прошлом году еще одной такой «академии» в Киеве, должно смягчить ситуацию. Ведь гимназии нужно открывать в каждом более-менее крупном городе — нехватка подготовленного и образованного чиновничества и офицерства жутчайшая. А еще нужны профессионально подготовленные инженеры и мастера, а потому «Политехникум» и «Торговая Палата» важность имеют первостепенную, и сеть ремесленных школ развертывать надобно, и «фазанок» при каждом заводе и мануфактуре. Те же Демидовы так и сделали — по их примеру теперь все заводчики, нарождающаяся буржуазия, тем же озадачена — ведь необходимо только к вольному найму работников прибегать, с «припиской» деревенек окончено. Так что все осознали, что на собственные кадры опору делать нужно, а кто не понял, того «вразумили» — государственный аппарат с Приказами и дьяками с подьячими для того и существует.

Впору волком завыть от растущих как снежный ком проблем — за одну ухватишься, три других следом вытянешь. И теперь он прекрасно понимал «родителя», что свои указы «кнутом писал», как метко подметил еще не родившийся классик, чьи произведения он вульгарно присвоил для внедрения в народные массы. Ведь сам по ним и учился…

— Господа воеводы, перед нами Крым — Перекоп взят с минимальными потерями, что во благо — ратников беречь надобно, они нам зело пригодятся, — Алексей Петрович обвел взглядом своих бородатых военачальников. Теперь сами иноземцы прекратили бритье по своей воле, никто их не принуждал — началась русификация, что только радовало. От заимствования иностранных слов тоже потихоньку отказывались, находя достойную замену, хотя и использовали порой, особенно в обучении — куда деваться, если в европейских странах они в постоянном обороте.

— Прошу всех запомнить накрепко — вернулись сюда всерьез и надолго, и мы должны навсегда избавить русские земли от разорительных татарских набегов. И став твердой ногой на берегах Черного моря, что в древности Русским именовалось, обрести счастливое будущее для державы нашей. А теперь рассмотрим диспозицию…

«Славяно-греко-латинская академия» — вот где еще можно взглянуть на прошлое…

— Вот здесь город будет построен, имя ему Севастополь отныне и навеки, а не Ахтиар по названию бухты, наилучшей во всем Крыму. Теперь татарских набегов более не будет, и нет нужды огромные деньги тратить на их отражение, редуты повсеместно возводить и засеки ставить, а там гарнизоны сильные и поселенные войска содержать.

АлексейПетрович вздохнул с нескрываемым облегчением — ведь фактическое присоединение Крыма к Российской державе произошло почти на сорок лет раньше отведенного историей срока, когда армия князя Долгорукого овладела Перекопом и отвоевала полуостров. Через двенадцать лет последовал манифест самой императрицы Екатерины II, уже юридически закрепивший итоги войны с Турцией. Сейчас он надеялся провернуть тот же «номер», ведь если раз получилось, и способ весьма успешным оказался, то почему же его повторно не использовать, если результат принесет.

Да и нет сейчас у крымчаков иного выбора, чем принять тот вариант, который он им предложил, ведь второй куда хуже — всеобщая резня, которые устроят калмыки с казаками, имевшие к татарам давние кровавые счеты. И это «людоловы» прекрасно понимали, потому что большинство успела массами откочевать за Днестр, в Буджак, или перебраться на кубанскую сторону, с помощью османов, что держали Керченский пролив. Пока держали, если уже не потеряли — армия генерал-аншефа Ласси ворвалась в Крым раньше, пройдя по Арабатской стрелке, и уже если не овладела Еникале, батареи которой закрывали вход в Боспор Киммерийский из Азовского моря, то осадила крепость. Сама Керчь имела «хилые» укрепления, так что сам город уже захвачен русскими войсками, в чем не было сомнения.

Татары и турки массами бежали из Кафы, Судака и Балаклавы, опасаясь вполне понятной для них и закономерной мести. Оборонять эти старые генуэзские крепости не имело смысла, их одряхлевшие стены просто бы не выдержали обстрела из осадных орудий. Но главное — османы не ожидали увидеть на Черном море русскую эскадру, что неожиданно вышла из устья Днепра. Да и на Азовском море как феникс из пепла снова возродился царский флот, благо сама крепость в устье Дона была разорена, и без помех удалось вывести корабли из реки в Таганрогский залив.

— Для султана станет неприятной новостью увидеть Андреевский флаг в море, что Оттоманская Порта почитала своим «внутренним озером». Но ты прав, сын — там, где наш стяг поднят, то оный не может быть спущен!

Подошедший Петр был весел как никогда, и привычно деятелен, взвалив на себя командование собравшимся в бухте флотом и постройку укреплений. «Родитель» прожил уже на четыре с половиной года больше, чем ему отведено было судьбой, и в свои пятьдесят семь лет помирать не собирался, и на болезни не жаловался. Возникло даже ощущение, что возвращаться в Ливонию новоявленный король не собирается, по крайней мере, в ближайшее время. Вообще-то, все хорошо знали, что тридцать лет назад Петр Алексеевич рассматривал Таганрог на берегу Азовского моря как будущую столицу, и расстался с этой идеей только после начала Северной войны, когда в устье Невы на чухонских болотах основал Санкт-Петербург.

— Благодаря тебе к осени у нас уже полудюжина линейных кораблей будет, «герр Петер», а в следующем году еще пара новых добавится. Так что кавалерии ордена святого и равноапостольного князя Владимира с мечами, лентой и звездою, ты достоин по заслугам своим, которые токмо наши потомки в полной мере оценят! А за победу над флотом османским жалую тебя первым кавалером ордена святого Георгия Победоносца второй степени, что токмо за победу над неприятелем и личную храбрость, в бою проявленную, дароваться будет, и более ни за что!

Алексей посмотрел на зардевшегося от похвалы отца, несколько смущенного. Награду заслужил, что тут скажешь, и виктории добился куда более значимую, чем ту, что в устье Невы одержал, взяв на абордаж два шведских корабля. Так что и тогда орден святого Андрея Первозванного заслужил в бою, так и сейчас красной ленты с крестом и звездой, на которой девиз значимый начертан — «польза, честь и слава». Тут Алексей решил не искать нового, а воспользоваться опытом той же императрицы Екатерины, да и подготовился к будущим награждениям за два года, заранее изготовив орденские знаки для награждения отличившихся.

И вот повод надлежащий нашелся!

Действительно, у Кинбурнской косы один турецкий корабль пушечным огнем испепелили, а два на мель севших, захватили лихим наскоком — османы их даже не взорвали. Заодно взяли трофеями яхту и одну галеру, вторая успела уйти, вырвавшись из западни. Капудан-паше выводы должные не помешало бы сделать, и уйти на всех парусах. Так нет, встала турецкая эскадра на якоря ночью у острова Березань, где была атакована вышедшим из лимана «москитным флотом». И первая в этом мире минная атака принесла ошеломляющий успех — два османских многопушечных корабля потоплены на мелководье, осев днищем на отмелях. А еще один поврежден подрывом, и приткнулся к берегу. Так что вся эта троица чуть позже попала в список долгожданных трофеев, на которые никто вначале и не надеялся.

Утром турок атаковали вышедшие из лимана бриги контр-адмирала Зотова, и следовавшие за ними скампавеи и дубель-шлюпки. Того самого капитана, что «добрый почин» на Балтике в свое время учинил, захватив в бою три шведских корабля. И теперь добился оглушительного успеха — один корабль был взят на абордаж, и сменил владельца, пара других уничтожена пожарами, что вспыхнули от попаданий зажигательных бомб, самопальным напалмом оснащенных. Правда, все тут же начинку именовать стали легендарным «греческим огнем», настолько было велико потрясение от увиденного зрелища. Теперь можно было не сомневаться, что не пройдет и месяца, как о том будет известно всем турецким морякам, и прыти с храбростью у них резко поубавится, как и желания пойти на драку.

Кому захочется заживо сгореть в адском пламени?!

Так что три корабля сейчас спешно ремонтируют и перевооружают на 24-х фунтовые орудия разных «плепорций» — на каждом будет от 44-х до 62-х стволов, по нынешним меркам убийственных. А еще столько же кораблей после заделки пробоин дотащат на буксире до Николаева, и там примутся за работы с последующим перевооружением на русские пушки и карронады, так же в двадцать четыре фунта — линия на единообразие проводилась жестко. А вот новые корабли, которые будут построены, получать уже 36-ти фунтовые орудия, максимального в это время калибра.

Растрогавшийся Петр стиснул его в своих объятиях, раздались ликующие крики многочисленных очевидцев этого зрелища — окончательного примирения отца и сына. Алексей, посапывая от родительской хватки, подумал, что русские люди отходчивы сердцем — сейчас бывшему царю простили все его жестокости и «выкрутасы», совершенно искренне обрадовавшись «возвращению блудного отца», если перефразировать библейский сюжет.

— А захваченные в Днепровском лимане корабли назвать в честь взятых нами турецких крепостей, дабы слава от этих побед так запечатлена была, — громко произнес Алексей, когда объятия разжались. И тут же сделал характерный жест, понятный стоящему рядом молодому князю Александру Куракину, который приходился ему двоюродным братом по матери. Тот уже держал на вытянутых руках ларец с грамотами и орденскими знаками, коими следовало незамедлительно наградить «герра Петера», благо момент для этого самый подходящий…

Морское сражение в Днепровском лимане…

— Ох и добрый ты человек, Алешка, хоть и царь. Всю рвань эту запорожскую в Днепре утопить надобно, а не новую Сечь им устраивать! Мороки сколько на мою голову! Мало их прошлый раз порубили, изменников неприкаянных, когда урочища разбойничьи огню предали мои драгуны!

Меншиков в ярости пнул ботфортом барабан — тот загудел, отлетев в сторону. Фельдмаршал прошелся по походному шатру, изрыгая ругательства — запорожских казаков он ненавидел.

— Да с ногайцами и татарами ты больно ласков, их всех вырезать за набеги надобно, а ты этих людоловов прощаешь, если тебе присягу приносят. Не понимаю я тебя, Алешка, не понимаю! К чему доброта с теми, кто предать в любой момент может, если случай подходящий настанет?!

Меншиков остановился, раздраженно взмахнул рукою, поднял кожаную флягу и присосался, дергая кадыком — терпкое красное вино «светлейший», как и другие, поглощал в неимоверных количествах. Вся армия, даже неприхотливые шведы давно уже не пили сырой воды, да и дураков не находилось. Тех, кто это делал, давно на свете не было — помирали в корчах, в обгаженном исподнем. Полковые лекари каждое утро осмотр делали заголявшимся солдатам, заставляли тех задницы свои показывать. Даже его, фельдмаршала, тайно в палатке постоянно осматривали, с водой здесь совсем неладно — кто пил некипяченую, того желудочные хвори одолевали, а оно понятно чем заканчиваются — кровавым поносом. А такие солдаты не нужны, от них болезни к здоровым служивым передаются. Потому заболевших ослушников под карантин сажали, на верную погибель в полной изоляции, под строгим караулом. А ведь так до морового поветрия недалеко, больно край погибельный, хотя щедрый на урожаи — земля тут благодатная, теплынь, холод только зимой наступает, да и морозы редки.

— Фу, хорошее вино, — Александр Данилович отдышался и выловил из миски с уксусом колечко маринованного лука, снова накрыл крышкой. Закусил, от безмерного употребления вина послевкусие оставалось. А так лучком закусил, и хорошо, можно еще и зубец чеснока съесть вдобавок.

Прислушался — по стенам Исакчи не переставала бить осадная артиллерия. Султанскую армию наголову разгромили под Фокшанами, Карл обрушился на лагерь внезапной атакой, действуя как всегда быстро и решительно. Забросали турок бомбами из орудий, а мушкетный огонь рассеял татарскую конницу. «Повелитель правоверных» султан Ахмед бежал, бросив свои войска, османов долго преследовали и вырубали. Однако, к удивлению несказанному, турки воевать не прекратили — засели гарнизонами в дунайских крепостях, получив подкрепления и решив отбиваться. Теперь каждую из них придется брать с боем, на долгую осаду ни сил, ни желания не имелось. Да и проще так — стены крепостей старые, бастионов османы не возводили, да и зачем им фортификация, если в глубоком тылу оные находились, и угрозы ранее не было. Ведь ни поляки, ни тем паче русские к ним даже не могли приблизится, лишь восемнадцать лет тому назад генерал ренне лихой атакой своих драгун Браилов на шпагу взял.

Так что лучше тысячу–другую солдат при приступе потереть, разнеся дряхлую куртину пушками в щебенку, чем в осадных окопах от болезней загибаться под жарким небом. Гарнизон Исакчи истребить придется, раз сдаться отказались, шельмецы, заявив, что скорее луна в дунай опустится. Что ж — сами выбрали свою судьбу, Каролуса такие поносные слова взбеленили. На послезавтра штурм объявлен, все служивые этому приказу шведского короля только радуются, ведь город им на три дня даден будет на поток и разграбление, вот где потешат свою душеньку.

А там и дальше — на очереди Браилов, Измаил и Килия. Три оставшиеся по Дунаю османские крепости, овладение которыми настоятельно необходимо. И сейчас намного проще это сделать — в Днепровском лимане эскадра капудан-паши частью истреблена «мин херцем», часть захвачена — славная виктория достигнута, жаль, что его там не было. А гребной флот под Андреевскими флагами в Дунай вошел, на трех десятках малых судов припасы всевозможные подвезли, теперь армия ни в чем не нуждается, и главное — осадный парк имеется, пороха, ядер и бомб в достатке. И еще запорожские казаки, что в Алешках скрывались, на стругах пришли — их набралось до трех тысяч ослушников, на этот раз уже крымскому хану изменивших, и на сторону единоверцев перешедших. Вот им царь Алексей Петрович все дунайские плавни, весьма обширные, под заселение отдал, будут на островах теперь жить, в вечной сырости, под постоянной угрозой истребления — османы их в покое не оставят, вырежут всех поголовно.

