© Составление. Оформление. ООО «Харвест», 2007.

Утро выдалось погожее, солнечное, но в чистом, как слеза, горном воздухе уже чувствовалось дыхание недалеких снежных буранов. Цеплявшаяся за крутые каменистые склоны растительность местами приобрела красно-золотую осеннюю окраску; лес, и без того негустой, сделался совсем прозрачным, на земле пестрел узор опавшей листвы, которая пахла горьковатой прелью. В узкую ложбинку между двумя большими, изъеденными непогодой камнями намело бурых листьев, и эта шуршащая подстилка создавала некое подобие комфорта. Впрочем, человек, занимавший это укрытие на крутом склоне горного ущелья, был не из тех, кто кряхтит и жалуется, отлежав бока. Суровая походная жизнь закалила его тело и дух, солнце и ветер выдубили кожу, сделали его таким же иззубренным, обветренным, твердым и нечувствительным к переменам погоды, как камни, среди которых он затаился.

Порыв холодного осеннего ветра заставил редкую рощицу у него за спиной испуганно зашелестеть и бросил на спину теплого камуфляжного бушлата новую горсть желтых листьев. Один листок, круглый и ярко-желтый, как новая золотая монета, прильнул к окуляру оптического прицела, другой запутался в лохматой, не слишком густой, заметно тронутой проседью бороде. Человек очистил оптику, смахнув листок одним движением коричневого заскорузлого пальца. Солнце еще не поднялось над вершинами Кодорского хребта, и закоченевшие от утреннего холодка пальцы двигались неохотно. Человек несколько раз сжал и разжал кулак, подышал на пальцы и спрятал их за пазуху. Он знал, что солнце доберется до его укрытия только через пару часов, когда его тут уже не будет. И это было не так уж плохо: по крайней мере, он мог не опасаться, что его выдаст предательский блеск отраженного линзой прицела солнечного луча.

Обмотанная для маскировки лохматым тряпьем дальнобойная снайперская винтовка пятидесятого калибра упиралась в каменистую землю растопыренными сошками, и ее длинный, начиненный верной смертью хобот смотрел на змеившуюся по склону дорогу. Один меткий выстрел – и машина сорвется с извилистого горного серпантина, устремляясь вниз, в пропасть – туда, где на дне ущелья едва виднеется узенькая полоска серой и тусклой, как сточенное лезвие ножа, воды – стремительная, ледяная Кодори, берущая свое начало от ледников Приэльбрусья.

Снайпер прислушался, но шум стремительно бегущей воды сюда не доносился. Зато сквозь шелест листьев над головой он расслышал другой звук – отдаленный, глухой, искаженный расстоянием, но с каждой секундой делающийся все более явственным и отчетливым прерывистый вой изнемогающего в неравной схватке с крутым подъемом автомобильного мотора. Стрелок завозился в своем узком укрытии, устраиваясь удобнее, прижался косматой щекой к тряпкам, которыми был обернут приклад, и прильнул правым глазом к окуляру.

Прошло минуты полторы, прежде чем из-за поворота показалась машина – потрепанный, защитного цвета армейский «уазик» с вылинявшим почти добела, пестрым от заплат и грязных потеков брезентовым верхом. Плоское ветровое стекло от старости пошло радужными разводами, испещренные вмятинами и небрежно заделанными пулевыми пробоинами борта были густо забрызганы грязью. Изношенный двигатель натужно завывал, жалуясь на превратности судьбы; его хотелось пристрелить, как больное животное, и снайпер подумал, что ему ничего не стоило бы оказать дряхлому механизму такую пустячную услугу: выпущенная из мощной крупнокалиберной американской винтовки пуля могла запросто продырявить блок цилиндров и навсегда прекратить страдания заезженного, давно просящегося на слом драндулета.

Рука в беспалой шерстяной перчатке легла на казенник винтовки. Прикосновение было легким, почти нежным; указательный палец скользнул под защитную скобу и дотронулся до холодного железа спускового крючка, а большой с негромким щелчком сдвинул флажок предохранителя. Длинный, толстый и лохматый от свисающих с него буро-зеленых лоскутьев ствол дрогнул и начал медленно перемещаться в горизонтальной плоскости, сопровождая движущийся по серпантину автомобиль. Перекрестие прицела ненадолго задержалось на пластине номерного знака, скользнуло по забрызганной грязью решетке радиатора и отыскало за покрытым серыми разводами ветровым стеклом бледное пятно человеческого лица. Позиция была выбрана удачно: в прицел снайпер хорошо видел, что в машине, кроме водителя, никого нет.

Про себя подивился самонадеянной глупости человека, который в данный момент находился у него на мушке. На что он рассчитывал, этот неверный, когда явился сюда один? Или у него, как у кошки, девять жизней?

Боковое окно со стороны водителя было снято. Снайпер вырос в горах, воевал и привык относиться к армейскому «уазику» с должным уважением, которого тот, несомненно, заслуживал, однако тупость людей, за десятилетия не сообразивших оборудовать столь популярную машину такой мелочью, как стеклоподъемники, его неизменно забавляла. Великая нация не разменивается по пустякам; если ей нужен глоток свежего воздуха, она выламывает окно вместе с рамой, а если надо выйти из дома, просто проламывает стену. А если великой нации нужно кого-то в чем-то убедить, в запасе у нее всегда имеется веский аргумент в виде танков, штурмовой авиации и огромного количества пушечного мяса…

Волоча за собой жидкий хвост пыли, «уазик» выехал из сектора обстрела и скрылся за очередным поворотом. Снайпер цокнул задвижкой предохранителя, оторвался от окуляра и, повернувшись на бок, нащупал за пазухой теплый от соседства с телом корпус коротковолновой рации. Прижав большим пальцем рычажок тангенты, он пробормотал в микрофон несколько слов, выслушал короткий ответ и отключил рацию.

Он выждал в засаде еще четверть часа, но на дороге больше никто не появился. Тогда снайпер встал, с усилием оторвал от земли тяжелую винтовку, зачехлил прицел, сложил сошки и, взвалив винтовку на плечо, двинулся вверх по склону к тому месту, где оставил лошадь. Не пройдя и десятка метров, он окончательно и бесследно растворился в полуоблетевшей рыже-багряно-зеленой роще. Спустя две минуты послышалось короткое лошадиное ржание, за которым последовал глухой, осторожный перестук копыт по каменистой горной тропе.

Тарахтя перегретым, готовым вот-вот закипеть движком, потрепанный «уазик» с брезентовым верхом вкатился на утоптанную, уже успевшую порасти жесткой горной травой площадку перед развалинами чьей-то усадьбы. Облезлые беленые стены почти до половины утопали в почерневшем мертвом бурьяне. Бурьян был точь-в-точь такой же, какой растет на любом заброшенном людьми огороде, будь то в Рязанской губернии или в Средней Азии. Голые стропила с остатками рыжей черепицы местами обрушились внутрь; поверх груды битого, обгоревшего кирпича валялось полуистлевшее армейское обмундирование. Чуть поодаль, у черного дверного проема разрушенного почти до основания сарая, в бурьяне ржавел изрешеченный пулями остов красного «запорожца». Это место выглядело бы совершенно покинутым и безлюдным, если бы не стоявший у самого дома мощный фордовский пикап – наполовину грузовик, наполовину джип. Несмотря на покрывавшую борта грязь, машине этой на вид было от силы лет пять, и, тормозя посреди того, что когда-то было двором, водитель армейского «уазика» невольно подумал, что где-то в Москве кто-то по сей день надеется разыскать вот этот самый пикап, угнанный из гаража или со стоянки перед супермаркетом.

Перегретый двигатель в последний раз устало чихнул и заглох. Заменявшая брелок надраенная до блеска пуля от крупнокалиберного пулемета напоследок лязгнула об исцарапанный металл приборной доски и закачалась на цепочке, которой была прикреплена к ключу зажигания. Пуля была без начинки, так что беспорядочные удары, которыми это сомнительное украшение сопровождало каждый прыжок машины по ухабистой дороге, травмировали только нервную систему.

Пинком распахнув заедающую дверцу, водитель выбрался из провонявшей бензином кабины и пару раз подпрыгнул на месте, разминая затекшие ноги. Он был одет в военный камуфляж без знаков различия и высокие натовские ботинки. На голове у него вместо пятнистого кепи сидела низко надвинутая вязаная шапочка, глаза прятались за темными стеклами солнцезащитных очков. Открытая кобура, из которой торчала вороненая рукоять «стечкина», была надежно пристегнута к правому бедру кожаными ремешками; на левом бедре был точно таким же манером укреплен стандартный спецназовский нож в исцарапанных и потертых кожаных ножнах. Новенький, будто только что со склада, бушлат с цигейковым воротником контрастировал с линялой, поблекшей тканью куртки и брюк, из-под армейского обмундирования выглядывал глухой ворот черного свитера. Скуластое лицо было гладко выбрито, и даже сквозь пропитавший одежду удушливый запах семьдесят шестого бензина можно было уловить исходящий от водителя тонкий аромат дорогого одеколона.

Темные линзы очков, как два монитора, отразили панораму заброшенной усадьбы, когда водитель «уазика» медленно повернул голову, осматриваясь. Вокруг не было ни шевеления, ни звука, только под капотом машины размеренно, как старинные часы, тикал остывающий двигатель да журчала, стекая в радиатор, чуть было не закипевшая вода.

– Люди, ау! – негромко позвал водитель.

Ему никто не ответил, да он на это и не рассчитывал.

– Ну, как хотите, – сказал он. – Пора не пора – иду со двора! Кто не спрятался, я не виноват!

Он хотел, чтобы это прозвучало весело. Судя по тону, можно было подумать, что он действительно принимает участие в какой-то забавной игре со старыми друзьями. Тех, к кому он обращался, его веселье обмануть не могло: они, несомненно, догадывались, что ему не до смеха, а уж он-то знал это наверняка.

Продолжая дружелюбно улыбаться и держа слегка разведенные в стороны руки так, чтобы даже издалека были видны пустые ладони, человек в темных очках переступил порог и вошел в дом. Сквозь проломленный потолок сюда проникало достаточно света, чтобы сосчитать дула направленных на вошедшего автоматов. Их было три; медленно повернув голову, он обнаружил у себя за спиной, у двери, еще одного бородача в полевом камуфляже и с «Калашниковым» наперевес.

– Общий привет, – сказал гость.

Он будто и не видел направленных на него автоматов.

Несмотря на царивший внутри разрушенного дома полумрак и свои темные очки, неверный быстро сориентировался, перестал обращать внимание на автоматчиков и повернулся лицом к тем двоим, ради встречи с которыми он сюда явился. Они тоже были вооружены, но их автоматы висели за спинами, а кобуры с пистолетами были застегнуты и сдвинуты назад. Тот из них, что выглядел постарше, был, можно сказать, знаменитостью: его широкое, коричневое, как пережженная глина, обросшее короткой седоватой бородой лицо, более или менее искаженное при многократном копировании и тиражировании фотографий, фигурировало во множестве ориентировок и оперативных сводок. Это был Мамед Аскеров – старый волк, один из немногих, кто не выпускал оружие из рук с самого начала, со дня провозглашения независимости. Он имел огромный боевой опыт, неизменно пользовался полным доверием руководства, от Дудаева до Басаева и Хаттаба, показал себя отменным тактиком, но со стратегическим мышлением у него было туго, и потому Мамед Аскеров так и не сумел подняться выше поста полевого командира, что в российской армии соответствовало бы, наверное, должности командира полка.

Второй был намного моложе и, несмотря на привычный армейский камуфляж и боевую экипировку, выглядел изящным, почти изнеженным. Красивое и выразительное, с тонкими чертами, смуглое лицо в обрамлении волнистых иссиня-черных кудрей и аккуратно подстриженной бородки дышало холодной надменностью, горделивая осанка и скупые, продуманные жесты выдавали человека, привыкшего смотреть на окружающих сверху вниз и ничего не повторять дважды. Насколько было известно гостю, он имел на это полное право: выпускник Гарварда и Вест-Пойнта, ученик и правая рука самого бен Ладена (вернее, одна из многочисленных правых рук, которых у одноглазого подонка было больше, чем у любого спрута), он занимал видный пост в «Аль-Каиде». Его появление здесь, в Кодорском ущелье, служило очень тревожным предзнаменованием, а личную встречу с ним можно было считать небывалой, фантастической удачей – разумеется, если ее доведется пережить. Вазир бен Галаби как раз таки был стратег, и притом очень неплохой; он распоряжался громадными суммами денег и обладал правом самостоятельно, ни с кем не советуясь, принимать очень ответственные решения.

– С чем ты пришел? – не ответив на приветствие, холодно осведомился Вазир бен Галаби.

Его изящная ладонь привычным жестом огладила ухоженную бородку, проницательные карие глаза скользнули по улыбающемуся лицу гостя и ушли в сторону, наткнувшись на темные стекла очков. Пытаться прочесть мысли, глядя в эти черные окуляры, было все равно что ориентироваться по звездам в ненастную, дождливую ночь.

– Я пришел с миром, – ответил гость стандартной фразой и снова расплылся в дурацкой улыбке.

– Так ли? – усомнился бен Галаби.

По-русски он говорил совсем чисто, как будто осваивал воинскую премудрость не в американском Вест-Пойнте, а где-нибудь в Рязанском училище ВДВ или в Львовском военно-политическом.

Темные брови гостя на миг удивленно поднялись над оправой очков, как два маленьких любопытных зверька, выглянувших из-за ограды, радостная улыбка погасла было, но тут же расцвела снова.

– Ну да, ну да, – подхватил он, сообразив, по всей видимости, к чему клонит собеседник. – Ты прав, уважаемый. В нашей священной книге сказано: «Не мир принес я вам, но меч».

– Я читал Библию, – надменно сообщил араб.

– Не сомневаюсь, – быстро ответил гость. – Противника надо хорошо знать, верно? Это известно даже такой мелкой сошке, как я. Что уж говорить о тебе!..

– Ты знаешь, кто я? – холодно удивился бен Галаби.

Улыбка гостя превратилась в циничную ухмылку.

– По-твоему, я баран, который не ведает, что творит? Мне доводилось видеть твой портрет, уважаемый. В определенных кругах ты известен не хуже голливудской кинозвезды.

По обветренным, пересеченным полоской старого шрама губам Мамеда Аскерова скользнула тень неприязненной улыбки. Эта едва заметная гримаса не ускользнула от внимания гостя, и он отметил про себя, что старый воин не очень-то жалует ближневосточного эмиссара, полагая, по всей видимости, что сумел бы распорядиться деньгами «Аль-Каиды» сам, без посторонней помощи.

– Мне известно, кто ты, – продолжал гость, – и я очень обрадовался, узнав, что ты здесь.

– За что же ты меня так полюбил? – с нескрываемой иронией поинтересовался араб.

– В основном за твои финансовые полномочия, – опять расплываясь в улыбке, ответил гость. – Вот, к примеру, уважаемый Мамед, – он вежливо наклонил голову в сторону Аскерова, – тоже наверняка заинтересовался бы моим предложением. Но у него, как у нас говорят, кишка тонка. Ему все равно пришлось бы обращаться к тебе или к кому-то, кто равен тебе, а у меня кончается командировка, я не могу ждать.

– То есть ты хочешь денег?

– А ты думал, я хочу отдать за тебя замуж свою сестру?

С презрением глядя прямо в темные линзы очков, Вазир бен Галаби по-арабски сообщил неверному, что думает по поводу этого предположения и в каком качестве согласился бы употребить его сестру. Русский ответил на оскорбление очередной циничной ухмылкой и потянулся к накладному карману своих пятнистых брюк. Автоматчики насторожились, кто-то нервно лязгнул затвором.

– Спокойнее, – сказал русский, вынимая из кармана плоскую, изогнутую по форме бедра фляжку из нержавеющей стали и неторопливо свинчивая колпачок. – Я не обижаюсь на тебя, Вазир, по двум причинам. Во-первых, сестры у меня нет, а во-вторых, если бы ты действительно хотел меня оскорбить, ты сказал бы это по-русски. Откуда тебе знать, что я понимаю арабский, верно? Глотнуть не хочешь?

Глаза бен Галаби превратились в две узкие свирепые щелочки, а Аскеров открыто ухмыльнулся. Неверный фактически обвинил араба в трусости, и обвинение, на взгляд чеченца, не было беспочвенным: в самом деле, что, если не трусость, помешало уважаемому Вазиру оскорбить русского на его родном языке? Никакой симпатии к русскому головорезу Мамед Аскеров не испытывал, но отдавал должное его храбрости и той быстроте, с которой он сравнял счет.

Араб с заметным усилием опустил руку, которая словно прикипела к клапану кобуры, и отрицательно покачал головой.

– Пророк не велел правоверным пить вино, – сообщил он.

– Ты читал Библию, уважаемый Вазир, – сказал русский, – но и я читал Коран. Читал и, представь, не нашел там ни одного упоминания о коньяке. Впрочем, как хочешь, я не настаиваю.

С этими словами он основательно приложился к фляжке. Закрутив колпачок, русский не стал убирать флягу, словно подозревая, что она может ему вскорости понадобиться. Аскерова такое поведение убедило в том, что они имеют дело со штабным: настоящий воин не нуждается в алкоголе для поднятия боевого духа, поскольку спиртное не только притупляет чувство страха, но и ухудшает реакцию.

Автоматчики, все еще стоявшие по углам помещения, видимо, пришли к такому же выводу. Двое опустились на корточки и затеяли какой-то тихий разговор, один, задвинув автомат за спину, принялся чистить ногти кончиком армейского штык-ножа, а еще один, недолго думая, закурил. Курил он самокрутку, в дыме которой смешались вонь тлеющей газетной бумаги и смолистый дух конопли.

– Поговорим о деле, – сухо предложил араб.

– О, дело! Дело на миллион долларов, – с воодушевлением сообщил гость и, взболтнув содержимое фляги, прислушался к донесшемуся изнутри бульканью. – У тебя найдется миллион долларов, а, Вазир?

– Разумеется, – съязвил араб, снова заставив своего собеседника усомниться в том, что получил образование не в России, а в США, – прямо тут, в заднем кармане. Я никогда не выхожу из дома без миллиона долларов – вдруг кто-нибудь попросит?

– То есть таких денег у тебя нет, – разочарованно констатировал русский.

– Прежде чем говорить о деньгах, я хотел бы знать, что именно ты предлагаешь, – заявил бен Галаби.

– А тебе не сказали? – изумился русский. – Странно… Хорошо, тогда скажу я. Я предлагаю тебе приобрести несколько ПЗРК «Стрела».

– Несколько?

– Рыночная цена одного тубуса тебе известна. Надеюсь, в Гарварде тебя научили арифметическим действиям? Вот и считай, сколько их получится на миллион.

Мамед Аскеров считать умел. Переносной зенитно-ракетный комплекс «Стрела» – очень хорошая, полезная вещь, «Стингеру» до «Стрелы» далеко. Имея в своем распоряжении столько «Стрел», сколько предлагал русский, Мамед Аскеров со своими джигитами еще долго мог бы не бояться воздушных налетов, потому что «Стрела» эффективна не только против «вертушки», ей по зубам и реактивный штурмовик. Если бы у Мамеда был миллион долларов… Но его не было, а если б и был, то участие в переговорах араба исключало возможность присвоить себе всю предлагаемую гостем партию.

– С чего ты взял, что меня это заинтересует? – осведомился бен Галаби.

– Ну, во-первых, запас карман не тянет, – без паузы ответил гость. – Я, конечно, не собираюсь совать нос в твои дела, однако… Ну, словом, не думаю, что ты, уважаемый Вазир бен Галаби, прибыл сюда просто повидаться с друзьями и поправить здоровье. Здешний климат не слишком благоприятен для таких людей, как ты. Таких, как ты, уважаемый Вазир, здесь мочат в… Где найдут, там и мочат, в общем. Поэтому, чтобы приехать в эти места, у тебя должны быть очень веские причины. А раз так, мой товар тебе наверняка пригодится. Не думаю, что тебе и твоим людям удастся отбиться от звена фронтовых бомбардировщиков, когда те прихватят вас где-нибудь на перевале, одними поясами шахидов.

– Ты слишком много говоришь, – заметил араб. – С чего бы это?

– Понимаю, – подумав секунду, произнес гость. – Думаешь, за многословием скрывается ложь, верно?

– Ты сам это сказал, – не глядя на него, откликнулся бен Галаби.

– В данном случае это не так, – возразил русский. – Я просто пытаюсь внести полную ясность. Моя командировка заканчивается через неделю, второго шанса у меня уже не будет, а искать такие контакты в Москве… Ну, словом, для меня, офицера ГРУ, постоянно находящегося под колпаком, это равносильно самоубийству. Вот мы стоим друг напротив друга. Тебе нужны тубусы, мне нужны деньги, так в чем же проблема?

– Где груз? – помолчав, будто что-то обдумывая, спросил араб.

– Там же, где ты хранишь деньги, – не остался в долгу русский, – в заднем кармане. За кого ты меня принимаешь? Груз в Москве. Вернее, в Подмосковье, на складе одной расформированной воинской части. План простой: я возвращаюсь домой, ты присылаешь ко мне человека, он называет номер счета в офшорном банке, а я рассказываю, где находится груз и как его забрать. Дело сделано, все расстаются довольные друг другом…

– Так просто? – недобро усмехнулся эмиссар «Аль-Каиды». – Получается, что ты продаешь не оружие, а просто информацию о нем. К тому же непроверенную.

– А ты хотел, выглянув в окно, увидеть грузовик, перевязанный розовой ленточкой? Я одиночка. Я действую сам, на свой страх и риск. И я не могу, не имея проверенного канала доставки, протащить через пол России целый арсенал!

– Значит, проблема только в доставке?

Тон у бен Галаби был такой, что Мамеду Аскерову вдруг захотелось отойти от него подальше, а еще лучше – покинуть помещение. Похоже, на уме у араба было что-то, о чем он не посчитал нужным поставить в известность своего собрата по оружию, и Аскеров уже не в первый раз подумал, что такие вот выученики западных разведок сплошь и рядом используют своих братьев втемную, богатея на их крови.

– Разумеется, – легкомысленно откликнулся русский и снова глотнул из фляги. – И я думаю, уважаемый Вазир, что для тебя это не проблема. Соглашайся. Предложение выгодное, поверь. Ты будешь доволен.

– Да, доставка – не проблема. Настоящая проблема в том, что тебе нужны вовсе не деньги, – неожиданно для всех, в том числе и для Аскерова, ответил бен Галаби. – Я знаю, шакал, что тебе нужно на самом деле.

День на Черкизовском оптовом рынке начинается рано. Солнце еще только подумывает о том, чтобы встать, город спит и видит сны, а в залитом мертвенным голубовато-зеленым сиянием бессонных ртутных ламп тесном лабиринте ангаров, контейнеров, крытых торговых рядов и павильонов уже с грохотом и лязгом поднимаются пластинчатые стальные шторы, отодвигаются ржавые засовы, вскрываются бесчисленные гигантские тюки; многочисленные стоянки уже в четвертом часу утра до отказа забиты машинами и автобусами, по регистрационным номерам которых можно изучать географию бывшего СССР, – прибывшими издалека, потрепанными, мятыми, усталыми, наполненными такими же потрепанными, мятыми, усталыми людьми. Людей этих уже давно перестали называть мешочниками; даже пришедшее на смену этому обидному прозвищу меткое словечко «челноки» почти осталось в прошлом, уступив место солидному словосочетанию «индивидуальный предприниматель», однако внешние приметы этого неистребимого тараканьего племени, рожденного горбачевской перестройкой и закалившегося в экономических корчах девяностых годов, остались неизменными на протяжении десятилетий. Люди эти всегда плохо одеты, горласты, обветрены, как бродяги, и, независимо от возраста и телосложения, способны, кажется, при лобовом столкновении расплющить в блин даже большегрузный самосвал; их орудия производства – ручные тележки для багажа и вместительные клеенчатые баулы, на которых, как порой начинает казаться, зиждется нынешнее экономическое процветание Китая, – служат куда более заметным национальным признаком, чем цвет кожи или строение черепа. Смуглые чернявые украинцы, бледные, как непропеченное тесто, белорусы, горячие и горбоносые сыны Кавказа, плосколицые и раскосые дети Индокитая – все они давным-давно сплавились воедино, дав начало новой могучей нации, существующей независимо от того, что каждый из них думает по этому поводу. Ее язык – арифметика, ее бог – чистоган, а нательный крест и ладанку с мощами святых заменяет калькулятор.

В четыре часа утра жизнь на Черкизовском рынке уже бьет ключом, но начинающееся столпотворение в увешанном и заваленном пестрым копеечным барахлом лабиринте служит лишь предвестием дневного безумия. Тележечники еще только начинают выкатывать и загружать свои тяжелые и неповоротливые багажные платформы на резиновом ходу, и их пронзительные вопли «Дорогу! Дорожку! Дорож-ж-ш-шьку!!!» в это время еще не успели слиться в однообразный многоголосый хор. Количество наваливаемых на их тележки тюков с товаром вызвало бы содрогание даже у ломового битюга, а кишащий людскими толпами лабиринт, через который они безошибочно, никого не задев, с безумной скоростью провозят этот невообразимый груз, заставил бы даже Минотавра рыдать, как малое дитя.

В четыре часа утра по Черкизовскому рынку уже снуют карманники-виртуозы, способные незаметно извлечь деньги даже из нижнего белья семипудовой горластой хохлушки, полагающей, что ее необъятный бюстгальтер надежнее депозитной ячейки швейцарского банка. Кидалы с симпатичными, открытыми лицами и ангельски честными глазами пьют утренний кофе, грея о пластиковые стаканчики ловкие музыкальные пальцы, и краснорожий мордоворот в черной униформе с броской надписью «ОХРАНА» поперек жирной спины дружески просит у них огоньку. Вокруг ртутных ламп понемногу густеет смрадный туман, состоящий из сигаретного дыма, чада многочисленных кухонь, выхлопных газов и испарений тысяч людских тел; в половине пятого где-то на Черкизовском рынке уже слышны истеричные вопли женщины, оплакивающей вырезанный кошелек. Вор в это время высматривает очередную жертву на противоположном конце лабиринта; те, кто слышит пронзительные жалобы обворованной, щупают собственные кошельки и торопливо проходят мимо, а торговцы, которым некуда идти, обмениваются равнодушными замечаниями по поводу происшедшего. Москва – государство в государстве, а Черкизовский рынок – это город в городе. И если Москва не верит слезам, то уж Черкизовский рынок не верит им и подавно…

Ранним утром соловьями разливаются армяне, втирая заезжим лохам плащи из дешевого дерматина по цене натуральной кожи. Они прижигают свой товар зажигалками, демонстрируя его высокое качество, и говорят, ни на мгновение не закрывая рта. Это песня сирен, заманивающая наивного путника на финансовые рифы; это – гимн, прославляющий чудеса современной химии. Маленькие, как подростки, прокуренные насквозь вьетнамские женщины выползают из своих нор в грудах клетчатых баулов и, зевая, нечленораздельно грубят ранним покупателям и хрипло перекликаются друг с другом на своем птичьем языке. Каждая милицейская облава на Черкизовском рынке приносит богатый улов нелегалов; их отлавливают сотнями, не зная потом, куда девать, чем кормить и на какие деньги депортировать это гомонящее, разом позабывшее русский язык стадо, а на смену отловленным сотням немедленно прибывают тысячи новых.

В половине пятого утра Хромой Абдалло, хозяин закусочной на втором этаже одного из немногочисленных капитальных строений Черкизовского рынка, обычно еще спит. По укоренившейся с незапамятных времен привычке он встает в шесть часов и отправляется в свое заведение, чтобы выпить чаю, а заодно посмотреть, все ли в порядке. По утрам аппетита у него нет совсем, а кофе Хромой Абдалло не пьет уже давно – бережет сердце.

Его правая нога почти на три сантиметра короче левой и ощутимо побаливает при ходьбе. Хромота осталась ему на память о бурной молодости; если бы солдат-шурави в тот раз взял немного выше и левее, хромоты бы не было, как и самого Абдалло. Но Хромой не держал зла на шурави: талибы, захватившие власть в стране после того, как оттуда ушел последний русский десантник, оказались хуже любых оккупантов. Прогнавшие талибов американцы, кажется, были не лучше; во всяком случае, порядка и спокойствия в стране не было по-прежнему, а Хромой Абдалло сделался уже слишком стар, чтобы спать на голой земле в обнимку с автоматом. Он больше ни в кого не хотел стрелять и хорошо понимал тех, кто, как и он, искал спокойной жизни в чужих краях.

Именно поэтому бывали дни, когда Абдалло поднимался ни свет ни заря и, минуя собственное заведение, шел через просыпающийся рынок к одному из складских ангаров. Этим ангаром тоже владел он, но знали об этом не многие: Хромой Абдалло был человеком скромным и вовсе не стремился афишировать размеры своего состояния.

Сегодня выдался как раз такой день. Когда Абдалло, хромая и опираясь на тяжелую суковатую трость, подошел к ангару, груз уже прибыл. Потрепанный «КамАЗ», кабина которого была окрашена в неприятный защитный цвет, хрипло рыча и изрыгая из выхлопной трубы густые клубы черного дыма, пятился задом, осторожно подавая к распахнутым воротам замызганный цельнометаллический трейлер. Невыспавшийся, до самых глаз заросший черной колючей щетиной водитель, высунувшись из кабины, смотрел назад, стараясь как можно точнее направить неповоротливый трейлер в неосвещенный проем. Это ему удалось, серо-коричневая от грязи корма идеально вписалась в ворота, так что по бокам остались почти одинаковые промежутки. Абдалло, покуривая, стоял в сторонке – пожилой смуглолицый человек в потертой турецкой кожанке, с пышной серебряной шевелюрой, многое повидавшими темными глазами и щетинистой полоской аккуратно подстриженных усов под ястребиным носом.

Водитель выровнял колеса, захлопнул дверцу и начал, глядя в зеркало, короткими толчками загонять трейлер в ангар. Кладовщик, заспанный узбек в засаленном армейском бушлате старого, еще советского образца, прыгая перед кабиной, подавал водителю знаки, на которые тот, кажется, не обращал внимания. И пожалуй, хорошо, что не обращал: узбек, имя которого Абдалло никак не мог запомнить, выглядел обкуренным в хлам, хотя часы показывали только четверть пятого утра. Абдалло решил, что от кладовщика придется избавиться, пока тот под действием травки не наболтал лишнего в компании посторонних людей.

Вид крови уже давно не вызывал у него положительных эмоций, но ошибки надо исправлять. А то, что Абдалло дал работу этому наркоману, как раз и было ошибкой…

Он подумал об Ахмете. А почему бы и нет? Парень он хороший, к старшим относится с должным уважением, а Хромого Абдалло так и вовсе боготворит. Хватит уже ему надрываться, с утра до ночи катая тележку с чужим товаром! Пора подыскать парню другую работу: более спокойную, денежную и ответственную – словом, такую, какая подобает семейному человеку…

Когда трейлер целиком вполз в ангар, оставив снаружи только помятую, сто раз перекрашенную кабину, водитель заглушил мотор. Узбек поставил в протянутой через окно засаленной накладной закорючку, долженствующую означать подпись. Большего от него не требовалось, да он и не был способен на большее, поскольку не мог даже запомнить, как пишется его собственное имя.

Абдалло подошел к воротам, отмахнулся от кладовщика, который, только сейчас заметив хозяина, сунулся к нему с каким-то разговором, и, протиснувшись между железным косяком и грязным бортом кузова, вошел в ангар, где уже горели тусклые лампы под жестяными абажурами. Двое рабочих, китаец Ли и вьетнамец, имя которого Абдалло знал, но правильно выговаривать так и не научился, уже возились с запорами заднего борта. Кивнув им, Хромой отошел в глубь ангара и закурил новую сигарету.

Запор наконец повернулся с протяжным ржавым визгом; Ли ударил по железной рукоятке молотком, заставив длинный, во всю высоту кузова, шкворень выскочить из проушин. Резкий лязг железа в замкнутом пространстве прозвучал, как пистолетный выстрел; рабочие одновременно распахнули широкие створки заднего борта, открыв сплошную, до самого верха, стену картонных коробок.

Ли отступил в сторону, закрыв нижнюю часть лица мятым носовым платком. Вьетнамец, который, казалось, был начисто лишен обоняния, небрежным рывком вынул из кузова и отшвырнул в сторону одну из коробок, разом обрушив часть картонной стены. Из образовавшегося проема ударила струя нестерпимой вони, такой плотной, что она в мгновение ока докатилась даже до стоявшего в стороне Абдалло. Сигарета не помогала; затоптав ее, Хромой отступил еще на несколько шагов, по примеру Ли зажав нос и рот предусмотрительно надушенным носовым платком.

Вьетнамец издал какой-то повелительный, гортанный возглас и, отскочив в сторону, прижался к стене. Оставшиеся в кузове коробки посыпались на бетонный пол, а вслед за ними в облаках все усиливающейся вони из трейлера полезли люди – изнуренные долгой дорогой, обессиленные, уже начавшие гнить заживо, они двигались с проворством рабов, напрягающих последние силы, чтобы остаться в живых. В тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием и топотом множества ног, они прыгали из кузова на землю, топча пустые коробки, и сразу разбегались по темным углам, как тараканы. Некоторые падали; соседи молча подхватывали их и тащили за собой – не потому, что были так уж добры и милосердны, а по той простой причине, что их заранее обязали вести себя именно так, а не иначе.

Абдалло заглянул в опустевший трейлер. На полу валялись какие-то грязные тряпки и растоптанные экскременты. Больше ничего не было – на этот раз все, кто отдал свои последние деньги за нелегальную доставку в Москву, добрались до места назначения живыми. Это было хорошо: Хромой Абдалло не любил возиться с трупами.

Ли и его напарник закрыли кузов; китаец трижды ударил молотком по железу заднего бампера, снаружи без видимой необходимости закричал, дублируя поданный им сигнал, обкуренный кладовщик-узбек. «КамАЗ» зарычал, затрясся, выстрелил в небо черным дымом и рывками пополз наружу, открывая дорогу свежему воздуху, который животворным потоком хлынул в ангар.

Не в силах больше оставаться внутри, Абдалло вышел из ангара вслед за машиной. В воротах ему пришлось посторониться, пропуская в ангар первую из прибывших за живым грузом машин – потрепанную грузовую «ГАЗель» с московскими регистрационными номерами. Внутри снова послышались пронзительные, почти жалобные выкрики рабочего-вьетнамца и нестройный топот множества спотыкающихся, заплетающихся от слабости ног. Абдалло снова закурил, думая о том, что на какое-то время неприятности всех этих людей остались позади.

Все кончилось в какие-нибудь полчаса. Все это время грузовики и закрытые микроавтобусы, сменяя друг друга, въезжали в открытые ворота ангара и выезжали из них, увозя очередную партию людей, прибывших в страну шурави в поисках лучшей доли. Те из них, кто оказался настолько богат, что мог заплатить за транзит, отправились дальше, к западным границам России и еще дальше – туда, где, накрыв собой половину континента, разлегся лопающийся от сытости Евросоюз. Остальным предстояло устраивать свою жизнь тут, в Москве, и Хромой Абдалло не без оснований полагал, что большинству это удастся. Рынков в городе много, и каждый из них может принять, без следа растворив в своем лабиринте, любое количество людей. Если бы Хромой Абдалло решил завоевать Россию, он не стал бы бросать бомбы и прорывать границу танковыми колоннами. Вместо этого Хромой Абдалло просто роздал бы небольшие суммы денег нужным людям на московских рынках, и в одно прекрасное утро Москва проснулась бы захваченной и оккупированной без единого выстрела, так и не поняв, откуда взялась заполонившая ее улицы миллионная армия иноземцев. Будь у Абдалло достаточно денег, он мог бы стать новым императором России. Ему даже не пришлось бы заниматься контрабандой оружия, чтобы вооружить свою тайную армию: шурави сами с радостью продали бы ему все необходимое. Но таких денег у Хромого не было, а уж желания тратить их на то, чтобы воцариться над этой населенной свиньями помойкой, не было и подавно. Абдалло был мудр и привык довольствоваться малым…

Проводив взглядом последний мебельный фургон, он заглянул в опустевший ангар. Китаец Ли поливал водой из шланга цементный пол, а его щуплый, похожий на подростка напарник, что-то напевая на родном языке, размазывал лужи веревочной шваброй. Абдалло знал, что зловоние окончательно выветрится только к вечеру, а может быть, и к завтрашнему утру. Ни одно животное на свете не воняет так, как человек; эту простую истину Хромой усвоил задолго до того, как поселился в Москве.

Кладовщик-узбек, нахохлившись, сидел на ящике у стены. Голова его совсем ушла в воротник старенького солдатского бушлата, уши оттопырились, узкие глаза окончательно сощурились, превратившись в две блаженные щелки, на плоской, заросшей редкой клочковатой щетиной физиономии играла отрешенная улыбка, в заскорузлых от грязи пальцах дымилась набитая анашой папироса.

Небо в проеме распахнутых ворот стало из черно-фиолетового бледно-серым, когда Хромой Абдалло, которого многие из работающих на Черкизовском рынке нелегалов не без оснований считали своим благодетелем, растоптал окурок и, тяжело опираясь на трость, двинулся туда, откуда уже давно доносились набирающие силу пронзительные выкрики «Дорожку!». Теперь, когда дело было сделано, можно было вернуться к привычному утреннему расписанию, то есть выпить три-четыре чашки зеленого чая и, может быть, послать кого-нибудь на поиски тележечника Ахмета – земляка и соплеменника, который многим обязан Хромому Абдалло и, пожалуй, мог бы с успехом заменить ставшего слишком ненадежным кладовщика-узбека.

– Что-то я тебя не пойму, уважаемый, – с прежним ленивым легкомыслием промолвил русский и снова поднес к губам свою флягу. Обращаясь к Вазиру бен Галаби, он на него даже не смотрел – так, по крайней мере, казалось Мамеду Аскерову, хотя темные очки мешали разобрать, куда на самом деле смотрит неверный. – Можно подумать, ты знаешь обо мне что-то, чего не знаю даже я сам.

Аскеров посмотрел на араба и понял, что русский сейчас умрет. Похоже, эмиссар «Аль-Каиды» действительно знал об этом человеке что-то, что заставляло его не верить ни единому слову гостя.

Аскерову подумалось, что смерть русского офицера-миротворца здесь, в Кодорском ущелье, неминуемо вызовет очень неприятные осложнения и с грузинами, и с абхазцами, не говоря уж о самой России. Вот это и называется: гадить в корыто, из которого ешь. Это понятно даже простому старому воину Мамеду Аскерову, так неужели же Вазир бен Галаби, со всеми его университетскими дипломами и хваленым стратегическим мышлением, не понимает таких простых вещей?

Конечно же, он все понимал, однако выражение его внезапно закаменевшего лица было очень красноречивым – таким, что Аскеров сообразил: русский умрет не просто так, а под пытками, рассказав все, о чем его будут спрашивать. Что ж, на войне как на войне. «В ад не ходят прикурить сигаретку», – любил говорить один старинный знакомый Мамеда Аскерова, и старый воин был с этим полностью согласен. Русский же выглядел именно так; казалось, он не понимал, с кем имеет дело. Одна его фляжка чего стоила!

– Воображение у тебя не по разуму, – между двумя глотками из фляги заявил русский, адресуясь к Вазиру бен Галаби, посеревшее лицо которого превратилось в маску презрительной ненависти. – И еще ты не умеешь держать в узде свой длинный язык… так же как и отвечать за то, что он мелет. Я приехал к тебе по делу, а ты распускаешь хвост, как павлин, и пытаешься напугать меня праздной болтовней. Мы теряем время, Вазир. Решай что-нибудь, и я поехал, пока меня не хватились.

– Я уже все решил, – ровным голосом сказал бен Галаби, незаметным движением пальцев отстегивая клапан кобуры, и в то же мгновение фляжка, из которой, запрокинув голову, жадно пил русский, кувыркаясь и расплескивая свое коричневатое содержимое, полетела ему в лицо.

Мамед Аскеров не успел ничего сообразить. Он рефлекторно отпрыгнул в сторону, уходя с линии огня, а каким-то чудом очутившийся в руке у русского «стечкин», казавшийся еще более громоздким, чем обычно, из-за навинченного на ствол длинного заводского глушителя, уже хлопнул четыре раза подряд. Русский стрелял веером от бедра, поворачиваясь вокруг своей оси против часовой стрелки; прицельный огонь в такой ситуации практически невозможен, но ни одна из пуль не пропала даром. Старый воин Мамед Аскеров никогда не видел, чтобы кто-то стрелял с такой убийственной меткостью да еще и в полутемном помещении с солнцезащитными очками на носу. Четверо автоматчиков умерли почти одновременно; лишь один из них, падая, успел нажать на спусковой крючок, и длинная очередь оглушительно и ненужно прогрохотала в тишине ущелья, пробуравив остатки черепичной кровли и вызвав град гнилых щепок и глиняных черепков. За этот подвиг стрелок был вознагражден еще одной пистолетной пулей, пробившей засаленную зеленую чалму прямо над переносицей. Этот последний выстрел русский сделал явно машинально, отреагировав на угрозу, которой на самом деле не существовало: спуская курок, автоматчик, Одноухий Иса, был уже мертв, как кочерга.

Этот же выстрел дал Мамеду Аскерову время выскочить на улицу. Уже нырнув за угол разрушенного сарая, он наконец-то сообразил, что спасается бегством от неверного, вооруженного всего-навсего пистолетом, который старый воин никогда не считал серьезным оружием. Он заколебался было, потянувшись за висевшим на плече автоматом, но прилетевшая неведомо откуда пуля, сбив с его седеющей головы выгоревшее на солнце камуфляжное кепи, подсказала правильное решение.

Потом где-то за спиной отрывисто залаял дорогой семнадцатизарядный «глок» араба, но эти звуки Мамед Аскеров слышал уже на бегу, с каждым шагом удаляясь от места перестрелки. Странно, но ему совсем не хотелось узнать, чем кончилось дело; напротив, впервые в жизни глубоко запрятанное желание старого воина, по праву носившего почетное прозвище Железный Мамед, вернуться домой, сдать оружие и зажить по-человечески сделалось не только осознанным, но и почти непреодолимым.

Народу в закусочной почти не было. Какие-то русские – судя по виду, муж и жена, приехавшие сюда не за товаром на продажу, а просто за дешевыми тряпками для себя и своих детей, – осторожно ковырялись алюминиевыми ложками в железных мисках с жидкой бурдой, которая у поварихи Хромого Абдалло именовалась украинским борщом. Поварихой у него работала таджичка, и никто, однажды отведав ее борща, не пытался повторить этот подвиг. Зато работала она почти бесплатно, а пропускная способность Черкизовского рынка обеспечивала Абдалло постоянный приток новых клиентов, неизменно ловившихся на старую удочку: обнаружив в пестрящем незнакомыми названиями меню родное, привычное слово, они заказывали этот так называемый борщ, а у некоторых даже хватало мужества доесть принесенные официанткой помои до конца.

За другим столиком три азербайджанца, все одинаково толстые, чернявые и усатые, как родные братья, дымя сигаретами, пили кофе и ковырялись зубочистками в крупных желтоватых зубах. Это были завсегдатаи, а потому еду, которую им обычно подавали, Хромой Абдалло не постеснялся бы поставить даже на праздничный стол.

Убедившись, что все в порядке, Абдалло совсем уже было собрался вернуться к прерванному разговору, но тут в закусочную, шаркая по полу растоптанными мужскими ботинками, волоча за собой грязную клетчатую сумку и распространяя отвратительную кислую вонь сто лет не мытого тела, вошла побирушка Захаровна – в прошлом проститутка, воровка и аллах знает кто еще, а ныне окончательно спившееся, опустившееся существо, промышлявшее сбором подаяния и по совместительству подрабатывавшее наводчицей у карманников – впрочем, без особого успеха. Захаровна сунулась было с протянутой ладошкой к азербайджанцам, но те лениво отмахнулись от нее, и тогда она обратила свое внимание на семейную пару, которая, как-то покончив с совершенно несъедобным борщом, уже взялась за второе. Женщина, которую Захаровна с невнятными причитаниями ухватила за рукав, брезгливо поморщилась, а ее муж потянулся за бумажником, намереваясь, по всей видимости, отделаться от надоеды самым простым в его понимании способом – сунуть ей пару монеток.

– Извини, дорогой, – сказал Хромой Абдалло собеседнику и встал, положив тлеющую сигарету на краешек пепельницы.

В четыре длинных шага он пересек небольшое грязноватое помещение и крепко взял Захаровну за шиворот. Попрошайка дернулась и сразу же прекратила сопротивление, придав своей распухшей красно-лиловой физиономии приличествующее случаю умильное выражение, – ей было не впервой.

– Ты что, старая собака, русский язык не понимаешь? – свирепо поинтересовался хозяин, оттаскивая нищенку от столика и хорошенько ее встряхивая. – Я тебе сколько раз сказал: забудь сюда дорогу, а?! Еще раз придешь – сброшу с лестницы, клянусь! Тебя тоже касается, – на полтона ниже добавил он, обращаясь к выскочившей из подсобки официантке. – Снова ее увижу – вместе будете с лестницы катиться. Здесь люди кушают, понимать надо! Кушайте, уважаемые, кушайте на здоровье, – расплываясь в медовой восточной улыбке и прижимая к сердцу растопыренную пятерню, обратился он к посетителям. – Вкусно?

– Да, спасибо, – за двоих ответил мужчина, – очень вкусно.

Именуемая борщом буроватая жидкость у него в тарелке осталась почти не тронутой, и из нее торчал огромный, даже на вид жесткий и несъедобный кусок серого, непроваренного капустного листа. Впрочем, жаркое с картофельным пюре он уплетал с большим аппетитом, и Хромой Абдалло решил считать, что похвала клиента относится ко второму блюду. Откровенно говоря, его эти тонкости не очень-то и волновали, но забота о гостях, хотя бы и показная, – обязанность каждого хозяина. Таков обычай, а Хромой Абдалло не знал лучшего способа сохранить уважение окружающих, чем следовать обычаям предков, даже тем, которые на первый взгляд кажутся обременительными и не самыми разумными.

Выпроводив побирушку, Абдалло велел официантке включить кондиционер, чтобы развеялся неприятный запах, перебросился парой слов с азербайджанцами, которые уже собирались уходить, а потом, жестом извинившись перед собеседником, сходил на кухню и хорошенько вымыл руки с мылом.

Когда он вернулся за стол, его сигарета истлела почти до самого фильтра, а недопитый чай в пиале совсем остыл. Абдалло кликнул официантку и велел принести еще чая, после чего, закурив, еще раз извинился перед собеседником.

– Не стоит, уважаемый Абдалло, – с должным почтением ответил тот. – Вы здесь хозяин и должны следить, чтобы собаки не забредали на кухню.

– Ты верно сказал – собаки, – солидно кивнул Хромой и выпустил дым через ноздри. – Собаки… – задумчиво повторил он, искоса глядя вслед супружеской паре, которая, закончив обедать, покидала заведение. – Чем дольше я с тобой говорю, уважаемый Ахмет, тем больше убеждаюсь, что на многие вещи мы с тобой смотрим одинаково. Я бы сказал, правильно смотрим… Как ты полагаешь?

– Я полагаю, что, глядя на свет так, как учил Пророк, меньше рискуешь ошибиться. Да и единомышленников у тебя в этом случае будет достаточно, – довольно обтекаемо ответил тележечник Ахмет.

Он был неширок в кости, но жилист и крепок, ибо только такой человек мог продержаться на работе тележечника хотя бы месяц и при этом не надорваться. Ахмет катал по рынку тяжелые платформы с товаром уже четвертый год, не пил вина, не курил и не позволял себе излишеств в пище. Такой аскетический образ жизни позволил ему за три года скопить сумму, необходимую для того, чтобы оплатить услуги Хромого Абдалло и снять квартиру всего в получасе езды от рынка. Густые темные волосы тележечника Ахмета уже начали заметно серебриться надо лбом и на висках, хотя, как было доподлинно известно Абдалло, в этом году ему исполнилось всего лишь тридцать два.

– Я думаю, что могу доверять тебе, Ахмет, – оставив без реакции излишне дипломатичное поведение собеседника, задушевным тоном произнес Абдалло. Они говорили на фарси – языке, которого не знал никто из работников и посетителей заведения, – и могли не бояться чужих ушей. – Хотелось бы, чтобы это доверие было взаимным.

– Я доверил вам самое дорогое, что у меня есть, уважаемый Абдалло, – мою семью, – почтительно, но твердо напомнил Ахмет.

– Я об этом помню, дорогой, – сказал Хромой и глотнул зеленого чая. – Кстати, – добавил он, будто спохватившись, – до меня дошел слух, что они уже в пути. Думаю, для тебя это хорошая новость.

– Лучшей и быть не может. – Голос тележечника дрогнул, темные глаза подозрительно блеснули, как будто Ахмет сдерживал слезы. – Я буду до конца дней просить для вас милости Аллаха, уважаемый Абдалло.

– Благодарю тебя, Ахмет. Милость Аллаха никому не помешает. Но, кроме молитв, мне нужна от тебя кое-какая помощь.

– Но чем я могу вам помочь, уважаемый? Боюсь, у меня нет ничего, в чем бы вы нуждались.

– Мне нужен умный и расторопный помощник на складе, – напрямик объявил Абдалло. – Такой, на которого я мог бы положиться во всем. Мне кажется, как раз такой человек сидит сейчас передо мной. Не забывай, теперь тебе понадобится больше денег, чтобы кормить семью. Женщине нужны наряды и украшения, мальчику – одежда, игрушки и книги… Да, Ахмет, книги. Мальчику нужно образование. Ведь не хочешь же ты, чтобы он всю свою жизнь катал тележки с дешевым тряпьем по Черкизовскому рынку, верно?

– Не уговаривайте меня, уважаемый Абдалло, – сказал тележечник.

Вид у него был растерянный – он не мог поверить в такую удачу. Стать кладовщиком у Хромого Абдалло, его доверенным лицом – для него, простого тележечника, живущего в Москве по подложным документам, это был предел мечтаний. И все же Абдалло видел, что он колеблется.

– Не уговаривайте меня, – повторил Ахмет. – Ваша милость и так столь велика, что кажется мне незаслуженной.

Абдалло аккуратно отхлебнул из пиалы и затянулся сигаретой. На нем был белый свитер с высоким глухим воротом, выгодно подчеркивающий его смуглую кожу, и кожаный пиджак с широкими подставными плечами.

– Думаю, ты не станешь спорить с тем, что я старше тебя и опытнее, – веско произнес он. Ахмет поспешно склонил голову в знак почтительного согласия, и сквозь густые, слегка вьющиеся волосы блеснула розоватая полоска шрама, оставленного автоматным прикладом. – А раз так, – продолжал Хромой, аккуратным щелчком сбивая пепел с кончика сигареты, – тебе придется согласиться и с тем, что мне виднее, заслуживаешь ты моего доверия или нет. И не называй это милостью, Ахмет. Не такое уж это и благодеяние. Конечно, тебе придется немного меньше работать руками, но зато намного больше – головой. И деньги, которые я буду тебе платить, ты отработаешь сполна, так и знай.

– Но ведь это место занято, – впервые взглянув прямо ему в глаза, напомнил Ахмет.

– Не хочешь ли ты сказать, уважаемый Ахмет, что осведомлен в моих делах лучше, чем я сам? – надменно изумился Хромой Абдалло. – Если так, возьми все, что у меня есть, и отдай мне свою тележку, чтобы я мог на старости лет заработать себе на хлеб, катая ее по рынку!

Ахмет попытался вскочить, прижимая к сердцу ладонь и снова склонив голову, но Абдалло, перегнувшись через стол, положил ему руку на плечо и силой усадил на место.

– Оставим извинения, – сказал он. – Просто пойми, что старый Хромой Абдалло не бросает слов на ветер. Если Абдалло говорит, что ему нужен помощник на складе, значит, ему нужен именно помощник на складе, а не кто-то, кто станет пересчитывать его баранов. Если старый Абдалло говорит, что это место свободно, значит, оно никем не занято. И если все это так, мой дорогой Ахмет, значит, не стоит спрашивать, куда подевался тот, кто занимал это место раньше. И почему так случилось, тоже не стоит спрашивать. На все воля Аллаха.

– Алла акбар, – опустив глаза, промолвил Ахмет.

– Алла иль Алла, – ответил Хромой Абдалло.

Тележечник поднял голову. Взгляды их встретились, и в темно-карих с желтоватыми белками глазах Хромого Ахмет, будто на экране телевизора, увидел грунтовую проселочную дорогу в обрамлении полуоблетевших кустов, неглубокие, засыпанные мусором и опавшей листвой кюветы, криво стоящий на обочине замызганный грузовой микроавтобус с распахнутой настежь задней дверью и двоих азиатов, которые, раскачав, бросают в канаву тело, одетое в старенький, весь залитый кровью из перерезанного от уха до уха горла армейский бушлат.

Это был ответ на вопрос, куда подевался прежний кладовщик. А почему… Что ж, об этом действительно не стоило спрашивать. Складской ангар Хромого Абдалло стал воротами в новую жизнь для многих, в том числе и для самого Ахмета. Четвертый год он катал свою тележку по Черкизовскому рынку и знал здесь каждую собаку. Знал он и вечно пребывающего в плену конопляных грез узбека-кладовщика – знал и молил Аллаха только об одном: чтобы побочный промысел Абдалло не пошел из-за этого обкуренного ишака прахом раньше, чем семья Ахмета окажется здесь, в Москве. Кто-то должен был погибнуть – либо Абдалло с его бизнесом, либо узбек-наркоман. Хромой был умный человек, терпение его наконец лопнуло, и он сделал выбор – пусть не слишком приятный, но, несомненно, правильный…

– Напомни мне, дорогой, кем ты работал на родине, – прервал размышления тележечника голос Хромого Абдалло.

– Школьным учителем, – ответил тот, подавив вздох. – Учил детей алгебре и геометрии…

– Клянусь Аллахом, такой человек не должен катать какую-то грязную телегу! – воскликнул Абдалло. – Ведь ты уже легализовался, верно? Отлично! Думаю, на складе ты надолго не задержишься. Я уже давно подумываю завести человека, который лучше меня умеет управляться с цифрами.

– Я не могу с чистой совестью назвать себя бухгалтером, – сказал Ахмет, – а в здешнем законодательстве вообще ничего не понимаю.

– Зато ты мой земляк, и я тебе доверяю, – возразил Абдалло. – Ты не станешь воровать мои деньги и болтать на каждом углу о моих секретах. Это главное, уважаемый. А со здешним законодательством я как-нибудь разберусь сам, твое дело – правильно считать… Впрочем, это преждевременный разговор. Сначала ты должен помочь мне на складе. Ну как, согласен?

Когда бывший тележечник Ахмет спускался по ступеням крутой лестницы, что вела из узкого прохода к расположенному на втором этаже заведению Хромого Абдалло, с раннего утра висевшие над Москвой низкие серые тучи начали сеять на кишащий, копошащийся муравейник рынка мелкий холодный дождь. Но в сердце Ахмета светило яркое солнце, и он не замечал ледяных капель, что ползли по его лицу и скатывались за воротник. Сегодня, хвала Аллаху, у него выдался воистину счастливый день. Похоже, все его неприятности остались позади, и новая жизнь, о которой он столько мечтал, готова вот-вот начаться. Его семья скоро будет с ним, он получил наконец приличную работу, и это только начало! Хромой Абдалло – уважаемый человек, легальный российский бизнесмен. У него хорошая, и притом собственная, квартира в Измайлово, солидный бизнес и множество полезных знакомств. Словом, о покровительстве такого человека можно только мечтать!

Спустившись вниз, Ахмет ускорил шаг. У него было много дел: прежде чем приступить к своим новым обязанностям, он собирался получить расчет у прежнего хозяина, а потом еще забежать в павильон, где работала продавщицей его свояченица, и сообщить ей радостную новость.

Мамед Аскеров, этот упрямый седой ишак, носил свое старое армейское кепи низко надвинутым на лоб, и проделать дырку в данном головном уборе, не провентилировав заодно бараньи мозги Железного Мамеда, оказалось непросто. Этот выстрел можно было смело отнести к разряду шедевров – увы, неизвестных широкой публике и потому никем, кроме автора, не оцененных.

Как бы то ни было, потеряв шапку, Аскеров наконец сообразил, что вместе с ней рискует потерять голову, и пустился наутек, как старый седой заяц, услыхавший у себя за спиной лай целой своры гончих. Араб тоже уже оклемался, вспомнил о чувстве собственного достоинства, а заодно о своей превосходящей огневой мощи и вздумал поиграть в войну.

Пока человек в темных очках, носивший на рукаве новенького камуфляжного бушлата эмблему российского миротворческого контингента, с сожалением смотрел в спину улепетывающему Аскерову поверх пистолетного ствола, гадая, не оставить ли все-таки старому подонку хотя бы отметину на долгую память, араб успел пальнуть в него четырежды. Пули легли далеко от цели, и притом с большим разбросом, из чего следовало, что бен Галаби либо очень скверный стрелок (что не соответствовало действительности), либо напуган до полусмерти (что также было сомнительно), либо просто стреляет впопыхах, на бегу. Последнее больше походило на правду; напутствовав убегающего чеченца странными словами: «Запас карман не тянет», человек в темных очках обернулся как раз вовремя, чтобы заметить скрывшуюся за углом сарая фигуру араба. Эмиссар «Аль-Каиды» явно считал свою шкуру чересчур ценной, чтобы рисковать ею в случайной перестрелке. Здесь, в Кодорском ущелье, у него были дела поважнее, чем демонстрировать свою воинскую доблесть и присущее воинам ислама презрение к смерти.

Миротворец (всякий раз, пытаясь соотнести это слово со своей персоной, он покатывался со смеху), пригибаясь, обогнул угол сарая. Впереди еще слабо колыхался потревоженный бурьян, из которого торчали обломки каких-то стен и сложенных из дикого необработанного камня оград. За поросшей сорной травой рукотворной террасой, на которой, надо полагать, когда-то росло что-то более культурное и полезное, чем крапива и бурьян, начинался крутой лесистый склон. Несколько больших камней, скатившись сверху и проломив заградительную стенку, лежали посреди бывшего огорода; словом, укрытий было хоть отбавляй, и араб мог затаиться за любым из них.

– Выходи, Вазир! – крикнул миротворец. – Игра в прятки – занятие для мальчика, но не для мужчины!

Ответом ему была короткая автоматная очередь, окатившая голову и плечи миротворца градом каменных осколков и заставившая его нырнуть в бурьян. Откатившись в сторону, он сразу же привстал на одно колено и увидел араба, который выглядывал из-за камня, держа наготове «Калашников». Ствол автомата быстро повернулся, нащупывая появившуюся в поле зрения цель, но «стечкин» с глушителем дважды глухо чихнул в его сторону. Выбитый из рук хозяина двумя резкими, мощными ударами автомат с деформированной в районе затвора ствольной коробкой и расколотым пластмассовым магазином отлетел в сторону. «А я сегодня в ударе, – подумал русский. – Что ни выстрел, то шедевр, хоть ты на выставку его отправляй!»

– А, шайтан! – послышалось из-за камня.

Затем прозвучали три пистолетных выстрела подряд; миротворец выстрелил в ответ, запорошив арабу глаза каменной пылью и заставив его спрятать голову. Затвор пистолета застрял в крайнем заднем положении, напоминая хозяину о том, что «стечкин», при всех его неоспоримых достоинствах, все-таки не «глок» и перезаряжать его надо вдвое чаще.

– Сдавайся, Вазир! – выбрасывая пустую обойму, крикнул миротворец. – Умей проигрывать с достоинством!

Араб не ответил. Он, чтоб ему пусто было, тоже умел считать и правильно оценил возникшую в перестрелке паузу. Бурьян затрещал, и миротворец увидел пятнистую фигуру, метнувшуюся к лесу через открытое пространство. Свежая обойма со щелчком встала на место; русский передернул затвор и быстро послал три пули вдогонку беглецу. Одна взметнула фонтанчик земли у правой ноги бен Галаби, вторая расплющилась о каменную стену слева от него, а последняя шевельнула волосы на голове, едва не отхватив кончик уха.

– Следующая будет в лодыжку, – пообещал миротворец. Говорил он, конечно, не шепотом, но и не особо напрягая голос, поскольку их с арабом разделяло никак не более десяти метров. – Поглядим, как ты поскачешь на одной ноге.

Вазир бен Галаби остановился и замер в странной позе, сгорбившись и вроде бы держась руками за живот, как будто с ним случился приступ так называемой «медвежьей болезни». Миротворец совсем уж было собрался пошутить по этому поводу – настроение у него было вполне подходящее для шуток, поскольку долгая и нелегкая работа увенчалась наконец успехом, – но тут он сообразил, что еще напоминает ему эта поза, и желание шутить разом пропало.

– Не делай глупостей, Вазир! – крикнул он. – Я всего лишь хочу по…

Договорить он не успел. Вазир бен Галаби сделал резкое движение обеими руками, как будто разрывая что-то. Араб бросил гранату, даже не обернувшись, через плечо.

«Как знал, черт бородатый», – успел подумать человек в темных очках, ныряя в укрытие.

Когда сверху перестали градом сыпаться осколки, камни и комья выброшенной взрывом мокрой земли и миротворец сел, тряся головой и моргая запорошенными пылью глазами, оказалось, что вязаной шапочки на нем нет, во рту полно земли, в ушах звенит, а глаза нестерпимо режет яркий солнечный свет, потому что темные очки бесследно пропали. Эмблема миротворческого контингента пропала тоже, причем не сама по себе, а вместе с приличным куском рукава, к которому была пришита. Теперь на этом месте зияла здоровенная прореха, по краям которой торчали дымящиеся клочья ваты. Сквозь прореху виднелось голое плечо – к счастью, даже непоцарапанное.

– Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие, – пробормотал русский, не услышав собственного голоса из-за звона в ушах.

Он встал, опираясь на стену и оглядываясь по сторонам в ожидании выстрела, но араба, естественно, уже и след простыл. Миротворец немного постоял, держась за шершавую штукатурку, давая глазам привыкнуть к свету и пережидая комариное зудение в ушах, свидетельствовавшее о легкой контузии. Боевой опыт, которому позавидовал бы и Железный Мамед Аскеров, помог свести последствия внезапной выходки проклятого араба к минимуму: падая в бурьян, даже не успев ни о чем подумать, русский зажал уши ладонями и широко открыл рот. Это спасло его барабанные перепонки, а в остальном – просто повезло. То, что он уцелел при взрыве гранаты, которая едва-едва не угодила прямо ему в лоб, можно было считать редкостной удачей. А вот то, что арабу удалось уйти…

Сквозь постепенно стихающий тонкий писк в ушах он расслышал, как хлопнула автомобильная дверца. Не раздумывая ни секунды, человек бросился на звук. Движения его снова сделались уверенными. В пикапе зазвучала и тут же смолкла какая-то восточная мелодия: видимо, по дороге сюда вся банда наслаждалась музыкой. Кассета осталась в магнитофоне, и, когда бен Галаби повернул ключ зажигания, музыка включилась, как это и бывает в подобных случаях.

Араб совершил ошибку, потратив какую-то долю секунды на то, чтобы выключить магнитолу. Когда двигатель завелся, включать передачу стало уже некогда: вынырнувшая из-за угла фигура в растерзанной одежде вскинула пистолет с длинным набалдашником глушителя и трижды спустила курок. Пикап тяжело клюнул носом, осев на простреленные передние колеса, из пробитого радиатора ударила струя антифриза. Дуло пистолета смотрело сквозь ветровое стекло прямо в лоб Вазиру бен Галаби, и араб понял, что на этот раз игра действительно окончена.

– Выходи, Вазир, – сказал русский и начал обходить машину с той стороны, где перед открытым окном сидел окаменевший в предчувствии неизбежного араб. – Пошутили, и хватит. Бросай пистолет. Бросай, слышишь?

Голос у него был хриплый и уже далеко не такой веселый, как раньше, но на ногах он стоял твердо, а пистолет держал обеими руками – скорее для солидности, чем по необходимости. Удлиненный глушителем ствол ни разу не дрогнул и, куда бы ни перемещался стрелок, смотрел все время в одну и ту же точку на левой щеке бен Галаби. У араба было такое ощущение, словно этот ствол туда упирается – твердый, гладкий, теплый от недавней стрельбы, пахнущий пороховой гарью и оружейной смазкой. Уже начиная скучать по этому привычному, родному для каждого воина запаху, Вазир бен Галаби переложил «глок» в левую руку, рукояткой вперед просунул его в окно и разжал пальцы. Пистолет лязгнул, ударившись о железо подножки, и с глухим стуком упал на землю.

Бен Галаби протянул правую руку и нащупал наспех смонтированный перед поездкой переключатель под приборной панелью – там, где до него было легко дотянуться в случае необходимости, но где он был надежно защищен от случайного прикосновения.

– Выходи, – повторил русский. – И прошу тебя, постарайся обойтись без новых глупостей. Надеюсь, ты понимаешь, что жив до сих пор только потому, что мне нужно с тобой поговорить? Я мог убить тебя сразу, но я этого не хочу.

Вазир бен Галаби повернул голову и посмотрел в лицо своему врагу. Он увидел обычную картину – не лицо, а амбразура дота, орудийный щиток или лобовая броня танка, как у всякого, кто целится в вас из пистолета, держа напряженный палец на спусковом крючке. Араб знал, что видит лишь маску, за которой скрывается нечто куда более опасное, чем его, Вазира бен Галаби, насильственная смерть.

Его пальцы откинули защитный плексигласовый колпачок и сомкнулись на тумблере переключателя.

– Да, – сказал араб, глядя поверх головы неверного в ясное холодное небо, – ты не хочешь меня убивать. Я знаю, чего ты хочешь на самом деле.

– Не делай глупостей, Вазир! – закричал русский, догадавшийся о том, что будет дальше.

– Алла акбар, – сообщил ему бен Галаби и перебросил тумблер.

Два килограмма пластиковой взрывчатки мгновенно превратили мощный пикап в груду яростно пылающих обломков. Взрывная волна опрокинула русского, успевшего только присесть на корточки и закрыть голову руками, и отшвырнула прочь, как клочок бумаги. Он чувствительно приложился всем телом к чему-то твердому и плоскому, а в следующее мгновение в стену над ним с грохотом и лязгом ударилась охваченная пламенем автомобильная дверца. Миротворец успел выбросить перед собой ногу и оттолкнуть подошвой американского армейского ботинка тяжелое пылающее железо, после чего потерял сознание.

Очнулся он довольно быстро и сразу же сел, выставив перед собой пистолет. Впрочем, вокруг по-прежнему стояла тишина. В неглубокой воронке догорали покореженные останки пикапа. Ощупав себя и убедившись, что серьезных повреждений нет, миротворец с трудом поднялся на ноги.

– Я же говорю – дурак-дураком, – сказал он, глядя на дымящуюся воронку.

С чувством плюнул и побрел в дом: надо было найти фляжку, потому что внутри все пересохло и, казалось, растрескалось от жажды.

Поезд, составленный из порожних товарных вагонов и цистерн, стоял на запасных путях узловой станции. Черный бархат ставропольской ночи был лишь кое-где проколот огнями далеких фонарей и тлеющими красными угольками бессонных семафоров; откуда-то издалека доносились лязг буферов, свистки маневровых тепловозов и неразборчивое бормотание репродукторов, дававших указания сцепщикам. Был глухой предрассветный час, когда все, кто может себе это позволить, спят каменным беспробудным сном, а те, кому по долгу службы приходится бодрствовать, утрачивают связь с реальностью и отличаются от спящих лишь тем, что продолжают двигаться и говорить.

На разгрузочной площадке, корявый бетон которой был припорошен цементом, песком и угольной пылью, присыпан щебнем и осколками битого кирпича – словом, запятнан следами всех грузов, побывавших тут, – стояли три большегрузных тентованных трейлера, которым, учитывая специфику данного места, здесь, казалось бы, было совершенно нечего делать. Установленные на решетчатых фермах мостового подъемного крана прожекторы заливали площадку беспощадным режущим светом; по периметру площадки, за гранью светового круга, через равные промежутки стояли вооруженные автоматами люди в армейском камуфляже без знаков различия. Двигатели всех трех грузовиков продолжали ворчать на холостом ходу, и подсвеченные мощными галогенными лампами клубы сизого дыма из выхлопных труб стелились над землей жемчужным туманом. Какой-то крупный, грузный мужчина, одетый не то как разведчик на задании, не то как рыбак или охотник, нервно дымя сигаретой, прохаживался перед машинами. Его густая черная борода в свете прожекторов отливала синевой, как и металл висевшего у него за плечом дулом вниз автомата, на голове вместо армейского кепи красовалась круглая войлочная шапочка. Огонек его сигареты при таком ярком освещении казался соломенно-желтым, как раскаленный почти до температуры плавления металл или электрическая лампочка; запрятанные под кустистыми бровями глаза настороженно посверкивали, а огромный с характерной кавказской горбинкой нос блестел, как лакированный.

Услышав хруст щебня под чьими-то неторопливыми, уверенными шагами, кавказец перестал расхаживать из стороны в сторону и повернулся на звук, привычно опустив широкую ладонь на холодный казенник автомата. Из темноты на освещенную погрузочную рампу, как на театральную сцену, шагнул человек в милицейской форме. Узнав человека, которого с нетерпением дожидался, кавказец шагнул ему навстречу. Их ладони встретились; капитан коротко кивнул, приветствуя старого партнера по бизнесу, а кавказец расплылся в широкой, радостной улыбке.

– Здравствуй, дорогой! – нараспев заговорил он с сильным грузинским акцентом. – Сколько лет, сколько зим!

– Не так уж и много, – отрывисто ответил капитан. Он все время озирался, словно опасался быть застигнутым на месте преступления, хотя оснований для беспокойства у него было куда меньше, чем у грузина. Но, с другой стороны, в случае чего он и терял несоизмеримо больше, чем его деловой партнер… – Не так уж и много, батоно Гогия. Если мне не изменяет память, в последний раз мы встречались не больше месяца назад. Что-то ты зачастил.

– А что в мире делается, э? – с кавказским темпераментом воскликнул собеседник. – Газеты читаешь, телевизор смотришь – плакать хочется, клянусь! Людей жалко, слушай! Каждому жить хочется, нет? И не просто жить, а по-человечески! Мы с тобой людям помогаем, Володя, дорогой! Ты же милиционер, тебе за это деньги платят!

– Деньги мне платят за другое, батоно, – мрачновато напомнил капитан.

– А за это не платят, нет? – с лукавством, которое очень плохо сочеталось с его представительной фигурой и в особенности воинственной экипировкой, спросил грузин.

– Тебя, черта носатого, не переспоришь, – проворчал милиционер. – Тебе слово, а ты в ответ десять… Ладно, выгружай. Время не ждет, рассвет скоро.

– Вот это правильно, Володя, вот это верно, дорогой. Мудрое решение!

Повернувшись к грузовикам, Гогия махнул толстой, как окорок, ручищей, и возле трейлеров немедленно началась деловитая суета. Зазвучали негромкие команды на непонятном языке, невесть откуда возникшие автоматчики сноровисто отстегнули задние клапаны тентов, и из машин горохом посыпались смуглые, скверно одетые люди. Их было много – кажется, гораздо больше, чем могло поместиться в трех машинах, если только люди не лежали там штабелями, как дрова. Капитан старался не думать о том, что они уже пережили и что им еще предстоит пережить в дороге. Вообще-то, судьба этих людей его ничуть не волновала, для него они были просто грузом, за беспрепятственный транзит которого через эту узловую станцию ему действительно очень неплохо платили, но стоило лишь на мгновение представить себя на их месте, как по коже начинали бегать зябкие мурашки.

Автоматчики, которые до сих пор охраняли периметр площадки, вышли на свет и построились широким коридором. Этот коридор, постепенно сужаясь клином, вел от трейлеров к распахнутым дверям одного из стоявших на насыпи товарных вагонов. Торопливо и неуклюже передвигаясь на подгибающихся, затекших от долгой неподвижности ногах, люди из грузовиков бежали к вагону и забирались в него по приставной железной лесенке. Двое автоматчиков следили за тем, чтобы при погрузке не возникала давка; вообще, все это напоминало картину, которую капитан по имени Володя неоднократно наблюдал при транспортировке по этапу крупных партий заключенных, – не хватало разве что собак. Каждый из тех, кто бежал по живому, ощетинившемуся автоматными стволами коридору, нес на себе небольшой тюк – надо полагать, со своими скудными пожитками. Хотя…

– Послушай, батоно, – с хорошо разыгранной рассеянной небрежностью произнес милиционер, пробегая большим пальцем по срезу толстой пачки денежных купюр, которую только что вручил ему грузин, – тебе не кажется, что груз стал приходить слишком часто? Да и партии заметно увеличились, а это уже небезопасно. Тебе-то что – сбыл их с рук и свободен. А я потом трясись как овечий хвост, пока они до места не доберутся…

– Э, Володя, дорогой, зачем меня спрашиваешь? – нараспев, как тамада на свадьбе, затянул грузин. – Слушай, кто я такой? Я проводник, понимаешь? Простой проводник. У меня семья, дети, все кушать хотят, как умею, на хлеб зарабатываю. По мне, Володя, чем чаще, тем лучше. А сколько и когда их приходит – не мое дело, пойми, дорогой. Зачем мне жалуешься? Я тоже жаловаться могу. Ты мне пожалуешься, я тебе – делу от этого ни горячо ни холодно. Понимаешь, да?

– А что это они в руках тащат? – подозрительно осведомился милиционер, в которого сегодня словно бес вселился: понимая, что разговаривать с проводником действительно бесполезно, он все-таки не мог смолчать и продолжал задавать ненужные вопросы.

– А я знаю, э? – развел руками батоно Гогия. – Я не таможня, слушай! Подштанники свои, наверное, что еще они могут тащить?

– Подштанники… Что-то я сомневаюсь, батоно. Откуда, говоришь, эта партия?

– Я ничего не говорил, дорогой, тебе послышалось, наверное. Из Афганистана, кажется. Я не уточнял, но из нормальных, человеческих языков они только фарси знают.

– Фарси… – капитан поморщился. – Это, по-твоему, человеческий язык?

– Кому как, дорогой. Если больше трех человек одинаково разговаривают – это уже язык. Их даже тут больше трех, э? А сколько еще там, в горах, осталось, представляешь?

– Представляю, – буркнул капитан, с неудовольствием глядя на одетую в одинаково серые, грязные обноски толпу. Он закурил, с силой выдохнул дым сквозь стиснутые зубы и снова обернулся к грузину: – И чем они там, в своих горах, занимаются, тоже представляю, и очень даже хорошо. Потому-то, Гогия, мне и не нравится, что их так много и что у каждого в руках тючок.

Грузин помолчал, докуривая сигарету, потом растер подошвой коротенький окурок, оставив на бетоне похожий на хвост кометы черный след, и сейчас же закурил снова.

– Я простой проводник, Володя, – негромко повторил он, окутываясь дымом. Странно, но грузинский акцент из его речи почти исчез. – Я знаю очень мало и был бы рад, если б знал еще меньше. Я знаю, например, за что тебе платят. Тебе, Володя, платят за то, чтобы ты держал глаза и уши закрытыми, когда я доставляю сюда груз. Мне платят за доставку, а тебе – за глухоту, слепоту и немоту. Если бы тебе платили за то, что задаешь вопросы, а мне – за то, что я на них отвечаю, было бы лучше. Слушай, было бы совсем хорошо! Сели бы за стол, пили бы вино, кушали шашлык и разговаривали: ты мне вопрос, я тебе – ответ… Но у нас с тобой все немножко по-другому. Из нас с тобой, если будем так себя вести, из самих шашлык сделают и под цинандали скушают, понимаешь?