И правильно сделают — изменников прощать никак нельзя, тут султан в своем праве месть жестокую вершить!

— Хотя… Быть не может…

Меншиков неожиданно осекся, подумал, хмыкнул, и жизнерадостно рассмеялся, хлопнув себя ладонью по лбу.

— А ведь ты не прост, Алешка, ишь что удумал — теперь казаки изменники будут твои новые земли защищать. Ведь мы твой, как ты сказал — «максимум» исполнили, до Дуная дошли, и тут граница будет. И пусть ее охраняют запорожцы — первыми бой принимают. Надо же что удумал — врагов государевых в драку долгую вовлек!

Александр Данилович прекрасно знал, что главной целью войны является захват Крымского ханства и всего «Дикого поля» — к решению этой задачи приступали все русские цари, но получали афронт — Васька Голицын до Перекопа еле дошел и отступил, даже «мин херц» получил от османов жестокий урок в своем походе на Прут. А вот у Алешки все получилось, так он десять лет кропотливо к этой войне готовился, целую коалицию сколотил, и наемные войска к своей выгоде использовал. Ведь Каролус султана разбил, крепостями овладеет, потому что зело упрямый, а все плоды викторий царю московскому достанутся. И господарь Молдавии отныне под его державной рукой пребывать будет, и запорожские казаки тоже.

— Хитер, Петр Алексеевич в тебе ошибся, но зато не зря считает мудрым правителем. Всех заставляешь в свою дуду гудеть, и свояка, цесаря австрийского, и Каролуса шведского, и «короля ливонского», и меня грешного — ведь ничего кроме шишек не получил.

Тут Александр Данилович по своему обыкновению сильно преуменьшил свои доходы — ведь два бочонка золота набил, монетами и украшениями всяческими. И десять тысяч червонцев от царя получил, и еще всякого барахла набралось полсотни возов. Фельдмаршал прищурился как довольный кот, подсчитывая привалившее ему богатство, но неожиданный шум заставил его немедленно выйти из шатра.

И первое, что он увидел, были бледные как смерть шведские драбанты, телохранители Карла XII, что на руках несли своего короля — потертый синий мундир сразу бросился в глаза, и липкие от крови длинные, соломенного цвета волосы. Все стало понятно, когда подошел ближе — в висок королю вошла пуля, были видны белые осколки кости из убийственной раны. Карл был мертвее мертвого, поплатился за свою обычную горячность. Отправился осматривать турецкие укрепления, слишком близко подъехал к стенам, презрев опасность, а у турок оказался умелый, и главное удачливый стрелок, что ухитрился так ловко сразить короля. И теперь он стал главнокомандующим, как старший в чине, и ему принимать решение.

— Штурм начнется завтра с утра, — поджав губы, с яростью произнес Меньшиков, посмотрев на окруживших тело своего короля мрачных шведов. — Истребить весь гарнизон подчистую — пусть придет отмщение!

Страшная штука — штурм крепости…

— Если большой кусок в рот запихать, то им запросто подавиться можно. А ликвидация всего Крымского ханства как раз и есть такой случай, отец — и костью в горле стать может, а если в желудок пропихнем, то «переваривать» сии владения лет двадцать нужно. И лишь потом путь на юг снова открыт будет — и дорога прямая через море на сам Константинополь. А без взятия оного смысла нет — это как перед дракой одну руку себе связать.

— Вот ты что удумал, Алешка, — задумчиво протянул Петр Алексеевич, покуривая папиросу — странно, но царь стал отказываться от своих любимых трубок, и благодаря ему коробками с надписью «Царские» стали прочно входить в обиход во всех ливонских городах. А табака на черноземах можно вырастить сколько угодно, и любую травку добавлять в качестве ароматизаторов, как в его любимое «Золотое Руно». А ведь кроме табака есть еще и кукуруза и картофель, а теперь еще подсолнечник с сахарной свеклой к ним добавятся, благо селекция их давно ведется, и результаты позитивные достигнуты — больше десяти лет ведь прошло.

— Решил «императором Востока» стать, на манер свояка Карла?

— Именно так, «герр Петер», токмо тогда с нами считаться будут. И не входить в альянс с католическими и протестантскими странами — для них никогда мы своими не станем, иной у нас менталитет, учено выражаясь. Идеология тоже иная — они на путь захвата колоний перешли, и наши земли таковыми тоже считают. «Диковатые» мы для них отец, «варвары» — и таковыми навсегда останемся. А раз дружбы быть не может, разная у нас вера и восприятие жизни, то пусть боятся. Но то со временем придет, когда они нашу настоящую силу увидят. Вот тогда страх животный у этих разбойников будет, что за счет ограбления народов и земель чужедальних, свое богатство обретут. А оно нам надо с такими нехристями дружить?

Алексей зло усмехнулся, они с отцом стояли на вершине горы Митридат, перед ними раскинулась голубая гладь Керченского пролива, что в древности именовался Босфором Киммерийским. Сам город с крепостью Еникале был занят русскими войсками, в обширной гавани уже стоял подошедший от Таганрога Азовский флот — мачты кораблей тянулись к небу. Да и Тамань, что виднелась на другом берегу пролива, была уже занята высадившимся десантом — без овладения этим стратегически важным полуостровом позиции на проливе были бы шаткими. В подзорную трубу были хорошо видны возводимые на Тузлинской косе укрепления, вход в пролив прикрывали стоящие на якорях прамы — плавучие батареи.

Так что вице-адмирал Сенявин обустраивался тут всерьез и надолго, а вот старик Крюйс пребывал в Таганроге, где спешно подготовили к выходу два новых тридцати пушечных фрегата, спущенных по Дону от Воронежа. Да в самой Керчи захватили попавший на банку турецкий трехмачтовый корабль — сейчас тот спешно перевооружали на русские 24-х фунтовые пушки, и уже переименовали в «Керчь». Рядом выстроились полдесятка бригов, на палубах были видны маленькие фигурки снующих матросов. Эскадра торопливо готовилась к переходу в Севастополь, дожидались только прибытия долгожданного подкрепления, крайне необходимого.

— Фрегаты «Гото Предистинация» и «Крепость», как видишь, я твои названия сохранил — тут преемственность соблюдать нужно. И покрепче построены, чем «пращуры» — бортовой залп у них в три с половиной сотни фунтов. И еще шесть таких к следующему лету доведены будут до готовности, и по Дону спущены, как лед на реке сойдет. Вот только с командами плохо — трофейных кораблей взяли больше, чем подготовили команд для них.

— Я уже отписал в Кенигсберг и Ригу — полудюжину старых кораблей разберут, а экипажам велел сюда немедленно переправить. До Витебска доберутся, а там им сплав по Днепру на барках, пока до зимы далеко. И с галерами также — к чему мне их содержать. Так что с моряками добрыми вскоре будешь, чего нам считаться меж собой.

— Считаться, действительно не стоит, и не только нам, но и тем кто править потом будет. Мыслю, Ливония твоя должна частью державы Российской быть, но для всех католических и протестантских стран вроде самостоятельной считаться. Вот я огород разбил, а у соседа скотина на него постоянно лезет. И что мне палку в руки брать и каждый раз ее отгонять?

— Замучаешься отгонять, каждый раз палкой махать замаешься. Легче ограду крепкую поставить, али соседа избить и скотину его отобрать.

— Хм, мысль у тебя дельная, токмо со всеми соседями не сладишь. Легче забор поставить, чтобы соседушки его за свой принимали.

— Ты на что намекаешь, Алешка?

— На Ливонию твою, пусть они ее за свою ограду принимают. А на самом деле в державе нашей она будет — я с братцем Петром Петровичем на этот счет толковал. Народец в Ливонии разный, но чухонцев больше всех — эстонцев, латышей, те же ливы и жмудины. И немцы над ними верховодят, местные остзейские бароны, да горожане ганзейские. В Кенигсберге хоть и германцы заправляют, но пруссов много живет, да кашубы в Померании твоей — те уже славянского корня. Русский люд тебе заселить надобно, и числом побольше, а местных сюда переселять потихоньку — пройдет столетие и все нашими подданными будут. Потому чухонцев грамоте токмо нашей учить, и церкви православные исподволь строить, приохочивать потихоньку. «Разделяй и властвуй» — так в древнем Риме говорили. Порознь их всех держать тебе надобно и русскими делать потихоньку, немецкое влияние уменьшая. И это одна ограда, от балтийских соседушек.

— Интересны твои планы, сын мой. А с ляхами что делать будем? На их земли все соседи, и я с тобой тоже, глаз положили?

— Не делить их нужно, пусть живут и в страхе пребывают, что им очередную дележку устроят. Пока не стоит этого делать, но пока. А так пусть прусский король и австрийский цесарь их к своим рукам приберут, а мы православных на Волыни и части Галиции, да все Подолье под свою руку возьмем. Там я вторую ограду поставлю, гетмана туда переселю. Вот только дележку в этом случае устраивать не нужно — нецелесообразно. Такая Речь Посполитая от нас токмо зависеть будет.

— Прусский король зело недоволен на нас, с ляхами в альянс войти сможет и войну начать. Или сын его…

— Начнут, им иначе нельзя — но если мы сами промашку дадим. За прусское наследство нам держаться всеми способами нужно, в том сила будет. А Бранденбург постоянно осаживать, никогда не давать ему силу набирать. Чуть что — по голове бить крепко. Иначе со временем он все германские земли под себя подгребет. А нашим потомкам такой сосед разве нужен?

— Совсем ни к чему, — мотнул головой Петр, соглашаясь. — Ладно, понимаю теперь, для чего тебе Молдавия нужна, а потом валахи с болгарами. Но то дело долгое, на десятилетие растянутое — слишком сильны турки.

— Сейчас сильны, потом ослабеют — надорвались они уже. А наша сила здесь, — Алексей топнул ногою, — тут железа под ногами уйма, сам видел. Железо и школы — вот она главная основа, а с черноземами население и удесятерить можно, все прокормятся. Железа много нужно, очень много — оно есть станки, инструмент, утварь, оружие. А тут его легче всего добывать и плавить. Ты ведь правильно хотел столицу в Таганрог перенести, места благодатные — но преждевременно такой шаг делать. Нужно вначале Константинополь взять, а то лет через двадцать получится, когда силу наберем… Крымское ханство уникально тем, что на протяжении трех веков его истории главной экономической составляющей являлась работорговля. Основой жизнедеятельности населения были постоянные походы на север (печально знаменитый Изюмский шлях один из ежегодных «маршрутов»), в Речь Посполитую и Московское царство, где «людоловы» оставили о себе неизгладимую память…

— Думаю, если нынешним летом османы Белград обратно у цесарцев не отобьют, то мира запросят. Если мы, конечно, на море не оплошаем, а также все дунайские крепости за собой удержим, когда к ним басурмане приступят. Думаю, что удержим, обязательно за собой оставим. Гарнизоны там многочисленные, припасами всяческими обеспечены, да в дунайских плавнях беглых казаков запорожских множество. Отобьемся… По крайней мере подкрепление нужно будет немедленно отправить, если надобность в нем будет. Ты, чай, полки успеешь собрать, Иван Федорович?

Алексей внимательно посмотрел на тестя — Ромодановский постарел, обрюзг, раздался вширь — ходил тяжело, опираясь на посох. Года прожитые никого не щадят — но старик крепок, как дуб, и Москву в руке своей держит накрепко, в «государевой думе» всеми делами управляет. Ох и грозен князь-кесарь, у такого не забалуешься.

— Двадцать тысяч войска собрано, а на литовскую границу башкир и татар пошлем. Против османов их отправлять нельзя, единоверцы, а ляхов или литвинов бить станут, если те воевать попробуют, на измену пойдя.

— Не думаю, они Хотиным до сих пор не овладели, народ только извели в траншеях. Сикурсу от нас сами просят — король то зятя своего Карла прошлым летом лишился, теперь без поддержки. Нет, не станут ляхи с нами воевать, сами бояться теперича. Ливонцы ведь рядом совсем, чуть-что и ударят в спину, если они на нас пойдут. И цесарь Карл им помогать не станет, наоборот, свою долю польского пирога потребовать может. Как и прусский король Фридрикус — тому уже сейчас неймется.

Алексей Петрович подошел к изразцовой стенке печи, положил ладони — от кирпичей шло тепло. Крещенские морозы лютовали, и он прихварывал немного, недомогал. Хотя успел вернуться в Москву еще до того, как Дон стал льдом покрываться. Сам внимательно осмотрел Воронежское адмиралтейство, верфи в Таврове обошел, не нужно всецело доверять докладам. Часть кораблей уже была построена и оснащена, другие лихорадочно строили, их корпуса возвышались гигантскими скелетами, шпангоуты ребрами доисторических животных торчали.

Так что к лету два десятка бригов начнут каперством на Черном море заниматься, докуку туркам устраивать — османы в напряжении постоянно будут. Флот сейчас самое главное — именно его наличие заставит султана Ахмеда на мир пойти, потому что выход из Босфора запереть можно запросто. А в генеральной баталии преимущество будет за русскими кораблями — канониры османские стреляют плохо, подготовка топчи совсем скверная, хотя в отваге им не откажешь. Но так ведь не храбростью единой победа добывается, умение важно, как и добрые пушки.