– Понимаю, – еще угрюмее, чем раньше, откликнулся капитан. – А ты понимаешь, чем я рискую? Ты понимаешь, батоно, что пара десятков нелегалов и вот это, – он раздраженно ткнул сигаретой в сторону товарного вагона, куда в неестественной тишине продолжали грузиться оборванные, усталые люди, – разные вещи? Плюс вооруженный эскорт. Скажи правду: хоть кто-нибудь еще из всей твоей банды, кроме тебя, знает хоть пару слов по-русски? Простой проводник… Не вешай мне лапшу на уши, Гогия! Ты – мой единственный контакт с той стороной, так к кому же мне еще обратиться? Вы теряете осторожность, батоно, и это, учти, не только мое мнение. Пойми, мне тоже задают вопросы, и что, спрашивается, я должен отвечать?

– Хм… – грузин кашлянул в кулак и задумчиво расчесал пятерней густую бороду. – Тоже правильно, дорогой. Хорошо, я тебе отвечу. – Он полез за пазуху и выудил оттуда еще одну пачку денег. – Это хороший ответ, правда?

– Он мог бы быть и подробнее, – заметил капитан, взвешивая пачку на ладони и убирая ее в карман.

– Может быть, дорогой, может быть. Но другого ответа у меня сейчас нет, и тебе придется передать его тем, кто задает тебе вопросы.

– Как у тебя все просто, – проворчал милиционер.

– А зачем лишние сложности, э? – весело изумился батоно Гогия. – Слушай сюда, я тебе сейчас объясню. Вот смотри. Возьмем моего деда. Уважаемый был человек, хотя всю жизнь верхом на ишаке ездил. Ишаку что надо? Травки пощипал, водой из ручья запил и доволен, да? Совсем просто, слушай! Мой отец вырос, взрослый стал, в город съездил, сказал: не хочу ишака, хочу машину! Много работал, мандарины выращивал, в Москву возил, на рынке продавал. Накопил денег, купил «Волгу». Что дальше? Резину купи, запчасти купи, карбюратор барахлит – чини, днище гниет – вари… Уже сложно, э?! Я на него смотрел, думал: не хочу «Волгу», хочу хорошую машину! Деньги заработал, купил иномарку. Ай, молодец, Гогия, хорошо сделал! Электронное зажигание есть, коробка-автомат есть, кондиционер есть – все есть, слушай! Только фирменного сервиса в горах нет. Все ломается, а руками, как «Волгу», уже не починишь. Вай-вай, горе мне! Зачем сам себе так сложно сделал, э?! Горы кругом те же самые, люди те же самые, зачем на ишаке ездить не хотел? Где ишак пройдет, ни один джип не проедет. Бензин не надо, сервис не надо, даже резина не надо, слушай! Хорошая штука – ишак, а пересесть на него уже нельзя – соседи засмеют… Из простого сложное сделать легко, а из сложного простое – трудно, Володя, тяжело, дорогой! Не ищи сложности, прошу, они тебя сами найдут.

– Ну, хватит, – оборвал его пространные рассуждения капитан. – Завел свою говорильню, уши вянут. Понял я тебя, понял. А все-таки, батоно, быть бы вам поаккуратнее. Ну вот что вы творите, а? Что это такое, скажи ты мне на милость?!

Грузин, который, невзирая на просьбу капитана, уже открыл рот, чтобы заговорить снова, промолчал и вгляделся туда, куда, как указка, была направлена дымящаяся сигарета милиционера. Там не было ничего особенного: толпа у металлической лесенки уже рассосалась, на насыпи осталось всего десятка полтора человек, и автоматчики в камуфляже подносили к вагону пластиковые канистры с водой и армейские вещмешки с сухарями. Это не было проявлением человеколюбия: голод и жажда часто не просто убивают, а для начала сводят с ума. А сумасшедшему, особенно буйному, плевать на конспирацию, он кричит и бросается на запертые снаружи двери, привлекая ненужное внимание…

– А что такое, дорогой? – искренне изумился батоно Гогия. – Все как обычно. Даже те, кто говорит на фарси, должны что-то пить и есть.

– Ты дурачка-то из себя не строй, – злобно процедил сквозь стиснутые зубы милиционер. – Глаза разуй, батоно! Ты что, не видишь? Там же пацан!

– Где пацан? Какой пацан? – притворно всполошился проводник. – А, этот, – протянул он, будто только сейчас заметив мальчика лет десяти, терпеливо стоявшего рядом с какой-то женщиной. – А что пацан? Мальчик как мальчик.

– А если он в дороге начнет скулить?

– Что говоришь, дорогой? Ему не два года, даже не пять – одиннадцать, слушай! Это уже почти мужчина. Я за ним смотрел. Он пешком всю дорогу прошел, ни разу не заплакал, клянусь!

– Это риск, батоно, – упрямо сказал капитан. – Большой дополнительный риск, и притом совершенно неоправданный.

– Что предлагаешь, э? Мне его усыновить, да? Не хочу, слушай, своих девать некуда! Ты, батоно Володя, сегодня не с той ноги встал. Ну, хочешь, давай мы с тобой скинемся, этой женщине деньги вернем, скажем: иди домой, дорогая, батоно капитан не хочет рисковать! Хочет дома перед телевизором сидеть, вино пить, виноград кушать и за это деньги получать. Она нам ответит: конечно, батоно Гогия, конечно, батоно Володя, дорогой! Все понимаю, домой пойду, даже деньги мне не надо… Как можно с таких хороших людей деньги брать, слушай?

– Хватит чушь пороть, – с отвращением процедил милиционер.

– Чушь, да? Правда, чушь, – с преувеличенно виноватым видом согласился грузин. – Она не так скажет, она кричать начнет, скандалить будет: зачем я последние деньги отдала – чтобы по горам пешком гулять, э?! Да, так нельзя. Ладно, я сейчас эту проблему решу, будешь доволен, Володя, дорогой.

С этими словами он сунул руку за отворот бушлата, извлек оттуда семнадцатизарядную, потертую и тусклую от долгого употребления «беретту», передернул затвор и прицелился в мальчишку раньше, чем капитан успел хотя бы открыть рот.

– Сейчас все сделаем, дорогой, – пробормотал проводник, щуря левый глаз и, как на стрельбище, поддерживая правую ладонь левой.

– Ты что, батоно, охренел?! – вполголоса воскликнул милиционер и, вцепившись в руку с пистолетом, с заметным трудом пригнул ее к земле. – Ты мне здесь еще пальбу устрой!

– А что, нельзя? – притворно удивился грузин, невинно тараща глаза. Он снял оружие с боевого взвода, поставил на предохранитель и убрал за пазуху. – А что тогда предлагаешь, э?

– Ничего не предлагаю, – проворчал капитан. Мальчишка вместе с матерью у него на глазах поднялся по железной лесенке и растворился в черноте за открытой дверью вагона. – Подставляешь ты меня, батоно. Друзья так не поступают.

– Разве я виноват, дорогой? – На этот раз в голосе кавказца звучало искреннее сочувствие. – Не я группы собираю. Думаешь, мне легко такое стадо по горам мимо пограничников тащить? Они ничего спрашивать не станут, сразу стрелять начнут, а мне это надо? Я кушать люблю, вино пить люблю, песни люблю, женщин… А стрелять не люблю и, чтобы в меня стреляли, тоже не люблю. Мне тоже трудно, Володя, дорогой. Что они там себе думают, слушай? Смерти нашей хотят, клянусь!

Капитан промолчал, поскольку не любил без толку молоть языком. Пророкотав по направляющим, дверь набитого битком вагона захлопнулась, запор с металлическим лязгом упал в гнездо. Один из автоматчиков, горбоносый, оливково-смуглый, с вьющейся ассирийской бородой и бархатистыми глазами библейского пророка, навесил и запер огромный амбарный замок, после чего продел в проушины запора кусок стальной проволоки и ловко щелкнул тяжелым железнодорожным пломбером. Вооруженный эскорт уже успел как-то незаметно рассосаться, и тяжелые трейлеры, сдержанно клокоча поношенными дизельными движками, один за другим поползли прочь. Некоторое время в темноте еще маячили тусклые габаритные огни замыкающей колонну машины, потом грузовик свернул, и огни пропали из вида. Прожекторы на мостовом кране погасли со щелчком, отчетливо слышным даже внизу. Со стороны железнодорожной насыпи не доносилось ни звука, как будто опломбированный вагон загрузили под завязку не живыми людьми, а мешками с сахарным песком или цементом.

– Вот видишь, – сказал батоно Гогия капитану, – а ты волновался, дорогой. Не волнуйся! Того, кто пикнет, они сами придушат. Потому что, сам понимаешь, бегут они не от хорошей жизни, и домой возвращаться им не резон.

– Да уж, – криво усмехнувшись, согласился капитан, – от хорошей жизни в Россию не побежишь. У нас тут тоже не сахар, да…

Хрустя щебнем, они двинулись в сторону площадки, на которой остались их машины.

– Мир неправильно устроен, – светя себе под ноги карманным фонариком, негромко разглагольствовал батоно Гогия. – Смотри, сколько на свете голодранцев! А ведь, если все деньги, сколько их напечатано, разделить поровну, каждый миллионером станет. Каждый, Володя! Даже младенец, который еще не родился, и тот будет миллионером.

– Напиши письмо в ООН, батоно, – посоветовал капитан и широко зевнул. – Только я наперед знаю, что из этого получится.

– Что?

– Буханка хлеба станет сто тысяч баксов стоить, вот что. Или даже миллион. Потому что вилл с бассейнами на такое количество миллионеров не хватит, понял?

Красный огонек сигареты, которую курил грузин, мячиком запрыгал вверх-вниз – батоно Гогия кивал, соглашаясь со словами собеседника. Небо на востоке уже начало наливаться предутренним светом, и на этом жемчужно-сером фоне впереди отчетливо проступали горбатые силуэты двух легковых автомобилей и зубчатая неподвижная линия замершей в полном безветрии мертвой травы. Напарники поднялись на насыпь, докурили сигареты и, пожав друг другу руки, молча расстались до следующего раза. Батоно Гогия не без труда втиснулся за руль потрепанной белой «шестерки» с местными номерами; стартер закудахтал, как металлическая курица, вознамерившаяся снести противотанковую мину, двигатель пару раз чихнул и завелся с оглушительным ревом. Проводник сбросил газ, включил фары, с хрустом воткнул передачу, и старая рабочая машина, бренча, как пустое ведро, покатилась по смутно белеющей в предрассветных сумерках грунтовой дороге в сторону предгорий Кавказа.

Капитан закурил еще одну сигарету и стоял на дороге до тех пор, пока рубиновые габаритные огни «шестерки» не скрылись за дальним поворотом. Тогда он растоптал окурок и двинулся к своей машине – приобретенному в кредит серебристому внедорожнику «шевроле-нива», из салона которого еще не выветрился восхитительный, пьянящий запах новенького, с иголочки, автомобиля. В тот момент, когда он открыл дверцу, позади, на запасном пути, залязгали вагонные буфера: к составу порожняка, дожидающемуся отправки в центральные регионы России, подали тепловоз.

Глеб Сиверов лежал на застеленной синим шерстяным одеялом железной койке, задрав на спинку ноги в прочных ботинках американского армейского образца. Он курил, стряхивая пепел в стоящую на прикроватной тумбочке консервную банку, и разговаривал по мобильному телефону. От установленной в центре пятиместной брезентовой палатки железной печки тянуло ровным теплом и удушливым запахом солярки. Центральный столб, на который опирался латаный-перелатаный брезентовый шатер, представлял собой неошкуренную суковатую жердь; на одном суке висела пара автоматов с откидными прикладами и две поцарапанные стальные каски, с другого свисал пятнистый офицерский бушлат с цигейковым воротником и полевая сумка. Кобура, из которой выглядывал тяжелый «стечкин», висела на спинке кровати в изголовье. По брезенту прямо над головой у Сиверова ползала крупная, уже прихваченная осенним холодком и оттого казавшаяся пьяной муха, и, разговаривая, Слепой наблюдал за ее бесцельными перемещениями.

– Это не командировка, – говорил он в трубку, – это самый настоящий отпуск. Жаль только, что штатских на этот курорт пока не пускают, не то я непременно вызвал бы тебя.

– По-моему, ты беззастенчиво врешь, – сообщила ему трубка голосом Ирины Быстрицкой.

– Ничего подобного, – самым убедительным тоном заявил Глеб. Он поменял местами скрещенные на спинке кровати ноги, сделал глубокую затяжку и с силой выдул дым кверху, целясь в муху. Мухе это окуривание явно не понравилось: она снялась с места и, сердито жужжа, пьяным зигзагом перелетела на один из автоматов. – Как тебя убедить? Чистый горный воздух, восхитительные пейзажи, почти бесплатные вино и фрукты… Купаться вот негде, это да. Но мы тут по утрам обливаемся холодной водичкой из ведра. В ведре ледышки позванивают, красота! Плеснешь разок на голую спину, потом целый день не ходишь, а летаешь… Особенно если плеснуть не на свою спину, а на чужую.

Ирина засмеялась, но Глебу почудилось, что смех ее прозвучал не слишком весело. Муха закончила обследовать казенник «Калашникова» и, усевшись на спусковом крючке, принялась чистить крылышки. Глеб дунул на нее дымом, но муха была далеко, и дымная струя рассеялась, не достигнув цели.

– А как там Москва? – спросил он.

Жена стала рассказывать. В Москве, по ее словам, все было как обычно: дождь, сырость, туман, листопад и бесконечные пробки. За тонкой брезентовой стеной, топоча, как табун лошадей, вразброд промаршировала в сторону столовой какая-то рота. Когда топот обутых в тяжелые солдатские башмаки ног стих в отдалении, стало слышно, как прапорщик Родионов, начальник упомянутой столовой, громогласно, изобретательно и абсолютно непечатно распекает какого-то воина, уличенного в краже казенных продуктов. Упоминались мясные консервы, хлеб и, главное, спирт, а также супоросая свинья, ненасытная утроба и богом проклятые алкаши, позорящие Вооруженные Силы Российской Федерации. Глеб плотнее прижал трубку к щеке и заткнул пальцем другое ухо, но голосу прапорщика Родионова такие помехи были нипочем: он проникал через любые преграды, вгрызаясь прямо в мозг, как ржавое сверло.

Сиверов делил палатку со своим коллегой и напарником майором ГРУ Борисом Шестаковым. Помимо кроватей и центрального столба, по совместительству служившего вешалкой, тут имелись обшарпанный письменный стол с ящиком полевого телефона и старенькой портативной радиостанцией, а также древний, выкрашенный облупившейся коричневой краской сейф, в котором, по идее, должны были храниться секретные документы. На деле там хранилось чистое белье, кое-какие продукты и сигареты. Сейф был заперт, но ключ обычно торчал в замке. Сейчас на ключе болтался вывешенный Шестаковым для просушки носок, родной брат которого сох на колене печной трубы и, кажется, уже начал подгорать.

– Кстати, – сказала Ирина, на полуслове оборвав подробный рассказ о своей нелегкой, но убедительной победе над пьяницей сантехником из домоуправления, – вчера по телевизору передавали сюжет откуда-то из ваших краев. Там у вас взорвался какой-то араб, чуть ли не правая рука самого бен Ладена…

– Да что ты говоришь! – изумился Сиверов. – Впервые слышу. Каким же это ветром его занесло в Абхазию? Это, наверное, какая-то ошибка. А может, пропагандистский трюк.

– Опять врешь, курортник, – констатировала Ирина.

– Язык бледнолицего раздвоен и гибок, как жало змеи, – мрачно провозгласил Сиверов. – Не слушай его сладкие, извилистые речи…

Взгляд его в это время переместился туда, где прямо к брезенту палатки были булавками приколоты несколько не слишком качественных фотографий. Был среди них и портрет Вазира бен Галаби, обведенный кривой траурной рамкой. Рамку собственноручно и с нескрываемым удовольствием нарисовал Боря Шестаков после того, как Глеб вернулся с прогулки в горы в драном, обгоревшем бушлате. Он даже не поленился раздобыть для этой цели черный маркер, хотя, как и Глеб, понимал, что смерть араба нельзя с чистой совестью считать победой. Это было поражение, причем сокрушительное, разом перечеркнувшее результаты долгой, кропотливой работы. Бен Галаби был нужен живым; к сожалению, араб тоже это знал. Теперь все надо было начинать заново, и восторженные вопли газетчиков и телевизионщиков, спешащих с подачи небезызвестного департамента отыграть еще одно очко в информационной войне, не вызывали у тех, кто был осведомлен о реальной подоплеке событий, ничего, кроме глухого раздражения. Впрочем, таких людей можно было пересчитать по пальцам одной руки, и никто из них не спешил поделиться с журналистами своими соображениями по поводу безвременной кончины эмиссара «Аль-Каиды» Вазира бен Галаби.

– Ладно, бледнолицый, – вздохнув, сказала Ирина, – у меня перерыв заканчивается, надо бежать. Постарайся сделать так, чтобы после этого курорта тебе не пришлось лечиться.

– На все воля Аллаха, – с сильным среднеазиатским акцентом сообщил Сиверов.

– Я тебе покажу Аллаха! – пригрозила жена. – Ишь ты, нашел себе покровителя!

– Да уж, покровитель что надо, – согласился Глеб. – Наверное, будь на самом деле его воля… гм. Ну ладно, пока. Мне тоже пора, а то другие отдыхающие, того и гляди, уплетут мой обед, пока мы тут с тобой любезничаем…

Не успел он спрятать телефон в карман, как в низкий проем, согнувшись чуть ли не пополам, шагнул Борис Шестаков – веселый гигант, рубаха-парень, профессионал и изобретательный разгильдяй – «слуга царю, отец солдатам», как он сам себя называл. Работать с ним в паре было одно удовольствие – как, впрочем, и отдыхать, хотя иногда его неуемное веселье и бесконечные выдумки вызывали обратный эффект и его хотелось выключить, как телевизор. Но надо отдать ему должное, он всегда очень чутко улавливал момент, когда его шутки начинали утомлять соседа по палатке, и либо менял тему разговора, либо просто замолкал.

В данный момент, однако, вид у него был хмурый и озабоченный, и чувствовалось, что ему не до шуток.

– Застава, в ружье! – негромко скомандовал он с порога.

Это было обычное приветствие, однако тон, каким его произнесли, подтвердил догадку Глеба: произошло что-то требующее немедленных и притом весьма решительных действий. Он одним движением сбросил ноги на дощатый настил пола и сел, одной рукой ввинчивая в консервную банку окурок, а другой снимая со спинки кровати кобуру с пистолетом.

– Что случилось? – спросил Сиверов, пристегивая пистолет к бедру.

– Благая весть, – сообщил Шестаков, хватая первый подвернувшийся под руку автомат и вешая его дулом вниз на плечо. – Крестничек твой проявился, Аскеров.

– Железный Мамед?

Глеб вскочил.

– Недолго ему осталось Железным называться, – предрек Шестаков. Он сдернул с печной трубы уже начавший дымиться и попахивать паленой тряпкой носок, бросил его на кровать, отыскал второй, бросил туда же, потом залез в сейф, выудил оттуда черствую горбушку и с волчьим аппетитом вонзил в нее крупные белые зубы. – Еще чуть-чуть, и он из Железного станет просто дохлым Мамедом, – сообщил он, жуя.

– Ты можешь объяснить толком? – спросил Глеб, натягивая бушлат. Он снял с сучка второй автомат, проверил магазин и сунул «Калашников» под мышку.

– По дороге, – пообещал Борис, пинком прикрыл лязгнувшую дверцу сейфа и, пригнувшись, вынырнул из палатки.

Глеб последовал за ним. Машина Шестакова, видавший виды «уазик», стояла у КПП. Ее мятые борта и брезентовый верх носили на себе следы долгой, богатой приключениями трудовой биографии, передние окна с обеих сторон были сняты: Шестаков не без оснований полагал, что лучше мерзнуть, чем погибнуть из-за того, что некуда было выставить ствол автомата. Двигатель продолжал работать, из чего следовало, что Борис действительно очень торопится и не хочет терять время, сражаясь с капризным стартером.

Часовой в бронежилете и каске лениво козырнул, приветствуя разведчиков. Шестаков прыгнул за руль и рванул с места раньше, чем Глеб успел захлопнуть дверцу, а часовой – до конца поднять шлагбаум. Поднятая колесами пыль заволокла оставшийся позади КПП и, как морская волна об утес, разбилась о броню прикрывавшего въезд в лагерь колесного БТР с эмблемой миротворческих сил на башенке.

Машину немилосердно швыряло и подбрасывало на неровностях разбитой тяжелой техникой дороги. Глеб цеплялся за приделанную к передней панели скобу и стоически молчал, следя лишь за тем, чтобы не напороться на ствол поставленного между колен автомата. Жаловаться было бесполезно, он и сам прекрасно знал, что в «уазике», как и в любом другом вездеходе, даже самом дорогом и комфортабельном, во время езды по плохой дороге относительно комфортно может чувствовать себя только один человек – тот, кто сидит за рулем. У пассажиров выбор невелик: либо терпеть и помалкивать, чтобы ненароком не откусить себе язык, либо идти пешком.

Потом дорога стала чуточку ровнее, и Сиверов отважился открыть рот.

– Так что произошло с нашим уважаемым Мамедом?

Шестаков дернул уголком рта, изобразив саркастическую ухмылку.

– С нашим уважаемым Мамедом произошло то, что рано или поздно должно произойти с любым из этих козлов, – сказал он. – Ты так напугал нашего уважаемого Мамеда, что он кинулся бежать, не разбирая дороги, куда глаза глядят. А когда быстро бежишь, по сторонам смотреть некогда. Словом, Аскеров впопыхах сунулся туда, куда ему соваться не стоило, и не менее уважаемый Виссарион Агжба взял его за штаны.

– Вот черт, – отозвался Глеб Сиверов. – Ну, что ты тащишься, как вошь по мокрому месту? Гони, Боря, гони!

Майор прибавил газу, хотя это казалось невозможным. Сиверов откинулся на спинку сиденья, выудил из нашитого над коленом вместительного кармана плоскую, удобно изогнутую по форме бедра металлическую фляжку, свинтил колпачок, примерился и сделал пару глотков, ухитрившись не выбить себе передние зубы. Смачно крякнув, он сплюнул за окно и убрал фляжку на место. Шестаков промолчал: война – дело нелегкое, и в этих условиях каждый укрепляет свои душевные и физические силы, как умеет.

Мишка подобрал с насыпи очередной кусок щебенки – не слишком большой, но и не маленький, почти правильной формы, – взвесил его на ладони, примерился, щуря зеленый, опушенный рыжими, как у шкодливого кота, ресницами глаз, а потом, выставив вперед левую ногу, резко метнул камень в цель. Он опять промазал – камень пролетел на добрых полметра левее установленной на верхушке беленого бетонного столбика пивной бутылки и беззвучно канул в зарослях сорной травы под насыпью – только стебли качнулись да испуганно вспорхнула какая-то серенькая пичуга.

– Мазила, – сказал Витька Страхов, по прозвищу Страшила, и наклонился, перебирая щебень под ногами в поисках подходящего снаряда. – Гляди, как надо. На огневой рубеж выходит мастер спорта международного класса, чемпион мира…

Витька прицелился и бросил камень.

Бутылка осталась стоять, где стояла.

– Заговоренная, что ли? – сконфуженно пробормотал Страшила.

Он обхватил левой рукой правое запястье и с озабоченным видом повертел кистью, как будто сделать точный бросок ему помешала старая спортивная травма.

– Это не она, это ты заговоренный, – сказал Мишка. – Твою мамашу, когда она беременная была, ведьма сглазила, вот у нее ты и родился: вместо рук ноги, вместо ног руки, а вместо башки…

– Сам ты рыжий урод, – огрызнулся Витька.

Мишка почесал плоский живот под линялой, расползающейся от ветхости майкой и выпустил сквозь зубы длинный, как торпеда, плевок.

– Короче, смотри, как это делают нормальные пацаны, у которых руки растут откуда надо.

Он подобрал камень и сделал бросок. Раздался глухой звон, задетая бутылка неуверенно качнулась на своей ненадежной подставке, наклонилась и упала, еще раз глухо звякнув о присыпанную щебнем, поросшую жесткой травой землю.

– Ура! – прыгая по насыпи, дурашливо завопил Мишка. – Россия – чемпион! Страшила – урод криворукий! Ур-р-ра-ааа!!!

– Это не считается! – так же громко завопил задетый за живое Витька. – Не считается, понял? Ты же ее только задел!

– Да пошел ты!.. – со свойственной всем подросткам мгновенно пробудившейся агрессией выкрикнул Мишка. – Я ее сбил? Сбил! Так какого хрена тебе надо?

– Это не считается! – скатываясь с насыпи и подбирая с земли нисколько не пострадавшую бутылку, гнул свое Витька. – Гляди – целенькая!

Их голоса далеко разносились над прилегавшей к железной дороге плоской, уже принявшей рыжевато-бурую осеннюю окраску, кое-где ощетинившейся зарослями ивняка, скучной равниной. На приличном удалении от них виднелись серые шиферные крыши и торчащая кверху, как указательный палец, труба котельной, уже которое десятилетие подряд безуспешно пытавшаяся поцарапать нависший над ней купол неба. Сейчас, когда небо было затянуто низкими серыми тучами, эта задача казалась выполнимой, но – увы. Пейзаж – в особенности та его часть, что была отмечена печатью человеческой деятельности, – навевал чугунную тоску и беспросветную, безысходную скуку. По счастью, приятели, устроившие на железнодорожной насыпи подобие стрелкового тира, пока находились в том счастливом возрасте, когда тоска и скука посещают людей крайне редко и очень ненадолго. Обоим было по четырнадцать лет; они жили в одном дворе, учились в одном классе и с раннего детства были неразлучны.

– Так нечестно, – уже немного тише и спокойнее заявил Витька, снова пристраивая бутылку на верхушке придорожного столбика.

Рыжий Мишка стоял, балансируя на гладком, отполированном колесами тяжелых составов рельсе, и равнодушно смотрел на решетчатые фермы железнодорожного моста. Он достал из кармана куртки мятую, затертую пачку «Примы», выудил из-под неаккуратно надорванного клапана кривую морщинистую сигарету и, сунув ее в уголок рта, ловко, по-солдатски, прикурил от спички.

– Покурим? – быстро спросил снизу Витька.

– Хрен, завернутый в газету, заменяет сигарету, – лениво сообщил ему Мишка. – Айда к мосту!

– А чего мы там не видали?

– А тут ты чего не видал? – все так же лениво парировал Мишка. – А под мостом, может, рыбаки. Поглядим, чего поймали.

– А, – с легким разочарованием бросил Витька, карабкаясь на насыпь. – Чего на них глядеть? Если б самим порыбачить… Надо было удочки взять!

– Угу, – сплевывая едкую табачную слюну, саркастически промычал рыжий, – надо было. Мои старики охренели бы от счастья, если б увидели, как я с удочками в школу ухожу. Типа у нас лабораторная работа по биологии. Про рыб…

Витька выбрался на насыпь, отряхнул испачканные колени и протянул руку к дымящейся в зубах у приятеля сигарете. Витька отстранился, загораживаясь локтем, потерял равновесие и был вынужден спрыгнуть с рельса. Сделав глубокую, длинную затяжку, он отдал Витьке коротенький окурок, по краешку обведенный коричневым ободком проступившей сквозь бумагу смолы.

– Жлоб, – констатировал Витька, осматривая окурок. – Тут курить-то нечего!

– Так отдай назад, – предложил Мишка. – Здоровее будешь.

Не дожидаясь ответа, он сунул руки в карманы и зашагал в сторону моста. Витька затянулся едким дымом, сделал пару шагов следом за приятелем, а потом, замешкавшись, оглянулся. Бутылка стояла там, где он ее оставил, – на верхушке коротенького беленого столбика с черным ободком и какими-то цифрами. Повинуясь внезапному порыву, Витька наклонился, подобрал первый подвернувшийся под руку кусок щебня и швырнул им в бутылку – просто так, не целясь, на прощанье. Бутылка подпрыгнула и с треском разлетелась на куски.

– Видал?! – радостно закричал Витька обернувшемуся на звук приятелю. – Как я ее, ты видал?! Раз – и вдребезги! Учись, пока я жив!

– Халява, – равнодушно и пренебрежительно заявил Мишка. – Дуракам везет.

Он решительно двинулся дальше, стараясь не показать, что уязвлен. В их с Витькой союзе именно он, Мишка Ежов, был главным. Он был сообразительнее, хитрее, сильнее и даже на полтора месяца старше приятеля. Витьке очень редко удавалось превзойти своего рыжего предводителя, а у того, увы, никогда не хватало великодушия порадоваться нечастым успехам друга, даже если успехи эти, вот как сейчас, оказывались чисто случайными.

Сердито хрустя промасленным щебнем и пинками ломая сухие стебли полыни, угнездившейся в трещинах старых, подгнивших шпал, Мишка Ежов обдумывал план мести. Не то чтобы он испытывал к Витьке какие-то недобрые чувства, но тот все еще продолжал радоваться своему случайному попаданию, и его следовало быстренько поставить на место. Рыжий Мишка, выросший в поселке с населением в десять тысяч человек, всего пару раз, да и то краем уха, слышал слово «самоутверждение», никогда не задумываясь над тем, что оно может означать. Естественно, ему и в голову не приходило, что он самоутверждается за счет Витьки-Страшилы. Просто он, как любое живое существо, следовал велению инстинкта, который невнятно, но настойчиво нашептывал, что вожаку в любой стае живется сытнее и легче, а значит, добиваться статуса вожака следует любой ценой, даже если твоя стая будет состоять всего из одного балбеса.

Способы, которыми Мишка доказывал свое превосходство над приятелем, не отличались большим разнообразием. Происходи дело между двумя взрослыми и чуточку более развитыми в умственном отношении людьми, проделки рыжего Мишки можно было бы назвать розыгрышами – не всегда смешными, очень редко остроумными, а сплошь и рядом попросту жестокими, но именно розыгрышами. Он мог угостить Витьку печеньем, намазав его толстым слоем белой, как крем, и горькой, как хина, цинковой мази, или просто выдернуть из-под него стул, на который приятель намеревался сесть. Однажды он накарябал печатными буквами пространное, безграмотное и в высшей степени неприличное признание в любви, подписал его «В. Страхов» и подбросил на стол молоденькой учительнице химии, полагая, что это отменная, очень смешная шутка. Смешно действительно было всем – кроме Витьки и химички, разумеется, но эти двое не в счет: как говорится, искусство требует жертв.

И вот сейчас Мишка шагал по шпалам, привычно сетуя на то, как неровно, неудобно они уложены, и, засунув руки в карманы, поглядывал по сторонам, измышляя очередную каверзу. Как назло, на ум ничего подходящего не приходило, а он был не настолько зол на Витьку, чтобы просто с ним подраться. Вообще, по-настоящему они дрались только однажды. Кто-то научил Витьку играть в шахматы – не то чтобы играть, а лишь правильно передвигать фигуры, более или менее представляя, зачем это делается. Витька, естественно, сразу же приобщил к новому увлечению Мишку. Они действительно увлеклись этой игрой и резались в шахматы каждый божий день по два, а иногда и по три часа подряд в течение добрых полутора месяцев. Игроки они были примерно одинаковые, так что переменчивая Фортуна поворачивалась лицом то к одному, то к другому. Это продолжалось до тех пор, пока сосед дядя Саша не показал Витьке, как ставится «детский» мат в три хода. Витька опробовал новую тактику на своем приятеле и партнере и выиграл у него пять партий подряд – каждую в три несчастных хода, потому что Мишка никак не мог сосредоточиться и сообразить, как это, елки-палки, получается. Естественно, с каждым очередным проигрышем настроение у него делалось все хуже; Витька радостно гоготал, доводя его до белого каления и лишая остатков сообразительности. В конце концов Мишка осатанел, схватил приятеля за волосы и успел раза три ткнуть носом в доску с фигурами, прежде чем тот опомнился и дал ему сдачи. Они крепко подрались и не разговаривали целых три дня. Потом, конечно, помирились, но о шахматах ни один из них больше не заикался…

Впереди уже были хорошо видны решетчатые фермы моста, ржавая колючая проволока ограждения и выложенные квадратными бетонными плитами округлые земляные возвышения по обе стороны путей. На этих возвышениях, которые, как крепостные форты, охраняли подступы к мосту, виднелись приземистые серые сооружения с узкими горизонтальными окнами-бойницами, до того похожие на пулеметные гнезда, что просто не могли быть ничем иным. На провисшей, спутанной колючей проволоке криво болталась когда-то белая, а теперь рябая от ржавчины жестяная табличка. На ней еще можно было разглядеть остатки нанесенной красной краской надписи. Теперь надпись стала совсем неразборчивой, но еще пару лет назад на табличке, если подойти поближе, можно было прочесть грозное предупреждение: «Стой! Запретная зона. Стреляют без предупреждения!» Впервые прочтя эту надпись, Витька Страхов слегка обалдел от неожиданности, но грамотный Мишка, старший брат которого служил в десанте, растолковал ему, что так и должно быть: мосты, особенно железнодорожные, – это стратегические оборонные объекты и должны строго охраняться даже в мирное время на случай возможной диверсии. Вот придут, скажем, чеченцы и взорвут мост – прикинь, сколько бабок понадобится, чтоб его заново построить!

Поразмыслив, Витька Страхов признал, что это правильно. Вот только охраны на мосту они с Мишкой так ни разу и не видали, не считая того случая, когда их прогнал оттуда какой-то мужик в камуфляже и болотных сапогах. Правда, вместо автомата, положенного бойцу, стерегущему стратегический военный объект, в руке у него была кривая суковатая дубина, так что скорее всего это был никакой не охранник, а самый обыкновенный рыбак. Бывают среди взрослых такие козлы, которых хлебом не корми, а дай на кого-нибудь наорать, прогнать откуда-нибудь и вообще продемонстрировать свое превосходство…

Шагая по шпалам, они вошли в запретную зону. Здесь Витька, как всегда, почувствовал себя как-то неуютно, словно в него со всех сторон и вправду целились невидимые охранники. Мишка испытывал схожие чувства, хотя, наверное, не признался бы в этом даже под пыткой. Но ничего не происходило, и страх, как обычно, пошел на убыль. Он исчез совсем, когда круглые насыпные холмы с капонирами остались позади, открыв взгляду откос противоположного берега и серую гладь речной воды, сквозь которую, как сквозь коричневое бутылочное стекло, смутно просвечивал белый песок отмелей. На реке, само собой, никого не было, да друзей это на самом деле и не интересовало. Просто Мишку всегда тянуло на этот мост, как будто ему тут было медом намазано, а Витька не имел ничего против: не все ли равно, где прогуливать уроки?

Заметив на краю насыпи кое-что интересное, Витька нагнулся и поднял железнодорожный костыль – рыжий от ржавчины, слегка искривленный, заостренный на конце, как кинжал, увесистый и длинный.

– Секи, Миха, – окликнул он приятеля и сделал выпад костылем, вонзив его в грудь воображаемого противника. – Мой меч – твоя голова с плеч!

– Говно это, а не меч, – равнодушно сообщил Мишка, в голове которого молнией блеснула гениальная идея.

Витька повертел костыль в руках. Да, конечно, чтобы хоть на время принять этот толстенный четырехгранный гвоздь за меч или хотя бы за нож, нужно было хорошенько напрячь воображение. Вот если бы он был плоский…

– Вообще, штука хорошая, – вторя его мыслям, сказал Мишка. – Вот если бы его расплющить…

В его голосе теперь явственно звучала подозрительная вкрадчивость, которой простодушный Витька, как всегда, не заметил. Он вообще ничего не замечал вокруг, обдумывая новую идею: расплющить…

Витька смотрел на отливающий голубизной рельс, а Мишка, пряча улыбку в уголках широкого ехидного рта, наблюдал за дружком. Он сам направил мысли приятеля в нужное русло и теперь мог читать их, как газету. Да оно и немудрено: мальчишки, растущие в двух шагах от железной дороги, считают насыпь и рельсы продолжением своего двора и чувствуют себя здесь как дома. Если, скажем, положить на рельс перед идущим поездом кусок щебня, тот взорвется под колесом, как петарда. Если вместо камня положить монетку, она превратится в тонюсенький блин, из гвоздя таким манером ничего не стоит соорудить отвертку или перочинный ножик… Правда, костыль – это не монетка и не гвоздь. Мишкин брательник, тот самый, что служил в десанте и набрался там всякой воинской премудрости, однажды по пьяному делу взялся делиться этой премудростью с Мишкой. Трезвый он бы ему такого нипочем не сказал, это факт, потому что сам вырос в поселке и отлично знал, в какие игры играет станционная шпана.

Так вот, как всякий нормальный десантник, Мишкин брательник прошел краткий курс диверсионной подготовки. Их там учили подкладывать взрывчатку, душить часовых проволокой, устраивать короткие замыкания на высоковольтных линиях и учинять в тылу противника всякие другие пакости при помощи всего, что под руку подвернется. И насчет железнодорожного костыля, каким рельсы приколачивают к шпалам, брательник ясно сказал: если эту вот хреновину правильно разместить на рельсе, тебе никакая взрывчатка не понадобится…

Мишка тогда, честно говоря, решил, что брательник просто перебрал самогонки. Что такое костыль и что такое тепловоз? Разве можно сравнивать?

Он снова посмотрел на Витьку. Витька посмотрел на костыль, потом снова на рельс и наконец перевел взгляд на Мишку. Это был отличный случай проверить, правду ли говорил тогда брат. Мишка не думал, что может произойти что-то по-настоящему плохое. С какой радости? Чего только они с Витькой и другими пацанами не вытворяли на дороге и что из этого вышло? Да ничего! Потому что тепловоз – это такая махина, которую с рельсов и трактором не свернешь.

Мишка Ежов в свои четырнадцать лет еще не вышел из того состояния, в котором окружающие кажутся нам не живыми людьми, а просто изображениями, статистами, картонными фигурками, наделенными способностью двигаться и говорить. В большей или меньшей степени этому заблуждению подвержены все люди от мала до велика, просто взрослые, зажатые со всех сторон рамками писаных и неписаных законов, умеют скрывать то, чего дети даже не стесняются: своя рубашка ближе к телу, а на окружающих плевать, потому что – ну, кто они такие?

Поэтому, видя колебания приятеля, Мишка молча опустился на корточки и положил ладонь на гладкий, холодный, слегка влажный рельс. Рельс едва ощутимо вибрировал – где-то далеко, еще невидимый, шел тяжелый грузовой состав. «А если пассажирский?» – промелькнула у него в голове неожиданно трезвая, взрослая мысль. «А, ерунда, – легкомысленно отмахнулся от этого неудобного вопроса Мишка Ежов. – Ничего не случится. А если что, костыль убрать всегда успеем…»

– Ну, чего там? – нетерпеливо спросил Витька.

– Идет, – сказал Мишка. – Давай клади. Да не так, баран ты криворукий! Вот как надо, гляди!

Отобрав у приятеля увесистую железяку, Мишка пристроил ее на рельсе – именно так, как учил, вернувшись из армии и на радостях упившись до белых лошадей, брат-десантник.

Убедившись, что костыль лежит как надо и не свалится, друзья сбежали с насыпи и залегли в высокой траве, дожидаясь поезда.

Мамед Аскеров действительно дал маху, торопясь поскорее убраться как можно дальше от бешеного миротворца. Когда Железный Мамед обнаружил свою ошибку, было уже поздно и осталось только молить Аллаха о том, чтобы он в безграничной милости своей даровал старому воину быструю, легкую смерть.

Мамед Аскеров был старый воин, взявшийся за оружие еще при покойном генерале Дудаеве. Война – дело тяжелое, хлопотное, кровавое, а сплошь и рядом еще и очень грязное. Поэтому тот, кто на протяжении десятилетий занимается данной работой на такой сравнительно небольшой территории, как Кавказ, неминуемо наживает множество врагов. А поскольку речь идет не о средней полосе России, Йоркшире или, не к ночи будь помянута, Калифорнии, а все-таки и именно о Кавказе, то это не просто враги, а враги кровные, и вендетта в их исполнении повергла бы в трепет даже самого воинственного и бесстрашного сицилийца.

Все началось, как это часто случается на войне, из-за сущего пустяка. Случилось так – к слову, не в первый и даже не во второй раз, – что сильно потрепанному в многочисленных жестоких стычках с федералами отряду Железного Мамеда пришлось отступить в Кодорское ущелье, чтобы там, вдали от военных действий, немного перевести дух и дождаться обещанного подкрепления. Направляясь к своему базовому лагерю, отряд в темноте немного отклонился от маршрута и вторгся во владения клана, возглавляемого старым Виссарионом Агжбой.

Он действительно был стар и многое повидал на своем веку. Вторую мировую прошел от первого до последнего дня, успел нацарапать свое имя на одной из закопченных, исклеванных пулями и осколками колонн Рейхстага, после чего, словно этого было мало, прокатился по железной дороге через всю страну и дал прикурить японской императорской армии. В родные горы вернулся крепким тридцатилетним мужчиной с роскошными усами под орлиным носом и с капитанскими погонами на прямых, широких плечах. С тех пор утекло уже очень много воды, плечи его сгорбились, голова поседела, лицо прорезали глубокие морщины, но старый Агжба по-прежнему крепко стоял на ногах, имел прекрасное зрение, здоровые зубы, а главное – превосходную память.

Еще он имел пятерых сыновей и дочь, красавицу Лею, которая родилась от его третьей жены, когда ему стукнуло семьдесят. Сыновья его были угрюмыми неразговорчивыми гигантами, до самых глаз заросшими спутанными смоляными бородами и более всего похожими на разбойников из детской книжки. Что же до Леи, то красавицей она являлась только в представлении своего уважаемого отца. Пышнотелая, с тонкими запястьями и лодыжками, Лея имела длинную тонкую шею, на которой сидела крошечная костистая головка, в профиль до того похожая на голову небезызвестного домашнего животного, что за глаза Лею не называли иначе как Верблюдицей. Верхнюю губу под огромным горбатым носом украшали довольно густые темные усики, а крупные неровные зубы так сильно выдавались вперед, что постоянно норовили вылезти наружу из-под тонких некрасивых губ. Картину дополняли тусклые жидкие волосы, глаза навыкате и огромные косолапые ступни. Лея была глупа как пробка, не умела ни читать, ни писать, а неуклюжестью уступала разве что карьерному самосвалу с испорченным рулевым управлением. Но зато ее выпученные глаза обладали орлиной зоркостью, и стреляла красавица Лея отменно.

Обнаружилось это еще в довольно нежном возрасте, лет этак в двенадцать, когда малышка Лея стала достаточно сильна для того, чтобы самостоятельно, без посторонней помощи, держать на весу ружье. Рассказ о том, как пучеглазая кроха, уже тогда получившая обидное прозвище Верблюдица, со ста шагов вышибла мозги волку, ухитрившись даже не задеть овцу, которую тот пытался уволочь, так долго ходил из конца в конец ущелья, отражаясь от скал и неприступных каменных башен, некогда украшавших собою каждое родовое гнездо, что в конце концов превратился в легенду. В основе его лежал простой, вполне достоверный факт – девочка взяла ружье, быстро прицелилась и спустила курок, волк кувыркнулся через голову и замер, а получившая свободу овца поднялась с земли и, хромая, с жалобным блеяньем потрусила прочь, – но от многочисленных пересказов легенда полностью утратила правдоподобие. Впрочем, это уже неважно, поскольку вокруг имени красавицы Леи вскорости возникло множество других, куда более мрачных легенд.

Сваны – народ воинственный, пограничный, закаленный столетиями войн и набегов. Старшие братья Верблюдицы Леи не раз и не два ходили горными тропами в Чечню, возвращаясь оттуда с пачками денег. И в один прекрасный день Лея объявила о своем твердом намерении пойти вместе с ними.

Ей, можно сказать, повезло. В тот день, хлопоча по хозяйству, она превзошла себя, заметно превысив обычную норму мелких разрушений, что неизменно сопровождали эти ее хлопоты. Этого не выдержали даже железные нервы старого Виссариона Агжбы, и на решительное заявление дочери он не менее решительно предложил ей катиться на все четыре стороны.

Немного остыв и хорошенько поразмыслив, старый Виссарион не стал менять свое решение: в конце концов, это был отличный способ заработать приданое, размеры которого заставили бы любого жениха согласиться с мнением Агжбы по поводу внешности его дочери. Наказав сыновьям, самому старшему из которых вскоре должно было исполниться шестьдесят, а самому младшему – двадцать пять, присматривать за сестрой, старый Виссарион проводил детей и стал ждать их возвращения.

Они вернулись, и снова ушли, и опять вернулись, и каждый раз Верблюдица Лея приносила домой больше денег, чем все пятеро братьев, вместе взятых, поскольку действительно была отличным снайпером. Ее прозвище осталось прежним, поскольку внешнее сходство с самкой верблюда никуда не делось, но звучало оно теперь иначе – гордо и грозно, как и полагается звучать прозвищу отважного воина-горца. Это прозвище с должным уважением произносили Басаев и Хаттаб; федералы объявили за голову Верблюдицы Леи награду, размер которой увеличивался пропорционально увеличению количества зарубок на прикладе ее любимой СВД, подаренной старшим братом, Григорием Агжбой. Девичья честь красавицы Леи была в полной безопасности под охраной пятерых угрюмых великанов, а после парочки инцидентов, виновники которых умерли раньше, чем успели пожалеть о неосторожно брошенном грязном намеке, над головой Леи, похожей на высохшую головку мака, простерлась оберегающая длань самого Хаттаба.

Если бы в то утро, когда остатки потрепанного федералами отряда Железного Мамеда забрели в окрестности родовой крепости клана Агжба, старый Виссарион и его сыновья были дома, ничего бы, наверное, не случилось. Скорее всего Мамед Аскеров и старый Виссарион сумели бы как-то договориться, а если бы не сумели, Железный Мамед просто отступил бы, не рискнув вступить в бой с вооруженной до зубов группой отважных, сильных, а главное, опытных мужчин, засевших в доме, который предусмотрительные предки выстроили как крепость, способную выдержать и штурм, и долгую осаду. Но в то утро Верблюдица Лея была дома одна.

Железный Мамед отдал приказ остановиться на дневку неподалеку от дома, над которым торчала древняя, сложенная из дикого камня сторожевая вышка. Аскеров понятия не имел, чье это жилье; его это совершенно не интересовало, и он не желал обитателям этого места ничего плохого, ему в тот момент было не до грабежей. Еды его людям хватало, стекавший с горы ручей с избытком обеспечивал их чистой водой, так что нуждались они только в отдыхе. Со сноровкой бывалых вояк разложив бездымный костерок, они разогрели консервы и вскипятили чай.

Им никто не мешал, хотя наблюдение за ними велось, и притом очень пристальное: Верблюдица Лея, по своему умственному развитию во многом уступавшая двенадцатилетнему подростку, в это время как раз поднялась на верхушку сторожевой башенки и предавалась своей любимой забаве – разглядывала окрестности через оптический прицел СВД. Естественно, что, заметив два десятка вооруженных людей, она сосредоточила на них все свое внимание, тем более что Железного Мамеда угораздило устроить привал в тени частично обрушившейся каменной стены, что ограждала родовое кладбище клана Агжба.

Аскеров не знал о том, что за стеной кладбище: человек, посланный им в разведку, был наемником из Саудовской Аравии, все эти местные тонкости волновали его очень мало, и сделанный им доклад о проведенной рекогносцировке уложился в одну коротенькую фразу: «Все чисто». Удовлетворившись этим, ибо вероятность быть настигнутыми федералами в здешних местах действительно почти равнялась нулю, Железный Мамед плотно позавтракал, назначил часовых и уснул каменным сном солдата, наконец-то получившего редкую возможность принять горизонтальное положение и, ни о чем не беспокоясь, вытянуть ноги.

В сущности, Мамед Аскеров, по прозвищу Железный Мамед, не был виноват в том, что произошло дальше. Верблюдица Лея также ни в чем не была виновата. Если кто и провинился, так это наемник-араб, по имени Саид ибн Керим, который не нашел лучшего места справить перед сном нужду, чем могила дедушки Верблюдицы Леи, Луарсаба Агжбы.

В оптический прицел своей любимой «драгуновки» Лея увидела, как какой-то человек с черной, как солдатский сапог, кожей спускает штаны с явным намерением усесться на корточки прямо над родной могилой. Видимо, справить большую нужду в тени обглоданного непогодой каменного креста показалось ибн Кериму отменной шуткой; часовой-чеченец, оседлавший гребень стены, похоже, разделял это мнение, а вот Верблюдица Лея с ним не согласилась. Она без лишней спешки, но споро, как и подобает бывалому солдату, распаковала водонепроницаемую сумку с боеприпасами, вставила обойму, передернула затвор и выразила свое несогласие, разнеся на куски непутевую черную голову Саида ибн Керима. Мозги араба брызнули во все стороны, и он упал, ударившись размозженным черепом о подножие креста, – как был, со спущенными до середины бедер штанами.

Сидевший на гребне низкой каменной стены часовой вскочил, озираясь, и взял автомат на изготовку, хотя и не знал, откуда грозит опасность. Верблюдица Лея сто раз бывала в подобных ситуациях и точно знала, как надо действовать. «Драгуновка» снова издала сухой, хлесткий звук, и труп часового с силой ударился лопатками о каменистую землю рода Агжба, взметнув в воздух небольшое облачко пыли.

Пока отряд Железного Мамеда просыпался и прятался по щелям среди камней, Лея успела отправить к Аллаху еще пятерых. Это были хорошие воины; по правде говоря, даже рота российского спецназа вряд ли сумела бы нанести отряду Аскерова такой существенный урон за столь короткий срок. Лея стреляла с интервалами от секунды до полутора, и ни одна пуля не была истрачена напрасно. Первые пятнадцать-двадцать секунд боя больше напоминали стрельбу по мишеням в тире, если не расстрел.

Когда Железный Мамед пришел в себя, простая логика опытного полевого командира подсказала ему, куда следует смотреть. Он безо всякого бинокля разглядел в узкой бойнице вышки блеск отраженного оптикой солнечного луча. Он приказал открыть огонь и повел остатки своего отряда в наступление, хотя по-прежнему не знал, кого именно атакует.

Единственное, что он понимал, так это то, что их обстрелял какой-то снайпер – обстрелял и, надо полагать, не успел уйти, попал в ловушку и решил дорого продать свою жизнь. Цена, которую стрелок уже взял с отряда, была чересчур высока. Убедившись, что огонь и впрямь ведет всего один человек, Железный Мамед повел атаку по всем правилам военного искусства.

Укрываясь за камнями и деревьями, бойцы сумели подобраться ближе. При этом погибли еще двое. Радист упал ничком, придавленный тяжестью рации, а в следующее мгновение очередная меткая пуля окончательно оставила отряд Аскерова без связи: Верблюдица Лея знала, для чего предназначен серый железный ящик с лямками и длинным усом антенны, и позаботилась о том, чтобы противник не вызвал подкрепление. Она забыла, где находится, забыла, что заставило ее в первый раз спустить курок; она просто стреляла, радуясь попаданиям и огорчаясь из-за промахов, которых становилось все больше по мере того, как пятнистые фигуры джигитов поднимались по склону, приближаясь к мертвой зоне.

Когда еще один выстрел округлил счет потерь, Железный Мамед осознал, что лишился ровно половины и без того небольшого отряда в совершенно бессмысленной стычке со снайпером-одиночкой. Аскеров рассвирепел настолько, что отказался от мысли взять стрелка живьем. Он подал знак гранатометчику; граната была всего одна, но, когда облако пыли над грудой обрушившихся с верхушки башни камней рассеялось, они увидели среди обломков снайперскую винтовку с разбитым прицелом и лежащее в неестественной позе тело женщины в мешковатом платье.

Верблюдица Лея была еще жива, и умирать ей пришлось долго. Она умирала бы еще дольше, но Аскеров уже начал соображать, что произошло, и выстрелом из пистолета прекратил забаву, пока не вернулись другие обитатели дома. Подвешенное за ноги к нижнему суку дерева голое окровавленное тело со вспоротым животом, выколотыми глазами и отрезанными ушами дернулось и обмякло, медленно вращаясь на веревке, как диковинное елочное украшение. Они подожгли все, что могло гореть, и ушли, но Аскеров не поленился заглянуть на кладбище и наконец понял, с кем так круто обошелся пять минут назад.

Разумеется, говорить со старым Виссарионом Агжбой и его сыновьями Железный Мамед не стал: разговорами и объяснениями мертвых не воскресишь. Кроме того, Аскеров понимал, что ему этого разговора все равно не пережить.

В горах не только свои обычаи и нравы, здесь еще и свои, сугубо специфические, способы распространения информации. Никто не видел, как поредевшая банда уходила, унося своих мертвецов; никто ничего не передавал Железному Мамеду ни письменно, ни на словах, ни каким-либо иным способом. Тем не менее уже через неделю он не догадывался и не подозревал, а знал наверняка: старому Агжбе известно все, и он поклялся отомстить. Эта клятва тогда не вызвала у Аскерова ничего, кроме досады: на войне умирают часто, но история вышла действительно глупая.

С тех пор прошло уже больше двух лет. Время от времени Аскеров слышал что-нибудь о старом Виссарионе и его сыновьях, которые, как голодные волки, рыскали по горам, пытаясь напасть на след Мамеда. Четверо из тех десяти, кому посчастливилось тогда вместе с ним уйти от пылающего дома Агжбы, уже были убиты; остальные не сетовали на судьбу и спали в обнимку с оружием.

Занятый важными делами, Аскеров не то чтобы забыл о той давней истории, но как-то отодвинул ее на второй план, особенно после встречи с миротворцем, предлагавшим купить партию ПЗРК «Стрела», и гибели эмиссара «Аль-Каиды» Вазира бен Галаби, которого должен был беречь как зеницу ока. Должен был, но не сберег; Вазир погиб, люди Мамеда тоже, зато сам он не получил ни единой царапины. Ситуация выглядела вполне однозначно. Если бы к Аскерову пришел один из его бойцов и рассказал подобную историю, Железный Мамед не колебался бы ни секунды – вынул бы пистолет и пристрелил на месте трусливого шакала, оставившего братьев умирать от рук неверных.

Он надеялся, что со временем это недоразумение как-то разъяснится, однако в данный момент умнее всего было где-нибудь отсидеться. И место для этого следовало найти по возможности тихое, максимально удаленное от Кодорского ущелья, где стало слишком много людей, мечтающих прибить к своим дверям старую, исполосованную шрамами шкуру Железного Мамеда.

Он ушел перед рассветом, взяв с собой пятерых людей – не просто бойцов, а братьев, которые уже давно воевали не за деньги и не за идеи, а за него, Мамеда Аскерова, своего командира. Трое из них участвовали в убийстве Верблюдицы Леи, но, как и сам Мамед, вспоминали об этом редко. Убийство на войне – самое обыкновенное дело, за каждым числилось великое множество трупов, и каждый из убитых почти наверняка имел родственников, которые при случае были бы рады за него отомстить.

Они двигались на северо-восток – естественно, настолько, насколько позволял рельеф местности, – старательно обходя редкие селения, военные лагеря в горах и заставы миротворцев. В конце третьего дня пути маленький отряд расположился на ночлег в дикой, безлюдной местности, где шансы кого-нибудь встретить практически равнялись нулю. И поэтому Мамед Аскеров не столько испугался, сколько изумился, когда на рассвете, разбуженный чувствительным пинком под ребра, открыл глаза и заглянул прямо в дуло автомата, который крепко сжимал в огромных волосатых лапах угрюмый, до самых глаз заросший густой, черной с проседью щетиной гигант – Григорий, старший сын Виссариона Агжбы.

Ахмет, бывший тележечник с Черкизовского рынка, а ныне заведующий складом Хромого Абдалло, его правая рука, уважаемый человек, возился с заедающим замком, который в начале и конце каждого рабочего дня так и норовил задержать его минут на пять, а то и на все полчаса, когда на присыпанной обрывками упаковочной бумаги и прочим мелким мусором асфальтированной площадке перед воротами остановилась темно-зеленая «семерка» с мятым передним крылом. Крыло было помято давно, на сгибах металла краска отшелушилась, и в этих местах проступили рыжие пятна. Фары погасли, и Ахмет услышал характерный трескучий звук, с которым водитель резким рывком затянул ручной тормоз.

Продолжая возиться с упрямым замком, Ахмет бросил на машину косой взгляд через плечо, пряча в густых усах тень иронической улыбки. Хромой Абдалло был дисциплинированным водителем и никогда не забывал поставить машину на ручник, хотя толку от этого не было никакого: однажды его «семерка» стояла у ворот, мешая проехать грузовику с товаром, и Ахмет с рабочими втроем легко откатили ее в сторону. Ручной тормоз при этом был затянут до упора; строго говоря, если бы площадка перед ангаром имела хотя бы крошечный уклон, Абдалло уже не раз пострадал бы из-за своей излишней доверчивости, распространявшейся, правда, только на механизмы и никогда – на людей. Вот и сейчас, услышав треск затягиваемого ручника, Ахмет подумал, уж не является ли помятое крыло результатом этой самой доверчивости. Он будто наяву увидел оставленный без присмотра автомобиль, который, постояв немного, будто давая хозяину возможность отойти подальше, медленно трогается с места и, потихонечку набирая скорость, начинает катиться под уклон – прямо в заляпанную грязью корму какого-нибудь грузовика или просто в оставленный на проезжей части мусорный контейнер…

Абдалло выбрался из машины и, опираясь на палку, неторопливо двинулся к ангару. На фоне набитых битком мусорных контейнеров и заслякощенного, замусоренного асфальта его прямая, подтянутая фигура в сверкающих дорогих туфлях, безупречно отглаженных брюках, кожаном пиджаке и белоснежном облегающем свитере смотрелась очень импозантно – можно было подумать, что этот пожилой смуглый господин с серебряной шевелюрой и аккуратными седыми усиками просто заблудился по дороге в гостиничный комплекс «Измайлово».

Шепотом помянув упрямого шайтана, Ахмет сильно, с риском сломать, повернул ключ, и замок наконец-то уступил, открывшись с неприятным, сухим скрежетом, свидетельствовавшим о том, что он остро нуждается в смазке. Ахмет дернул его книзу, и дужка неохотно вышла из отверстия, показав испачканный рыжей ржавчиной конец.

Тем временем к нему подошел Абдалло. Мужчины поздоровались, строго соблюдая освященный многовековым обычаем ритуал приветствия. Ахмет, хоть и был когда-то школьным учителем с весьма широкими, прогрессивными взглядами, не имел ничего против соблюдения обычаев, особенно если те не слишком мешали жить. Здесь, в Москве, где не было талибов, способных забить женщину камнями за появление на людях с открытым лицом, соблюдать обычаи было даже приятно. Они напоминали о родине и лишний раз подчеркивали то обстоятельство, что Ахмет и Абдалло, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении, принадлежат к одному кругу лиц, куда посторонних не пускают.

– Как ты себя чувствуешь, уважаемый Ахмет? – с улыбкой поинтересовался Хромой Абдалло, разминая пальцами первую в это утро и оттого самую долгожданную сигарету. – Не скучаешь ли ты по своей тележке?

– Благодарю вас, господин, – вежливо поклонился Ахмет. – Моя тележка часто мне снится, но не могу сказать, чтобы я по ней скучал. Скорее наоборот, эти сны сильно напоминают кошмары.

– Не беда. Скоро они оставят тебя в покое, – пообещал Хромой Абдалло, рассеянно наблюдая за тем, как бывший тележечник один за другим отпирает многочисленные замки и засовы.

– Я знаю, уважаемый Абдалло, – сказал Ахмет и распахнул прорезанную в железных воротах низкую дверцу. – Я все это уже прошел. Даже талибы рано или поздно перестают сниться. Почти.

Пригнувшись, он первым переступил высокий порог, нашарил в темноте выключатель и зажег свет.

– Я тебя очень хорошо понимаю, друг мой, – сказал Хромой Абдалло. – Прошло уже очень много времени, но мне все еще иногда снится тот шурави, из-за которого меня уже двадцать лет называют Хромым.

Вслед за Ахметом он перешагнул порог, с любопытством огляделся и одобрительно кивнул.

– Я давно не видел здесь такого порядка, – заметил он. – Вижу, что не ошибся, остановив свой выбор на тебе. Ты привел в порядок бумаги, как я просил?

– Простите, уважаемый, – Ахмет низко склонил голову. – Я не успел закончить. Осталось на пару часов работы. Самое большее, на полдня.

– Понимаю, – сказал Абдалло. – Ты напрасно просишь прощения, Ахмет. Твой предшественник так сильно запустил дела, что я рассчитывал самое меньшее на неделю. Ты позволишь взглянуть?..

Ахмет с поклоном указал на небольшую застекленную будку, приткнувшуюся к стене ангара в глубине помещения. Здесь хранились папки с транспортными накладными и другими бумагами, требовавшими учета; здесь же стояли дощатый топчан с продранным грязноватым матрасом и электрический обогреватель, спасающий кладовщика в неотапливаемом жестяном бараке. Из будки еще не выветрился пропитавший ее насквозь горьковатый запах конопляного дыма, оставленный предшественником; разбирая папки с бумагами, Ахмет до сих пор время от времени натыкался на припрятанные там и сям пакетики с травкой, которые сразу же выбрасывал в один из стоявших на улице мусорных контейнеров.

Войдя в будку, Хромой Абдалло недовольно потянул носом, укоризненно покачал головой и уселся на стул, который Ахмет предупредительно застелил свежей газетой.

– Я вижу, у тебя и здесь полный порядок, – сказал Абдалло, с удовлетворением озирая сложенные ровными стопками, аккуратно завязанные картонные папки с уже рассортированными бумагами. – Творить порядок из хаоса – дело, угодное Аллаху, дорогой Ахмет. Ты мне нравишься, уважаемый, потому что одинаково добросовестно и ловко управляешься как с тележкой, так и со всем этим бумажным хламом. Хотелось бы верить, что ты так же хорошо умеешь держать язык за зубами, как и поддерживать порядок на складе.

Ахмет почтительно склонил голову, но, когда он заговорил, голос его звучал твердо.

– Если у вас есть причины сомневаться во мне, уважаемый Абдалло, назовите их. А еще лучше – увольте меня прямо сейчас, пока…

Он замолчал, поняв, что чуть было не поддался на провокацию и не сболтнул лишнего.

– Пока ты не узнал слишком много, верно? – с улыбкой закончил Абдалло, не дождавшись продолжения. – Ты умен, Ахмет, а главное, быстро соображаешь. Это хорошо. Это очень хорошо, тем более что причин для взаимного недоверия у нас нет. Или я ошибаюсь?

Электрический чайник, который Ахмет включил, как только вошел в будку, негромко, но очень энергично забулькал, его прозрачная крышка покрылась изнутри капельками конденсата, и над ней заклубился горячий пар. Ахмет снял чайник с подставки, бросил в пузатый фарфоровый чайничек щепоть сухих блекло-зеленых листьев и залил их кипятком. По тесному помещению поплыл знакомый аромат.

– Тебе известен мой вкус, – заметил Хромой Абдалло, втягивая запах тонкими, изящно вырезанными ноздрями.

– Так, может быть, я опоздал с предложением меня уволить? – пошутил Ахмет. – Быть может, я и так уже знаю о вас слишком много? Впрочем, что касается чая, это не только ваш, но и мой вкус, уважаемый Абдалло. Простите, если это показалось вам нескромным.

– Перестань просить прощения на каждом шагу, уважаемый Ахмет, – серьезно сказал Абдалло. – Человек, умеющий отличить настоящий чай от свиного пойла, но пьющий помои из показной скромности – обыкновенный лицемер. Хороший чай недешев, но он по карману даже тележечнику, и лучше покупать его, чем дурман, превращающий человека в бессмысленного скота. Поверь, я очень рад, что наши вкусы совпадают даже в такой мелочи, как сорт чая.

Пока Ахмет готовил чай и наполнял пиалы, Хромой Абдалло бегло перелистал несколько папок с накладными. Движения его были нарочито небрежными, а вид – рассеянным, но темные глаза цепко бегали по строчкам, оценивая проделанную новым кладовщиком работу. Придраться не к чему: накладные были тщательно рассортированы по датам, поставщикам и разновидностям грузов.

– Ты хорошо справляешься, – констатировал Абдалло, откладывая в сторону папку и с благодарным кивком принимая из рук Ахмета горячую пиалу. – С той частью своих обязанностей, которой тебе приходилось заниматься до сих пор, – многозначительно добавил он, глядя на кладовщика поверх пиалы сквозь пар, смешанный с дымом сигареты.

Сердце Ахмета забилось быстрее: он понял, на что намекает хозяин, и внутренне возликовал.

– Сегодня прибывает особый груз, – сказал Абдалло, закуривая новую сигарету. – Думаю, ты догадываешься, о чем идет речь.

– Не догадываюсь, – возразил Ахмет. – Просто помню.

Абдалло приподнял брови, а потом сообразил, в чем дело, и кивнул.

– Ах да, конечно… Только, прошу тебя, дорогой, больше никогда и никому об этом не рассказывай. Даже мне, договорились?

– Конечно. Я просто ответил на ваш вопрос, уважаемый Абдалло. А скажите…

Он замялся, не решаясь задать тот единственный вопрос, который волновал его в данный момент.

– Не знаю, – с сочувствием произнес Хромой. – Поверь, я действительно не знаю. Мне не дано этого знать. Я – посредник, обычный человек. Глядя, как в небе собираются тучи, я могу сказать, что вскоре может пролиться дождь. Но, Ахмет, я не могу обещать, что он прольется! На все воля Аллаха – Аллаха, а не старого Абдалло! Не я собираю и отправляю эти… э… грузы. Я их только принимаю и сразу же переправляю дальше. Еще я могу просить – не приказывать, а просить! – чтобы эти люди помогли погрузиться в транспорт тому или иному конкретному человеку. На основании переговоров с ними и своего немалого опыта я могу предполагать, когда человек, о котором идет речь, окажется здесь, у меня. Но утверждать это наверняка и, тем более обещать – нет, уважаемый Ахмет, этого я не могу. И знаешь почему? Потому что не желаю на старости лет прослыть лжецом, да еще и по чужой вине. Я даже не могу твердо обещать тебе, что помогу твоей семье легализоваться здесь, когда они приедут. Я попытаюсь помочь, и это все, на что я способен, ибо я и здесь выступаю только как посредник.

Ахмет привычно склонил голову и уже открыл было рот, но вспомнил, что Абдалло просил его перестать все время извиняться, и промолчал, ограничившись глубоким, полным печали и раскаянья кивком. Он не зря колебался, не осмеливаясь спросить о своей семье: Абдалло ответил раньше, чем собеседник собрался задать вопрос, и это был именно тот ответ, которого Ахмет боялся. Никто ни за что не отвечал, никто ничего не гарантировал; Ахмет это знал и все же надеялся, что хозяин его обнадежит. Что ж, значит, он хотел слишком многого и, забывшись, переступил черту. Хромой Абдалло напомнил о разделяющем их расстоянии и сделал это, надо отдать ему должное, не только умело, но и с деликатностью, которой при желании свободно мог бы пренебречь.

– На все воля Аллаха, Ахмет, – значительно мягче повторил Абдалло. – Нам, простым смертным, остается только уповать на его милость. Это так же верно для меня, как и для тебя.

– Я понимаю, господин, – не поднимая головы, сказал Ахмет.

– Вот и хорошо. Теперь так. – Голос Абдалло зазвучал жестко и деловито. – Когда прибудет груз… – Он заколебался, подбирая слова, и, наконец, раздраженно махнул рукой. – А, шайтан! Мы с тобой друг другу доверяем, поэтому я буду говорить прямо. Клянусь бородой Пророка, от этих иносказаний, того и гляди, язык завяжется узлом! Так вот, Ахмет, когда сюда привезут людей, при них будет кое-какой багаж, помимо обычного тряпья. Этот багаж надо принять, внимательно проследив за тем, чтобы он был сдан весь, целиком, и хорошенько спрятать здесь, на складе. Машина за ним придет только завтра к вечеру, и до тех пор с грузом ничего не должно случиться.

– Будет сделано, господин, – коротко ответил Ахмет.

Он догадался, что речь идет о контрабанде. Но что с того? Соглашаясь стать заведующим складом Хромого Абдалло, он знал, на что идет. Если Абдалло рискнул превратить свой ангар в перевалочную базу для нелегальных мигрантов, то почему бы ему не пойти дальше и не заняться контрабандой? Канал, по которому можно десятками переправлять через границу живых людей, пригоден для транспортировки любого другого товара, потому что люди – самый неудобный груз. Об этом можно было догадаться и раньше…

– Прекрасно. Да пребудет с тобой милость Аллаха, Ахмет, – завершая разговор, сказал хозяин. – А он действительно милостив. Надеюсь, ты убедишься в этом еще до наступления завтрашнего утра.

Проводив хозяина, Ахмет вернулся к наведению порядка в перепутанных прежним кладовщиком бумагах. Это была несложная, скучная, рутинная работа, но, занимаясь ею, Ахмет внутренне ликовал, поскольку очень хорошо понял, что означали последние слова Абдалло. Хозяин не хотел ничего обещать и был, конечно же, совершенно прав. Но он сжалился над Ахметом и дал ему надежду, намекнув на скорую встречу с семьей.

Опустив на заваленный бумагами стол очередную папку, Ахмет достал из внутреннего кармана потертое кожаное портмоне и вынул оттуда фотографию хрупкой миловидной женщины и черноглазого мальчика лет десяти. Эту фотографию он получил около года тому назад вместе с переданным с оказией письмом с родины и с тех пор берег как зеницу ока. Осторожно коснувшись кончиками пальцев родных лиц, Ахмет бережно спрятал снимок и вернулся к работе.

Он сортировал бумаги почти два часа, а потом вдруг прервал свое занятие и выпрямился, побледнев и чутко вслушиваясь в доносившиеся снаружи звуки. Ворчание автомобильных двигателей, шорох шин, шарканье подошв, людские голоса и, конечно же, неизменные, привычные, пронзительно-протяжные, как пение муэдзинов на минаретах мечети, крики тележечников: «Дорогу! Дорожку!»

Ахмет пожал плечами, глотнул остывшего чая и снова погрузился в работу, даже не подозревая, что на железнодорожном мосту, расположенном примерно в трехстах километрах южнее складского ангара Хромого Абдалло, все уже закончилось. Рыжий Мишка Ежов и его друг Витька-Страшила в этот момент бежали со всех ног, не разбирая дороги, куда глаза глядят, прочь от моста, под которым, запрудив неглубокую речку, чудовищной грудой исковерканного металла лежал сошедший с рельсов грузовой состав.

Борис Шестаков, или майор Боря, как за глаза называл его едва ли не весь личный состав части, от командира до последнего новобранца, жестом отстранил уже открывшего рот для молодцеватого рапорта часового и толчком распахнул белую с матовым стеклом в верхней части дверь палаты. В узком помещении, до самого потолка выложенном пожелтевшим от времени, растрескавшимся кафелем, стояла всего одна железная койка. Окно с матовым стеклом было забрано прочной решеткой; в углу, вне пределов досягаемости лежавшего на койке человека, стоял простой тяжелый табурет, выкрашенный облупившейся белой краской.

На кровати лежал плотный, не первой молодости мужчина, чье смуглое и обветренное лицо сомнительно украшали черная с проседью борода и старый, неправильно заживший шрам, наискосок пересекавший губы. Левую половину лица закрывала белоснежная марлевая повязка: стараниями старшего сына Виссариона Агжбы, Григория, Железный Мамед теперь получил полное право именоваться Одноглазым – его левый глаз выскочил из орбиты от молодецкого удара прикладом по черепу. Ударь Григорий Агжба чуточку сильнее, и пророчество майора Шестакова сбылось бы – Железный Мамед сделался бы мертвым Мамедом, и толку от него, мертвого, не стало бы никакого.

Запястья Аскерова охватывали две пары наручников, прикрепленных к железной раме кровати. Вряд ли это создавало для него дополнительные удобства, но здесь, в госпитале, это никого особенно не волновало – никого, кроме самого Аскерова, разумеется. Входя в палату вслед за Шестаковым, Глеб Сиверов вспомнил, как в самый первый день своего пребывания здесь, едва придя в себя и еще не до конца разобравшись в ситуации, Железный Мамед вздумал пожаловаться на наручники врачу. Хирург, подполковник медицинской службы, прошедший все горячие точки, начиная с Афганистана, оскалив в ласковой улыбке крупные железные зубы, проникновенно ответил: «Надежно зафиксированный пациент не нуждается в анестезии». Затем, повернувшись к Аскерову спиной, добрый доктор затеял с присутствовавшим здесь же Глебом громкую и оживленную беседу о том, что клятва Гиппократа в наше время морально устарела и что в нее следовало бы внести дополнительные пункты, разрешающие врачам не лечить военных преступников, а ставить на них медицинские опыты. Слушая его, Аскеров презрительно кривил обезображенные шрамом губы, но на наручники с тех пор не жаловался: до него наконец-то дошло, где он, как сюда попал и какие чувства испытывают к нему окружающие.

При воспоминании о том, как сюда попал Мамед Аскеров, по прозвищу Железный Мамед, по спине у Глеба опять забегали мурашки. В тот момент он мог думать только об одном – о том, что вот сейчас один из этих братьев-разбойников, продолжателей славного и воинственного рода Агжба, устанет орать и глумиться и просто откроет огонь, в два счета превратив надежду на успешное завершение операции в пшик, в безответное кровавое месиво, которое останется только зарыть в землю, чтобы не смердело. Поэтому он оставил Борю Шестакова одного, предоставив ему и дальше препираться с непреклонным старым Виссарионом, и молча, с пустыми руками спрыгнул в яму, где, сбившись в кучу, как овцы, ждали неминуемой смерти Мамед Аскеров и его бойцы. На краю ямы, не прекращая выкрикивать яростные ругательства, стояли сыновья старого Виссариона – пять разъяренных гигантов с наведенными на пленников автоматами и нервно тискающими спусковые крючки указательными пальцами. «Он мне нужен», – не оборачиваясь, через плечо, сказал Глеб наведенным ему в затылок автоматным стволам, взял Аскерова за воротник и потащил из ямы, даже не зная, услышали ли его, и не рискуя строить предположения о результатах этой безумной выходки.

Никто так и не выстрелил. Наверное, даже бесстрашные братья Агжба не отважились впятером объявить войну всему российскому миротворческому контингенту – так же, впрочем, как Глеб и Боря Шестаков не отважились объявить войну всем аборигенам Кодорского ущелья, просто перестреляв братьев-разбойников из укрытия.

Затолкав окровавленного Аскерова на заднее сиденье «уазика» и усевшись на свое место, Глеб нисколько не удивился, увидев бледное, помертвевшее лицо майора Бори и услышав едва выговоренные им слова: «Ну, ты отморозок…» Потом машина тронулась, и почти сразу же у них за спиной дружно, в пять стволов, ударили автоматы. Шестаков пригнул голову, а костяшки сжимавших руль пальцев побелели от напряжения. Но стреляли не по ним, а по тем, кто остался в яме…

При виде Глеба прикованный к кровати Аскеров отвел глаза, а потом и вовсе отвернулся лицом к стене – настолько, естественно, насколько позволяли наручники.

– Какая черная неблагодарность! – громко и жизнерадостно воскликнул Боря Шестаков. – Человек тебя, можно сказать, с того света вытащил, а ты морду воротишь? Нехорошо, уважаемый, нехорошо! Ну, как наше драгоценное здоровье?

– Не жалуюсь, – буркнул Аскеров, по-прежнему глядя в стену.