— Десять тысяч семей по весне начнем отправлять на юг, вдоль речек селить. И дворянам поместья выделим, всем усадьбы будут, государь. Скот татарский поделим, инвентарь и скарб дадим — у меня все заготовлено заранее. А со временем «Дикое поле» таковым быть перестанет, лет десять на то потребно, вряд ли больше. Денег в казне достаточно, звонкой монетой на три миллиона злата-серебра припасено.

— Маловато для свершений наших…

— Так ведь подати по весне соберут, вдвое больше будет, и на расходы хватит, жалование всем приказным и служивым выплатим, — степенно и рассудочно отвечал князь-кесарь, и в его словах можно не сомневаться, так оно и есть. Финансовая система с появлением уральского и витимского золота стабилизировалась, количество червонцев и рублей в обороте увеличилось с каждым годом, да и алтайское серебро пришлось как раз — Демидовы ухитрились увеличить его выплавку. Так что полтин с гривнами тоже хватало, благо в обращении копейки и алтыны из мельхиора широко использовались, и обмен на золото по первому требованию в меняльных конторах производился — а таковые теперь в каждом городе имелись.

— Людишки нужны — по Кальмиусу и Донцу «горючий камень» добывать нужно, и кокс делать, как я указывал. А тот в Керчь на дощаниках отправлять и железную руду там плавить. Завод поставить нужно, мастерские во всех городах крымских. И народец туда отправлять — корень русский должен быть там в силе. Тот же Корчев раньше Тмутаракани принадлежал, а оно нашим княжеством с древности было. Да, вот еще что — туруханскому голове отпиши, что кочи в губу пришедшие, ему надлежит в путь отправить, как на Енисее лед сойдет. Лето короткое, должны успеть пройти к востоку, и до устья Лены добраться, тамошним приказным о том знать дадено. А в Архангельск отпиши — пусть еще три коча готовят к плаванию в Студеное море. И наказ дай добраться до Камчатки за два лета — и железа пусть больше возьмут, командор Беринг корабли строить будет.

Алексей остановился — вот уже третий год как поморы устремились на восток по его наказу. В Обскую губу и в устье Енисея добирались пусть и с затруднениями, но так раньше туда хаживали порядком. Пока торг в «златокипящей» Мангазее был. А теперь Туруханск ее заменил, оттуда по Тунгуске до Чечуйского волока добирались, а оттуда на Лену. Но перевалить через мыс Челюскин (который пока не существовал) никому из поморов не удалось, лед мешал. Однако путь на восток был, и о том ведомо — новгородцы ходили в древности. Так что СМП нужно осваивать, вести грузы до Охотска и Камчатки на повозках то еще удовольствие, и дорогое по стоимости, и два года пути занимает. Да и люди мрут от тягот столь дальнего путешествия на многие тысячи верст через бескрайнюю Сибирь.

Надеяться на Петра Алексеевича не стоит — его курляндцы пока только до Индии добрались, где у датчан и шведов фактории имелись. Но англичане с голландцами давят, им конкуренты ни к чему. Дальше путь намного труднее — через китайские моря, где сильны португальцы и испанцы. И там нужно как-то обустраиваться, гаванями собственными обзаводится. Иначе до Камчатки не добраться — слишком далеко туда плыть — через три океана. Так что сейчас послам указание дано с испанцами договорится, и от пролива Магеллана попробовать через Тихий океан добираться. Хотя дело вряд ли выгорит, но шансы есть, если постоянно экспедиции отправлять…

— С весны в Киев поеду — пора с гетманщиной заканчивать, не нужны там казацкие порядки, нам они без надобности. На правобережье переводить полковых нужно, кто по собственному желанию похочет, а остальные или пусть служат как все дворяне, там, где нам нужно, или в податное население переходят. А то непорядок, все лямку тянут, честно служат, а они при жинке, при наливках, да в хуторах своих. Устроили себе поселение по месту службы, прах подери! Из слободских полков гусарские формировать по пять эскадронов из рекрутов — намного пользы больше будет!

— Пора, государь, с вольницей кончать — от панства их привычке, а нам служилые люди надобны, — Ромодановский нахмурился, князь-кесарь давно ему указывал, что изменников хватает, падких на «шляхетские вольности». — А в Киеве лучше мне быть — всех к порядку призвать, и пусть «уложение» примут, а то виляют постоянно. По санному пути быстро домчусь…

— В Москве лучше будь, Иван Федорович, без тебя есть кого отправить. Полки там надлежит собрать, да на Дунай двинуть, если потребно. В мае в Крым поеду, там с Петром Алексеевичем встречусь — он сейчас в Кенигсберге пребывает. Флот в море выводить надобно, «прогуляться» до Босфора, если турки сейчас от мира откажутся. Тогда пусть на себя пеняют — наше дело предложить. Но, думаю, сила у нас будет, куда им деваться — Алексей остановился, потер пальцем переносицу. Думал в Москве отдыхать, с супругой миловаться, с детьми поиграть, но нет — каждый день дела и дела. То в «академии» лекции читать и занятия со студентами вести, то в думе сидеть, вершить там государственные дела. А еще по Приказам ездить, на Монетный двор, в Тулу на новые ружья и пушки смотреть — такое ощущение порой возникало, что специально работой «нагружают», хотя без него вполне справляются надлежащим образом…

Карты Крыма имелись вполне подробные еще при царе Алексее Михайловиче…

— Как только рельс этих будет у тебя в достатке из керченского железа выплавлено, мне отдашь. Тоже хочу конку сделать от Ревеля до Кенигсберга, дабы в зимнее время связь между всеми моими городами прочную иметь. Да и дороги в Ливонии у меня скверные, а тут у тебя диво дивное — не только день, ночь ехать можно, в вагончике тепло, читай и бумаги пиши, а хочешь, так спи на кровати. Да и две сотни верст за одни сутки проделать очень много, да еще без постоянной тряски на ухабах то наших, когда со стороны в сторону в возке мотает. Так дашь мне рельс этих, из нового чугуна?

— Как только так сразу, «герр Петер» — но мыслю лет через пять, никак не раньше. Пока угля наготовим, через Азовское море перевезем, да руды побольше накопают, да домны поставят, на все это много времени нужно. Да и тебе они отнюдь не сразу потребуются — насыпи сделай заранее, воду отведи — у тебя там болота сплошные. Конные станции поставь через каждые полсотни верст, шпалы для укладки подготовь, да обработай их, вымочи хорошо, чтобы не гнили. Да еще работники нужны умелые, вагончики и платформы надо заблаговременно сделать в большом числе, битюгов своих спешно разводить, чтобы грузы по дороге железной тянули. Учти, покупные очень дороги, лучше своих коней выращивать. Видишь сколько сделать заранее нужно, как раз лет на пять и выйдет.

Отдавать родителю рельсы Алексею не хотелось до жути, себе не хватало, на каждую версту приходилось разнарядку особую верстать. Слишком дорогое удовольствие выходило, на погонную сажень узкоколейки пять пудов чугуна уходило. Пока конками только важные волоки между реками стягивали, для транспортировки и перегрузки со стругов и дощаников. От Волги и Двины на Днепр, у Царицына еще самый важный волок, в узком перешейке от Дона до Волги. А вот в привычном понимании железная дорога была только одна — от Москвы до Тулы, с будущим строительством до Воронежа. И денег на нее ушло много, и даже он сам не раз жалел о тратах.

Да еще через Уральские горы Демидовы сами железную дорогу строили, что должна была связать приток Камы с Тоболом. И это все — на большее у государства не хватало ни сил, ни средств, ни железной руды, хотя на Урале ее нашли в достатке. Вопрос только в цене добычи, по всем расчетам выходило, что керченское железо будет как минимум вдвое дешевле обходиться, да еще при несопоставимом уровне добычи, ведь в тут на юге работы могут вестись круглогодично открытым способом. Да еще западнее Кальмиуса, в устье этой реки сейчас строят город Мариуполь, тоже руду нашли в изобилии. В некоторых местах пласты к поверхности выходят, или почвой всего на аршин прикрыты, только разрыть остается.

Насыпи до Тулы и Воронежа сейчас возводили с умыслом — широкие, на два пути, с дренажем, перебрасывали капитальные мосты, благо речки на пути узкие. Расчет заранее делался на паровозную тягу в будущем, на первым образцом уже на Урале Демидовы трудились, должно получится лет через десять что-то путное, а там только серийное производство начать, и вовсю использовать, благо инфраструктура подготовлена заранее будет. А за это время от Москвы во все стороны перегоны пойдут — на Смоленск и дальше на Ригу, на Новгород и Псков до Нарвы. Про Киев и говорить не приходится, в идеале еще до Перекопа и Бахчисарая дотянуть. На Архангельск ветка нужна, а про Транссиб только мечтать приходится. Но если ежегодно по сотне верст «чугунки» укладывать, до за полвека сетью страну накрыть можно. Пусть и не «паутиной», слишком широкими будут «ячейки». Но за железной дорогой будущее, страна должна быть связанной круглогодично в экономическом плане. Навигация по рекам только в короткий летний период осуществима, а дальше жизнь просто замирает, на санях не навозишься, не те грузопотоки идут, «мелочные».

Так что именно конку, что должна была широко использоваться веком позже, потому что требовала огромное количество железа, Алексей и сделал ставку. Потому и отписал про Магнитную гору Демидовым, да на будущий Донбасс с Керчью нацелился. Но пока к работам только приступили, отдача только лет через пять пойдет, а с полной нагрузкой вообще через полвека, тогда и прибыль будет изрядная. А сейчас тяжко будет — работников и мастеров нехватка жуткая, и деньги нужны. А пока война идет — много не наскребешь, военные расходы значительные…

— Дороги, беда наша, отец, если вторую напасть в лице дураков не считать. Весной и осенью по нашим проселкам не пройдешь, летом дожди размыть могут. Лишь зимой санный путь пригоден, но случись метель, и все заметет. А вот конка круглогодично работать может, и в снег и дождь — лошадей перепрячь можно по пути, а смотрители рельсы в порядке содержать обязаны, каждый за две версты пути отвечает.

Про паровую машину Алексей даже «родителю» не заикался, а вдруг проболтается. Столь важное стратегическое преимущество нужно было пока держать в тайне, и лишь по мере накопления опыта, сделать технологический рывок, который лет на двадцать даст серьезное преимущество. Он ведь хорошо знал, когда англичане на шахтах первые паровые машины задействуют, а уже в начале следующего века к паровозам и пароходам перейдут. А пока англичане такое провернуть не в силах, хотя технологически им это легко сделать — вот только железо они в Швеции покупают, а лес и пеньку с парусиной на четверть из России везут, частью через ливонских перекупщиков. Петр с «гостями» из Лондона всегда приветлив, и позиции у него на «туманном Альбионе» крепкие — вроде союзником считается, хотя таковых у Британии никогда не было, одни вечные интересы.

— В море завтра выходим, ветер установился добрый. Так что до Босфора живо добежим, османам флаг наш покажем. Может тогда до султана дойдет, что медлить с миром нельзя, его войско и так везде побито.

Петр Алексеевич заговорил горячо, оглядывая стоящие в Ахтиарской бухте корабли Черноморского флота. Вроде и лет много, а все как дите — на подвиги тянет. Алексею выходить в море категорически не хотелось — страдал «морской болезнью». Да и незачем — пусть адмиралы воюют, к чему им мешать, если в морском деле ничего не понимает. Памятником на шканцах стоять не хотелось от слова совсем, лучше в Мариуполь отправится, посмотреть, как добыча железной руды началась. А воюют пусть другие, его задача сделать так, чтобы все готово к войне было.

— Без меня справитесь — помехой быть не хочу, — отмахнулся царь, и по взгляду «родителя» понял, что поступил правильно. Пусть до Босфора сбегает — дюжина линейных кораблей с фрегатами серьезная сила. Может быть, «визит» сыграет роль козырной карты, какую турки побить не смогут, или капли, что переполнит стакан.

Ситуация для Порты складывалась паршивая — войска императора Карла захватили Банат, а в Валахии уже бесчинствовала конница фельдмаршала Меншикова с казаками. В Добрудже с успехом воевал корпус князя Голицына, венецианцы один за другим захватывали города в Морее, и одержали у Крита блестящую победу над османским флотом. В том, что «Священная лига» дожмет Оттоманскую Порту, никто уже не сомневался, в том числе и сами турки. Да и старик Толстой готовился к будущим переговорам, что должны были привести к закреплению итогов войны. Но то временно — останавливаться на достигнутом никогда нельзя…

Русские дубель-шлюпки в бою с турецкими галерами. Именно они принесли первые победы Черноморскому флоту…

— Ай-ай, «братец» Фридрих, никогда не быть тебе «великим». Побьем все горшки на твоей кухне — не состоится у тебя реванш. Теперь вся Дальняя Померания нашей будет по «шведскому наследству», со временем и Данциг присоединим, а ты обломишься со своими притязаниями. Ни хрена себе умник нашелся — силы у тебя не те, чтобы «Семилетнюю войну» устраивать, да и союзников тогда у тебя не нашлось, окромя Англии, а тут ее не будет.

Алексей Петрович хрипло рассмеялся, и тут же охнул, схватившись за бок. Возраст давненько давал о себе знать — шестьдесят восемь лет, по здешним меркам крайне почтенный, немногие до оного состояния доживают. Но он как-то дотянул, отец, «герр Петер» скончался в свои шестьдесят три года, осенью 1735 года, на десять лет позже того срока, что прожил в реальной истории. Да и оба их сына, Петр Алексеевич и Петр Петрович, ныне живут оба и здравствуют. А ведь первый должен умереть от оспы в четырнадцать лет, а его дядю так и не сразила шаровая молния в два годика. Но так и самого Алексея Петровича не удавили сорок лет тому назад по приказу всевластного «родителя» в сыром каземате Петропавловской крепости.