– Знаю, знаю. Ты у нас молодец, вообще ни на что не жалуешься. Ну и правильно. Жаловаться-то бесполезно! А как голова? Врач говорит, череп у тебя знатный. Такой удар – и ни единой трещинки! Меняй специальность, уважаемый. Плохих полевых командиров в Чечне и без тебя хватает. Зато в народном хозяйстве тебе цены не будет, клянусь! Развалины сносить, сваи забивать… С такой башкой, как твоя, это в самый раз!

– Ты шакал, – спокойно сообщил ему Железный Мамед, – сын дохлого ишака и хромой верблюдицы.

– Очень может быть, – не менее спокойно откликнулся необидчивый майор Боря. – Во всяком случае, по верблюдицам ты у нас признанный специалист. Это кто угодно подтвердит. Например, старый Агжба и его сыновья. По-моему, они очень огорчились, когда мы не дали им закончить разговор с тобой по поводу одной верблюдицы…

– Они будут очень рады, если ты к ним вернешься, – вступил в беседу Глеб. – Между прочим, когда я сюда шел, мне совершенно случайно попалась на глаза одна машина. Она стояла прямо напротив ворот госпиталя. И угадай, кто сидел за рулем?

Аскеров промолчал, но его уцелевший глаз нехорошо прищурился.

– Это такой здоровый, с бородой? – с хорошо разыгранным интересом уточнил Шестаков. – Вот с таким носом?

– Угу, – рассеянно промычал Глеб. – Если не ошибаюсь, Григорий Агжба собственной персоной. Сюда он, конечно, не сунется, но если, скажем, просто выставить вот этот мешок дерьма за ворота, – он несильно пнул носком ботинка ножку кровати, – наш уважаемый Григорий Виссарионович наверняка сообразит, для кого мы приготовили такой ценный подарочек.

– А поскольку свою жажду мести эти ребята уже отчасти утолили, – радостно подхватил Шестаков, – они воздадут должное нашему подарку основательно, вдумчиво, не торопясь. Сначала разрежут ленточку и посмотрят, что внутри, а потом станут отрезать по ма-а-аленькому кусочку…

– И есть, – предположил Глеб.

– Ну, что ты, как можно?! – возмутился Шестаков. Он ногой придвинул к кровати табурет, твердо уселся и закурил, искоса наблюдая за тем, как трепещут, втягивая запах табачного дыма, ноздри истосковавшегося по куреву чеченца. – Как можно? Агжбы – культурные, цивилизованные люди, а не какие-нибудь каннибалы. Зачем это – есть? Собак ведь тоже чем-то надо кормить, а лучший в роду охотник… вернее, охотница… Ну, все знают, что с ней случилось. Кто-то вдоволь с ней позабавился, прежде чем повесить за ноги и пристрелить.

– Что ты хочешь, э? – тоном оскорбленной невинности заговорил Аскеров. – О чем говоришь, какая верблюдица, за какие ноги?! Я гулял, понимаешь? А эти разбойники, бандиты на меня напали, убить хотели, клянусь!

Шестаков всем телом откинулся назад и весело, заразительно расхохотался, звонко хлопая себя по колену ладонью. В провонявшей дезинфекцией кафельной каморке с толстой решеткой на окне и часовым за дверью этот радостный смех казался совершенно неуместным и почему-то наводил на мысли о сумасшедшем доме.

– Тебя бы на зону, – доверительно сообщил он Аскерову, утирая якобы выступившие на глазах слезы тыльной стороной ладони. – В тамошней самодеятельности таких талантов, как ты, очень не хватает. Быть или не быть, ара, слушай, да? – с сильно утрированным кавказским акцентом продекламировал он, вытянув перед собой руку и глядя на лежащий в ладони воображаемый череп. – Бедный Йорик, дорогой, зачем умирал, э? Шекспир, понимаешь, да? – закончил он свое выступление и внезапно сделал хмурое лицо. – Только на зону ты, Мамед, не попадешь и Гамлета в самодеятельности не сыграешь. Во-первых, по совокупности твоих грехов ломится тебе, приятель, вышка, которая ввиду моратория на смертную казнь будет заменена пожизненным заключением. А бессрочников держат не в зонах, а в других местах. Самодеятельности там нет, зато есть много таких вещей, что они, бедняги, президенту слезные письма пишут: сжалься, мол, прикажи расстрелять, хрен с ним, с мораторием этим…

Железный Мамед выразил свое отношение к описанной Шестаковым перспективе не слишком оригинально, зато весьма красноречиво: свесившись, насколько позволяли наручники, с кровати, с завидной меткостью плюнул прямо на носок майорского ботинка. Майор Боря сдержался. Продолжая улыбаться, он взялся за простыню, которой был укрыт Аскеров, тщательно вытер плевок и с умильным видом доброго самаритянина вернул простыню на место, позаботившись о том, чтобы испачканный краешек очутился у чеченца под носом.

– Я вижу, этот вариант тебе не нравится, – голосом доброго дядюшки сказал Шестаков. – Чтоб ты знал, я от него тоже не в восторге. Мужик ты крепкий, подохнешь не скоро… Это ж сколько лет тебя, дармоеда, кормить придется! Думаешь, приятно платить налоги и знать, что часть твоих кровных денежек идет на содержание таких подонков, как ты?

– Не волнуйся, – презрительно произнес Аскеров, – долго я там не задержусь. Братья об этом позаботятся.

Глеб подумал, что это чистая правда. На войне, если человек храбр, неглуп и решителен, он автоматически обзаводится огромным количеством не только кровных врагов, но и друзей, готовых пойти за ним в огонь и в воду. А чисто технически это совсем несложно: пара месяцев на подготовку, а потом – внезапный захват школы, детского сада или роддома, показательный расстрел пары-тройки заложников и требование освободить томящегося в федеральных застенках героя чеченского народа Мамеда Аскерова… Аскерова, конечно, не освободят, времена соглашений с террористами давно остались позади. Значит, будет штурм, во время которого погибнет добрая половина заложников. А этот упырь будет сидеть на нарах, живой и здоровый, жрать баланду и терпеливо ждать новой попытки освобождения…

– Не сомневаюсь, – согласился Шестаков. – Только зачем беспокоить братьев? Григорий Агжба ждет тебя за воротами. Скажи, Мамед, есть ли причина, по которой я не должен отдать тебя ему?

– Должна быть, – неожиданно спокойно ответил Аскеров. – Клянусь Аллахом, я не знаю, что это за причина, но она наверняка есть. Иначе к чему было забирать меня у тех, кому теперь грозишься отдать?

Глеб хмыкнул, расстегнул наколенный карман, выудил оттуда теплую флягу и сделал нарочито медленный глоток. На заросшем жесткими курчавыми волосами горле Аскерова подпрыгнул и медленно опустился вниз хрящеватый кадык; Шестаков скосил на напарника удивленный глаз, но, как всегда, промолчал, то ли не придав его странному поступку значения, то ли просто не зная, что можно сказать в такой ситуации.

– Ты хорошо соображаешь, – сказал майор Железному Мамеду. – Вижу, я напрасно слушал людей, которые утверждали, что ты глуп, как овечий помет. Да, такая причина есть. Я даже скажу больше: существует причина, по которой я мог бы помочь тебе попасть под амнистию.

– И что же это за причина?

– Бен Галаби, – быстро сказал Шестаков. – Вы ведь были знакомы, верно? И встречались совсем недавно… Нам надо знать, к кому он приезжал. К кому, зачем, на какой срок, с какой миссией – словом, все, что ты мог бы рассказать о нем и его связях.

Аскеров скривил губы. Усмешка получилась не веселая и даже не презрительная, а скорее горькая и разочарованная.

– Значит, мне не повезло, – глухо сказал он. – Боюсь, вам известно об этом арабе больше, чем мне. Я был его проводником и телохранителем, не более того, и он никогда не посвящал меня в свои планы. И было бы странно, начни он со мной откровенничать. Ведь я – простой воин великого Аллаха…

– Ложь, – спокойно перебил его Шестаков. – Во-первых, ты не простой воин. А во-вторых, при чем тут Аллах? Могу спорить на что угодно, что Аллах рвет на себе волосы всякий раз, как взирает сверху на дела таких своих воинов, как ты и твой приятель бен Галаби. Вы, подонки, залили кровью весь Кавказ, не говоря уж о Ближнем Востоке, вы превратили жизнь самых обыкновенных, ни в чем не повинных людей в ад. Не надейся, что это сойдет тебе с рук, ты, одноглазая свинья!

– Можешь звать сюда этого бородатого ишака, Агжбу, – презрительно бросил Мамед. – Мне нечего тебе сказать, майор.

– Я передумал, – зловещим голосом сказал Шестаков. – Пожалуй, я обойдусь без Агжбы. Я сам не прочь взглянуть, какого цвета твои потроха…

– Боря, – еще раз глотнув из фляги, негромко сказал Сиверов, – брось. Это пустой номер. Мы только зря теряем время.

– А что ты предлагаешь? – не оборачиваясь, продолжая сверлить взглядом лежащего с безучастным выражением лица Аскерова, поинтересовался Шестаков. – Разве что попробовать посадить его на иглу? А, Мамед? Хочешь? Десяток инъекций, потом недельку посидишь на голодном пайке, а потом покажем тебе шприц, ты нам все и выложишь как на духу… А?!

Аскеров лишь крепче стиснул зубы.

– Время, – вполголоса напомнил Шестакову Глеб. – У нас нет столько времени, Борис. Да и героина, если уж на то пошло, тоже нет.

– Это верно, – вздохнув, согласился майор. – Пока его достанешь… Да еще небось и за свои же деньги.

– Ну, а то за чьи же?

– Вот дерьмо, – окончательно расстроился Шестаков. – Дать тебе в рыло? – спросил он у Аскерова.

Железный Мамед промолчал.

– Пойдем, Боря, – сказал Сиверов, легонько похлопав майора по плечу. – Пусть подумает. У него есть о чем подумать.

– Надеюсь, чем подумать, у него тоже найдется, – проворчал Шестаков, вставая и со скрежетом отодвигая табурет. – Не скучай, Мамед. Мы скоро вернемся. Даже не сомневайся!

– Не сомневаюсь, – ответил Аскеров, и в его голосе Глебу почудилось торжество победителя.

Кабинет был обставлен с тяжеловесной, уже слегка обветшалой роскошью, которая отличала присутственные места во второй половине прошлого века. Дубовые панели стен сдержанно лоснились, отражаясь, как в озере, в сверкающем паркете; огромные, от пола до потолка, окна были занавешены шелковыми маркизами; за длинный и широкий, как загородное шоссе, полированный стол для заседаний могло разом усесться до двадцати человек. Сейчас этот стол был пуст, если не считать равномерно расставленных вдоль него хрустальных пепельниц: хозяин кабинета был заядлый курильщик и разрешал подчиненным курить во время совещаний. Некурящим на таких совещаниях приходилось несладко, но это уже были их личные проблемы.

Письменный стол хозяина кабинета стоял под прямым углом к столу для заседаний, образуя верхнюю перекладину буквы «Т». На нем стоял монитор выключенного в данный момент компьютера и тяжеловесный письменный прибор литой бронзы, которым при желании можно было без особых усилий прикончить бешеного слона. Помимо этих вещей, здесь находилась пепельница – простенький штампованный предмет из покрытой тусклым оловом латуни, уже изрядно помятый и облезлый, с четко выбитыми по кругу вдоль верхнего края бортика надписями по-немецки: «Sturm», «Alarm», «Neue front». Пепельница была трофейная – отец хозяина кабинета нашел ее на столе в захваченном немецком блиндаже. По его словам, в ней еще дымился окурок сигары; окурок он сунул в зубы, а пепельницу – в карман, предварительно вытряхнув из нее пепел, часть которого попала на мундир лежавшего на земляном полу немецкого офицера.

Хозяин кабинета, крупный, представительный мужчина в дорогом костюме и белоснежной сорочке, сидел боком к столу, курил и смотрел телевизор, в обычное время надежно спрятанный от посторонних глаз за одной из дубовых панелей стены. Сейчас панель была отодвинута, и образовавшийся широкий проем почти целиком заполнял огромный плоский экран. Изображение было таким качественным, что человек за столом брезгливо морщил нос: ему мерещился запах мертвечины, упорно пробивавшийся даже сквозь аромат дорогой американской сигареты.

На экране было изображение какой-то равнинной речушки – неширокой, довольно мелкой – и переброшенного через нее железнодорожного моста. Под мостом, омываемые неторопливым течением, страшной грудой искореженного, изломанного металла лежали останки состава, который, проломив решетчатое ограждение, рухнул с моста в реку. Издали они напоминали кучку сломанных игрушек, но, когда оператор дал наезд, картина изменилась. При таком увеличении стали видны растерянно бродящие по обоим берегам люди в ярких непромокаемых комбинезонах, неуверенно поглядывающие на железную запруду, которую им предстояло разобрать. Оставшиеся на рельсах вагоны уже оттащили, и теперь на мосту стояла мотодрезина с подъемным краном на платформе, стрела которого была просунута в пролом ограждения, напоминая гротескную удочку в руках у какого-то чокнутого рыбака.

Срывающийся женский голос говорил о количестве сошедших с рельсов вагонов и гибели машинистов. Телевизионный репортаж превращал страшную трагедию в сухой, обыденный отчет об очередной технической неисправности, и человек за столом поневоле задумался о молодой женщине, которая так бойко тараторила за кадром. Ведь она стояла там, на этом продуваемом холодным осенним ветром берегу, в нескольких метрах от места катастрофы – сделай пару шагов, протяни руку, и коснешься ледяного мокрого железа… Такое зрелище выдержит далеко не каждый мужик, а может, эта лихая деваха работала прозектором в морге или хирургической сестрой в полевом госпитале?..

Отогнав ненужные и, в общем-то, несвойственные ему мысли на тему «куда катится этот мир?» (вопрос этот был стар, как сам мир, и, как мир, лишен всякого смысла), хозяин кабинета перестал обращать внимание на интонацию и стал вслушиваться в слова. Ему нужна была объективная информация, но ее пока было немного: время крушения, маршрут, по которому шел поезд, приблизительная оценка материального ущерба… О том, что интересовало хозяина кабинета, не было сказано ни слова. Он не знал даже, тот ли это поезд; впрочем, кое-какие предварительные меры следовало принять немедленно, не дожидаясь поступления более полной информации. Как оно там было на самом деле и как все сложится в дальнейшем – одному богу известно. Ясно только, что груз до сих пор не прибыл. Даже если потерпевший крушение состав был не тот, которого он ждал, авария все равно остановит движение по этой ветке как минимум на сутки, а может, и на двое. За сутки многое может случиться, особенно если речь идет о таком грузе, а значит, никакие предосторожности не будут излишними.

Женский голос за кадром говорил об уголовном деле, которое возбудила транспортная прокуратура, и о ходе предварительного расследования. По словам корреспондента, следствие рассматривало несколько версий, не исключая возможность террористического акта. Делиться с журналистами более подробной информацией никто, естественно, не стал. Версия о террористическом акте выглядела притянутой за уши, но, с другой стороны, почему бы и нет? Диверсия – это ведь необязательно взрыв. Хозяин кабинета и сам мог прикончить человека на расстоянии, не имея под рукой ничего, кроме десятисантиметрового гвоздя и пары листов писчей бумаги. Точнее, когда-то мог, а теперь возраст и положение обязывают блюсти солидность, не ронять свой авторитет, кряхтя и цепляясь начальственным брюшком за колючую проволоку на полосе препятствий…

«Итак, диверсия, она же – саботаж, она же – террористический акт… – размышлял он. – Товар я должен был отправить еще этой ночью, и не моя вина, что на железной дороге вышла какая-то задержка. Там, на той стороне, об этой задержке ничего не знают. Они привыкли, что я всегда добросовестно и в срок выполняю все свои обязательства, и рассчитывали, что так будет и на этот раз. Я в оговоренный заранее срок отправляю им товар, а они вместо оплаты подсовывают мне телевизионный репортаж о крушении поезда. Дескать, извини, уважаемый, мы все сделали, как договаривались, а что поезд в речку навернулся – не наша вина. На все воля Аллаха! Долю твою река унесла, с нее и спрашивай, а мы не страховая компания…»

Он взял трубку мобильного телефона и нажал клавишу быстрого вызова. Абонент находился в зоне действия сети, об этом свидетельствовали длинные гудки, но ждать пришлось довольно долго. Наконец в трубке щелкнуло, гудки прервались, и запыхавшийся голос произнес:

– Слушаю, това… э… Андрей Никитич.

– Тебе никто не объяснял значение слова «мобильный»? – саркастически поинтересовался звонивший. – Так вот, Туголуков, «мобильный» – значит подвижный, находящийся в движении. Если речь идет о телефоне, это означает, что его свободно можно носить при себе – например, в кармане, на поясе, на шее или даже за пазухой, в нижнем белье. Для того он и придуман, чтоб его с собой носили, а не бегали к нему за тридевять земель.

– Виноват, тов… Андрей Никитич, – забормотала трубка. – Он при мне, просто тут такой гам, что не слышно ни чер… в смысле, ничего не слыхать!

На заднем плане действительно слышался грохот проходящего мимо состава, лязг буферов и жалобные свистки тепловозов. Туголуков говорил чистую правду, и Андрей Никитич напомнил себе, что сейчас не самый удобный момент для любимого развлечения – продолжительного, длительностью не менее получаса, подробного, вдумчивого, обстоятельного и в высшей степени ядовитого разноса, которые он просто обожал устраивать подчиненным.

– Что с грузом? – деловито спросил он, на мгновение похолодев при мысли, что груз уже отправлен.

– Да уроды эти, железнодорожники, опять вола вертят! – с отчаянием прокричал голос в трубке. – Обещали еще утром отправить, а теперь ссылаются на какой-то форс-мажор…

– Не ори, – строго сказал Андрей Никитич. – Все нормально. Это дело надо быстренько переиграть. Ты вот что… Отгони-ка ты вагон в какой-нибудь тупичок, спрячь хорошенько… Да позаботься, чтоб ни одна сука туда носа не сунула! Не мне тебя учить, ты в этих делах не хуже меня разбираешься. А пожалуй, что и лучше… Короче, груз надо попридержать. Ты меня понял? Повтори!

– Есть придержать груз, – с легкой растерянностью откликнулась трубка. – А… Виноват. Разрешите выполнять?

– Выполняй, – разрешил Андрей Никитич. – Родина тебя не забудет.

Он прервал соединение и закурил еще одну сигарету, задумчиво вертя мобильник на полированной крышке стола. Ему пришло в голову, что все складывается не так уж плохо. Неважно, что это было – форс-мажор или тщательно спланированная диверсия. Главное, что он успел своевременно отреагировать на внезапное изменение обстановки и теперь может предъявлять претензии и диктовать условия.

«Предоплата, – подумал он. – Теперь – только полная, стопроцентная предоплата. Никакой оплаты по факту!»

У него мелькнула мысль: а что, если, взяв предоплату, послать деловых партнеров куда подальше и ничего им не отправлять? Конечно, здесь, в этом здании, достать его будет нелегко, но ведь и они ребята упорные. Чем черт ни шутит? И потом, что делать с товаром? Это ведь не последняя партия, да и товар, хоть и пользуется бешеным спросом, все-таки не того сорта, чтобы продавать его в открытую, на рынке. Ради сиюминутной выгоды гробить надежный, сто раз проверенный канал – значит резать курицу, несущую золотые яйца. Да и потом, какая от этого выгода, хотя бы и сиюминутная? Оставить товар себе – это значит нажить такой геморрой, какого и врагу не пожелаешь.

Приняв решение, он снял трубку внутреннего телефона и распорядился в кратчайший срок выяснить подробности утреннего крушения на железной дороге – все, в том числе и подробности осмотра места происшествия. Потом откинулся на спинку удобного кожаного кресла и стал думать о том, какие следует принять меры, если выяснится, что крушение поезда было все-таки результатом диверсии, а не обыкновенным несчастным случаем.

– Погуляй, – сказал Глеб Сиверов часовому.

Тот посмотрел удивленно и нерешительно, но подчинился: офицер в темных очках, не носивший никаких знаков различия, по всей видимости, был именно офицером и имел право отдавать приказы. Он ходил в обнимку с майором Борей и даже делил с ним палатку, а это что-нибудь да значило; к тому же солдатик, стоявший на посту, уже знал, что знаками различия в армии пренебрегают только те, кто может себе это позволить: разведчики, спецназовцы ГРУ и ФСБ, командированные специалисты по диверсионно-подрывной работе – одним словом, профессионалы, настоящие мастера своего дела. На войне к таким людям принято относиться с должным уважением, и, если этот парень без погон, но с тяжелым «стечкиным», висящим не там, где положено, а там, где удобно, просит оставить пост и погулять – что ж, почему бы и нет? Плох тот солдат, который упустит случай лишний раз перекурить.

Проводив взглядом расхлябанную, согласно неизменной солдатской моде, фигуру часового, Глеб толкнул матовую дверь и вошел в палату. Здесь все оставалось по-прежнему, разве что Аскеров уже не лежал, а сидел – свободно скользившие вдоль рамы кровати браслеты наручников это позволяли. Железный Мамед встретил посетителя угрюмым, неприязненным взглядом.

– Ну, чего уставился, как сыч? – дружелюбно поинтересовался Глеб. – Поговорить надо.

– Я уже все сказал, – с отвращением процедил Аскеров.

– Впервые вижу человека, который с таким упорством ищет смерти, – заметил Сиверов, придвигая табурет и с удобством на нем располагаясь. – Может, ты фильмов насмотрелся? Или книжек начитался? «Как закалялась сталь», «Молодая гвардия»… А? Кем ты себя вообразил? Обыкновенный разбойник, пробу ставить негде, а туда же – герой!

Аскеров ничего не ответил. Глеб достал флягу и глотнул коньяку. Мамед присутствовал при неудачном свидании Слепого с бен Галаби и уже понял, что фляга, к которой то и дело прикладывается его собеседник, не делает его менее опасным.

– Ну, хорошо, – продолжал Глеб, убирая флягу и вынимая из другого кармана сигареты. – Допустим, ты уже действительно все сказал и добавить тебе нечего. Лично я в этом сильно сомневаюсь, но – допустим. Предположим. Но видишь ли, какая штука! Ты, может, и высказался, а как насчет меня? Может быть, у меня есть предложение, которое тебя заинтересует?

Он чиркнул зажигалкой и протянул дымящуюся сигарету чеченцу. Железный Мамед отрицательно покачал головой. Глеб продолжал держать тлеющую сигарету в протянутой руке, и Аскеров сдался – кивнув, позволил вставить фильтр себе в губы.

– Что ты хочешь? – не совсем внятно спросил он, жадно затягиваясь и выпуская из ноздрей густые клубы дыма.

– Аккуратнее, а то голова закружится, – предостерег его Глеб и тоже закурил. – Я уже говорил, чего хочу. Там, в ущелье. – Он махнул рукой в сторону окна, потом дотянулся до сигареты Аскерова, стряхнул с нее пепел и аккуратно вставил на место. – Я хочу заработать денег, Мамед. Твой бен Галаби был баран, он не поверил мне и погиб, как последний дурак, подорвал сам себя, так что и хоронить было нечего. Представляю, как намучился ваш шайтан, решая, что ему делать с той горстью мясного фарша, что от него осталась…

– В ад, как и в рай, отправляется душа правоверного, а не его тело, – попыхивая сигаретой, напомнил Железный Мамед.

– Да знаю я, знаю! Уже и пошутить нельзя… – Сиверов снова шумно глотнул из фляги. – Оставим теологический спор, у меня мало времени. Так вот, Вазир мне не поверил, а между тем я говорил чистую правду: все, чего я хочу, это заработать немного денег, чтобы в старости не беспокоиться о куске хлеба.

– Ты намерен дожить до старости? – насмешливо удивился Аскеров.

– Представь себе. Я даже знаю, как это сделать. Вот проверну это дельце, вернусь домой, подам в отставку и заживу спокойно, как нормальный человек…

– Сомневаюсь, – сказал Мамед. Сигарета у него в зубах истлела почти до самого фильтра, Глеб вынул изо рта пленника окурок и растер его по полу ногой. Он был доволен: Аскеров не отказался от сигареты и даже разговаривал без видимой неохоты. – Сомневаюсь, что тебе это окажется по душе. Я вижу тебя насквозь. Ты – волк. В крайнем случае, собака. Но никак не овца!

– Не думай об этом, – посоветовал Глеб. – Подумай лучше о себе, Мамед. На самом-то деле выбор у тебя невелик. Строго говоря, его вообще нет. Тебе не уйти отсюда живым. Неужели ты думаешь, что тебя выдернули из лап Виссариона Агжбы, спасли от верной смерти только для того, чтобы отдать под суд и посадить в тюрьму? Ты покойник при любом раскладе, Мамед, что бы ни говорил Боря Шестаков.

– О чем тогда говорить?

Тон у Аскерова был заинтересованный. Конечно же, очутившись тут, он много думал о своем будущем и пришел к такому же выводу – то есть понял, что никакого будущего у него нет. Такие открытия волей-неволей заставляют искать альтернативу, и вот альтернатива нашлась сама – вошла в палату, дала закурить и завела разговор о деньгах. Впрочем, о чем еще может говорить и думать неверный?

– Поговорим о деньгах, – не стал разочаровывать пленника Глеб.

– Я не в том положении, чтобы интересоваться деньгами, – заявил Аскеров.

– А ты шутник, приятель! Деньги интересуют меня. А тебя, полагаю, интересуют такие вещи, как жизнь и свобода. Впрочем, не знаю. Они ведь у тебя уже были, и притом бесплатно, а ты распорядился ими так, что хуже некуда. Ты даже здоровье наполовину угробил, а его, в отличие от первых двух вещей, не купишь ни за какие деньги!

– Это не твоя забота, – огрызнулся Аскеров.

– Да, действительно, – согласился Глеб. – Извини. Вечно я лезу не в свое дело… Ну, так как?..

– Сколько ты хочешь?

Сиверов тяжело вздохнул.

– А говоришь, твое здоровье – не моя забота… Как же не моя, когда у тебя налицо прогрессирующий склероз?! Я ведь уже называл сумму, и она не изменилась. Миллион. Один миллион долларов. Всего-то! Я ведь мог попросить и евро… Или у вас в горах их еще не научились печатать?

– У меня нет таких денег, – твердо ответил Железный Мамед. – И половины этих денег у меня нет, так что торговаться бесполезно.

– Я и не думал, что они у тебя есть, – сказал Глеб. – Ты похож на миллионера еще меньше, чем покойный Вазир. Я предлагаю тебе работу посредника. Я знаю, где хранится много оружия. Мы его берем, продаем, пользуясь твоими связями, делим деньги пополам и расстаемся друзьями. Каждый при этом получает по миллиону долларов, потому что оружия там хватит на небольшую армию… Ну?

Аскеров растянул изуродованные старым шрамом губы в презрительной улыбке.

– Помнится, раньше ты был скромнее. Ты хотел продать Вазиру несколько «Стрел»… Ведь ты так и сказал – «несколько», я не ошибаюсь? А теперь говоришь об оружии для небольшой армии… У кого же из нас проблемы с памятью?

– Слава богу, мы оба здоровы, и это меня очень радует, – нисколько не смутившись, ответил Глеб. – Признаться, я боялся, что Григорий Агжба отшиб тебе последние мозги… Что ж, я действительно рад, что это не так. Теперь слушай меня внимательно. Да, я говорил о грузовике со «Стрелами», который стоит в одном укромном местечке в Подмосковье. Но о нем придется забыть – на время, а может быть, и навсегда. Черт! – взорвался он. – Ты думаешь, меня это радует? Если бы не этот кретин с замашками шейха, дело было бы уже сделано. Мне жаль терять эти деньги, поверь, но жизнь дороже! Поэтому придется воспользоваться запасным вариантом, который я приберегал на черный день. Он связан с серьезным риском, зато в случае удачи мы оба сорвем приличный куш. Ты сумеешь найти покупателя?

– Это не твоя забота, – повторил Аскеров. – И вообще, я не могу предлагать уважаемым людям купить кота в мешке.

– Понимаю. Насчет кота можешь не волноваться. Надеюсь, тебе не надо напоминать, что за человек был Хаттаб? Черный Араб, гроза неверных, любимый ученик Усамы, виртуоз подрывного дела… Да что я рассказываю, ты ведь лично его знал! Так вот, не знаю, известно ли тебе, что примерно за год до смерти Хаттаб начал готовить очередное вторжение на территорию Дагестана.

– Я слышал об этом краем уха, – сказал Аскеров.

– Об этом многие слышали, и все краем уха, потому что Хаттаб был очень осторожный человек и никому до конца не доверял. У федералов повсюду глаза и уши – кому об этом знать, как не тебе! Так вот, знай, что вторжение на самом деле готовилось, и притом весьма масштабное. Черный Араб ожидал большого притока добровольцев с Аравийского полуострова и Ближнего Востока. Тебе известно, что это такое – большое количество новобранцев. Хлопот от них больше, чем пользы, прибывают они в лучшем случае по туристическим визам, а то и вовсе нелегально, в каких-нибудь грузовых контейнерах или пешком… Ясно, что ни экипировки, ни оружия у них нет, даже если перед отправкой они и прошли военную подготовку в лагерях «Хамаза» или «Аль-Каиды». Хаттаб собирал армию, а армии, Мамед, нужно оружие – настоящее и в большом количестве.

Глеб прервался, чтобы глотнуть из фляги. Он не привык много говорить, а сейчас в его распоряжении не было оружия более действенного, чем язык. Сиверова это не радовало, ему больше нравилось пользоваться пистолетом. Этот способ ведения переговоров был намного проще, но в данном случае, увы, никуда не годился.

Аскеров смотрел на него прищуренными глазами. Его лицо сохраняло каменное, непроницаемое выражение, но Глеб видел, что Железный Мамед заинтересован. Старый воин уже понял, что его звезда закатилась: даже сохранив себе жизнь, он больше не мог вернуться к прежнему занятию. После прокола с бен Галаби, после чудесного, труднообъяснимого спасения из рук разъяренных, пылающих жаждой мести членов клана Агжба, после плена, который должен был стать пожизненным, но не стал – куда ему было идти? В горах можно прятаться долго, но не бесконечно. Рано или поздно земляки, братья по оружию отыщут ренегата и насадят его голову на кол. Железному Мамеду надо было бежать с Кавказа без оглядки либо смириться с перспективой скорой, мучительной, а главное, позорной смерти. Чтобы бежать, нужны деньги, а сколько-нибудь солидной, достойной упоминания суммы старый вояка так и не накопил. Да, за участие в боевых действиях платят очень прилично; немалый доход приносят также грабежи и работорговля. Но Глеб не знал ни одного настоящего солдата, которому удалось бы разбогатеть, проливая свою и чужую кровь. Одноглазый упрямец мог сколько угодно презирать неверных за их поклонение деньгам, но, когда жизнь поставила ему на кадык свой грязный тяжелый сапог, до него дошло наконец, что деньги порой бывают необходимы даже лихому джигиту.

– Хаттаб был предусмотрительный мужчина, – продолжал Сиверов, еще разок приложившись к фляге. – Он знал, что ему понадобится много оружия, и позаботился о том, чтобы каждый, кто встанет под его знамя, сразу получил все необходимое и мог незамедлительно вступить в бой. Честно говоря, не знаю, какими соображениями он руководствовался, отказавшись от привычной системы устройства множества небольших схронов. Хотя кое-что предположить можно. Прежде всего, схроны получились бы не такие уж и маленькие и оборудовать таких мест пришлось бы много. А это дополнительный риск, лишние глаза, уши и языки… Конечно, я могу ошибаться, но, по-моему, Черный Араб рассуждал именно так, когда вместо множества мелких тайников устроил один большой. Нашел подходящую дырку в земле и превратил ее в некое подобие пещеры Али-Бабы. Только вместо золота и драгоценных камней там хранится оружие и взрывчатка. А это в наше время, согласись, валюта не менее твердая, чем золотые динары.

– Ты правильно сделал, что упомянул об Али-Бабе, – заметил Аскеров. – Твоя история очень похожа на сказку.

– Не так сильно, как тебе кажется. – Сиверов поднес флягу к уху, встряхнул, прислушался и передумал пить – во фляге осталось на донышке. – Правда, вход в пещеру закрыт, как в сказке, но мне известно волшебное слово. Это слово – тротил. С его помощью федералы завалили вход в пещеру, и с его же помощью мы откроем этот вход снова.

– Да, – согласился Аскеров, – тротил – хорошее слово. Сильное. Только я не понимаю, к чему ты все это мне рассказываешь. Допустим, такое место существует. Допустим – допустим! – я действительно мог бы превратить оружие в деньги. Но что толку? Ты – российский офицер, и то, что известно тебе, наверняка известно многим. Если оружие до сих пор не вывезли, его охраняют как зеницу ока.

– А вот не скажи, – с хитрой улыбкой возразил Сиверов. – У пещеры Али-Бабы был один существенный изъян: помимо него, о ней знали целых сорок разбойников. А про мою пещеру не знает никто.

– Как это могло случиться?

Глеб усмехнулся, но улыбка вышла печальная.

– Я сам ее нашел, – признался он. – Вернее, мы. Мы – это разведка спецназа ГРУ. Перед нами стояла задача обнаружить лагерь Исы Довгаева. Лагерь мы так и не нашли, зато совершенно случайно наткнулись на эту пещеру. Связи не было, и командир принял решение завалить вход. Помнишь волшебное слово? Ну, вот… Прозвучало оно, как водится, громко. Наверное, поэтому те, кого мы искали, нашли нас первыми. По пути на базу мы угодили в засаду, и в живых остались только двое – я и мой командир. Он умер, не дойдя до своих…

– Умер?

– Чистил пистолет и нечаянно выстрелил себе в сердце, – объяснил Глеб, правильно истолковав прозвучавшую в вопросе Железного Мамеда иронию. – Такое иногда случается даже с опытными воинами.

– Особенно если им кто-нибудь поможет, – добавил Аскеров. – А ты, добравшись до своих, конечно же, по чистой случайности забыл включить в свой рапорт информацию о пещере.

– Представь себе, – горячо подхватил Глеб. – Ума не приложу, как я мог допустить такой промах! Никогда себе этого не прощу.

– Особенно если не сумеешь на этом заработать, – предположил Аскеров.

– Молодец, – похвалил Сиверов. – Один глаз, а смотрит прямо в корень. Вот именно: особенно если.

Аскеров помолчал, переваривая полученную информацию.

– Ну, и где эта волшебная пещера? – спросил он наконец.

– Давай я нарисую тебе подробную карту, – задушевным тоном предложил Глеб, – выведу тебя за посты, а потом застрелюсь, чтоб не путаться под ногами у такого доблестного, а главное, сообразительного джигита. А?

– Это было бы неплохо, – сказал Железный Мамед. – Может, так и поступим?

– Губу подбери, а то оттопчешь, – посоветовал Слепой. – Нет, приятель, так не пойдет. Либо ты принимаешь мое предложение, либо я просто ухожу и забываю о твоем существовании. Шестаков вернет тебя Агжбе, а я умываю руки, меня в Москве жена заждалась.

…Во дворе к ним подбежал часовой, который до этого вовсю любезничал с молоденькой фельдшерицей.

– Куда вы его, товарищ… э…

– В контрразведку, солдат, – сказал Глеб и, выпустив локоть Аскерова, извлек из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги. – Вот предписание.

– Ну да, ну да, – рассеянно пробормотал часовой. Он развернул бумагу и теперь, шевеля пухлыми мальчишескими губами, пытался вникнуть в ее смысл. Глеб спокойно ждал: печать на бумаге была настоящая, а торопливую кривую закорючку, что заменяла командиру части подпись, не сумел бы подделать разве что младенец, страдающий детским церебральным параличом. – Да, там ему самое место, – заключил солдат, возвращая Глебу фальшивое предписание. – А то устроил тут себе санаторий за казенный счет, морда духовская!

Железный Мамед выслушал эту тираду спокойно. Он понуро смотрел в землю своим единственным глазом, уронив вниз скованные спереди руки. Белая повязка, закрывавшая пустую глазницу, подчеркивала нездоровый, землистый цвет лица, а заскорузлая от засохшей крови и грязи одежда усиливала гнетущее впечатление, создаваемое его растерзанной, сгорбленной фигурой. Одного взгляда на это чучело в драном окровавленном камуфляже было достаточно, чтобы понять: Железный Мамед окончательно спекся и отправляется в контрразведку для добровольной дачи показаний против своих товарищей по оружию и себя самого, чтобы хоть немного облегчить свою незавидную участь.

Глеб знал, что до морального распада Железному Мамеду далеко. В конце концов, свое прозвище он получил не за красивые глаза, и, затевая романтическое путешествие в паре с этим одноглазым волком, Сиверову следовало быть начеку.

Глеб впихнул Аскерова в машину, на заднем сиденье которой еще сохранились небрежно затертые следы его крови, запустил норовистый движок и беспрепятственно выехал за ворота. Сообразительный джигит успел пригнуться раньше, чем Григорий Агжба, действительно дежуривший напротив ворот госпиталя, повернул голову на звук работающего двигателя. Агжба, зоркий, как все горцы, и такой же злопамятный, моментально узнал Глеба и так на него глянул, что Сиверов испугался, как бы этот взгляд не прожег дыру в ветровом стекле. Он лучезарно улыбнулся Григорию Агжбе и помахал на прощанье рукой; сван в ответ свирепо оскалил зубы, отвернулся и опять уставился на закрывшиеся ворота с терпеливой сосредоточенностью кота, караулящего мышиную норку.

Хромой Абдалло не донес до рта пиалу с зеленым чаем и медленно опустил ее обратно на стол, заметив появившегося в дверях заведения Ахмета. Он ждал этого визита, и все равно появление кладовщика застало его врасплох. Ну, да что говорить, такие вещи всегда застают врасплох: наверняка зная о приближении неприятностей, человек неизменно надеется, что беды как-нибудь сами собой обойдут его стороной и растают, как грозовая туча, у которой не хватило сил пролиться дождем.

Ахмет, однако, был тут как тут, и унылое, просительное выражение его смуглой черноусой физиономии яснее всяких слов говорило о цели его визита. Делая вид, что не заметил своего нового кладовщика, Хромой Абдалло вытряхнул из лежавшей на столе пачки тонкую коричневую сигарету, щелкнул зажигалкой и из глубины дымного облака стал наблюдать, как Ахмет с преувеличенным старанием шаркает подошвами туфель по лежащему у входа половику.

Покончив с этим занятием и не то чтобы вытерев обувь дочиста, но хотя бы убедив себя в том, что чище она уже не станет, кладовщик двинулся вперед по узкому проходу, то и дело неловко задевая столики бедром и всякий раз при этом извиняясь. Абдалло заметил, что он извиняется даже перед теми столиками, за которыми никто не сидит, и подумал, что Ахмет действительно взволнован и это очень, очень плохо.

– Я пребываю в тревоге и недоумении, уважаемый Абдалло, – сказал Ахмет, когда все формулы вежливости были произнесены в строжайшем соответствии с обычаем и протоколом. – Событие, которого мы с вами так нетерпеливо ждали, почему-то не произошло.

– О каком событии ты говоришь, уважаемый? – попытался схитрить Хромой.

И тут же испугался собственных слов – в кафе было не меньше десятка посетителей, а Ахмет пребывал в таком состоянии, что мог забыть об осторожности и ответить на вопрос прямо, без обиняков.

Кладовщик, однако, все еще худо-бедно соображал, что можно произносить вслух, а чего нельзя.

– Мне не хотелось бы говорить об этом здесь, – сказал он, красноречиво оглядевшись по сторонам.

– Зачем же в таком случае ты явился не куда-нибудь, а именно сюда? – перейдя на фарси, осведомился Абдалло.

– Потому что я не мог больше ждать, а в это время вы бываете именно здесь, а не где-то еще, – ответил Ахмет, и внезапно прозвучавшая в его голосе твердая решимость очень не понравилась Хромому Абдалло.

– Какова же причина нетерпения, которое заставило тебя оставить склад без присмотра? – весьма прохладным тоном поинтересовался он.

– За складом присматривает Ли, – ничуть не смутившись, ответил бывший тележечник. – И вы отлично знаете, что в данный момент там нет ничего, за чем стоило бы присматривать с особым вниманием. Именно это обстоятельство и послужило причиной того, что я осмелился оторвать вас от утреннего чая. Груз не пришел, уважаемый Абдалло, и я хотел бы знать, что случилось.

– Я не стану говорить, что это не твое дело, Ахмет, – медленно произнес Хромой Абдалло. – Я вижу, как ты взволнован, и понимаю причины этого волнения. Однако тебе следует держать себя в руках. Ты плохо выглядишь, ты осунулся, ты совершаешь опрометчивые поступки и произносишь совсем не те речи, которые следовало бы. Эй, там, принесите какой-нибудь еды! – крикнул он в сторону кухни и снова повернулся к Ахмету. – Тебе необходимо поесть и успокоиться, иначе ты ни на что не будешь годен.

Официантка принесла заставленный тарелками поднос и, повинуясь молчаливому кивку хозяина, сноровисто разгрузила его перед Ахметом, который даже не взглянул на еду.

– Угощайся, дорогой, – сказал Абдалло, когда официантка ушла. – Надо подкрепиться. Ты зря волнуешься. Грузы, особенно такие, как этот, часто задерживаются. Причин тому может быть множество. Ты знаешь, что это такое – Российская железная дорога? Сам шайтан переломает себе ноги, клянусь! Русские, – он сделал паузу и бросил косой взгляд на двоих мужиков с ярко выраженной славянской наружностью, которые что-то быстро хлебали за столиком у окна, время от времени неприязненно поглядывая на них с Ахметом, – русские чересчур алчны, от этого все их беды. Посмотри, сколько земель они захватили! А теперь не знают, что со всем этим делать. Половину разворовали, вторую половину замусорили… У них ничто не работает так, как должно работать. В том числе и железная дорога. Надо поесть, – повторил он, заметив, что Ахмет не притронулся к еде. – О деньгах не волнуйся, ты мой гость.

– Я не волнуюсь о деньгах, уважаемый Абдалло, – глядя в стол, тихо произнес кладовщик. – Вы платите мне вполне достаточно. Благодаря вашей щедрости я вчера купил телевизор, и первый же репортаж, который я посмотрел вечером, после работы, поверг меня в смятение.

Абдалло крякнул. Это было скверно. И угораздило же Ахмета купить телевизор именно теперь!

– Телевизор, – неприязненно повторил он. – Знаешь, мне не нравились талибы, но в чем-то они, несомненно, были правы: телевизор выдумал шайтан на погибель нам, несчастным глупцам, неспособным отличить его отравленные дары от творений всемогущего Аллаха. Телевизор! Ну, и что же показало тебе это дьявольское око? Учти, далеко не всему, что говорит и показывает этот безмозглый ящик, можно верить. Пожалуй, лучше не верить вообще ничему – по крайней мере, не ошибешься. Итак?..

Ахмет аккуратно положил на скатерть вилку, которую так и не запачкал едой.

– Крушение поезда, – сказал он, глядя в глаза Хромому Абдалло. – Грузовой состав свалился в реку с моста. Он шел с юга, из Ставропольского края. И случилось это именно тогда, когда мы ждали прибытия груза.

– Ну и что? – хладнокровно спросил Абдалло, который и сам вторые сутки подряд переживал по этому же поводу – правда, не так сильно, как Ахмет. – Подумай о том, сколько составов каждый день проходит по этому участку! Кроме того, это отлично объясняет задержку нашего груза. Движение наверняка перекрыли…

– Движение возобновилось еще вчера, – тихо и отрывисто сообщил Ахмет то, что также не являлось для Хромого Абдалло новостью.

– Ты же знаешь, как это происходит, – возразил Абдалло. – Сначала они пропустят пассажирские поезда, и только потом очередь дойдет до грузовых. Это не слишком приятно – надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю, – но твоим родным придется потерпеть. Я не думаю, что это был именно тот поезд.

Он посмотрел на Ахмета и прочел мысли по его потемневшему, осунувшемуся лицу. Угадать эти мысли было несложно; Абдалло мог бы в мельчайших подробностях описать картину, которая стояла сейчас перед внутренним взором Ахмета: забитые товарными вагонами и цистернами запасные пути какого-нибудь крошечного полустанка, раздраженный лай репродукторов, подающих противоречивые команды осатаневшим, валящимся с ног от усталости и водки сцепщикам. Ахмету, как и Абдалло, было ясно, что поезд, составленный из порожних вагонов, может простоять в тупике очень долго – до тех пор, пока нарушенный катастрофой график движения не восстановится и о направлявшемся в Подмосковье порожняке кто-нибудь не вспомнит. Продуваемый всеми ветрами, он будет стоять на рельсах, а тем временем холодные осенние дожди сменятся снегопадами. Правда, запасы воды в опломбированном товарном вагоне наверняка кончатся раньше, чем ночные заморозки превратят ее в лед; еще раньше кончится пища, а еще раньше – силы людей, запертых в этой стылой металлической коробке. Один заболевший заразит всех остальных; стоны, кашель, плач, а может быть, и агонизирующие вопли рано или поздно привлекут чье-нибудь внимание. Тогда вагон вскроют, и…

Ахмет беспокоился о жене и сыне. У Хромого Абдалло поводов для волнения было куда больше, поскольку вся эта нелепая история могла скверно закончиться для него лично. И этот сопляк смеет приставать к нему со своими глупыми расспросами!

– Я тоже надеюсь, что поезд был не тот, – сказал Ахмет. – Но одной надежды мало. Я должен знать наверняка, понимаете?

– А понимает ли твоя голова, что мелет твой язык? – пошел напролом Абдалло. – Поверь, Ахмет, я тебе завидую. Потому что, когда тебе надо задать вопрос, ты знаешь, к кому обратиться, – к старому Хромому Абдалло, вот к кому! И ты знаешь, где меня найти, – в моем кафе, где я спокойно, ни от кого не прячась, пью утреннюю чашку чая! А что прикажешь делать мне? Куда мне идти, кому задавать вопросы, ответы на которые нужны тебе, Ахмет? Я сто раз говорил тебе, что знаю лишь немногим больше твоего. Я не знаю людей, с которыми работаю, я не знаю, где их искать. Я – посредник! Запомни это, умоляю, и перестань донимать меня расспросами. Мне нечего тебе сказать, Ахмет. Если не хочешь есть, отправляйся работать. Обещаю, что, как только у меня появятся новости, я тебе сразу же сообщу.

Ахмет ушел, забыв попрощаться, оставив на столе тарелки с нетронутой, уже остывшей едой, и Хромой Абдалло усомнился в том, что неучтивость бывшего тележечника вызвана одним лишь волнением. Глядя в захлопнувшуюся за Ахметом дверь, Абдалло подумал, что ему чертовски не везет с кладовщиками.

Но Ахмет в эту минуту волновал его меньше всего: Хромой чувствовал, что в ближайшее время у него могут возникнуть иные, куда более серьезные проблемы.

Майор Шестаков трижды стукнул прикладом по броне, подавая механику-водителю сигнал, но тот уже заметил завалившийся носом в канаву «уазик» и нажал на тормоз, не дожидаясь команды.

Майор первым спрыгнул с бронетранспортера и, взяв автомат на изготовку, двинулся к брошенной машине. Позади него, бренча амуницией, с шумом сыпались из бронированного кузова автоматчики. Часть отделения сразу же заняла оборонительную позицию, взяв под прицел нависающий над дорогой крутой склон.

Еще сидя на броне, Шестаков понял, что это та самая машина, которую он ищет. Знакомая эмблема миротворческого контингента на дверце, знакомые заплаты на ветхом брезентовом тенте, знакомые пятна кое-как наложенной шпатлевки на местах старых пулевых пробоин…

Но было и кое-что новое, а именно похожая на карту звездного неба россыпь круглых дырок, покрывшая весь правый борт от переднего до заднего крыла. Машину изрешетили из автомата, и, несмотря на серьезность момента, Шестакову невольно вспомнился зампотех. Интересно, что он скажет, увидев, во что в очередной раз превратилась закрепленная за товарищем майором единица автомобильной техники? Умельцы из мастерских автороты постоянно сравнивают Бориса Шестакова с летчиком-истребителем времен Второй мировой – что ни вылет, то куча дырок в плоскостях. «Хвост горит, бак пробит, и машина летит на честном слове и на одном крыле…»

Налетевший со стороны ущелья прохладный ветерок захлопал драным тентом, со скрипом качнул распахнутую дверцу. Шестаков подошел к машине вплотную и заглянул внутрь.

В салоне было пусто, сквозь многочисленные пулевые отверстия в брезентовой крыше мелькало голубое небо. Прошитое очередью ветровое стекло покрылось сплошной сеткой мелких трещин, на сиденьях было полно стеклянной крошки, а на облупленном железе передней панели виднелся засохший бурый мазок, как будто кто-то вытер испачканную кровью руку. Ключ со знакомым брелоком из крупнокалиберной пули торчал в замке зажигания. Зажигание оставалось включенным все это время, а значит, аккумулятор приказал долго жить или очень к этому близок.

Шестаков пощупал капот. Как и следовало ожидать, он был холодный. В решетке радиатора майор насчитал четыре пробоины; свободно вытекшая наружу охлаждающая жидкость давно ушла в песок, оставив на каменистой почве лишь неровное пятно чуть более темного оттенка, чем земля вокруг. Майор опустился на корточки и приложил к пятну ладонь – совсем сухое. Вряд ли сосед и коллега Бориса Шестакова колесил по округе больше полутора суток и попал в засаду уже по истечении этого срока, буквально в десятке километров от базы…

Выпрямившись, Шестаков посмотрел вниз. Перед ним лежал пологий каменистый склон; впереди сквозь дымку тускло поблескивала лента катящейся по камням, широко и мелко разлившейся реки. За рекой местность опять начинала повышаться, карабкаясь в гору, гребень которой прятался в низко опустившемся облаке. Над долиной, с металлическим клекотом рассекая винтами прозрачный воздух, прошел вертолет.

– После обеда горчица, – сказал за спиной у Шестакова молодой голос.

– Точно, – авторитетно поддержал другой. – Их давно и след простыл. Сделали дело и ушли… Суки!

Шестаков медленно обернулся. Солдаты стояли на дороге, охватив брошенную машину неровным полукольцом, и смотрели туда же, куда только что смотрел он сам. Механик-водитель стоял на броне во весь рост, сбив на затылок танковый шлем, и тоже смотрел на дальний склон ущелья. Лица у них были разные, но в чем-то главном одинаковые, как у только что вынутых из коробки оловянных солдатиков. Все эти люди ждут только приказа, чтобы с полным сознанием своей правоты начать резать, бить прикладами, жечь, взрывать и расстреливать – одним словом, мстить.

– Команда была – наблюдать, – негромко сказал он.

Личный состав нехотя вернулся на позиции, механик-водитель соскользнул в люк; башенка бронетранспортера с жужжанием развернулась и замерла, грозно уставив хобот орудия на ближний склон. «После обеда горчица», – вспомнил Шестаков только что произнесенную зеленым солдатиком срочной службы фразу. Солдатик был прав: все эти меры предосторожности уже не имели смысла. Пустая формальность, дань установленному порядку, которой в данном случае можно было с чистой совестью пренебречь. Там, на склоне, давным-давно никого не осталось… если там вообще была засада, в чем майор Шестаков почему-то сомневался.

Он сделал шаг, и под ногой негромко звякнула стреляная автоматная гильза. Кто-то стрелял по «уазику» почти в упор, стоя прямо тут, на дороге. Шестаков попытался мысленно восстановить картину нападения. Допустим, для начала машину обстреляли со склона – отсюда прошитое очередью ветровое стекло, дырки в радиаторе и длинный, извилистый тормозной след на асфальте. Затем те, кто сидел в засаде, спустились на дорогу и довершили дело, изрешетив многострадальный драндулет почти в упор…

«Крови маловато, – подумал Шестаков. – Если во время этого расстрела внутри машины кто-то сидел, он неминуемо должен был превратиться в дуршлаг. Значит, людей оттуда предварительно вытащили… или они вышли сами. Вышли, обстреляли машину, создав видимость нападения, и ушли…»

Майор обошел машину и немного спустился по склону, внимательно глядя под ноги. Гильз, кажется, не было, но это ни о чем не говорило: их могли подобрать. Вдали опять послышался нарастающий металлический клекот, и, оглянувшись, майор разглядел темную точку – вертолет утюжил дальний склон ущелья. «После обеда горчица», – снова подумал Шестаков. Летуны совершенно напрасно жгли дорогое топливо, пытаясь отыскать тех, кого давно и след простыл. Кто бы ни напал на машину – если это и впрямь было нападение, а не инсценировка, – задерживаться здесь, в низовьях ущелья, им не было никакого резона. Оставалось только удивляться, как нападавшие, кто бы они ни были, вообще отважились сюда спуститься. Это снова заставило Шестакова усомниться в том, что на «уазик» действительно напали. Разве что это был кто-нибудь из сыновей Виссариона Агжбы… Старший, Григорий, вместе с двумя своими братьями до сих пор попусту убивал время, дежуря у ворот госпиталя, но что с того? У него было еще двое братьев, а если пересчитать всевозможных детей, племянников, двоюродных и троюродных братьев, получилось бы, наверное, человек сорок, а то и все пятьдесят – целое незаконное вооруженное формирование…

Шестаков вернулся к машине, без необходимости пнул носком сапога простреленную, свисающую драными клочьями покрышку переднего колеса, а потом подошел к месту, откуда начинались черные полосы тормозного следа, и, задрав голову, осмотрел склон. Он был очень удобный, с островками кустарника и нагромождениями камней, и выбрать на этом склоне место для засады было раз плюнуть.

– Сержант, – позвал Шестаков, – прочешите склон. Надо найти место, откуда стреляли.

Растянувшись редкой цепью, солдаты двинулись вверх по каменистому откосу. Из-под их сапог то и дело срывались и, подскакивая, скатывались вниз небольшие камни. Шестаков вздохнул, покачал головой и, вынув из-за пазухи серебристую коробочку цифровой фотокамеры, снова двинулся к машине.

Пока он с различных ракурсов фотографировал расстрелянный «уазик» и россыпь автоматных гильз на асфальте, солдаты отыскали наверху место, откуда велся огонь. Шестаков поднялся наверх и осмотрел уютное убежище среди камней, отмеченное еще одной горстью стреляных гильз, валявшихся на каменистой почве. Опустившись на одно колено, майор наклонился и посмотрел на шоссе через щель между двумя обломками скалы. Да, если первая очередь была выпущена отсюда, подбитая машина с большой степенью вероятности должна была очутиться там, где она находилась в данный момент. Все выглядело очень просто и логично: картина нападения была ясна, подозреваемые – братья Агжба – имели и мотивы, и возможности для совершения данного преступления. Но почему-то – может быть, именно из-за этой кажущейся простоты и ясности – воображение майора Шестакова рисовало совсем иную картину, в которой не было никаких братьев Агжба, а был некий человек в военной форме без знаков различия и в темных очках, который, поднявшись сюда от уже изрешеченной пулями машины и глотнув для начала из своей неизменной фляжки, выпускал длинную очередь из автомата куда-то в пространство – что называется, в белый свет, как в копеечку.

Было совершенно непонятно, зачем ему это понадобилось. Но, с другой стороны, когда речь шла об этом человеке, непонятно было все. Зачем он выкрал Аскерова из госпиталя, куда и, главное, зачем повез на чужой машине? Да что Аскеров! Непонятно было даже, кто он такой – как его на самом деле зовут, в каком он звании и даже какой департамент платит ему жалованье… Эта его фляжка, постоянно торчащая в зубах сигарета, темные очки и тяжелый «стечкин» с глушителем, висящий не на поясе и даже не под мышкой, как у нормальных людей, а на бедре, как у ковбоя или американского рейнджера, – это что, нормально? Нет, тип был подозрительный. Странно появился в расположении части, подозрительно себя вел и, наконец, исчез, прихватив с собой матерого чеченского бандита, которого сам же и добыл с огромным риском для жизни…

Выпрямившись, майор Шестаков снова посмотрел вниз, на шоссе. Разрешить его сомнения мог бы тщательный осмотр машины экспертами-баллистиками, но о таком осмотре здесь, в Кодорском ущелье, оставалось только мечтать. И в Москву, в штаб-квартиру ГРУ, этот продырявленный тарантас никто, конечно же, не потащит. А жаль, жаль! В руках настоящих специалистов эта машина наверняка заговорила бы, рассказав множество интересных вещей…

Шестаков сфотографировал место засады и разбросанные по земле гильзы, а потом закурил и стал спускаться к шоссе. Первичный осмотр места происшествия был завершен, так же как завершилась и командировка майора ГРУ Шестакова в Кодорское ущелье. Майора ждала Москва, и, честно говоря, предстоящее расставание с первозданными красотами дикого горного пейзажа его ни чуточки не огорчало.

С натугой вращая скрипучие педали, Николай Ежов ехал на велосипеде по ухабистой немощеной улочке родного поселка. По сторонам дороги чернели покосившиеся гнилые заборы, в садах среди оголившихся ветвей кое-где еще висели красные и желтые шары поздних яблок, над печными трубами курились редкие голубоватые дымы. Погода стояла пасмурная, мягкая, в самый раз для рыбалки, и, налегая на педали, Николай ругал себя за то, что проспал самый клев и теперь едет на реку, что называется, к шапочному разбору. Собственно, такое случалось с ним в девяти случаях из десяти, и всегда по одной и той же причине: Николай Ежов не мог сказать «нет», когда ему предлагали выпить, а после первых ста граммов у него напрочь отказывали тормоза, и никакая завтрашняя рыбалка не могла заставить его остановиться, пока в кармане оставались хоть какие-то деньги. Когда деньги заканчивались, Николай начинал пить в долг и пил до тех пор, пока не терял сознание, уткнувшись лицом в усеянный объедками стол. При этом алкоголиком он себя не считал и разбил бы морду любому, кто рискнул бы его так назвать, – любому, кроме, понятное дело, родной матери, Марии Семеновны Ежовой, которая не привыкла стесняться в выражениях.

Мария Семеновна прекрасно знала, что разговаривать с пьяным мужиком не только бесполезно, но порой и опасно, и потому всегда откладывала эти разговоры на утро. А это была настоящая пытка! Мало того что у человека башка раскалывается после вчерашнего, к горлу подкатывает тошнота и все валится из рук, так тут еще и это! Ты-де такой-сякой, алкаш, богом проклятый, скотина рыжая, непутевая, гляделки твои непроспанные, бесстыжие, толку от тебя как от козла молока… и в кого ты такой уродился?..

Положим, в кого он такой уродился, можно было не спрашивать. Ясно в кого – в батю! И не только это ясно, но и то, почему батя рванул когти из дома, когда его старшенькому, Кольке, исполнилось четырнадцать, а младшему, Мишке, едва-едва сравнялось шесть. От такой пилорамы, как маманя, на край света убежишь! И про детей не вспомнишь, какие уж тут дети, когда ни днем, ни ночью житья нету…

Крутя педали и по возможности объезжая самые глубокие рытвины, Николай Ежов проклинал себя за глупость. Он ведь тоже мог сбежать из родительского дома, и не просто сбежать, а очень даже неплохо устроиться. Да где – в самой Москве! Ведь звали его, дурака! Перед самым дембелем прислали в часть бумагу на его имя: не хотите ли, мол, уважаемый Николай Сергеевич, пополнить собой ряды славной столичной милиции? Но куда там! Николай-то Сергеевич – он же у нас гордый! Кто – я? Кем – ментом поганым, мусором тротуарным?! Да ни в жизнь! Дома маманя, брательник, пацаны, с которыми рос, Клавка – зазноба, невестушка… Короче, взял он эту бумажку и пошел в сортир.

А домой приехал – и понеслось. Пацаны, кто с мозгами, давно из поселка пятки намылили, а которые остались… ну, по-всякому, в общем. Работы нет, пойти некуда, заняться нечем, только и остается, что самогонку пить. И Клавка, невеста, туда же. Как послушал, чем она тут два года занималась, как солдатика своего ждала, – ей-богу, волосы дыбом встали! Хотел голыми руками придушить стерву, да передумал. Из-за какой-то шалавы в тюрьму садиться?

Несмазанный велосипед скрипел на всю улицу. Хотя, казалось бы, что стоит попросить у мужиков на мехдворе чуток солидолу и прекратить это безобразие? Ничего не стоит, да только это ж надо собраться, сходить на этот их мехдвор, то да се… Лысые шины то проваливались в песок, то вязли в грязи, то бойко катились по убитой до каменной твердости земле, давая Николаю возможность немного отдохнуть. Привязанная к раме бамбуковая трехколенка в линялом брезентовом чехле воинственно торчала вперед, и латунное соединительное кольцо на конце первого колена усиливало ее сходство с пулеметом боевой машины десанта, «бээмдэшки», которую Николай водил во время службы в армии. Впереди показалась фигура участкового Ковалева, и Николай пожалел, что к раме у него привязана всего-навсего удочка, а не пулемет. Нажать бы сейчас гашетку да поглядеть, как от этого серого чучела клочья полетят!

Участковый махнул рукой – не просто так, чтобы поздороваться, а этак повелительно: дескать, погоди-ка, гражданин Ежов, разговор к тебе есть! Николай отвернул в другую сторону припухшее с похмелья лицо, украшенное полностью сформировавшимся, набравшим силу и колер, зрелым, полновесным фингалом под левым глазом, но не тут-то было: не ограничившись жестикуляцией, Ковалев крикнул:

– Колян! Слышь, Николай Сергеич! Притормози-ка, разговор до тебя имеется!

Николай спрыгнул с велосипеда и первым делом дернул книзу козырек старенькой, еще отцовской кепки, как будто тот действительно мог скрыть синяк, замеченный Ковалевым, наверное, за версту – уж больно впечатляющее и броское было украшение.

Участковый протянул руку, и Николай ее пожал – а как не пожать-то? Ворот серой милицейской куртки был засален, лейтенантские звездочки потускнели и облезли, и попахивало от Ковалева какой-то дрянью – неопрятной кислятинкой и печным дымком, поскольку жил он, как, считай, девяносто процентов земляков, в частной развалюхе, которую лишь с большой натяжкой можно было назвать домом. И ладонь у него была мозолистая, заскорузлая, как у колхозника. Ковалев с женой держали свиней и кур, да и вообще жизнь в частном доме – не сахар: дров наколи, огород вскопай, крышу подлатай, забор поправь…

– Чего с лицом-то? – как бы невзначай поинтересовался участковый.

– Упал, – неохотно сообщил Николай.

– Оно и видно, что упал. Чего-то у нас в поселке падеж начался. Полчаса назад Митьку Волошина на улице встретил – ну, не поверишь, вся морда вдребезги! Тоже, говорит, упал…

Николай крякнул. Подробности вчерашнего вечера, как и многих других вечеров, скрывал туман алкогольной амнезии, но свой разговор с Митькой Волошиным он помнил – по крайней мере, отчасти. Началось, как водится у мужиков за бутылкой, с армейских воспоминаний, а кончилось – опять же как водится – потасовкой. Митька – лось здоровенный, но десант – он и в Африке десант. Словом, Николай Митьке здорово накостылял, а если б мужики не оттащили, может, и прибил бы – уж очень Митька его разозлил. Хотя чем именно, Николай теперь, хоть убей, не мог припомнить. Ну, была же, наверное, причина, ведь не просто так, от нечего делать, они завелись друг дружке морды ломать!

Но это, между прочим, их с Митькой Волошиным личное дело. Ковалев-то чего лезет? Неужто Митька до того опустился, что в милицию нажаловался? Да, верно говорят, что со временем люди меняются. И не в лучшую, мать их, сторону…

– Мало ли кто где упадет, – угрюмо проворчал Николай, глядя в сторону. – Я и говорю: дороги бы сперва заасфальтировали, а потом уж удивлялись, чего это люди падают…

– Не скажи, – дружелюбно возразил участковый. – Мордой в асфальт – оно, знаешь, того… В земельку – оно мягче.

– Тоже правильно, – согласился Ежов.

Он взял из протянутой милиционером пачки сигарету без фильтра, прикурил от поднесенной спички и сразу же, звучно отхаркавшись, сплюнул на землю. Они стояли рядышком – плюгавый востроносенький лейтенант милиции в засаленной серой форме и высоких нечищеных башмаках и плечистый огненно-рыжий детина с подбитым глазом, в армейском камуфляже и десантском тельнике с голубыми полосками, который не снимал ни днем, ни ночью, хотя демобилизовался почти полтора года назад. Какой-нибудь столичный умник, выпускник философского факультета МГУ, по этому поводу наверняка не преминул бы заметить, что повальное увлечение гражданских лиц армейской амуницией является весьма тревожным признаком, особенно в сочетании с беспробудным пьянством.

– Митька – это ладно, – тоже закурив, сказал участковый. – Заявление не стал писать, и хорошо. Как говорится, баба с воза – кобыле легче. Я тебя, Николай Сергеич, про другое хотел спросить. Вот ты у нас в десанте служил, так?

– Ну, – сказал Николай. – Допустим, служил. А что, нельзя?

– Закон этого не запрещает, – авторитетно заявил участковый.

– Ну, спасибо, – сказал Ежов и снова смачно харкнул на землю. – А то я уж было испугался.

– Зря, – успокоил его участковый. – Служба в армии – почетная обязанность каждого российского гражданина. Я чего спросить-то хотел? Слушай, а это правда, что ты вроде диверсионную подготовку прошел?

Этот вопрос Николаю не понравился. О происшествии на железнодорожном мосту уже три дня гудел весь поселок. Болтали, как водится в таких случаях, о диверсии, хотя, с точки зрения Николая, все было гораздо проще: пути надо содержать в порядке, тогда и аварий не будет. А то – диверсия… И главное, Ковалев-то – ну, хват, ну, молодчага! В два счета диверсанта вычислил. Вскрой ему черепушку, а там всего одна извилина, да и та – след от фуражки…

– Короче, так, – веско сказал Николай и снова харкнул себе под ноги – не столько, впрочем, себе, сколько Ковалеву. – Говорю один раз, повторять не буду. Третьего дня, утречком, я на рыбалке был, ясно? С Митькой Волошиным, с Серегой Жуковым и с этим, как его… со Зверевым, с Константином. С бреднем по Микешкиной затоке ходили, это тебе любой из них подтвердит. Выехали в пять утра, затемно еще. А от затоки до моста – верных восемь километров. Так что моя подготовка тут ни при чем, понял? Еще вопросы есть?

Участковый неопределенно хмыкнул и, взявшись за козырек, поправил на голове форменное кепи.

– Да ты чего раскипятился-то, Коля? Можно подумать, я тебе при всем честном народе дело шью, браслеты надеваю… Я с тобой как со специалистом проконсультироваться хотел, а ты с ходу в бутылку лезешь. У меня такой вопрос: вот если, скажем, что-нибудь на рельсы положить – можно состав под откос пустить?

– Это смотря что положить, – важно, с полным сознанием собственной значимости как эксперта произнес Николай. – Смотря что и смотря как.

– Ну а если, к примеру, костыль? – не отставал участковый. – Не тот, на котором инвалиды прыгают, а железный, которым рельсы к шпалам крепятся?

Этот вопрос вызвал в душе Николая какой-то смутный отклик. Какое-то нехорошее воспоминание шевельнулось и заскреблось, как мышь в ящике комода, норовя выбраться на поверхность. Костыль… Да, если правильно расположить железнодорожный костыль на рельсе, поезд кувырнется-таки под откос, но откуда это известно Ковалеву? И почему он спросил именно о костыле, а не о чем-нибудь другом?

– Не знаю, – решив для надежности прикинуться валенком (хотя очень хотелось блеснуть эрудицией), сказал Николай. – Извини, не пробовал. А что?

– Да так, ничего, – уклончиво ответил участковый. – Просто на всякий случай спросил: ну, мало ли?.. А то эти московские эксперты чего-то воду мутят…

– А что эксперты? – обрадовавшись возможности получить свежую информацию из первых рук, жадно спросил Николай.

Не на того нарвался: Ковалев тоже был не лыком шит и никогда не упускал случая набить себе цену.

– Эксперты как эксперты, – расплывчато ответил он. – Ползают по насыпи, подбирают всякую хренотень – разглядывают, обнюхивают, только что на зуб не пробуют. Работа у них такая, им за нее бабки платят. И немалые, заметь, бабки!

– Это уж что да, то да, – согласился Николай, не имевший даже самого отдаленного представления о размерах заработной платы московских экспертов.

Они еще немного поговорили о том, как несправедливо устроен мир – одним все, а другим шиш с маслом, – а потом участковый сделал вид, что только теперь заметил привязанную к раме велосипеда удочку, и отпустил Николая с миром.

Распрощавшись с лейтенантом и снова оседлав своего скрипучего рысака, старший брат рыжего Мишки Ежова некоторое время размышлял о том, что все-таки правильно поступил, не купившись на заманчивое предложение поработать в московской милиции. Нет, странные все же люди менты! Все с двойным дном, с подходцем, слова запросто не скажут… Это ж какая-то особая порода! Может, это вообще инопланетяне или какие-нибудь искусственные существа, которых вывели в лабораториях еще при Сталине?

Потом заборы и огороды по сторонам дороги оборвались, и впереди замаячили поврежденные во время крушения фермы железнодорожного моста. Вид данного сооружения немедленно вернул мысли Николая к вопросу о том, мог ли простой железнодорожный костыль послужить причиной катастрофы. Ежов знал, что мог, но дело было в другом: он вдруг понял, что ему не давало покоя с того самого момента, как участковый задал свой вопрос.

Сразу после дембеля, вернувшись домой и еще не сняв форму, он изрядно нагрузился маманиным самогоном и, помнится, много чего порассказал брательнику Мишке, который сидел рядом и так внимательно смотрел брату-десантнику в рот, будто собирался туда запрыгнуть. В том бессвязном пьяном монологе правда причудливо переплеталась с солдатскими байками. Был там рассказ о бычке, которого пытались забить, привязав к рогам толовую шашку. Бычок, чтоб ему пусто было, сорвался с привязи и убежал домой, в сарай, после чего сарай разнесло в щепки, а от бычка удалось найти только обгорелый хвост. Был эпизод с бабусей, которая сушила белье на проданном ей солдатиками за бутылку бикфордовом шнуре, и байка о бродячем псе, который, как и пресловутый бычок, пытался убежать от привязанной к его хвосту толовой шашки и не придумал ничего лучшего, как забиться под личный автомобиль командира полка. Была подробная инструкция о том, как, не мозоля рук, свалить толстенную двухсотлетнюю сосну (обвяжи по комлю детонирующим шнуром, подорви, и дело в шляпе), и о том, как пустить под откос поезд, не имея под рукой ничего, кроме ржавого железнодорожного костыля…

Николай едва не свалился с велосипеда. Потом успокоился. Ну рассказал, и что с того? Нынче по телевизору тоже много всякой всячины показывают – про маньяков, убийц, киллеров всяких… Это же не значит, что всякий, кто посмотрел вечером какой-нибудь кровавый боевик, возьмет в чулане бензопилу и пойдет пилить соседей, как дрова!

И потом, Мишка, конечно, оторва, но не совсем же он дурак, в конце-то концов! Должен, елки-палки, понимать, что за такие фокусы полагается – и по закону, и вообще… Ведь четырнадцать лет пацану!

Николай вспомнил себя в четырнадцать лет, и ему стало совсем худо. А тут еще этот Ковалев со своими хитрыми вопросами. И поезд… Поезд-то с моста слетел, от этого никуда не денешься! А путь, между прочим, после этого никто не ремонтировал. Оттащили в сторону вагоны, которые на мосту застряли, и сейчас же на их место стала дрезина с подъемным краном. Значит, путь был в полном порядке, вот ведь какая история!

Проселочная дорога стороной огибала запретную зону и выходила на берег довольно далеко от моста – там, откуда до сих пор лежавшие в реке вагоны не были видны. Николая это обстоятельство порадовало: смотреть на все это еще раз у него не было никакой охоты. Там, под мостом, до сих пор копошилась куча народу: резали покореженное, сплющенное железо «болгарками» и автогенами, цепляли тросами и по частям вытаскивали на берег. Сперва пробовали краном, с моста, но не стали рисковать: груз слишком большой, мост слишком старый – словом, далеко ли до новой беды! Вот и копаются теперь, как…

Придерживая тормоз, Николай съехал с берегового откоса по узкой, кочковатой тропке и слез с велосипеда. Мост, скрытый излучиной реки, отсюда не был виден совсем. Торопливо расчехлив и собрав удочку, Ежов насадил червяка, поплевал на него и забросил крючок поближе к заветной коряге, где любила кормиться плотва. Конечно, сперва следовало бы бросить в воду горсть-другую подкормки, но сегодня утром маманя так на него наседала, что про подкормку Николай начисто забыл – как отрезало! Да оно и немудрено, от маманиных разборок не то что подкормку – собственное имя забудешь. Вот спросит кто-нибудь, как, мол, тебя звать-величать, а ты ему так прямо и ответишь, как по-писаному: так, мол, и так, звать меня уродом, а величать алкашом бессовестным. Как маманя родная зовет, так и вы, люди добрые, зовите…

Пристроив удилище на деревянную рогульку, которая, никем не тронутая, торчала тут еще с весны, Николай присел на корточки, порылся в линялом стареньком рюкзаке и извлек оттуда свою утреннюю спасительницу, проверенное лекарство от похмелья и вообще от всех горестей – покрытую мелкими капельками конденсата литровую бутылку ледяного пива. Бутылка приветливо пшикнула, когда он с треском отвернул пластмассовый колпачок, над горлышком поднялся едва заметный дымок. Первый глоток пошел, как в сухую землю, да и остальные, слава богу, в горле не застряли. Потягивая пиво и чувствуя, как отступают тошнота, головная боль и дурные мысли, Николай осмотрел бережок. Новых следов на песке не было – значит, с его законного, прикормленного места никто не рыбачил. Да и какая, если разобраться, в эту пору рыбалка? Рыба спать ложится, под коряги прячется, разве что малек какой-нибудь сдуру клюнет…

Не без сожаления оторвавшись от бутылки – утро длинное, а до киоска далеко, – Николай поглядел на поплавок. Течения в тихой заводи, считай, не было, и поплавок стоял почти неподвижно, отражаясь в спокойной темной воде. Ну, конечно, какой теперь клев? Мало того что проспал, так еще и Ковалев, зараза, битых полчаса языком молол! Тоже еще, ловец диверсантов выискался…

Николаю подумалось, что надо бы забросить наживку в другое место, чуть левее, подальше от коряги. Он потянул удилище на себя; поплавок лег, но не сдвинулся с места.

– Чтоб тебя, – сказал Николай.

Ему вспомнилось, как однажды, сидя с удочкой вот на этом самом месте, он наблюдал любопытную картинку: какой-то фраерок – московский гость, почтивший своим визитом провинциальных родственников, – приехал сюда на мопеде и прямо сверху, с обрывчика, лихо, фасонисто забросил спиннинг. Фраерок успел всего пару раз крутануть катушку, а потом блесна зацепилась за корягу – на дне их было видимо-невидимо, – леска лопнула с жалобным звоном, фраерок выругался матом, оседлал мопед и укатил. Видать, в столичном магазине, где ему за бешеные бабки втерли рыбацкую амуницию, фраерку никто не объяснил, что, отправляясь на рыбалку, надо иметь при себе хоть парочку запасных блесен…

Николай Ежов, в отличие от того москвича, был рыбак опытный, и запасные крючки, а также грузила и все иное прочее у него имелись. Но и просто так, за здорово живешь, оставлять на дне новенький крючок с только что насаженным червем ему совсем не улыбалось. Этак никаких крючков не напасешься, а они, между прочим, тоже денег стоят…

Николай осторожно потянул удилище, и леска пошла – сначала туго, неохотно, а потом все легче. Ощущение было очень знакомое; Ежов потянул сильнее, не сомневаясь, что выудил добрый пук водорослей. Но вместо бурой подводной травы под поверхностью проступило какое-то бледно-серое пятно неопределенных очертаний. Оно медленно поднималось из непрозрачной глубины, и спустя секунду Николай понял, что это какая-то тряпка, вроде полотенца. Он поднял конец удилища, и крючок выскочил из воды. Конец тряпки – Николай разглядел, что она действительно смахивает на грязное вафельное полотенце, – сорвался с него и шлепнулся обратно в воду, но тряпка не утонула, а продолжала всплывать до тех пор, пока не всплыла целиком вместе с тем, вокруг чего она была обмотана.