Так что уже не стоит удивляться выкрутасам истории, которая пошла совсем по иному пути, чем тот, что определил России вечно пьяный «реформатор», так и не ставший всероссийским императором.

— Ничего, время еще имеется, придет и мой час, надеюсь, что скоро…

Алексей Петрович тяжело поднялся с кресла, припадая на ногу (сильно болело колено), подошел к стене, на которой опытные чертежники нарисовали карту огромной Российской державы. Точность, конечно, весьма приблизительная, особенно на севере, но размеры государства впечатляли — от Голштинии на западе до Ново-Архангельска, что на Аляске, на востоке. Южные границы еще толком не очерчены, но уже оформлены по Иртышу и Яику, и линии казачьих поселений между этими реками. Да на восточном побережье Каспия несколько фортов имеется в стратегически важных местах. Продвигаться в глубины Туркестана не хотелось, да и незачем пока. Легче брать потихоньку тамошних владык под протекторат, памятуя о гибели экспедиции Бековича. Но вот за это Хиву ждет в будущем расплата — такие вещи никогда прощать нельзя.

Сейчас легче обустроить торговые караваны и везти потихоньку хлопок, в идеале протянуть линию железной дороги, но над этим пусть у потомков голова болит. Он сейчас контуры очертил, и только. Их дело будет державу строить в следующем веке, когда все реформы пользу принесут.

Взгляд переместился на Кавказ — линия казачьих поселений по Кубани и Тереку, да подвластная Кабарда с Осетией. Там вполне лояльное население, но продвижение на юг чревато большой войной с горцами. Тратить на нее силы и ресурсы не хотелось, лучше эти территории сделать протекторатом по меркам здорового феодализма. Однако бороться с набегами можно методами еще не родившегося генерала Ермолова, но гораздо лучше апробированным способом — владения персидских шахов совсем рядом, и там есть чем поживиться, Дербент совсем близко.

Черноморское побережье лучше оставить за собой, от взятой Анапы до Сухума. А дальше Грузии, что под турками, и Понт — народы там христианские, опорой хорошей станут, тем более, когда альтернативой для них станет поголовная резня всего населения османами. К тому же стратегически важный район, стоит на карту взглянуть. И вполне пригодный для культивирования чая, что в будущем сыграет свою роль.

— Должно получиться, вроде все готово. Нужно начинать, пока на западе долгожданное успокоение наступило…

В том, что «соседи» быстро разберутся, что Ливония есть одна небезызвестная по роману контора «Рога и копыта», сомнений ни у кого не осталось после смерти «герра Петера». Попытка прусского короля-отца, «солдата», вмешаться в дележ «наследства» была пресечена сразу жестко, даже грубо, простым удвоением русских войск. К тому же Петр Петрович уже открыто запросил покровительства у старшего брата, и первым шагом стало объединение армии и флота, чем маски окончательно были сброшены.

В Ливонию потихоньку переселяли русских крестьян, что занимали пространство от Ревеля до Кенигсберга, а чухонцев и немцев также понемногу отправляли заселять огромные российские просторы. Двойная выгода, как ни крути — Прибалтика становилась русскоязычной и православной без всякого насилия, и через столетие ничем не будет отличаться от других земель, со своеобразным колоритом, разумеется. В Померании собирали онемеченных славян, таковых осталось достаточно много, особенно в Мекленбурге. Тамошний герцог Леопольд, которого именовали «шведской обезьяной», женившись на Екатерине Иоанновне, кроме дочери получил еще сына Иоанна, хотя поговаривали, что для надлежащего исполнения супружеского долго его «приохотил» ливонский король — а рука у него была тяжелой.

Голштинского герцога Петр Алексеевич оженил на своей младшей дочери Анне, а та под бдительным отцовским приглядом родила не только Петра, но и Алексея. И сейчас вполне здравствовала, не померев при родах первенца. Появление «русских» династий кардинально изменило политический расклад. Мекленбург из двух «половинок» и Голштиния теперь определенно отошли к Ливонии. А та, в свою очередь, к набирающему силу Российскому царству, войдя в тесный альянс, крепко стянутый как родственными узами, так и общими интересами с торговлей.

Король Фридрих-Вильгельм не смог ничего добиться, теперь наступила очередь его сына Фридриха, которого печальный опыт папаши ничему не научил. Решил воспользоваться случаем — Швеция решила продать Ливонии захваченные у пруссаков и поляков померанские земли, оставив за собой только Данциг, что формально числился «вольным» ганзейским городом. Но таковых у шведов было полдесятка, и держались в Стокгольме за них цепко — торговля им существенный доход в казну приносила. Но вот «новые» померанские владения ничего кроме расходов и головной боли не приносили — разоренные в ходе войны до сих пор не восстановили свою экономику и требовали больших сумм на содержание.

Москва их выкупила за шесть миллионов полновесных талеров, шведы взяли золотом — рублей на три миллиона, русская монета в европейских странах стала одной из самых «ходовых». Ускоренное развитие промышленности, начатое царем Петром, поддержанное и им самим, уже принесло ощутимые плоды. По выплавке чугуна и железа сейчас нет равных — на первом месте. Англия закупает металл и изделия из него в неимоверных количествах — вот только последних маловато, а ружья и пушки вообще не продаются. Однако реестр обычных товаров тоже значительно добавился по спискам, хотя его большую часть составляет корабельная древесина, пенька, полотно, пушнина и прочее, «исконное», так сказать. Но появилось стекло и хрусталь, на последний спрос большой везде…

— Государь, плохие новости!

Алексей Петрович отвлекся от мыслей, посмотрел на Ивана Остермана, своего кабинетного статс-секретаря. Обрусевший немец не выглядел комично в кафтане стряпчего, еще молод — всего 32 года. Старший на два года брат у Петера II в секретарях пребывает, как отец его у «родителя» канцлером пребывал — недавно умер от старости — до семидесяти двух лет дожил, и в верности этому семейству не откажешь.

— Депеша из Риги только получена от короля Петра Петровича. Прусские войска осадили Кольберг, разорять Померанию принялись. А еще один корпус в тридцать тысяч солдат, с самим Фридрихом во главе идет к Кенигсбергу. Поляки и литвины в силе тяжкой ворвались в Инфлянты, Динабургская крепость, твоим отцом построенная, в осаду взята, войско Речи Посполитой идет и на Митаву. Курляндию отвоевать хотят ляхи зловредные, в союзе с Пруссией пребывая…

Даугавпилская крепость — построена перед войной с Наполеоном. Но тут история пошла иначе…

— Это зря «брат» Фидрих войнушку с нами затеял, быть ему битым, как родителю — тот тоже решил, что армия его сильна! Однако ведь полез на нас, и армию собрал зело большую!

Недовольным голосом произнес цесаревич Петр Алексеевич и посмотрел на своего дядю, ливонского короля Петра Петровича, что стоял рядом с ним, и нахмурился. Будучи ровесниками, они с детства находились в дружбе. Наперсники с отроческих игр, оба прошли суровую школу жизни под дланью «герра Петера». Полевую выучку вдвоем приняли от покойного фельдмаршала Меншикова, что стяжал себе на полях сражений немалую славу. Впрочем, как и богатства накопил изрядные, всех удивившие — оставил своим детям два с половиной миллиона талеров звонкой монетой, вдобавок к громким титулам и замкам с поместьями.

Но теперь они оба не мальчишки, а зрелые мужи давно, пятый десяток давно пошел, уже внуки появились. Но сейчас они оба не рвались к командованию армией — имелись генералы, что еще при «герре Петере» службу свою начали, а потом верно царю Алексею Петровичу служить стали, из родов знатных, боярских, с престолом крепко связанных узами. Ведь из Апраксиных была царица, жена Федора Алексеевича, а из Салтыковых супруга царя Иоанна Алексеевича — и оба родные дяди нынешнего самодержца, пусть и в годах преклонных находящегося, но ума острого и властного. Так что перечить Алексею Петровичу они оба не помышляли — раз царь выбрал двух командующих армиями, то так и будет. А вот в Померании дивизиями командовал генерал-аншеф Фермор, деятельный иноземец, давно обрусевший, царю Алексею с первых дней преданный.

Войска собирались в Кенигсберге, и здесь, в Риге, столице Ливонского королевства. И сейчас в замке было многолюдно, везде сновали офицеры, постоянно прибывали гонцы с вестями. В общем, царила настоящая суматоха, которая вносила сумбур в эти горячие деньки. Требовалось дать отпор, но войска еще нужно было собрать, провести набор солдат, что находились в резерве, отслужив положенный семилетний срок.

Нападение пруссаков, да еще в союзе с поляками и литвинами оказалось неожиданным. Король Фридрих решил выйти к берегам Балтийского моря, вернуть потерянные отцом земли. Что ж — подобное предполагалось, к этому готовились, ведь порох, образно выражаясь, нужно было «держать сухим». Пруссию не боялись, но держались в опаске — вошедший на престол король Фридрих с детства служил в армии, пройдя все ступени, и также как его отец считал военное ремесло главным в жизни. А рослых солдат он любил даже больше — их вербовали по всей Европе, собирая гигантов и верзил чуть ли не поштучно, и платя приличные деньги за них.

— Ты как думаешь, цесарцы с ним заедино пойдут против нас, али с отцом моим в альянсе останутся? Тревожно как-то на душе!

— Брат Алексей Петрович помог дочери свояка своего, Марии-Терезии на престоле усидеть, и брак устроил. Ее старший сын Иосиф к нам склонен, пусть и юн годами еще. Но он на престол войдет — а это многое означает. Да и в союзе «Священной Лиги» цесарцы с нами давно состоят. Так что вряд ли супротив воевать будут — выгоды никакой нет. А вот Бранденбург на Силезию может позариться, слишком большая выгода. И учти — если пруссаки в Саксонию вторгнуться, то имперцы с ними немедленно в войну вступят. А без саксонских заводов и мануфактур Пруссия долго воевать не сможет, а помощь предоставить только…

— Думаю, от французов — встревать в эту войну англичане не будут, смысла нет. На Ганновер никто не посягает, на Гессен тоже, а вот от французов угроза постоянная исходит. Скорее всего, так и будет — старик Станислав вряд ли бы пошел войной сам, а вот зять его вполне может, мыслю, и стоит за его спиной. А у Франции и деньги есть, и армия большая…

— И Оттоманская Порта в союзниках — о чем не стоит забывать, брат, хоть ты мне и племянник.

Оба Петра дружно фыркнули — такая родственная связь давно стала у них предметом для шуток. Вот только моментально стали серьезными как никогда — ситуация стала вполне прояснятся.

Европейский политик штука запутанная, но если в ней разобраться, то приходит понимание, что начавшаяся война будет вестись в альянсах, иначе быть просто не может. Полякам настоятельно нужны для нее деньги, и очень много, причем отнюдь не займы, которые нужно отдавать — а все банкиры прекрасно знают, что казна Речи Посполитой постоянно пустая.

— Станислав хитер — дождался момента, когда панство его в очередной раз выбрало, а пруссаки поддержали. Дочь замужем за Людовиком, а тому лавры деда, «короля-солнца» спать не дают. Так что в альянсе крепком воевать будут против нас — начали Речь Посполитая и Пруссия, а вскоре к ним присоединятся к ним Франция и Оттоманская Порта, в чем у меня нет сомнений. И учти у всех претензии к царю Алексею Петровичу серьезные, окромя французов, но те тоже недовольны упразднением Крымского ханства. Смотри сам, какой расклад у нас получается…

Петр Петрович, своим высоким ростом своим пошедший в отца, такой же долговязый и крепкий, принялся загибать пальцы, отнюдь не аристократические — «герр Петер» из него настоящего моряка сделал.

— Кенигсберг, Мемель и Кольберг — причина для войны весомая у пруссаков. Поляков и литвинов вообще обобрали, а панство злопамятно и на войну поднялось дружно. Конечно, сражаться с царской армией они не смогут — их просто раздавят. Понимают они это? Несомненно, а потому…

— Турки начнут войну, в том нет сомнений. И Франция скоро вступит — ей своих союзников поддерживать надо, иначе побьют. Золото в Диване любят, да и Крым вернуть захотят. А момент самый удачный, другого такого не будет. Ведь могут две армии собрать легко — одну на Белград двинут, другую на Молдавию, на соединение с поляками.

Оба Петра переглянулись, и лица изрядно помрачнели — мало хорошего было в таких «перспективах», большой кровью от них попахивало. Франция, Пруссия, Польша и Турция — союз этих четырех держав, три из которых обладали реальной силой в виде армии, представлял угрозу для России и Ливонии. И война не сулила ничего хорошего при таком раскладе. Но ведь вослед врагам найдутся и друзья, причем не мнимые, а из тех, кто в такую войну вовлечен сразу будет, и в стороне стоять не будет.

Потому что соблюдать им нейтралитет в такой ситуации дороже выйдет, и большими проблемами обернется!

— Имперцы и саксонцы неизбежно воевать будут, но их французы по рукам и ногам связать могут. Но тогда Голландия с Англией в стороне тоже не останутся, им усиление Франции нож вострый, в спину воткнутый. Может не сразу выступят, но поддержку окажут незамедлительно. В этом у меня сомнения нет. А потому Гессен и Ганновер против пруссаков выступят. Хоть и невелика от них помощь, но и такая пригодится. Но главную помощь от шведов получим — король Карл Петер Ульрих, коего мы Петром Федоровичем называем, своего родича, погибшего короля Карла чтит, так что к нам примкнет вскорости, благо нашей крови. И герцоги Менленбурга и Голштинии тоже — хоть невелика помощь от них, но хоть что-то.

— Ничего, пока отбиваться сам буду, а ты поспешай в Москву — война долгая будет, и трудная, о том отцу расскажи… Атака знаменитых прусских гусар на австрийских кирасир — короли Пруссии великолепно подготовили свою армию…

— Присаживайся, Христофор Антонович — в наших с тобою годах вести разговор можно только рассевшись по креслам.

Алексей внимательно посмотрел на суровое, будто топором вырубленное лицо фельдмаршала Миниха, которого называл на русский манер по имени-отчеству. Выходцу из Ольденбурга было уже семьдесят четыре года, вот только стариком назвать его нельзя — крепкий как дуб, с острым умом, великолепный инженер, любое порученное дело выполнял в срок с должным старанием. Да и стрелецкий кафтан сидел на нем как влитой, привык к русской одежде, более удобной и практичной, чем европейские наряды — тесные и неудобные, с башмаками и париками, кружевами и лентами, а потому дорогими. И никаких украшений, кроме вышитых золотистой нитью позументов — чин высокий все же, первый в «табели о рангах». Лицо бритое, что теперь являлось отнюдь не удивительно — теперь русские бороды коротко постригали, беря пример с царя. А иноземцам разрешалось «скоблиться», но бритье отнюдь не получило среди них распространения. Привыкли как-то к «растительности», и без нее себя уже не мыслили.

— Благодарствую, ваше величество, — Миних поклонился и уселся, внимательно посмотрел на Алексея, показывая, что готов выполнить любой приказ. Даже на караул у кабинета встать с фузеей, если потребуется, или задушить своими лапищами любого.

— Вижу, что не хвораешь, докладывали, что на здоровье телесное не жалуешься, многих удивляешь, — Алексей усмехнулся — фельдмаршал пользовался невероятным успехам у вдов, да и девицы ему глазки строили. Хоть и не стали столь строгими нравы, как в былые годы первых царей, но с девицами блуд не чинили. Да и зачем, когда молодых вдов хватает, вот только чем их старый фельдмаршал притягивает, непонятно — он ведь им в дедушки, не в отцы годится, полвека разницы. Из Приказа «тайных дел» постоянно доклады поступали — крепок Миних, как овдовел, так утехи себе заводит, женщины сами к нему липнут, как пчелы на мед. Видимо, такова их «Евина» порода, притягивает самих, как мух к известной субстанции, так сказать.

— Не жалуюсь, государь, тебе одному служу, супруги давно нет, — Миних усмехнулся, показывая, что намек понял, но менять свой образ жизни не собирается. Спросил отрывисто:

— Война началась, когда мне к армии отбыть прикажешь?!

— С пруссаками пусть три Петра воюют — посмотрю, как у них получится. А генералы у них опытные, и приказ от меня имеют чуть-что не так, самим командовать. Французы уже Рейн перешли, и в италийские земли вторглись, на помощь к Фридриху идут, и цесарцев связывают. А вот тебе, старина, на Дунай предстоит ехать — султан Мустафа армию большую собирает, подбили его французы на выступление. Молдавию и Крым пойдет отвоевывать, а визирь на Белград янычар поведет, прусскому королю тем поспособствует. А с ляхами тебе предстоит на Волыни и в Подолии разобраться сурово — и без жалости с панством обходись. Момент для нас удобный наступил — там должны остаться жить только православные русские, а вот католическая шляхта без надобности в тех краях.

— Я все понял, государь, — на лице Миниха не дрогнул ни один мускул, только спросил деловито. — Тамошние гайдамаки восстание уже начали, или мне к нему их побудить?

— Там никогда не утихало, сам знаешь. Угли под пеплом всегда тлеют, только пламя костра раздуть надобно, и жарче!

Произнесенные слова Алексею Петровичу дались с немалым трудом, он ведь хорошо представлял, что вскоре начнется в «восточных кресах» Речи Посполитой. И сказать «кровавая и беспощадная резня» маловато будет — получив поддержку от русских штыков, местное население начнет поголовно истреблять шляхту вместе с семьями. Заодно под горячую руку попадут все евреи, что служили панству «экономами» — вот тех будут истреблять с особой жестокостью. И ничего тут не поделаешь — обиды наслаивались уже несколько веков, ляхи повсеместно лютовали, а православный люд за скот держали, «быдлом» привычно именуя.

— Кто сбежит — тем повезло, но не жалеть. Хотели от нас войну — получат ее. А то забыли, лиходеи, что забранное мечом, острой сталью возвращено может. Так что воевать надобно — уговоры на панство не действуют, токмо жуткий страх заставит их права завоеванных ими православных уважать. Они ведут себя хуже османов — те, по крайней мере, аллаху поклоняются, а эти таких же христиан за людей не считают. Урок им дай прежестокий, Христофор Антонович — освобожденные земли в состав державы нашей войдут, никому не дам православные народы угнетать.

— Все исполню, государь, — Миних отвечал совершенно спокойно — так уж вышло, что поляков он сам недолюбливал. И не раз предлагал присоединить к Русскому царству все православные земли древней Руси, попавшие под владычество Речи Посполитой.

— Но то тебе только подручная задача, фельдмаршал, так, мимоходом. Основная же цель такова — османов на Дунае разбить надобно, а затем полностью изгнать обратно в азиатские владения. А все земли православные под нашу руку взять велю. Не знаю, получится у нас это, али нет — но настал момент, к которому мы больше четверти века готовились. Так что на твой полководческий талант уповаю, на опыт офицеров, на храбрость и выучку солдатскую надежды мои. Стеснять тебя не стану, сам на месте решать будешь, как и против кого действовать надлежит.

Алексей Петрович остановился, посмотрел в окно — май был жаркий, солнце пригревало так, что зеленая трава жухнуть местами началась. И это в Москве, страшно представить какое пекло сейчас на юге.

— Войско тебе будет большое дадено — сейчас тридцать тысяч в корпусе, но число батальонов в стрелецких полках с двух до трех увеличено будет за счет резервистов, уже отслуживших срок. И в каждом конном полку на эскадрон больше будет, да рекрутов двойной набор от обычного произведем. И казаки подойдут донские, и слободские полки гусарские. Так что полсотни тысяч служивых, не считая обозного люда, у тебя будут. И молдавские войска под твоей рукой все — их тысяч двадцать, вооружены хорошо, должным образом выучены. Еще руку Меншикова помнят ветераны…

Царь усмехнулся, поднялся с кресла, сделав знак Миниху, чтобы тот не вставал. И негромко заговорил, словно вслух размышляя:

— Мыслю, Англия с Голландией в войну скоро войдут, и Венеция с Мальтийским орденом на нашей стороне также выступят. Почти мировая война разразится, «нулевая». Не обращай внимания, это я так, о своем. Но война сия увлечет в круговорот свой всех, и мелкие державы будут втянуты. Французам испанцы помогать будут, англичанам португальцы, германские владетели друг с дружкой сцепятся. Большие перемены грядут…

— Так оно и будет, государь, все страны окажутся втянутыми, хотят ли этого, либо не желают, но свой выбор сделают непременно.

— Нам свой державный интерес блюсти нужно, фельдмаршал. А он на юге — наследство империи ромеев отбивать у турок надо обязательно, ибо как говорили — «Москва есть Третий Рим, а четвертому не бывать». А тебе как князю Олегу, коего Вещим прозвали, надлежит Царьград взять. Сила у тебя изрядная, в Севастополе флот стоит, корабли новые и вооружены изрядно — самый слабый полсотни пушек на палубах имеет.

— Понимаю, государь. Пока свара всеобщая идет, надо Константинополь брать, и Дарданеллы тоже, чтобы не один флот в пролив войти не смог. А тогда и победу над османами одержать сможем, православные народы от их неволи освободить. Пусть не все — ведь австрийцы с венецианцами свое положение тоже упрочить захотят.

— Еще как, вопрос в одном — как их желания ограничить?

— Есть один способ, государь…

Фельдмаршал Бурхард Миних верой и правдой служил России, а при очередном придворном перевороте положил свою главу на плаху. Помиловали, но его энергия, ум и опыт новым временщикам уже не требовались…

— Кто себя в походе не бережет, ноги до кровавых мозолей натер, али от болотной воды хворает желудком по собственной лени и нерадению — того ослушника палками лупить нещадно. Чтобы другим чухонцам, что русскую речь плохо понимают, неповадно было!

Генерал-майор Петр Александрович Румянцев отличался строгостью к солдатам, однако, несмотря на 32 года, был любим подчиненными, за постоянно проявляемую заботу, и не зря считался одним из лучших русских генералов. Да мыслимое дело, всего за месяц бригаду в дивизию по полному штату развернуть, да сбить батальоны. У него на складах все имущество, обмундирование и вооружение наличествовало строго спискам, ничего не «подгнило» али «истлело», «мыши не погрызли», порох «не залежался». Фузеи в арсенале все смазанные, ни малейшего следа ржавчины — бери ружье и стрельцу давай, только сумку набить надобно бумажными патронами.

Все в порядке потому было, что покойный король Петр Алексеевич и здравствующий его державный сын царь Алексей Петрович строгость немалую проявляли к сохранности и сбережению всего казенного, а любой недочет взыскивали с генералов и полковников, удерживая им жалование. Но это в первый раз наука, а во второй от командования отрешал с понижением в чине. А вот третьего случая уже не происходило — никому не хотелось в руки профосов или полковых палачей попасть, выпоротым быть жестоко, разжалованным в рядовые — да еще поместье могло быть отнято. А интендантов, племя склочное и вороватое, могли и повесить, что частенько демонстрировалось, а «герр Петер» велел одного такого татя протухшей солониной кормить, отчего тот и помер, на глазах полка выстроенного. А потом все старшие офицеры по тухлому куску съели, и блевать побоялись — урок получили незабываемый, но справедливый, и повторного никому не потребовалось, должные выводы моментально сделали.

Отец в молодости долгое время был денщиком у Петра Алексеевича, когда тот еще царствовал на Москве, прошел долгую службу и вместе с «герр Петером» удалился в Ливонию, когда тот королем стал, протестантство приняв. И, как и все сподвижники бывшего самодержца, хранил каменное молчание — так и не поведал ему, что произошло на самом деле между венценосным отцом и царевичем сорок лет тому назад, задолго до рождения его самого. Сказал, что царю, кто бы из них не сидел на Москве, служить нужно верно, а иначе никак, пусть у них и королевство свое, и флаг имеется.

Ливонские полки на самом деле частью русской армии являлись, только форму носили иноземного образца, но упрощенного покроя, без всяких париков пудрой присыпанных, и кружева не дозволялись — чай не бабы, чтобы так наряжаться. Присягу на верность офицеры и солдаты вот уже тридцать лет давали дважды — королю Петру II, и его старшему брату самодержцу Алексею, тоже второго этого имени.

— Никогда бы не подумал, что в войсках запас ратников создать можно, а государь Алексей Петрович мудро поступил, — Румянцев только покачал головой, разглядывая копошащихся на строительстве редутов и рытье траншей солдат. Первыми набор рекрутов стали делать шведы, и опыт этот перенял король Петер, когда московским царем был. А ведь до этого полки либо стрелецкие были, или «иноземного» строя, да «охочих людишек» набирали. А во всех европейских странах солдат на службу вербовали, жалование платили немалое. «Герр Петер» повелел определенное число рекрутов с крестьянских дворов набирать, пожизненной службой государству обязанных. А вот государь Алексей Петрович срок до семи лет сократил, а еще столько же на состояние в запасе отвел, когда уволенный от службы служивый в любой момент мог снова быть на нее призван. А за это до конца жизни от подушной подати освобождался, и землицы на двор ему отводили гораздо больше, чем не служившим соседям, что бывшим солдатам люто завидовали. Потому от желающих царю Алексею Петровичу отслужить честно и верно, отбоя не было, брали только самых здоровых и смышленых. Однако напади враг, войско потери нести будет, а их восполнять нужно, причем лучше матерыми вояками, чем безусыми парнями.

И то было разумно очень — на одних рекрутах силу большую не соберешь, когда война идет, да и готовить их не менее двух лет надобно, пока маршировать и стрелять научишь, а многих и грамоте выучишь. А сейчас армия удвоена, причем за счет людей опытных, уже отслуживших свой положенный срок. Каждый стрелецкий полк, а в дивизии таковых два, раньше из двух батальонов состоял (еще один был из рекрутов, к полевому бою пока не способных), в каждом по шесть рот — четыре стрельцов, по одной гренадер и егерей. Теперь в дивизии перед войной батальонов стрельцов четыре, по четыре роты — три с фузеями гладкоствольными, и одна рота вооружена нарезными штуцерами, именуемая стрелковой.

В дивизии две бригады, в каждой по стрелецкому полку и по батальону гренадер и егерей, но трех ротного состава. Плюс два рекрутских батальона по шесть рот, но те гарнизонами стояли по городам Эстляндии, где новобранцев обучали мудреной солдатской науке. Как война с пруссаками началась, Петр Александрович заметался между Ревелем и Нарвой — собирали по ротам явившихся на службу «запасных». Чухонцы приходили без проволочек, кому охота палок отведать и начет денежный потом выплачивать, так что два стрелецких полка живо укомплектовали, правда, штуцеров на них не имелось. Да батальоны егерей и гренадер пополнили одной ротой каждый, доведя до полного штата. Теперь у него в дивизии три бригады инфантерии имелось, с дюжиной батальонов.

Имелась своя конница — драгунский полк в четыре полевых эскадрона, и один из рекрутов, двойного штата. К тому же должны были еще дать полк башкир или калмыков, и полк донских казаков, из тех, что в Ливонии находились. Но главная сила дивизии в артиллерии заключалась — три дивизиона имелось, по дюжине «единорогов» каждый. И канониры к орудиям опытные — как на флоте по двенадцать лет обязаны отслужить, но так им и жалование выплачивалось солидное, и привилегии давались. И саперы в артиллерийский полк входили — полбатальона из двух полнокровных рот с парком.