Только теперь Николай осознал свою ошибку. Это была не тряпка и не полотенце, а самая обыкновенная чалма (это ж козе ясно, что чалма в Рязанской губернии – обыкновеннейшая вещь!), частично размотавшаяся и теперь вяло, как дохлая рыбина, колыхавшаяся на поверхности воды. Под чалмой виднелось распухшее, черно-синее, до неузнаваемости объеденное рыбами лицо в клочковатой, слипшейся сосульками бороде. Вздувшийся от трупных газов живот выступал из воды, как небольшой круглый островок; человек был одет в свободную и длинную, почти до колен, светлую рубаху, подпоясанную каким-то платком, поверх которой красовалось что-то вроде пальто с отрезанными рукавами; на ногах были штаны, больше похожие на просторные кальсоны, и разбухшие от воды, разбитые, ободранные полуботинки, какими побрезговал бы даже бомж. Словом, перед Николаем был мало того, что утопленник, так еще и одетый, как самый настоящий душман из фильма про афганскую войну – только автомата и не хватало. Впрочем, автоматы, в отличие от людей, сами собой со дна не всплывают. Железные они, автоматы, так чего им всплывать-то?

Николай Ежов аккуратно положил на песок удочку, надолго припал к бутылке с пивом и задумчиво посмотрел сначала на «душмана», а потом в ту сторону, где находился скрытый выступом берега железнодорожный мост.

– Ни хрена себе порыбачил! – с горечью произнес он и стал собираться в обратный путь, стараясь не смотреть на тело, которое, причалив к коряге, едва заметно покачивалось на ленивых волнах.

Ирина Быстрицкая пригубила кофе. Неплохой, но Глеб заваривал его лучше. Сквозь полупрозрачную тюлевую занавеску Ирина могла видеть часть улицы перед кафе. Зрелище было безрадостное, как всегда в эту пору года: мокрый асфальт, слякоть, растоптанные, раскисшие листья на тротуаре, забрызганные грязью машины, засилье серого и коричневого цветов, хмурые лица прохожих… Поздней осенью Быстрицкой всегда казалось, что именно так должна выглядеть земля после конца света, когда избранные вознесутся в Царствие небесное, а души нераскаявшихся грешников останутся бродить среди серости и уныния вечного ноября.

Отогнав грустные мысли, она посмотрела на часы и залпом допила кофе. Время года тут ни при чем; просто, когда Глеб надолго уезжает в свои таинственные командировки, даже яркие краски лета не радуют, кажутся чересчур назойливыми. А уж если командировка мужа совпадает с осенними дождями, настроение портится само собой. Как говорится, здравствуй, депрессия! А тут еще этот телефонный звонок…

Человек, назвавшийся сослуживцем мужа, позвонил вчера вечером. Он представился Борисом и сказал, что ему необходимо встретиться с Ириной, чтобы поговорить о Глебе. То есть по имени он Глеба не назвал, просто сказал: «Хотелось бы поговорить о вашем муже». Это, в общем-то, ничего не значило, но у Ирины почему-то сложилось впечатление, что этот незнакомый ей Борис понятия не имеет, как зовут сослуживца, с женой которого он так жаждет пообщаться.

Они договорились встретиться у Ирины дома – на этом настоял Борис, заявивший, что разговор будет не из тех, которые удобно вести в общественных местах. Спорить с этим было трудно: Ирина знала о делах мужа не много, но и о той малости, что была ей известна, действительно не стоило упоминать при посторонних даже шепотом.

До назначенного времени оставалось чуть больше получаса. Если Быстрицкая вообще собиралась встретиться с Борисом, нужно было ехать. Строго говоря, ей следовало давным-давно быть дома, чтобы успеть подготовиться к приходу гостя. Но торопиться в пустую квартиру не хотелось, да и что это значит – готовиться к приходу гостя? Что это за гость такой, чтобы встречать его хлебом-солью? С какими вестями он явился и стоит ли вообще впускать его в дом?

Так ничего и не решив, она расплатилась за кофе и вышла на улицу. Опять моросил нудный холодный дождик, и, нырнув в еще не успевший остыть салон автомобиля, Ирина вздохнула с облегчением. В машине пахло хорошим табаком и дорогим одеколоном – Глебом; в бардачке было полным-полно компакт-дисков с записями классической музыки, без которой он просто не мыслил своего существования. Ирина легонько провела кончиками пальцев по ободу рулевого колеса, которое раньше уверенно сжимали ладони мужа. Не хватало еще разреветься, сидя в припаркованной под запрещающим знаком машине!

Она поправила прическу, глядя на себя в салонное зеркальце, включила все, что полагалось включить, и осторожно отъехала от тротуара. Водительский стаж у нее был приличный, но она чаще доверяла руль Глебу, чем водила сама, и теперь чувствовала себя не совсем уверенно, особенно когда приходилось в час пик пробираться через запруженный раздраженно сигналящими автомобилями центр.

Сворачивая с проспекта в боковую улицу, она заметила позади какой-то джип – кажется, «лендровер». Ирина немного сбросила газ, пытаясь в неверном свете угасающего ненастного дня разглядеть регистрационный номер. Она не ошиблась: номер был тот же, что бросился ей в глаза утром, когда джип чуть было не въехал в багажник ее машины на светофоре. Ирина закусила губу. Москва – чересчур большой город, чтобы дважды за день случайно встретить на дороге одну и ту же машину. Хотя, если водитель живет где-то рядом, работает недалеко от проектного бюро Ирины и имеет схожее рабочее расписание, в этом нет ничего невозможного. В конце концов, часто ли мы обращаем внимание на машины, которые идут рядом с нами в сплошном потоке транспорта? Суматошное московское движение не оставляет водителю времени на созерцание, и, если бы не утренний инцидент у светофора (Ирина прозевала смену сигналов и затормозила слишком резко, едва не спровоцировав столкновение), она ни за что не заметила бы этот «лендровер» теперь, в конце дня. А он, очень может быть, как и сама Ирина, каждый божий день катается в одно и то же время по одному и тому же маршруту: утром туда, вечером – обратно, как рейсовый автобус…

Глеб когда-то прочел ей коротенькую лекцию на тему «Как обнаружить слежку». Смысл этой лекции сводился к одной-единственной фразе: «Два раза – совпадение, три – хвост». Поскольку маячивший в зеркале заднего вида джип был замечен ею всего лишь вторично, Ирина решила, что беспокоиться не о чем.

Решив так, она неожиданно для себя самой нажала на тормоз и, не подавая никаких сигналов, резко свернула к бровке тротуара. «Лендровер» испуганно шарахнулся влево, чтобы избежать столкновения, раздраженно рявкнул клаксоном и проехал мимо, обдав машину Ирины белым паром пополам с грязными брызгами из-под колес.

«Истеричка, – обругала себя Ирина. – Представляю, какими эпитетами сейчас награждает тебя этот бедняга – водитель джипа. Особенно если он тоже тебя заметил и запомнил. Две аварийные ситуации в день из-за одной и той же дамочки – это чересчур!»

Она закурила, чтобы успокоиться, и к тому времени, как сигарета догорела до половины, ей это более или менее удалось. «Дворники» с негромким шорохом и стуком гуляли взад-вперед по ветровому стеклу, смахивая с него мелкую морось, приборная панель уютно светилась в полумраке салона, из вентиляционных отдушин тянуло ровным, сухим теплом. Сумерки сгущались прямо на глазах, и вдруг прямо над головой у Ирины беззвучно и ярко вспыхнул уличный фонарь. Она вздрогнула от неожиданности, уронив на колени столбик пепла, еще раз обозвала себя истеричкой, выбросила окурок и включила передачу.

– Послушай, брат, – покачиваясь в седле, заговорил Глеб Сиверов, – а ты уже думал, кому и как продашь оружие?

Железный Мамед повернул к нему непроницаемое бородатое лицо и спокойно ответил:

– Ты мне не брат.

– «Если ты участвуешь в их делах, они твои братья», – по-арабски процитировал Глеб. – Разве не так?

– Так, – кивнул Аскеров. – И не так. Все не так просто, да и со времен Пророка многое изменилось.

– Не так много, как может показаться.

– Не так много, ты прав. Но до сих пор твое участие в моих делах сводилось в основном к болтовне.

– Я дважды спас тебе жизнь, – напомнил Глеб. – А если припомнить нашу первую встречу, в которой участвовал Вазир, так и все три. Думаешь, легко было сбить с тебя кепку, даже не оцарапав макушку?

– Я так и понял, – тяжеловесно ухмыльнулся чеченец. – Когда совладал со своими ногами и заставил их остановиться.

Кони шли по крутой каменистой тропе, по обеим сторонам которой рос чахлый полуоблетевший кустарник. Тропа была устлана ковром опавшей листвы, и кони ступали почти беззвучно. Глеб давно не ездил верхом, и ему стоило немалых усилий держаться в седле так же непринужденно, как его спутник. Аскеров ехал впереди, держа поперек седла автомат с полупустым магазином.

– Ну? – сказал Глеб, когда воцарившееся молчание чересчур, по его мнению, затянулось.

– Что? – не оборачиваясь, откликнулся Аскеров.

– Три раза, – повторил Сиверов.

– Три раза, да. – Обмотанная грязным бинтом голова медленно кивнула в знак согласия. – И все три раза ты, конечно же, действовал исключительно из братской любви ко мне.

– Да уж, – пробормотал Глеб. Крыть было нечем.

– Ты вовсе не участвовал в моих делах, – продолжал Мамед, – а устраивал свои собственные. И сейчас ты занят тем же, а это, согласись, не дает тебе права называться моим братом. Брат! Ты разрушил мою жизнь, опозорил меня перед единоверцами, превратил в бродячего пса, и ты смеешь называть меня братом?!

Глеб протяжно, во весь рот, зевнул.

– Ты закончил? – спросил он. – Или поплачем вместе? Не знаю, слышал ли ты высказывания некоторых наших политиков, которые предлагали сровнять вашу Чечню с землей и закатать асфальтом. Я не сторонник радикальных мер, но, согласись, это одним махом решило бы множество проблем. Война – дорогое удовольствие. На мой взгляд, было бы намного дешевле обнести вас десятиметровой стеной, поставить по периметру пулеметы, запереть ворота и выбросить ключ в море. Вам нужна независимость? Нате! Мажьте ее на хлеб и кушайте на здоровье. Грабьте друг друга сколько влезет. По очереди: сегодня ты ограбил соседа, а завтра он тебя. Милое дело! Только вам нужна вовсе не независимость. Вы – вот ты, например, – сами не знаете, что вам нужно. Вас пачками шлют на убой, как баранов, а вы рады стараться. Ты всю жизнь воевал, и что ты с этого имеешь, кроме дырок в шкуре? Жизнь я ему разрушил… Не я, так кто-нибудь другой. А ты думал до самой старости джигитовкой заниматься?

– Ты хочешь меня оскорбить? – не оборачиваясь, подозрительно ровным голосом спросил Железный Мамед.

– Я хочу, чтобы ты понял: когда тебе навстречу движется поезд, надо отойти в сторонку. А если отойти не хватило ума, глупо обижаться на паровоз за то, что он тебя сбил. Ты делал свою работу, а я свою. Ты проиграл, я выиграл, ну и что с того? Кто-то должен был проиграть, так почему не ты? Тебя сто раз могли шлепнуть, а я даю тебе отличный шанс выйти из игры и очень неплохо устроиться там, где никто ни в кого не стреляет. На свете много приятных местечек, власти которых не выдают преступников. Может, мы с тобой еще поселимся по соседству и заживем душа в душу…

Аскеров пробормотал что-то неразборчивое, но явно ругательное. Глеб понял.

– Ничего подобного, – ответил он весело. – Я отлично помню своих родителей. Это были достойные, уважаемые люди, а вовсе не те домашние животные, которых ты только что помянул. Вообще, должен заметить, у тебя очень бедный лексикон. Небось за всю жизнь, кроме Корана, ни одной книжки не прочел? Да и Коран-то, наверное, в пересказе для младших школьников с задержкой психического развития…

– Шайтан, – буркнул Аскеров.

Они карабкались в гору еще часа полтора. Когда начало смеркаться, Железный Мамед натянул поводья и остановил лошадь на опушке того, что в здешних краях за неимением лучшего именовалось лесом. Выше растительности не было, и Глеб одобрил решение Аскерова: на ночлег лучше было остановиться здесь, где еще можно было найти какие-то дрова. Не дожидаясь приглашения, он спешился, старясь скрыть испытанное при этом неимоверное облегчение. Старался он, впрочем, понапрасну: первые шаги по твердой земле на мучительно ноющих, одеревеневших ногах все равно получились неуклюжими, и иронический огонек, вспыхнувший в уцелевшем глазу Аскерова, свидетельствовал о том, что тот не утратил зоркости.

Возвращаясь к разведенному под прикрытием нависающей скалы костерку с охапкой сухих веток, Глеб увидел Мамеда, который, привалившись спиной к камню, держал на коленях автомат. Ствол «Калашникова» был направлен не то чтобы прямо на Сиверова, но и не совсем мимо; с учетом того, что руки у Сиверова были заняты, а пистолет лежал в застегнутой кобуре, ситуация сложилась не самая приятная.

– Меня все время мучает один вопрос, – задумчиво сказал Аскеров, глядя на Глеба поверх огня и почти нежно поглаживая казенник автомата.

– И что же это за вопрос? – поинтересовался Слепой.

– Вопрос такой: что мне мешает тебя пристрелить? Оружие мне ни к чему, без денег я могу обойтись… Ты можешь ответить: почему?

– По кочану, – ответил Глеб, сваливая хворост у костра и усаживаясь на расстеленный бушлат. – Лучше ответь на другой вопрос: зачем тебе это надо? Допустим, сейчас ты не стал бы говорить глупости, а просто спустил курок. Ну, и что дальше? Хочешь сказать, что был бы свободен? Так ведь ты и сейчас свободен! Свобода, Мамед, – это осознанная необходимость. Куда ты пойдешь, избавившись от меня? Туда же, куда идешь сейчас, верно? Потому что больше тебе идти некуда. А вдвоем в дороге веселее, да и безопаснее, как ни крути… Право, ты меня удивляешь! Сколько можно переливать из пустого в порожнее? Ты убьешь меня, я убью тебя… Ну, и кому от этого легче? Или ты, как Верблюдица Лея, получаешь удовольствие от самого процесса? Может, ты тоже, как она, делаешь зарубки на прикладе и пересчитываешь их перед сном, а? Нет? Ну, так перестань болтать глупости! Скажи лучше, кому собираешься продать оружие.

– Я еще не решил, – пошевеливая палкой угли, сказал Мамед. – А когда решу, ты будешь последним, кто об этом узнает.

– Вот упрямый ишак, – беззлобно выругался Глеб и, откинувшись на спину, стал смотреть в небо.

Небо здесь было высокое, чистое, густо усыпанное крупными и мохнатыми звездами – таких ни за что не увидишь с равнины. Искры от костра штопором взмывали ввысь и гасли одна за другой, оранжевые отблески огня плясали на зубчатой верхушке скалы, под прикрытием которой они разбили временный лагерь. В темноте негромко всхрапывали, переступали ногами и шумно щипали скудную местную траву привязанные к нижним веткам кустов лошади. С другой стороны костра доносились размеренные шелестящие звуки: Аскеров, отчаявшись напугать Глеба автоматом, который тот сам ему вручил, решил не терять времени даром и почистить ствол. За этим занятием он едва слышно напевал себе под нос какую-то протяжную мелодию без слов, а потом вдруг заговорил. Сначала он говорил об оружии – о том, что должен сперва своими глазами убедиться в существовании тайника, а потом уже думать о том, кому и как продать его содержимое, – а затем как-то незаметно переключился на личность покойного Хаттаба. Поначалу Глеб вслушивался в этот монолог, все еще надеясь выудить из монотонного потока слов что-нибудь полезное, а потом отчаялся и начал задремывать, убаюканный бормотанием чеченца.

Он уже почти заснул, когда тихий, осторожный хруст сломавшейся под чьей-то ногой ветки заставил его резко вскочить, схватившись за оружие.

– Тихо, – предостерегающе выставив перед собой ладонь, спокойно сказал Аскеров. – Не надо стрелять, это свои.

– Какие свои? – спросил Глеб.

Железный Мамед не ответил, ограничившись кривой многообещающей улыбкой. Собственно, Сиверов уже не нуждался в ответе, потому что из темноты за гранью отбрасываемого костром светового круга один за другим вышли и молча опустились на корточки у огня четыре одетых в поношенный камуфляж бородатых джигита.

– Это мои братья, – объяснил Аскеров то, что было ясно и без слов.

– Очень приятно, – с кислой миной пробормотал Глеб.

Соотношение сил во временном альянсе с Железным Мамедом резко изменилось, и не в пользу Глеба Сиверова. Он посмотрел на Аскерова поверх огня и увидел, что чеченец улыбается, как кот, наконец-то исхитрившийся слопать хозяйскую канарейку.

Борис явился минута в минуту – Ирина едва успела снять плащ и проверить, не оставила ли утром на виду какие-нибудь мелкие детали своего туалета. Сослуживец мужа оказался высоким, плечистым блондином с открытым лицом и обаятельной белозубой улыбкой. Он был совсем не во вкусе Быстрицкой, но, несомненно, пользовался огромным успехом у женщин. Еще раз представившись, он первым делом с подчеркнутой предупредительностью протянул Ирине развернутое служебное удостоверение и даже заставил внимательно его прочесть и лишь потом вручил роскошный букет белых роз. «Самому мне больше нравятся алые, – сообщил он с обезоруживающей откровенностью, – но алый – цвет пламенной страсти. Боюсь, ваш супруг меня не поймет. Честно говоря, на его месте я ревновал бы вас к каждому столбу. Везет же некоторым!»

Ирина посмеялась шутке, снова отметив про себя, что Борис старательно избегает называть Глеба по имени. Неужели он его действительно не знает? И потом, в его удостоверении черным по белому написано, что он – майор ГРУ. При чем же тут Глеб? Когда это он успел сменить ведомство?

Надо полагать, если они работали вместе, Глеб этому Борису как-то представился. Но как именно? Если господин майор нарочно употребляет вместо имени Глеба всякие иносказания наподобие «мужа» или «драгоценного супруга», чтобы Ирина, невзначай обмолвившись, сама произнесла это имя, то он здорово просчитался. Человек он приятный, прямо-таки милейший, но это вовсе не означает, что жена при первой же встрече выложит ему все, о чем предпочел умолчать муж…

Она проводила майора в гостиную, усадила и предложила чаю. Борис Шестаков отказался.

– Тогда чего-нибудь покрепче?

Шестаков неопределенно пожал могучими плечами и смущенно улыбнулся.

– Да неловко как-то… Все-таки первый визит…

– Ну, я же не предлагаю вам раздавить пол-литра и спеть хором, – улыбнулась Ирина.

– Правда? – весело изумился майор. – Надо же, а я-то обрадовался… Что ж, от рюмочки не откажусь. Но только в том случае, если вы составите мне компанию.

– С удовольствием, – сказала Быстрицкая, открывая бар. – А вы заметили, что для этого дела только мы, русские, нуждаемся в компании? На Западе люди пьют, когда хотят, а не когда им предлагают.

– Согласен, – со смехом откликнулся майор. – Только я не знаю, хорошо это или плохо. Может быть, нам действительно чуточку не хватает чувства меры. Но когда каждый, как на Западе, наливает себе сам, это… Ну, в общем, получается, что мне безразличен тот, кто сидит со мной рядом – пьет он или не пьет, грустит или смеется, уважает меня или не уважает, жив еще или уже помер…

В зеркальной стенке бара Ирина видела отражение майора. Продолжая непринужденно болтать, он ощупывал Быстрицкую с головы до ног пристальным, оценивающим взглядом. В конце концов, если разобраться, женщины поддерживают себя в форме именно для того, чтобы провоцировать вот такие мужские взгляды. Пусть смотрит, лишь бы рукам воли не давал…

В душу закрался испуг. До сих пор сослуживцы Глеба Сиверова не баловали их своими визитами. Да и какие у него сослуживцы, откуда? Он – агент-одиночка, основная ценность которого для начальства как раз в том и заключается, что о нем никто не знает…

Хотя, когда Глеб звонил последний раз, он говорил что-то такое, из чего можно было сделать вывод, что вокруг него много людей. Что-то о курорте, на который не пускают штатских, об утренних обливаниях ледяной водой прямо из ведра… Выходит, этот Шестаков приехал оттуда? Если нет, то страшно даже представить, кем он может оказаться…

Рука Ирины дрогнула, стекло предательски звякнуло о стекло. Борис немедленно вскочил, как солдат по тревоге.

– Вам помочь?

– Спасибо, я справлюсь. Что вам предложить? Вино, виски, коньяк?

– Водка у вас есть?

– Как не быть.

Ирина поставила на стол водку для Шестакова и легкое вино для себя.

– Простите великодушно, – заговорил майор, ловко управляясь с бутылками, – но там, откуда я только что вернулся, этого коньяка столько, что поневоле затоскуешь по обыкновенной русской водке.

– Там – это где?

Шестаков удивленно приподнял брови.

– А вы не знаете? Я же говорю, мы там были вместе с вашим мужем, и… Так, – другим тоном сказал он, правильно истолковав молчание Ирины. – Ну, парень! Не человек – кремень! Даже жене ничего не сказал. Хотя в чем-то я его понимаю… Там – это в Абхазии, в Кодорском ущелье. Российский миротворческий контингент, так это теперь называется.

«Курорт, – с горечью подумала Ирина. – Ну, погоди, курортник! Вернись только домой, я тебе устрою активный отдых…»

– Курорт… – повторила она вслух и неожиданно для себя самой спросила: – Скажите, Борис, там… стреляют?

– В армии всегда стреляют, – сообщил Шестаков. – В целях повышения уровня боевой подготовки. Ну, и еще для развлечения. По консервным банкам.

Быстрицкая вздохнула. Она уже давно подозревала, что все офицеры спецслужб – а может, и армейские офицеры тоже – время от времени, никак не реже раза в год, проходят спецкурс по теме «Как обмануть жену». Она не знала, женат ли майор Шестаков, но в том, что он тоже посещает эти занятия, можно было не сомневаться – уж очень непринужденно и правдоподобно он лгал. Это выходило у него так ловко, что Ирина непременно поверила бы ему, если бы не так хорошо знала собственного мужа. Увы, в места, где стреляют исключительно по фанерным мишеням да консервным банкам, Глеба Сиверова не посылали.

– С ним все в порядке? – спросила она.

– С кем? – удивился Шестаков.

«С Глебом», – чуть было не сказала Ирина, но вовремя спохватилась.

– С моим драгоценным супругом, – не без яду объяснила она.

– Ах, с ним! – майор смущенно рассмеялся, и Быстрицкая отметила про себя, что майор использует свою белозубую улыбку как оружие, и, надо отдать ему должное, весьма эффективно. – Простите, это я немножко задумался. Знаете, как говорил герой одного популярного фильма: нахлынули воспоминания…

– Надеюсь, не о стрельбе по пивным жестянкам?

– Я бы сказал, не только. А с ним все в порядке. То есть я надеюсь, что с ним все в порядке.

– Как это? – удивилась Ирина. – Я так поняла, что вы зашли, чтобы передать мне от него весточку…

– Не совсем, – Шестаков снова улыбнулся, но на этот раз его улыбка осталась без ответа. – Понимаете, на самом-то деле я надеялся, что это вы мне скажете, все ли с ним в порядке.

Быстрицкая нахмурилась.

– Я вас не понимаю. Объяснитесь, если вам не трудно.

Шестаков опять сверкнул улыбкой, отсалютовал Ирине рюмкой и выпил.

– На самом деле все очень просто, – сказал он. – Там, – он махнул рукой куда-то в сторону окна, – мы с вашим мужем рука об руку работали над… э… ну, словом, над одной общей темой. Работу мы в общих чертах закончили. Закончили успешно – надо сказать, исключительно благодаря превосходным профессиональным и личным качествам вашего мужа. После чего меня отозвали сюда, в Москву, а ваш супруг получил новое назначение. Какое именно, я, увы, не знаю. Теперь возникли кое-какие обстоятельства, требующие дополнительной информации. Этой информацией почти наверняка располагает ваш муж. Она нужна мне позарез, а где его искать, я не знаю. Вот я и подумал: ну, а вдруг вам известно то, что неизвестно мне?

Ирина решила, что с нее хватит.

– Вы сказали, что все очень просто. А по-моему, все очень неопределенно. «Одна общая тема», «в общих чертах»… Не многовато ли общих мест?

– Согласен, – кивнул Шестаков, который, вопреки ожиданиям Ирины, не выглядел смущенным. – Но мы с вашим супругом служим не дворниками в горкомхозе. Подробности нашей работы разглашению не подлежат, вам ли этого не знать?

– Пусть так, – сказала Ирина. – Но поставьте себя на мое место. Я вижу вас впервые в жизни, я никогда о вас не слышала… И вдруг вы приходите ко мне домой и пытаетесь выведать что-то о моем муже, ссылаясь на совместную работу. А сами, между прочим, даже не знаете, как его зовут!

Вместо того чтобы смутиться или рассердиться, Борис непринужденно рассмеялся.

– Один – ноль в мою пользу, – весело объявил он.

– Это почему же? – растерялась Ирина.

– Да потому, что, набирая ваш номер, я не знал даже, жена вы ему или просто знакомая, – все так же весело сообщил майор.

– Ловко, – холодно произнесла Быстрицкая. – И что дальше?

– Да ничего особенного! – Шестаков прижал к сердцу растопыренную ладонь и опять сверкнул широкой, располагающей улыбкой. – Все остальное – чистая правда. Мне действительно жизненно необходима информация, и дать ее мне может только ваш супруг. Кстати, я знал его как Федора Молчанова, но подозреваю, что это оперативный псевдоним.

Ирина, которая на протяжении многих лет считала, что Федор Молчанов – это настоящее имя ее мужа, неопределенно пожала плечами.

– Странно, – сказала она. – Своих координат он вам не оставил, а вот мои почему-то дал… Это как-то не в его стиле.

Шестаков вздохнул.

– А вас сложно обвести вокруг пальца, – сказал он.

– С кем поведешься… – Ирина сухо улыбнулась. – Итак?..

– Что «итак»? – придав лицу простецкое, туповатое выражение, которое шло ему, как корове седло, переспросил майор.

– Ну, во-первых, можно считать доказанным, что вы действуете вовсе не по поручению моего мужа, а исключительно по собственной инициативе. В связи с этим, как это ни прискорбно, мне в данный момент видятся три варианта развития нашей беседы. Либо вы перестаете считать меня дурочкой и начинаете говорить начистоту, либо я сию минуту выставляю вас за дверь, либо вы, как сильный, прекрасно развитый в физическом отношении мужчина, привязываете меня к стулу и пытаетесь силой добыть информацию, которую не сумели добыть хитростью. Кстати, это совершенно бесполезно. Я действительно ничего не знаю. Поэтому, если вы намерены действовать по третьему варианту, лучше убейте меня прямо сейчас. Это сэкономит вам кучу времени…

Она замолчала. Шестаков еще секунд тридцать изумленно таращил на нее глаза, а потом медленно покачал головой и негромко протянул:

– Ой-ей-ей… Тяжелая, однако, у вас жизнь! Вам самой-то не страшно такое говорить?

– Страшно, – призналась Ирина. – Но думать об этом и одновременно любезничать с вами намного тяжелее.

– Ну и ну, – сказал Борис. – Вам известно, что вы – уникальная женщина? Вашему Федору действительно повезло. Отхватить такой приз… И чем он вас только взял? Это же уму непостижимо! Ну, хорошо, начистоту так начистоту. Хотя теперь, когда я узнал вас немного ближе, мне, право, очень неловко… Ладно, тут уж ничего не поделаешь. Для начала знайте: я действительно майор ГРУ, и я действительно работал в паре с вашим мужем в Кодорском ущелье. Мы жили в одной палатке, ели из одного котелка и вместе… ну, словом, вместе работали. При этом я о нем ничего не знал: кто он, как его на самом деле зовут, в каком он звании и даже, представьте, на какой департамент работает. Этакий мистер Икс в темных очках и с большим пистолетом… Но я же разведчик! Сами понимаете, такое положение меня никоим образом не устраивало. Человеческое и даже профессиональное любопытство – это еще полбеды. Но, согласитесь, когда идешь в бой – вы понимаете, это слово я употребляю в широком, иносказательном смысле, – желательно все-таки знать, кто прикрывает твою спину.

– Ну, предположим, – скептически согласилась Ирина.

– Да тут и предполагать нечего! – с жаром воскликнул Шестаков. – Вы только вообразите себе… Нет, – перебил он себя, – не надо ничего воображать. Женское воображение – это такая штука, что… Лучше не надо. Уж лучше вы мне на слово поверьте. Так вот, о вашем Федоре. Сами понимаете, все мои наводящие вопросы были ему ни по чем. Я же говорю – кремень! Настоящий профессионал. И я уже почти отступился, как вдруг однажды совершенно случайно мне повезло. Подхожу это я к палатке и слышу: Федя мой с кем-то по телефону беседует, рассказывает сказочки про горный воздух, дешевое вино и водные процедуры по утрам… Было такое?

– Да, – сдержанно кивнула Ирина. – Это как раз был его последний звонок.

– Последний, говорите? Жаль, очень жаль… После этого только и оставалось, что улучить момент и покопаться в его мобильнике. Я очень надеялся, что это номер его жены, хотя тогда еще не знал, зачем это может мне понадобиться. Но вот, как видите, пригодилось…

– Да уж, – сказала Быстрицкая, – красивая история.

– Грешен, – кротко признался Шестаков. – Хотя должен вам заметить, что по сравнению с вещами, которыми мне постоянно приходится заниматься по долгу службы, это – невинная шалость, пустячок. Вроде того, как, идя вечером по тротуару, невзначай заглянуть в освещенное окно чужой кухни. Уж вы не взыщите, бога ради. Тем более что супруг ваш, как я понял, одного со мной поля ягода.

Ирина вдруг поняла, что этот майор с самого начала вертел ею как хотел. А она-то думала, что учиняет ему допрос, ловит на вранье! Господи! Да ведь он явился сюда, ничего толком не зная ни о ней, ни о Глебе. И она, неглупая, опытная женщина, подтвердила все его смутные догадки. Ну что ей стоило сделать, как выражается Сиверов, голубые глаза и прощебетать какую-нибудь чушь вроде того, что ее муж – сетевой менеджер, постоянно мотающийся по всей стране с полным чемоданом рекламных буклетов и образцов продукции? Тогда бы этот Шестаков решил, что имеет дело с полной дурой, и, может быть, ушел бы несолоно хлебавши.

А теперь сиди и гадай, что из рассказанного майором правда, а что – умелое вранье, нарочно изукрашенное разными нелепостями. История-то не лезет ни в какие ворота, и именно поэтому в нее хочется верить. Дескать, профессионал, выполняющий ответственное задание, мог бы придумать что-нибудь более умное, а заодно и менее противоречивое, чем вся эта чепуха со случайно подслушанным телефонным разговором. Потому что легенды, которыми пользуются профессионалы, как правило, выглядят куда правдивее, чем сама правда, а такие вот нелепые, анекдотические истории на самом деле случаются с людьми на каждом шагу…

– Только прошу вас, – явно угадав ее мысли, снова заговорил Шестаков, – не надо подозревать меня в каких-то тайных умыслах против Федора. Ни боже мой! Хотите прогнать меня – прогоните. Я ведь действительно хотел только узнать, не связывался ли он с вами. Ну и, конечно, сказать, что с ним все нормально. Несколько дней назад, когда мы виделись последний раз, он был цел, невредим и даже весел.

– Спасибо, – сказала Ирина. – Жалко, что мне нечем вас порадовать в ответ. Тот разговор, который вы слышали, действительно был последним. Вообще, он очень редко звонит из командировок. Понятия не имею, где он может быть в эту минуту. Попытайтесь разузнать это у его начальства.

– А как с ним связаться? – быстро спросил Борис и даже потянулся к лацкану пиджака, словно намереваясь достать из внутреннего кармана блокнот и авторучку.

– Вы у меня спрашиваете? – Ирина изумленно подняла брови. – Вы же сослуживцы, кому это знать, как не вам! А я об этом понятия не имею. Даже не представляю, как оно выглядит, это его начальство, и где его искать.

Теперь изумился Шестаков.

– Как?! – воскликнул он. – Он бросает вас одну и даже не оставляет контактного телефона на случай, если понадобится помощь?

– Ну, почему же, – ответила Ирина. – Такой телефон у меня есть. Записывайте: ноль-два.

– О да! – со смехом воскликнул майор. – Это надежная защита на все случаи жизни. Однако шутки шутками, а… Ну, вы только представьте себе, что было бы, если бы вместо меня сюда явился какой-нибудь Ибрагим с автоматом на пузе и с кинжалом за поясом!

– Ибрагима я бы просто не впустила, – не слишком уверенно сказала Быстрицкая, которая в данный момент думала о том же.

– А он бы не сказал, что он Ибрагим, – возразил Шестаков. – Представился бы водопроводчиком, участковым или, вот как я, коллегой вашего мужа. И потом, к чему такие сложности? Думаете, если у вас дверь железная, вы в полной безопасности? Да ничего подобного! Замков, с которыми не сладил бы грамотный специалист, в природе просто не существует.

– Странный вы человек, – подумав, сказала Ирина. – Сначала пытались меня обмануть, теперь вот пугаете… Это что, доставляет вам удовольствие? Поверьте, мне сегодня и без вас хватило нервотрепки.

– О господи! – сокрушенно воскликнул Шестаков. – Простите, бога ради! Язык мой – враг мой… А что с вами случилось?

В его голосе прозвучало такое искреннее участие, что давно нуждавшаяся в мужской поддержке Ирина неожиданно для себя самой рассказала ему об инциденте с «ленд-ровером», который, как ей показалось, за ней следил.

– Два раза – это скорее всего обычное совпадение, – почти дословно цитируя Глеба, задумчиво сказал майор. – Вот если бы три… Но все равно почаще смотрите в зеркало заднего вида. И если что… – Он полез в карман и протянул Ирине визитную карточку. – Вот мои координаты. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но… Словом, если что, я целиком и полностью к вашим услугам. И поверьте, что я сумею защитить вас куда надежнее, чем вся московская милиция, вместе взятая. Ну, а если Федор вдруг позвонит, вы ему, пожалуйста, передайте, что я его разыскиваю. Пусть свяжется со мной, это очень важно.

– А он знает, как это сделать? – спросила Ирина.

Шестаков в ответ лишь молча кивнул на карточку, которую она держала в руках.

– И знаете что? – добавил он вслух. – Установите-ка вы у себя сигнализацию. Ей-богу, оно того стоит. Я, например, давно так сделал. Расходы невелики, зато, уезжая из дома, я почти спокоен за свою семью.

– Звучит, как цитата из рекламного ролика, – заметила Быстрицкая.

– Тем не менее это правда. Подумайте об этом.

– Хорошо, я подумаю.

Когда майор наконец ушел, Ирина какое-то время сидела в кресле, хмурясь и сосредоточенно дымя сигаретой, а потом, будто спохватившись, осушила бокал вина, к которому так и не притронулась во время беседы с Шестаковым.

Очередная партия груза оказалась совсем небольшой – всего три десятка мелких, как семечки, с виду неотличимых друг от друга черноголовых вьетнамцев, которые с негромким чириканьем, прямо как стайка воробьев, брызнули во все стороны из доставившего их мебельного фургона и моментально попрятались по щелям, да так, что Ахмету пришлось долго выискивать их по одному. Наблюдая за этим процессом, Хромой Абдалло думал о том, что никто не умеет так прятаться, как вьетнамцы. Это умение стало их национальной чертой, и благодарить за это, как и за многое другое, следует, пожалуй, американцев. Что ж, обокрав весь мир, превратив его в свою сырьевую базу, толстопузые самодовольные янки сами вырыли себе глубокую яму. Никто из них даже за очень большие деньги не сможет назвать точное количество нелегалов, ежедневно пересекающих границу США и бесследно растворяющихся в толчее мегаполисов. Примерно та же картина наблюдается в России, но не в таких масштабах: Америка богаче, а человеку свойственно стремиться туда, где можно поплотнее набить брюхо ценой наименьших усилий.

Да, умение прятаться записалось в генетическом коде каждого вьетнамца еще во времена войны с американцами. У китайцев свои особенности, у афганцев и турок – свои… Все люди разные, а роднит их одно – выбираясь из доставивших их грузовиков, все они воняют совершенно одинаково…

Прикрывая рот и ноздри надушенным носовым платком, Абдалло наблюдал сначала за тем, как грузовые микроавтобусы забирали нелегалов со склада, а потом и за традиционной влажной уборкой, которая проходила под наблюдением и при непосредственном участии кладовщика. Ахмет, как обычно, был расторопен, деловит и распорядителен, но Абдалло хорошо знал этого человека и видел, что он опять не в себе. От пристального внимания Хромого Абдалло не укрылись ни вялость движений, ни потухший, неподвижный взгляд, ни ровная, монотонная речь кладовщика. Ахмет делал все, что от него требовалось, но делал через силу, без души, как запрограммированный автомат с севшими аккумуляторами. Абдалло отлично знал, в чем причина, но не имел ни малейшего представления о том, что ему с этим делать.

Убедившись, что все в порядке, он вознамерился тихо уйти, тем самым хоть ненадолго оттянув неприятный разговор. Однако Ахмет, хоть и пребывал в прострации, зорко за ним наблюдал и, настигнув хозяина буквально в трех шагах от спасительной двери, довольно непочтительно ухватил за рукав.

Абдалло посмотрел на него через плечо, надменно вздернув брови, но бывший тележечник пребывал в таком состоянии, что окончательно утратил способность понимать даже самые прозрачные намеки. Тогда Хромой развернулся к нему всем корпусом, бросил красноречивый взгляд вниз, на сжимающую его рукав руку Ахмета, и деликатно двинул локтем. Ахмет наконец осознал, что забылся, выпустил рукав и склонил голову в почтительном поклоне.

– Мне нужно с вами поговорить, – заявил он.

Абдалло отметил про себя, что Ахмет забыл добавить «уважаемый». Он хотел сослаться на крайнюю занятость и уйти, но понял: это бесполезно, парень все равно не отстанет. А если даже отстанет, то не пройдет и часа – отыщет, где от него ни прячься, и все равно скажет то, что намерен сказать.

– Хорошо, – с нескрываемой неохотой произнес Абдалло. – Давай пройдем в контору.

Ахмет пропустил его вперед – точно так же, как делал всегда, когда хозяину требовалось зачем-либо пройти в его стеклянную будку. Но на этот раз в привычной вежливости кладовщика Абдалло почудился какой-то недобрый умысел: Ахмет как будто нарочно держался позади, за спиной, отрезая хозяину путь к отступлению.

– Я снова смотрел телевизор, – сказал кладовщик, когда Хромой уселся на единственный имевшийся в конторе жесткий стул с облезлым фанерным сиденьем.

– Ну и зря, – сказал Абдалло, вытряхивая из пачки сигарету. – Я говорил тебе, что этот ящик способен вывести из терпения даже камень. Ты не предложишь мне чаю?

– Простите, уважаемый, – сказал Ахмет. – У меня закончился чай, и я забыл купить новый.

– Что с тобой, Ахмет? – участливым, встревоженным тоном спросил Абдалло. – Ты плохо выглядишь, ты взволнован, ты становишься забывчив… Ты даже не предложил мне пепельницу!

– Простите. – Бывший тележечник каким-то деревянным движением протянул руку, снял с полки пепельницу и поставил ее перед хозяином. Керамическое донышко чересчур громко стукнуло о крышку стола; фактически Ахмет не поставил, а почти швырнул пепельницу. – Простите, уважаемый, я действительно взволнован. В новостях передали, что в том поезде были люди – предположительно нелегальные иммигранты.

– О каком поезде ты говоришь? – сделал очередную попытку оттянуть очень неприятный момент истины старый Хромой Абдалло.

– Вы знаете о каком. О том, что сошел с рельсов и свалился в реку с моста. Они погибли – все, кто был в вагоне. Те, кого не убило сразу, захлебнулись в ледяной воде.

– На все воля Аллаха, – сказал Абдалло.

– Ведь это был именно тот поезд, которого я ждал, верно? – настойчиво спросил Ахмет, пытаясь заглянуть хозяину в глаза с таким видом, словно и впрямь рассчитывал получить отрицательный ответ.

– Я не знаю, Ахмет, – солгал Абдалло. – Наберись терпения, рано или поздно все выяснится.

– Я в этом очень сомневаюсь, – сказал бывший тележечник. – Очень сомневаюсь! Во-первых, тех, кто станет заниматься расследованием, будет интересовать совсем не то, что интересует меня. А во-вторых, через месяц публика забудет об этом происшествии, заинтересуется чем-нибудь другим, и я никогда не узнаю, к каким выводам пришло следствие. Нет, уважаемый Абдалло, ждать бессмысленно, и вы сами это знаете.

– И что ты предлагаешь? – глядя в сторону и легонько постукивая кончиком сигареты по краю пепельницы, холодно спросил Абдалло.

– Я не предлагаю, господин, я прошу: разузнайте хоть что-нибудь! У вас есть связи…

– Говорю тебе в последний раз, – слегка повысил голос выведенный из терпения Абдалло, – у меня нет таких связей! А если бы и были, я не стал бы тревожить уважаемых людей из-за такого пустяка!

Ахмет вздрогнул, как от удара.

– Что вы называете пустяком? – подозрительно тихим и ровным голосом спросил он. – Жизнь моей семьи?

– Вовсе нет, – возразил Абдалло. – Твое праздное любопытство, твое нетерпение – вполне понятное, но совершенно неуместное, почти непристойное – вот что я называю пустяком, из-за которого не желаю беспокоить людей. Кроме того, как я уже сказал, я не знаю, кого следует беспокоить в данном случае.

Он глубоко затянулся сигаретой и раздраженно ввинтил окурок в донышко пепельницы.

– Вы должны меня понять, – глядя в пол, глухо произнес Ахмет. – Мне просто не к кому больше обратиться. И я уверен, что вы могли бы помочь, если б захотели. Я имею в виду, захотели бы по-настоящему, а не только на словах.

– Никак не возьму в толк, к чему ты клонишь, – сухо произнес Абдалло и демонстративно посмотрел на часы. Часы у него были дорогие, в золотом корпусе; чтобы приобрести такие, Ахмету пришлось бы копить не меньше года, отказывая себе во всем, кроме самого необходимого.

– Сейчас я объясню, – пообещал кладовщик. Его взгляд перестал суетливо бегать из стороны в сторону и остановился на лице Абдалло. Он был неожиданно твердым; от этого взгляда у Хромого Абдалло возникло такое чувство, будто Ахмет уперся ему в переносицу пальцем. – Вы знаете, я присутствовал при начале оккупации Афганистана американцами. Так вот, однажды на нашей улице обнаружили мертвого американского солдата. Он просто выпал в пьяном виде из проезжавшего через поселок «хаммера» и сломал шею, а его товарищи, которые были так же пьяны, как он, этого просто не заметили. Когда его нашли, американцы не поверили в нашу невиновность. Они вошли в дом старосты, взяли его семью и начали расстреливать по одному – женщин, детей, стариков, – пока староста не взял вину на себя. Американцы забрали его с собой, и больше мы его не видели. Он ни в чем не был виноват, он ничего не знал, но им был нужен виновный, и они его нашли. Это очень просто – найти виноватого, когда он тебе очень нужен.

Хромой Абдалло долго молчал, потому что просто не мог вымолвить ни слова. Выразиться яснее, чем это сделал Ахмет, было просто невозможно, а выражение его лица свидетельствовало о том, что эти слова – не пустая угроза. Старшему сыну Абдалло было двенадцать лет, младшему – пять. Оба родились и выросли здесь, в Москве; старший ходил в школу, младший – в частный детский сад.

Помимо сыновей, с Абдалло жили жена и теща – две женщины, за которых он тоже нес ответственность. Таким образом, Ахмет, если бы действительно решился осуществить свою безумную угрозу, мог без особых усилий получить четверых заложников, за любого из которых Хромой без раздумий отдал бы все, что имел.

Абдалло пробрал озноб, словно его внезапно окатили ледяной водой из ведра. Он вдруг осознал, насколько шатко и уязвимо его благополучие. Ахмет и не думал шутить; он вплотную подошел к последней черте, переступив которую люди делаются способными на все. Абдалло понял, что неизбежные неприятности, связанные с крушением этого проклятого поезда, начались раньше, чем можно было ожидать, и пришли вовсе не оттуда, откуда он готовился их встретить.

– Хорошо, – сказал он голосом, скрипевшим, как несмазанная дверная петля. – Хорошо, Ахмет. Видимо, ты действительно уверен, что, не оставив мне выбора, поступил правильно. – Его рука что-то быстро писала в извлеченном из внутреннего кармана пиджака блокнотике в переплете из дорогой тисненой кожи. – Вот, возьми. – Хромой Абдалло не сказал «подавись», но тон у него был достаточно красноречивый. Темная ладонь с треском вырвала из блокнота листок с парой торопливо набросанных строчек и твердо припечатала его к столу перед Ахметом. – Быть может, эти люди сумеют тебе что-нибудь рассказать. И еще. Ты уволен, Ахмет. Забудь, что ты у меня работал, забудь, что мы с тобой были знакомы. Вообще, забудь мое имя и дорогу сюда. Если я еще раз увижу твое лицо, тебе несдобровать, Ахмет! Имей это в виду.

– Спасибо, господин, – сказал Ахмет, бережно убирая листок в карман. Резких слов своего бывшего хозяина он как будто вовсе не слышал. – Я вам бесконечно благодарен.

– Сомневаюсь, что ты вообще способен испытывать благодарность, – процедил Абдалло.

– Тем не менее это так, – сказал Ахмет. – Ваши бумаги в порядке, господин. Да пребудет с вами милость всемогущего Аллаха!

Он вышел из ангара, чтобы больше туда не возвращаться, а Хромой Абдалло еще довольно долго сидел в застекленной будке кладовщика, задумчиво поигрывая лежащим на ладони мобильным телефоном и время от времени ловя на себе осторожные взгляды работников, которые заканчивали мыть загаженный вьетнамцами пол.

– Ты ищешь приключения на свою глупую одноглазую голову, уважаемый, – сказал Глеб Сиверов Железному Мамеду, глядя сверху вниз на россыпь прилепившихся к склону каменных строений под потемневшими черепичными кровлями. Над одной из труб вился синеватый дымок, запах которого далеко разносился в чистом горном воздухе и ощущался даже здесь, на расстоянии почти полутора километров.

– Знаю, – озабоченно огрызнулся Аскеров. – А что прикажешь делать – ждать, когда мы найдем твою сказочную пещеру? С таким вооружением, как у нас, мы до нее просто не дойдем. Две обоймы у тебя, с десяток патронов в моем магазине, ножи не в счет… Тебе не кажется, что мы похожи на баранов, которых ведут на убой? Или как раз в этом и заключается твой хитрый план?

– Твои так называемые братья действительно смахивают на баранов, – ответил Сиверов, через плечо с неудовольствием покосившись на четырех угрюмых бородачей. – Невелика честь – заманить их в ловушку. Ты – другое дело, но ты ведь и так был у нас в руках.

– Это сложный вопрос, в чьих руках я был и был ли вообще, – заявил Аскеров. – Меня захватили на территории самопровозглашенной республики, которая официально все еще входит в состав Грузии. С грузинами у вас в последнее время достаточно натянутые отношения, так что это еще бабушка надвое сказала, в чьей юрисдикции я находился, когда ты меня незаконно задержал.

– Ах, незаконно задержал! – иронически повторил Глеб.

– Конечно. Я был без оружия и не делал ничего противозаконного.

– Да, действительно, лежать в яме с выбитым глазом и визжать, как свинья под ножом мясника, в ожидании скорой смерти, законом не возбраняется, – согласился Сиверов. – Надо же, какой ты грамотный! Какие знаешь слова – юрисдикция… А такое словосочетание – «международный розыск» – тебе, случайно, не знакомо?

– Оставим этот беспредметный спор, – оборвал его рассуждения Аскеров. – В данный момент нам нужно оружие. Даже ты должен понимать, что в здешних краях проще обойтись без воды и пищи, чем без хорошего ствола. Да и твое волшебное слово «тротил» остается всего лишь пустым звуком, если не позаботиться о его материальном воплощении.

Глеб вздохнул, и гнедая лошадь, на которой он сидел, отозвалась на этот вздох громким фырканьем, в котором Сиверову послышалась насмешка.

– Ты, как всегда, прав, Мамед, – сказал он. – Но мне эта затея не нравится.

– Не воображай, будто я в восторге от всего, что происходит в последнее время, – буркнул Аскеров и, в одностороннем порядке прервав прения, толкнул пятками своего коня, направив его вниз, в узкую горную долину.

Торговец оружием оказался сухим, сморщенным, седым как лунь стариканом с огромным ястребиным носом и чахлой щетинистой бородой, отпущенной явно не для красоты или солидности, а только лишь потому, что старику было либо лень, либо просто нечем ее сбрить. Вокруг, то появляясь в поле зрения, то снова исчезая в темных дверных проемах, крутилось трудно определимое количество одетых в темные традиционные наряды женщин и черноглазых ребятишек разного возраста и пола. Мужчин видно не было, но это не означало, что их нет: спешиваясь и обматывая поводья вокруг трухлявой коновязи, Глеб почти физически ощущал направленные ему в спину поверх многочисленных стволов пристальные взгляды.

Узнав, зачем пожаловали гости, старик мигом утратил значительную часть своего невозмутимого достоинства и повел себя так, словно был не аксакалом, а ярмарочным зазывалой. Мигом сделался разговорчив, суетлив и шумен; жестом фокусника сдернув ветхий брезент со сложенных штабелем под каким-то навесом ящиков, он начал извлекать оттуда и предлагать покупателям свои сокровища. Демонстрация началась с трехлинейной винтовки Мосина и рябого от оспин кое-как отчищенной ржавчины нагана. Глеб предложил старику не валять дурака; старик ответил длинной, горячей тирадой на каком-то неизвестном Сиверову диалекте и вытащил из-под брезента очередную музейную редкость – легендарный «Томми-автомат», «Томпсон» двадцать восьмого года с чудовищным дисковым магазином на сто патронов сорок пятого калибра.

– Спроси его, он оружие продает или играет в «Что? Где? Когда?», – предложил Глеб Аскерову, с уважением взвесив «Томми» на руках и возвращая его старику.

Аскеров что-то хмуро сказал торговцу; тот на мгновение прервал свое шоу, окинув Железного Мамеда неожиданно внимательным, цепким взглядом, понимающе кивнул и выдернул из какого-то ящика сразу два автомата – советский ППШ и немецкий «МП-40».

– Он что, музей ограбил? – возмутился Глеб. – Скажи, пусть перестанет шутить и даст настоящий товар – «калаши», патроны, взрывчатку, радиовзрыватели…

Старик выслушал очередную резкую реплику Аскерова, потом быстро-быстро закивал, куда-то сбегал и вернулся, кряхтя от натуги и сгибаясь в три погибели под тяжестью сорокакилограммового британского «Виккерса». Глеб ахнул: до сих пор ему ни разу не доводилось видеть этого монстра, что называется, живьем, во всей его первобытной красе – на треноге, с толстым, как у «максима», кожухом ствола, с громоздкой железной банкой конденсора, которая соединялась с кожухом пожелтевшим, ломким от старости резиновым шлангом. Поставив пулемет на землю и как-то ухитрившись не упасть, старик, борясь с одышкой, забормотал что-то о скорострельности, калибре и дальности стрельбы. Сиверов и сам знал, что эта штука в дни своей молодости могла поражать цели на расстоянии более четырех километров, но сомневался, что она сохранила эту способность до сих пор.

Он похлопал пулемет по непривычно большому, грушевидному набалдашнику пламегасителя, отрицательно покачал головой в ответ на торопливое, зазывное лопотанье старика, достал из кармана флягу и сделал глоток.

– Дай мне.

Глеб с подчеркнутым изумлением уставился на протянутую руку Железного Мамеда, держа на весу открытую флягу.

– Напомни, Мамед, что сказал Пророк по поводу употребления правоверными вина?

– В твоей фляге не вино.

– Это верно. Но я же просто шутил, когда сказал, что Пророк не упоминал о коньяке!

– У меня пересохло в горле от споров с этим старым ишаком, – сообщил Аскеров, – и глоток воды мне не помешает.

Глеб с улыбкой протянул ему флягу.

– Тебя не проведешь, Мамед.

– А раз так, к чему стараться? – пожав плечами, заключил Аскеров и с нескрываемым удовольствием сделал несколько глотков. – Раньше у тебя здесь был чай, – добавил он, возвращая флягу Глебу. – Честно говоря, я бы предпочел его.

– А я бы предпочел кофе, – сказал Сиверов, завинчивая колпачок и убирая флягу в наколенный карман. – И не во фляге, а в тонкой фарфоровой чашке. И не здесь, а у себя дома, на кухне, из рук жены…

– Ну-ну, – сказал Аскеров.

Тон у него был скептический, как будто старый воин действительно не мог понять, как можно променять кочевую жизнь, когда неделями спишь, не снимая сапог, на чистые простыни, горячий кофе из фарфоровой чашки и нежные руки любимой женщины. Глеб закурил и попытался представить себе то, о чем только что говорил Аскерову: теплую, уютную, выдраенную до немыслимого блеска и оборудованную по последнему слову техники кухню, приглушенный свет бра над застеленным чистой скатертью столом. Снаружи к оконному стеклу льнет непроглядная тьма ненастного ноябрьского утра, разбавленная светом уличных фонарей и бесчисленных окон, и от этого внутри кажется еще уютнее. Не остановившись на этом, Сиверов пошел дальше, по обычному утреннему пути – через прихожую с ее шарфами, зонтами, обувными рожками и бренчащими связками ключей, которые надо не забыть, на лестничную площадку, где пахнет цементом и кислыми щами. Он мысленно дождался вечно занятого лифта и спустился в нем на первый этаж вместе с пожилой, не в меру накрашенной соседкой, которая всегда широко и угодливо улыбается тяжелым от помады ртом, а смотрит при этом так, словно удушила бы тебя на месте, если б могла. Дальше – автомобильная стоянка и вечное беспокойство: не взломаны ли двери и не поцарапал ли кто-нибудь борт? Слякоть под ногами, липкая ледяная влага, сеющаяся с низкого неба, вонь выхлопных газов, суета, пробки, озлобленные, хмурые лица, выпуски новостей и ток-шоу по телевизору, пустые разговоры, лживые лица и речи людей, которые вот уже которую тысячу лет делят и все никак не могут до конца поделить этот многострадальный мир…

Глеб провел ладонью по шершавому от подросшей щетины лицу и вернулся к реальности. Железный Мамед почтительно, но крепко держал торговца за рукав, пресекая попытку продемонстрировать очередной раритет из удивительно богатой и разнообразной коллекции ископаемых орудий убийства, и что-то негромко, но очень убедительно ему втолковывал. Говорил он на том же непонятном Глебу диалекте, что и старик, однако то и дело мелькавшее в разговоре слово «Калашников» в сочетании с выставленной вперед растопыренной пятерней в переводе не нуждалось.

Хитрый аксакал наконец уразумел, что ему не удастся сбыть с рук залежалый товар, успокоился, перестал суетиться и перешел к делу. На дощатый стол под навесом легли пять «калашей» калибра 5,45 с подствольными гранатометами; за автоматами последовали патроны, выстрелы для подствольников, пластиковая взрывчатка и радиовзрыватели, по поводу которых Аскеров не преминул заметить, что это пустая трата денег.

Старик назвал цену, Аскеров перевел. Сумма получилась немаленькая. Кивнув, Глеб полез в карман за новой сигаретой и вдруг заметил, что все присутствующие смотрят на него: «братья» Аскерова тупо и равнодушно, торговец оружием с нетерпеливым ожиданием, а сам Железный Мамед – с явной, нескрываемой насмешкой, искрящейся в хитро прищуренном глазу.

– Чего вы все уставились, уважаемые? – спросил Сиверов. – Плати, Мамед, и поехали. Мне тут не нравится.

– Ты соображаешь, что говоришь? – подал голос Аскеров. – Даже если бы у меня были деньги, ты и твой приятель наверняка прикарманили бы их еще там, в госпитале.

– Это понятно, – сказал Глеб, – но я почему-то думал, что твои братья принесли с собой не только прожорливые рты и кишащие насекомыми бороды, но и что-то более полезное.

– Увы, это не так, – с напускной кротостью признался Железный Мамед.

– Ах ты, одноглазый мошенник! – воскликнул Сиверов. – Имей в виду, Мамед, я вычту эти деньги из твоей доли.

– Не сомневаюсь, – ухмыльнулся Аскеров. Он посмотрел на деньги, которые пересчитывал Слепой, и добавил: – Купи еще десяток ручных гранат. Я вижу, деньги у тебя есть, так что не скупись.

– Это еще зачем?

– Аслан, – Аскеров кивнул в сторону одного из своих джигитов, – способен творить с ними настоящие чудеса.

Аксакал приволок откуда-то целый ящик гранат – старый мошенник, похоже, лгал, утверждая, что не понимает по-русски.

После расчета с хозяином (в окончательную сумму была включена еще и стоимость двух баранов, призванных поддержать силы путников во время утомительного перехода по горам) денег у Глеба почти не осталось. Он по этому поводу не переживал: на горных тропах деньги ни к чему.

Пристраивая на плече новенький, в заводской смазке, автомат и наблюдая, как его спутники делают то же самое, Глеб подумал, что только что за свои собственные деньги вооружил до зубов банду чеченских боевиков.

Через полчаса, когда они с Аскеровым, стоя плечом к плечу, на пробу палили по пустому каменистому склону из только что приобретенных автоматов, Глеб снова попытался представить, чем занимался бы сейчас в Москве. Над его головой в полнеба полыхал закат, в столице почти наверняка затянутый насморочными осенними тучами, легкие вдыхали чистый, как родниковая вода, горный воздух без малейшей примеси выхлопных газов, а вокруг на многие километры лежала горная страна, законы которой были проще, понятнее, а сплошь и рядом куда справедливее тех, по которым жили обитатели больших городов. Сиверов тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и одиночным выстрелом от бедра раздробил небольшой камень, пытаясь попасть в который Аскеров извел уже полтора магазина.

Приятели стояли на невысоком обрывчике речного берега. Река в этом месте делала излучину; если посмотреть направо, можно было увидеть обычный, спокойный речной пейзаж с отмелями, плесами, белым песком и зарослями ивняка, серебристые листья которого уже побурели и почти совсем опали. Слева был мост, на котором трудилась ремонтная бригада. Под мостом тоже шипел газ, цвели голубые цветы ацетиленовых горелок, летели искры, лязгал металл, ревели движки. Там заканчивали разбирать завал, в самой гуще которого, под водой, на днях обнаружили разбитый вдребезги, искореженный вагон, битком набитый человеческими трупами. Мишкин брат, Николай, сказал, что это похоже на банку со шпротами, угодившую под колесо самосвала, – дескать, не сразу разберешь, где там, в этом вагоне, железо и дерево, а где мясо и кости. Маманя обругала Кольку иродом и заявила, что люди – не шпроты какие-нибудь и что говорить о них надобно с уважением. Но бывший десантник быстро маманю срезал, сказав, что большинство людей куда хуже килек, из которых шпроты делают. Тем более что там, в вагоне, и не люди вовсе, а нелегалы из Афганистана и Пакистана – душманы, короче говоря, которых наши в свое время в Афгане не додавили.

В этом споре рыжий Мишка Ежов был целиком и полностью на стороне брата и немедленно пристал к нему с расспросами: как он выглядел, этот душман, которого Николай видел в реке? Но братан, родная кровь, сильно его разочаровал: вместо того, чтобы рассказать про обглоданного рыбой душмана, взял да и заговорил про участкового Ковалева – про то, как он встретил его, Николая, по дороге на рыбалку и битый час донимал странными вопросами про диверсионную подготовку и про железнодорожные костыли – дескать, может такая штука поезд под откос пустить или нет?

Мишка, не будь дурак, сразу смекнул, откуда ветер дует, и попытался тихо слинять из дома, однако не на такого напал: брательник нагнал его во дворе – будто из-под земли вырос, ей-богу, хотя до этого сидел за накрытым к ужину столом и вроде никуда не собирался, – ухватил за ухо железными пальцами и сказал: «Дознаюсь, что это твоя работа, – живьем в землю зарою!»

Мишка послал его по матери куда подальше, получил кулаком в другое ухо – ну, ясно, для симметрии, – и на том дело кончилось. То есть это Мишка так думал, что кончилось, а на самом-то деле неприятности только начинались.

Дальше – больше. Участковый Ковалев, чтоб ему ни дна ни покрышки, на следующий день прямо с утра заявился в школу и там в два счета выяснил, кого из учеников в день крушения не было на занятиях. В тот день по разным причинам отсутствовало ни много ни мало двадцать три человека, однако добрую половину этого количества составляли сопляки из начальных классов, а из остальных никто не имел брата-десантника, прошедшего диверсионную подготовку на предмет вредительства в тылу потенциального противника.

То обстоятельство, что из-за Кольки с его хваленой подготовкой и аж десятью прыжками с парашютом у Мишки возникли такие неприятности, заставило последнего задуматься. Предмет гордости – брат-десантник – вдруг стал источником угрозы, по сравнению с которым вырванная из дневника страница или разбитое мячом стекло в актовом зале как-то бледнели. Шутка ли – пустить под откос целый поезд и угробить при этом две сотни человек! И что с того, что они душманы? Спросят-то за них, как за русских, будь они хоть трижды негры! Участковый спросит, маманя тоже не промолчит, а уж как спросит Колька – об этом вообще лучше не думать…

А главное, костыль кто нашел? Витька! Кинжал из него сделать кто захотел? Да он же, Страшила! Кто, в конце концов, железку эту на рельс положил? Витька, да? Витька, Витька, не сомневайтесь! А ухи кому крутят? Ну, и где справедливость?

Правда, Витьке тоже пришлось туго. Потому что все, кто знал приятелей, в том числе и участковый Ковалев, не говоря уж о классной руководительнице, директоре школы и Кольке Ежове, давным-давно усвоили: где один, там и другой. Не было такого случая, чтобы Витька Страхов и Мишка Ежов прогуливали уроки поодиночке, независимо друг от друга, и никто не видел причины, по которой такое могло случиться на этот раз. А коли так, то и Витька подвергся допросу с пристрастием.

Участковый Ковалев посадил приятелей рядком в приемной у директора и очень подробно, в красках объяснил, как смотрит российское уголовное законодательство на такие вещи и что за это бывает. Называл номера статей, сроки, расписывал, какая расчудесная жизнь ждет пацанов на зоне для малолеток и что с ними будет потом, когда досидят они до своих законных восемнадцати лет и перейдут из «детской» зоны во взрослую.

Видя перед собой такую блистательную перспективу, Витька Страшила начал шмыгать носом прямо в присутствии участкового и, наверное, заревел бы в голос, если бы не постеснялся приятеля. Рыжий Мишка, глядя на приятеля, понял, что дело пахнет керосином. Еще одна такая беседа – и Витька расколется, выложит все как на духу.

Мишка переговорил с приятелем, и они решили податься в бега, пока Ковалев не взялся за них по-настоящему. В Москву надо ехать, там пацанов со всей страны видимо-невидимо.

Именно поэтому в данный момент друзья стояли на невысоком береговом обрыве с тощими рюкзачками за спинами и задумчиво глядели туда, где на фоне серенького осеннего неба чернели изломанные контуры железнодорожного моста.

– Говорят, там чуть не двести трупов, – сказал Витька Страхов и, с шипением затянувшись сигаретой без фильтра, передал то, что от нее осталось, Мишке. – Аквалангист туда нырял. Так он, говорят, чуть со страху не помер…

– Говорят, – согласился Мишка.

– Слышь, Миха, неужто это и в сам-деле мы?..

– Чего – мы?

– Ну, это… их… того.

– Не мы, а ты, – поправил рыжий Мишка. – И меня впутал, козел. Кинжал ему понадобился!

– А кто про поезд сказал? Расплющит, расплющит…

– Кто, я?! Ничего я не говорил, ты сам придумал! Дать бы тебе в ухо, чтоб знал, как свои дела на других-то валить!

– Ты на свое ухо посмотри, – неожиданно спокойно посоветовал Витька, – тогда и говори.

Мишка мигом остыл. Дотронувшись сначала до одного распухшего уха, а потом до другого, такого же красного и болезненного, он понял, что спорить действительно не о чем. Перекричать Витьку – не фокус, а вот Кольку с его кулаками и участкового Ковалева с Уголовным кодексом нипочем не перекричишь, хоть ты лопни.

Они прошагали берегом с полкилометра и остановились над небольшой, надежно укрытой нависающими ветками кустов заводью. Сейчас листвы на ветках почти не осталось, что позволяло видеть наполовину вытащенную на берег старую плоскодонку – имущество Мишкиного соседа Пал Иваныча. Плоскодонка была привязана к комлю старой ракиты ржавой, запертой на висячий замок цепью, но Мишка заранее обо всем позаботился: высмотрел, где сосед хранит ключ от замка (в сенях, на вбитом в стену гвозде), зашел якобы за понадобившимся Кольке рубанком и, покуда Пал Иваныч искал этот рубанок, потихоньку взял ключ. Рубанок Мишка вернул через час, а ключ возвращать не стал: знал, что Иваныч хватится его не раньше чем через две недели, когда вдоль речного берега появится ледяной припой и лодку волей-неволей придется вытаскивать из воды.

Весла сосед хранил в сарае, и спереть их не удалось. Но разве это проблема! Хорошенько поработав топорами, Мишка и Витька меньше чем за час превратили пару сосновых досок в два неуклюжих и тяжелых, но вполне пригодных для использования весла. Сейчас они держали весла в руках, по одному каждый: Мишка на плече, как ружье, а Витька – под мышкой.

Скользя по сырому песку, они спустились к воде и побросали на берег свое имущество. Витька отыскал под кустом ржавую консервную банку и принялся вычерпывать из плоскодонки темно-коричневую, как крепкий чай, воду вместе с гнилыми листьями, а Мишка, присев на корточки, вставил украденный ключ в скважину рябого от ржавчины амбарного замка.

Мишка так и этак ворочал ключ, вынимал, плевал в скважину, снова вставлял и принимался ворочать, но замок не хотел открываться. Мишка взял у Витьки банку и налил в замок воды, поскольку знал: если под рукой нет никакой смазки, сойдет и вода. Правда, потом станет еще хуже, так ведь это потом! Потом ни Мишки, ни Витьки тут не будет, а Иванычу наука: замок надо вовремя смазывать, да и лодку, между прочим, давно следовало бы убрать от греха подальше, в сарай. Чего она тут без дела гниет?

После водяной «клизмы» ключ мало-помалу начал поворачиваться – примерно на четверть оборота в каждую сторону, но это уже было кое-что. Витька тем временем вычерпал из лодки всю воду, бросил банку под скамейку (которая, как было доподлинно известно, на флоте тоже зовется банкой) и стал у Мишки над душой, засунув руки в карманы. Он не просто стоял – он давал советы и даже, что было уже совсем нестерпимо, предлагал Мишке отойти в сторонку и предоставить это сложное и ответственное дело ему.

Мишка терпел-терпел, а потом послал этого умника куда следует. Витька отвалил и попытался заняться делом: выбрал на дне лодки местечко посуше и положил туда оба рюкзака, забросил внутрь самодельные весла, а потом, не зная, чем еще заняться, отошел к воде, засунул руки в карманы и стал глазеть по сторонам. Вот тут-то он и заметил вещь, выброшенную течением на берег у корней старой ракиты, и поначалу испугался, приняв ее за очередного утопленника.

Первым его побуждением было бежать куда глаза глядят, но он представил себе насмешливое выражение конопатой Мишкиной физиономии и поборол испуг. В следующее мгновение любопытство пересилило страх, Витька пригляделся внимательнее и понял, что боялся напрасно. Никакой это был не утопленник, а самая обыкновенная сумка – точнее, что-то вроде цилиндрического мешка из серого брезента, оснащенного двумя веревочными лямками, чтоб носить его за спиной.

– Оба-на! – обрадовался Витька. – Секи, Миха, чего я надыбал!

– Чего ты там надыбал? – не оборачиваясь, сердито спросил Мишка, все еще возившийся с заржавленным замком. – Дохлого окуня, что ли?

– Сам ты дохлый окунь, – презрительно ответил Страшила и, вооружившись веслом, подцепил мешок за лямку и подтянул к себе.

Во время этой процедуры воображение рисовало ему всякие заманчивые картинки. Откуда тут взялся этот мешок, гадать не приходилось – оттуда же, откуда и Колькин «душман», то есть из затонувшего вагона. Значит, мешок прибыл сюда, на бережок, из Афганистана или откуда они там еще были, эти нелегалы, – словом, из-за границы. Уже одно это делало находку заслуживающей самого пристального внимания. И потом, если верить тому же Кольке, душманы – все поголовно бандиты, разбойники. А какой бандит без оружия? Так, может, там, в мешке, кроме всякого тряпья, найдется и какой-никакой пистолет? Да что пистолет! Там даже автомат может оказаться, и очень даже запросто…

Тем временем к Витьке присоединился заинтересовавшийся находкой приятель, мысли которого, понятное дело, двигались в том же направлении. Вдвоем они выволокли небольшой, но увесистый тючок на берег. Веревка, стягивавшая горловину, намокла, и узел не поддавался. Тогда Мишка достал из кармана перочинный ножик и перепилил веревку. Сгорая от любопытства, мальчишки сунулись в мешок и разочарованно переглянулись: внутри не было ничего, кроме одинаковых, герметично запаянных полиэтиленовых пакетов с каким-то белым порошком. Было их там всего штук пять, и каждый с виду тянул где-то на килограмм.

– Мука, что ли? – скучающим голосом спросил Витька, подкидывая на ладони туго набитый, мокрый снаружи пакет.

– Или крахмал, – таким же скучным голосом предположил Мишка. – Вот так добыча!

– А чего? – немедленно занял оборонительную позицию Страшила. – Мука в дороге – хорошая вещь. Из нее лепешки можно печь, затирку делать…

– Лепе-е-ошки, – противным голосом передразнил Мишка. – А кто их будет печь, лепешки твои? Я, например, не умею.

– А я умею, – сказал Витька.

– Кулинар, – процедил Мишка с неимоверным презрением. – Вот приедем в Москву, бабок заработаем, я тебе передник куплю. А лучше уж сразу юбку, платок и эти… бигуди.

– А еще муку продать можно, – не сдавался Витька. – Бабусе какой-нибудь. В деревне, где магазина нету. Или на жратву поменяться – на хлеб там, картошку, молоко…

– Хм… А что, это мысль, – нехотя признал Мишка. – Поменяться – это можно. А то – лепешки…

– Какие такие лепешки? – послышался у них над головами знакомый голос. Друзья одновременно вздрогнули и одинаковым движением втянули головы в плечи.

Наверху затрещали кусты, посыпался потревоженный песок, несколько слипшихся комочков и пара мелких камешков упали в воду, взметнув небольшие фонтанчики, и на узкую подковообразную полоску береговой отмели спустился Мишкин брат, Николай Ежов, собственной персоной. Поверх камуфляжного костюма с неизменным треугольником тельняшки на нем была потертая кожаная куртка, купленная на рынке у вьетнамцев еще перед уходом в армию, а в уголке губастого рта дымилась сигарета без фильтра. Дым разъедал Николаю глаза, заставляя его щуриться, и от этого вид у него был совсем уже зловещий, прямо как у следователя, застукавшего парочку матерых рецидивистов на месте преступления. Хотя, с другой стороны, в некотором роде так оно и было, и все трое это отлично понимали.

– Та-а-ак, – отлепив от губы сигарету и длинно сплюнув в воду, многозначительно и зловеще протянул Николай, озирая представшую его взору картину. – Вот, значит, какие лепешки. Такие, значит, пироги… А я-то думаю, чего Иваныч мне про какой-то рубанок толкует? Ты, дескать, попользовался, а железку зачем не наточил? Когда это, говорю, я им пользовался? Да как же, говорит, вот только что, часу еще не прошло! Брательник твой, говорит, Мишаня, прибегал, в ноги кланялся…

Последние слова сопровождались затрещиной, от которой Мишка отлетел в сторону, запнулся о собственную ногу и с маху сел на песок у самого края воды. Витька попытался удрать, но не успел: стремительная и точная, как выпущенная снайпером пуля, оплеуха настигла его и бросила носом в перемешанный с сухими ракитовыми листьями, пахнущий речной тиной песок.

– Я-то сразу скумекал, откуда ветер дует, – прежним повествовательным, размеренным тоном продолжал Николай. – Иванычу, конечно, говорить не стал, а то этот старый хрен на весь поселок развоняется.

Он наклонился, взял брата за шиворот, рывком поставил на ноги и дал такого пинка в зад, что Мишка толком и не понял, как очутился на земле рядом с приятелем. Теперь оба лежали рядышком на животе, словно решили позагорать, не снимая одежды. Оказать Николаю хоть какое-то сопротивление им и в голову не приходило: Витька Страхов вообще был трусоват и не любил драться даже со сверстниками, не говоря уж о здоровом мужике, да к тому же бывшем десантнике, а Мишка слишком хорошо знал характер брата и понимал, что лучше не нарываться, чтобы не очутиться в больнице, а то и в морге. Колька-то – он ведь бешеный. Сперва прибьет, а потом опомнится, пожалеет, да поздно будет.

– Значит, в плаванье собрались, – констатировал Ежов-старший. – Умнее ничего не придумали, бараны. Да вас за это с дерьмом смешать мало! – Он быстро шагнул вперед, опять наклонился, ухватил приятелей за воротники и начал размеренно тыкать физиономиями в песок. – Ну, колитесь, сучата: поезд – ваша работа?!

Он приподнял Витьку, одновременно вдавив голову брата в землю так, словно хотел затолкать его туда целиком.

– Ну?!

– Мы нечаянно, – выплевывая набившийся в рот песок, проскулил Витька.

– Уроды, – сказал Николай и поменял приятелей местами, снова воткнув Страшилу разбитым носом в песок и предоставив слово брату: – А ты что скажешь, паскуда ржавая?

– Мы думали, ты сбрехал насчет костыля-то, – брякнул окончательно деморализованный Мишка.

– Вот уроды, – упавшим голосом повторил Николай и медленно выпрямился. – И как только таких уродов земля носит, а? Вы что, бараны, совсем ничего не соображаете? Куда вы собрались, валенки? Неужто не ясно: менты ваш костыль давно нашли, а теперь ищут того, кто его на рельсы подложил. Это кто угодно мог сделать, ясно? Кто расколется, тот и виноват. А вы – бежать… Раз побежали, значит, это ваша работа. А отвечать за вас кому – родителям? Мне? Да на хрен вы нужны – в тюрьму за вас садиться! Так, – уже другим голосом сказал он, заметив наконец валявшийся на песке небольшой, килограммов на пять, тючок с веревочными лямками и вывалившийся из него прозрачный пакет с белым порошком. – А это что – гастроном ограбили?