За месяц Петр Александрович дивизию свою собрал, полевые батальоны с артиллерией морем перевезены прямо в Кенигсберг, и вот сейчас «запасная» бригада прибыла, укачанная на волнах. Пока досюда дошли маршем — всего то полсотни верст — некоторые чухонцы ухитрились ноги сбить, их подгоняли русские унтер-офицеры, среди которых остзейских немцев хватало. Драгуны маршем налегке вышли, за две недели добрались, и спины лошадям не сбили. Так что сражение принимать можно, в его Эстляндской дивизии сейчас вместе с обозниками без малого десять тысяч едоков. Три других дивизии — Прусская, Курлядская и Лифляндская — также полнокровные. Да дивизия кавалерии подошла — шесть полков со стрелковым батальоном и дивизионом конной артиллерии.

На помощь московских войск рассчитывать пока не приходилось — у царя два десятка дивизий, вот только когда их соберут, одному богу известно. Сейчас воюют с поляками, что отхлынули от Инфлянтов и Курляндии, и тем помощь оказали. Но так у царя Алексея Петровича новый враг появился — османы выступили, а их побаивались. Так что воевать самим придется, у шведов в Померании только двадцать тысяч пехоты и конницы.

Всего под Гросс-Егерсдорфом, на южном берегу реки Прегель, на самой границе с Прусским королевством собралась пятидесятитысячная ливонская армия в почти полном составе, за исключением Померанской дивизии генерала Фермора, что вместе со шведами едва отбивалась от бранденбуржцев под Кольбергом и Штеттином.

Война началась плохо — прусский король с главными силами разгромил саксонцев наголову, и нанес жестокое поражение австрийскому корпусу в Силезии, да такое, что те стали отступать в Богемию. Но своим отчаянным сопротивлением имперцы дали время «ливонцам» полностью отмобилизовать и собрать армию в единый кулак. И скоро грянет генеральная баталия — позавчера стало известно, что прусский король, имея под рукою семьдесят тысяч отборного войска, двинулся ускоренным маршем на Кенигсберг, желая вернуть себе «прусское наследство»…

Выдающийся полководец П. А. Румянцев по «глухим» отзывам современником являлся бастардом самого Петра Великого, который частенько «пользовался» женами своих приближенных. Но Александр Румянцев боготворил «герра Петера», и жену ни в чем не упрекал, а родившегося мальчика считал своим сыном…

— Нам нужно еще три месяца, Катенька, чтобы укомплектовать всю армию запасными. Будь настоящие железные дороги с паровозами, то проблем бы не было — времени на порядок меньше требуется, чем для конки. Зато пароходы есть, пусть небольшие — для рек этого вполне достаточно.

— Сетовать не нужно, Алешенька, и так посмотри, сколько всего сделали. Сам же не раз говорил, что наша держава к войнам никогда не готова, хотя приготовлениями всегда занималась.

— А я и не сетую, любимая, это первый блин, а он всегда комом…

Алексей усмехнулся, искоса посмотрел на женушку — без малого сорок лет вместе прожили, душа в душу, разом и состарились. В делах ему дочь и внучка всесильных Ромодановских всегда первой помощницей являлась, и фот уже полтора десятка лет сама на Москве князем-кесарем стала, причем без всяких шуток. Не стоит женщин недооценивать — все в столице прекрасно помнили царевну Софью, тетку Алексея, и как она за власть боролась. Да и сам он по истории знал, какую роль сыграл «бабий век», когда мужчины на престоле не задерживались (оба Петра, что под вторым и третьим номерами и малолетний Иван Антонович, которого свергли еще младенцем), и вся власть была у императриц, вернее их фаворитов.

Хватка у царицы Екатерины Ивановны жесткой оказалась — бояре по струнке перед ней хаживали, с патриархом взаимопонимание наладила. Вся система образования и медицины под ее контролем находилась, и спуска нерадивым государыня не давала, и если он еще мог смилостивиться, то супруга без всякой жалости обходилась. И под ее рукой Первопрестольная потихоньку преображалась — деревянные строения потихоньку уступили место каменным палатам, улицы становились куда шире, превращаясь в проспекты, по которым пролегали линии конки.

Пожаров от той пресловутой копеечной свечи можно не опасаться — строить из бревен хоть что-то категорически запрещалось. В городе повсеместно появились лечебницы и богадельни, школы при каждой церкви, пожарные участки и самая натуральная полиция, правда, под «скромной» вывеской «Благочинного Приказа», с городовыми «служителями». Вполне достойная замена прежним ужасающим любого названиям «Разбойного» или «Сыскного» Приказов, ведь власть внешне должна казаться «мягкой», чтобы никто не мог осознать ее железную хватку.

Из Москвы все нововведения по губерниям и уездам расходились, и можно было не сомневаться, что через полвека вся страна преобразится. Но то произойдет только с наступлением «эпохи пара», когда задымят трубами многие сотни паровозов и пароходов. Сейчас только подготовительные мероприятия проводились — на конной тяге железнодорожные линии тянули на два пути, с насыпями, на которых укладывались шпалы с рельсами, да мосты через все речушки и речки перебрасывались, что способны были выдержать состав из небольших двуосных вагонов и платформ. И уже приступили к строительству мостов через водные «магистрали», такие как Волга и Днепр, а в Сибири пока только через Тобол и Иртыш — туда тоже потянули линию железной дороги, понимая, что освоение пустынного края необходимо в интересах государственных. И на Урале уже ходили первые паровозы — туда просто иностранцев не допускали, стремясь подольше сберечь в тайне это изобретение, как и действующие на заводах, шахтах и мануфактурах паровые машины, что вовсю использовали вот уже десять лет.

А раз серийное производство «паровиков», пусть небольшой мощности наладили только за десять лет непрерывной работы, то теперь от них уже пошла отдача, с каждым годом становившаяся все более существенной. А железнодорожные линии строили непрерывно, пути, как лучи звезды расходились от Москвы во все стороны. На строительстве тысячи крестьян трудились, «отхожие промыслы» позволяли им заработать и выплатить подушную подать. Многим и постоянную работу удалось найти, в пролетариат превратится. А строить и возводить целое столетие придется, если не больше — тут нет предела, во всех странах такой же процесс идет, начало «промышленного переворота». И Россия тут не отстала, вместе с другими державами пошла по данному пути, только по нарастающей, более выпукло и зримо.

И все благодаря тому, что с Крымским ханством покончили на полвека раньше, и на целое столетие до назначенного срока задымил трубами Донбасс, где стали добывать каменный уголь и перерабатывать его в кокс. И огромное пространство черноземов, от Чигирина до Мариуполя людьми заселяться стало, особенно выходцами из Ливонского королевства — оттуда целыми хуторами выпроваживали.

Впервые железа много стало, а это основа для ускоренного развития не только промышленности, но и сельского хозяйства, а тут семьи по численности рабочих рук сродни маленькому колхозу. И многие поля вскапывали уже плугами, а не сохами, и сучковатые бороны с деревянными граблями и лопатами выходили из оборота. Появились конные жатки и косилки с сеялками, но в основном в черноземных районах, куда потянулись людишки на переселение — и правильно это, в интересах державных.

Сейчас выплавляли железа и чугуна на многие миллионы пудов, благо керченской и мариупольской руды за глаза хватало, в отличие от работников. Толчок для развития страны получен оттуда сильнейший, капиталистические отношения уже затронули все общество, особенно крестьянство, где закрепощения крестьянства не произошло, и уже не предвидится рабство. И при поддержке властей, вернее надавливанию, селяне стали потихоньку перебираться в города или переселятся в благодатные для сельского хозяйства районы. И тут все закономерно, такова сама человеческая природа — ведь рыба ищет, где глубже, а человек где лучше.

Что же говорить про предприимчивых «промышленников» и «гостей», которых на русских землях всегда хватало. Снижение налогового бремени и долгие годы мира привели к тому, что страна преображаться стала все быстрее и быстрее — рост населения в городах значительный, потребление выросло необычайно, а спрос рождает предложение. Мануфактуры и мелкие ремесленные предприятия и лавочки что грибы после дождя росли, тем паче от податей на первые пять лет освобождались.

Однако контроль со стороны государства тут был постоянным — Алексей не хотел допустить «дикой» фазы, периода первоначального накопления капитала, «хищнического», как писали в учебниках, того самого, который он воочию увидел собственными глазами. Так что олигархов не появится, их будут давить как класс, уняли ведь Демидовых, когда они на злато-серебро решили свою лапу наложить. И другим дельцам «хвост» прижали, благо есть кому — фискалов отбирали тщательно. И ту коррупцию, что при «родителе» процветала, удалось унять, причем к топору не прибегая. Все просто — денежные начеты и запредельные штрафы, что всех родственников в нищету обращали, и ссылка в «глубину сибирских руд» на «вечное поселение» в прямом смысле — даже потомкам не вернутся обратно за уральские хребты.

— Нам от европейцев технологии нужны и мастера добрые, Катя, а они через Ливонию идут. Как богемских умельцев наняли на алтайские плавильни, так на заводах выплавка серебра на треть увеличилась, наши мастера с рудой по-варварски обращались. А счет не на десятки тысяч, на сотни пошел — штуцерами хватило бы армию обеспечить. Но порядков их не надо, как роскошества с бахвальством — все эти кружева и башмаки, бусы и ленты — деньги на ветер и бабьи похоти выбрасывать нельзя.

— Так и не тратят уже, от европейских вещиц шарахаются, как бесы от ладана, только наше покупают давно. Запомнили уроки батюшки моего — тот боярских женок и дочек приказывал пороть нещадно.

Супруга улыбнулась, вот только от этой улыбки многих бы пробрало. Кровь Ромодановских страшная штука — царица прекрасно знала, кто и как живет, и чем в быту пользуется. Да и дворянства никаких «вольностей» не предвидится — все обязаны служить государству. А не хотят — так в податное состояние переведены будут, сам Алексей хорошо помнил историю с «Салтычихой» и «Пугачевщину», так что меры предпринял действенные по обузданию дворянского «своевольства»…

В народе долгое время говорили, что «сия башня покосилась от злодеяний демидовских»…

— Господа! Как видите, наши орудия как раз есть тот довод, что принудит любых врагов любезного Отечества к мирным наклонностям! Такие потери пруссаки просто не вынесут — зачем наемнику деньги, если его обязательно убьют. Побегут скоро, и палок своих капралов не убоятся!

Слова генерала прозвучали несколько странно, ведь сражение с армией короля Фридриха было в самом разгаре. Однако сам Румянцев сейчас воочию увидел картину кошмарного избиения шрапнелью наступающих линий пруссаков. Полупудовые единороги, стоявшие за обратным скатом холма, каждым залпом отправляли дюжину полупудовых бомб, что белыми облачками взрывались над линиями приближавшейся неприятельской инфантерии. Расстояния всего чуть больше версты, потому смертоносный «дождь» из чугунных шариков безостановочно осыпал шеренги вражеской пехоты, наводя там опустошение. Появлялись «просеки» и «разрывы», а кое-где и обширные «поляны» — зеленая трава устилалась человеческими телами, прежде живыми, но сейчас либо мертвыми или израненными. Однако пруссаки упрямо шли вперед под мерный перестук барабанов — демонстрировали отменную выучку. Но это пока — единороги били не в силу, втрое реже, чем могли стрелять из них натренированные расчеты. Да и дальность стрельбы у них была уже не две с половиной версты, а на версту больше — лафеты у новых систем были железные, не дубовые, угол возвышения ствола не двадцать градусов, а тридцать, если подрыть «хвост» станин при полном заряде пороха. И эти орудия казались все пределом совершенства — у прежних часто ломались деревянные части, особенно оси, так как отдача при выстреле была сильной, тут даже дуб не выдерживал нагрузки.

Железо намного прочнее дерева, и что удивительно, при общей массе ставшей значительно меньшей. Такое «облегчение» на маршах особенно сказывалось на конских упряжках — лошади меньше уставали, да и при нужде канонирам вручную перемещать орудие было куда легче. Только стволы из артиллерийской бронзы — она более подходила для стрельбы, меньше случалось разрывов, достаточно частых у тех же чугунных пушек.

— Пусть батарейные орудия временно прекратят стрельбу, нужно охладить стволы. Полевым единорогом открыть огонь как можно чаще — дистанция для них стала самая выгодная. А там и егеря начнут стрелять из штуцеров — проредят шеренги. Заманиваем пруссаков дальше, пусть почувствуют вкус «будущей победы»! Ведь она так близка для них, почти рядышком!

Петр Александрович ухмыльнулся — его дивизия приняла на себя главный удар, находясь на правом фланге «ливонской» армии. Пруссаки пошли своей «косой атакой», навалившись половиной своей армии на него, желая смять полки, а затем их опрокинуть. Этот способ уже принес им несколько побед над австрийцами и саксонцами, вот только сейчас не поможет — генерал-аншеф Салтыков уже предпринял меры, сосредоточив за спинами батальонов полудюжину батарейных рот, взятых из других дивизий. А в каждой такой роте по шесть полупудовых единорогов, да две роты при его дивизии имелось — почти полсотни тяжелых орудий, у которых диаметр дула в шесть дюймов, а вес чугунной гранаты почти восемнадцать фунтов.

Он помнил рассказы отца о Полтавской баталии, где грудь о грудь русские сошлись со шведами. Но теперь плотными шеренгами воевали только пруссаки — «ливонцы» действовали по новому «уставу», недавно принятому Приказом Ратных Дел. Каждый стрелец имел небольшую лопату, а потому батальоны хорошо окопались, отрыв глубокие траншеи перед пригорками, на которых поставили четверть пудовые единороги. Орудия установили в капонирах, а не как прежде — открыто, колесо к колесу. И теперь Румянцев прекрасно видел, что потери стрельцы несут незначительные, хотя пруссаки гранат не жалели — не менее сотни вражеских орудий безостановочно, с дистанции полторы версты палили по русским позициям. Вот только в сами окопы и капониры попадали крайне редко, так что пострадали от их огня немногие, один из тридцати, не больше.

В подзорную трубу были хорошо видны бегающие за кустами и деревьями егеря — «охотники» в прямом смысле слова, только добыча у них имела по ноги. Новые штуцера были великолепны, били коническими пулями, которые в отличие от прежних «кругляшей» не вколачивались шомполами по нарезам, а просто бросались в дуло. И замки у них были не с кусочком пирита в зажиме и пороховой полкой, а ударные, с самовоспламеняющимся капсюлем. Состав последнего держался в секрете, допытываться до тайны было категорически запрещено, под страхом жестокого лишения живота. Понятное дело, что иуда неизбежно найдется, прельстившись златом, да и сами колпачки капсюлей рано или поздно, но скорее первое, попадут к неприятелю. Как те же пули-«колпачки», что после Крымской войны разошлись по всем европейским армиям за несколько лет. И новинку живо освоили, переняли, и теперь повсеместно изготавливают. Вот и прусские егеря стреляют по «ливонским» из штуцеров, с теми же пулями.

Только капсюлей пока у них нет — но то вопрос времени…

— В ход картечь пошла, господин генерал!

— Вижу, — пробормотал Румянцев, удивленно взирая на пруссаков — он не ожидал от них такой яростной напористости. Стрелки уже вовсю палили из окопов — но только одна рота в батальоне имела штуцера, способные попасть в шеренгу с версты — фузеи доставали неприятеля максимум с пятисот шагов. А потому стрельцы и гренадеры были отведены за линию редутов и флешей, участие их в деле еще впереди. Пока же бой вели «штуцерники» — егеря уже отступили к окопам, было видно, как они лихорадочно орудуют шомполами. Полевые единороги уже палили безостановочно, но было видно, что удержать противника уже трудно.

— Пусть орудия выкатывают на позиции. Стрелять до последнего, пока противник на них не сядет. Гренадерам в прикрытие — ручные гранаты к бою, пусть запалы вставляют — уже можно, разрешаю. Стрелкам и егерям отходить по траншеям в тыл — мне каждый «штуцерник» дорог. Не дело им неприятеля штыком встречать, у них другие задачи.

Румянцев не повышал голоса — для него все стало понятно. Предстоит яростная схватка на позициях, придется сходиться с неприятелем в штыки. Конечно, чухонцы не русские, но эти вечно молчаливые белобрысые парни упрямы, и не побегут, потому что знают, то децимации подвергнуты будут. Да и русских среди них уже много — в Ливонию и Пруссию мужиков постоянно переселяли, отводя им там наделы. Да и сами местные жители охотно принимали православие — подушная подать вдвое меньше платили такие «перебежчики», и с каждым годом их становилось все больше и больше, особенно среди приверженцев «лютеранского» учения. Но солдаты из них хорошие, грех жаловаться…

Бой за редуты и флеши, где находились батареи, кипел нешуточный, гренадеры отбили первую атаку только гранатами, которые с легкого царского словца стали называть «колотушками» — толстые набалдашники из тонкого рифленого железа, с ковш размером, заполненные порохом на длинной рукоятке. В последнюю перед броском вставляли стеклянную трубку с «огненной водой», и достаточно было провернуть кольцо, как происходило возгорание ленты. Огонь добегал до пороха за пять-шесть секунд, и происходил взрыв — за это время нужно было бросить гранату как можно дальше. А потому в гренадеры отбирали самых крепких солдат, пусть не гвардейских статей, но к ним близких. И сейчас эти здоровяки, в касках и кирасах, вместе с пушкарями, отбивали пруссаков. А к ним на помощь уже торопились стрельцы, а за спиной забухали единороги — теперь можно обрушить на врага как можно больше полупудовых гранат. Ведь в сражении наступил перелом — понесшие большие потери пруссаки стали отходить, и в подзорную трубу было хорошо видно, как стоявшие на правом фланге «курляндцы» уже перешли в наступление, а обходя их, на рысях пошли шеренгами драгунские полки…

Король Пруссии Фридрих II подает своим солдатам личный пример. В Семилетней войне он побеждал часто, пока под Куненсдорфом не получил жесточайший разгром от огня русских единорогов и яростных штыковых атак…

Ты перед кем носом крутишь, ушлая баба? Я ведь тебя ребенком помню, с отцом твоим свояками по женам являемся, к тому же ты моему сыну Петру Алексеевичу приходишься двоюродной сестренка по крови. Родственница ближайшая, твою мать за ногу!

Понятное дело, что вот таких мыслей на лице Алексея Петровича никак не отразилось, сплошная радость от разговора с племянницей. Именно так, не иначе — встретились ведь они чисто по-семейному, пусть и в тайне, в небольшом поместье на самой границе Молдавии и Трансильвании, в предгорьях карпатских, где воздух прозрачен как слеза, и везде летняя зелень. И причина для рандеву была самая серьезная — имперцы терпели поражение за поражением от французов и недобитых пруссаков, к тому же огреблись и от османов. Оставили туркам Белград, и ушли с позором через Дунай в северную часть Баната, из которой позже тоже были вытеснены.

— Дядюшка, мне нужна твоя помощь, двинь полки свои! А иначе перемирие с Фридрихом и Людовиком заключать придется, войска мои потери понесли, отступать им приходится.

Шантажировать нас решила заключением сепаратного мира с вражеским альянсом? Таким раскладом решила напугать, чтобы мы за тебя воевали, преференции заранее не обговорив? Нет, милая — не выйдет у тебя такой номер, сама побоишься. И сейчас я тебя огорошу сильно!

— К чему такие жертвы делать, Маша, когда до победы совсем немного остается? Турки? Тьфу на них — они от Баната войска визиря на Дунай перебрасывают, чтобы там мою армию остановить. Пруссаки? Фридрикус отлуп получил, как его папенька раньше, а как силу подведем великую, так отвоюю твою Силезию обратно и верну, да еще чего-нибудь у Бранденбурга аннексируем, и репарации для тебя стребуем.

С императрицей Священной Римской империи Марией-Терезией, королевой Чехии, Венгрии, Хорватии и Славонии, эрцгерцогиней Австрийской и прочая, прочая, прочая приходилось держаться всегда настороже, не подавая вида, и причина была тут одна. Все эти многочисленные титулы, за исключением самого первого, являвшегося формально выборным коллегией курфюрстов, она имела согласно «Прагматической санкции», которую он сам признал вместе со своим отцом «герром Петером» почти тридцать лет тому назад, когда император Карл его о том сильно попросил, чтобы передать престол дочери за неимением сына.

И плюшки за это они получили немалые — Петра Алексеевича признали де-юре королем Ливонии, как до этого Фридриха I курфюрста Бранденбурга сделали первым прусским монархом. Ведь формально ни Пруссия, ни Ливония в состав Священной Римской империи не входили, а оба соискателя имели в ней только владения — один курфюрство Бранденбург, а второй оттяпанную от последнего «Дальнюю» или Восточную Померанию, что издавно являлась герцогством. И часть «Передней» Померании, что по Вестфальскому миру вообще принадлежала Швеции. К тому же в отличие от герцогства Прусского, Ливония была когда-то королевством, пусть недолго и мало кем признанным, но тут важен прецедент, и более высокий статус.

Так что «герра Петера» посчитали достойным полноправным монархом в «семье» европейских правителей, и зафиксировали на бумаге первый раздел Речи Посполитой, что произошел на сорок три года раньше. И это главное — Россия получила почти все православные земли Великого княжества Литовского и значительную часть украинских земель на Правобережье, и сорок лет их полностью интегрировала. Теперь нужно было довершить раздел, и окончательно забрать оставшиеся земли, населенные православными. Плохо то, что на них претендовала сидящая сейчас перед ним племянница, которая сама обладала державной хваткой.

Так что нужно было договориться поделить все по-родственному, а это совсем не означает, что поровну! Ведь каждый преследует свою выгоду, которую нельзя упускать, особенно когда момент удобный!

— Перемирие тебе заключать нельзя, обдерут Людовик с Фридрихом, те еще стервятники. А пруссак сам в императоры метит, а оно тебе надо?!

Ответа не требовалось, и так ясно, что такая крайне невеселая перспектива Марии-Терезии категорически не нравилась. Алексей Петрович усугубил переживания сорокалетней женщины, держава которой и так находилась в крайне плачевном состоянии после сражений сразу с тремя могущественными врагами, которые беспрерывно шли вот уже больше года.

— Венецианцы решили из войны выйти — тем хуже для них, плодов нашей с тобой победы они лишаться в будущем! Поляки решили моментом воспользоваться, напали на нас — впредь Речи Посполитой не будет! Зачем нам такой сосед, от которого постоянно смута исходит?! «Великое княжество Литовское и Русское» я себе возьму — поляки на него прав не имеют, оно не их вотчина, а в унии находится, со свадьбы Ягайло с Ядвигой. Галицию недаром ляхи «воеводством Русским» именуют, сразу видно, чьи это земли в истории были. Подолия с Волынью тоже наша древняя вотчина, ими князь Даниил Галицкий владел, что первым русским королем стал. Я тебе карту австрийскую показывал, там и «Черная» с «Червонной» Русью указаны.

Хрен тебе, не станешь «королевой Галиции и Людомирии» — обломись. Зачем моим потомкам проблемы в будущем? Не для того так ситуацию провернул, в которой тебя в позу загнули, чтобы слезам женским поверить. Но теперь можно и будущие прибыли указать, чтобы алчности твоей потрафить, «доченька». Теперь нужно самому слезу выдавить — старый стал, сентиментальный — ушлая сорокалетняя баба должна в такое поверить.

— Мы с твоим отцом душа в душу жили, он меня в замке прятал — ты только на свет появилась, Машенька. С тех дней я тебя на наш манер называю, за доченьку почитаю. Близь сердца моего, как Натали, что тебе сестренка. Да разве я тебя в беде оставлю, будь на меня в надеже, ведь много раз помогал, так не думай, что в беде тебя оставлю, — Алексей утер платочком выступившие слезы, приобнял императрицу, что прижалась к нему, поцеловал в лоб по-отцовски, погладил по плечам.

В молодости самому противно было от подобного лицемерия, но он его уже давно не чувствовал, сжился с образом «доброго царя-батюшки». Теперь нужно было добиться результата, и он решительно зашел с «козырей»:

— Войска, что польские земли заняли, на Силезию будут двинуты, и Ливонская армия младшего брата моего подойдет во всей силе — пять дивизий, и семь моих. Фридрикуса раздавим — у меня на него триста тысяч при семи сотнях орудий собрано войска. К миру его принудим, окаянного, иначе никто о королевстве Прусском через сто лет никто из правителей и не вспомнит. И кузену нашему Августу Саксонию вернем, пусть правит дальше!

Вот тут Алексей Петрович говорил правду — как раз семь дивизий и оккупировали все православные земли Речи Посполитой, и этого вполне хватало, даже с избытком. В каждой после мобилизации, на которую потребовалось полгода, по двенадцать тысяч «служивых». Да еще кавалерия с казаками и иррегулярной конницей — татарами, башкирами и калмыками. Стотысячная армия по нынешним меркам силища неимоверная, Да «ливонцев» семьдесят тысяч — причем ничем не хуже русских полков воюют, пруссаков при Гросс-Егерсдорфе разгромили, и Померанию от них очистили полностью. Да и шведы тридцатитысячный корпус собрали, еще столько же союзных датских, голштинских и мекленбургских войск подкрепляют.

Двинуты с гетманщины реестровые и слободские казачьи полки, в которые массами повстанцев набрали, которые шляхту изгнали или вырезали — такие «милые» там нравы со времен казацко-польских войн. И это без малого семьдесят тысяч воинства, пусть не совсем регулярного, но на поляков злого, и кровушки их поцедившего изрядно. С пруссаками тоже драться будут, но больше грабить, куда без этого, зато Бранденбург от страха затрясется. Ведь там что такое «колиивщина» уже ведомо…

Будни «колиивщины», только началась она на Правобережье чуть раньше…

— От Комниных и Палеологов в моих жилах переданная кровь тоже течет. Мать прадеда моего, благоверного царя Михаила Федоровича, из боярского рода Ховриных — а те феодориты, княжеского рода, что Крым покинули, когда османы решили покончить с последним родом базилевсов, что остался властителями на осколке погибшей империи ромеев. Наследие отчее тридцать лет тому назад я возвратил, а уже месяц прошел, как вернул себе Трапезунд, столицу царства Понтийского, где императорская власть находилась, когда турки Константинополь захватили. И теперь я император Востока по зову крови и земли, по наследству веры своей и власти. И никто в том священном моем праве усомниться отныне не может, хоть Константинополь сейчас и под султаном. Но то временно, можешь мне поверить на слово. Войска у меня хватит, чтобы ужас на всех наших с тобою врагов навести…

Алексей Петрович сделал паузу — главное было сказано, и теперь Мария-Терезия должна будет признать его право на императорский титул рухнувшей триста лет тому назад в небытие Византии, которую, впрочем, здесь так никто не именовал, а использовали иное название, привычное — империя ромеев, или «Восточная империя». Или ни признавать, тогда ее собственные владения могут быть сильно сокращены в размерах в самое ближайшее время. Потеря Силезии неизбежна, как и произошло в реальной истории, и придется сдать Франции позиции на итальянской территории, и признать зону влияния за Людовиком не только на левом, но и на правом берегу Рейна. А ее супруг, выбранный императором как раз герцог Лотарингский, и ему такой предстоящий расклад нож острый прямо в сердце.