– Да какой гастроном, – с отвращением отплевываясь от песка, пробормотал разбитыми, уже начавшими припухать губами рыжий Мишка. – Тут, на берегу, нашли.

– Там мука, – сообщил Витька Страхов, рукавом размазывая по физиономии песок пополам с сочащейся из носа кровью. – Наверное, эти… душманы в дороге лепешки пекли.

– Вот, значит, что это за лепешки… – задумчиво протянул Николай Ежов. Он огляделся, подобрал оброненный братом ножик и вспорол пакет. – Сейчас поглядим, на что она похожа, эта афганская мука.

Он поддел на кончик ножа щепотку белого порошка, осторожно лизнул языком и посмаковал с задумчивым видом большого специалиста по афганской муке и иным порошкообразным веществам, которые принято пробовать подобным способом. В отличие от брата, Николай Ежов хорошо знал, торговля каким продуктом является основной статьей дохода афганских крестьян. Не знал он другого: каков на вкус должен быть кокаин, который точно таким же манером пробовали борцы с наркомафией в телевизионных боевиках.

Никакого особенного вкуса он, впрочем, не ощутил. Зато кончик языка, нёбо и десны начали стремительно неметь, и Николай Ежов сообразил: оно; ей-богу, оно! Потому что обезболивающие препараты создаются на основе наркотиков растительного происхождения. Он уже не помнил, где слышал или читал об этом, и не исключал, что придумал это сам, но уверенность, что прямо тут, на земле у его ног, лежат верных пять килограммов высококачественного афганского наркотика, была твердой и непоколебимой.

Это в корне меняло дело.

– Короче, так, байстрюки, – сказал Николай своему брату и его приятелю, складывая нож и рассеянно опуская его в карман, – слушать меня внимательно, повторять не буду. Сейчас умоете рожи и живо по домам. Если кто спросит, откуда такие красивые, скажете, что подрались. Ты, ржавый, – повернулся он к брату, – возьмешь на веранде рубанок, наточишь как следует и отнесешь Иванычу.

– А я его тупил? – машинально, по привычке, огрызнулся Мишка.

– А в рыло? – предложил брат. – Знаю, что не ты. Иваныч, поди, его лет десять не точил. Ничего, переживешь. Отнесешь, отдашь и ключ от лодки на место повесишь. Повесишь, как взял, – чтоб ни одна живая душа не видела. Понял? Теперь насчет поезда. Ковалев вас про это еще спросит, и не раз. А только доказухи у него никакой, одни подозрения – где сядет, там и слезет. Вы, главное, придумайте, где были, договоритесь, чтоб одинаково брехать, и стойте на своем. Он вам разное будет плести: мол, видели вас около моста, отпираться, мол, бесполезно… Тебе, ржавый, он скажет, что кореш твой давно раскололся и все на тебя валит, а ему то же самое про тебя наплетет. Никого не слушайте, ничего не бойтесь, держитесь одной версии и сбить себя не давайте. А главное, про этот мешок – ни слова, ни полслова. Никому, ясно? Мешок этот хороших бабок стоит. Я себе, может, машину куплю, вместе на рыбалку ездить будем…

– А мне? – мигом сориентировался сообразительный Мишка.

– Хрен с тобой, получишь мопед, – пообещал Николай.

– Але, Миха, – спохватился Страшила, – вообще-то, мешок я нашел!

Ежов-старший уловил и правильно оценил предательскую дрожь обиды в его голосе. Он досадливо поморщился: связался с сопляками! Того и гляди, наябедничает: дескать, эти ржавые Ежовы загребли все под себя, а меня кинули. Он же не соображает, чем это может кончиться!

– Не ной, – сказал Николай. – Будет и тебе. Еще погоняете по поселку наперегонки. Но только – ша! Если пикнете, я вас сам, лично, за уши к Ковалеву отведу и все как есть про ваши художества разрисую. И будет вам, как в песне: «Не жди меня, мама, хорошего сына»… Все понятно?

– А чего тут не понять, – буркнул Мишка.

Витька Страхов ограничился энергичным кивком.

Приятели встали, забрали из лодки самодельные весла и рюкзаки и совсем уже было полезли на обрыв, но их остановил оклик Николая.

– Рожи! Рожи отмойте!

Мальчишки вернулись к реке и стали умываться, стараясь не думать о том, что выше по течению в воде до сих пор лежит тьма-тьмущая разлагающихся трупов.

– Я, браток, все понимаю, – говорил бригадир сцепщиков, дыша Ахмету в лицо густым водочным перегаром. – Только прямо тебе скажу: не по адресу ты обратился. Да ты пойми, – задушевно добавил он, видя, как потемнело и без того мрачное лицо афганца, – я же вижу, ты парень хороший, не мент какой-нибудь, не стукач… А женщина эта тебе кто?

Ахмет через плечо оглянулся на Фариду, которая скромно стояла в сторонке, чтобы не мешать разговору мужчин.

– Сестра моей жены, – ответил он.

– Хорошая баба, – похвалил бригадир. – Симпатичная и в разговор не встревает, не то, что наши… Значит, говоришь, в том поезде у тебя семейство было?

– Жена и сын, – быстро сказал Ахмет и, вынув из бумажника уже изрядно истрепавшуюся фотографию, показал ее собеседнику. – Может быть, вы видели?..

– Откуда? – перебил его сцепщик. Двое его коллег в испачканных мазутом оранжевых жилетах курили поодаль, сидя на штабеле бетонных шпал и обмениваясь какими-то неслышными замечаниями по поводу происходящего. – Ты пойми, чудак, не мог я их видеть! Ну просто не мог! Поезд до нас не дошел, так? Кабы мы с ребятами помогали им в машину пересесть, так, может, и заметил бы. Да и то, понимаешь, случайно. А так… Я ж не Господь Бог, чтоб все про все знать!

– Понимаю, – упавшим голосом согласился Ахмет. Он уже видел, что приехал сюда напрасно: эти небритые, пропитые люди с черными от въевшегося мазута, твердыми, как железо, руками действительно ничем не могли ему помочь. Они были простыми исполнителями, вроде китайца Ли и его напарника-вьетнамца, которыми сам Ахмет не так давно командовал на складе. Те двое тоже были причастны к переправке в Москву нелегалов, но что это была за причастность! С таким же успехом можно было разговаривать с вагоном, в котором перевозили беженцев, или с рельсами, по которым этот вагон ехал. – Но скажите хотя бы, как это могло случиться?

Бригадир сцепщиков пожал широкими, сутулыми, как у обезьяны, плечами и выпустил изо рта очередное облако вонючего дыма.

– Да как, как… Обыкновенно. На свете, браток, всякое бывает. Самолеты падают, пароходы тонут, машины вдребезги бьются, а поезда, вишь, с рельсов сходят. Машинист скорость на закруглении не рассчитал, или на пути какая неисправность – да мало ли!..

Ахмет снова оглянулся на Фариду. Женщина по-прежнему неподвижно стояла в стороне, глядя на него огромными черными глазами, так похожими на глаза сестры.

– А как я могу узнать, были ли мои родные в этом поезде? – спросил он у сцепщика.

– Да никак, наверное. – Сцепщик звучно сплюнул на промасленный щебень. Ахмет поспешно отвел глаза от омерзительного пятна, особенно ярко выделявшегося на темно-буром, почти черном фоне. – Хотя постой. Их, которые… ну, ты понимаешь… Так вот, значит, покойничков этих в райцентр свозят, в морг, ага. Как достанут, так сразу и везут, чтоб они там, на берегу, не лежали. Доставать-то, вишь, трудно, песня эта долгая, вот их и таскают по четыре, по пять. В морг кладут, предъявляют для опознания, если кто интересуется… Ты туда съезди, браток. Только ты, это… Паспорт-то у тебя есть? Без паспорта не пустят, так и знай.

– Есть, есть, – сказал Ахмет. – Конечно, есть. Спасибо вам большое.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – глядя в небо, рассеянно заметил сцепщик.

Ахмету показалось, что, произнося последнюю фразу, его собеседник имел в виду что-то вполне конкретное, но что именно, он не понял. Русский язык Ахмет знал неплохо и вполне мог объясниться в любой ситуации. Но чужой язык – это что-то вроде ножных протезов: ходить с грехом пополам можно, а чечетку уже не станцуешь. Поэтому всякие тонкие намеки Ахмет пропускал мимо ушей, порой, вот как сейчас, без умысла обижая и разочаровывая собеседников. Вежливо попрощавшись, он кивнул Фариде и, сопровождаемый ею, двинулся прочь.

Человек, наблюдавший за ними через тонированное окно темно-синего «лендровера», немного опустил стекло, выбросил в щель окурок дорогой американской сигареты и повернул ключ зажигания. Мощный двигатель заработал ровно и почти бесшумно, в вентиляционных решетках тихо зашелестел теплый воздух, «дворники» смахнули с ветрового стекла осевшие капли тумана.

– Чего ж тебе неймется, дурилка ты картонная? – глядя вслед Ахмету и Фариде недобро прищуренными глазами, негромко произнес человек за рулем. – Старый хромой черт не захотел об тебя мараться, а мне, думаешь, охота?

Ему никто не ответил, да он и не ждал ответа. Осторожно тронул машину с места и по хрустящему щебню медленно повел ее туда, где только что скрылись две темные фигурки – мужская и женская. Никакого энтузиазма по поводу предстоящей работы он не испытывал, однако на карту было поставлено слишком многое, и он не мог рисковать, пуская это дело на самотек.

Монтеров было двое – один постарше, с потертым матерчатым портфелем, щуплый и в очках, а второй – здоровенный русоволосый детина, кровь с молоком, с румянцем во всю щеку и с телячьей поволокой в голубых ангельских глазах. Детина Ирине не понравился, но она здраво рассудила, что ей с ним детей не крестить – сделает свое дело и уйдет, чтобы больше не возвращаться.

– Что будем подключать? – деловито и немного ворчливо поинтересовался старший монтер, озираясь по сторонам. – Двери, окна? Или только входную дверь? Некоторые так и делают, экономят денежки, а потом кричат: караул, меня обокрали! А того не понимают, что еще наши предки сказали…

– Ленивый дважды делает, а скупой дважды платит, – неожиданно глубоким и глухим, как в бочку, басом закончил начатую им фразу голубоглазый и вдруг, чего-то застеснявшись, от шеи до корней волос залился густым свекольным румянцем.

– Погодите, – сказала слегка сбитая с толку таким напором Быстрицкая. – А вы уверены, что не ошиблись адресом? По телефону мне сказали, что ждать придется почти две недели…

– Мы-то уверены, – сказал старший, в доказательство своих слов предъявляя Ирине какую-то казенную бумажку, на которой были синей шариковой ручкой записаны ее фамилия, адрес и домашний телефон. – Я вижу, это вы не уверены, кто мы такие. Сомневаетесь, а в дом пускаете. Нехорошо! Вот документ, ознакомьтесь. – Он протянул в развернутом виде какую-то изрядно засаленную книжечку в коленкоровой обложке. Фотография была старая и не очень четкая, но изображен на ней был, несомненно, очкастый собеседник Ирины. – В следующий раз, хозяйка, сначала спрашивайте документы, а уж потом в дом пускайте, а то вам никакая сигнализация не поможет.

– Просто мы в соседний дом пришли, – смущенно прогудел голубоглазый, – а там никто дверь не открывает. Мы заявки просмотрели, глядим – есть адресок, прямо под боком! Ну, связались с диспетчером…

Он явно был не прочь поговорить – подробно рассказать о своем разговоре с диспетчером, а потом перейти к какой-нибудь другой, более интересной теме, – но очкастый напарник прервал его.

– Так как будем подключаться? – спросил он с оттенком неприязни, которая относилась скорее к голубоглазому, чем к Ирине. – По полной программе или только двери?

– Давайте по полной программе, – ответила Быстрицкая. – А тревожную кнопку поставите?

– А как скажете, так и сделаем, – снова встрял голубоглазый. – За ваши деньги – любой каприз.

– Только выберите место для установки, – сказал очкастый. – Такое, чтобы и дотянуться было легко, и в глаза не бросалось. Кстати, и для клавиши подтверждения тоже.

– А что такое клавиша подтверждения?

Пока очкастый объяснял, его голубоглазый напарник присел на корточки и, положив прямо на пол, открыл свой пластмассовый чемоданчик. Там оказался мощный аккумуляторный перфоратор с кучей всяких насадок. Очкастый, продолжая говорить, расстегнул портфель, и оттуда, как живые, полезли пучки тонких цветных проводов. Ирина поняла, что это надолго, и, как всегда в подобных случаях, слегка заскучала.

Она не ошиблась. Выяснив все, что считали необходимым, монтеры приступили к работе. Они высверливали отверстия в дверных полотнах и косяках, буравили насквозь стены на уровне плинтуса, разматывали, казалось, километры проводов и стучали молотками, укрепляя провода вдоль стен. Сверло визжало и рычало, вгрызаясь в неподатливый бетон, летела известковая пыль; мебель, скрежеща ножками по паркету, сдвигалась с мест, монтеры ходили повсюду, а то и ползали на четвереньках, то и дело обнаруживаясь в самых неожиданных местах, так что Ирине постепенно начало казаться, что их тут не двое, а самое меньшее пятеро. Она изо всех сил старалась не путаться под ногами, но это у нее не очень получалось: монтеры перемещались по квартире совершенно непредсказуемо, и укрыться от них можно было разве что в ванной или в туалете. Ну, и еще, наверное, в стенном шкафу…

Потом зазвонил телефон. Ирина взяла трубку на кухне. Звонила Нина Волошина, ее коллега и почти подруга. Они поговорили минут пять, а потом в кухню, держа у плеча перфоратор, совсем как герой вестерна свой верный кольт, вошел припорошенный цементной пылью голубоглазый. Довольно бесцеремонно протиснувшись мимо Ирины, он с треском поднял жалюзи на окне и, напустив на себя умный, сосредоточенный вид, принялся осматривать и ощупывать раму. Быстрицкая попыталась не обращать на него внимания – в конце концов, отступать все равно было уже некуда, – но голубоглазый на пробу нажал гашетку перфоратора, и тот взвыл, как ошпаренный кипятком мартовский кот.

– Извини, – сказала Ирина Волошиной, – у меня тут люди работают, я тебе потом перезвоню.

– Вот это правильно, – пробасил голубоглазый, застилая газеткой табурет, на который явно вознамерился взгромоздиться с ногами. – Вы в спальню идите, мы там уже закончили.

В дверях Ирина обернулась и, не удержавшись, предупредила:

– Осторожнее, этот табурет не такой прочный, как кажется.

– Ничего, разберемся, – с улыбкой пообещал голубоглазый, и Быстрицкой показалось, что он подмигнул.

Не хватало еще, чтоб ей монтеры глазки строили! Сегодня он подмигивает, а завтра заявится с букетом, шоколадкой и бутылкой дешевого портвейна – обмыть удачное знакомство с милашкой, у которой муж в длительной командировке.

– Только вы по телефону пока не звоните, – крикнул ей вслед из кухни голубоглазый, – нам надо линию проверить!

– Ладно, – сказала Ирина, но монтер ее не услышал: на кухне взвыла дрель, вгрызаясь в дерево оконной рамы.

В спальне женщина взяла с полки книгу, которую читала вчера перед сном, и присела на краешек кровати, чувствуя себя какой-то сиротой, приживалкой в собственном доме. Жалюзи на окне было поднято до самого верха, на подоконнике лежали опилки; в углу, под отверстием в стене, из которого выходил и тянулся к окну изолированный пучок проводов, белела кучка цементной пыли и крошек. Ирина решила, что не будет заниматься уборкой, пока в доме посторонние.

Старший монтер постукивал молотком и тихонько звякал железом в прихожей, укрепляя на стене около входной двери белый ящик с двумя кнопками – красной и зеленой – и красноречивой надписью «АЛАРМ» на приклепанной к боковой стенке жестяной табличке. Он проверил аккумулятор, подключил к блоку управления телефонный провод, припаял все, что было нужно, а напоследок, вынув из кармана, поместил в уголок ящика оснащенный магнитом миниатюрный передающий микрофон. Данное усовершенствование не было предусмотрено конструкцией приемно-контрольного охранного прибора «Аларм-3», как официально именовался белый жестяной ящик, однако работе названного прибора оно нисколько не мешало. Убедившись, что магнит держится надежно, очкастый прикрыл жестяную дверцу и закрепил ее винтом. Такой, с позволения сказать, запор не внушал особого доверия, но, с другой стороны, часто ли встретишь женщину, которая, вооружившись отверткой, сразу полезет в потроха только что установленного в ее доме сложного электронного прибора? А если ненароком и залезет, не беда: где ей отличить «жучка» от какого-нибудь конденсатора или сопротивления! Она ведь не инженер-электроник, а всего-навсего архитектор…

Дверь спальни была приоткрыта, женщина сидела на краю просторной двуспальной кровати и читала какую-то книгу. Баба была ничего себе, симпатичная и в самом соку, и монтеру стоило немалого труда отогнать не ко времени возникшие игривые мысли. Он деликатно постучал костяшками пальцев по дверному косяку и, просунув голову в щель, стал объяснять насчет зеленой лампочки: если она горит ровно, значит, прибор питается от сети, а если моргает, то либо тока в сети нет, либо кто-то случайно нажал на выключатель и прибор работает от аккумулятора, которого, имейте в виду, хватает примерно на сутки и никак не больше…

Услышав его голос, румяный монтер на кухне отложил перфоратор, бесшумно спустился с табурета на пол и ловко вскрыл оставленную Ириной на столе трубку радиотелефона. Это было идеальное место для «жучка»: мало того, что все телефонные разговоры хозяйки будут прослушаны и записаны на пленку, так она, как все женщины, еще и будет таскать эту трубку за собой по всей квартире. Это почти то же самое, что прицепить микрофон к ее одежде…

Закончив, голубоглазый выглянул в прихожую, кашлянул в кулак и, когда его напарник обернулся на звук, кивнул, давая знать, что дело сделано. Очкастый аккуратно закруглил разговор и удалился, а Ирина снова попыталась сосредоточиться на чтении. Это удавалось ей плохо: мешало присутствие в доме посторонних людей, их шаги, голоса, стук молотков и визг перфоратора. Мысли разбредались, и их никак не удавалось собрать вместе и придать им хоть какое-то подобие порядка. Затянувшееся отсутствие Глеба, странный визит обаятельного лжеца Бориса Шестакова, спонтанно принятое решение установить эту чертову сигнализацию, румяный монтер, который то ли подмигнул ей, то ли просто пытался сморгнуть попавшую в глаз соринку, – все это и еще многое другое не давало Ирине покоя, отвлекало от чтения. Невидящий взгляд механически скользил по строчкам, а в сознании роились мысли и образы, не имевшие ничего общего с перипетиями кое-как состряпанного любовного сюжета: темно-синий «лендровер», нежданно-негаданно возникший из полной неизвестности майор ГРУ Борис Шестаков и даже внезапное, на полторы недели раньше срока, появление монтеров – во всем этом Ирине чудилась какая-то скрытая взаимосвязь, суть которой от нее пока ускользала. Уж очень неожиданно все началось, и слишком густо, одно за другим, пошли нелепые, труднообъяснимые события. И Глеб что-то давно не звонил… Некому пожаловаться, не с кем посоветоваться, разве что, дождавшись ухода монтеров, снять трубку и набрать один из оставленных Шестаковым номеров…

«Отлично, – подумала Быстрицкая, перелистывая страницу, содержание которой не оставило ни малейшего следа в ее памяти. – И что ты ему скажешь? Сказать ты ему, милочка, можешь только одно: мне одиноко, мне неуютно, я соскучилась по твердому мужскому плечу и изнервничалась до того, что мне уже в каждом углу мерещится по шпиону… Превосходно! Если вспомнить тот взгляд, которым господин майор ощупывал тебя, пока ты копалась в баре, можно предположить, что именно такого звонка он от тебя и ждет. Мужики просто обожают утешать одиноких дамочек, а женские слезы их только сильнее заводят…»

Она немного стыдилась этих мыслей, которые ей самой казались глупыми. В конце концов, Шестаков не сделал ничего, кроме того, что на его месте сделал бы любой нормальный, воспитанный мужчина, состоящий в приятельских отношениях с ее мужем. И то, что слежка померещилась ей именно в тот день, когда она должна была встретиться с Борисом, на самом деле было ничего не значащим совпадением: ведь ей именно померещилось! Если придавать таким вещам слишком большое значение, недолго и с ума сойти. Оглянуться не успеешь, как начнешь толковать сновидения и за три квартала обходить перебежавшую тебе дорогу черную кошку…

Но, сколько Ирина ни убеждала себя, что все нормально, тревога не проходила. Возможно, в этом действительно был виноват Шестаков: до сих пор Глеб всячески старался оградить жену от контактов со своими коллегами и вообще со всем, что было связано с его работой. Теперь возведенный им невидимый барьер был прорван, а Глеб находился далеко и не мог залатать брешь. Наверное, именно поэтому Ирина испытывала такое ощущение, словно переместилась из глубокого тыла на передний край, прямо на линию огня. Чувство было очень неприятное, и Быстрицкая совсем не представляла, как ей себя теперь вести, что делать и делать ли что-либо вообще.

Монтеры наконец закончили работу и покинули квартиру. Проводив их, Ирина вооружилась веником, совком и влажной тряпкой, чтобы по мере возможности ликвидировать последствия их визита. Занятая уборкой, она не видела, как монтеры вышли из подъезда и уехали на немолодой красной «девятке». Выкатившись со двора на улицу, «девятка» коротко моргнула фарами. Увидев эту вспышку, водитель припаркованного на противоположной стороне улицы грузового микроавтобуса повернул голову и через плечо сказал куда-то в глубину кузова:

– Готово.

В кузове, откуда густо тянуло табачным дымом, щелкнул тумблер. Аппаратура, почти целиком заполнявшая внутреннее пространство машины, ожила, и заступившему на боевое дежурство расчету стали слышны размеренные шаркающие звуки, похожие на те, что издает веник, сметающий с паркетного пола цементную крошку. Водитель микроавтобуса зевнул, сладко потянулся, а затем откинулся на спинку сиденья, скрестил руки на груди и закрыл глаза: аппаратура работала нормально, клиент, похоже, не собирался выходить из квартиры, и ничто не мешало вздремнуть как минимум полчасика.

Пуля с треском влепилась в камень, за которым укрылся Глеб, осыпав мелкими осколками, один из которых чувствительно оцарапал ухо. Пуля прилетела откуда-то сзади, что было очень плохим знаком: нападавшие медленно, но верно брали их отряд в кольцо.

Сиверов перекатился на спину и одной короткой очередью срезал мелькнувшую между обломками скал на гребне невысокого склона фигуру. Вокруг грохотали очереди, визжали рикошеты, перепуганные лошади били копытами по камням и дико ржали, задирая головы с оскаленными зубами и вытаращенными от ужаса глазами. Ситуация складывалась скверная, но хуже всего был пулемет, который стучал и стучал, не давая поднять голову и высунуть нос из укрытия. Голос у него был глухой, басистый; пулемет не стрекотал, как швейная машинка, а долбил неторопливо и размеренно, с той уверенной солидностью, которая была свойственна вещам, сделанным в начале прошлого века, – незатейливым, но прочным, надежным и безотказным. Эта неторопливая солидность в сочетании с небольшим калибром и впечатляющей мощью – пули не отскакивали от камней, а дробили их в щебень – наводила на кое-какие размышления; послушав голос пулемета секунд десять, Глеб окончательно уверился в том, что это не регулярная армия, давно отказавшаяся от использования таких неспешных, но мощных молотилок, а бандиты, и повел себя соответственно – то есть начал без малейшего стеснения стрелять на поражение.

Он высунулся сбоку из-за камня и дал еще одну очередь по пулеметчику. Как и раньше, это не возымело никакого эффекта: пулеметное гнездо оборудовали с умом, соорудив из камней что-то вроде амбразуры, так что достать стрелка могла разве что случайная пуля. Когда выпущенная Сиверовым очередь заволокла амбразуру каменной пылью, пулеметчик не остался в долгу, перенеся огонь на укрытие Глеба. Но за мгновение до того, как свинцовый шквал заставил его убраться в укрытие, Сиверов успел разглядеть толстый кожух ствола, громоздкий, похожий на молочную крынку набалдашник пламегасителя и даже кусочек резинового шланга, который соединял кожух с железной коробкой конденсора. Их позицию обрабатывали из древнего «Виккерса» конструкции тысяча девятьсот двенадцатого года, и это открытие, по крайней мере, объясняло, кого они должны благодарить за приятную встречу на горной тропе. Двух таких пулеметов на столь ограниченном пространстве просто не могло существовать; следовательно, чертов аксакал навел кого-то на их след и заставил купить этого тяжеленного английского монстра.

А уж в том, кто мог согласиться заплатить такую непомерную цену за сведения об их маленьком, но хорошо вооруженном отряде, сомневаться не приходилось…

Дождавшись момента, когда пулеметчик временно переключил свое лестное, но очень обременительное внимание на другой объект, Глеб меткой очередью загнал обратно в камни какого-то не в меру ретивого бородача и одним стремительным броском преодолел расстояние, отделявшее его от груды булыжников, за которыми залег Аскеров.

Укрытие у Железного Мамеда оказалось не ахти, вдвоем здесь было тесновато, но Сиверов должен был сказать Мамеду пару слов.

– Ты знаешь, кто это? – прокричал он.

– Догадываюсь, – хмуро откликнулся Аскеров, меняя в автомате магазин.

– Зря ты меня не послушался! – надсаживаясь, проорал Глеб. – Не надо было показываться тому старику!

– Надо было просто пристрелить старого шакала, – огрызнулся Мамед. – Считается, что его нельзя трогать, но мы и так вне закона, так какая разница?

По верхушке камня, за которым они лежали, с треском пробежала автоматная очередь, на головы посыпался мусор. Аскеров привстал, и его автомат коротко прогрохотал в ответ. Глеб также внес свою лепту в общее веселье, свалив еще одного бородача, который норовил обойти их слева. Немного правее мелькнула еще одна цель; Глеб переместил ствол и нажал на спуск. Автомат гулко бахнул, привычно толкнувшись в плечо, и замолчал: в магазине кончились патроны. Толстое рыло пулемета опять повернулось в узком неровном отверстии амбразуры, и земля вокруг Глеба с Железным Мамедом вскипела, закурившись пылью и брызгая каменной крошкой.

Лежа на спине и меняя обойму, Сиверов увидел Аслана. Зверски оскалив зубы, которые казались неестественно белыми и крупными на фоне смуглой кожи и иссиня-черной бороды, чеченец вырвал чеку, привстал на одно колено и широким взмахом обезьяньей ручищи послал гранату куда-то, как показалось Глебу, прямо в небеса. Металлическое яйцо взлетело по крутой дуге и камнем упало вниз. Проследив за его падением, Сиверов подумал, что Аслан представляет собой серьезную угрозу для личного состава федеральных сил в Чечне.

Взрыв прогремел внутри пулеметного гнезда, расшвыряв камни, из которых была сложена амбразура. Из клубящегося дыма вылетел и, глухо лязгая о камни, съехал вниз по склону покореженный, сорванный со станины антикварный «Виккерс» с продырявленным в нескольких местах, брызжущим кипятком кожухом. Воздев к небу стиснутые кулаки, Аслан издал торжествующий вопль и опрокинулся на спину, прошитый винтовочной пулей.

– Шайтан, – прокомментировал Аскеров. – Хорошо еще, что у них нет настоящего снайпера. Если б Верблюдица Лея была жива, мы бы давно беседовали с Аллахом.

– Чудак, – между двумя очередями возразил Глеб. – Если бы Лея была жива, у братьев Агжба не было бы причин охотиться на нас, как на диких зверей. А так… Что посеешь, то и пожнешь.

Аскеров не ответил: он был занят, поливая свинцом камень, за которым притаился стрелок, ответивший на бросок Аслана.

Пулемет был уничтожен, но огонь по-прежнему оставался куда более плотным, чем хотелось бы Глебу. Похоже было на то, что братья Агжба позвали на помощь не менее десятка родственников. Они были плохо вооружены, но их было слишком много, и они, не считаясь с потерями – увы, не слишком большими, – сжимали кольцо окружения. Среди камней на склонах ложбины все чаще мелькали стремительные, согнутые в три погибели фигуры – появлялись, исчезали из вида и снова появлялись, но уже намного ближе. Они перебегали, стреляли и падали; некоторые после этого так и оставались лежать, но преимущество явно было на их стороне. Маленький отряд Железного Мамеда стойко держал круговую оборону, но вечно это продолжаться не могло. Бой и без того уже длился добрых пять минут – ровно на четыре минуты дольше, чем продолжался бы, будь противник лучше вооружен и более искушен в тактике.

Сиверов огляделся. Увешанный бесполезными гранатами, как новогодняя елка шарами, Аслан лежал среди камней, и его кровь на сером фоне казалась неправдоподобно яркой – хоть ты крась ею паруса нового «Секрета» и отправляйся на поиски берега, где ждет тебя наивная и мечтательная Ассоль. Молчаливый бородач Доку, который при помощи перочинного ножа и своих обманчиво неловких с виду пальцев мог смастерить свистульку из чего угодно, скорчился в позе зародыша немного левее и выше по склону, и земля под ним почернела от крови. Доку выбила из седла самая первая пулеметная очередь из засады. Минуту назад, когда Глеб смотрел на него последний раз, Доку еще слабо шевелился. Теперь он застыл, как камни, среди которых лежал, и Глеб от души понадеялся, что чеченец уже мертв: вспоротый пулеметной очередью живот не оставлял ему шансов, а каждый вдох лишь продлевал нестерпимые мучения. Их осталось четверо из шести, и с учетом всех обстоятельств даже это можно было с чистой совестью считать чудом.

Лошадей они оставили под защитой большой нависающей скалы, почти перегородившей тропу: лучшего укрытия поблизости просто не нашлось. Одна из верховых лошадей уже лежала на боку, запрокинув голову, а другая, вьючная, как раз та, которая интересовала Глеба в данный момент, была ранена и истекала кровью.

Глеб вскочил и бросился к лошадям. Его стремительный бросок сопровождался цепочкой пылевых фонтанчиков, которые следовали за ним по каменистой почве. Сиверов двигался быстро, но пули были быстрее, и у самого укрытия он едва не упал, почувствовав сильный толчок в пятку. После этого наступать на ногу стало неудобно, и, опустив глаза, Глеб убедился, что лишился половины правого каблука.

– Сволочь! – крикнул он, зная, что его никто не услышит. – Тебе на такие ботинки за год не заработать!

Рана у вьючной лошади оказалась пустяковой. Сиверов торопливо расстегнул один из вьюков, на ощупь отыскал предмет, напоминавший портативную рацию, задействовал детонатор, перерезал постромки и что было сил ударил лошадь по крупу. Обезумевшее животное помчалось, не разбирая дороги, в сторону нападавших. Глеб не сомневался, что далеко убежать ей не дадут: ему не приходилось встречать воина-горца, который побрезговал бы добычей, особенно когда та сама идет к нему в руки. Собственно, это наблюдение относилось не только к горцам: мародерство было и остается настоящим бичом любой армии, ведущей активные боевые действия.

Он не ошибся. Стоило раненому животному пересечь нейтральную зону, как из-за камней выскочило не менее пяти вооруженных людей. Оглашая каменную теснину радостными гортанными воплями, они окружили лошадь, со всех сторон вцепившись кто в сбрую, кто во вьюки. Удовлетворенно кивнув, Сиверов перебросил тумблер радиовзрывателя, и на месте лошади встал лохматый столб серо-желтого дыма. Взрыв разбросал изувеченные трупы, как тряпичных кукол; над полем боя на какое-то мгновение повисла тишина, нарушаемая только дробным перестуком сыплющихся с неба камней.

В этой тишине Глеб сквозь рваные клубы дыма увидел изумленно привставшего из укрытия крупного, массивного мужчину с припорошенной каменной пылью лысиной на полголовы и с черной бородой, которая росла, казалось, от самых глаз. До сих пор Сиверов ни разу не видел Григория Агжбу без головного убора и не подозревал, что тот лыс как колено. Впрочем, удивляться было некогда; быстро прицелившись, Слепой одиночным выстрелом проделал в плешивом темени старшего сына Виссариона Агжбы аккуратное круглое отверстие. Мстительный брат Верблюдицы Леи взмахнул руками, далеко отбросив автомат, и, запрокинувшись назад, исчез из вида.

Перестрелка возобновилась, но расстановка сил уже была иная. Железный Мамед, как выяснилось, тоже не терял времени даром. Воспользовавшись короткой паузой, наступившей после взрыва, Аскеров успел сменить позицию, и, когда родственники покойного Григория пришли в себя и открыли огонь, сделал верный ход. О нем недаром отзывались как о превосходном тактике: получив возможность выбрать позицию по своему усмотрению, он не ошибся в выборе. Его подствольный гранатомет глухо кашлянул, и прогремевший взрыв подбросил в воздух еще два тела, которые мгновение назад были живыми.

Люди Аскерова, а вместе с ними и Глеб, пришли в движение. Паля из автоматов, они двинулись вверх по склону, выбивая, выковыривая из укрытий остатки деморализованного противника и расстреливая бегущих в спину. Свалив какого-то долговязого молокососа лет двадцати пяти, который, не переставая улепетывать и дико орать от ужаса, попытался отстреливаться из автомата, Глеб обернулся и увидел метрах в пяти от себя лежащего на спине древнего старца с белыми как снег волосами, темным, как мореное дерево, морщинистым лицом и безумным взглядом. Одна нога старика была неестественно вывернута, под ней темнела лужа крови, но сжимавшая наведенный на Глеба пистолет рука не дрогнула. Судя по всему, на тот свет Глеба вознамерился отправить не кто иной, как Виссарион Агжба собственной персоной – мстительный патриарх, глава воинственного клана бандитов, грабителей и насильников, кавалер ордена Славы, некогда оставивший свой автограф на выщербленной, закопченной колонне Рейхстага.

Секундная пауза, вызванная именно этим совершенно неуместным в сложившейся ситуации воспоминанием о героическом прошлом старого Виссариона, чуть было не стоила Глебу жизни. Но тут на верхушку соседнего камня легко вспрыгнул Аскеров, небрежно опустил книзу ствол автомата и дал короткую очередь. Тело Виссариона Агжбы сотрясла крупная дрожь, пистолет выпал из мертвой руки, а пылавший в помутневших от старости глазах яростный огонь погас, чтобы никогда не разгореться вновь. Глеб поднял взгляд, но Аскерова на камне уже не было.

Все кончилось быстрее, чем об этом можно рассказать. Двое оставшихся в живых джигитов Мамеда еще бродили по склону, одиночными выстрелами добивая раненых и собирая все, что, по их мнению, могло пригодиться в дальнейшем, когда к Глебу подошел Железный Мамед. Он присел на соседний камень, взял из протянутой Сиверовым пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и, окутавшись облаком дыма, сказал:

– Теперь я понимаю, для чего тебе понадобились радиовзрыватели.

– Я рад, – отозвался Глеб, жадно глотая теплый горький дым.

Вечером, когда под усеянным крупными звездами небом заплясал мохнатый огонь костра, Аскеров снова подсел к Слепому. В костре шипели, потрескивали и иногда громко стреляли сырые сучья; самокрутка, которую курил один из джигитов, издавала смолистый запах конопли. Вдыхая ее дым, Глеб чувствовал, как дневное напряжение отступает, веки тяжелеют, а мысли постепенно замедляют свой стремительный, неугомонный бег. В единственном глазу Железного Мамеда плясало оранжевое пятнышко отраженного роговицей пламени, твердые, как железо, смуглые пальцы мирно покоились на казеннике автомата. Искоса поглядывая на него, Глеб уже не впервые подумал, что знамя, под которым воюет человек, не так много значит, как принято считать. И по ту и по другую сторону баррикад хватает и героев и подонков, а справедливость и историческая правда – понятия субъективные. Потому-то, когда судьба вдруг заставляет сражаться плечом к плечу со вчерашним заклятым врагом, сплошь и рядом выясняется, что враг этот – вполне достойный человек, куда достойнее многих так называемых друзей. Врагом он от этого быть не перестает, но все же…

– Скажи, брат, – нарушил молчание Аскеров, – далеко еще до твоей волшебной пещеры?

«Ты мне не брат», – вспомнил Глеб его слова. Что ж, все течет, все изменяется, в том числе и статус офицера российских спецслужб в банде чеченских боевиков…

– Пара дней, – ответил он, благоразумно воздержавшись от комментариев по поводу употребленного Аскеровым обращения. – Если поторопимся, полтора.

– Надо поторопиться, – сказал Железный Мамед.

– Надо так надо, – согласился Глеб, с благодарным кивком принимая протянутую курильщиком анаши кружку обжигающего, попахивающего смолистым дымком чая.

Морг представлял собой низкое одноэтажное строение под двускатной шиферной крышей, покрытое отсыревшей, потрескавшейся, а местами и обвалившейся штукатуркой, когда-то давно выкрашенной в бежевый цвет. Расположенные почти у самой земли подслеповатые окна заросли толстым слоем пыли и грязи; на прутьях железных решеток, которыми они были забраны, как рваные флаги одержавшей пиррову победу армии, реяли черные клочья старой паутины.

Морг располагался в глубине больничного парка, у самой ограды. К нему от ворот вела прямая асфальтированная дорожка. Вокруг не было видно ни одной живой души. Ахмет с Фаридой стояли у ворот, издалека с очень неприятным, тягостным чувством разглядывая навес над крыльцом морга и привинченную к стене слева от двери табличку с надписью соответствующего содержания.

– Так, – обращаясь скорее к себе, чем к своей спутнице, растерянно произнес Ахмет, – и что теперь?

– Надо к кому-то обратиться, – сочла необходимым ответить женщина.

Ей было сорок два года, но ее смуглое лицо еще хранило остатки былой красоты. Мешковатое длинное платье в сочетании с чересчур яркой болоньевой курткой в глазах местных жителей выглядело, наверное, довольно нелепо; еще красноречивее был платок, туго повязанный поверх иссиня-черных волос. Да, у Ахмета и Фариды были документы, способные выдержать поверхностную проверку, но действовать по официальным каналам ни один из них не мог. Тела, доставленные с места железнодорожной катастрофы, принадлежали нелегальным иммигрантам из Афганистана, и ярко выраженный афганец, проявляющий к этим телам повышенный интерес, не мог не вызвать подозрения в том, что пробрался в Россию точно таким же способом – правда, более удачно.

– К кому обратиться? – с тоской произнес Ахмет. – Я не вижу здесь толпы безутешных родственников, которые поняли бы наше беспокойство, разделили наше горе и оказали бы нам помощь.

Фарида промолчала, ограничившись почти неслышным вздохом, который, будто ножом, резанул Ахмета прямо по сердцу. Конечно, она все понимает, никогда не упрекнет его ни словом, ни взглядом, но мысль о том, что он бросил ее сестру и племянника на родине, а теперь даже пальцем не шевельнет, чтобы узнать, какая их постигла участь, несомненно, посетит ее. Сам Ахмет уже давно не мог думать ни о чем другом. Несправедливость судьбы, которая, отняв у него родину, не пожелала остановиться на достигнутом и занесла карающую длань над его семьей, заставляла роптать на Аллаха. Ахмет начал терять веру, когда впервые услышал о крушении поезда, и этот процесс набирал обороты с пугающей быстротой.

Осознав, что его нерешительность продиктована унизительным и недостойным страхом ареста, расследования и депортации на родину, Ахмет разозлился на себя. О чем он думает, когда его жена и сын скорее всего мертвы?! Чего он боится, какое сокровище тщится сохранить, цепляясь за свою фальшивую отметку о регистрации?

Стиснув зубы, Ахмет решительно переступил воображаемую черту, которая пересекала подъездную дорогу точно по линии ворот, и, сделав Фариде знак оставаться на месте, зашагал прямо к крыльцу морга.

Видя его решимость, судьба дрогнула и сделала пусть крошечную, но уступку. Обитая волнистым листовым железом дверь вдруг отворилась, и на крыльцо, с трубным звуком продувая папиросу, вышел какой-то встрепанный субъект в грязном белом халате и с мятым, заросшим колючей рыжеватой щетиной лицом.

Привалившись плечом к рябой от проступившей сквозь краску ржавчины металлической трубе, на которую опирался навес над крыльцом, санитар еще разок сильно дунул в мундштук папиросы, смял его каким-то особенно сложным, затейливым образом, сунул в зубы и ловко прикурил от спички. Его блуждающий по сторонам мутноватый взгляд наткнулся на фигуру Ахмета и остановился, с ленивым любопытством изучая ее сквозь голубоватую завесу табачного дыма.

– Здравствуйте, – остановившись у нижней ступеньки, сказал Ахмет.

Он вдруг почувствовал, что не может двинуться дальше, и был рад передышке, предоставленной ему появлением на крыльце санитара.

– Здорово, коли не шутишь, – равнодушно поздоровался санитар. – Ты к нам по делу или так, кхм… полежать?

Ахмет пропустил сомнительную остроту мимо ушей, даже не поняв, что это была шутка. По дороге сюда он вообще ни о чем не мог думать, но, когда пришло время, так необходимая ему ложь сама собой прыгнула на кончик языка.

– Один мой земляк разыскивает жену и сына, – сказал он. – Я согласился ему помочь, и вот…

– Бывает, – оборвал его неуклюжее вранье санитар. Он затянулся папиросой и, прищурив один глаз, окинул Ахмета оценивающим взглядом. – Земляк, говоришь? А почему ты решил, что его жена и сын именно тут, у нас?

– Не именно тут, – возразил Ахмет, поняв, что начинается именно то, чего он боялся. – Потому мы и ищем вдвоем, что моргов и больниц очень много…

– И вы собираетесь проверить их все, – с иронической ухмылкой подхватил санитар. – По всей, мать ее, России… Хорошенькое дельце! На такое дельце, браток, жизни может не хватить. А может, ты просто прослышал, что тут, у нас, твоих земляков столько, что их уже класть некуда? Так это факт. Только это не те, кого ты ищешь. Нелегалы это, понял? Ехали в Москву в товарном вагоне, да вот, видишь, не доехали… Так что, брат, знакомых своих тебе здесь искать не резон, если только они не… ну, того… сам понимаешь.

– Понимаю, – сказал Ахмет. – И все же я хотел бы… Я бы просил… То есть…

– Ясно, – перебил его санитар. Ахмет вдруг заметил, что он смотрит куда-то поверх его плеча, и, оглянувшись, понял, что санитар разглядывает Фариду. – Ясно, – повторил санитар, снова переводя взгляд на Ахмета. – Ты, значит, и сам из этих… Кого ищешь-то?

Взглянув ему в глаза, Ахмет почему-то понял, что лгать бесполезно: этот человек ему не поверит, а потом просто прогонит прочь, как бродячего пса.

– Жену и сына, – сказал он тихо.

Санитар печально покивал косматой головой.

– Ну, конечно, – сказал он. – Для опознания надо паспорт предъявить, а регистрация небось на коленке нарисована… Проверят, и – гуд бай, Америка! В смысле, Россия, но все равно гуд бай… Да, браток, тяжелое положение. Мне-то места не жалко, Россия – она большая, земли на всех хватит. Хотя, конечно, с другой стороны… Ну, да ладно, перед смертью все равны, это я тебе как медик говорю.

Ахмет робко протянул ему фотографию, которая неизвестно когда и как очутилась у него в руке.

– Не припоминаю, – сосредоточенно морща лоб, сказал санитар. – Так разве всех упомнишь! Пустить тебя, что ли, посмотреть? Нет, не пущу, – решил он. – Там, браток, такое… Уж на что я привычный, и то… Короче, мы с тобой так поступим: ты сейчас в магазин беги, а я пойду твоих родных поищу, мне оно сподручнее. Дай-ка еще разок глянуть…

– Возьмите фотографию с собой, – поборов естественное нежелание отдавать последнее, что у него осталось, предложил Ахмет. – Только…

– Да не волнуйся, – сказал санитар, – цела будет твоя фотография. Я их, этих фотографий, столько в руках передержал, что глядеть на них тошно. Не беспокойся, верну в любом случае. А ты не стой, дуй в магазин.

– А зачем? – спросил Ахмет, но тут же спохватился. – Простите. Я понял.

– Оно и видно, что нерусский, – с укоризной сказал санитар, пряча фотографию в нагрудный кармашек халата. – Разве ж наш мужик такое спросит? Ты себе московскую регистрацию хоть на лбу нарисуй, а все равно ежу понятно, кто ты таков есть. Зачем… Это ж надо такое ляпнуть! За хлебом, е-н-ть! И еще за макаронами…

Продолжая возмущенно и невнятно бормотать себе под нос что-то насчет непроходимой тупости иностранцев, неспособных воспринять и оценить по достоинству движения широкой русской души во всем их сложном и утонченном многообразии, санитар повернулся к Ахмету спиной и, шаркая по цементу подошвами кирзовых сапожищ, скрылся в помещении. Обитая жестью дверь захлопнулась, и Ахмет вернулся к Фариде.

– Этот человек обещал помочь, – ответил он на вопросительный взгляд женщины. – Я… Нет, лучше ты ступай в магазин и купи бутылку водки.

Фарида молча кивнула и двинулась в сторону гастронома, который они миновали по дороге сюда. Она прожила в России дольше зятя, больше повидала и уже не удивлялась тому, что русские мужчины до сих пор сплошь и рядом предпочитают так называемую «жидкую валюту» обычным деньгам. Взимая плату за свои услуги натурой, они просто-напросто экономили время, которое в противном случае им самим пришлось бы потратить на поход в тот же самый магазин за той же самой водкой.

В свои сорок два года Фарида оставалась девственницей; в силу разных причин и обстоятельств не выйдя замуж на родине, она окончательно отчаялась найти мужа здесь, в России, где подавляющее большинство ее земляков проживали нелегально и не помышляли о создании семьи. Что до русских мужчин, которые частенько обращали на нее внимание, то считать их мужчинами можно было лишь с очень большой натяжкой – по крайней мере, в понимании Фариды, да и любой другой мусульманской женщины.

Проводив Фариду, Ахмет вернулся к крыльцу морга и стал нервно расхаживать взад-вперед по неровному, растрескавшемуся асфальту. Время шло; по дорожкам парка гуляли больные в теплых байковых халатах поверх застиранных пижам, поодиночке и парами пробегали медсестры и санитарки – как показалось Ахмету, все до единой одинаково толстые и некрасивые. Весь этот больничный люд удостаивал маячившую на площадке перед моргом одинокую фигуру разве что беглым взглядом, но Ахмету вдруг показалось, что все они исподтишка пристально его разглядывают, задаваясь одним и тем же вопросом: что делает здесь этот афганец? Ему начали мерещиться со всех сторон направленные на него недоброжелательные, испытующие взгляды; казалось, за каждым окном трехэтажного больничного корпуса притаились десятки жадно прильнувших к стеклу наблюдателей и кто-то из них, вполне возможно, уже звонил в милицию, чтобы сообщить о находящемся на территории больницы подозрительном иностранце – наверное, террористе, вознамерившемся для начала взорвать морг…

Он понимал, что это просто нервы, и все-таки вздохнул с облегчением, когда, оглянувшись, увидел стоящую у ворот Фариду с желтым полиэтиленовым пакетом, внутри которого угадывались знакомые очертания водочной бутылки. Судя по размерам, бутылка была литровая – на основании многолетнего опыта наблюдений за русскими мужчинами Фарида по своему усмотрению исполнила поручение зятя, приняв меры к тому, чтобы максимально ублажить санитара и не бегать лишний раз за добавкой.

Старенькие механические часы на запястье Ахмета продолжали неумолимо отсчитывать секунды. Секунды слагались в минуты, с момента возвращения Фариды из магазина прошло уже почти полчаса, а санитара все не было. Ахмет маялся у ворот, деля свое внимание, а заодно и все силы души между циферблатом часов и дверью морга. Наконец, когда он уже окончательно уверился в том, что санитар о нем просто забыл и теперь надо изобретать способ хотя бы вернуть фотографию, обитая железом дверь распахнулась, и на крылечке появилась знакомая фигура.

Ахмет почти бегом бросился по дорожке. Не обращая на него внимания, санитар продул папиросу, без лишних затей прикусил мундштук зубами и принялся чиркать спичками о разлохмаченный картонный коробок. Спички у него в руках ломались одна за другой, он не глядя бросал их прямо на крыльцо, снова лез непослушными пальцами в коробок и принимался упрямо чиркать. Наконец четвертая или пятая спичка зажглась; санитар прикурил и затянулся с такой силой и жадностью, словно хотел заодно с дымом проглотить и папиросу.

После трех затяжек в руке у санитара остался только обугленный с краю картонный мундштук. Санитар бросил его под ноги, с силой растер подошвой кирзача и, казалось, только теперь заметил Ахмета.

– На, – сказал он, вынимая из кармана и отдавая афганцу потрепанную фотокарточку, – твое. Не потеряй, потому что… Ну, словом, там они. И баба, и мальчонка – оба там. Так и лежат обнявшись. Видно… – Он замолчал, задрал голову и несколько секунд смотрел в низкое серое небо, потом сглотнул, словно в горле у него стоял комок, и договорил: – Видно, когда доставали, расцепить не смогли. Такие дела, браток. Вдовый ты теперь… Поддачу принес?

Ахмет молча протянул ему желтый пакет. Санитар принял подношение, даже не заглянув внутрь.

– Может, зайдешь? – предложил он. – Выпьем за упокой…

– Это правда? – спросил Ахмет.

– Что? А, это… Ты прости, браток, но какой мне резон тебе врать? Наоборот! Сказал бы, что их там нету, так ты бы на радостях меня еще неделю поил. А так… Может, выпьешь все-таки?

До Ахмета наконец дошел смысл уже дважды повторенного предложения.

– Нет, – сказал он, – благодарю вас.

Он не испытывал ни боли, ни смятения – вообще ничего не испытывал. В голове звенело, а тело сделалось невесомым и, казалось, парило в нескольких сантиметрах над асфальтом. Собственный голос доносился до Ахмета будто откуда-то со стороны и с приличного расстояния. Ему даже подумалось, что на самом деле он умер, не пережив утраты, и душа его как раз готовится покинуть землю и совершить переход по шинвату – узкому мосту, сорвавшись с которого грешник падает в пропасть, где кипят адские котлы. Но ладонь санитара, опустившаяся ему на плечо, остро и неприятно пахла какой-то дезинфекцией и скверным табаком; Ахмет ощутил, как крепкие пальцы сильно сжали плечо, и это означало, что он все еще пребывает на грешной земле.

– Да ты не горюй так, – дыша кислым винным перегаром, сочувственно сказал санитар. – Им уже не больно, да и ты это дело как-нибудь того… перескрипишь. Эта женщина, – он кивнул в сторону стоявшей у ворот Фариды, – она тебе кто?

– Сестра жены, – механически, почти не осознавая, что говорит, ответил Ахмет.

– Ну вот. Ступайте себе домой, помяните родных по русскому обычаю… Да знаю я, что вы нерусские! Какая разница? Болит-то у всех одинаково, а это, – он тряхнул желтым пакетом, – от всех горестей наилучшее лекарство. Как-нибудь наладится…

– Я могу их забрать? – спросил афганец, заранее зная, каким будет ответ.

– Даже и не думай, – отрезал санитар. – На это документы нужны, а что ты им предъявишь? Власть, закон – это ведь вроде собаки на сене: сам не гам, и другим не дам. Им эти покойники даром не нужны, а просто так, без бумажки с печатью, нипочем не отдадут. Только того и добьешься, что депортируют к чертовой матери. Нет, браток, ты горячку не пори. Мертвые – они мертвые и есть, им от тебя ничего не надо. Сам подумай, если б жена твоя сейчас говорить могла, что бы она тебе посоветовала? Живи, сказала бы, и за нас с сыном жизни радуйся, раз уж так вышло…

– Могу я их хотя бы увидеть? – спросил Ахмет.

– Увидеть-то можешь, – сказал санитар, продув новую папиросу, – это нам раз плюнуть. А только, браток, я бы тебе этого не советовал. А вообще-то как знаешь. Если желудок крепкий – чего там, сходи попрощайся. Только родственницу свою снаружи оставь, ни к чему ей это видеть. Это ж, браток, такое дело…

Он не договорил. В воротах, заставив Фариду посторониться, появился сине-белый милицейский «уазик», за которым следовал грузовой микроавтобус. Въехав на территорию больницы, микроавтобус просигналил, и санитар, раздраженно плюнув, убрал так и не закуренную папиросу обратно в пачку.

– Новую партию привезли, – сообщил он Ахмету. – Везут и везут, а что их давно уже складывать некуда, так это им по барабану. Извини, браток, – добавил он, обращаясь к Ахмету, – видать, ничего из нашей затеи не получится. Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, покуда эти псы к тебе не прицепились.

Ахмет уже и сам все понял. Кое-как поблагодарив санитара, он торопливо зашагал к воротам, стараясь не смотреть на милицейскую машину. Выбравшийся из нее сержант окинул афганца цепким профессиональным взглядом, но тут его окликнул водитель микроавтобуса, и Ахмет получил возможность беспрепятственно добраться до распахнутых настежь ворот.

– Они там, – ответил он на молчаливый вопрос Фариды.

Женщина беззвучно заплакала. Ахмет обнял ее за трясущиеся плечи и увлек в сторону, прочь от ворот, за которыми пряталось одноэтажное здание, которое, он знал, отныне будет являться ему в ночных кошмарах. По ночам он будет снова и снова входить в обитые железом двери, и то, чего не довелось увидеть наяву, во сне покажется во сто крат страшнее. Он будет просыпаться в холодном поту, и первой его мыслью будет мысль о том, что жена и сын похоронены в безымянной братской могиле – просто свалены в общую яму и зарыты, как бродячие животные.

Он не мог понять, как такое могло случиться. Неужели его горе – результат простого механического сцепления ни от кого не зависящих случайностей? Неужели в том, что произошло, никто не виноват?

Этого просто не могло быть. Ахмет верил, что виновные есть, и понял, что не успокоится, пока они не понесут заслуженную кару. Продолжая мягко обнимать за плечи плачущую Фариду, Ахмет поднял голову, и отразившаяся на его лице решимость была столь велика, что ее разглядел даже водитель припаркованного на другой стороне улицы темно-синего «лендровера». Прикуривая сигарету, этот человек досадливо морщился: ему очень не хотелось снова марать руки, но иного выхода, похоже, не существовало.

План бывшего десантника Николая Ежова был прост: смекнув, что благодаря своему бестолковому братишке и его недотепе-приятелю стал единоличным владельцем пяти килограммов высококлассной афганской дури, Николай решил превратить ее в деньги.

Особым умом Ежов-старший не блистал, однако даже ему было понятно, что дело это непростое, требующее предельной осторожности. Он решил пока припрятать выловленный из реки тючок и окольными путями разузнать, сколько может стоить его добыча. Получив такую информацию, можно было думать, как поступить дальше: сплавить всю партию оптом, потеряв на этом некоторую сумму, или как-то поднапрячься и своими силами наладить розничную продажу. Второй вариант казался Николаю предпочтительнее с финансовой точки зрения; кроме того, он сразу сообразил, кто именно будет торговать наркотиками на московских улицах. Ясно, кто – эти малолетки, Мишка с Витькой! Они ведь все равно в столицу намылились, так пускай прокатятся не просто так, а с пользой.

Возражений со стороны будущих толкачей не предвиделось. Николай держал их в кулаке, и держал крепко – так, что не вырвешься.

Конечно, Москва – это Москва. Ухо придется держать востро. Сферы влияния там давно поделены, и появление на улице двух новых, никому не известных торговцев, по дешевке толкающих качественную наркоту, вряд ли останется незамеченным. Да, прежде чем браться за дело, все это нужно было хорошенько обмозговать…

Мыслительный процесс не относился к числу любимых занятий младшего сержанта запаса Николая Ежова. Напротив, когда надо было что-то обдумать, Колька либо поступал, как бог на душу положит, либо, в самом лучшем случае, откладывал это сложное и утомительное дело на потом.

Конечно, другой на месте Кольки Ежова занялся бы поиском контактов со столичной братвой и выяснением рыночной конъюнктуры; Колька это понимал и, помещая драгоценный тючок на полку в чулане, где хранились старая одежда, негодный инструмент, рыболовные снасти и прочий пыльный хлам, обещал себе, что именно так и поступит. Однако придумывать, на что он потратит вырученные от реализации наркотиков сумасшедшие деньжищи, было и проще и приятнее, чем искать способ эти деньжищи получить.

И еще одна приятная, заманчивая мысль не оставляла Кольку Ежова, пока он возился в чуланчике. Мысль была простая: это дело надо обмыть.

Разумеется, еще задолго до наступления вечера Николай надрался бы до поросячьего визга и безо всякого повода. Но, поскольку повод у него имелся, и притом очень веский (экое счастье-то привалило!), он решил не откладывать дела в долгий ящик и, кое-как прикрыв тючок полой висевшей на гвозде драной телогрейки, торопливо вышел из дома.

Шагая через захламленный, заросший лебедой и бурьяном двор, Николай мимоходом подумал, что тючок в вагоне мог быть не один. Но, поскольку Колька Ежов был болван, да еще и такой, которому не терпелось выпить, мысль не получила надлежащего развития. Ему и в голову не пришло, что наличие в потерпевшем крушение поезде энного количества высококачественного наркотика растительного происхождения уже не является секретом не только для разбиравших завал спасателей, но и, что хуже всего, для участкового Ковалева.

Неизвестно, чем кончилась бы затея Кольки Ежова, не окажись он таким никчемным пьяницей и лоботрясом. Пожалуй, это был как раз тот редкий случай, когда пьянство и вызванная им неспособность мыслить идут человеку не во вред, а на пользу. Если бы рыжий Колька не так торопился заложить за воротник, а, проявив предусмотрительность и осторожность, попытался заняться делом, ему бы точно не поздоровилось. Огромный срок тюремного заключения или бандитский нож под ребро – вот что ждало бы его, поведи он себя хоть чуточку умнее.

Но Ежов повел себя так, как повел, то есть толкнул еле-еле державшуюся на единственной хлипкой петле калитку, вышел со двора и был таков. Его родительница, Мария Семеновна, которая с утра возилась по хозяйству, проводила его длинной ворчливой тирадой, которую Николай оставил без внимания: маманина воркотня давно стала для него привычным звуковым фоном, наподобие бормотания радиоточки.

Запаривая корм для единственной имевшейся в хозяйстве тощей шкодливой свиньи, Мария Семеновна вдруг задалась вопросом: а что это делал ее старшенький в кладовке? Ушел он оттуда, кажись, с пустыми руками. Да там, в кладовке, сроду не было ничего такого, за что даже круглый, набитый дурень налил бы Кольке хоть полстакана самогонки. Так чего он там рылся-то, что искал? Уж не заначка ли у него там?

С деньгами в семье давно было туго. От сыновей, даже от старшего, толку было как от козла молока, и Мария Семеновна только диву давалась, на какие такие капиталы Колька ухитряется каждый божий день напиваться до потери памяти. Теперь этот вопрос, кажется, можно было разъяснить. Если у него имеется заначка, тогда понятно, на какие шиши он пьет.

С ненужной силой опустив крышку на чан, в котором запаривала картофельную шелуху, хлебные корки и прочие объедки, Мария Семеновна направилась в кладовку. С каждым шагом она накручивала себя все больше, как будто взводя при помощи колесика сплетенную из воловьих жил тетиву арбалета. Попадись ей в этот момент на глаза кто-нибудь из сыновей – неважно, который из двух, оба они хороши, – этот арбалет непременно выстрелил бы, нанеся мишени максимальный урон. Потому что никто не умеет ранить так метко и больно, как мать, лучше кого бы то ни было знающая все уязвимые места своих детей…

Едва приступив к методичному обыску кладовки, она наткнулась на небольшой, но увесистый матерчатый мешок с веревочными лямками. Такого мешка у них в хозяйстве сроду не водилось, да и мокрый он был, хоть ты его выжимай. Кругом все сухое, а он мокрый… По всему выходило, что положил его сюда Колька, и положил вот только что, буквально три минуты назад, перед тем, как уйти из дома. Дождя в поселке не было уже три дня; значит, мешок либо специально намочили – например, чтобы кровь отмыть, с Кольки ведь станется, мозгов у него с наперсток, а подраться – только давай, – либо просто-напросто выловили из реки.

Мария Семеновна потянула носом. Исходивший от мешка запах тины, гниющих водорослей и ракушек ни с чем нельзя было спутать. Да, до того, как попасть на полку в чулане, мешок успел поплавать в реке. У Марии Семеновны немного отлегло от сердца, и она наконец-то заглянула внутрь.

В мешке лежало несколько одинаковых, весом примерно по килограмму каждый, полиэтиленовых пакетов с чем-то белым внутри. Мария Семеновна, как и Витька с Мишкой за час до нее, поначалу решила, что это либо мука, либо крахмал. Что ж, хоть какая-то польза от этого рыжего обормота…

Тут она увидела, что один пакет надрезан и, даже не успев подумать, по свойственной всем хозяйкам привычке пробовать на вкус все, что подвернется под руку, обмакнула палец в белый порошок и слизала то, что пристало к коже. Кончик языка и нёбо сразу начали неметь; Мария Семеновна поспешно сплюнула непонятную дрянь, явно не имевшую никакого отношения к кулинарии, и отправилась обратно на кухню, чтобы прополоскать рот.

Пока она этим занималась (гораздо тщательнее, чем требовалось, поскольку не знала, с какой именно отравой имеет дело и чем это может обернуться), в окошко кухни постучали. Ежова сунулась к стеклу поглядеть, кого это несет, но под окном уже никого не было, зато в сенях топали тяжелые, уверенные шаги. Гость постучался в дверь кухни и, не дожидаясь ответа, вошел.

– Здравствуй, Семеновна, – сказал участковый.

– Здравствуй, здравствуй, – без особой теплоты в голосе приветствовала представителя власти Ежова. – Ты бы шапку-то, что ли, снял, дом ведь тут, а не хлев.

– Фуражку носить мне по форме полагается. Даже в помещении, – сообщил Ковалев, снимая тем не менее головной убор. – Как здоровье, Семеновна?

– Не жалуюсь, – еще неприветливее буркнула женщина.

Такие визиты были ей не в новинку. Сыновей она растила одна, в лепешку разбивалась, чтобы их, иродов, одеть, обуть да прокормить, так что на какое-то там воспитание времени уже не оставалось. Да и как их, мальчонок-то, воспитывать без мужской руки? Известно ведь, какое оно, мамкино-то воспитание. По этой причине участковые – и Ковалев, нынешний, и те, что были до него, – редко обходили дом Ежовых стороной, и каждый их приход означал, как правило, очередную неприятность.

– Говори, зачем пожаловал, – сухо предложила она. – Нечего про здоровье рассусоливать. Ежели его и нету, так ты, чай, не доктор. Ну, который на этот раз?

– Чего «который»? – довольно правдоподобно удивился Ковалев.

– Ты мне глазки не строй! Говори, который из этих рыжих иродов чего учудил?

Ковалев почесал макушку.

– А не знаю, который, – признался он. – И учудил ли, тоже не знаю.

– Это как же?

– Чан-то подвинь, – посоветовал участковый, – убежит сейчас.

Мария Семеновна с усилием отодвинула подальше от огня тяжелый чан с закипающими помоями и снова повернулась к милиционеру.

– Ну?

– Тут, Семеновна, видишь, какое дело… Ну, словом, мужики твои ничего такого необычного в последние дни домой не приносили? Мешочек какой либо тючок, а внутри – пакеты с белым таким порошочком, вроде муки…

– Не видала я никаких пакетов, – отрезала Ежова. Выловленный из реки тючок, интерес к нему участкового и крушение на мосту мигом связались в ее сознании в единое целое, но она пока не решила, что с этим делать. – А что за порошок-то?

– Да как тебе сказать… Отрава, в общем.

– Отрава? Это хорошо. А то крыс чего-то развелось, прямо житья от них нету. Все углы прогрызли, заразы.

– Это, Семеновна, не для крыс отрава, а для людей, – вздохнул участковый.

Услышав это, Мария Семеновна инстинктивно поднесла ладонь к губам и судорожно сглотнула. Она тут же взяла себя в руки и придала лицу равнодушное, скучающее выражение, но было поздно: Ковалев обо всем догадался.

– Уже лизнула? Да ты не пугайся, лизнуть чуток – это неопасно. Тут ведь, Семеновна, дело в другом. Ежели, к примеру, порошок этот у тебя… – участковый огляделся по сторонам, – ну, скажем, в чуланчике хранится и я его, порошочек этот, сам, без твоего добровольного содействия, найду, придется мне тебя, Семеновна, посадить.

– Как это – посадить? – опешила женщина. – Меня?!

– И тебя, – кивнул лейтенант, – и Кольку твоего, и Мишку, и даже свинью с петухом да курами. Срока, который за это дело полагается, на вас на всех хватит и еще для соседей маленько останется.

– Да ты чего несешь-то?! – возмутилась Мария Семеновна. – Ты толком говори! Что это за порошок такой, а?

– Это, Семеновна, тайна следствия, – важно сообщил участковый. – Но тебе, так и быть, скажу. Наркотик это, Мария Семеновна. Нелегалы его с собой везли, которые в том поезде мимо нас ехали. Что бы им мимо-то проехать! Да, видно, такое наше счастье… Поезд с моста кувырнулся, вот пакетики-то теперь помаленьку и всплывают. Что спасатели находят, а что – наши, местные, на берегу подбирают. Которые поумнее, те сразу их ко мне несут, а кому Бог ума не дал, те, бывает, и припрячут – в хозяйстве, мол, и пулемет пригодится. Вот я по домам-то и хожу, разъясняю населению текущий момент. Ведь уголовная ответственность – это ладно. В тюрьме, чай, тоже люди живут, оттуда все-таки вернуться можно. А вот если сдуру взять и, скажем, с половину чайной ложечки этой пакости глотнуть, очень даже запросто можно коньки отбросить. И никакие доктора не помогут. Не успеют просто. Это все равно что из ружья картечью себе в кишки пальнуть. Такие-то дела, Семеновна.

Женщина думала недолго. О наркотиках она имела лишь самое общее представление – слава богу, их дом хотя бы эта беда обошла стороной, – но и того, что она знала, хватало: Ежова не хотела иметь с этой дрянью ничего общего.

– А кто сам отдаст, тому чего будет? – поинтересовалась она.

– Ничего, кроме горячей благодарности от лица действующей власти, – торжественно пообещал участковый. – А может, и ценный подарок. Со временем. Потому что найти – дело неподсудное. Люди всякое находят – оружие, деньги, золото даже. Найти – это случай, а вот утаить от государства с целью наживы – уголовное преступление.

– Ясно, – решительно сказала Мария Семеновна. – Тут жди.

Она сходила в чуланчик и вернулась, держа мокрый тючок на вытянутых руках, как кусачее животное.

– Гляди, это, что ль?

Участковый заглянул в мешок, окунул палец в белый порошок, лизнул и, постеснявшись сплюнуть на пол в чужом доме, с силой провел по высунутому языку засаленным обшлагом форменной куртки.

– Оно самое. Молодец, Семеновна, понимающая ты женщина. А то у некоторых чуть не силой отнимать приходится. Ох, тревожно мне, ох, беспокойно! Чует мое сердце, быть беде. Кто-нибудь с этой дрянью непременно начудит – либо по пьянке, либо так, от большого ума…

Вернувшись в свой тесный, прокуренный кабинетик с единственным подслеповатым окошком, еще с прошлой зимы оклеенным пожелтевшими полосками газетной бумаги, участковый Ковалев положил мокрый тюк на край стола и вынул из кармана форменных брюк тяжелую связку ключей в потертом кожаном чехольчике. Он долго бренчал и звенел ключами, выбирая нужный. Когда тот наконец отыскался, лейтенант вставил его в замочную скважину облупленного несгораемого шкафа, четырежды повернул против часовой стрелки и с заметным усилием отворил тяжелую железную дверцу. Внутри сейфа, заполняя его более чем наполовину, лежали одинаковые пакеты с белым порошком. На глаз его здесь было килограммов пятьдесят – семьдесят, и у Ковалева были основания думать, что это еще далеко не все.

Перекладывая в сейф влажные на ощупь пакеты и позже пристраивая на просушку возле теплого бока печки-голландки мокрый серый мешок (а то, чего доброго, сгниет от сырости, а это ведь не просто мешок, а вещественное доказательство!), Ковалев думал о том, что надо было, наверное, сразу же позвонить в область, а может, и прямо в Москву. Но ведь там могут и на смех поднять. Виданное ли дело – участковый из захолустного станционного поселка, обнаруживший и без единого выстрела задержавший центнер кокаина!..

Ковалев запер сейф и тяжело вздохнул. Образец порошка он отправил в райцентр на экспертизу еще вчера. Теперь оставалось только ждать результата. Ждать – не значит сидеть сложа руки. Лейтенант Ковалев твердо намеревался за это время собрать если не всю выносимую рекой на берег отраву, то хотя бы большую ее часть – все, что окажется возможным собрать своими силами.

Работающая на дизельном топливе печка чуть слышно гудела, распространяя вокруг себя приятное сухое тепло. Снаружи завывал резкий ветер, в котором без труда угадывалось ледяное дыхание приближающейся зимы, но подбитые гагачьим пухом стенки швейцарской армейской палатки успешно противостояли его злобным порывам. Они превосходно удерживали тепло, создавая внутри палатки уютную, почти домашнюю обстановку. Снаружи, под затянутым маскировочной сетью навесом, негромко рокотал японский бензиновый генератор, подвешенная под потолком палатки лампочка горела ровным белым светом. В углу на разборной консоли мигала цветными лампочками мощная радиостанция; на низком складном столике стояли тарелки с остатками недоеденного обеда и тонкостенная фарфоровая чашечка, изнутри испачканная кофейной гущей.

В палатке сидели двое – один у рации, боком к консоли и лицом к столу, а другой у стола, с забытой сигаретой в пальцах левой руки и с прижатым к уху аппаратом спутниковой связи в правой. Этот человек, чьи пухлые губы, тонкий с характерной горбинкой нос и смуглая кожа выдавали арабское происхождение, сосредоточенно хмурился, слушая то, что говорил ему невидимый собеседник, и смотрел куда-то в пол, как будто там были начертаны видимые ему одному и нуждающиеся в срочной расшифровке таинственные письмена.

– Что значит «не пришел»? – уже не в первый раз переспросил он. – Мы отправили груз вовремя, в строгом соответствии с нашей… А я говорю, отправили! Вы сомневаетесь в моих словах? В таком случае никто не помешает мне усомниться в ваших. Вам это не приходило в голову? Нет? Странно! А между тем это очень, очень похоже на то, как привыкли делать бизнес у вас, в России…

Он помолчал, еще сильнее хмуря густые, красиво изогнутые черные брови.

– Да, – сказал он наконец, – я согласен, продолжать беседу в таком тоне по меньшей мере неразумно. Да. Умные люди годами ломали головы, изобретая такое чудо современной техники, как спутниковая связь. На создание и поддержание в рабочем состоянии этой системы потрачены триллионы долларов, так неужели все это сделано для того, чтобы мы с вами могли впустую сотрясать эфир, обмениваясь оскорблениями? Вот именно! Я, как и вы, думаю, что этот вопрос не из тех, что решаются путем переговоров. Груз необходимо вернуть, это и в ваших, и в наших интересах. Да, вы не ошиблись, заниматься этим придется вам, поскольку я, к моему великому сожалению, лишен такой возможности. Что?.. Это не восточные песни, уважаемый, а простая вежливость! Если угодно, я могу выразиться в более привычном для вас тоне. Мне нужен товар, за который я заплатил. Зона моей ответственности за груз кончается там, где кончаются горы и начинается равнина. Остальное – ваша забота. Повторяю, мне нужно то, за что я заплатил. Заплатил сполна! Это вам ясно? Потрудитесь как можно скорее разрешить эту проблему. В противном случае… Да, это угроза, а вы чего ожидали?

Он прервал связь и с отвращением швырнул трубку на стол.

– Шайтан!

– Они все еще не отправили наш груз? – спросил второй. Американская полевая форма ладно сидела на его гибкой фигуре, из сдвинутой набок кобуры торчала рукоятка большого, богато отделанного пистолета, каплевидные солнцезащитные очки в тонкой золотой оправе были подняты на лоб, позволяя видеть насмешливо прищуренные черные глаза. В этих глазах светились недюжинный ум и звериная хитрость – скорее лисья, чем волчья. – Это и впрямь переходит всякие границы!

– Они ссылаются на то, что до сих пор не получили оплату, – с отвращением процедил тот, что сидел за столом. Его темная борода целиком покрывала шею и спускалась на воротник камуфляжной куртки аккуратными завитками. – Якобы поезд потерпел крушение в пути – упал в реку с моста…

– Такое сообщение действительно прошло в средствах массовой информации, – сказал человек с глазами лисицы, неопределенно улыбаясь. – Время и маршрут движения совпадают. Это действительно мог быть именно тот поезд. Чего мы не можем знать, так это находился в поезде товар в момент крушения или его сняли оттуда заранее.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что они могли подстроить это крушение, чтобы обокрасть нас и замести следы. Впрочем, не исключено, что крушение действительно произошло случайно и наш партнер говорит правду.

Бородач, сидевший у стола, вскочил и нервно прошелся из угла в угол палатки.

– С ними невозможно работать, – сказал он. – Они непредсказуемы, они бесчестны, они…

– Они думают то же самое о нас.

Бородач перестал метаться по палатке и резко повернулся к собеседнику, на губах которого опять играла тонкая неопределенная улыбка. Можно было подумать, что сложившаяся ситуация его забавляет; впрочем, зная его, в это было нетрудно поверить.

– Скажи мне, Дауд ибн Зейд, – справившись с новой вспышкой раздражения, произнес бородач, – что ты обо всем этом думаешь? Ты находишься здесь намного дольше, чем я, и должен был хорошо изучить этих людей.

Дауд скрестил на груди руки и далеко, почти до середины палатки, вытянул положенные одна на другую ноги в удобных и крепких американских ботинках.

– Двух одинаковых людей не существует, – заявил он, – но в основных своих проявлениях все мы, двуногие, в общем-то, одинаковы. И наш партнер – не исключение.

– Как это понимать? – нахмурился бородач, которому снова почудилось, что над ним попросту насмехаются.

– Это надо понимать так, что наш партнер – деловой человек, – пояснил Дауд. – Ни один деловой человек, будь он правоверный мусульманин, католик или иудей, не станет резать курицу, несущую золотые яйца. Мы сотрудничаем не первый год, и до сих пор ничего подобного не происходило. Нам не было выгодно обманывать его, ему – нас. Значит, либо налицо досадная случайность, либо что-то изменилось, а мы об этом пока не знаем. Возможно, та самая золотоносная курица просто издохла, не дожидаясь, пока ее зарежут.

– Что это значит?

– Все рано или поздно кончается, шейх, – заявил ибн Зейд. – У моего деда было три нефтяные скважины, а я, как видите, беден: нефтяное озеро под моими родовыми землями оказалось совсем небольшим и все три скважины иссякли еще в дни молодости моего отца. Наш деловой партнер – лицо высокопоставленное, но он всего-навсего человек, и далеко не все зависит от него. Он мог просто-напросто лишиться возможности доставать то, в чем мы нуждаемся. В такой ситуации у него было бы два выхода: поставить нас в известность о том, что он не может больше с нами работать, завершить наши общие дела и распрощаться либо умолчать о происшедших изменениях, чтобы напоследок урвать жирный кусок – взять плату за то, чего не можешь предложить.

– Шайтан! – повторил шейх.

– Но пока это только предположение, – напомнил ибн Зейд. – Если он непричастен к крушению поезда, его сейчас наверняка одолевают точно такие же сомнения в отношении нас с вами. Он может решить, что крушение подстроили мы…

– Но зачем?!

– Чтобы скрыть тот простой факт, что в поезде не было груза, и получить товар бесплатно.

– Проклятье! – Шейх с силой ударил себя кулаком по раскрытой ладони. – Клянусь Аллахом, развлекаться догадками и строить предположения можно бесконечно!

– Полностью с вами согласен, – кивнул собеседник. – Почему бы и нет? Здесь тепло и уютно – словом, обстановка самая располагающая к отвлеченным раздумьям. Вот вам, кстати, еще одно предположение. Если ни мы, ни наш партнер не причастны к этому крушению, можно предположить, что груз очутился там же, где и все остальное, – на дне реки. Упакован он, к сожалению, на совесть, так что вода ему, увы, не повредит…

– Почему «к сожалению»? Что значит «увы»?

Губы Дауда ибн Зейда дрогнули, норовя сложиться в пренебрежительную улыбку, но он сдержался, хотя проявляемая собеседником тупость уже начала его утомлять. Вообще-то, назвать шейха глупцом ни у кого не повернулся бы язык, но сегодня он соображал на удивление туго – видимо, разговор с Москвой здорово выбил его из колеи.

– К сожалению и увы, – повторил ибн Зейд, – речной воде не под силу добраться до содержимого пакетов, а это означает, что их уже нашли либо вот-вот найдут. Значит, этот канал поставок для нас потерян раз и навсегда. Даже если местные власти не обнаружили и никогда не обнаружат груз, даже если его там не было и нас грубо обманули, этим каналом больше пользоваться нельзя. Мы не знаем, что произошло, а на свете нет ничего опаснее, чем неизвестность.

– Что же ты предлагаешь? Сделать вид, что ничего не произошло, забыть обо всем и искать другого партнера?

– О нет! – Лисьи глаза ибн Зейда нехорошо прищурились, рот вытянулся в прямую линию и затвердел, а от звучавшего в голосе легкомыслия не осталось и следа. – Ни в коем случае! Это был бы весьма плохой прецедент, на основании которого кто-нибудь еще может решить, что об нас можно безнаказанно вытирать ноги. Кроме того, пустить это дело на самотек слишком рискованно. Как знать, было ли это крушение на самом деле? Быть может, это – хорошо организованная дезинформация, запущенная спецслужбами? Нет, шейх, мы просто обязаны разобраться в этом деле до конца и завершить его – так или иначе, но завершить.

– Ты читаешь мои мысли, мудрый Дауд ибн Зейд, – снова присаживаясь к столу и закуривая очередную сигарету, сказал шейх. – Клянусь, из тебя вышел бы прекрасный визирь при дворе какого-нибудь древнего султана!

– Думаю, султан из меня получился бы тоже не самый плохой, – откликнулся ибн Зейд.

Это прозвучало как шутка, однако глаза говорившего не смеялись.

– Что ж, – с улыбкой покивал головой шейх, – будем надеяться, все еще впереди. Как знать, может быть, через каких-нибудь десять-двадцать лет ты действительно возглавишь новый султанат? Наше дело крепнет на глазах. Вторжение, которое готовил Хаттаб, к сожалению, не состоялось, но мы здесь, Дауд! Мы уже здесь, а противник об этом еще не подозревает. Нас даже не пытаются преследовать…

– Не обольщайтесь, шейх, – довольно непочтительно перебил его ибн Зейд, которого оптимистичные речи собеседника лишь укрепили во мнении, что тот напрасно оставил штабную работу и взялся руководить делом, о котором раньше знал только по донесениям полевых командиров. – Нас не преследуют лишь потому, что мы пока никак себя не проявили. До создания нового султаната еще очень далеко!

– Мы здесь для того, чтобы приблизить это время, и мы еще успеем себя проявить. Но в этой истории с поездом действительно надо разобраться. Займись этим, Дауд, прошу тебя.

Ибн Зейд задумчиво покусал нижнюю губу. Он подозревал, что разговор закончится именно так, и слова шейха не доставили ему радости. Но, с другой стороны, никто не мог справиться с этим заданием лучше него, и Дауд ибн Зейд это знал.

– Хорошо, – сказал он. – Я сделаю это.

– Возвращайся в Кувейт, – продолжал шейх, – и отправляйся в Москву оттуда. Визит богатого кувейтца, прибывшего осмотреть достопримечательности северной столицы, вызовет меньше подозрений, чем приезд какого-то араба со стороны Кавказа. Поторопись, Дауд, но будь предельно осторожен. Мы и так лишились слишком многого, потеряв Вазира. Ты нужен мне здесь, я без тебя как без рук.

«Вернее, без головы», – подумал ибн Зейд, но, разумеется, не стал произносить это вслух.

– Да, – сказал Железный Мамед, оглядываясь по сторонам, – Хаттаб был мудрый человек.

– Пуле все равно, мудрец перед ней или осел, – напомнил Глеб Сиверов.

Он выудил из пачки последнюю сигарету.

– Это верно, – согласился Аскеров.

Они стояли на гребне невысокой скальной гряды, глядя на противоположный склон каменной лощины, в котором угадывались контуры обрушенного взрывом входа в пещеру. У входа, задрав к небу тонкий хобот, ржавел покосившийся остов легкого зенитного орудия времен Второй мировой войны, и ветер играл свисавшими с него рваными, поблекшими от солнца и непогоды клочьями маскировочной сети.

Место для схрона было выбрано почти идеальное. В этой стране голого камня и отвесных скал, почти у линии снегов, не было пограничных столбов, заграждений из колючей проволоки и контрольно-следовых полос, но Глеб, как и его спутники, знал, что сейчас они находятся примерно в той точке, где сходятся границы трех государств: Грузии, Чечни и Дагестана. Добраться сюда оказалось непросто, но Сиверов подозревал, что обратный путь, если он вообще будет, окажется гораздо сложнее и опаснее.

Они стояли в ряд, держа в поводу отощавших от долгого перехода и скудной кормежки лошадей. В последние дни лошади были для них скорее обузой, чем подспорьем, однако Аскеров упорно не желал их оставить, и Глеб понимал почему: Железный Мамед рассчитывал вывезти из устроенного Хаттабом арсенала хотя бы часть его содержимого. В здешних краях оружие действительно приравнивалось к твердой, не подверженной инфляции валюте, а предстоявшее дело требовало больших накладных расходов.

Аскеров все еще озирался по сторонам, словно опасаясь засады, но Глеб заметил, что чаще всего его взгляд обращается на север, в сторону Чечни. Мамеда можно было понять, однако Сиверов считал, что у них нет времени для ностальгических переживаний: кое у кого могло просто лопнуть терпение. Поэтому он молча двинулся вниз по склону, ведя за собой осторожно переступающую по камням лошадь.

Солнце начало заметно склоняться к западному горизонту, за которым лежали Дагестан и побережье Каспия. Тени от камней и обломков скал становились все длиннее, вытягиваясь чуть ли не на глазах. Глеб внимательно присматривался к теням. Ничего подозрительного.

Пока опытный воин Мамед Аскеров сам, не доверив этого дела никому, закладывал заряды, остальные отвели лошадей в сторонку. Привязать их здесь было не к чему, но и лошадям некуда и незачем было отсюда уходить. Последняя сигарета, как водится, догорела слишком быстро, и Глеб стал наблюдать за Аскеровым.

Железный Мамед действовал обстоятельно, не спеша, тщательно выбирая место для каждого заряда. Он больше не смотрел на север – ему было некогда. Один из его джигитов, мобилизованный Аскеровым для подноса взрывчатки, оставшись без дела, заинтересованно, как пятилетний малыш, бродил вокруг зенитки, похлопывая ладонью по казеннику и время от времени пытаясь покрутить какой-нибудь намертво приржавевший маховик. Встав на место наводчика, он задрал голову и из-под руки посмотрел в небо – ни дать ни взять зенитчик, услышавший отдаленный гул вражеских бомбардировщиков и готовящийся отразить налет. Сиверов усмехнулся: эти люди были бандиты, жестокие и изощренные убийцы, враги всего, что он любил, но в некоторых своих проявлениях они были наивны и простодушны, как дети или обитающие в неизведанных джунглях Амазонки дикари.

– «На далекой Амазонке не бывал я никогда, никогда туда не ходят иностранные суда», – сообщил Глеб неподвижно стоявшему рядом с ним бородачу.

Тот никак не отреагировал на это сообщение – казалось, он его вовсе не слышал. Во время перестрелки с братьями Агжба и их родственниками эти люди дрались плечом к плечу с Глебом, но это так и не сделало его приятным собеседником в их глазах. В связи с этим ему опять вспомнился Боря Шестаков. Майор Боря, как и сам Глеб, успел повоевать в Афганистане, после чего долгие годы кочевал из одной горячей точки в другую. Опыт у него накопился громадный – как говорится, есть с чем сравнивать. Так вот, майор Боря утверждал, что найти общий язык с афганскими «духами» было куда проще, чем с чеченцами. Афганцы просто воевали, стремясь прогнать чужаков со своей земли; чеченцы, говорил майор Боря, ненавидят и презирают нас горячо и люто. С ними невозможно подружиться, их нельзя приручить, нельзя завоевать их доверие. Верить им тоже нельзя: тот, кто сегодня с дружеской улыбкой угощает тебя вином, завтра с такой же улыбкой ударит ножом в пах и вместе с соседями радостно станцует на твоей могиле.

Так говорил майор Боря, и временами Глебу начинало казаться, что он прав. «Интересно, как он там?» – подумал он о Шестакове. Майор, казалось, ушел из его жизни давным-давно – лет сто назад, не меньше, если он вообще когда-нибудь в ней был, а не приснился во время краткого ночного привала. Суматоха больших городов, генерал Потапчук, классическая музыка, даже Ирина – все это сейчас выглядело далеким, зыбким и нереальным. Реальными были камни, ледяной ветер и молчаливые, вооруженные до зубов бородачи вокруг.

Железный Мамед закончил устанавливать заряды, окликнул джигита, который все еще играл в зенитчика, и они вдвоем торопливо присоединились к своим спутникам.

– Что ж, – с усмешкой произнес Аскеров, – настало время сказать волшебное слово и посмотреть, какие сокровища таит твоя сказочная пещера.

– Таит, таит, не сомневайся, – присаживаясь на корточки за подходящим камнем, заверил его Глеб.

Волшебное слово «тротил», как и ожидалось, прозвучало громко и мощно – так, что земля под ногами тяжело содрогнулась, уши заложило, а по склонам лощины со стуком запрыгали потревоженные камни. Лошади заржали, приседая на задние ноги и норовя встать на дыбы, в лицо ударила тугая воздушная волна. На месте взрыва вспучился лохматый горб пыли и дыма, который начал, редея, медленно, неохотно расползаться во все стороны. Ветер рвал грязно-бурое облако в клочья, и, когда оно рассеялось, сквозь клубящуюся пыль стали видны очертания неровного отверстия, в которое при очень большом желании можно было загнать грузовик.

– Получилось, – заметил Аскеров.

– В твоих способностях никто не сомневался, – откликнулся Сиверов. – Я буду рад, если у тебя так же хорошо получится все остальное.

– Например?

– Например, продать оружие. Ты уже решил, кому его предложишь?

– Там видно будет, – уже далеко не в первый раз уклонился от ответа Мамед и, легко поднявшись с корточек, зашагал к пещере.

Остальные двинулись следом, на ходу извлекая из заплечных мешков мощные ручные фонари, которыми предусмотрительно запаслись еще в начале пути.

Пещера оказалась весьма обширной. Лучи фонариков скользили по неровным каменным стенам, ощупывали свод, выхватывали из мрака горы ящиков с оружием и боеприпасами, оливково-зеленые трубы гранатометов, сложенные штабелями, как дрова, минометные стволы. Здесь были крупнокалиберные пулеметы, тысячи автоматов и снайперских винтовок, миллионы патронов и даже несколько разобранных, снятых со станин безоткатных горных пушек. Один из джигитов отыскал в дальнем углу дизельный генератор, некоторое время возился с ним, позвякивая железом и булькая переливаемым из канистры в бак топливом, после чего движок ожил с пулеметным треском и ровно зарокотал. Под сводами пещеры тускло засветились и начали наливаться неярким пульсирующим светом висящие на голых проводах электрические лампы. При таком освещении собранный покойным Хаттабом арсенал впечатлял еще сильнее; тем, что здесь лежало, в самом деле можно было вооружить небольшую армию.

– Как видишь, я не обманул тебя, Мамед, – сказал Глеб.

Аскеров не ответил – вернее, ответил, но совсем не так, как ожидал Сиверов. Вместо голоса Железного Мамеда за спиной послышался очень характерный металлический щелчок, и, обернувшись, Глеб заглянул в дуло направленного ему в голову пистолета.

Преодолев запруженную спешащими, озабоченными, озлобленными людьми лестницу, Ахмет с облегчением выбрался из метро, перебежал заставленную ожидающими пассажиров маршрутками улицу и двинулся к рынку мимо многоэтажного гостиничного комплекса «Измайлово». Зеркальные двери отелей открывались, впуская и выпуская хорошо одетых людей и позволяя увидеть кусочек роскошно отделанного вестибюля; на гостиничных стоянках скучали в ожидании хозяев дорогие автомобили; гостиничные агенты стайками шныряли у метро, безошибочно выделяя в толпе гостей столицы и навязчиво предлагая им снять номер. Ахмет ни разу не приближался к подъездам этих фешенебельных ночлежек, не говоря уж о том, чтобы зайти внутрь; ему там просто нечего было делать. Буквально в паре сотен метров отсюда, за глухой оградой Черкизовского рынка, кипела и бурлила совсем другая жизнь, неотъемлемой частью которой Ахмет совсем недавно себя считал. Теперь в его жизни многое изменилось, и, увы, не в лучшую сторону. Он потерял семью и работу; заодно, даже не заметив этого, потерял надежду и то, что принято называть смыслом существования.

Впрочем, какой-то смысл в его существовании все-таки оставался до сих пор. Если Аллаху было угодно продлить дни бывшего тележечника Ахмета после того, как его жена и сын умерли страшной смертью среди покореженного железа и ледяной воды, значит, у Всевышнего имелись на него какие-то виды. Кто-то должен был ответить за причиненное ему горе; возможно, Аллах для того и оставил ему жизнь, чтобы он наконец призвал виновных к ответу. Разве месть – не достаточно веский повод для того, чтобы продолжать двигаться и дышать? Этот смысл существования не хуже любого другого; большинство людей вообще не задумывается о подобных вещах, живя без цели и смысла, как животные или растения. И многие из тех, кто знает, ради чего живет, живут именно и только ради мести.

Ахмет шел знакомой дорогой, наступая в мутно-коричневые лужи. Справа, за высокой оградой из проволочной сетки, обреченно зеленел в ожидании недалеких уже снегопадов газон на территории гостиничного комплекса; слева, через дорогу, тянулся глухой бетонный забор, ограждающий все время норовящую расползтись во все стороны раковую опухоль Черкизовского рынка. Ахмет вовсе не скучал по своей прежней работе; но если он вообще мог хоть что-то выяснить, то только в одном месте и у одного человека – у Хромого Абдалло. У того самого, который выкинул его на улицу, как шелудивого пса, и запретил на пушечный выстрел приближаться к себе.

В данный момент Ахмет намеревался нарушить запрет и не испытывал по этому поводу никаких эмоций – ни страха, ни волнения, ни гордости от того, что он такой храбрый и не боится ни гнева Абдалло, ни участи своего предшественника на посту кладовщика, вечно обкуренного безымянного узбека. На свете просто не осталось вещей, которые могли бы его взволновать или хоть как-то задеть, – по крайней мере, так считал Ахмет, бывший учитель математики, бывший тележечник на Черкизовском рынке, бывший кладовщик Хромого Абдалло, а ныне никто – одинокий, безработный, никому не нужный и ни в ком не нуждающийся живой труп. Оставшись без работы, он бездумно тратил деньги, ценой тяжкого труда и лишений отложенные на будущую счастливую жизнь, и нисколько не переживал, наблюдая, как они тают. Если в будущем ничего хорошего уже не предвидится, зачем оно ему, такое будущее? И зачем ему деньги?

Кое-что, впрочем, еще оставалось: Ахмет ни в чем не нуждался, кроме информации, ничего не хотел, кроме мести, и даже ел лишь в тех нечастых случаях, когда вспоминал, что это необходимо.

Он миновал длинную вереницу грязных, мятых, побитых ржавчиной автомобилей, ожидавших своей очереди въехать на рынок, подумав, как всегда, что эти машины похожи на заезженных рабочих лошадей, преодолел лабиринт грязного железа на забитой до отказа стоянке и сразу, безо всякого перехода, окунулся в привычную толчею. Солнце давно встало, хотя его и мешали разглядеть затянувшие небо тучи; никогда не останавливающаяся, лишь глубокой ночью ненадолго сбавляющая обороты машина Черкизовского рынка уже набрала полный ход. Пестрая карусель оптово-розничной торговли вертелась с умопомрачительной скоростью, привычно втягивая и перемалывая огромные массы денег, дешевых товаров и людских судеб. Это был чисто механический процесс, обусловленный законами экономики, столь же непреложными, как и законы физики; только перестав быть его частью, очутившись за пределами бешено вращающейся, втягивающей все и вся воронки, Ахмет вдруг осознал, какая это огромная, бездумная и бездушная машина.

Вспомнив, что собирался повидать Фариду, он остановился у киоска и купил шоколадный батончик. Вряд ли такое подношение могло ее обрадовать, не говоря уж о том, чтобы сделать ее жизнь слаще, но Ахмету не хотелось приходить к ней с пустыми руками – такой визит выглядел бы случайным. Жалкая шоколадка в пестрой обертке была знаком внимания, проводником для той крошечной частички тепла, которая еще оставалась в душе Ахмета и которой он хотел поделиться с Фаридой – единственным близким ему человеком на всем белом свете.

Ближе к центру рынка людские толпы густели, превращаясь в почти непролазную, медленно и тяжело бурлящую кашу. Ахмет вдруг обнаружил, что буквально за несколько дней успел от этого отвыкнуть; оказалось, что перемещаться по рынку без тяжелой, весом чуть не в тонну, неповоротливой тележки труднее, чем с ней. Заслышав пронзительный вопль «Дорожку!», люди поневоле расступались, стремясь избежать ушибов; теперь Ахмету самому приходилось то и дело шарахаться из-под колес, вжимаясь в чужие бока и спины и провожая взглядом своих бывших коллег – спешащих, озлобленных, никого не замечающих вокруг, движущихся в бешеном ритме и похожих не на людей, а на замасленные поршни работающего на предельной мощности мотора. Он шел, протискиваясь и увертываясь, огибая стоящие на проходе тележки, с которых разгружали тюки с товаром, безошибочно находя дорогу в этом пестром, шумном, лишенном горизонтов и ориентиров лабиринте.

Он почти не думал о том, что скажет Хромому Абдалло, если сумеет его отыскать. Вряд ли Абдалло говорил правду, когда утверждал, что не знает никого, кроме бригадира сцепщиков на подмосковной узловой станции. Этого просто не могло быть; в самом деле, неужто такие разные люди, как Абдалло и тот небритый железнодорожник, общались между собой напрямую, без посредников? Ведь они находились на противоположных концах цепи, которая представлялась Ахмету довольно длинной и состоящей из людей куда более влиятельных, чем сцепщик вагонов или даже владелец товарного склада на Черкизовском рынке. Конечно же, Хромой Абдалло знал куда больше, чем согласился рассказать Ахмету, и теперь, когда ему стало нечего терять, Ахмет не сомневался, что сумеет выжать из своего бывшего хозяина все, чего тот недоговорил.

Он находился за два прохода от места, где работала Фарида, когда где-то неподалеку раздался ужасный грохот. Ахмет, повидавший и талибов, и американских солдат, не мог ошибиться, даже если бы ему за это заплатили: где-то впереди и справа, примерно там, куда он направлялся, только что прогремел довольно мощный взрыв.

Замешательство длилось не дольше секунды. В следующее мгновение Ахмет сорвался с места и побежал, расталкивая людей локтями, плечами и даже головой, сбивая с ног зазевавшихся и перепрыгивая через сумки и ручные тележки. Он бежал не один: людям свойственно торопиться к месту, где только что произошла беда, чтобы насладиться зрелищем чужой смерти и острее ощутить тот простой факт, что сами они целы и невредимы. Почти вся толпа, с которой смешались даже некоторые продавцы, стронулась с места и устремилась туда, откуда донесся грохот. Кто-то шел медленно, с опаской вытягивая шею, будто и впрямь надеясь что-то разглядеть на таком расстоянии, кто-то торопливо шагал, а кое-кто, как и Ахмет, несся во весь опор, без церемоний прокладывая себе дорогу сквозь непроворотную людскую массу. Видимо, не у одного Ахмета в этом районе рынка имелись близкие, о судьбе которых стоило беспокоиться.

Тревога Ахмета многократно усилилась, когда, пробежав каких-нибудь сто метров, он услышал плач, стоны и крики ужаса и боли, сливавшиеся в многоголосый тоскливый вой – знакомую, но уже основательно подзабытую за четыре года относительно спокойного существования музыку кровавой человеческой трагедии. Потом навстречу начали попадаться те, кто бежал не к месту взрыва, а от него – ошеломленные, с остановившимися, расширенными глазами, часто окровавленные, не разбирающие дороги, не понимающие, куда и зачем бегут. По мере приближения к месту взрыва таких людей становилось все больше, а в воздухе возник и начал набирать силу знакомый запах тротилового дыма, горящей пластмассы и тряпок. Все было так, словно Ахмет вернулся назад во времени и пространстве, очутившись на улице родного города в тот самый день, когда в его дом угодил шальной снаряд, выпущенный из американского танка. Тогда он точно так же бежал, спотыкаясь и едва не падая, в тесной людской толпе, с нарастающим ощущением свалившейся на него беды. Но в тот раз все обошлось: жены и сына не было дома, и Ахмет не потерял ничего, кроме крыши над головой и не слишком богатого имущества.

Теперь, однако, все было иначе. Он понял это, протолкавшись в первые ряды окружившей место взрыва толпы. Какие-то люди с огнетушителями уже сбивали пламя, лениво лизавшее развороченные остатки контейнера – того самого, в котором работала Фарида. Несколько соседних контейнеров тоже были сильно повреждены, повсюду валялся товар, и толпа топтала яркие, переливающиеся дешевыми блестками тряпки, даже не замечая этого. Крови было очень много; несколько человек, мужчин и женщин, лежали в стороне, и было непонятно, кто из них жив, а кто уже умер. Самые сердобольные пытались оказывать раненым первую помощь; истеричные крики, стоны и плач не прекращались. Кто-то сильно толкнул Ахмета в спину, и, обернувшись, он увидел пожарного с огнетушителем наперевес, который пытался прорваться к огню. Вид у пожарного был осатанелый. За первым последовали другие, в толпе замелькали серые милицейские бушлаты и черные куртки охраны, послышались властные, злобные окрики, толпу начали теснить назад. Кто-то упал, добавив к общему нестройному хору свой панический вопль, где-то пронзительно плакал ребенок. Ахмет, которого с тупым упорством и бычьей силой отталкивал от разбитого контейнера мордатый охранник, тянул шею, пытаясь найти взглядом Фариду, и не находил – ни среди тех, кто стоял в толпе, ни среди тех, кто лежал на земле среди разбросанного товара. Издалека доносилось завывание сирен – машины «скорой помощи» безуспешно пытались проехать туда, где в них нуждались десятки людей.

Фариды по-прежнему нигде не было. В толпе говорили о страшном взрыве, о женщине, буквально разорванной в клочья. От этих разговоров Ахмету сделалось совсем худо, и тут он заметил знакомое лицо. Алимхан, азербайджанец из Баку, торговавший изделиями из поддельной кожи наискосок от контейнера, где работала продавцом Фарида, стоял, опираясь на плечо какой-то толстой русской тетки, и его голова была обмотана окровавленной тряпкой.

Ахмет оттолкнул от себя охранника, увернулся от дубинки, которой тот на него замахнулся, и с трудом протолкался к азербайджанцу. Увидев его, Алимхан прикрыл глаза, как будто афганец был последним человеком, которого ему в данный момент хотелось бы видеть. Он мог бы вообще ничего не говорить, выражения лица было вполне достаточно, чтобы все понять, однако азербайджанец взял себя в руки и прямо посмотрел в глаза единоверцу.

– Такое горе, дорогой, – сказал он, и Ахмет с внутренним содроганием увидел скатившуюся по его коричневой щеке слезу, – такое горе, слушай!

– Фарида? – будучи не в состоянии выдавить из себя хоть что-то еще, спросил Ахмет.

Азербайджанец скорбно покачал забинтованной головой.

– Ара, прости, что говорю тебе такое, но ты все равно узнаешь. Она там, – Алимхан указал на дымящуюся, залитую пеной из огнетушителей груду исковерканных обломков. – Она как раз помогала покупательнице выбрать кофточку. Мне показалось, что это взорвалось прямо у нее под ногами. Это был сильный взрыв, дорогой, до сих пор не понимаю, как я сам уцелел! Ара, что за люди, слушай? Кому мы мешаем, за что наших женщин убивают? Клянусь, я бы этого негодяя задушил своими руками!

Он пошатнулся, и толстая русская тетка в испачканном его кровью старом бежевом плаще подхватила его, не дав упасть. Через толпу проталкивались люди в ярких форменных комбинезонах, держа за ручки свернутые носилки.

– Доктор, сюда, здесь раненый! Доктор! – неожиданно зычным голосом закричала тетка.

Ахмета оттерли в сторону, и азербайджанца заслонила широкая сине-красная спина с крупной надписью «ЦЕНТРОСПАС» поперек лопаток. Не понимая, что делает и где находится, Ахмет боком выбрался из толпы и побрел наугад, безотчетно стремясь поскорее очутиться как можно дальше от этого страшного места.

Поначалу в голове у него не было ни одной мысли. Потом первый, самый сильный шок прошел, и Ахмет вспомнил, как буквально полчаса назад считал себя одиночкой, живым покойником, у которого ничего и никого не осталось. Как же он ошибался, каким же был глупцом! Вот теперь у него действительно не осталось никого и ничего; этот взрыв как будто был послан Аллахом в наказание за его глупые мысли.

Но бомбу в тюки с товаром Фариды подложил не Аллах – это сделал человек, действовавший вполне осознанно, с известной ему одному, но ясной, конкретной целью. Ахмет почему-то не верил, что выбор жертвы был сделан случайно. Нет, убить хотели именно Фариду, а все остальные действительно пострадали случайно, только потому, что убийца не хотел рисковать и, действуя наверняка, придал своему взрывному устройству избыточную мощь.

Это действительно было наказание Ахмету, но не за мысли, которые никого не касались и никому не были известны, а за вполне конкретные дела и поступки. Видимо, кое-кто решил, что для такого назойливого типа, как бывший тележечник Ахмет, одного изгнания с рынка будет недостаточно. Еще бы! Он ведь имел наглость угрожать самому Абдалло! Так пусть смерть родственницы послужит ему уроком и предупреждением…

Теперь, когда Ахмет вновь обрел способность мыслить, это казалось таким очевидным, словно он получил письменное уведомление. Ни о какой случайности не могло быть и речи; даже если бомбу подбросил трусливый мальчишка-скинхед, которому было все равно, кого убивать, он скорее подсунул бы ее в палатку крикливого, действительно способного вызвать раздражение и злость Алимхана, чем молчаливой, приветливой и миловидной Фариде. Нет, нет, случайностью тут даже не пахло; это был хорошо нацеленный удар, и нанесла его вовсе не судьба.

Что ж, как ни велико было его горе, как ни тяжела ситуация, теперь Ахмет, по крайней мере, точно знал, к кому обратиться за разъяснениями по поводу данного происшествия.

Ирина Быстрицкая курила, стоя у окна и глядя сквозь полупрозрачную штору вниз, на улицу. За окном моросил дождь, капли медленно сползали по мокрому стеклу, оставляя за собой длинные извилистые дорожки, ветер морщил рябую поверхность луж и срывал с деревьев последние мокрые листья. Несколько таких листьев прилипли к крыше припаркованного на противоположной стороне улицы грузового микроавтобуса, выделяясь на блестящем темном фоне яркими желтыми пятнами. Ракурс был не самый удобный, но даже под острым углом и с большого расстояния Ирина видела, что водитель микроавтобуса сидит за рулем, словно кого-то поджидая. Женщина недобро усмехнулась: тот, кого он ждал, здорово задерживался. Эта машина стояла здесь третьи сутки подряд, и водитель постоянно находился за рулем. Наверное, водители когда-то менялись, да и машина, вероятнее всего, оставалась здесь не постоянно: проснувшись поутру или вернувшись вечером с работы, Ирина иногда обнаруживала, что микроавтобус сместился на несколько метров вперед или назад.

Интереснее всего был тот факт, что водитель микроавтобуса поставил свою машину на казавшийся вечным прикол прямо в зоне действия знака, категорически запрещавшего остановку. Табличка под знаком предупреждала об угрозе применения к нарушителям такой жесткой меры, как эвакуация автомобиля; при этом, как заметила Ирина, за все время, что микроавтобус торчал у нее под окнами, к нему ни разу не приблизился дорожный инспектор. А вчера, пока она была на работе, знак вместе с табличкой просто-напросто бесследно исчез, словно его тут никогда и не было.

Муж крайне редко говорил с ней на темы, хоть как-то связанные с его работой. Но такие случаи все же бывали; иногда Глеб даже шутил об этом, говоря, что паранойя относится к разряду производственных заболеваний, чаще всего развивающихся у людей его профессии. Сейчас, стоя у окна с дымящейся сигаретой в руке и разглядывая из-за занавески неприметный микроавтобус, который в последние дни стал слишком часто попадаться ей на глаза, Ирина подумала, что это заболевание – заразное.

«Ладно, – мысленно сказала она себе, – шутки в сторону. Оставь шутки юмористам, диагнозы – врачам, а сама постарайся рассуждать здраво. Если, конечно, ты на это еще способна. Ну, хотя бы попытаться-то стоит, верно?»

Она сделала глубокую затяжку и потушила коротенький окурок в пепельнице. Постоянно торчащий на одном и том же месте микроавтобус мог принадлежать жильцу одного из соседних домов. И что с того, что Ирина раньше его не замечала? Может, человек только что купил машину или, наоборот, продал гараж, потому что нуждался в деньгах. Даже то обстоятельство, что всякий раз, когда Быстрицкая обращала на микроавтобус внимание, водитель оказывался за рулем, можно было, хотя и с некоторой натяжкой, посчитать совпадением. В конце концов, она ведь не наблюдала за машиной круглые сутки, а лишь изредка на нее поглядывала…

Если это было так, Ирине ничто не угрожало и, следовательно, о микроавтобусе можно было с чистой совестью забыть. Но, поскольку забыть о нем не получалось, женщина решила рассмотреть другой вариант.

Итак, ей кажется, что с некоторых пор за ней следят и что стоящий под окнами микроавтобус имеет к этому какое-то отношение. На автомобиль наружного наблюдения эта старая грузовая лохань не похожа. На дороге Ирина ее не замечала, а если бы заметила, то без труда смогла бы оторваться на своей мощной и маневренной иномарке от такого, с позволения сказать, преследователя.

«Стоп, – приказала она себе. – Давай-ка сперва разберемся, зачем вообще кому-то понадобилось за тобой следить. Вряд ли проекты загородных особняков, которыми ты занимаешься на работе, могли заинтересовать иностранную разведку или хотя бы местный криминал».

Разумеется, дело было не проектах и не в Ирине. Если кто-то действительно проявлял к ее персоне повышенный интерес, так лишь потому, что она была женой Глеба Сиверова. Этих людей интересовала вовсе не Быстрицкая, а ее муж; судя по всему, они не знали, где его искать, и решили устроить засаду около его дома, куда, по их расчетам, он должен был рано или поздно вернуться.

Или позвонить.

Позвонить!

Ирина снова посмотрела на микроавтобус. В телевизионных боевиках похожие машины очень часто использовали для прослушивания чужих телефонных разговоров. Радиус действия шпионских приборов, всяких жучков, скрытых микрофонов и прочей электронной дребедени ограничен, поэтому принимающую и записывающую аппаратуру приходится размещать неподалеку от объекта, за которым ведется наблюдение. Для того чтобы это знать, вовсе не обязательно выходить замуж за секретного агента: достаточно просто время от времени смотреть телевизор.

Ирина усмехнулась. У нее был способ проверить свои предположения – не слишком надежный, зато не единственный. «Приступим», – решила она, и от этого решения по спине у нее пробежал неприятный холодок. Неизвестность мучительна, но знать правду порой бывает страшнее. Убедившись, что слежка за ней и впрямь ведется, нужно будет что-то предпринимать по этому поводу. Что именно она намерена предпринять, Ирина даже не представляла, и от этого ей было еще хуже. Если бы дело касалось только ее, она, наверное, обратилась бы в милицию. Но тут почти наверняка был замешан Глеб, и Быстрицкую беспокоила не столько предполагаемая слежка, сколько причины, которыми она могла быть вызвана.

Ирина перестала разглядывать микроавтобус и посмотрела на часы. Было начало одиннадцатого утра, суббота. От души надеясь, что Нина Волошина уже проснулась, но еще дома, она взяла лежавшую тут же, на подоконнике, трубку радиотелефона и набрала номер.

Ей повезло: Нина действительно уже не спала, но встала буквально полчаса назад и была еще не готова принять предложение подруги прошвырнуться по магазинам. Вот если бы через часок, а еще лучше через два…

– Ну, извини, родная, – с шутливой интонацией, которая очень нелегко ей далась, сказала Быстрицкая. – Это тебе есть с кем нежиться в кровати до десяти часов, а потом еще два часа пить кофе. А я сейчас пташка вольная, куда хочу, туда лечу. Надумаешь – звони на мобильный, встретимся где-нибудь в городе.

Она положила трубку, закурила новую сигарету и стала наблюдать за улицей. Не прошло и трех минут, как из-за угла показалась немолодая красная «девятка». С некоторых пор Ирина очень внимательно присматривалась к машинам, которые ехали за ней следом по дороге на работу и обратно, и могла бы поклясться, что видит эту «девятку» далеко не впервые. Мигая тусклым из-за покрывавшей его грязи указателем поворота, красная машина притормозила и осторожно свернула во двор.

Эксперимент можно было считать успешно завершенным – если, конечно, не отрицать очевидное, снова ссылаясь на какие-то совпадения. Совпадения – очень удобная отговорка, когда не хочется смотреть правде в глаза.

Ирина почувствовала, что ей очень хочется объяснить все происходящее рядом нелепых совпадений, помноженных на бабью глупость и испуг уставшей от затянувшегося одиночества женщины. Чтобы не оставлять себе этой лазейки, она снова взяла в руки телефонную трубку и, едва не сломав ноготь, сняла крышку аккумуляторного отсека. Батарейка целиком занимала небольшое гнездо в пластиковом корпусе, но Ирина все-таки вытряхнула ее на ладонь. Аккумулятор был самый обыкновенный, и под ним тоже ничего не обнаружилось. Быстрицкая снова вставила аккумулятор, вернула на место крышку, задумчиво взвесила трубку на ладони и, положив ее в карман халата, отправилась в прихожую.

В дальнем углу стенного шкафа она отыскала чемодан, в котором Глеб хранил немногочисленные инструменты, необходимые в хозяйстве. Вооружившись отверткой, которая показалась ей подходящей по размеру и конфигурации, Ирина вернулась в комнату, присела в кресло у журнального столика и, повозившись минут пять, сумела разобрать корпус трубки.

Лишнюю деталь удалось обнаружить без проблем. Быстрицкая извлекла «жучок», отложила его в сторону и как могла собрала трубку. Ей опять захотелось курить; минуты две она сдерживалась, уговаривая себя, что женщина, даже напуганная и разозленная, не должна дымить, как паровоз, а потом все-таки закурила, отметив про себя, что процесс логического мышления и торчащая в зубах сигарета находятся в странной, необъяснимой, но явной взаимосвязи.

Установить в ее доме микрофоны могли когда угодно. Что бы ни думал Борис Шестаков о женщинах вообще и об Ирине Быстрицкой в частности, она не была столь наивной, чтобы безоговорочно доверять замкам. Для спецслужб запертых дверей не существует, как и неприкосновенности чужого жилища. Но это сложный и рискованный способ; куда проще проникнуть в дом с разрешения хозяйки, тем более что для специалиста установить «жучок» – секундное дело.

Из посторонних в последнее время квартиру посещали только Шестаков и монтеры, которые устанавливали сигнализацию. Майор все время находился у Ирины на глазах и даже не прикасался к телефонной трубке. Он вообще ни к чему не прикасался, кроме рюмки и сигареты. Другое дело – монтеры. Начать с того, что они явились раньше назначенного срока. Где, скажите на милость, это видано?! На две недели позже – это да, это у нас запросто, но раньше?.. Да еще по собственной инициативе – чтобы, значит, ни минуты драгоценного рабочего времени не пропало даром…

Ирина обнаружила, что стоит в прихожей и смотрит на покрытую белой эмалью жестяную коробку с зеленым глазком контрольной лампочки. Крышка коробки крепилась к боковой стенке обычным винтом. Подходящая отвертка отыскалась в том же чемодане, и уже через минуту женщина с усилием отлепила от эмалированного железа оснащенный магнитом серебристый диск миниатюрного микрофона-транслятора.

Оставалось только гадать, сколько еще подобных штуковин оставили в квартире монтеры. Они ведь облазили все углы и сдвинули с мест половину мебели. Впрочем, их наверняка интересовала не столько сама Ирина, сколько ее телефонные разговоры. Значит, утомительные и скорее всего безрезультатные поиски можно было не начинать. О чем стоило подумать, так это о мобильном телефоне.

Что ж, тут тоже все было довольно просто. Мобильник в понимании Ирины представлял собой что-то вроде миниатюрной рации. В технике она разбиралась слабо, но простая логика подсказывала, что если существует широко распространенный бытовой прибор для приема и передачи радиосигнала, то у тех, кто может себе это позволить, наверняка имеются куда более сложные, дорогие и редкие приборы, предназначенные для того, чтобы этот сигнал перехватывать. Даже «жучки» устанавливать не надо! Поразительная все-таки штука мобильный телефон. Чудо техники, удобное во всех отношениях…

Она вернулась в комнату и выглянула в окно. Микроавтобус стоял на месте. Его водитель курил – стекло с его стороны было чуточку опущено, и из узкой щели лениво выползали синеватые пряди табачного дыма.

Окно кухни выходило во двор, и из него была прекрасно видна красная «девятка», припаркованная на площадке возле дома напротив, где еще оставалась парочка свободных мест. Ирина некоторое время разглядывала ее, задумчиво покусывая нижнюю губу и чувствуя, как испуг понемногу проходит, уступая место злости.

Кто они такие? Как смеют без спроса вторгаться в ее жизнь? За кого, в конце концов, они ее принимают, действуя так примитивно и грубо?!

– Извините, что заставила ждать, – одними губами прошептала она, обращаясь к стоявшей во дворе машине наружного наблюдения. – Женщины вечно опаздывают. Вы хотите покататься? Сейчас покатаемся.

Хромой Абдалло остановил машину напротив узорчатой кованой калитки в таком же кованом узорчатом металлическом заборе, поставленном на высокий, почти по пояс, каменный фундамент. Сразу за калиткой начиналась вымощенная цветной тротуарной плиткой дорожка, которая влажно поблескивала после недавнего дождя. По обеим сторонам дорожки, несмотря на позднюю осень, зеленел аккуратно подстриженный газон, с которого кто-то тщательно убрал опавшую листву. По всему газону в кажущемся беспорядке были разбросаны качели, стенки для лазания, детские горки и прочие приспособления.

Дорожка вела к аккуратному двухэтажному особняку, фасад которого был дорого и со вкусом отделан самыми современными материалами. В зеркальных стеклах сводчатых окон отражались мокрые облетевшие березы, у корней которых тут и там пестрели кучи еще не вывезенных за город листьев. Когда Абдалло заглушил двигатель и вышел, ему стали слышны приглушенные звуки фортепиано, доносившиеся со стороны особняка, – в детском саду шли музыкальные занятия. Вежливо поздоровавшись с торчавшим у калитки охранником в теплой непромокаемой куртке и пройдя с десяток шагов по направлению к крыльцу, он расслышал нестройный хор писклявых ребячьих голосов, выводивших «В лесу родилась елочка».

Воспитательница, такая сухая, прямая, строгая и безупречная в речах и одежде, что перед ней слегка робел даже Абдалло (эта женщина казалась ему не настоящей, а искусственной, выведенной неверными в пробирке в ходе какого-то дьявольского научного эксперимента), попросила его подождать конца занятий в раздевалке, пообещав, что ожидание продлится никак не более десяти минут. Абдалло вежливо согласился и вознамерился было, как обычно, скоротать время, разглядывая выставку детских рисунков. Но сегодня все пошло не как обычно.

Уже собравшись уходить, воспитательница (Эмма Юрьевна, напомнил себе Абдалло, который до сих пор не мог привыкнуть к этой глупой манере всякий раз добавлять к имени человека, даже женщины, имя его или ее отца) случайно посмотрела в окно, и ее бесстрастное, как у манекена, лицо вдруг приобрело озабоченное, даже обеспокоенное выражение.

– Скажите, пожалуйста, Абдалло… гм… Салехович, тот человек за оградой – не ваш родственник?

Хромой выглянул в окно, но на тротуаре по ту сторону ограды никого не было.

– У меня нет родственников в Москве, уважаемая, – сказал он с легким поклоном и, спохватившись, добавил: – Эмма Юрьевна. И за оградой тоже никого нет.

– Странно, – немного растерянно сказала воспитательница. – Только что был…

– А почему вы решили, что он может оказаться моим родственником? – вежливо поинтересовался Абдалло.

Лебезить перед этой бесполой сушеной рыбиной было противно, но Абдалло и так платил за содержание младшего сына в этом заведении больше, чем кто бы то ни было. Он вовсе не хотел, с таким трудом найдя для своего ребенка приличное место, оказаться перед необходимостью начинать поиски сначала. К людям с его цветом волос и кожи в Москве уже привыкли относиться с предубеждением; это было довольно неприятно, но с этим приходилось как-то мириться.

– Просто он… э… похож на вашего земляка, – сказала воспитательница. – Он уже дважды приходил сюда и молча стоял за оградой. Других детей вашей… гм… национальности у нас нет, вот я и подумала…

Абдалло было ясно, что она подумала. Не понимал он другого: откуда и, главное, зачем тут мог появиться какой-то его земляк? Впрочем, для русских безразлично, афганец перед ними, турок, калмык или индус – для них все они на одно лицо…

– Москва – большой город, – едва сдерживая неожиданно вспыхнувшее раздражение, сказал Хромой Абдалло. – Очень большой город! Тут много разных людей – и моих земляков, и ваших. Они все разные и поступают по-разному. Может, этому человеку нравится смотреть на детей или просто нечего делать? Но если он опять придет, вы должны вызвать милицию. Вдруг это террорист или какой-нибудь маньяк?

Эмма Юрьевна сурово поджала и без того едва заметные губы.

– Визит милиции может повредить репутации нашего заведения, – холодно заявила она. – Родители станут беспокоиться, некоторые могут решить, что им не стоит в дальнейшем пользоваться нашими услугами.

– Они обязательно так решат, если с детьми что-то случится, уважаемая, – сказал Абдалло.

– Должна вам заметить, – еще суше произнесла воспитательница, – что до сих пор здесь ничего подобного не происходило. Я имею в виду, до тех пор, пока здесь не появились вы.

Раздражение Абдалло понемногу перерастало в настоящее бешенство. То, что рассказывали о временах правления на его родине талибов, ему не нравилось, но вот этой женщине явно не помешало бы поближе с ними познакомиться. Тогда, по крайней мере, она бы поняла, как следует разговаривать с мужчиной…

– Это ваше личное мнение или администрация тоже так считает? – спросил он, уже понимая, что скорее всего искать для сына другой детский сад все-таки придется.

– А вы как думаете? – надменно осведомилась Эмма Юрьевна.

Это была тактическая ошибка. Дверь, что вела из игровой комнаты в раздевалку, распахнулась, и оттуда бурлящим, шумным потоком хлынули дети. Их было всего человек десять или двенадцать, но Абдалло, как обычно, показалось, что их тут не меньше сотни, так они суетились и вопили. Их появление сделало продолжение беседы невозможным, и воспитательница, таким образом, не успела попросить Абдалло избавить детский сад от присутствия его ребенка.

На этот раз не успела, думал Хромой, целуя сына, слушая его восторженное лопотание и помогая ему одеться. Не успела сегодня – успеет завтра или в любой другой день. И спорить будет бесполезно, и деньги тоже не помогут.

Да, так и будет. Они воспитанные люди и станут долго изворачиваться, придумывая отговорки, вместо того чтобы прямо сказать: вали отсюда, черномазый, убирайся в свой Афганистан или откуда ты там приперся и там качай свои вонючие права; понаехало вас, русскому человеку плюнуть некуда…

Абдалло вышел из детского сада, держа пятилетнего сына за руку и внутренне кипя от ярости. Он уже почти решил забрать ребенка из этого места, не дожидаясь, пока его попросят об этом напрямик. В самом деле, хватит с него унижений!

Но, идя по дорожке и вдыхая сырой холодный воздух, он немного поостыл и решил не пороть горячку. В конце концов, кто такая эта Эмма Юрьевна? Просто глупая женщина, у которой не сложилась личная жизнь. Это ОНА говорит, что выражает мнение администрации, а так ли это на самом деле, известно одному Аллаху. Но даже если здешнее начальство с ней согласно, им придется попотеть, выдумывая способ заставить Абдалло сделать так, как им хочется. Потому что хочется им того же, чего и всем остальным, – спокойной жизни. Это очень редкая и дорогая штука – спокойная жизнь, особенно в наше время. Так что, уважаемые, извините – Хромой Абдалло вовсе не собирается жертвовать своим покоем и благополучием ради вашего…

Охранник, в обязанности которого, помимо всего прочего, входило открывать клиентам калитку, попытался сделать вид, что не заметил выходящих, заглядевшись на что-то за забором. Подумав, что сегодня все будто сговорились, Абдалло деликатно кашлянул в кулак и смотрел на охранника до тех пор, пока тот все-таки не распахнул перед ним калитку. Это длилось не дольше секунды, но Хромому Абдалло она показалась вечностью.

Он шагнул вперед и невольно остановился, от испуга так стиснув ладошку сына, что тот тихонько заскулил и начал извиваться как червяк, пытаясь вырвать руку. Абдалло этого не замечал, потому что на тротуаре с противоположной стороны улицы, засунув руки в карманы мокрой кожаной куртки, стоял его бывший кладовщик Ахмет.

Ахмет смотрел на его пятилетнего сынишку, и на его лице была такая боль, что на какой-то краткий миг Абдалло стало его жалко. Но тут Ахмет поднял голову и посмотрел своему бывшему хозяину прямо в глаза. Абдалло почувствовал предательскую слабость в коленях.

Он отвернулся, торопливо затолкал сына на заднее сиденье машины и сел за руль. К счастью, двигатель не успел остыть и завелся почти сразу. Абдалло дал газ и уехал, ни разу не обернувшись и даже не взглянув в зеркало, чтобы проверить, что делает Ахмет.

Впрочем, Ахмет, конечно же, ничего и не собирался делать – по крайней мере, в данный момент. Его появление было ультиматумом, смысл которого дошел до Хромого Абдалло мгновенно и в полном объеме. Нервно сжимая руль, Абдалло думал, как ему быть дальше. Это было напрасное занятие: думай не думай, а выход существовал только один.

Она собиралась не более пятнадцати минут – Ирина торопилась, да и дело ей предстояло не из тех, где внешность имеет большое значение. Радуясь тому, что осень в этом году выдалась затяжная и на дорогах все еще нет даже намека на гололед, она спустилась во двор, отперла машину и села за руль. Красная «девятка» стояла с поднятым капотом, и какой-то человек в спортивных брюках и короткой кожаной куртке, согнувшись пополам, копался в двигателе. Быстрицкую этот спектакль от души позабавил; проезжая мимо, она с трудом поборола искушение нажать на клаксон и помахать этому типу и его напарнику рукой. Она была уверена, что, едва она скроется за углом дома, водитель захлопнет капот и «девятка» сорвется с места.

Поэтому Ирина очень удивилась, когда, проехав добрых четыре квартала, не обнаружила позади себя «хвоста». «Девятки» на улице были, среди них попадались и красные, но все они были не те. Ирина с четверть часа кружила по улицам, совершая бессмысленные маневры, а потом остановила машину. Она успела почти до фильтра выкурить сигарету, когда мимо нее не слишком быстро, но и не медленно проехала знакомая красная «девятка» и скрылась из вида в туманной мгле ненастного ноябрьского дня.

Ирина сунула в пепельницу окурок и, приняв решение, тронула машину с места. Через десять минут она уже въезжала в распахнутые ворота автомобильной мойки. Очутившись внутри, она подозвала того из мойщиков, который выглядел более сообразительным, и коротко с ним переговорила. Мойщик было замялся, но хрустящая купюра характерного зеленоватого цвета мигом развеяла все его сомнения.

Машину Ирина, конечно, вымыла – просто так, заодно. В процессе, как она и ожидала, автомобиль удалось освободить и от кое-чего лишнего, помимо налипшей на борта и днище грязи. В этом Ирина убедилась, когда на выезде из бокса мойщик протянул ей в открытое окно некий миниатюрный предмет, на мокрой металлической поверхности которого мерно разгорался и гас рубиновый глазок контрольной лампочки.

– Это, часом, не бомба? – с опаской поинтересовался мойщик.

– Не бомба, – успокоила его Быстрицкая. Она не знала наверняка, но догадывалась, что это такое, и испытывала по этому поводу только злость, рядом с которой не было места страху.

Ну, или почти не было.

– Оставьте это себе, – сказала она. – А когда сюда подъедет красная «девятка», отдайте эту игрушку человеку, который станет обо мне спрашивать.

– Вы меня в свои дела не впутывайте, – ощерился мойщик. – А то знаете ведь, как оно бывает: я ему игрушку, а он мне пулю в брюхо, чтоб не совался в чужие разборки.

– Можете ее просто выбросить, – сказала Ирина. – Куда-нибудь, где ее будет легко обнаружить. В урну у входа, например. Но я буду вам очень благодарна, если вы передадите эту вещь из рук в руки.

На физиономии мойщика появилось унылое выражение, которое тут же исчезло, как только вслед за словами о благодарности в поле его зрения возникла еще одна зеленоватая бумажка. Мойщик, энергично кивнув кудлатой головой, спрятал в карман найденный под крылом автомобиля радиомаяк.

Покинув мойку, Ирина обогнула квартал и подъехала к только что покинутой площадке перед автосервисом с другой стороны. Припарковавшись в узком боковом проезде, она стала наблюдать за воротами мойки сквозь увешанный рекламными щитами и объявлениями забор из проволочной сетки. Ждать пришлось довольно долго: минутная стрелка обежала полный круг по циферблату часов и пошла на второй заход, а Ирине пришлось дважды включать двигатель, чтобы прогреть быстро остывающий салон, прежде чем в поле ее зрения снова появилась знакомая красная «девятка». Видимо, установив, что оборудованная радиомаяком машина Ирины находится на автомобильной мойке, преследователи не стали торопиться и заволновались лишь тогда, когда пребывание объекта слежки на станции техобслуживания чересчур затянулось. Быстрицкая усмехнулась: она точно знала, что в ближайшие несколько минут волнение тех, кто за ней следил, достигнет критической отметки.

Какое-то время «девятка» неподвижно стояла на пустой стоянке с работающим двигателем. Окна с тонированными стеклами оставались закрытыми, из выхлопной трубы толчками выбивался легкий белый дымок. «Дворники» пару раз прошлись взад-вперед по ветровому стеклу, смахнув с него изморось, как будто это могло помочь сидевшим внутри людям увидеть на стоянке то, чего там давно уже не было.

Убедившись, что объект слежки не виден даже сквозь чистое стекло, пассажир «девятки» выбрался из машины. Это был спортивного вида мужчина лет тридцати, одетый, как и водитель, в короткую кожаную куртку. Правда, вместо спортивных шаровар на нем были старомодные узкие джинсы, но в остальном эти двое были похожи, как родные братья, – так, во всяком случае, показалось Ирине. Захлопнув за собой дверцу автомобиля, пассажир сделал странное движение, как будто поправляя спрятанный под курткой тяжелый предмет.

Быстрицкая с некоторым опозданием поняла, какую опасную игру затеяла. Она и сейчас процентов на восемьдесят была уверена, что лично ей ничто не угрожает. Но оставшиеся двадцать процентов ее страшили, поскольку могли таить в себе любую угрозу, от захвата в качестве заложника до физического уничтожения. Дотянувшись до перчаточного ящика, она открыла крышку и пошарила рукой среди бренчащих коробок с компакт-дисками и каких-то забытых, ненужных бумаг. Естественно, никакого пистолета там не оказалось; захлопнув бардачок, Ирина с нервным смешком попыталась представить, что стала бы делать, если бы пистолет в машине нашелся. Да, пожалуй, это только осложнило бы ситуацию: даже совершенное владение оружием не дает гарантии безопасности. Потому что мало уметь целиться и нажимать на спуск; научиться делать дырки не в бумажных мишенях, а в живых людях намного сложнее.

Человек из «девятки» заглянул в один ремонтный бокс, затем в другой, потом оглянулся и что-то сказал водителю, разведя руками. Ирина в общих чертах понимала, о чем у них идет разговор: установленный в «девятке» прибор слежения показывал, что ее оборудованная радиомаяком машина находится где-то тут, совсем рядом, и его показания противоречили тому, что видели глаза преследователей.

Она заметила, что, направляясь к воротам мойки, человек в кожаной куртке внимательно разглядывает асфальт у себя под ногами, словно надеясь увидеть там потерянный Ириной радиомаяк. Быстрицкая недобро усмехнулась: эти типы по-прежнему отказывались воспринимать ее всерьез только на том основании, что она – женщина. Не агент 007 в юбке, не какая-нибудь Никита, а обычная москвичка – архитектор, примерная жена и неплохая хозяйка, но не более того. Такая дамочка может избавиться от установленного под крылом ее дорогой иномарки радиомаяка одним-единственным способом – потерять его, даже не заметив. И что с того, что магнит держит его крепко – зубами не оторвешь? Это ж баба, с нее станется! Черт их поймет, как они ухитряются постоянно все на свете терять…

Мойщик, которому Ирина дала поручение, все не появлялся. Она уже решила, что парень оказался на редкость здравомыслящим и не стал искать приключения на свою лохматую голову, благо денежки уже спокойно лежали у него в кармане, но тут мойщик шагнул навстречу парню в кожаной куртке из ворот мойки и о чем-то с ним заговорил. Быстрицкая видела, как он вынул что-то из кармана и протянул пассажиру «девятки» на открытой ладони. Секунду ничего не происходило: пассажир просто стоял и с обалделым видом пялился на ладонь. Потом человек в кожаной куртке обеими руками схватил мойщика за грудки и принялся трясти как грушу. Мойщик не сопротивлялся; безвольно болтаясь, он не переставал разводить руками, демонстрируя свою полную неосведомленность по поводу того, куда направилась дамочка, час назад мывшая здесь свою машину. За час она могла вообще уехать из Москвы; человек из «девятки» это прекрасно понимал и потому тряс несчастного мойщика все яростнее.

Ирина поняла, что дело может кончиться скверно, и плавно тронула машину с места. Когда она въехала на стоянку перед мойкой, люди из «девятки» трясли беднягу мойщика уже вдвоем. Они были так заняты, что не заметили появления Быстрицкой.

Мойщик, однако, его заметил; Ирина увидела, как он указал рукой на ее машину. Его мучители обернулись, и на их физиономиях – вовсе не бандитских, но и не чересчур интеллигентных – проступило одинаковое выражение тупого изумления.

Быстрицкая резко затормозила в паре метров от них, выставила руку в открытое окно и разжала пальцы. Два найденных в квартире «жучка», похожие на металлические таблетки, почти беззвучно упали на мокрый асфальт, и один из них немного откатился в сторону, описав коротенькую дугу. Ирина коснулась клавиши стеклоподъемника и плавно дала газ. Круто разворачивая машину, она сквозь жужжание закрывающего окно электромотора услышала полный ярости и изумления вопль: «Сука!!!» Слово было грубое, оскорбительное, и произнесли его с соответствующей интонацией, но, на опасной скорости вклиниваясь в плотный поток уличного движения, Ирина подумала, что никогда в жизни не получала более приятного, а главное, заслуженного комплимента.

Перед тем, как дать полный газ, она успела краем глаза поймать в боковом зеркале приятную картинку: оставив в покое мойщика, двое в кожаных куртках со всех ног бежали к своей машине. Зрелище это было тем приятнее, что Ирина точно знала: бегут они напрасно, шансов догнать ее и снова сесть на хвост у них практически нет.

Тем не менее она опять совершила несколько беспорядочных поворотов и только после этого успокоилась и поехала по прямой, пытаясь решить, куда ей теперь податься. По всему выходило, что домой возвращаться нельзя: кто бы ни были ее преследователи, теперь, когда Ирина их обнаружила и ясно дала это понять, они наверняка постараются добиться своих целей иными, уже не такими деликатными методами.

Можно было отправиться к Нине Волошиной. Они с мужем не откажутся помочь, потому что многим обязаны Глебу. Но они и так многое пережили, не стоит впутывать их в это дело. В это дело вообще никого нельзя впутывать, поскольку оно касается Сиверова. Ирина очень хорошо понимала, что, принимая решения, которые могли так или иначе сказаться на судьбе мужа, ступает на весьма зыбкую, неверную почву. Один необдуманный шаг – и заварится такая каша, что ее потом до конца дней не расхлебаешь. Но как можно что-то обдумывать, не имея никакой информации?

В самый разгар этих душевных метаний в сумочке у Ирины зазвонил телефон. Чертыхнувшись, она резко свернула к обочине и чертыхнулась еще раз, когда покрышка переднего колеса с характерным шорохом притерлась к бордюру. Ирина извлекла из сумочки продолжавший верещать мобильник, уверенная, что это Нина Волошина решила наконец принять ее предложение прошвырнуться по магазинам.

Однако номер на дисплее был Ирине незнаком; уже предчувствуя недоброе, она ответила на вызов и почему-то ни чуточки не удивилась, услышав в трубке голос Бориса Шестакова.

– Бросьте, Ирина, – сказал майор. – Ну что это за шпионские игры? Куда вы намерены бежать? И главное, от чего?

– Шпионские игры начала не я. Куда я бегу – не ваше дело. Пускай это вам доложит ваше наружное наблюдение. А от кого и от чего я бегу – это, ей-богу, вам лучше знать, – четко, по пунктам, ответила Ирина.

– Бросьте, – повторил Шестаков. Голос его звучал просительно и устало. – За кого вы меня принимаете? Вы молодец, но вся эта беготня не имеет никакого смысла. Нам надо поговорить.

– Однажды мы уже поговорили, – сказала Ирина. – Я тогда наслушалась вранья на три жизни вперед. О чем вы намерены разговаривать?

– Как и прежде, о вашем муже. Видите ли, он пропал, и никто не может его найти.

– Я думал, мы братья, – сказал Сиверов, глядя на Аскерова поверх пистолетного ствола.

Дуло располагалось у самого его лица, так что Глеб отчетливо различал исходившие от него запахи металла и оружейной смазки. Аскеров не мелочился – он пользовался автоматическим кольтом сорок пятого калибра, порядком устаревшим, но не потерявшим своей надежности и убойной мощи.

– Мы были братьями, – согласился Железный Мамед, – пока плечом к плечу делали одно дело.

– Иными словами, пока ты во мне нуждался, – перевел Глеб.

– Можно сказать и так. Теперь ты мне не нужен, и наши пути расходятся.

– Надолго ли? – с намеком на улыбку спросил Слепой.

– Думаю, что навсегда. Еще никто не придумал способа оживлять мертвецов.

– Ошибаешься, – сказал Глеб.

Бородатые джигиты стояли справа и слева, целясь в него из автоматов, но он смотрел только на Аскерова, потому что в данный момент все зависело лишь от него, и ни от кого другого.

– Ошибаюсь? – с оттенком презрения переспросил Железный Мамед. – В чем же?

– И в том и в другом. Во-первых, мы с тобой встретимся гораздо раньше, чем ты думаешь, а во-вторых, я лично знавал человека, утверждавшего, что он может воскрешать умерших. Правда, он оказался мошенником, но задолго до него жил другой человек, по имени Иисус…

– Даже если это не выдумка, он вряд ли станет утруждаться, воскрешая тебя, – заметил Аскеров.

– Согласен. Но это не понадобится. Повторяю тебе, Мамед: не пройдет и десяти минут, как мы встретимся вновь – правда, уже по ту сторону вечности.

– О чем ты болтаешь?

– Помнишь, ты как-то спросил, есть ли причина, по которой меня не следует убивать? Можешь повторить свой вопрос, и я на него отвечу.

Железный Мамед нахмурился.

– Не хмурься, у тебя и без того достаточно грозный вид, – посоветовал ему Глеб. – Обмануть неверного – не грех. Это ведь ваша любимая поговорка, правда? Согласись, если это так, то справедливо и обратное: я не совершил никакого греха, утаив от тебя кое-что. Сейчас настало самое время рассказать тебе все, пока ты не сделал непоправимую глупость, застрелив единственного человека, который может спасти твою шкуру.

– А, шайтан! – встревоженный не столько словами Сиверова, сколько его уверенным, слегка насмешливым тоном, процедил Аскеров. – Говори, или я вышибу тебе мозги!

– Можешь не трудиться. Это произойдет и без твоего участия, автоматически. Через… – Глеб посмотрел на часы, – примерно через восемь или девять минут мы все умрем.

– Объясни, – потребовал Аскеров.

Дуло по-прежнему смотрело Сиверову в лицо, а палец чеченца лежал на спусковом крючке, но это уже не имело значения. Пистолет теперь превратился в ненужную деталь, в декорацию, которую забыли убрать со сцены, но которая при этом никому особенно не мешает – пусть стоит, раз уж так вышло.

– Прямо сейчас, – сказал Глеб, – поблизости от нас, в скалах, сидит отделение спецназа. Они не сводят глаз со входа в пещеру…

– Ложь, – заявил Аскеров. – Нам никто не мешал сюда войти.

– А зачем? Главное, чтобы мы отсюда не вышли до тех пор, пока не прилетят штурмовики. А они прилетят… – Сиверов снова посмотрел на часы, – минут через семь. Их вызвали, как только мы сюда проникли. Время подлета тебе должно быть известно, так что, если не веришь мне, посчитай сам, долго ли нам всем осталось коптить небо.

– Ничего не понимаю, – сказал Аскеров.

– Что же тут непонятного? Схрон нашли давно, завалили и установили возле него пост, чтобы уничтожить оружие не просто так, а вместе с теми, кто за ним придет. Предполагалось, что человек, располагающий информацией об этом месте, наверняка занимает высокий пост в вашей иерархии. Они немного просчитались, но эта ошибка, согласись, лестна для тебя. Ты умрешь не как простой воин, а как этот пес в генеральских погонах, отец вашей бандитской независимости, Дудаев, – от ракетного залпа. Это произойдет через шесть минут – конечно, если мы не договоримся.

Мамедовы джигиты, опустив стволы автоматов, растерянно озирались, словно рассчитывали увидеть здесь, внутри пещеры, подтверждение или опровержение слов Глеба. Сиверов подозревал, что опровержение устроило бы их больше; он и сам в этой ситуации предпочел бы, чтобы его слова были ложью, но он, в отличие от своих спутников, точно знал, что это правда. Ловушка захлопнулась, но он сидел внутри нее вместе с бандитами, и теперь только от Аскерова зависело, будут они жить или умрут. Если этот одноглазый ишак заупрямится, им всем крышка.

Мамед кивнул одному из автоматчиков, и тот, пригнувшись, будто из опасения оцарапать макушку о высокий свод, вышел из пещеры. Он остановился в шаге от выхода, опасливо озираясь и держа наготове автомат. Ничего не происходило; чеченец прямо на глазах осмелел, с клацаньем передернул затвор и выстрелил в воздух. По горам прокатилось эхо, и это было все. Ухмыляясь, бородач через плечо оглянулся на пещеру и полоснул по дальнему склону лощины длинной, на весь рожок, очередью от бедра.

Звука ответного выстрела никто не слышал, зато все видели, как голова джигита словно взорвалась изнутри и разлетелась, как арбуз. Почти обезглавленное тело рухнуло на каменистую землю, все еще сжимая автомат. Второй чеченец шагнул к убитому товарищу, но стоило ему выступить из тени под нависающим каменным козырьком, как земля у него под ногами словно вскипела, курясь рыжей пылью и плюясь мелкими камешками. Чеченец бросился назад, в укрытие, а в шаге от того места, где он только что стоял, с грохотом разорвалась граната.

– Как видишь, на этот раз я не лгу, – сказал Глеб Железному Мамеду. – Только я знаю, как нам отсюда выбраться, но эта информация имеет цену.

– Разве твоя жизнь – недостаточно высокая цена? – спросил Аскеров.

– Это вообще не цена. Мне нужно знать, кто и каким образом переправляет в Чечню крупные партии оружия и как оплачиваются эти поставки.

Аскеров тяжело усмехнулся.

– Я не сказал бы тебе этого, даже если бы знал, – заявил он. – Но я простой воин. Откуда мне это знать?

– Значит, мы все умрем, – спокойно констатировал Глеб и уселся на ящик с автоматами. – Через пять минут, – добавил он, посмотрев на часы.

Наступила тишина, такая полная, что в ней Сиверов отчетливо расслышал, как стрекочет, отсчитывая секунды, массивный хронометр на запястье Мамеда. Последний оставшийся в живых боец Аскерова выудил из-за отворота своего армейского кепи уже готовую самокрутку и ловко прикурил от самодельной зажигалки. По пещере поплыл смолистый дымок тлеющей конопли.

– Четыре минуты, – сказал Глеб. – Возможно, три. Решай, Мамед.

Аскеров молчал еще целую минуту – Сиверов проверил это по часам.

– Железная дорога, – сказал он наконец. – Какой-то большой человек в Москве время от времени отправляет по железной дороге вагон-другой с оружием и боеприпасами.

– Это не ответ, – сказал Глеб, стараясь не смотреть на джигита с самокруткой. Он знал, что чеченец курит коноплю, но все равно казалось, что табак. – Что за человек, что за вагоны, откуда выходят, кто принимает?

– Я действительно этого не знаю, – спокойно сказал Аскеров, глядя остановившимся взглядом в противоположную стену. – Знаю только, что расплачиваются с ним афганским кокаином. Беженцы с той стороны идут группами, в сопровождении местных проводников, и каждый несет на себе пару-тройку килограммов. Они проходят горными тропами на российскую территорию, на запасных путях узловой станции грузятся в товарный вагон, их закрывают, вагон пломбируют и отправляют в Москву. Там, на перевалочной базе, они сдают груз. Кокаин высочайшего качества, поэтому он продается очень дорого и только проверенным, высокопоставленным клиентам. На улице такой не купишь, поэтому практически нет риска попасться. И каждый раз, получая от клиента деньги, можно лично убедиться в том, что они настоящие. И никаких бумаг, магнитных карточек и записей в базах данных. Это удобно, согласись.

– Да, – кивнул Глеб, – удобно, хотя немного хлопотно. Так кто он, этот высокопоставленный, богатый и очень изобретательный гражданин?

– Я действительно этого не знаю.

Глеб демонстративно посмотрел на часы.

– В это трудно поверить, – сказал он.

– Тогда не мешай мне молиться.

Сиверов снова покосился на циферблат. Времени почти не осталось; приходилось либо признать, что Аскеров выиграл этот раунд по очкам, либо вместе с ним отправиться пытать счастья у ворот рая. «Ладно, – подумал Слепой, – будем надеяться, этот раунд не последний».

Он немного кривил душой перед самим собой, умаляя значение полученной от Мамеда информации. Теперь глухая возня эмиссаров «Аль-Каиды» вокруг Кодорского ущелья наконец-то начала обретать в его глазах определенный смысл. Крупные партии оружия шли в горы прямо из Москвы, а в обмен на это столица получала не менее крупные партии наркотика, с которыми в качестве бесплатного приложения туда прибывали орды нелегальных мигрантов. Кто-то, засевший чуть ли не в самом мозговом центре борьбы со всей этой дрянью, получал фантастические прибыли от того, с чем был обязан бороться, и такая мелкая сошка, как Аскеров, действительно не могла знать имени этого человека. Да и знал ли хоть кто-нибудь на всем белом свете, исключая одного-двух ближайших помощников, кто он такой на самом деле, этот таинственный мистер Икс, и чем занимается, когда на него никто не смотрит?

– Хорошо, – сказал Глеб, – будем уходить.

Аскеров не переменил позы и даже не повернул головы, но в единственном уцелевшем глазу старого воина мелькнула тень внимания.

– Как? Здесь ведь нет второго выхода.

– Раз нет второго, воспользуемся первым. Бежим по моей команде.

– Отличный способ! – восхитился Железный Мамед. – По-твоему, это выход?

– Предложи лучший, – хладнокровно посоветовал Сиверов. – По этой дырке вот-вот нанесут массированный ракетный удар. Как ты думаешь, те, кто караулит выход, будут сидеть на месте до самой последней секунды? Современные ракеты – оружие точное, но собирали их в России, да и на цель их наводят наши, русские люди. Понимаешь? Всегда остается маленький процент вероятности, что… Ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – кивнул Аскеров. – Мало кому захочется погибнуть от своих же ракет.

– Можно подумать, от чужих погибать приятнее, – проворчал Глеб. – Где-то здесь были дымовые шашки…

Когда где-то далеко, за пределами видимости, возник и начал стремительно нарастать свистящий рев реактивных двигателей, Сиверов кивнул головой. Три оливково-зеленых металлических цилиндра размером с пивную жестянку, кувыркаясь, вылетели из темного устья пещеры и покатились по каменистой почве. Лощину начал заволакивать густой белый дым, и сейчас же где-то в скалах дробно и зло застучали автоматы сидевших в засаде спецназовцев. Выйти из укрытия под этот шквальный огонь было гораздо труднее, чем впервые в жизни шагнуть за борт летящего над облаками транспортного самолета. Там, в самолете, всегда остается мизерный шанс, что парашют не раскроется; здесь таким же мизерным был шанс убраться из-под обстрела живыми. Но выбора не было, и, глубоко вдохнув, Глеб нырнул в дым.

Он заранее выбрал направление и теперь бежал строго по прямой, почти ничего не видя в молочно-белых, отчаянно воняющих химией клубах. Где-то позади и вверху по-прежнему яростно грохотали автоматы, пули щелкали о камни, но даже сквозь эту какофонию он все время слышал нарастающий рев заходящих на цель штурмовиков. Потом этот рев превратился в грохот, в задымленном небе над головой промелькнули две стремительные тени с короткими стреловидными крыльями, и Глеб на бегу прыгнул головой вперед, вытянув перед собой руки, словно собирался с разбега нырнуть в ласковое, теплое море.

Взрывная волна догнала его в прыжке, подхватила, пронесла немного и с чудовищной силой швырнула на камни. Буквально за секунду до этого автоматчики прекратили огонь. Раньше, чем Глеб осознал это, в уши ударил оглушительный грохот, и он потерял сознание.

– Он пропал, и никто не может даже предположить, где он в данный момент, – сказал Борис Шестаков. – Ну вот, – добавил он уже другим, мягким и немного грустным тоном, – я это сказал. Постарайтесь не терять головы, Ирина. Ничего страшного еще не произошло… и, надеюсь, не произойдет.

В последних словах прозвучала фальшь, такая явная, что Быстрицкая поморщилась.

– Не понимаю, – сказала она, оставив неискренние утешения Шестакова на его совести. – Он пропал, и вы… что? Рассчитываете обнаружить его дома, под кроватью? Почему вы за мной следите?

Майор жестом отпустил официантку, которая принесла кофе и сок, взглядом спросил у Ирины разрешения и закурил. Ирина от предложенной сигареты отказалась, потому что знала: возьми в пальцы зажженную сигарету, и все, кому это интересно, увидят, как у тебя дрожат руки. Да что руки! Пытаясь совладать с собственным голосом, она так стискивала зубы, что у нее уже ныли челюстные мышцы.

– Это, если хотите, жест отчаяния, – признался Шестаков. – Мы просто надеемся, что он вам позвонит или как-то иначе даст о себе знать.

– А почему не предположить, что он просто придет домой, как нормальный человек? – спросила Ирина.

– Нормальный человек, – задумчиво и неуверенно, будто впервые услышав это словосочетание, повторил Шестаков и выпустил в зеркальный потолок длинную струю табачного дыма. – Не поймите меня превратно, я ведь и сам такой же, как ваш супруг, но все-таки – кого вы называете нормальным человеком?

Женщина пропустила эту тираду мимо ушей.

– Его в чем-то подозревают? – спросила она напрямик. – Вот вы, Борис, – в чем вы его подозреваете?

– Я… – Шестаков глотнул кофе и затянулся сигаретой. – Видите ли, вашему мужу не повезло быть замеченным не в том месте и не в той компании. Он обманом освободил из-под стражи одного из самых матерых главарей чеченских боевиков – старого волка, который воюет против нас с самого первого дня, еще с полузабытых времен Дудаева. Помните такого мятежного генерала, который спал и видел себя президентом независимой Ичкерии? Этот урод нам дорого обошелся… Так вот, они вместе уехали и пропали. Их машина была найдена позже. Это здорово смахивало на нападение, но… Словом, поправьте меня, если я ошибаюсь, но у меня сложилось совершенно определенное впечатление, что вашего драгоценного супруга не так-то легко захватить в плен, просто подкараулив на дороге.

– И на основании этого впечатления вы подозреваете его в предательстве? В дезертирстве? Нет, вы все там с ума посходили! Он нуждается в вашей помощи, а вы вместо этого… черт, слова-то подходящего не подберу… подглядываете за его женой!

– Не подглядываем, а подслушиваем, – мягко поправил Шестаков.

– Не вижу разницы, – рассеянно сказала Ирина. Внутри у нее все начинало дрожать при одной мысли о том, где и в каком положении сейчас может находиться Глеб, и тонкости оперативной работы майора Шестакова и его коллег волновали ее в самую последнюю очередь.

– Он пропал в районе, полностью контролируемом нашими миротворцами, – помолчав, опять заговорил Шестаков. – На этой дороге наши заставы стоят буквально через каждые пять – десять километров. Это делается, чтобы чеченцы не продавали оружие осетинам и… Ну, неважно. Важно, что вооруженные бандформирования уже давно не заходят в тот район, а если заходят, то ведут себя тихо, как мыши под веником. Развязать боевые действия на этой территории они просто еще не готовы. Короче говоря, это очень странное нападение. Или такой факт: машину буквально изрешетили из автомата, она теперь годится только на то, чтоб макароны сцеживать, а внутри – ни капли крови. Это же нужно просто фантастическое везение!

Ирина горестно покивала головой.

– И вы решили, что он сам расстрелял машину и перебежал на сторону чеченцев. А зачем ему это понадобилось, вы можете мне объяснить?