— Я отдам приказ фельдмаршалу Миниху — армия займет все левобережье Дуная, я имею в виду Валахию, Сербию и часть Баната. Там православное население, единоверцы, и я имею возможность защитить их силой оружия и взять под наше высокое покровительство.

Он прекрасно видел, что эти его слова вызвали сильнейшее неудовольствие у Марии-Терезии, но императрица стойко держала удар. Ведь сейчас эти слова для нее означали только одно — что она, как властительница Австрии и Венгрии, должна остановить продвижение на восток, где проживало православное население, что долгое время, много веков исторически находилось в составе Византийской империи. И его слова отнюдь не являлись блефом — фельдмаршал Миних чуть ли не рычал, когда ухватив куски от Валахии и Добруджи, ему запретили наступать дальше. Старик себя повел, словно голодный пес, у которого выхватили из пасти кость с кусками мяса.

Армия была готова — на Дунае было сосредоточено три корпуса в составе восьми дивизий пехоты с сильной конницей. Плюс молдавские войска из двух дивизий, подготовленные и вооруженные не хуже русских, и находившиеся в полной власти фельдмаршала. Еще две пехотные дивизии кораблями Черноморского флота были высажены десантом в древнем Понте — узкой полосе юго-восточного побережья, защищенной с юга труднопроходимыми горами. Потому Трапезундская империя продержалась долго, и лишь после взятия Константинополя, османы смогли вывести свои многочисленные галеры через Босфор в Черное море.

Это и означало конец сопротивления как понтийцев, так и генуэзцев и феодоритов в Крыму — получить от кого-то помощь они уже не могли чисто физически. Флот — вот основа мощи, и если он имеется, то господство обеспечено. Многопушечные корабли с командами, как и адмиралы, у него имелись, и хваткие капины, как раз те, кто в реальной истории через двенадцать лет должен сжечь османов в Чесменском сражении. За тридцать лет Николаевские верфи заработали на полную мощь, а железа и угля Донбасса было достаточно, чтобы построить втрое больше, без серьезного напряжения. Три десятка вымпелов, с бортовым залпом свыше тысячи двухсот фунтов на каждом, почти вчетверо больше, чем на построенной Петром I «Полтаве». А к ним еще сотня кораблей меньших размеров, не считая самых маленьких, типа дубель-шлюпок, что действовали на мелководье или реках. И все с пушками, что характерно, так как морская торговля на Понте Эвксинском давно отсутствовала. И главное — в Николаеве в прошлом году достроили два необычных для этого времени корабля, что должны были появиться на свет чуть ли не через столетие. Но так и первые пароходы уже ходили по рекам, и даже по морям — начавшийся промышленный переворот с повсеместным внедрением системы образования начал давать позитивные результаты, которых с каждым годом становилось все больше и больше.

И грех не использовать новшества в военном деле. Армия сейчас продолжала перевооружаться на штуцера — совершенный за тридцать лет задел «истончался», так как все европейские страны принялись перевооружаться, и довооружаться. Вот только с капсюлями мороки у «соседей» будет еще много, на них больше десяти лет потратили, пока производство кислот не наладили, и то благодаря энергии Ломоносова. Да и он сам себя «выжал» подобно лимону, потратив много времени и сил на написание учебников, всячески напрягая собственную память. И с изумлением осознав, насколько «богатым багажом» его «оснастили» как в средней школе, так и на студенческой скамье, и в библиотеках, где он постоянно брал по полдесятка «нормированных» книг на чтение. Неоднократно благодарил родителей, что те дали ему прекрасную память, что осталась вместе с ним в новом для него теле. И то, что сам любил естественные науки, особенно химию, которая является не только составной частью любого производства, но и основой прогресса.

Нет, в лаборатории (хвала алхимикам) могли сейчас сотворить многое, да и пытлив человеческий разум. Но вот серийное производство совсем другое дело, тут технологии и кадры нужны, а их готовить надобно долго. Той же химией плотно занялись чуть ли не сразу, но почти сорок лет потребовалось, чтобы сейчас «плоды первых опытов» в дело пустить. Теперь прогресс не остановить, понесся вскачь — тут бы самим не опоздать, так как англичане и французы уже сообразили, какие могут быть получены результаты. И какие «дивиденды» последуют, если «клювом не прощелкать»…

Пресловутый «восточный вопрос» сейчас встал ребром — немедленное занятие Константинополя и проливов Босфор и Дарданеллы могло на века изменить будущую историю России, причем в лучшую сторону, в чем у него самого не было ни малейших сомнений. И решить его надо сейчас, потом будет поздно — не дадут, и в первую очередь англичане, что укрепят свои позиции не только в Средиземном море, но и по всему миру. Екатерина Великая могла решить, а вот после ее смерти следующим императорам уже мешали английские корабли, а Крымская война наглядно показала, насколько опасным врагом является «владычица морей»…

— Православные под моим покровительством отныне находиться будут, но это одновременно означает, что католики под твоей властью. А кто не захочет, того убедим совместно. Кто супротив двух императоров выстоит в этом мире, если мы с тобой, и потомки наши, усилия соединят?

Алексей Петрович улыбнулся, посмотрев на «племянницу» — та задумалась, просчитывая варианты. Ведь ничего конкретного он ей не пообещал, и теперь следовало очертить круг получаемых выгод.

— Великое княжество Литовское мое, но все королевство Польское твое — панству сейчас жутко, сами под твою руку попросятся, тут им только кондиции навязать и с их «вольностями» покончить. На все италийские земли твое владычество должно распространяться — и в том тебе поддержку окажу всеми силами. Буде нужда у тебя случится — войска и на Рейн могу отправить, экспедиционный корпус твоим генералам в помощь. Басурманам урок надо дать в этой войне — им в наших землях не место, а фельдмаршал Миних знает что делать. И какой мерой они к христианам относились, той же им отплачено будет. И народный гнев мы сдерживать не станем, и все православные народы вооружим как надобно, обучим воинскому ремеслу.

Это была не угроза, а лишь предостережение, и потому как императрица Мария-Терезия взглянула на него, он понял, что та приняла его предложение. Ей сейчас это выгодно, и думает, что потом ведь все возможно и переиграть. Вот только в таких «играх» обычно участвуют многие, и нужного результата добиваются как раз те, что в самом начале вложились меньше всего. Тогда и выигрыш более ощутим…

Век пара наступил в первую очередь не на морях, на реках — ведь вверх по течению доставлять грузы очень сложно. А вот обилие железа сразу подвигло к многим идеям…

— Они теперь все на ладан дышат — навоевались до полного истощения сил. Теперь не скоро в себя придут, и рыпаться не смогут. А мне можно поступать, как было давно задумано с Петром Алексеевичем. Своего я добился — вот она «Святая София». И медаль также заготовлена заранее…

Алексей Петрович усмехнулся — чуть задрав подбородок, он оглядывал святыню православного мира, которую завоеватели, не имевшие к ней никакого отношения, превратили в мечеть. Но такое случалось в истории многократно, как и то, что со временем возвращалось на круги своя. Ведь еще в начале ХХ века Константинополь называли таковым, и лишь кошмарное поражение греков в войне с турками в 1923 году прекратило существование христианского названия, и город окончательно стал Стамбулом.

— Теперь все, вспять история не отхлынет — мы сюда пришли всерьез и надолго, и потихоньку всех под единый знаменатель подведем. Но вначале переберем местные «элиты», что врагу ревностно служили. Тем самым баланс здешний потихоньку изменим в нашу пользу.

Он тяжело вздохнул — ведь сорок лет трудился как проклятый, видя перед собой одну цель, о которой другим боялся порой и сказать. Лишь самые верные и близкие люди о том знали, и вместе с ним не жалели трудов своих, не зная сна, преодолевая хроническую усталость. И трудились сообща, не взирая на происхождение — от молдаванских бояр до остзейских баронов, литвинской шляхты и татарских мурз с туземными князцами.

— Теперь ты базилевс, мой муж и повелитель, архонт, император. И все признают этот титул, зримо подтверждая твои свершения. На Святой Софии блестят наши православные кресты, сердце радуют несказанно.

Маленькая ладошка супруги легла ему на руку, пальчики крепко сжали запястье. А он чуть приобнял ее за плечи, благо никто, кроме рынд и гвардейцев, окруживших их плотным кольцом, не мог этого видеть — ведь императоры должны быть лишены таких «слабостей» в проявлениях чувств, которые свойственны обычным людям из плоти и крови. Они с Екатериной вдвоем стали символами — пожилая супружеская пара, перед которой сейчас все подданные преклоняют свои колени. И не только они — мнимые союзники и заклятые враги тоже так поступают, потому что боятся до дрожи, до скрежета зубовного. И молчат при этом, ибо понимают, что с ними будет.

— Знаешь, это не конец наших дел, Катенька, а по большому счету только начало. И трудиться нам предстоит много и долго, хотя мне семьдесят лет исполнилось. Но ничего — ты моложе на десяток лет, тебе продолжать Москву держать, князь-кесарь, то только во благо. У тебя ведь не забалуешь, родная, живо укорот даешь ослушникам и казнокрадам.

— А я твои слова помню, что «демократия» для богатых и сильных ведет к «беспределу» и всеобщему воровству с коррупцией. Вначале не понимала эти слова, страшили меня неизвестностью. Да и многое, о чем ты мне говорил, раньше непонятно было, догадывалась больше, но зато теперь сама убедилась в правоте твоей. Нужно поводья крепко держать, чтобы упряжка не понеслась. А строптивых и вороватых на голову укорачивать незамедлительно, раз она у них «берегов» не ведает, хи-хи…

В смешке супруги, что вовсю использовала слова из далекого будущего, прозвенела сталь — кровь Ромодановских играла в ней до сих пор, бурлила даже, наводя ужас на крамольников. Да и оба сына, рожденных ему царицей, такие же были суровые, и рука у них тоже тяжелая — мужи зрелые, четвертый десяток давно идет. Только править не смогут, тут он отдавал себе отчет — зато на второй роли при старшем брате на троне незаменимы будут. К тому же сын его Петр Алексеевич двоюродный брат Марии-Терезии, и с императрицей не только в родственных, но и дружеских отношениях, и что немаловажно ладит с мачехой с детства. Екатерина ему и сестре Наталье рано умершую мать заменила, и они к ней с детства тянутся, искренне любят, причем не только на людях, но и в душе — такое сразу видно, тут без ошибки.

— Империя для всех народов, что в нее входят, одинаково приемлема должна быть. Становым хребтом русский люд является, и другие народы таковыми неизбежно станут, пусть и другой веры будут и обличья. А вот православные народы, да еще славянского корня, что на окраинах наших теперь огораживают от соседей злонамеренных, в нашей защите должны сами всегда нуждаться, на нее уповать токмо, тогда из-под руки державной никогда не выйдут. А дабы мысли у них никогда не возникло, то помешивать их постоянно как варево в котле, чтобы то не пригорело.

Алексей Петрович усмехнулся — действительно, народы в узде держать нужно крепкой, и руку властную они должны чувствовать постоянно, да такую что защитить всегда сможет, и отшлепать, если поведут себя как дитяти шаловливые, неразумные. А тех, кто взывать о «величие» начнет, и неважно чего, Сербии там или Греции с Арменией, в Сибирь немедленно отправлять вместе с адептами «учения», на вечное поселение. А там все народы поневоле русскими становятся — деваться некуда, и не сбежишь, а природа такова по своей суровости, что выживать нужно, а не об идеях отвлеченных мечтать. И притягивать народы потихоньку, как железобетон, «арматуру» из русских, с «наполнением». И без баловства и игрищ политических, на окраинах только «автономии» для наглядности, для врага внешнего.

— Все правильно — в Ливонии уже четверть русских, а будет больше, чухонцы грамоту нашу восприняли, а своей у них нет. И не будет — на родном языке пусть в быту меж собою говорят, легенды деткам сказывают, былины там всякие, песни на праздниках поют. То даже во благо пойдет, как и одежду свою пускай носят, никаких запретов не будет. Вот только наша речь для всей империи через век общей будет, потому что от одной окраины до другой везде употребляться будет к общей пользе. И без всякого диктата с навязыванием — и так воспримут, добровольно, с охотою, ибо дорога наверх только для таких открыта будет. В армии, али на флоте полный срок отслужить обязаны — без этого в «тягле» считаться будут все, хоть потомки татарских мурз или молдавских господарей. И отступлений быть не может — хочешь карьеру делать, покажи, что готов воевать и кровь пролить, а то и живот свой положить за державу по присяге данной.

Русский язык в ходу будет, вначале у всех служилых, потом и тягловые слои охватит по прохождению времени. Да и переселенцев будет множество — ведь империя есть плавильный котел. И опора на православие еще одна — причем действенная, если церковь энергичная, и делом неустанно занимается. А ей сейчас есть чем заняться — школы повсеместно создаются, и со временем даже в самых отдаленных местах будут. Образованный народ собственную пользу сам увидит, грамотность великое дело.

— Так что теперь, Катенька, нужно войну заканчивать, благо все наши враги и союзники ущерб уже страшный потерпели, и разорение у них сплошное. И опять долгий такой перерыв делать, чтобы сил накопить и реформы на новые территории распространить. Потихоньку решать другие проблемы — к этому времени англичане с французами сообразят, чем опасно для них восстановление «Восточной империи», причем уже не ромеев, а русской. Но там нам не грех новой смутой в их землях и владениях воспользоваться, лишь бы наши дети и внуки шанс свой не упустили…

Этот собор был святыней православия…