– Объяснить это непросто, – вздохнул Шестаков, – но и ничего невозможного в этом нет. Видите ли, Ирина, мы с Федором во многом похожи. Мы призваны обеспечивать безопасность государства – уж извините за красивые слова, но других для обозначения этой работы просто не придумано. А это, помимо всего прочего, означает, что соблюдение большинства законов связывает нас по рукам и ногам. Законы писаны не для нас, и нам чуть ли не ежедневно по долгу службы приходится совершать поступки, которые я и сам, ни секунды не колеблясь, назвал бы преступлением. Постепенно, и притом довольно быстро, тонкая грань между «можно» и «нельзя», «хочу» и «должен» окончательно размывается, становится зыбкой. И рано или поздно наступает момент, когда человек думает: а может, хватит? Может, после стольких лет, в течение которых ты голыми руками загребал жар для кого-то другого, пора подумать и о себе? И ведь для этого, поймите, человеку не нужно делать ничего такого, чего он не делал уже тысячу раз. Ничего не меняется, только задачи перед тобой ставит уже не дядя в погонах с большими звездами, а ты сам. А что до дяди, так пускай поищет себе другую мартышку, дураков в нашем отечестве и без меня навалом… Вы меня понимаете?

Он разгорячился, щеки у него зарумянились, а глаза поблескивали, как после приличной порции спиртного. Ирине это зрелище показалось отталкивающим, и она отвела глаза.

– Он профессионал, – тоном ниже продолжал Шестаков. – И если он решит исчезнуть, найти его будет очень трудно. Я бы даже сказал, невозможно. Поэтому вы – единственная зацепка. Можно надеяться, что однажды в вашей квартире раздастся звонок, и некий свежеиспеченный миллионер, говорящий голосом вашего мужа, передаст вам подробную инструкцию: как незаметно покинуть страну, на какой рейс сесть, в каком направлении вылететь и куда идти, добравшись до места назначения.

Ирина заставила себя посмотреть майору в глаза.

– Имейте в виду, – сказала она, – что помогать я вам не стану, даже если окажется, что вы правы. Если я получу такие инструкции, я выполню их так тщательно, как только сумею, и сделаю все, чтобы вы об этом ничего не узнали. Можете меня арестовать прямо сейчас, если вам от этого полегчает.

Шестаков, морщась, покачал головой, и было не совсем понятно, относится его гримаса к словам Ирины или к качеству принесенного официанткой кофе.

– Повторяю вопрос: за кого вы меня принимаете? – сказал он, и в его голосе Ирине почудилась обида, на которую она решила не обращать внимания. – Я изложил вам факты, исходя из которых мое руководство выработало план действий. Факты – упрямая вещь, Ирина, я привык их уважать, но это вовсе не означает, что я целиком разделяю позицию руководства. Мы с вашим мужем не раз спасали друг другу жизнь. Я с большой осторожностью отношусь к слову «дружба», но мы работали бок о бок в таких условиях, которые сближают, связывают людей куда теснее, чем кровное родство. Поэтому знайте: я на его стороне, даже если он действительно виновен.

– И поэтому следите за мной, – подсказала Ирина.

– А что? – Шестаков пожал широкими плечами и сверкнул своей обезоруживающей, открытой улыбкой. – Чтобы быть ему полезным, я должен, во-первых, оставаться свободным и быть в курсе событий. Для этого надо беспрекословно выполнять приказы, и я их, как видите, выполняю. Между прочим, я сильно рискую, беседуя с вами, да еще и в людном месте, где нас могут увидеть вдвоем. Вас ведь ищут по всему городу, каждый постовой милиционер имеет инструкцию, едва заметив вашу машину, сообщить о направлении ее движения и по возможности задержать вас, придравшись к какой-нибудь мелочи…

Ирина представила себе эту картину и подавила вздох. По сравнению с масштабами облавы ее удачный ход с «жучками» выглядел ничего не значащей детской шалостью. Но разве она могла хотя бы заподозрить, что вступает в единоборство не с шайкой уголовников, а с ГРУ, ФСБ и бог знает с кем еще?!

Ей тут же подумалось, что «единоборство» – чересчур громкое слово. Единоборство комара с мухобойкой и банкой дихлофоса – вот что это было такое…

– А во-вторых, – продолжал Шестаков, – чтобы ему помочь, надо, как минимум, с ним связаться и понять, в какой именно помощи он нуждается. Ну, как?

– Что «как»? – сделав вид, что не поняла намека, подняла брови Ирина.

– Могу я на вас рассчитывать?

– Конечно, нет, – сказала она, и Борис, который при слове «конечно» начал было расплываться в улыбке, мигом поскучнел. – Давайте договоримся, – продолжала Ирина, – что каждый из нас будет рассчитывать на себя. Вы решайте свои проблемы, а я займусь своими. Поймите меня правильно, я уже не семнадцатилетняя девочка, чтобы верить красивым словам. Что я знаю наверняка, так это то, что вы – вы, лично, – установили за мной слежку, пытаясь через меня выйти на моего мужа. Таковы факты, которые вы, по вашим же словам, уважаете. Вот и я буду их уважать и на них же основываться. А остальное – слова, согласитесь.

– Да, – скучным голосом произнес майор, – слова в наше время недорого стоят. В связи с этим я просто обязан спросить: а вы уверены, что способны справиться со своими проблемами? Без посторонней помощи второй раз уйти от слежки вам не удастся, даже не надейтесь.

– А я и не буду, – заявила Ирина. – Следите сколько влезет. Это неприятно, но я потерплю. Скоро вам самим это надоест, и тогда вы, может быть, поймете, что только зря теряете время. Вы сами сказали: он – профессионал. А где вы видели профессионала, который, подавшись в бега, станет звонить жене? «Дорогая, я украл миллион, жду тебя на Каймановых островах. Отель «Плаза», президентский люкс, спроси в аэропорту, там каждая собака знает, как меня найти»… Так, что ли?

– Какая женщина! – восхищенно, с придыханием, протянул Шестаков. – Нет, надо же, как некоторым людям везет… Слушайте, бросайте вы своего беглеца и выходите за меня! Поверьте, я говорю серьезно. О таком тыле можно только мечтать…

– Сделав то, о чем вы просите, я перестану быть надежным тылом, – сказала Ирина. – Так какой смысл? Тем более что вы не в моем вкусе.

– Да, с вами каши не сваришь. Что ж, обещаю, что наблюдение будет ненавязчивым.

– Да уж вы постарайтесь! Надоело, знаете ли, на каждом шагу спотыкаться о ваших людей. Кстати, раз уж у нас с вами получился такой откровенный разговор… Помните, я вам говорила о синем «лендровере»? Это тоже были ваши люди?

– Нет, – пожав плечами, сказал Шестаков. – Скорее всего это действительно был случайный попутчик и слежка вам просто померещилась.

– Да? – с сомнением переспросила Ирина.

– Думаю, да. Но если вас такой вариант ответа не устраивает, могу предложить другой. Если этот синий «лендровер» действительно за вами следил, значит, вами интересуется еще кто-то, помимо нашего департамента.

– Вот спасибо, – с трудом найдя в себе силы говорить спокойно и даже с иронией, сказала не на шутку напуганная таким предположением Быстрицкая, – утешили так утешили! Нет уж, первый вариант мне нравится больше.

– Вы знаете, мне тоже, – согласился майор. – И все-таки помните, что я на вашей стороне. Можете на меня рассчитывать. И не только в этом деле. Я имею в виду, если возникнут какие-то проблемы – ну там шуруп ввернуть, колесо заменить, лицо кому-нибудь побить… Ну и так далее. Все-таки мужская сила – большое подспорье в хозяйстве. Особенно если эта сила, так сказать, приходящая и ее не нужно ни кормить, ни обстирывать, ни носки ей штопать…

– А я не умею штопать носки, – сказала Ирина.

– А я не ношу штопаное, – в тон ей признался Шестаков. – Богачом меня не назовешь, но на целые носки с грехом пополам зарабатываю. Словом, вы меня слышали и, по-моему, прекрасно поняли. Вы молодец, Ирина. Честное слово, молодец! Держитесь. Я вам тут много чего наговорил, а главного не сказал. По-моему, это какое-то недоразумение. Скоро оно разъяснится и все вернется на круги своя. Вот увидите!

– Не сомневаюсь, – солгала Ирина. – Спасибо вам, Борис.

– За что?

– Не знаю. Может, за то, что сказали правду, а может, за то, что так убедительно лжете… Не знаю. Но все равно спасибо.

– Не за что, – усмехнулся Шестаков. – Обращайтесь, если что, у нас это запросто… Девушка, счет, пожалуйста!

Участковый Ковалев жил один, без семьи. Родители его давно умерли, а жена, которой он обзавелся, едва успев вернуться из армии, полтора года назад уехала в Москву на заработки и не вернулась. Не пропала, нет, как другие пропадают, а так… Прислала, в общем, письмо в четыре корявые строчки – мол, провались ты сквозь землю вместе с поселком своим и с таким-сяким замужеством, мне тут и без тебя хорошо. Ковалев тогда выпил стакан водки, перечитал письмецо раз пять, выкурил полпачки «Примы» и, поразмыслив, решил, что у них с супругой получилась полная взаимная любовь. Ведь любовь-то – это чего? Это когда двум людям друг от друга хорошо делается. Вот у них с женой в аккурат так и вышло: жене показалось без Ковалева хорошо, а ему без нее и того лучше. Прямо скажем, он этой семейной жизни тоже вдоволь нахлебался. Без малого пять годков хлебал, дурость свою молодую расхлебывал. Думал уже, что это, как за серийные убийства, пожизненно, а тут, на-ка, амнистия вышла! Чем не хорошо-то?

Короче, сождал он, сколько по закону полагается, и подал на развод. А к заявлению, как человек юридически подкованный, приложил то письмецо вместе с конвертиком, на котором почтовый штемпель с датой был очень даже отчетливо виден. А свидетелей тому, что жена с ним уже больше года не проживает, было, считай, половина поселка. Так что развод ему оформили в лучшем виде, а прямо на следующий день Ковалев бывшую супругу выписал из своего дома к чертовой бабушке. Так что теперь, если б и захотела вернуться, дорога ей была одна – к мамаше с папашей под крыло. А там-то ее, поди, давно заждались – мамаша со скалкой, а папаша так и вовсе с оглоблей.

Холостая жизнь у Ковалева наладилась так, что лучше и не придумаешь. Правда, со стиркой возникали постоянные проблемы и питаться приходилось в основном всухомятку, зато на мозги никто не капал и скудную ментовскую зарплату до последней копеечки не отбирал.

Воскресенье у Ковалева был банный день. Правда, мыться приходилось наспех и притом с утра пораньше, пока народ после субботнего вечера не совсем очухался и опять не начал куролесить. Часам к двенадцати дня массовый опохмел плавно перерастал в нормальную, обстоятельную пьянку с поцелуями, клятвами во взаимной любви и жестоким мордобоем, но к этому времени Ковалев был уже на посту и во всеоружии. Ясно, что в каждую семейную склоку он не совался и в каждый стакан не заглядывал, однако тяжких увечий или, упаси боже, убийств на своем участке старался не допускать. Народ, даже бабы, к такой его позиции относился с полным пониманием, и звали участкового только тогда, когда без него было действительно не обойтись.

Сегодня как раз было воскресенье. С утречка, затемно еще, Ковалев худо-бедно натопил баньку – не шибко горячо, чтоб пар попусту не пропадал, – и в восемь ноль-ноль, как штык, уже стоял на крылечке в старых форменных бриджах, в драных тапочках на босу ногу, в растянутой майке и со стопкой свежего белья под мышкой. На шее у него болталось старенькое вафельное полотенце, на губе висела, прилипнув, дымящаяся сигарета, а из каждого кармана торчало по горлышку – Ковалев, не будь дурак, любил после парилки дернуть в прохладном предбаннике свежего пивка.

Осень выдалась мягкая, затяжная, но торчать на крыльце в одной майке без рукавов было зябко. Ковалев сделал последнюю глубокую затяжку, бросил окурок в заросли жухлой, почерневшей крапивы под гнилым покосившимся забором и, скрипя ступеньками, начал спускаться с крыльца.

В это самое время с улицы донесся шум автомобильного мотора и плеск разбрызгиваемых колесами грязных луж, а затем протяжный скрип тормозных колодок. Машина остановилась возле дома участкового. Осознав это, Ковалев досадливо скривился, но у него еще оставалась надежда, что это не к нему, а в дом напротив, к хромой, глухой и подслеповатой бабке Мане приехали наконец из города дети. А может, уже и внуки, бабка-то совсем старая…

Повернув голову на шум, Ковалев увидел над верхним краем забора крышу серого «уазика». «Плакала моя банька», – подумал Ковалев.

И как в воду глядел.

Калитка распахнулась, и во двор уверенно шагнул какой-то здоровенный мужик в кожаном плаще и начищенных до блеска модных туфлях. Плечи у него были, как у молотобойца, кулачищи пудовые, но в остальном, особенно с фасада, на «быка» он не походил – уж больно живая, разумная и даже интеллигентная была у него фотокарточка. Вместе с тем в этой живой и при иных обстоятельствах, видать, смешливой физиономии явственно усматривалась этакая начальственная, каменно-бронзовая твердость, выдававшая привычку не просто распоряжаться, а командовать.

И точно! Покуда этот, в плаще, с довольно-таки брезгливой миной осматривался во дворе, вслед за ним в калитку просунулись два мордоворота при полном параде – в пятнистом камуфляже, высоких ботинках, при автоматах и даже бронежилетах. Морды у ребят были совершенно железобетонные, с поясных ремней свисали дубинки, пистолеты, наручники и все прочие подобающие случаю причиндалы. Этаких тамбовских обломов Ковалев видел разве что по телевизору и даже подозревал, что в реальной жизни их просто не существует. Но они были тут, и, глядя на них, участковый почувствовал себя неуютно. Никакой вины за собой он не знал, однако случаются ведь и ошибки!

Наконец тип в кожаном плаще заметил стоящего на крыльце хозяина.

– Лейтенант Ковалев? – отрывисто спросил он.

– Так точно.

Тип шагнул вперед и, выдернув из-за лацкана удостоверение, в развернутом виде сунул его участковому под нос. Ковалев глянул и обомлел. Чин – это ладно, чин у приезжего был очень даже так себе, не шибко высокий, но зато контора!.. Контора в удостоверении значилась такая, что участковый по-новому, совсем другими глазами посмотрел на автоматчиков, скучавших у калитки.

– Вольно, – с едва уловимым оттенком насмешки сказал приезжий.

Ковалев только теперь заметил, что стоит в тапочках, в майке и с полотенцем на шее по стойке «смирно», как на плацу, и заставил себя стать более или менее по-человечески – расслабился, отставил правую ногу и зацепил большой палец свободной от банных принадлежностей руки за петельку на поясе бриджей.

– Слушаю вас, – как можно более спокойным, деловым и официальным тоном произнес он.

Практики у него было маловато, в таких вот случаях он привык ограничиваться простым и всем понятным «Ну?», так что слова его прозвучали, наверное, как-то не так. Приезжий глянул на него исподлобья с каким-то веселым изумлением, кашлянул в кулак и, решив, по всей видимости, не вдаваться в детали, прямо спросил:

– Порошок на экспертизу посылал?

– Так точно, посылал, – отрапортовал Ковалев и непроизвольно лязгнул зубами от холода.

– Сходи оденься, – сжалился приезжий. – Погоди! – окликнул он, когда Ковалев уже, шлепая тапочками, взбежал на крыльцо и ухватился за дверную ручку. – Порошка-то много?

– Да без малого центнер, – ответил участковый.

– И где он у тебя?

– Так как же «где»? Известно где – в кабинете, в сейфе.

– Обалдеть можно, – негромко, явно обращаясь к самому себе, пробормотал приезжий.

– А? – решил на всякий случай переспросить Ковалев.

– Ничего, иди, одевайся. Поедем твой сейф смотреть… наркобарон.

Ковалев собрался за минуту, прямо как в армии, по тревоге. На крыльцо он выкатился, держа форменное кепи в зубах и торопливо затягивая ремень с кобурой. Приезжий в кожаном плаще стоял спиной к крыльцу и курил, широко расставив ноги, слегка откинув голову назад и с таким сосредоточенным вниманием разглядывая почерневшие, обглоданные временем и непогодой бревна сарая, словно там, на бревнах, было написано что-то очень интересное. Напяливая на голову кепи, Ковалев подумал, что с порошочком он не ошибся, попал прямо в яблочко. Как есть наркотик! Во-первых, приезжий, уточнив про экспертизу и про сейф, назвал его, Ковалева, наркобароном. А во-вторых, будь это сода или, скажем, зубной порошок, черта с два такая шишка прикатила бы сюда в воскресенье в сопровождении двух автоматчиков!

Приезжий обернулся на шум и окинул Ковалева критическим взором.

– Готов?

– Так точно! Можем ехать. Хотя тут и пешком…

– Машиной быстрее. Только пиво оставь.

– А? – не понял Ковалев.

Участковый хлопнул себя по лбу: из карманов по-прежнему торчали горлышки двух пивных бутылок. Ну и видок! Не офицер милиции, а живая карикатура на представителя действующей власти… Тьфу ты, позорище!

– Виноват, – сказал Ковалев, живо выдергивая бутылки из карманов. Теперь он стоял на крыльце в позе балтийского матроса, готовящегося лечь под вражеский танк с двумя гранатами. Тут его осенила новая идея. Предлагать пиво офицеру было как-то неловко, но вот автоматчики… – А может, ребята его, того… оприходуют?

Приезжий стоял молча в прежней позе и с выражением терпеливого ожидания смотрел на Ковалева. Лейтенант тихонько поставил бутылки на крыльцо около двери (подумав, что тут их непременно кто-нибудь сопрет) и с виноватым видом спустился с крыльца.

Выкрашенная облупившейся голубой краской, из-под которой тут и там проглядывал тускло-серый дюралюминий, оснащенная стареньким «Вихрем» лодка-«казанка» ткнулась в берег, и ее широкий, заостренный нос с шорохом выполз на песок. Тишина, наступившая после треска лодочного мотора, казалась оглушительной, а тихий плеск волн и свист ветра в оголившемся ивняке ее не столько нарушали, сколько подчеркивали. Вода, на быстрине казавшаяся почти черной, а издалека свинцово-серой, на мелководье была коричневатой, как слабо заваренный чай.

Рыбак причалил к берегу далеко от моста, где уже почти закончились ремонтные и поисково-спасательные работы. В этом месте река почти вплотную подходила к окраине поселка, обнимая его плавной серо-стальной петлей. На песке плоскими днищами кверху лежали вытащенные на зиму из воды лодки. Вид этих дырявых лоханей вызывал из глубин памяти детский стишок о трех мудрецах, которые «в одном тазу пустились по морю в грозу». На покрытом растрескавшейся, облупившейся смолой днище одной из лодок, широко расставив ноги в камуфляжных штанах и стоптанных рабочих ботинках, сидел и мрачно курил сигарету без фильтра какой-то плечистый молодой человек в потертой кожаной куртке, с рыжими, как шляпка подосиновика, волосами и широкой, веснушчатой физиономией. Тяжелые, грубо вылепленные черты и в особенности выражение этого иссиня-бледного, как у всех по-настоящему рыжих людей, лица не свидетельствовали об избытке интеллекта; мутно-зеленые, болотного оттенка глаза смотрели на рыбака из-под медных ресниц безо всякого выражения, как будто тот являлся неодушевленным, привычным и успевшим порядком надоесть предметом.

Николай Ежов с некоторых пор повадился приходить на берег и подолгу сидеть у воды в тайной, не вполне осознаваемой надежде выловить из реки еще что-нибудь этакое, полезное. Маманя, Мария Семеновна, предательски подрубила Колькин бизнес прямо на корню; признав маманину правоту, он тем не менее никак не мог справиться с разочарованием. Целый день, с раннего утра и до позднего вечера, когда вернулся домой и обнаружил пропажу драгоценного тючка с наркотиком, Колька чувствовал себя настоящим олигархом, и теперь он никак не мог отделаться от ощущения, что его ограбили.

Ежов и впрямь не до конца понимал, с какой целью часами торчит на берегу. После разговора с маманей по поводу пропавшего тючка он имел продолжительную беседу с Ковалевым. Участковый, хоть и дурак, понимал в таких делах как-нибудь побольше Кольки и сумел толково и убедительно разъяснить ему, какими могли быть последствия. Однако на берег Николай ходил по-прежнему и дважды действительно нашел кое-что: черную, сильно поношенную железнодорожную фуражку с гербом и узел с какими-то пестрыми тряпками – платьями и платками. Больше река подарков не делала, и теперь, куря предпоследнюю в пачке сигарету и сплевывая на песок горькую табачную слюну, Ежов горестно размышлял над старым как мир вопросом: почему одним все, а другим ничего?

За этим занятием его и застал причаливший к берегу рыбак, который, привязав свою «казанку» веревкой к ивовому пеньку, увязая в песке и хлопая отворотами сапог, приблизился к Николаю и вежливо приподнял в знак приветствия свою потрепанную, с обвисшими полями, рыбацкую шляпу. Волосы у него были густые, с сильной проседью, кожа – смуглая, неожиданно свежая, гладкая, как у юноши, глаза темно-карие, умные и с хитрецой, а нос тонкий, с заметной горбинкой. Черные усы были пышные, как у маршала Буденного, а на переносице поблескивали очки в тонкой золотой оправе.

– Добрый день, – поздоровался рыбак. – Вы местный?

– Допустим, – не слишком любезно ответил Ежов.

Встречного вопроса он не задал, поскольку смуглая кожа и акцент рыбака говорили сами за себя: он не только не являлся уроженцем Колькиного родного поселка, но и навряд ли имел российское подданство. «Понаехали, – подумал Николай, мрачно косясь на тяжелый кукан в руке рыбака, – всю рыбу из речки повытаскали…»

– Я тут проплывал мимо моста, – сказал рыбак. – Что это у вас такое случилось?

Николай Ежов выронил окурок, который уже давно жег ему губы, а теперь обжег и пальцы, придавил его, гаденыша, подошвой и выразительно посмотрел на рыбака. Тот, хоть и нерусский, оказался понятлив и сразу же протянул ему открытую пачку.

– Ишь ты, «Мальборо», – выковыряв из пачки сразу две сигареты, проворчал Ежов и в качестве ответной да к тому же не слишком обременительной любезности принялся рассказывать, что тут у них произошло.

Поначалу он говорил неохотно, с ленцой, но постепенно разошелся, вошел во вкус и выложил все как было, со всеми подробностями и в самых ярких красках. Выходило, что он видел крушение собственными глазами, слышал крики гибнущих нелегалов-афганцев и первым, еще до прибытия спасателей, пытался оказать им помощь. Про наркотики он, естественно, тоже рассказал, как-то незаметно для себя превратив центнер в тонну. Ну, так ведь без того, чтоб приврать, настоящего рассказа не бывает. Потому и называется «устное народное творчество», что люди не пересказывают увиденное либо услышанное механически, слово в слово, а прибавляют каждый от себя по чуть-чуть – проявляют, значит, творческое начало. Вот, скажем, забил в незапамятные времена на Калиновом мосту какой-нибудь тогдашний Ванька-дурак палкой до смерти соседскую собаку, которая у него, к примеру, кость из щей уволокла или иную какую-нибудь пакость учинила. Из-за этой ерунды, как во все века полагалось, получился меж соседями скандал. Кто в том скандале не участвовал, тот про него другим рассказывал. Так-то вот, слово за слово, из уст в уста, глядь, а уж не с собакой Ванька на мосту-то воевал, а с чудищем трехголовым…

Заезжий рыбачок слушал Колькину брехню внимательно, где надо – восхищался, где надо – ужасался, ахал, охал, ладошками всплескивал, а главное, пачку с сигаретами в карман не убирал, так что к концу повествования Кольку от этого «Мальборо» уже мутило. Колька осип и совсем обессилел, так что поднесенная рыбачком чекушка оказалась не просто кстати, а так вовремя, что это просто выразить невозможно.

Колька Ежов – человек воспитанный и прежде, чем оприходовать чекушку, предложил рыбачку присоединиться. Тот в ответ лишь отрицательно качнул головой и с одобрением покивал – давай, мол, не стесняйся, тут все свои.

– А, ну да, – сказал Колька, сворачивая чекушке красную алюминиевую головку, – вам, мусульманам, это нельзя.

– Нельзя, – с огорчением подтвердил рыбачок.

Откуда Колька взял, что перед ним мусульманин, неизвестно. Его не заинтересовало даже то, откуда, почему и зачем у непьющего мусульманина при себе оказалась чекушка «Столичной». А если б даже и заинтересовало, воспитанный Колька Ежов счел бы за благо промолчать. Чего, в самом деле, лезть к хорошему человеку с дурацкими расспросами? Угостил, и спасибо.

– Так вы говорите, – дождавшись, пока Колька ополовинит чекушку и переведет дух, сказал рыбачок, – пакеты эти ваш участковый собрал? Мудрое решение! Он умный человек, этот ваш участковый.

– Кто, Ковалев? Это он-то умный?! Да баран обыкновенный. А пакеты под себя сгреб от жадности. Жалко ему, если рабочий человек лишнюю копейку поимеет… Вот дадут ему по башке, сейф вычистят – будет тогда знать, почем фунт лиха! Сейф-то у него – курам на смех, ногтем можно открыть! Помню, мы с пацанами…

Глотнув водки, он затеял рассказывать давнюю, поросшую седым мхом и сильно приукрашенную историю о том, как они с пацанами пытались выкрасть из сейфа в кабинете участкового хранившийся там кирпич – вещественное, так сказать, доказательство по делу об умышленном причинении материального ущерба имуществу гражданки Быкиной 3. Я. Гражданка Быкина 3. Я. (Зоя Яковлевна, змея особой ядовитости) преподавала в местной школе физику, а материальный ущерб ее имуществу был причинен посредством этого самого кирпича, которым пацаны высадили ей окошко в отместку за нелицеприятные высказывания в их адрес на родительском собрании. Кирпич они тогда так и не выкрали, потому что не сумели не только вскрыть сейф, но даже и проникнуть в кабинет, но в последующих пересказах данное событие, как водится, приобрело надлежащий вид и подобающую героико-приключенческую окраску.

Приезжий рыбак, однако, не стал слушать сагу о кирпиче. Вежливо перебив слегка захмелевшего Кольку, он заявил, что у него к участковому есть небольшое дельце – вроде на реке к нему кто-то пристал, и был этот кто-то подозрительно похож на беглого зэка, – узнал дорогу к опорному пункту, попросил присмотреть за лодкой и в качестве платы за услугу дал Кольке целых пятьсот рублей. Да еще и пообещал на обратном пути заглянуть в магазин и принести оттуда пол-литра. Грамотный оказался мужик, хоть и мусульманин! Лодку без присмотра оставишь – сопрут обязательно, вместе с мотором, снастями и даже с пеньком, к которому она привязана. Дашь сторожу, тому же Кольке, денег и уйдешь – снова нехорошо. Потому что человек слаб, и вряд ли кто устоит перед искушением, получив бабки вперед, опять же спереть эту самую лодку со всеми причиндалами. А когда обещают пузырь магазинной водки, тут уж податься некуда – поневоле дождешься хозяина и сдашь ему его имущество в целости и сохранности…

Сунув Кольке то, что осталось от пачки «Мальборо», приезжий рыбачок вразвалочку поднялся на берег и скрылся из глаз. Через три минуты он уже выходил из бокового проулка на центральную улицу. Тут ему пришлось посторониться, чтобы пропустить громыхавший навстречу светло-серый микроавтобус «УАЗ». Промелькнувшее за грязноватым ветровым стеклом лицо человека, сидевшего рядом с водителем, показалось ему знакомым, что было не только удивительно, но и тревожно. Проводив «уазик» долгим заинтересованным взглядом, рыбак целенаправленно зашагал в указанном Колькой Ежовым направлении.

До опорного пункта он добрался быстро. Поблизости никого не оказалось, только лохматая черная дворняга, задрав лапу, метила кусты у крыльца. Проявляя несвойственную местным жителям деликатность, рыбак постучал в дверь костяшками пальцев. Ему, разумеется, никто не ответил, и, потянув дверь на себя, он понял почему: за дверью находился маленький, обшитый некрашеными досками, грязноватый тамбур, где не было ничего, кроме пустой пластиковой корзины для мусора, на дне которой виднелся одинокий прилипший окурок, да еще одной двери.

Рыбак снова постучал, и ему снова никто не ответил. Он открыл дверь и очутился в узком полутемном коридорчике, где стояли четыре соединенных друг с другом, как в кинотеатре, старых кресла с фанерными откидными сиденьями, а на стене напротив них висел фанерный щит с какой-то выцветшей наглядной агитацией, повешенный сюда, похоже, еще во времена Хрущева. В коридорчик выходило несколько дверей – если быть точным, три. На самой первой, по левую руку от вошедшего, виднелась стеклянная табличка с надписью «Участковый инспектор Ковалев Н.Т.». В коридоре пахло чем-то очень знакомым и в то же время совершенно здесь неуместным. Рыбак недовольно повел носом: этот запах ему очень не нравился.

Он постучал в дверь с табличкой и, уже не ожидая ответа, повернул ручку. Дверь приоткрылась; рыбак просунул голову в щель и некоторое время стоял, не двигаясь и не издавая ни звука. Потом он убрал голову, аккуратно прикрыл дверь, повернулся и вышел вон.

На крылечке он ненадолго остановился, чтобы бросить задумчивый, полный немого вопроса взгляд в ту сторону, где скрылся серый микроавтобус, а потом решительно зашагал прочь, обратно к реке. По дороге, как и обещал, он купил бутылку водки для Кольки Ежова. Доставая бумажник, он нечаянно коснулся кончиками пальцев лежавшего во внутреннем кармане рыбацкой куртки паспорта. Этот паспорт, с виду совсем настоящий, а на деле фальшивый, как и его седые волосы и пушистые черные усы, был выдан на имя гражданина Умарова, уроженца Чеченской республики, постоянно проживающего в Москве. В действительности родиной рыбака были горячие пески Аравийского полуострова, а звали его вовсе не Шамиль Умаров, как было написано в паспорте, а Дауд ибн Зейд или Лисица ибн Зейд.

Запуская трескучий и капризный лодочный мотор, он хмурился. Поездка в этот убогий поселок оказалась не напрасной, но то, что удалось здесь выяснить, Дауду ибн Зейду совсем, совсем не нравилось.

– Ты не обижайся, – сказал участковому Ковалеву приезжий московский чин. Они сидели в микроавтобусе, который, бренча, лязгая и прыгая, как козел, катился по ухабистой улице в сторону центра. – Пиво – хорошая вещь, если вовремя. А сейчас… Дело у нас, брат, такое, что не до пива. Ты хоть знаешь, чего из речки-то натаскал?

– Знал бы – обошелся без экспертизы, – ответил Ковалев. – Но догадываюсь.

– Это хорошо, что ты такой догадливый, – похвалил приезжий. – И сработал хорошо, оперативно. Только хранить его так, как ты хранишь, нельзя. Какая там охрана?

– Дежурный сержант, – признался Ковалев. – С пистолетом.

– Сержант с пистолетом… Ох, раздолбайство провинциальное, ох, Россия-матушка! Центнер первоклассной коки и сержант с пистолетом…

– Да я и сам ночей не сплю, – признался Ковалев. – Не поверите, бывает, раза три за ночь сбегаешь проверить.

– Надо было сразу его в область переправить, – сказал приезжий. – Вызвать грузовик с сопровождением… Чего тянул-то?

Ковалев смущенно промолчал. Впрочем, приезжий понял его без слов.

– Ясно, – сказал он. – Боялся, что на смех поднимут. Нанюхался, дескать, стирального порошка, самогонкой глаза залил, вот ему вагоны с наркотой и мерещатся. Да, Россия… Ну, не беда. Все хорошо, что хорошо кончается. Можешь новые дырки в погонах вертеть. Это я тебе, можно сказать, гарантирую. Не я буду, если не добьюсь! Слово офицера.

– Да еще какого, – льстиво поддакнул польщенный Ковалев.

– Вот именно, еще какого, – согласился приезжий. – Нет, сообразительный ты все-таки парень, лейтенант! Жаль, времени нет, я б с тобой с удовольствием раздавил литр-другой за знакомство. Самогон-то у вас хороший?

– Хороший, – радостно брякнул Ковалев и тут же посуровел. – Но я борюсь!

– Догадываюсь, что борешься, – ухмыльнулся приезжий. – И даже догадываюсь как.

Все-таки мужик он был понимающий, и Ковалев поневоле проникся к нему симпатией. Да и как не полюбить человека, только что пообещавшего тебе повышение, которого при других обстоятельствах в этой дыре хрен дождешься?

Приезжий, который, судя по всему, тоже проникся к участковому доверием, тем временем принялся красноречиво распрягать про огромное значение сделанного Ковалевым дела. Кокаин, по его словам, был афганский, высочайшего качества, и стоил сумасшедших денег. В связи с этим оперативность, с которой лейтенант Ковалев предотвратил стихийное распространение этой отравы в родном поселке, а главное, кристальная честность, в силу которой он, Ковалев, даже не попытался извлечь из своей находки выгоду, заслуживали высочайшей оценки руководства МВД, и не только МВД, но и государства в целом. «Орден не орден, – говорил приезжий окончательно разомлевшему лейтенанту, – но медаль ты точно заслужил. Хотя я, между нами, тебе и ордена не пожалел бы. Честный и при этом неглупый мент – это, брат, в наше время редкость почище живого динозавра. Я-то, грешным делом, думал, что вы в своей ментовке все до единого бараны баранами, от министра до последнего постового. А ты-то, оказывается, орел!..»

За этими приятными разговорами до места добрались как-то незаметно. Только когда машина остановилась напротив крыльца старого деревянного домишки, в котором разместился пункт охраны правопорядка, Ковалев сообразил, что водитель ни разу не спросил у него дорогу. Значит, московские гости либо уже побывали здесь, либо просто хорошо подготовились к поездке. Ну, да чему тут удивляться, когда люди работают в такой серьезной организации?

Сержант при их появлении неуверенно приподнялся со стула и уставился на автоматчиков, как кролик на удава. Приезжий, осмотревшись в кабинете, снова помянул родимое русское раздолбайство, а заодно просветил Ковалева по поводу его сейфа, сообщив, что научился вскрывать такие консервные банки обыкновенным гвоздем задолго до того, как получил аттестат о среднем образовании. Участковый уже и сам понял, что сберег кокаин, а может, и остался в живых только благодаря фантастическому везению. На фоне гостей с их автоматами и бронежилетами старенький сейф Ковалева – не сейф, собственно, а обычный несгораемый шкаф – выглядел совсем уж убого, несерьезно. Ржавые стальные решетки на окнах кабинета, если вдуматься, могли задержать разве что пятилетнего малыша, поскольку были приколочены самыми обыкновенными гвоздями к гнилым, трухлявым бревнам, а про то, какое сопротивление предполагаемым грабителям мог оказать пресловутый сержант с пистолетом, лучше было вовсе не думать. Ведь что получается? Человека – и не человека, прямо скажем, а людей, потому что на такие дела в одиночку не ходят, – который пришел выкрасть из милиции центнер кокаина, можно остановить единственным способом – пристрелить. А тут, в поселке, все друг дружке если не родственники, то хорошие знакомые. И как ты в них будешь стрелять? Как потом людям в глаза смотреть станешь? Да и вообще, все три находившихся в подчинении у Ковалева сержанта восприняли приказ о ночных дежурствах в отделении как ущемление своих конституционных и человеческих прав. Сроду они по ночам не дежурили, а тут – пожалуйста, сюрпризец от начальства! Короче, по ночам сержант с пистолетом обычно спал – либо просто так, на трезвую голову, либо так, как спят по ночам нормальные русские люди, то есть выпив самогону.

И, лишь теперь осознав, чем могла закончиться вся эта история, Ковалев похолодел. А тут еще и приезжий подлил масла в огонь, заметив, что кокаин в Москву везли, конечно же, не просто так, наудачу, а какому-то конкретному получателю. Получатель, надо думать, вложил в это дело серьезные деньги и был кровно заинтересован в том, чтоб вернуть так и не добравшийся до него товар. А куда этот товар подевался, догадаться было несложно: средства массовой информации постарались на славу, и теперь об аварии на мосту не знал, наверное, только слепоглухонемой.

– Ё-мое, – ошеломленно выдохнул лейтенант, представив себе организованный по всем правилам вооруженный налет московских братков на его тесный кабинетик.

– А ты думал, – скупо усмехнулся приезжий. – Это тебе не самогонку у старух отбирать. Ну, давай, не томи, показывай, что тут у тебя.

Ковалев показал. Приезжий негромко присвистнул, увидев набитый килограммовыми пакетами сейф.

– Это я у тебя, браток, изыму, – сказал он. – Если, конечно, не возражаешь.

Ковалев, конечно, не возражал. Если честно, он ноги готов был целовать человеку, решившему по доброй воле избавить его от этого геморроя. Примерно в таком плане он и высказался, не забыв, правда, потребовать у приезжего составленную по всей форме расписку.

– А то как же, – с понимающим видом кивнул тот. – Бумажки эти, конечно, дрянь несусветная, но и без них никак нельзя. Сейчас напишу. А ты пока организуй погрузку.

Он уселся за стол участкового, без посторонней помощи отыскал бумагу и ручку и принялся аккуратно, разборчиво писать расписку. Ковалев, как и было приказано, занялся организацией погрузки – то бишь кивнул сержанту и вместе с ним принялся перетаскивать пакеты с чертовым зельем в микроавтобус. Пятнистые амбалы с автоматами в этом деле не участвовали. Один стоял у крыльца, широко расставив ноги и взяв на изготовку автомат, а другой в точно такой же позе маячил около распахнутой дверцы «уазика». Пальцы у обоих лежали на спусковых крючках, а головы непрерывно поворачивались из стороны в сторону, как следящие видеокамеры, – ребята обеспечивали безопасность. Носить пакеты с кокаином под таким прикрытием было куда спокойнее, чем без него. Да и какая это работа для двух взрослых мужиков – перетаскать центнер груза? Была бы тара поудобнее, управились бы за одну ходку, а так, конечно, пришлось маленько побегать. Зато с каждой охапкой этих проклятущих пакетов, переправленной из сейфа в кузов «уазика», на душе у Ковалева легчало, и, когда сейф опустел, участкового окончательно отпустило. С этого мгновения он больше не нес ответственности за выловленный из речки кокаин, и, только избавившись от этого груза, лейтенант осознал, насколько он был тяжел.

Когда они с сержантом вошли в кабинет, отряхивая с кителей просыпавшийся из распоротых пакетов кокаин, приезжий как раз закончил писать. Поставив размашистую подпись и указав, как положено, в скобках свою фамилию, он поднял голову и ухмыльнулся.

– Картинка – загляденье, – сообщил он, вставая из-за стола. – Российские менты, с головы до ног перемазанные первосортным кокаином. Нанюхались небось, пока таскали?

– Еще чего, – с радостной улыбкой возразил Ковалев. – При исполнении – ни-ни. Даже случайно.

– А в свободное время? – лукаво и вкрадчиво гнул свое приезжий. – А? Дурь-то первоклассная! Грех ведь не попробовать, верно? Это ж такой кайф! И не заметишь, как целый килограмм вынюхаешь. Да и с друзьями как не поделиться?

– Чего? – тупо переспросил огорошенный таким поворотом беседы Ковалев. – Как это?

– Вот и мне интересно: как это вышло, что нескольких пакетов не хватает? – все тем же лукаво-вкрадчивым тоном, который очень не нравился участковому, подхватил приезжий.

– Так, товарищ… э… Да вы что, на нас думаете? Да на кой оно нам сдалось, сами посудите! Да мы никогда… А что не хватает, так ведь река же! Течение, ямы, коряги… Их же, пакеты эти, могло к черту на рога унести!

– Могло, конечно, и унести, – с сомнением согласился приезжий, огибая стол. Листок с распиской он держал за уголок двумя пальцами левой руки, а правой что-то старательно и, похоже, безуспешно искал за пазухой, под плащом. – Могло унести… Факт, что унесло. Вот только непонятно, кто именно унес и куда. А? Ты не знаешь?

– Н-не знаю, – неуверенно промямлил Ковалев, думая о другом. Мысль, только что пришедшая ему в голову, выглядела просто чудовищной. И все же… – А вы-то откуда знаете, сколько их должно быть, этих пакетов? – собравшись с духом, напрямик поинтересовался он.

Приезжий ухмыльнулся.

– Я же говорю – сообразительный парень. Откуда, откуда… От верблюда! Из оперативных данных – вот откуда. А ты думал, мы и есть те реальные пацаны, которые своего груза в Москве не дождались?

Ковалев, у которого мелькнула такая мыслишка, неуверенно улыбнулся.

– Да ну, – сказал он, – да что вы… Как можно? Такого просто быть не может!

Сержант, который скромно стоял в сторонке и переводил недоумевающий взгляд с Ковалева на приезжего и обратно, энергично покивал головой в знак согласия.

– Ну, почему не может? – сказал приезжий. – Может. В наше время все может быть. Про оборотней в погонах слыхал? Вот то-то же. А ты говоришь – не может…

С этими словами он перестал наконец копаться у себя под плащом, вынул оттуда пистолет с коротким глушителем и выстрелил четыре раза подряд – в Ковалева, в сержанта, потом снова в Ковалева и опять в сержанта. Последние два выстрела были лишними – оба милиционера были сразу же убиты наповал.

…Деловито, мирно дребезжа, светло-серый микроавтобус «УАЗ» беспрепятственно покинул тихий пристанционный поселок и покатился по укатанной гравийной дороге в сторону скоростной федеральной трассы, ведущей в Москву. Примерно в километре от перекрестка он свернул с дороги и запрыгал по ухабистой грунтовке, которая, петляя по заросшему сорной травой полю, скрывалась в темном еловом перелеске. Здесь, в вечном полумраке под сенью старых, разлапистых елей, куда даже в самый погожий день не проникали солнечные лучи, а голая, без травы и подлеска, земля была устлана толстым, пружинящим ковром старой хвои, «уазик» остановился. Бойцы в камуфляже, водитель микроавтобуса и даже московский чин в кожаном плаще, выстроившись цепочкой, сноровисто перекидали пакеты с кокаином из «уазика» в замаскированный свеженарубленным лапником темно-синий «лендровер». Здесь же, в лесу, камуфляжные комбинезоны и бронежилеты были сняты и вместе с автоматами спрятаны под сиденья вездехода, уступив место темным деловым костюмам, из-под которых выглядывали демократичные шерстяные свитера. Водитель в спортивной куртке и чин в кожаном плаще переодеваться не стали; компания погрузилась в «лендровер», оставив пустой микроавтобус с распахнутыми дверцами сиротливо стоять в лесу.

Выбравшись на трассу, водитель включил синие проблесковые маячки, и под пронзительный вой сирены «лендровер» на скорости около двухсот километров в час устремился в Москву.

Шурави затянулся сигаретой и щелчком сбил с лацкана своего черного кожаного плаща случайно очутившуюся там чешуйку пепла. Прозвище Шурави Хромой Абдалло за неимением лучшего придумал сам, этим вообще исчерпывалась находящаяся в его распоряжении информация о собеседнике.

– Так я не понял, чего ты, собственно, хочешь, – глядя мимо Абдалло, сказал Шурави.

– Чего я хочу… Чего может хотеть старый человек вроде меня? Только покоя! Предложить вам еще чаю?

– Нет уж, уволь. У меня уже и так внутри булькает, а ты до сих пор ни слова не сказал по делу. Все ходишь вокруг да около, как кот вокруг сала. Покоя он хочет… Ну а конкретнее?

– Я хочу, чтобы он оставил меня в покое, – твердо произнес Абдалло. – Раз и навсегда.

– Значит, намека он не понял, – констатировал Шурави.

– Напротив, – возразил Абдалло, – понял очень хорошо. Но, кажется, сделал из смерти своей родственницы совсем не те выводы, которых вы добивались. Я повсюду на него натыкаюсь. Он меня преследует!

– Говорит что-нибудь? – рассеянно поинтересовался Шурави. – Задает вопросы?

– В том-то и дело, что нет. Просто смотрит на меня некоторое время и исчезает. Мне страшно, Шурави!

– Этого он и добивается. А парень, надо отдать ему должное, оказался крепче тебя! Наша попытка оказать на него моральное давление ничего не дала, а он на тебя давит. И, как я вижу, не без успеха.

– Ему просто нечего терять, – хмуро произнес Абдалло.

– Это верно. Что ж… Ты знаешь, как его найти?

– Я не стал бы обращаться к вам, если бы все было так просто.

Шурави досадливо поморщился и небрежно уронил окурок в пиалу с остатками чая на донышке. Окурок длинно зашипел и испустил струйку пара. Абдалло передернуло. Эта пиала, вместе с другими привезенная с родины, прослужила ему не один десяток лет, превратившись почти в семейную реликвию. Он подавал ее только самым дорогим гостям, самым уважаемым людям. И вот один из этих людей небрежно, между делом осквернил освященный многолетней традицией сосуд, и теперь пиалу придется выбросить на помойку, где ее почти наверняка подберут грязные русские бомжи…

– Очень мило, – сказал Шурави. – Ты про него ничего не знаешь, зато сам как на ладони… Да, скверное положение. Мне действительно придется заняться решением этой проблемы.

– Я вас очень прошу, уважаемый, – сказал Абдалло.

– Займусь, займусь. Будет тебе покой, которого ты так жаждешь. Слово российского офицера!

– Это самая надежная гарантия, – подпустив строго отмеренную дозу лести, почти пропел Абдалло. – Я уже почти спокоен.

– «Почти» не считается, – хмыкнул Шурави. – Да, скверно, скверно… Скверно, Абдалло! Придется нам с тобой быть осторожнее, уважаемый. Вот, возьми.

Вынув из кармана, он положил на стол и подтолкнул к Абдалло новенький мобильный телефон.

– Мой прежний номер забудь, – говорил Шурави, пока Хромой осторожно вертел в руках черно-серебристую игрушку, – он больше не действует. Связь будем держать вот по этому аппарату. Запомни, он предназначен только для связи со мной, ни для чего больше.

– Он какой-то особенный? – спросил Абдалло, проведя указательным пальцем по табличке с названием известной фирмы – производителя мобильных телефонов.

– Представь себе. На корпус не обращай внимания, корпус стандартный. А вот начинка – да, особенная. Одна наша секретная разработка… Это долго объяснять. Словом, теперь, чтобы подслушать наш с тобой телефонный разговор, понадобится целая гора дорогостоящей электроники размером с дом.

– Благодарю за доверие, – сказал Абдалло, с должным почтением убирая телефон в карман. Теперь, получив разъяснения, он понял, почему аппарат сразу показался ему непривычно тяжелым. Русские – башковитые ребята, но создавать приборы, которые нельзя отремонтировать с помощью топора и рубанка, до сих пор не научились. Помнится, была такая шутка, которую они же сами про себя и придумали: советские микросхемы – самые большие в мире…

– Не за что, – сказал Шурави. – Я ведь не только о тебе забочусь, но и о себе тоже. Мы с тобой, уважаемый, прямо как в песне, одной веревкой связаны…

Абдалло не знал, о какой песне он говорит, но не стал уточнять, чтобы не затягивать разговор. В присутствии Шурави он всегда чувствовал себя скованно и неуютно; этот человек напоминал ему гранату с разболтавшейся чекой. Шурави был неизменно спокоен и ровен в общении, ни разу не вспылил, не струсил и не нарушил данного обещания, но от него все равно исходила угроза. В конце-то концов, если разобраться, граната тоже взрывается только один раз.

Словом, Абдалло при всем его уважении к Шурави испытал немалое облегчение, когда тот наконец встал из-за стола, вышел из стеклянной будки кладовщика, пересек заставленный тюками и коробками склад, сел за руль своего темно-синего «лендровера» и укатил.

Хромой Абдалло для успокоения нервов выпил еще чаю и немного позанимался бумагами. Бумаги, впрочем, раздражили его еще сильнее: они напоминали об Ахмете, с уходом которого в канцелярии Хромого Абдалло опять воцарился хаос. Затем незаметно подошло время обеда; закрыв конторку, Абдалло оставил склад на китайца Ли и отправился в свое кафе, чтобы что-нибудь съесть.

По дороге он на мгновение замер, заметив, как ему показалось, в заполонившей рынок людской толпе хмурое лицо и уныло обвисшие плечи своего бывшего кладовщика. Небритое темное лицо мелькнуло и пропало. Придерживая ладонью трепыхающееся, как испуганная птичка, сердце, Абдалло постарался убедить себя, что Ахмет ему только померещился. Это ему отчасти удалось, и, опираясь на свою тяжелую трость, Хромой Абдалло продолжил путь.

У подножия лесенки, ведущей на второй этаж, где разместилось кафе, обнаружилась приличных размеров лужа. Вода в ней была отвратительного грязно-коричневого цвета без малейшего намека на прозрачность, и в этой коричневой жиже лежал, размокая, расплющенный в блин и уже изрядно затоптанный картонный ящик из-под вермишели быстрого приготовления, положенный сюда, надо полагать, в качестве мостков. Над лужей, вальяжно облокотившись на перила лестницы, бездельничал похожий на раскормленного медведя в черной униформе охранник Нефедов. Абдалло вежливо с ним поздоровался, а потом, осененный внезапной идеей, вручил охраннику маленький хрустящий презент тысячерублевого достоинства, попросив взамен об одной мелкой услуге. Услуга была простая: едва завидев приближающегося к кафе Ахмета («Вы ведь помните Ахмета, уважаемый? Да-да, такой смуглый, он работал здесь тележечником, а потом кладовщиком»), охранник Нефедов должен был гнать его с рынка взашей и ни в коем случае не позволять ему на пушечный выстрел приближаться к кафе Хромого Абдалло. Охранник пообещал выполнить все в точности, заметив, что не видел Ахмета уже недели полторы. Абдалло в ответ лишь рассеянно и печально покивал головой и молча захромал по лестнице наверх – обедать.

Отобедал он спокойно и даже, как ни странно, с удовольствием, а когда собрался уходить и уже стоял в дверях, в кармане у него вдруг зазвонил телефон – тот самый, секретный, который час назад презентовал ему Шурави. Выйдя за дверь, Абдалло остановился на открытой верхней площадке лестницы и ответил на вызов.

– Слушаю вас, уважаемый, – сказал он в трубку.

Какой-то молодой человек ничем не примечательной наружности, стоявший неподалеку, рядом с палаткой, где торговали дамскими сумочками, и звонивший кому-то по телефону, видел, как Абдалло поднес к уху трубку. Глядя на пожилого афганца, который, в свою очередь, равнодушно разглядывал кишащую внизу толпу с высоты второго этажа, молодой человек нажал какую-то кнопку на клавиатуре своего мобильника. Раздался громкий хлопок, похожий на взрыв новогодней петарды, и людей у подножия лестницы в радиусе нескольких метров окропило какой-то красной жидкостью с упругими комочками белого цвета и острыми осколками кости. Обезглавленное тело еще секунду стояло на площадке, потом его ноги мягко подломились, и оно покатилось вниз по ступенькам, обильно пачкая их кровью. Тело шлепнулось в лужу, обрызгав грязной водой испуганно отскочившего охранника; Нефедов побледнел, потом позеленел, потом вдруг согнулся пополам, и его обильно вырвало прямо на труп.

В толпе закричали, кто-то звал милицию, кто-то спешил убраться подальше; иные, напротив, старались протолкаться вперед. Лишь один человек, которому посчастливилось оказаться в первых рядах зрителей, не бежал, не толкался и никого не звал. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы тонкого кашемирового пальто, и с легким сожалением смотрел на лежащее в грязной луже окровавленное, безголовое тело. Дауд ибн Зейд, по прозвищу Лисица, снова опоздал, и опять лишь на несколько минут.

Глеб Сиверов поднял скованные воронеными наручниками руки и почесал подбородок, заросший густой щетиной. Ближние вершины были видны меньше чем до половины, остальное скрывали низке серые тучи. Воздух был сырой и влажный, по брезентовому пологу навеса, под которым они сидели, приглушенно стучал мелкий, нудный дождь. От стоявших неподалеку двухсотлитровых бочек пахло мокрым железом и соляркой, с потемневшей от влаги плащ-палатки часового, который торчал снаружи, под дождем, медленными, ленивыми каплями стекала вода. Из-под треугольного капюшона выплывал дым – часовой курил на посту, злостно нарушая инструкции и устав караульной службы и точно зная, что ему за это ничего не будет.

– Долгая в этом году осень, – сказал Мамед Аскеров и заворочался, поудобнее пристраивая раненую ногу.

– Поговорим о погоде? – с иронией предложил Глеб.

– А о чем еще мы теперь можем разговаривать?

Слепой невесело усмехнулся, отдавая должное тому, что незабвенный Васисуалий Лоханкин называл грубой сермяжной правдой. Говорить им теперь действительно было не о чем.

Их взяли примерно двенадцать часов назад, хотя Глеб рассчитывал, что это случится намного раньше. Это произошло буднично: в темноте внезапно вспыхнуло пятно ослепительно яркого, больно резанувшего по глазам света, срывающийся мальчишеский голос приказал бросить оружие и поднять руки, и спустя две или три секунды в грудь твердо уперлось автоматное дуло. Тогда Глеб с облегчением разжал пальцы, выронив автомат, и, щурясь на свет ручного фонаря, поинтересовался, можно ли заодно с оружием бросить «этого мамонта». Под мамонтом подразумевался Железный Мамед, который к тому времени проехал у Сиверова на спине добрых сорок километров. Глеб чувствовал, что еще немного, и он упадет, как лошадь, на которую взвалили непосильный груз. Там, в каменной лощине около уничтоженной ракетным залпом пещеры, где остался последний джигит Аскерова, Железному Мамеду повредило ногу. Он не мог идти, а Глеб уже не мог его тащить, так же как не мог бросить, потому что старый одноглазый бандит по-прежнему знал больше, чем говорил. Железный Мамед снова оправдывал свое прозвище – он молчал, как чугунная чушка, и был так же невыносимо тяжел.

С момента задержания и до этой минуты Слепой не уставал повторять всем, кого видел, что он – офицер ФСБ и располагает важной информацией, но это, похоже, никого не интересовало. Единственной реакцией на его слова был удар по лицу автоматным прикладом, полученный от какого-то чересчур нервного контрактника, так что теперь Глеб, как и Железный Мамед, смотрел на окружающий мир одним глазом. Второй был цел, но вокруг все так распухло, что открыть его не было никакой возможности.

– Поговорим о нас, – предложил Сиверов. – Другой возможности уже не будет, а темы для разговора еще далеко не исчерпаны.

– Превосходно, – сказал Аскеров. – Давай поговорим о нас. Что ты будешь делать, когда вернешься домой?

– Побреюсь, – не раздумывая, ответил Глеб и опять шумно поскреб заросший подбородок.

– А потом? – не удовлетворившись таким ответом, с неожиданной настойчивостью спросил Мамед.

– Приму ванну, соскребу с себя грязь. Поужинаю с женой при свечах, под звуки классической музыки… Или нет, музыки за ужином не будет. Жевать и слушать классику – занятия трудносовместимые. Так, знаешь ли, вместо двух удовольствий можно не получить ни одного.

– Правильно, – сказал Аскеров. – Не надо жадничать, пытаясь получить все сразу, одновременно. Всему свое время. Ну, хорошо, а потом?..

– Потом мы пойдем в постель, – сказал Глеб. – Надеюсь, подробности тебе не нужны?

Мамед молча покачал головой и опять, болезненно морщась, переложил ногу.

– Потом ты проснешься, примешь душ и позавтракаешь, – сказал он. – Я не об этом спрашиваю.

– А о чем?

– Как ты станешь жить, что будешь делать в своем большом городе? Бриться, ужинать при свечах и принимать душ? Ах да, я еще забыл классическую музыку…

– Согласись, все это не так плохо, – сказал Сиверов, и собственные слова показались ему не слишком убедительными.

– Я бы согласился, если бы не знал тебя. Жизнь в городе похожа на жизнь в клетке. Клетка может быть теснее или просторнее, чище или грязнее, беднее или роскошнее – все это зависит не от тебя, а от твоих хозяев. Но даже золотая клетка – все равно клетка. А ты не из тех, кто хорошо себя чувствует взаперти.

– Как и ты.

– Да, как и я. Но обо мне говорить бессмысленно, потому что впереди у меня на долгие годы нет ничего, кроме клетки – грязной, тесной, населенной глупыми и злобными крысами.

– У нас по этому поводу говорят: за что боролся, на то и напоролся, – заметил Глеб. – Давай все-таки поговорим о деле. Мы с тобой сейчас держим судьбы друг друга в руках. Ты – мою, а я – твою. От того, что мы друг о друге наговорим, многое будет зависеть…

– Боишься? – усмехнулся Аскеров.

– Бояться надо тебе. Со мной все будет в полном порядке, что бы ты обо мне ни наплел. А вот мои слова могут существенно повлиять на твою судьбу.

– Ты предлагаешь сделку?

Часовому наскучило торчать на одном месте, и он начал прохаживаться взад-вперед. В отдалении, переваливаясь на неровностях почвы, прокатился БТР, на броне которого, нахохлившись, сидело несколько солдат в мокрых плащ-палатках. Один из них прокричал часовому что-то неразборчивое, и тот в ответ помахал рукой. Вывернув скованные запястья, Глеб посмотрел на часы. Стекло было разбито, минутная стрелка отсутствовала. Сиверов вздохнул. Хорошие были часы, противоударные. Просто те, кто их делал, даже не подозревали, каким будет удар. Странная штука – жизнь. Противоударные часы приказали долго жить, а человек, который их носил, отделался парой синяков…

– Да, – сказал он, – я предлагаю сделку. Ты говоришь мне все, что знаешь о коридоре, по которому в горы идет оружие, а оттуда в Москву поступают наркотики, а я устраиваю так, чтобы ты попал под амнистию. Добровольная сдача оружия, бесценная помощь следствию – тоже, разумеется, добровольная…

– А дальше?

– Ты сегодня просто невыносим, – сообщил Глеб. – Что ты заладил, как попугай: «а дальше, а дальше»? Что тебе ни скажи, из тебя все время выскакивает этот дурацкий вопрос: а что дальше? Отвечать на него можно по-разному и очень долго, а времени у нас – кот наплакал. Дальше… Я тебе скажу, что будет дальше. Дальше, уважаемый, ты умрешь, как все нормальные люди. Вопрос только, когда и как. Но это уже будет зависеть от тебя. Можешь пойти в горы, выкопать автомат, который наверняка припрятал где-нибудь на черный день, опять кого-нибудь застрелить и наконец-то получить пулю в свой твердый лоб. Твоя пуля давно тебя ищет, ты сам об этом знаешь… А можешь дожить до глубокой старости, посмотреть, как твои внуки, а может, даже и правнуки держатся в седле, и уж после этого, всем довольный, наконец-то протянуть ноги в кругу семьи. Разница, в сущности, невелика, каких-нибудь двадцать-тридцать лет нормальной человеческой жизни, но я бы на твоем месте хорошенько подумал, прежде чем отказываться от выбора.

– Ты волок меня на спине почти сорок километров, – спокойно сказал Аскеров.

– Не почти сорок, а больше сорока, – поправил Сиверов.

– А зачем? Только для того, чтобы снова пристать ко мне со своими глупыми вопросами?

– Ну, предположим. Тебе-то что? Для тебя, Мамед, неважно, зачем тащил. Важно, что вытащил.

– Ты странный человек. Глупо было рассчитывать, что я из чувства благодарности скажу тебе то, чего не должен говорить.

– Глупо. Я на это и не рассчитывал.

– Ты лжешь, но это не имеет значения. Тебе ведь известно мое прозвище, верно?

– Да. Железный Мамед.

– И что, по-твоему, оно означает?

– Что ты боишься заржаветь, – ответил Глеб.

Аскеров покачал головой.

– Чего я никогда не мог понять, так это что заставляет таких, как ты, зубоскалить даже под дулом автомата, – сказал он.

Глеб попытался развести руками, и боль в затекших запястьях напомнила ему о том, что они скованы.

– По-твоему, плакать лучше? – спросил он.

Аскеров не ответил. Он смотрел на низкие сырые тучи, которые были так близко, что больше походили на туман. Где-то там, за этим мутно-серым, медленно, лениво шевелящимся пологом возник и начал приближаться едва различимый, но легко узнаваемый металлический клекот.

– Моя вертушка, – сказал Глеб. – Время, Мамед.

– Ты вовсе не был обязан меня тащить, – невпопад откликнулся Аскеров.

– Тащить тебя оказалось легче, чем бросить, – признался Сиверов. – Я спокойно пристрелил бы тебя в бою, но бросить вот так, одного, без воды и пищи… Я просто так не умею.

– Я так и понял, – сказал Аскеров. – Насчет оружия… Это для тебя так важно?

– Для тебя это тоже важно, – ответил Глеб. – Это твоя земля, а не моя уже который год умывается кровью.

– Твоей тоже достается, – заметил Мамед.

– Тебе от этого легче?

– Раньше я думал, что да.

– А теперь?

Железный Мамед не ответил. Свистящий рокот вертолетного двигателя делался все громче; Глеб увидел, как из штабного вагончика вышли двое в офицерских плащ-накидках, спустились на землю по мокрой железной лесенке и, оглядываясь в ту сторону, откуда доносился звук, направились к навесу. Часовой поспешно бросил под ноги окурок и придавил его каблуком. Рев мотора и свистящий шорох винтов стали оглушительными; вертолет неожиданно выпал из туч, завис, покачиваясь, в десятке метров над землей и осторожно снизился. Тугой мокрый ветер ударил в лица, норовя содрать брезентовый тент с деревянного каркаса и унести прочь. Потом двигатель замолчал, но винты продолжали вращаться по инерции, все медленнее рубя насыщенный влагой воздух.

– Ты важная шишка, – заметил Аскеров. – В такую погоду никто не поднимет эту мясорубку в воздух из-за пустяка.

– Да, – сказал Глеб, – ты можешь гордиться знакомством со мной.

– Вазир бен Галаби хотел, чтобы я сходил через перевал на ту сторону, к узловой станции, – не обратив внимания на шутку, сказал Аскеров, – и встретил вагон с грузом. Не знаю, что стало с этим вагоном. Ты спутал нам все карты. Наверное, он так и стоит где-нибудь на запасных путях.

– Ты знаешь номер вагона?

Мамед задумчиво подвигал бородой и ничего не сказал. Двое в плащ-накидках подошли к навесу, миновав вытянувшегося по стойке «смирно» часового. Один из них, откинув треугольный капюшон, пригнувшись, шагнул под навес, и Глеб увидел полковничий шнур на его кепи.

– Это за тобой, – сказал полковник Сиверову, через плечо большим пальцем указав на вертолет. – И скажу тебе как на духу: не хотел бы я оказаться на твоем месте!

Глеб промолчал. Возможно, полковник был неплохим командиром, опытным и сообразительным. Это, увы, не мешало ему быть тупым и упрямым ослом; решив для себя, что перед ним предатель, добровольно перебежавший на сторону врага, он не желал больше ничего слышать и видеть и жалел, наверное, только о том, что поторопился доложить о пленниках в штаб. Если бы не эта оплошность, он бы с огромным удовольствием собственноручно шлепнул обоих на месте, сэкономив для родины массу времени и авиационного горючего.

– Я только одного не понимаю, – сверля Сиверова тяжелым взглядом, продолжал полковник, – ты только одно мне, старому дурню, растолкуй: зачем? Зачем тебе это понадобилось – тебе, российскому офицеру? Из-за денег? Ну и как, удалось подзаработать на старость? Скажи мне, сынок: оно того стоило?

Отвернувшись от него, Глеб заметил кривую улыбку, скользнувшую по пересеченным старым шрамом губам Аскерова. Действительно, с точки зрения Железного Мамеда, ситуация должна была выглядеть забавной.

– Номер вагона, Мамед, – повторил Сиверов.

Аскеров отвернулся.

От вертолета к навесу уже торопливо шагали двое вооруженных автоматами людей в камуфляже. Полковник выбрался из-под сырого брезента, надвинул на голову капюшон, прожег Глеба еще одним неприязненным взглядом и, круто повернувшись на каблуках, широким шагом предельно раздраженного человека направился навстречу прибывшим. Второй офицер поспешил за ним. Часовой посмотрел на пленников пустым, равнодушным взглядом, как на запертых в хлеву баранов, которых еще не пришло время отправлять в плов, отвернулся и стал глазеть на начальство.

– Что ж, давай прощаться, – сказал Глеб Аскерову. – Подозреваю, что мы с тобой больше не встретимся, как бы ни сложились обстоятельства.

– Ты не был обязан меня тащить, – повторил Железный Мамед.

Сиверов уже хотел еще разок помянуть старого одноглазого попугая, но тут Аскеров добавил еще кое-что, и ему стоило большого труда скрыть свое удивление, когда он услышал четко, с расстановкой названный номер товарного вагона – тот самый, который так его интересовал.

Охранник Нефедов залпом проглотил сто пятьдесят граммов водки, крякнул и стал, сопя и чавкая, жадно пожирать шашлык из свинины. Ахмета от этого зрелища замутило, но он не отвел взгляд. Жизнь его превратилась в унылый, однообразный кошмар, и вид жрущего свинину охранника, который сам и внешне и внутренне не слишком отличался от животного, мясо которого с таким аппетитом поедал, был далеко не самым сильным и отталкивающим впечатлением из тех, что выпали на долю Ахмета в последнее время.

– А покойничек-то наш, Абдалло, мне насчет тебя прямо сказал: как увидишь, гони, мол, в три шеи, – с набитым ртом проговорил Нефедов и утер тыльной стороной ладони жирно лоснящийся рот. – Чем-то ты ему здорово не занадобился, за что-то он тебя сильно не полюбил… Тысячу рублей дал, чтоб я тебя к нему не подпускал!

– Думаю, теперь это уже не так важно, – сказал Ахмет, видевший, хотя и издали, как Абдалло давал охраннику деньги, и без подсказок догадавшийся, с какой целью это делается.

Покойный Абдалло не ошибся, сказав Шурави, что Ахмет его преследует. Шурави также был прав, предполагая, что бывший тележечник пугает Хромого Абдалло нарочно. Все именно так и было: точно зная, что Абдалло по доброй воле ничего ему не скажет, и не будучи морально готовым причинить вред членам его семьи, Ахмет избрал единственный доступный ему способ добиться своего – всюду ходил за бывшим хозяином по пятам и время от времени умышленно попадался ему на глаза. Как и рассчитывал Ахмет, нервы у Абдалло не выдержали и он обратился за помощью к своему хозяину, а может быть, просто деловому партнеру – словом, к человеку, который управлял темно-синим «лендровером». Оставаясь незамеченным, Ахмет видел, как тот подъехал к складу и долго беседовал с Абдалло. Разговора он, конечно, не слышал, но в общих чертах догадывался, о чем шла речь. Если Хромой Абдалло действительно просил человека из синего «лендровера» помочь ему разобраться со своим бывшим кладовщиком, то человек этот скорее всего был повинен в смерти Фариды. Это уже было кое-что конкретное; Ахмет старательно записал номер машины в свою старую записную книжку, выбрав для этого один из немногих оставшихся там чистых листков. Сейчас этот листок, вырванный из блокнота и аккуратно сложенный вчетверо, лежал в нагрудном кармашке его куртки. Ахмету казалось, что он ощущает прикосновения бумажного квадратика к груди сквозь ткань рубашки и свитера, хотя этого, конечно, не могло быть.

То, как человек из «лендровера» выполнил просьбу Хромого Абдалло, Ахмета, честно говоря, напугало. Он не ожидал такой холодной, расчетливой жестокости, хотя и понимал, что собеседник Абдалло избрал самый простой и рациональный способ разом избавиться от всех проблем, связанных с хромым владельцем кафе. Ахмет преследовал Абдалло, чтобы получить информацию; Абдалло хотел, чтобы его избавили от преследования, а его партнер из «лендровера» стремился сохранить в тайне свою связь с делами, которые творились у Абдалло на складе. Последнего можно было добиться двумя способами: удовлетворить просьбу Хромого, выследив и уничтожив не в меру любознательного тележечника, или заставить молчать самого Абдалло. Второй способ был и проще и надежнее: лишившись головы, Хромой Абдалло вместе с ней потерял возможность рассказать о человеке из «лендровера» кому бы то ни было, в том числе и Ахмету.

Сидя за столом в дешевой забегаловке, расположенной совсем недалеко от кафе покойного Абдалло, и наблюдая за тем, как охранник Нефедов расправляется с шашлыком, Ахмет понимал, что сейчас его судьба снова находится в его собственных руках. Абдалло умер, так ничего ему и не сказав, а это означало, что Ахмет в относительной безопасности. Вряд ли человек из «лендровера» станет очень уж рьяно его разыскивать только затем, чтобы убить просто на всякий случай, для своего спокойствия. Если бы он этого действительно хотел, то не стал бы сразу убивать Хромого. Ведь тот являлся идеальной приманкой, на которую Ахмет рано или поздно попался бы. Уничтожив эту единственную приманку, человек из «лендровера» фактически лишился возможности отыскать Ахмета в многомиллионной Москве. А значит, Ахмет может идти на все четыре стороны и жить, как ему вздумается.

Ахмет мог поступить именно так, но мог сделать и иначе. Именно здесь и сейчас он должен был принять окончательное решение, после которого выбора уже не останется. Решать надо было немедленно, пока Нефедов не допил свою водку, не доел шашлык и не ушел по своим делам. Конечно, уйдет он удивленным, так и не поняв, зачем, собственно, Ахмет зазвал его в это кафе и угостил за свой счет. Впрочем, удивляться он будет недолго: просто решит, что это было сделано из большого и искреннего уважения к его персоне…

– У меня к тебе дело, уважаемый, – сказал Ахмет, оставив в стороне разговор о взятке, которую Абдалло дал Нефедову за полчаса до своей смерти.

– Умгу? – вопросительно промычал охранник.

Мяса у него был полон рот, свиной жир блестел на губах и подбородке, толстые щеки раскраснелись, а глаза сделались бессмысленными.

– Важное дело, – сказал Ахмет.

Нефедов взял из пластмассового стаканчика салфетку, продолжая жевать, вытер губы и подбородок, с усилием проглотил и, как минеральной водой, запил водкой.

– Ну, – сказал он, – говори, раз дело.

– Ты как-то упомянул о том, что у тебя есть знакомства в ГИБДД…

– Мало ли где у меня знакомства! А ты что, права купить хочешь? Так в подземном переходе они дешевле!

– Права у меня есть. Я хочу узнать, на чье имя зарегистрирована одна машина, – сказал Ахмет. – Это можно устроить?

– За деньги все можно устроить, – деловито заявил Нефедов. – Ребята пробьют по базе, и дело в шляпе. Только их, сам понимаешь, заинтересовать надо.

– Я понимаю, – сказал Ахмет, выкладывая на столик сто долларов.

Охранник задумчиво посмотрел на деньги, отвел взгляд и бросил в рот кусочек свинины. Ахмет положил поверх первой бумажки еще одну. Нефедов скосил глаза, сделал глоток из стакана и стал жевать с таким видом, словно на свете никогда не существовало более важного и увлекательного занятия.

– У меня больше нет, – сказал Ахмет.

Нефедов опустил глаза и некоторое время разглядывал деньги с таким видом, словно это были не деньги, а какая-то дрянь, неизвестно каким путем попавшая на стол, за которым он обедал. Ахмет терпеливо ждал. Он солгал, говоря, что у него больше нет денег, и не испытывал по этому поводу угрызений совести. Двести долларов и так были непомерной ценой за такую пустячную услугу. Компакт-диск с базой данных ГИБДД можно было купить гораздо дешевле, а пользование компьютером в интернет-кафе и вовсе стоило гроши, но Ахмет хотел действовать наверняка. Покупая пиратский диск с уличного лотка, приобретаешь кота в мешке, да и базы данных существуют разные. Кроме того, взятка Нефедову была далеко не последней из запланированных на сегодня трат, а сумма, накопленная Ахметом за четыре года тяжелого рабского труда, была не беспредельной.

Нефедов помедлил еще немного, но Ахмета эта пауза не беспокоила. Охранник не сказал «нет» сразу, а это означало, что тянет он нарочно, в слабой надежде все-таки получить больше, чем ему уже предложили. Еще пару недель назад, очутившись в подобной ситуации, Ахмет наверняка не выдержал бы, дрогнул первым и постарался всячески задобрить этого жирного борова, который, естественно, не преминул бы этим воспользоваться. Но последние события ожесточили бывшего школьного учителя; он точно знал, что вида легких денег Нефедову ни за что не выдержать, и положил ему на раздумья тридцать секунд. После этого Ахмет решил сделать вид, что собирается забрать деньги; он молча ждал, мысленно считая секунды, и на счете «двадцать три» Нефедов, протянув мясистую ладонь, сгреб деньги со стола и сунул в карман униформы. Он продержался на восемь секунд дольше, чем загадал афганец, и Ахмет, таким образом, проиграл сам себе пачку сигарет.

Расставшись с Нефедовым и заплатив себе проигрыш, Ахмет отыскал вьетнамца Нгуена, промышлявшего на рынке карманными кражами. За умеренную мзду Нгуен познакомил его с каким-то сильно потертым типом, отзывавшимся на странную кличку Кила, а тот, в свою очередь, свел его с безымянным гражданином, которого пришлось довольно долго разыскивать в лабиринте палаток и металлических контейнеров на периферии рынка. Все эти поиски и знакомства, которые лишь с очень большой натяжкой можно было назвать приятными, отняли около часа. По истечении этого срока сбережения Ахмета заметно уменьшились, а сам он стал обладателем старого, но вполне исправного (если верить продавцу) пистолета системы «Тульский Токарев» с полным боекомплектом и самодельным, но эффективным (по словам все того же продавца) глушителем.

Черкизовский рынок – город в городе, государство в государстве. Тот, кто хорошо изучил этот пестрый лабиринт и его обитателей, может получить все что угодно, не выходя за его пределы. Ахмет был как раз таким человеком; приобретя пистолет, он переговорил с торговцем поддельной кожей Алимханом, с головы которого уже сняли повязку, и спустя еще два часа получил генеральную доверенность на управление автомобилем «ВАЗ-21011», сошедшим с конвейера в далеком тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Доверенность давала Ахмету право перерегистрации, прохождения техосмотра, а также дарения и продажи данного механического одра. Он подозревал, что все эти права собственности существуют только на бумаге: прохождение техосмотра наверняка обошлось бы ему дороже, чем сама машина, а попытка перерегистрации с большой степенью вероятности привела бы к конфискации этого много лет числящегося в угоне драндулета. Все это не имело значения: машина нужна была Ахмету ненадолго. Единственное, что его волновало, это ее способность ездить, а такой способностью старая жестянка, как ни странно, все еще обладала.

Вечером, сидя за рулем машины, в салоне которой чувствовался сильный, дурманящий запах дешевого бензина, Ахмет вынул из-за пояса пистолет и долго разглядывал его в проникающем снаружи зеленоватом свете уличного фонаря. Оружие тяжело, уверенно лежало на ладони, тускло и загадочно поблескивая воронеными плоскостями. Ахмет вертел его так и этак, пытаясь понять, хватит ли у него решимости пустить эту штуку в ход, когда пробьет час. Прислушавшись к себе, он решил, что хватит, – лишь бы этот час действительно пробил.

Длинный, широкий и приземистый «мерседес» плавно снизил скорость, замигал оранжевыми указателями поворота и неторопливо свернул в дорожный карман, где уже стояла одна машина – темно-синий «лендровер» с московскими регистрационными знаками. Черный «мерин», из-за своих стремительных, зализанных обводов напоминавший сухопутную торпеду, остановился поодаль, его двигатель заглох, а включенные габаритные огни погасли.

Площадка для отдыха была расположена на обочине загородного шоссе, там, где оголившиеся поля уступали место старому, с густым подлеском, сосновому бору. Окрестности тонули в густом тумане, видимость была почти нулевая, и редкие автомобили проносились мимо, как призраки, тускло сияя сквозь серую пелену неяркими точками включенных фар. Гул двигателей и шорох шин по сырому асфальту были слышны недолго – туман глотал звуки, и несмолкающий мягкий перестук срывающихся с мокрых ветвей капель доносился, как сквозь вату.

Дверца «лендровера» открылась, и оттуда на влажно лоснящийся асфальт стоянки легко выпрыгнул плечистый мужчина в черном кожаном плаще. Засунув руки в карманы, он неторопливо зашагал к «мерседесу», откуда навстречу ему уже выбирался немолодой, представительный господин в строгом деловом костюме. Его длинное кашемировое пальто заметно помялось сзади – он вел машину сам, не догадавшись при этом переодеться во что-нибудь более практичное, чем эта черная, развевающаяся, достающая почти до лодыжек шинель.

Когда он открыл дверь, стало слышно, что в салоне «мерседеса» во всю мощь динамиков болтает радио. Это вовсе не означало, что человеку в кашемировом пальто нравится громкий звук; просто он был опытен, осторожен и хорошо знал, что для эффективного создания звуковых помех их источник должен располагаться не там, где говорят, а там, где слушают.

Мужчины пожали друг другу руки, и это рукопожатие могло многое рассказать стороннему наблюдателю об их отношениях. Пожатие человека в кашемировом пальто было начальственно-вялым, небрежно-снисходительным – не рукопожатие, собственно, а мимоходом отданная дань широко разрекламированной демократичности и отношениям, выходящим за рамки служебных. Водитель «лендровера» пожимал руку с той почтительной фамильярностью, которая свойственна особо доверенным лицам, знающим о своем начальстве слишком много и очень этим довольным. На его губах при этом играла приятная, располагающая улыбка, которая могла показаться искренней тому, кто его не знал.

– Ну, – с оттенком начальственного раздражения отрывисто бросил человек в кашемировом пальто, – и что это за тайны Мадридского двора? Мы что, на вражеской территории? Нельзя было поговорить у меня в кабинете?

– Нельзя, Андрей Никитич, – притворно вздохнул водитель «лендровера», – никак нельзя! Даже у стен есть уши. А что до вашего кабинета, так это, по-моему, вообще одно сплошное ухо.

– Неделю назад проверял, – буркнул Андрей Никитич, – ни одного «жучка»!

– Ах, неделю, – многозначительно покивал головой водитель «лендровера».

– Что-то ты, Змей, совсем у меня разболтался, – с озабоченным видом заметил человек из «мерседеса».

Услышав из уст начальства свой оперативный псевдоним, человек, которого покойный Абдалло называл Шурави, погасил улыбку и слегка подтянулся.

– Виноват, – сказал он. – Это я так, даю выход нервному напряжению.

– Что ж ты так нервничаешь-то?

Шурави-Змей покосился сначала на одну машину, потом на другую. Даже сквозь закрытые окна было слышно, как в салоне «мерседеса» надрывается радио.

– Давайте немного пройдемся, – предложил он. – Помехи помехами, а береженого, знаете ли, Бог бережет.

Они рука об руку двинулись к лесу, откуда пахло прелыми листьями, мокрой корой, трухлявой древесиной и человеческими экскрементами. Уловив последний запах, собеседники, не сговариваясь, повернули направо и пошли вдоль обочины, топча прилипшую к мокрому асфальту серо-желтую хвою и растопыренные, почерневшие сосновые шишки. Дойдя до выезда из кармана на шоссе, человек в кашемировом пальто решительно остановился и полез в карман за сигаретами. Змей дал шефу огня и тоже закурил.

– Ну? – повторил Андрей Никитич, нетерпеливо притопывая носком дорогой итальянской туфли.

– Четыре дня назад, – деликатно выдув дым в сторонку, сказал Змей, – в Москву из Кувейта в качестве туриста прибыл некий шейх Камиль абу Шакир.

– Абу Шакир? – Андрей Никитич сосредоточенно наморщил лоб. – Что-то не припоминаю…

– Не трудитесь. Такого шейха в природе не существует. Настоящее имя этого человека – Дауд ибн Зейд.

– Лисица ибн Зейд в Москве?!

– Представьте себе. По имеющейся у нас информации, последние три месяца он безвылазно провел на Кавказе, а теперь, изволите ли видеть, прилетел прямиком из Кувейта!

– Да, денег они не жалеют, – хмуро согласился Андрей Никитич. – Надо установить за ним наблюдение и выяснить, что ему тут понадобилось.

– Это ни к чему, – возразил Змей. – Вчера вечером ибн Зейд сам вступил со мной в контакт и очень доходчиво объяснил цель своего визита. Эти черти каким-то образом узнали, что нам удалось найти и вернуть почти весь кокаин, и теперь интересуются, когда будет отправлен предназначенный им груз.

– Как они могли об этом узнать? – всполошился шеф. – Ты что, наследил?!

– Вообще-то, за мной такого не водится. У меня ощущение, что кто-то из них находился поблизости в момент изъятия товара…

– А ты не подумал, что ибн Зейд просто берет тебя на пушку? – спросил Андрей Никитич. – Он ведь недаром получил свое прозвище!

– Так ведь и меня прозвали Змеем не за внешнее сходство, – парировал собеседник. – Я, конечно, об этом подумал. Но ему известна не только дата, но и точное время нападения на этот провинциальный околоток. Ему вообще слишком многое об этом известно, но я говорю только о том, чего он не мог ни выдумать, ни угадать, ни узнать от третьих лиц.

– Поразительная информированность для иностранца, четыре дня назад прибывшего в Москву!

– Лисица – опытный разведчик, а четыре дня – это четыре дня. Девяносто шесть часов, пять тысяч семьсот шестьдесят минут, триста сорок пять тысяч шестьсот секунд… Не думаю, что он потерял хотя бы одну из них даром, не тот это человек.

– И что ты предлагаешь?

Змей пожал широкими плечами, и его кожаный плащ тихонько скрипнул.

– Есть как минимум два варианта. Можно отвинтить ибн Зейду башку и сказать, что так и было. Канал поставок, таким образом, будет окончательно потерян, но его все равно пора закрывать. Слишком много в последнее время вокруг него возни, слишком много каких-то нелепых происшествий… Черт с ним, с каналом. Свято место пусто не бывает, закроем этот – откроем другой. Но на это потребуется время, а вагон с оружием не может бесконечно болтаться на запасных путях. Кроме того, кинув ибн Зейда и его хозяев, мы потеряем не просто канал, а надежных деловых партнеров. А заодно и репутацию… То есть из-за несчастного центнера кокаина, присвоенного сегодня, мы рискуем навсегда лишиться хорошего источника доходов. А может, и головы. Сами знаете, наши партнеры – сволочи мстительные, они нам этого не простят. На кой черт нам сдалась война с «Аль-Каидой» в центре Москвы?

– Грамотно излагаешь, – кивнул Андрей Никитич, – я и сам точно так же думаю. Тогда что?..

– Тогда остается второй вариант: рискнуть и со всеми мерами предосторожности отправить груз по маршруту. Ибн Зейд все равно здесь, вот пускай он со своими людьми его и сопровождает. Конфликт будет исчерпан, обе стороны останутся при своем интересе. А потом как-нибудь соберемся вместе и подумаем, как наладить новый канал. Возможностей-то сколько угодно! Можно морем, а можно и по воздуху – например, самолетами МЧС. С гуманитарной помощью…

– Ну-ну, повело кота за салом, – остановил этот полет фантазии прагматичный Андрей Никитич. – Это не сегодняшний разговор, все это еще надо хорошенько обдумать, обсудить… Но ты прав, лучший способ избавиться от этого чертова вагона, а заодно и решить все проблемы – это отправить его по назначению. Пусть радуются, уроды. Это называется жест доброй воли…

– Добренькой такой, – вставил Змей-Шурави, – ласковенькой…

– Я пока не вижу поводов для веселья, – строго одернул его шеф. – Если сделаем дело и останемся целы, тогда и повеселимся. Дай отмашку Туголукову, пусть цепляет вагон к первому же составу. И насчет мер предосторожности… Ну, ты знаешь, как поступить.

– Как обычно, – деловито, как от него и ожидали, произнес Змей.

– Да, как обычно. Проинформируй обо всем ибн Зейда, чтобы не порол горячку. И глаз с него не спускай!

– Так точно. Да он, собственно, уже и не прячется. Узнал, что хотел, и теперь разъезжает по Москве с гидом, посещает музеи, осматривает достопримечательности – словом, ведет себя, как обыкновенный богатый турист.

– Сволочь он, а не турист, – злобно произнес Андрей Никитич, и Змею оставалось лишь развести руками: прозвучавшее определение было, на его взгляд, исчерпывающим, и добавить к сказанному он ничего не мог при всем своем желании.

Генерал-майор Климов, откинувшись на спинку кресла, слушал доносившийся из трубки голос, в котором звучало хорошо замаскированное беспокойство. По губам генерала блуждала рассеянная улыбка: он давным-давно усвоил, что настроение во многом определяется выражением лица. Если тебя одолевают отрицательные эмоции, попробуй улыбнуться – просто заставь себя это сделать, соответствующим образом растянув губы и прищурив глаза, – и в девяти случаях из десяти тебе сразу же полегчает. Поэтому генерал Климов всегда улыбался, когда хотел, чтобы собеседник почувствовал улыбку в его голосе; улыбался он и сейчас – тепло, по-дружески, как и подобало при разговоре со старым, хорошим знакомым.

– Не волнуйся ты так, Федор Филиппович, – сказал он в трубку. – Мы с тобой уже не в том возрасте, чтобы изводить себя по пустякам. Именно по пустякам! Да, именно, а ты как думал? Да цел он, цел! Цел и невредим. Это вот самое удивительное и есть – что он цел и невредим после всего, что там наворотил.

Он еще немного послушал, продолжая улыбаться и рассеянно играя сигаретой, которую как раз собирался зажечь, когда на столе зазвонил телефон.

– Не совсем так, – сказал он, отвечая на вопрос собеседника, – но в общих чертах верно. Да, черт возьми! Да! Представь себе. Мы готовили эту операцию год. Люди год торчали в этих чертовых камнях, как кошка у мышиной норы, и ради чего? Вместо мыши поймали блоху. И чья, как ты думаешь, в этом заслуга? То-то, что его. Да, Федор Филиппович, удружил ты мне, ничего не скажешь! Нет, специалист он, спору нет, просто блестящий. Но какой-то уж больно самостоятельный, никакие законы ему не писаны. Захотел – сбежал, захотел – сорвал секретную операцию… Да нет, я все понимаю. Отпущу. Конечно, отпущу, куда ж я денусь? Только сначала сам с ним потолкую. Да какие пытки?! Шутки у тебя, Потапчук, ей-богу… Что за детский сад? Слушать стыдно… А как, по-твоему, я должен поступить? Я тебе кто – генерал или дурилка картонная, паяц на веревочках? Официально он все еще находится в моем распоряжении. Я начальник, он – подчиненный, имею полное право задавать ему любые вопросы, какие сочту нужным. Да, уговор наш остается в силе, но войди же в мое положение! Он не твою операцию сорвал, а мою, и что прикажешь теперь делать? Сказать «спасибо» и сопеть в две дырки, когда меня начальство на ковер позовет?

Он послушал еще немного, продолжая улыбаться. Теперь его улыбка стала гораздо шире и больше не казалась натянутой, вымученной.

– Да конечно же! – воскликнул он самым задушевным тоном, какой только возможен в беседе между двумя генералами. – Господи, Федор, да о чем ты говоришь? Завтра же отпущу, прямо с утра. Конечно, верю. А ты сам-то мне веришь? А то тон у тебя какой-то… Ну, какой-какой… Как будто я у тебя сто рублей занял и отдавать не хочу.

Он рассмеялся в ответ на какую-то шутку собеседника, тепло с ним распрощался и повесил трубку. Улыбка медленно, постепенно сошла с его лица; был момент, когда она напоминала болезненный оскал попавшего в капкан хищного животного, а потом этот краткий миг миновал, и лицо генерал-майора Климова приобрело свойственное ему выражение немного брезгливой начальственной самоуверенности.

Некоторое время он сидел, глядя в противоположную стену кабинета неподвижным, обращенным вовнутрь взглядом, а потом, встрепенувшись, снял трубку внутреннего телефона.

– Дежурный? Генерал Климов говорит. Приведите ко мне этого… кавказского пленника. Да, вот именно, Молчанова!

Коротая минуты ожидания, он выбрался из глубокого кресла, обошел, разминая ноги, вокруг стола, приблизился к окну и, отведя в сторону шелковую маркизу, выглянул на улицу. За окном уже стемнело, в густом тумане светились размытые пятна фонарей и цветные сполохи реклам. Неподвижно повисшие над крышами тучи отражали бесчисленные городские огни, и казалось, что они светятся изнутри болезненно тусклым желтоватым светом. Генерал отпустил маркизу и вернулся за стол. Он был недоволен и уже жалел, что, поддавшись искушению, выпросил у генерала Потапчука этого его суперагента. Чтоб ему ни дна ни покрышки! Кто же мог знать, что он окажется таким ловкачом и не только успеет засунуть свой любопытный нос в каждую щель, но и не даст этот нос прищемить?

На столе мелодично звякнул селектор, и голос адъютанта доложил, что привели арестованного Молчанова.

– Введите, – сказал генерал.

Сигарета, которую он все еще вертел в пальцах, наполовину высыпалась. Только теперь заметив это, Климов бросил ее в корзину для бумаг и смахнул со стола табачные крошки. Непомерно высокая, словно рассчитанная на великана, дверь кабинета отворилась, и конвойный ввел арестованного. Генерал уже был сыт по горло рассказами об этом человеке, но видел его впервые и теперь с любопытством разглядывал.

Человек был как человек – темноволосый, худощавый, но крепкий, в чистом обмундировании с чужого плеча и уже без бороды. На переносице кривовато сидели темные солнцезащитные очки; Климову доводилось слышать, что у этого бойца что-то такое со зрением – повышенная чувствительность к дневному свету, что ли, – но в данном случае очки выполняли еще одну немаловажную функцию: они хотя бы отчасти скрывали огромный, на пол-лица, черно-фиолетовый кровоподтек. На левой скуле, выделяясь на этом радужном фоне, темнела затянутая корочкой свернувшейся крови ссадина, а запястья плотно охватывали вороненые браслеты наручников.

– Присаживайся, солдат, – благодушно проворчал генерал Климов.

Арестованный присел за стол для заседаний за два стула от генерала. Климов кивнул конвойному, тот снял с Молчанова наручники и удалился, печатая шаг по застеленному пушистым ковром паркету. Глеб Сиверов оглянулся на него через плечо и стал массировать затекшие запястья.

– Как самочувствие? – для начала поинтересовался Климов.

– Не жалуюсь, товарищ генерал.

Климов демонстративно оглядел плечи своего цивильного пиджака, на которых, естественно, не было даже намека на погоны с генеральскими звездами.

– А ты почем знаешь, кто я?

Из-за огромного, во всю щеку, синяка улыбка арестованного получилась кривой и двусмысленной.

– У вас на двери табличка, – сказал он, – но дело не в ней.

– А в чем же?

– Военнослужащий обязан знать свое начальство, – отрапортовал арестант. – Устав строевой службы, статья… Не помню, какая именно, но она там есть.

Климов усмехнулся.

– Это, сынок, еще разобраться надо, какой ты военнослужащий. Смотри-ка, что получается. – Он без необходимости перебрал лежавшие на краю стола бумаги, не имевшие ни малейшего отношения к делу капитана Молчанова: это дело было не из тех, которые описывают в официальных протоколах. – Мы включаем тебя в состав нашей группы на Кавказе. Включаем по просьбе твоего начальника и моего старинного приятеля генерала Потапчука. До тебя все шло нормально, группа работала по плану, а с твоим появлением там начались сплошные недоразумения. Вазир бен Галаби, источник бесценной информации, был, можно сказать, у нас в руках, и что же? Убит! А кто его убил?

– Вазир сам задействовал установленный в машине фугас.

– Это ты так говоришь. А кто это видел, кроме этого твоего дружка Аскерова? Да никто! Ну ладно, допустим, он покончил с собой, чтобы избежать тесного общения с нашей контрразведкой. Потом вы с Шестаковым, рискуя жизнями, берете этого Аскерова. Взять-то ты его взял, честь тебе за это и хвала, но ведь ты же его и выпустил! Подделал предписание, угнал казенную машину, вывез этого подонка за посты, имитировал нападение и вместе с ним подался в горы. Это-то как понимать?

– Он молчал, а я был уверен, что у него имеется нужная нам информация. Та самая, которую бен Галаби предпочел унести с собой в могилу. Мне нужно было войти к нему в доверие…

– И ты для этого сдал ему арсенал Хаттаба?! Отличный тактический ход! А может, ты просто хотел подзаработать, продав оружие боевикам?

– Вы сами знаете, что это не так, товарищ генерал. О каком заработке можно говорить, когда я точно знал, что пещера находится под круглосуточным наблюдением? Что я, по-вашему, – самоубийца?

– Знал, не знал… Это еще бабушка надвое сказала!

– Если бы не знал, не сумел бы уйти. Просто не успел бы.

– Ну, допустим… Экий ты, братец, скользкий, на все у тебя готов ответ… А только, если бы твой Потапчук за тебя горой не стоял, я бы с тобой и разговаривать не стал. Что ты ни говори, а выглядит все это очень даже однозначно. Смотри, я еще раз повторю, а ты добавь, если я что-нибудь забуду. Что мы имеем? – Климов выставил перед собой руку и начал загибать пальцы. – Смерть бен Галаби – раз. Побег Аскерова – два. Твое дезертирство… И не спорь, формально это было именно дезертирство! Значит, дезертирство – три. Якшанье с бандитами – четыре, арсенал Хаттаба – пять, сорванная операция ГРУ – шесть… Мало? Нет, солдат, не мало! Вполне достаточно! Я имею в виду, достаточно для того, чтобы отдать тебя под суд, – перестав кричать, закончил он усталым, будничным тоном.

– Таких, как я, обычно не судят, – тем же будничным тоном заметил Глеб.

– И то верно. Таких, как ты, обычно шлепают на месте без суда и следствия. Но я доверяю… Нет, не думай, не тебе! Я верю слову генерала Потапчука. Если он говорит, что твои действия оправданны, что на все была причина, я верю, что она действительно была. Или, по крайней мере, что Федор Филиппович в это искренне верит. Но мы не в церкви, солдат. Это там всему верят на слово, без доказательств. А я хочу понять, что это за причина, из-за которой ты пустил коту под хвост работу десятков, сотен людей и миллионы казенных денег!

– Какие еще миллионы? – удивился Сиверов.

– А как насчет авиационного горючего? Я уж не говорю о ракетах.

– А, ну да. Тогда – да. Виноват. – Климов поморщился, уловив в голосе арестованного иронические нотки, но Глеб сменил тон и вполне серьезно продолжал: – Но, товарищ генерал, вы совершенно правы: причина была, и притом веская.

– Веская?

Теперь насмешливая интонация прозвучала в голосе генерала Климова, но арестованный Молчанов ее, казалось, не заметил.

– Так точно, товарищ генерал-майор, очень веская. Мне удалось выявить канал крупных оптовых поставок оружия на Кавказ.

– Да что ты говоришь? И ты до сих пор об этом молчишь?

По обезображенному огромным синяком лицу арестованного скользнула тень раздражения. Похоже, последний вопрос Климова каким-то образом проник сквозь броню его невозмутимости и заставил господина суперагента частично утратить самообладание.

– Виноват, товарищ генерал. Но войдите же в мое положение! Я уже вторые сутки талдычу всем подряд, как попугай: у меня есть важная информация, у меня есть важная информация, у меня есть важная информация… А меня либо просто в упор не слышат, либо… гм…

Он осторожно дотронулся кончиками пальцев до ссадины на щеке.

– Сапогом? – сочувственно поинтересовался генерал Климов.

– Никак нет, прикладом.

– Да-а… – генерал вздохнул. – Озверел народ! Да и то сказать, эта кавказская эпопея давно уже у всех в печенках сидит. Ведь это же, согласись, парадокс: я, генерал Главного разведывательного управления, планирую секретные операции против граждан своей же страны! А мой младший коллега, на которого я во всем полагаюсь и рассчитываю, мне эти операции срывает. Разумеется, из лучших побуждений, потому что ему, капитану, виднее, чьи замыслы для страны важнее и полезней – его или мои, старого дурня…

– Разрешите доложить, товарищ генерал, – негромко сказал арестованный Молчанов.

– Ну, давай, давай, докладывай, что там у тебя, – проворчал Климов, прервав свою язвительную речь. – Ты сюда именно для этого и пришел – чтоб докладывать, а не чаи, понимаешь, гонять… Кстати, – спохватился он, – чаю хочешь?

– Спасибо, товарищ генерал, не хочу. Вот если б сигаретку…

– Извини, – сказал Климов, подвигая ему через стол все необходимое – сигареты, зажигалку и даже свою персональную пепельницу. – Забыл предложить. У меня, знаешь, не кабинет, а что-то вроде вагона для курящих – все дымят, и никто разрешения не спрашивает. Вот я и не сообразил, что ты-то не из нашей песочницы, порядков местных не знаешь… Кури, сынок, не стесняйся. И рассказывай, что там у тебя к чему.

Глеб крутанул колесико зажигалки и с наслаждением закурил, проглотив вертевшуюся на кончике языка шутку по поводу генеральского табачку.

– Прежде всего, – сказал он, – необходимо найти и задержать товарный вагон с оружием.

– Что за оружие? – подавшись вперед, спросил генерал.

– Не знаю. Но думаю, что-то достаточно серьезное, раз организацией приема этого груза занимался сам бен Галаби. Встретить вагон должен был Аскеров. Вазир умер, Железный Мамед тоже вышел из игры, так что этот вагон скорее всего до сих пор болтается где-то на запасных путях.

Климов покачал головой.

– Ну, дружок… На запасных путях чего только не болтается! Ты представь только, сколько у нас в стране запасных путей и сколько на этих путях стоит вагонов! Это даже не иголка в стоге сена, это капля в Мировом океане…

– Вагоны для того и нумеруют, чтобы их можно было отличить друг от друга, – уже второй раз подряд перебив генерала, сказал арестованный Молчанов.

– Ага… Так… – У Климова на секунду сделался растерянный вид человека, сбитого с мысли и никак не могущего сообразить, что ему говорить и делать дальше. – Ты хочешь сказать, что номер вагона тебе известен?

– Ну разумеется. В смысле, так точно. Чего же ради я, по-вашему, затеял всю эту беготню с пальбой?

– М-да… Подкинул ты, братец, задачку… Перевернуть кверху дном всю железную дорогу – это же… это…

– Не всю, а только одно направление, – сочувственно сказал Глеб. – Да и дело того стоит.

– Движение парализуем, – будто не слыша его, бормотал генерал. – Собьем график, и все замрет, станет колом, за месяц потом не разгребешь… Опять скажут, что наши спецслужбы хуже любых террористов! А на выходе что? Несчастный вагон с железками…

– И еще кто-то, кому этот вагон очень нужен, – напомнил Глеб.

– Да это-то, конечно, так, – правильно истолковав прозвучавшее в голосе арестованного Молчанова легкое недоумение, сердито проворчал генерал Климов. – Но уж очень все это трудоемко! Представляешь, что будет, если мы нарушим график движения поездов и ничего при этом не найдем?

– Представляю, – сказал Глеб. – Ничего особенного. Вы же генерал! Полководец, значит. Разве подобает полководцу планировать сражение с такими мыслями?

– Он меня еще учить будет, какие мысли мне подобают, а какие нет! – обращаясь к невидимой аудитории, возмущенно воскликнул генерал Климов. – Понятно теперь, почему Потапчук с такой легкостью тебя мне уступил! Говори номер вагона, болтун!

– Давайте, я запишу, чтоб не было путаницы, – предложил Глеб.

Генерал протянул ему лист бумаги и шариковую ручку. Дым от зажатой в углу рта сигареты щипал глаза, и Глеб, прежде чем начать писать, положил ее на край пепельницы. Пепельница у генерала Климова была не совсем обычная: старая, луженая, с проступившей из-под стершегося местами олова латунью и с выбитыми по кругу на верхнем срезе бортика надписями по-немецки: «Sturm», «Alarm», «Neue front».

– Занятная у вас пепельница, – сказал Глеб, записывая номер.

– Трофейная, – с гордостью сообщил генерал Климов. – Отец с фронта привез в сорок пятом.

Сиверов отдал ему листок с номером вагона, в две затяжки добил окурок и раздавил его об неровное донышко трофейной генеральской пепельницы.

Сидевший за рулем красной «девятки» молодой плечистый и румяный человек, в котором Ирина Быстрицкая без труда признала бы голубоглазого разговорчивого монтера, вынул из укрепленного на приборном щитке держателя мобильный телефон, выслушал короткий приказ, сказал: «Есть» – и вернул телефон в гнездо. Он повернул ключ зажигания, и еще не остывший мотор послушно ожил, выбросив из выхлопной трубы облако сизого дыма.

Пожилой напарник голубоглазого, блеснув стеклами очков, повернул к нему худое бритое лицо с глубокими вертикальными складками, что тянулись от крыльев носа вниз, к подбородку.

– Готовься, Доктор, – ответил на его немой вопрос голубоглазый водитель, – клиент выходит.

Доктор молча наклонился вперед и стал, тихонько позвякивая железом, копаться в стоящей на полу между ног сумке. До того как его подобрал Змей, Доктор действительно имел прямое отношение к медицине, хотя работал, конечно же, не врачом, а всего-навсего фельдшером на «скорой помощи». Его призванием было помогать людям, и он им помогал – в том числе безнадежным больным и их родственникам, которые устали наблюдать затянувшиеся предсмертные мучения своих близких. За определенное вознаграждение он делал укол, и отмучившийся бедолага засыпал навеки с блаженной улыбкой на устах.

Случалось, и не раз, что клиентами Доктора становились люди, не просто далекие от смертного одра, а просто-напросто здоровые, как племенные быки. За таких Доктор, естественно, брал дороже, и все было хорошо, пока его не замели. Случилось это, когда один его заказчик сгоряча, не успев остыть после бурной семейной сцены, пригласил Доктора к жене, а потом передумал, усовестился и отменил заказ. Так вот, отменив заказ, этот пентюх не придумал ничего умнее, как потребовать назад задаток, а когда Доктор попытался его вразумить, взял и обратился в милицию.

Неизвестно, каким путем обо всем этом узнал Змей и что заставило его принять в судьбе преступного фельдшера живейшее участие. Как бы то ни было, Доктор бесследно исчез из своей квартиры за полчаса до того, как туда вломилась группа захвата. Он снова объявился в Москве через полгода – естественно, под другой фамилией, с другой биографией и с обновленным лицом. С тех пор он работал на Змея – не на департамент, в котором служил Змей, а на самого Змея, лично. Доктор умел не только делать уколы; очень скоро выяснилось, что это настоящий талант, одинаково виртуозно и хладнокровно управляющийся как с одноразовым шприцем, так и с противотанковым гранатометом. Анатомию и физиологию человека он знал превосходно, страх ему был неведом, угрызений совести он никогда не испытывал, а ценность человеческой жизни для него равнялась нулю. Доктор был прирожденным киллером, и именно в этом качестве Змей использовал его чаще всего.

Сегодня дело им предстояло плевое: проехать на малой скорости сто метров, шлепнуть торчащего на бровке тротуара клиента и без лишней суеты сделать ноги. Точно такая же, как у них, только гораздо более потрепанная красная «девятка» уже ждала неподалеку. После дела планировалось переставить на нее номера, бросить в салон оружие и разойтись. Голубоглазый должен был ехать на машине – с настоящими номерами, документами и без оружия это было совершенно безопасно, – а Доктор намеревался покинуть зону будущего оцепления своим ходом. Все эти предосторожности вовсе не казались излишними, уж очень неподходящее для таких дел было место: шлепнуть человека надо было прямо напротив парадного подъезда ГРУ. Конечно, лучше было бы немного подождать, выбрать другое время и место. Но клиент, по словам Змея, был не из тех, с кем можно затевать какие-то игры: потеряешь такого из вида – уже не найдешь, пока не станет поздно. И еще неизвестно, кто кого раньше отыщет, ты его или он тебя, если не спустить курок вовремя, пока этот тип у тебя на мушке…

Напарники хорошо знали, что Змей слов на ветер не бросает и, если говорит, что клиента надо валить срочно, не считаясь с риском, – значит, так оно и есть. Когда Доктор разогнулся, под носом у него красовались густые черные усы, а на голове – огромная, как аэродром, низко надвинутая кепка. Камер слежения вокруг было понатыкано видимо-невидимо, но теперь на пленке должна была запечатлеться та еще картинка – не человек, а газетная карикатура на лицо кавказской национальности. Пока копался в сумке, Доктор успел натянуть перчатки, и теперь его облитые черной кожей пятерни с привычной небрежностью виртуоза сжимали «Калашников» с глушителем.

Голубоглазый напарник Доктора, которого все окружающие с легкой руки Змея называли Бякой, шевеля губами, вел обратный отсчет. Прошептав: «Ноль», он выжал сцепление, передвинул рычаг переключения скоростей и осторожно отчалил от тротуара. Скорость была слишком маленькой для такого оживленного места, и, наслушавшись раздраженных гудков, водитель включил аварийную сигнализацию. Красная «девятка» медленно ползла вдоль края проезжей части, моргая оранжевыми огнями, как установленная не слишком богатым домоуправлением новогодняя елка. Доктор следил за выходом из интересующего его здания; Бяка тоже косил туда одним глазом, стараясь соразмерить скорость движения с оставшимся в их распоряжении временем. Вообще-то, охрана в здании была предупреждена и четко проинструктирована: с клиентом в длинные разговоры не вступать и без нужды его нигде не задерживать. Но вот если у него, скажем, не вовремя развяжется шнурок или, скажем, в сортир ему вдруг захочется, тогда придется торчать тут, на виду у всех, дожидаясь его, а потом терять драгоценные мгновения на то, чтобы заставить этот дряхлый отечественный рыдван сдвинуться с места…

Огромная, в два человеческих роста, украшенная затейливой резьбой с пятиконечными звездами, дубовыми листьями и прочими героическими причиндалами дверь распахнулась, выпустив на волю человека в мешковатой, явно с чужого плеча, полевой форме, без головного убора и, несмотря на пасмурную погоду, в темных солнцезащитных очках. Даже издали было хорошо видно, что вся левая щека почернела и распухла. Досталось ему здорово – до сих пор, наверное, болело. Подумав об этом, голубоглазый покосился на Доктора. Киллер с лязгом передернул автоматный затвор – он, как обычно, готов был прийти ближнему на помощь, раз и навсегда избавив его от страданий.

Бяка включил вторую передачу и слегка поприжал педаль акселератора, чтобы успеть поравняться с клиентом в тот самый миг, как он дойдет до бровки тротуара с целью сесть в машину, которую ему пообещали там, в здании. Все шло по плану, проблем не предвиделось. Клиент, разумеется, устал, как собака, вдоволь насиделся на нарах и теперь мечтал только об одном: поскорее добраться домой, принять ванну, опрокинуть стакан водки и завалиться спать. Он вернулся с опасного задания, все его трудности остались позади; в такой ситуации даже самый крутой профессионал поневоле расслабляется и теряет энную часть своего хваленого профессионализма.

Голубоглазый выключил аварийную сигнализацию и еще немного увеличил скорость, доведя ее аж до тридцати километров в час. Клиент целенаправленно шел прямиком к проезжей части, навстречу смерти. Расстояние между ним и красной «девяткой» неумолимо сокращалось; когда до клиента осталось метров десять, от силы пятнадцать, и он, поставив ногу в ободранном, грязном американском армейском ботинке на бордюр, поднял руку, чтобы поймать такси, Бяка пустил машину накатом, а Доктор завертел ручку, опуская стекло. Оба не спускали глаз с клиента, так что дальнейшее явилось для них полной неожиданностью.

Откуда-то сзади, куда давно уже никто не смотрел, вдруг вынырнул пожилой темно-вишневый «опель» с оранжевым плафончиком частного такси на крыше и, опасно подрезав «девятку», резко затормозил прямо перед клиентом. Выругавшись, Бяка ударил по тормозам. Колодки пронзительно скрипнули, покрышки издали короткий визг, оставив на асфальте черные полосы, и красная «девятка» стала как вкопанная в каком-нибудь сантиметре от заднего бампера «опеля». Клиент удивленно обернулся на шум; Доктор начал выставлять в окошко автоматный ствол, чтобы открыть огонь с этой крайне невыгодной позиции, и тут в багажник «девятки» кто-то въехал с глухим металлическим лязгом. Машина дернулась вперед и с точно таким же лязгом вломилась в багажник «опеля». Багажник от удара открылся и заслонил обзор; Доктор ударился лицом о казенник, разбил губы и выронил автомат – слава богу, не за окошко, а себе под ноги.

Бяка обеими руками оттолкнулся от руля, который больно впечатался ему в грудную клетку, и, очумело мотая головой, обернулся. Позади, угрожающе возвышаясь над заклинившейся, как пробка в бутылке, «девяткой», громоздился старый, угловатый, как коробка из-под обуви, японский джип с наваренными на бампер мощными стальными дугами. На дугах были укреплены дополнительные галогенные фары; посмотрев в боковое зеркало, Бяка увидел, что по крайней мере одна галогенка разбита вдребезги.

Он еще ничего не успел сообразить, а вокруг уже стоял ад кромешный. Слева дергал дверную ручку, пытаясь добраться до Бяки, осатанелый таксист; справа, заслоняя весь оконный проем, маячила чья-то свирепая, сизая от прилившей крови харя с жестким ежиком коротких волос на макушке. Еще один бык в короткой кожанке, зайдя спереди, с силой грохнул кулачищем по мятому капоту «девятки» и, наклонившись, уперся в него обеими руками, как горилла, сквозь забрызганное грязью ветровое стекло высматривая в салоне опешившего от такого стремительного развития событий Бяку.

Бяка действительно опешил – уж очень быстро все произошло, слишком стремительно и неожиданно он превратился из выслеживающего жертву охотника в обычного лоха на старом отечественном корыте, повинного в ДТП с повреждением сразу двух иномарок, одна из которых к тому же, очевидно, принадлежала бандитам.

Но замешательство длилось совсем недолго – вскоре Бяка вспомнил, кто он такой, где находится и чем занят, опустил оконное стекло со своей стороны и сунул под нос таксисту служебное удостоверение вместе со стволом. Таксист проглотил очередное ругательство и честно признал свою вину: в погоне за клиентом он действительно слишком близко подрезал «девятку» и чересчур резко затормозил. Пока он все это лепетал, сзади послышался рев, скрежет и противное металлическое дребезжание, означавшие, что джип отцепил свою защитную дугу от изуродованного бампера «девятки» и услужливо сдал назад. Такая покладистость свирепых столичных быков объяснялась просто: у Доктора тоже нашлось, что им показать.

Инцидент, таким образом, был исчерпан, но что с того? Пока все это происходило, клиент в своем полевом камуфляже, темных очках и с фингалом на полфизиономии исчез, словно его тут и вовсе никогда не было. Как и предупреждал мудрый, многоопытный Змей, этот парень был способен исчезнуть средь бела дня и на совершенно голом месте, стоит только на мгновение отвести взгляд или хотя бы моргнуть. Искать его теперь было бесполезно, да Доктор с Бякой и не собирались тратить на это время. У них теперь появилось другое, куда более важное дело: придумать, как, черт возьми, объяснить все это Змею.

– Ну, слава тебе, господи, – сказал Глеб Сиверов. Только теперь, получив наконец возможность расслабиться, он осознал, до какой степени был напряжен. – А то я уже думал, что этот одноглазый стервятник напоследок обул меня в лапти! Нашли? И где?..

– Представь себе, всего лишь в полусотне километров от Москвы, на узловой станции, – сообщил Потапчук.

– Так близко? Странно…

– Не так странно, как тебе кажется. Просто, бегая по горам в сомнительной компании, ты кое-что пропустил. Незадолго до того, как ты подался в бега, произошло крушение грузового поезда…

– Да, я слышал об этом краем уха. Вроде бы состав порожняка соскочил с моста в реку…

– Вот-вот. Только это был не совсем порожняк. В одном из вагонов было полным-полно нелегальных иммигрантов из Афганистана, и каждый имел при себе некоторое количество кокаина.

Глеб звонко хлопнул себя по лбу.

– Именно об этом говорил мне Мамед! Оплата! Только Аскеров вообще ничего не знал об этом крушении. Видимо, московский поставщик задержал оружие, не получив кокаин. А Мамед думал, что все прошло по плану и вагон с железом ждет его на станции назначения… Кстати, а чей он, этот вагон, выяснить не удалось? Неужели он так и стоял без охраны?

– Во-первых, не стоял, а готовился проследовать по маршруту, – поправил генерал. – А во-вторых, крутился там поблизости один не до конца проясненный субъект…

– Так надо его прояснить!

– Для этого придется организовать спиритический сеанс, – проворчал Федор Филиппович. – Увидев группу захвата, этот урод не придумал ничего лучшего, как застрелиться…

– Кавказец, араб?

– Да русский! Морда, во всяком случае, славянская. Документов, естественно, никаких.

– Жалко, – подумав, сказал Глеб. – Опять придется ловить на живца. А это дело практически безнадежное. На месте отправителя я бы предпочел об этом вагоне просто забыть. Жалко, что сопровождающий застрелился!

– Ты слишком многого хочешь, – буркнул генерал. – По-моему, это вообще чудо, что мы обнаружили вагон.

– Да, – задумчиво согласился Сиверов, – уж что чудо, то чудо…

Вагон с номером, который назвал ему Аскеров, удалось обнаружить уже через два часа после начала поисков. Номер был тот, а вот в вагоне оказался сахар. Подозревая, что оружие спрятано внутри, местные оперативники поставили вагон под разгрузку. Но внутри были только мешки, а в мешках в полном соответствии с сопроводительными документами сахар, и ничего, кроме сахара. Это выяснилось после выборочных проб; последовал скандал, который все восприняли бы куда легче, если б знали, что он далеко не последний.

На протяжении следующих восьми часов на интересующем Потапчука и Сиверова участке железной дороги было обнаружено еще пять вагонов и даже одна цистерна, маркированные все тем же номером. Это были трудные восемь часов, в течение которых карьера и репутация Федора Филипповича буквально висели на волоске. На узловых станциях творился ад кромешный, железнодорожники – все, начиная от министра путей сообщения и кончая последним сцепщиком вагонов, – жаждали крови генерала Потапчука. Утешало только одно: два вагона с одинаковым номером – это уже ЧП, произошедшее по чьему-то недосмотру, а когда их обнаруживается больше пяти, и все на одном участке, – это, вне всякого сомнения, чей-то умысел. Железнодорожники ломали головы над тем, как это могло произойти, а Глебу и Федору Филипповичу все было ясно: обычная операция прикрытия, простая и эффективная, как все гениальное. Пока оперативники, не столь уж многочисленные и обремененные массой иных, ничуть не менее важных дел и забот, поминая недобрым словом начальство, бродили по заставленным вагонами лабиринтам запасных путей, тот единственный вагон, который был им нужен, мог десять раз незамеченным добраться до места назначения.

Этого, к счастью, не случилось. Вагон удалось задержать, и, хотя результат был не совсем тот, на который втайне рассчитывал Глеб, теперь можно было хотя бы ненадолго расслабиться. Встав из-за стола, он сделал два или три шага в сторону окна, после чего остановился в явной растерянности, словно не вполне понимая, где находится и как сюда попал.

– Что, – саркастически проворчал со своего места Федор Филиппович, – заблудился, снежный барс? Нет здесь кофеварки, можешь не искать. И никогда не было.

Сконфуженно улыбаясь, Слепой вернулся за стол. Усевшись, он заглянул в полупустую пачку сигарет, скривился от отвращения и сунул ее в карман.

– Вот это правильно, – сказал Потапчук, – и так уже дышать нечем…

Глеб пощупал синяк и вздохнул. Эта штука практически не мешала, но как представишь, что после долгого отсутствия вернешься домой, к жене, с такой физиономией…

– Все-таки я не понял, – чувствуя, что теперь можно поговорить на отвлеченные темы, сказал он, – зачем понадобилось устраивать весь этот цирк.

– Какой цирк? – удивился Федор Филиппович.

– Вы ведь меня фактически похитили. А если бы я кому-нибудь ненароком шею свернул за такое грубое обращение? Разве нельзя было просто встретить и подвезти до дома?

Некоторое время Потапчук задумчиво его разглядывал, а потом так же задумчиво произнес:

– Дураком ты быть не можешь по определению, потому что я при себе дураков не держу. А зачем притворяешься, непонятно… Ты красную «девятку» видел?

– Видел.

– А автоматчика внутри?

– Ах, автоматчика!

– Да, автоматчика! Было у меня ощущение, что тебя лучше подстраховать. Правда, там, в машине, оказались ребята из ГРУ. Не исключено, что Андрей Никитич, генерал Климов, тоже решил тебя на всякий случай прикрыть. Ты ведь большим людям дорогу перебежал, а они этого не любят.

– Не любят, да… Так, говорите, прикрыть?

– Я говорю – не исключено, – уточнил Федор Филиппович. – А в чем дело? Что-то вид у тебя, как у Архимеда перед тем, как он крикнул «Эврика!».

– В смысле, голый? – рассеянно пошутил Глеб, явно думая о чем-то постороннем.

– В чем дело? – повторил генерал, которому было хорошо знакомо это отсутствующее выражение лица.

– Знаете, что сказал мне Вазир бен Галаби перед тем, как устроить фейерверк из собственных кишок? – спросил Сиверов.

– Ну?

– Он сказал: «Я знаю, чего ты хочешь».

– Ну? – повторил Федор Филиппович.

– Ну, судя по его дальнейшим действиям, он не лгал. Он действительно знал, что мне от него нужно на самом деле, и предпочел самоубийство откровенной, дружеской беседе.

– Что ж, его нетрудно понять, – сказал Потапчук.

– Его – да, нетрудно. Я другого не пойму…

– Чего же?

– Он знал, кто я и чего хочу, – с расстановкой повторил Глеб. – Вот мне и любопытно: откуда, спрашивается, ему это стало известно?

Они приехали на двух машинах и ждали уже не меньше четверти часа, а те, с кем была назначена встреча, до сих пор не появились. Двое потрепанных «Жигулей» стояли на исчерченном следами гусениц и шин тяжелых самосвалов дне песчаного карьера, среди поблескивающих луж и красноватых проплешин глины, а сверху над ними угрюмо нависало низкое, серое, неприветливое, готовое в любой момент пролиться дождем небо. Благословенной влаги, которой так не хватало горячим пескам Аравийского полуострова, здесь было даже чересчур много; Дауд ибн Зейд, по прозвищу Лисица, уже насытился ею по горло. Он больше не мог смотреть на воду, окружавшую его со всех сторон; ее избыток казался едва ли не худшим бедствием, чем нехватка, и Лисица ибн Зейд невольно заскучал по родным местам, что с ним случалось крайне редко.

Утомившись сидеть без дела в воняющем бензином тесном, отсыревшем салоне, он выбрался из машины и прошелся взад-вперед по сырому, слежавшемуся песку. Дувший с северо-запада ровный холодный ветер гнал по небу рваные клочья туч, казавшиеся почти черными на однообразном свинцово-сером фоне, и трепал мертвые метелки какой-то жесткой травы, ухитрившейся вырасти на дне карьера. Прикрывшись от ветра спиной и локтями, Лисица ибн Зейд закурил. Ветер подхватил легкий дымок и унес его в неизвестном направлении. Засунув руки в карманы непривычно тяжелой и плотной куртки и задрав голову, ибн Зейд обвел пристальным взглядом четко прорисованный на фоне неба край карьера. Наверху, напоминая воздетые к небу руки дервишей, раскачивались из стороны в сторону голые ветви кустов; ветер приносил откуда-то и гонял по дну карьера пригоршни невесомых желтых листьев, то неся их по прямой, то закручивая пестрыми спиралями. Листья падали в лужи и плыли по ним, как маленькие парусники, морща грязно-коричневую поверхность. Дауд ибн Зейд раздраженно дернул щекой: ситуация с каждой минутой не нравилась ему все больше.

Он заставил себя подождать еще минуту, а затем все-таки вынул из кармана телефон. Звонить снова было довольно унизительно – сколько можно, в самом деле? Но он знал, что позвонить придется – хотя бы затем, чтобы сказать, что деловые люди так не поступают; так поступают только свиньи, бездумно гадящие в то самое корыто, из которого едят…

– Это снова я, – сказал он в трубку с той подчеркнутой, преувеличенно мягкой восточной вежливостью, за которой человеку, наделенному хотя бы маломальским чутьем, чудится свист вылетающего из ножен кривого клинка и шипение готовой к броску королевской кобры. – Мы давно на месте, уважаемый, а ваших людей до сих пор нет. Нет, уважаемый, – слегка возвысив голос, возразил он на какую-то фразу своего собеседника, – я не перепутал место. И, в отличие от ваших людей, время не перепутал тоже. Что? Какие пробки?! Неужели, отправляясь на такую важную встречу, нельзя было позаботиться о небольшом запасе времени? Или эта встреча для вас не так важна, как для меня? О, я понимаю! Вы-то уже получили все, что вам причиталось, а наши интересы вас не касаются, верно?

Некоторое время он прислушивался к голосу в трубке, нервно расхаживая по песку среди мелких луж и редких стеблей полыни, и дым сигареты рваным, исчезающим шлейфом вился над его плечом.

– Я уже не в первый раз слышу эту нелепую историю о якобы задержанном вагоне, – резко бросил он в трубку. – Вы не ослышались, именно нелепую! Не хотелось бы напоминать вам о положении, которое вы занимаете. При вашей должности, уважаемый, ссылаться на подобные обстоятельства вот именно нелепо. Вы бы еще пожаловались мне на участкового милиционера! Ах, вы рискуете? А я, по-вашему, не рискую, когда торчу здесь, ожидая неизвестно чего? Да, я обсуждаю это по телефону, потому что ваших людей все еще нет, а я больше не намерен ждать! Учтите, уважаемый, избранная вами линия поведения кажется мне не самой разумной. Возможно множество неприятных последствий… очень неприятных последствий! Что? Да, вы не ошиблись, это именно ультиматум. Напрасно вы считаете себя неуязвимым, это вовсе не так. Предупреждаю: если ваши люди не появятся здесь в течение десяти минут, я буду вынужден принять самые жесткие меры… Что? Что значит «давно на месте»?

Неожиданно все поняв, он уронил руку с телефоном и поднял голову. Над краем обрыва, который только что был пустым, одна за другой, как из-под земли, начали появляться темные, будто вырезанные из картона, фигуры. Лисица ибн Зейд разжал пальцы, и продолжающий бормотать и квакать телефон шлепнулся в грязь. Рука араба метнулась под полу куртки и выхватила большой, сверкающий, богато отделанный пистолет – единственную по-настоящему дорогую вещь, которой владел потомок обедневшего шейха Дауд ибн Зейд.

На дне карьера одинокая фигура была видна как на ладони. Его жест не остался незамеченным: люди в машинах правильно истолковали его и полезли наружу, передергивая затворы. Тем, кто стоял на обрыве, тоже не надо было ничего объяснять: где-то там, наверху, коротко и сухо щелкнула снайперская винтовка, и Дауд ибн Зейд упал навзничь с простреленным сердцем. Темно-карие глаза с упреком уставились в низкое небо, и привычное лисье выражение покинуло их навсегда.

Кто-то из бойцов, предоставленных в распоряжение ибн Зейда местной чеченской диаспорой, выстрелил по краю обрыва. В ответ гулко ударил пулемет, цепочка грязевых фонтанчиков пробежалась вдоль шеренги чеченцев, забрызгав их одежду и лица мокрым песком. Выразиться яснее было просто невозможно; лишившись командира, бойцы не стали геройствовать, и их стволы один за другим полетели в грязь. К небу поднялся негустой лес рук; казалось, все было кончено.

Однако те, кто окружил карьер, так не считали. Пулемет снова ударил длинной очередью, уже не пугая, не под ноги, а в самую гущу стоящих с поднятыми руками людей. К нему присоединились автоматы. Огонь велся со всех сторон, чеченцы валились друг на друга, как снопы. Кто-то еще жил – метался, юлил, согнувшись в три погибели, среди хлещущих по песку и трупам пуль и взлетающих повсюду грязных брызг, прикрывая голову руками; кто-то прыгнул за руль одной из машин, и та сейчас же превратилась в разваливающийся на куски шар дымного пламени, уничтоженная метким выстрелом из гранатомета.

Через минуту расстрел был закончен, однако стоявшие на краю обрыва фигуры в пестром армейском камуфляже и трикотажных масках не спешили уходить. Откуда-то донеслось деловитое тарахтенье дизельного движка, и вскоре в карьер осторожно, с лязганьем переваливаясь на неровностях подъездной дороги, спустился колесный трактор, оборудованный ковшом и ножом, как у бульдозера. За рулем трактора виднелась еще одна фигура в пятнистом камуфляже, бронежилете и маске. Вслед за ним на дно карьера скатился темно-синий «лендровер»; Змей выбрался наружу в своем неизменном кожаном плаще нараспашку и что-то прокричал трактористу, делая размашистые жесты руками. Тракторист кивнул; гидравлические лапы опустились, глубоко уйдя в сырой песок, стальная рука судорожными рывками поднялась в воздух, и зубья ковша вонзились в рыхлую почву. Змей закурил, коротко переговорил с кем-то по телефону и, отойдя в сторонку, стал наблюдать за тем, как экскаваторщик копает братскую могилу.

Ирина еще была на работе и как раз завершала дневные дела, когда ее мобильный телефон вдруг сердито зажужжал и медленно пополз к краю стола, словно собираясь посмотреть, что делается внизу, в корзине для бумаг. Быстрицкая схватила его, и из ее груди вырвался вздох разочарования: это звонил всего-навсего Шестаков, номер которого она удосужилась наконец внести в память телефона. Нажимая кнопку соединения, Ирина криво усмехнулась: ей почему-то почудилось, что именно сейчас должен позвонить Глеб, хотя думать так у нее не было причины.

– Слушаю вас, Борис, – устало сказала она в трубку.

– Здравствуйте, Ирина, – послышалось в ответ. Голос у Шестакова сегодня звучал как-то необычно, без уже ставшей привычной дружеской игривости привлекательного половозрелого самца, не верящего, что кто-то всерьез способен отвергнуть его ухаживанья, но сдерживающего свои инстинкты в силу взятых на себя обязательств – в данном случае обязательств перед боевым товарищем. – Что-то голос у вас усталый. Настроение плохое? Федор не звонил?

– Не звонил, – слегка обескураженная и даже шокированная этим напором, суховато ответила Ирина. – Не звонил, не присылал открыток, не писал мелом на стене и не стучал в дверь каблуком. Послушайте, Борис, мы ведь, кажется, договорились: у вас своя свадьба, у меня – своя… Я не мешаю вашим людям ходить за мной по пятам, но и помогать выслеживать собственного мужа тоже не намерена.

– Обстоятельства изменились, – терпеливо выслушав эту отповедь, сказал Шестаков. – Нам нужно серьезно поговорить.

– О чем? – еще суше осведомилась Ирина.

– О видах на урожай фиников в Саудовской Аравии! – неожиданно взорвался Шестаков. – О чем нам еще разговаривать?

Он почти кричал, и это было так непривычно, что Быстрицкая не на шутку перепугалась.

– Что случилось, Борис? Что с… с Федором?

– Если бы я знал! Он объявился…

– Слава богу!

– Не спешите. Объявился, дал показания, был отпущен под честное слово и снова пропал…

– Что значит «пропал»? Как?!

– Откуда я знаю – как? И главное, зачем… Вы меня простите, Ирина, но обсуждать это с вами по телефону я не намерен. Надо встретиться и серьезно потолковать.

Ирина осторожно оглядела заставленное компьютерами и чертежными кульманами помещение проектного бюро. Все вокруг, казалось, были заняты своими делами, но Быстрицкая не сомневалась, что большинство коллег только имитируют бурную трудовую деятельность, в действительности чутко ловя каждое произнесенное ею слово.

С Шестаковым приходилось согласиться: это был совсем не телефонный разговор.

Ирина посмотрела на часы. До конца рабочего дня оставалось меньше четверти часа. Все дела были, в общем, сделаны, оставалось только навести порядок на столе и выключить компьютер.

– Хорошо, – сказала она в трубку. – Когда и где?

– Да чего тянуть, – послышалось в ответ. – Я в данный момент свободен… То есть не имею более важных дел, чем разговор с вами. Я нахожусь рядом с вашим бюро, так что…

– Хорошо, – сказала Ирина, – я выйду через двадцать минут.

– Буду ждать, – откликнулся Шестаков, и в его голосе Быстрицкой почудилось облегчение.

Под взглядами коллег она стала нарочито неторопливо разбирать бумаги. Нина Волошина встретилась с ней глазами и улыбнулась – тепло, с безмолвным обещанием поддержки. Пожалуй, Нина – единственная, кто не станет фантазировать по поводу странных телефонных звонков и плечистых красавцев, которые заезжают за Быстрицкой, пока муж в командировке. О, можно себе представить, чего наплетут вокруг этого происшествия соскучившиеся по свежим новостям архитектрисы! Да и мужики недалеко от них ушли – тоже станут сплетничать в курилке…

Ирина подумала, что несправедлива к коллегам, и это вызвано неурядицами в ее личной жизни, а вовсе не их, коллег, моральным обликом. Они, конечно, не ангелы, но зачем же думать о них так плохо? Как будто у них нет других забот, кроме обсуждения подробностей личной жизни архитектора Ирины Быстрицкой…

У Глеба явно были какие-то неприятности, причем, как всегда, крупные, – мелких у него просто не случалось, по пустякам он не разменивался и если уж влипал в историю, так непременно в такую, из которой обычному, нормальному человеку живым ни за что не выбраться. А он выбирался – выбирался только для того, чтобы снова влипнуть, и так раз за разом, без конца, и все это у него называлось мирным словом «работа»… Ирина была не настолько глупа и наивна, чтобы не понимать: рано или поздно все это кончится очень плохо. Глеб угодит в ловушку, из которой не будет выхода, и что тогда станет делать она?

Стрелки настенных часов с отчетливым щелчком приняли положение, означавшее, что очередной рабочий день, слава богу, окончен. В помещении стало шумно – скрипели отодвигаемые стулья, шуршала одежда, щелкали замки сумок и портфелей, стучали задвигаемые ящики письменных столов, раздавались оживленные голоса. Входная дверь открылась и не закрывалась до тех пор, пока последний сотрудник не переступил порог. Этим последним сотрудником оказалась Нина Волошина; остановившись в дверях, она обернулась к все еще сидевшей на своем рабочем месте Ирине и спросила:

– Тебя подождать?

Что могла ответить Быстрицкая?

– Нет, спасибо. За мной обещали заехать. Я иду через десять минут.

Она терпеливо выждала эти десять минут, игнорируя недовольные взгляды уборщицы, которая гремела ведром и возила мокрой тряпкой по линолеуму, постепенно сужая круги вокруг ее стола. Наконец время ожидания истекло. Ирина надела плащ, взяла сумочку и, попрощавшись с уборщицей, которая даже не подумала ей ответить, вышла в коридор.

Тех самых десяти минут, которые прошли с момента окончания рабочего дня, оказалось вполне достаточно, чтобы основная масса служащих, работавших в здании, успела его покинуть. Когда Быстрицкая толкнула тяжелую, обитую понизу потемневшей медью высоченную дубовую дверь с бронзовыми цилиндрическими ручками почти метровой длины, на тротуаре перед зданием было почти пусто, если не считать нескольких случайных прохожих да Бориса Шестакова, который, сияя непринужденной улыбкой, поджидал ее у крыльца с огромным букетом в руках.

– Это вам, – заявил он, вручая букет Ирине.

– Мне? – она нахмурилась. – А по какому поводу?

– Так ведь у нас с вами праздник! – воскликнул Шестаков. – Вернулся мой друг и ваш муж. Правда, он не то в бегах, не то по-прежнему на задании, но главное, мы теперь точно знаем, что он жив и здоров. Это ли не повод выпить?

– Не думаю, что это повод именно выпить, – возразила Быстрицкая и, поколебавшись, все-таки взяла букет. – Куда мы направимся?

Вид у Шестакова сделался смущенный и немного виноватый.

– Да в общем, никуда, – с явным сожалением признался он. – Работы навалилось выше крыши, дай бог к утру разгрести, а утром, как водится, новая порция – вдвое больше прежней… Поэтому вы уж не обессудьте, посидеть в кафе нам сегодня не удастся. Я даже в гости набиваться не стану, а просто, если позволите, подвезу вас домой. По дороге и поговорим. Ладно? Не обиделись?

– Никаких обид, – сказала Ирина, тщетно пытаясь скрыть облегчение, которое испытала, узнав, что Шестаков не намерен долго обременять ее своим присутствием. – Я же все понимаю…

– Знаете, я тоже, – усмехнулся майор, давая понять, что мысли собеседницы для него не секрет. – Кроме того, даже если бы не был так занят, сегодня я не стал бы навязывать вам свое общество. Терпеть не могу проводить время с женщиной, которая смотрит на меня, а видит кого-то другого. Это вредно для самолюбия.

Это заявление из уст широкоплечего, разбитного и явно не обремененного комплексами красавца Шестакова прозвучало как довольно удачная шутка. Ирина улыбнулась, отдавая ей должное, и, бережно поддерживаемая под локоть галантным майором, двинулась вдоль тротуара – надо полагать, к тому месту, где Борис оставил свою машину.

– Извините, что заставила вас ждать, – сказала она. – Вы торопитесь, а я тут вздумала поиграть в конспирацию…

– И были совершенно правы, – серьезно сказал Шестаков. – В нашем деле так называемая наука побеждать и конспирация сплошь и рядом оказываются одной и той же дисциплиной. Только не все это понимают, даже профессионалы…

– Как же это профессионал может не понимать таких самоочевидных вещей? – изумилась Ирина. Молчать было неловко, а разговаривать о деле на ходу, прямо на улице, Борис явно не хотел.

– Ну, это смотря что понимать под словом «профессионал», – с улыбкой откликнулся он. – Если подходить к рассмотрению этого вопроса с чисто формальной точки зрения, профессионал – это тот, кто приобрел ту или иную профессию и занимается ею за деньги. А где приобрел, насколько хорошо освоил и как занимается – дело десятое. Вы видели когда-нибудь наше управление? Если б вы знали, сколько там таких профессионалов, по ночам бы, наверное, не спали – ждали бы воздушной тревоги… Да то же самое, наверное, происходит в любой области человеческой деятельности, а не только у нас. Десятки, ну, сотни человек по-настоящему работают, а остальные миллионы просто получают зарплату за то, что не очень сильно им мешают…

Продолжая говорить, он вынул из кармана брелок с ключами и, не выпуская локоть Ирины, нажал кнопку на миниатюрном пульте. Громко пиликнула сигнализация, машина коротко моргнула подфарниками, приветствуя хозяина. Слушая Шестакова и украдкой вдыхая аромат подаренного им букета, Ирина не сразу обратила на нее внимание, а когда наконец подняла глаза, застыла как вкопанная.

– Что это? – спросила она, указывая на стоящий возле края тротуара изрядно забрызганный грязью темно-синий «лендровер».

Грязь была какая-то уж очень густая, совсем не городская – налипший на крылья и диски колес мокрый желтый песок пополам с глиной засох крупными, рельефными брызгами, потеками и наплывами, как будто Шестаков только что вернулся с рыбалки или какого-нибудь ралли по бездорожью. Номер тоже был испачкан, но Ирина хорошо различила буквы и цифры. Это был тот самый номер, что накрепко врезался ей в память там, на перекрестке, где вот этот вездеход чуть не въехал в багажник ее машины.

– Это мой Росинант, – широко улыбаясь, сообщил майор. – Вы что-то имеете против джипов?

– Не против всех. Только против некоторых, – сказала Ирина, отступая назад.

Рука майора, бережно поддерживающая ее под локоток, вдруг сжалась и стала твердой, как железо.

– Что вы делаете? – воскликнула Ирина. – Пустите немедленно, мне больно!

– Нам действительно необходимо проехаться, – сказал Шестаков. Он больше не улыбался, его глаза непрерывно шарили по сторонам, и от этого Ирине стало по-настоящему страшно. – Видите ли, я далеко не все вам сказал. Кое о чем умолчал, кое в чем солгал… А сейчас пришло самое время покончить с недомолвками. Как говорится, настал момент истины! Ну, живо полезайте в машину, прохожие оборачиваются!

– Даже не подумаю, – дрожащим голосом объявила Быстрицкая. – Немедленно объясните мне, что это значит, или я позову милицию!

– Можно подумать, вы ее дозоветесь, – хладнокровно парировал майор. – Да перестаньте вы дергаться, в самом деле! Пожалуйста, объясняю. Вы рыбачите? Нет? Есть такой способ ловли хищной рыбы – на живца. Наживляете на крючок мелкую рыбешку, забрасываете… Представили картинку? Так вот, сегодня этой рыбешкой будете вы.

– Придется вам поискать наживку в другом месте, – пытаясь вырвать локоть, сквозь зубы сказала Ирина. – И что-то мне подсказывает, что в конечном итоге на крючке окажетесь вы сами.

– Ну, хватит болтать, – сказал Шестаков и неожиданно схватил ее за волосы, другой рукой вынув из кармана плаща большой тускло-черный пистолет, холодное дуло которого сейчас же уперлось Ирине в щеку. – Живо полезай в машину, сука, пока я не попортил тебе физиономию!

Ахмет не без труда припарковал норовистую машину у бровки тротуара, выключил зажигание и целиком затолкал в рот остаток жареного пирожка, которым перекусывал прямо во время движения. Одному Аллаху ведомо, что там было, в этом пирожке; с некоторых пор Ахмета перестали страшить такие вещи, как употребление в пищу запрещенных продуктов. Что до продуктов некачественных, так это волновало его еще меньше: главное, чтобы живот в неподходящий момент не схватило, а на остальное плевать…

Одетый в свой неизменный кожаный плащ водитель темно-синего «лендровера» прохаживался по тротуару перед массивным серым зданием, фасад которого был украшен тяжеловесными лепными украшениями, а по обеим сторонам огромного, трехметровой высоты, парадного входа висели, поблескивая, многочисленные вывески с названиями всевозможных учреждений и контор, которые арендовали здесь помещения. В руках у водителя «лендровера» был роскошный букет, плотно упакованный в цветной, с рюшами и бантами целлофан. Смотреть на букет, наверняка предназначенный какой-то женщине, в руках у этого человека было как-то непривычно и дико; пожалуй, Ахмет удивился бы меньше, увидев водителя «лендровера» разгуливающим по центру Москвы в обнимку с живым осьминогом.

За несколько дней, в течение которых выслеживал синий вездеход, бывший учитель насмотрелся такого, по сравнению с чем его собственные неприятности как-то блекли. Он следовал за человеком в кожаном плаще неотступно и теперь уже не догадывался, а знал наверняка, что перед ним холодный убийца, для которого смерть всех родных и близких Ахмета была лишь незначительным, малозаметным эпизодом, не заслуживающим никакого внимания. Ахмет видел даже расстрел в песчаном карьере; это чуть было не стоило жизни ему самому, но он это видел и сумел не только уцелеть, но и сохранить рассудок. Там, возле карьера, был момент, когда Ахмет думал, что обязательно сойдет с ума. А холодный палач в кожаном плаще, убедившись, что трупы и остатки машин присыпаны землей, спокойно сел за руль, купил цветы и отправился на свидание. Он даже рук не помыл, идя к женщине сразу после расстрела в карьере…

Дожевывая слишком жирный, отвратительного вкуса пирожок, Ахмет открыл перчаточный ящик, вынул оттуда пистолет и еще раз осмотрел его, держа на коленях. Он так и не выбрал времени опробовать эту штуковину, занятый слежкой, и теперь ему оставалось рассчитывать только на везение – или, если угодно, на милость Аллаха, хотя в последнем он что-то очень сомневался.

Ему вдруг пришло в голову, что задуманная им месть недостаточно утонченна. Что толку, подойдя сзади, выстрелить негодяю в затылок? Он умрет, ничего не поняв, даже не ощутив боли. Око за око, зуб за зуб – так гласил древний закон, и Ахмет подумал, что знает, как заставить этот закон работать в современных условиях.

Нужно было застрелить не водителя «лендровера», а его женщину. Застрелить прямо у него на глазах, чтобы он видел убийцу и понял, почему, по чьей вине это происходит. Тогда, быть может, и он почувствует боль, примерит на себя исполосованную незаживающими рубцами шкуру тележечника Ахмета. А после этого все будет в руках всемогущего Аллаха. Один из них обязательно умрет, и Ахмет вдруг понял еще одно: ему неважно, кто это будет. Если он заставит человека в кожаном плаще страдать, это будет означать победу, независимо от того, умрет он или останется в живых. Это будет настоящая месть, а не ее жалкий суррогат!

Высокие двери открывались и закрывались, выпуская из своей прямоугольной черной пасти привычно сутулящихся, закутанных в тяжелую темную одежду, торопливо шагающих по мокрому тротуару людей. Людской поток густел на глазах, и Ахмет понял, что рабочий день подошел к концу. Вынув из кармана куртки глушитель, он попытался надеть его на ствол. Руки тряслись, и это было скверно. Еще хуже оказалось то, что самодельный глушитель никак не хотел становиться на место. Ахмет заподозрил, что на рынке его попросту обманули, но тут же перестал об этом думать: обманули так обманули, что ж теперь поделаешь? Главное, чтобы пистолет выстрелил…

Он разжал руку, и увесистая металлическая трубка глушителя глухо стукнулась об пол кабины у него под ногами. Ахмет сейчас же забыл о ней, сосредоточив свое внимание на том, что происходило снаружи.

На улице смеркалось, вдоль дороги зажглись фонари. Напрягая зрение, афганец высматривал в толпе ту, кого дожидался водитель «лендровера». Людской поток начал редеть, а человек в кожаном плаще по-прежнему спокойно стоял в сторонке, держа под мышкой букет и попыхивая сигаретой. Наконец, когда на тротуаре уже почти никого не осталось, а Ахмет начал терять остатки терпения, на крыльце показалась стройная женщина в темном плаще.

Ахмет разочарованно вздохнул. Он уже видел эту женщину. Они с водителем «лендровера» не были мужем и женой, не жили вместе в грехе, как это принято у неверных, и даже не встречались – по крайней мере, Ахмет этого не видел. Водитель «лендровера» за ней следил – иногда сам, иногда через своих подручных, – а теперь вот решил встретиться и почему-то прихватил на эту встречу цветы. А может быть, Ахмет все-таки не ошибся? Что, если это такая манера ухаживания? Сначала выследить, узнать о любимом человеке, его пристрастиях и привычках все, что возможно, и только потом открыться, рассказать о своих чувствах… Что ж, для такой хитрой, хладнокровной и кровожадной рептилии, как человек в кожаном плаще, такой странный, извращенный путь к сердцу женщины вполне мог показаться приемлемым и даже единственно возможным…

Ахмет большим пальцем взвел курок пистолета и левой рукой повернул дверную ручку. Замок негромко щелкнул, дверца слегка подалась под рукой, но Ахмет не стал открывать ее раньше времени. Мужчина и женщина шли по тротуару ему навстречу, приближаясь к оставленной у бордюра машине, и было неразумно показываться им на глаза, пока они находились слишком далеко для верного, почти в упор, выстрела.

Они шли, довольно оживленно о чем-то разговаривая и даже улыбаясь друг другу. Мужчина придерживал женщину под локоть, и она против этого не возражала. Все-таки они были знакомы, а слежка и отсутствие встреч в последние дни могли объясняться чем угодно. Они могли просто-напросто поссориться, а потом помириться, вот и все.

«Тем лучше, – подумал Ахмет. – Первые минуты примирения после затянувшейся ссоры бывают слаще меда, и смерть, грубо разрушившая очарование этих счастливых минут, кажется особенно страшной и несправедливой». Ахмету вряд ли удалось бы придумать способ ударить побольнее, даже если бы он его специально искал.

Двое остановились напротив «лендровера». Они опять ссорились – кажется, женщина не хотела садиться в машину, а мужчина настаивал. «Сейчас я вас помирю», – подумал афганец, опуская ногу в поношенном ботинке на грязный асфальт мостовой. Ссорящиеся не обратили на него внимания. Они говорили все резче, и мужчина уже не придерживал женщину за локоть, а крепко держал, не давая вырваться. Неожиданно он схватил ее за волосы и ткнул в лицо пистолетом, принуждая сесть в машину.

Перед глазами у бывшего тележечника словно взорвался праздничный фейерверк, но не цветной, а ослепительно-белый, мертвенно-белый, как повисшая над развалинами дома осветительная ракета. Охваченный слепой яростью, не чувствуя собственного тела, ничего не видя и не слыша вокруг, едва не угодив под проезжавшую мимо машину, Ахмет в три огромных прыжка перелетел через дорогу и с криком «Умри, негодяй, убийца женщин!» спустил курок своего старого пистолета.

Человек в кожаном плаще повернул к нему удивленное лицо. Только теперь Ахмет осознал, что выстрела не было. Кажется, он второпях забыл снять пистолет с предохранителя, и теперь исправлять ошибку было уже поздно. Он замахнулся рукояткой, но водитель «лендровера» его опередил. Его тяжелый черный пистолет с хрустом ударил тележечника по лицу, отбросив назад. Зацепившись за что-то пяткой, ослепленный болью, Ахмет потерял равновесие и упал, ударившись затылком об асфальт. В следующее мгновение громко, казалось на всю Вселенную, ударил выстрел, и новая боль обожгла ему левый бок.

Цветные искры, плясавшие перед глазами, наконец-то исчезли. Человек в кожаном плаще стоял над Ахметом, широко расставив ноги, будто собирался помочиться. Левой рукой он по-прежнему держал за волосы женщину, сильно запрокинув ей голову, чтобы предотвратить сопротивление, а правая сжимала нацеленный Ахмету в лицо пистолет. Из дула лениво вытекал голубоватый дымок. Ахмет заметил, что женщине больно, но она, стиснув зубы, сдерживает крик, и восхитился силой ее духа. Еще он заметил, как удивленно приподнялись брови водителя «лендровера», когда тот понял, кто перед ним.

– Ты? Надо же, какой упорный. Абдалло был прав, я тебя сильно недооценил. Что ж, это была неплохая попытка. Можешь гордиться: так близко ко мне уже давно никто не подкрадывался. Похвастайся этим перед своей женой и сыном, когда встретишь их на той стороне…

– Так, говоришь, никто не подкрадывался? – внезапно послышался откуда-то со стороны новый голос. – Два раза за две минуты – это ли не повод задуматься? Теряешь квалификацию, Боря. Если она у тебя вообще когда-нибудь была.

Ахмет не понял, чей это голос и что происходит, но понял зато, что расстановка сил неожиданно и резко изменилась. Женщина, которую по-прежнему крепко и больно держали за волосы, вдруг рванулась с неожиданной, пугающей силой и громко, на всю улицу, крикнула:

– Глеб!

– Стоять! – сквозь зубы скомандовал ей тот, кого неизвестный голос назвал Борей, рывком притянул женщину к себе, прикрылся ею как щитом и приставил к ее виску пистолет. Ахмет понял, что ему дарована отсрочка, но не знал, как ею воспользоваться. Пистолет все еще был у него в руке, но он не мог убить своего врага без риска задеть женщину. О том, что две минуты назад собирался застрелить именно ее, тележечник уже не вспоминал. – Стоять! – повторил Борис Шестаков, крепче прижимая пистолетное дуло к виску Ирины Быстрицкой. – Что еще за новости? Какой такой Глеб? Помнится, речь шла о Федоре…

– Федор, Глеб – какая разница? – сказал Сиверов, неторопливо выступая из тени в нише между фальшивыми колоннами, украшавшими фасад здания. – Простые греческие имена, каким ни назови – все ладно… Что это ты тут затеял на ночь глядя, Борис? Мне кажется, ты делаешь больно моей жене. Учти, я этого не люблю.

– Я тоже многое не люблю, – с сухим, лающим смешком сообщил ему Шестаков. – Например, когда в отлаженный, солидный бизнес вламывается посторонний баран вроде тебя и все портит. Знаешь, в какую сумму ты мне обошелся?! Знаешь, чем я рискую из-за тебя?

– Там, в горах, меня спросили: «Это того стоило?» Тогда я пообещал себе, что непременно задам кое-кому этот вопрос, но теперь вижу, что опоздал: ты на него уже ответил. С твоей точки зрения, стоило. Что ж, о вкусах не спорят. Гиена не виновата в том, что жрет падаль, – она так устроена. Просто отпусти мою жену, и поговорим, как мужчины.

– Сначала поговорим, а потом я ее отпущу, – предложил свой вариант Шестаков. – Я не злопамятен. Возьми долю и давай работать вместе. Все еще можно наладить. Этому каналу хана, ты постарался на славу, но мы откроем другой. Ты знаешь, какие это деньги? Хватит на три жизни, поверь. Взгляни на себя, ты уже не мальчик. Сколько можно прыгать с пистолетиком и кричать «Руки вверх!»? Подумай о себе, подумай о семье… А? – Ствол пистолета сильнее уперся в щеку Ирине: – Хочешь пожить спокойно, ни в чем не нуждаясь? Скажи своему муженьку, чтобы бросил ствол, и я все устрою. Я сегодня добрый и все могу, прямо как волшебник из голубого вертолета.

– Перестань тыкать в нее этой железкой, – едва сдерживаясь, сказал Сиверов. – Это была далеко не лучшая твоя идея, Борис. Я ни о чем не стану с тобой разговаривать, пока ты не уберешь пистолет и не отпустишь Ирину.

– Еще как станешь, – возразил Шестаков, начиная боком пятиться к машине. – Но не сейчас и не здесь, это не самое подходящее место. Не вздумай за мной ездить, я сам тебя найду. И не делай глупостей, если не хочешь, чтобы я снес твоей сучке башку! – неожиданно выкрикнул он.

Вместо ответа пистолет в руке Сиверова дважды негромко хлопнул, и синий «лендровер» тяжело осел на простреленные колеса.

– Ах ты сукин сын, – растерянно сказал Шестаков. – Я вижу, ты не очень-то дорожишь ее жизнью. Что ж, так тому и быть. Быстро давай сюда ключи от своей машины!

Слепой медленно покачал головой.

– Зачем? Все равно уехать я тебе не позволю. Ты совершил ошибку, попытавшись спрятаться за женской спиной. Видно, слишком долго общался со своими деловыми партнерами, и это общение не пошло тебе на пользу. Все, что я могу тебе предложить, – это так называемое чистосердечное признание. Хотя признаваться тебе не в чем, все ясно и без твоих показаний…

Глаза Шестакова лихорадочно бегали из стороны в сторону. Он уже понял, что здорово влип. Шантаж не сработал, потому что глупо пугать профессионала. Обещание застрелить Ирину было пустой угрозой, потому что, мертвая, она уже не смогла бы играть роль щита. Он вспомнил день, когда они с Молчановым стреляли по консервным банкам, и поспешно ссутулился, спрятав свое лицо за голову Ирины.

– Не поможет, – сказал Сиверов. – Говорю в последний раз: то, что ты сейчас делаешь, еще никому не сходило с рук. Ни одному человеку.

– Он не врет, – сквозь зубы подтвердила Ирина. – Опять придется новый плащ покупать. Ненавижу, когда на одежде чужие мозги.

– Молчи, стерва, – дернув ее за волосы, сказал Шестаков, – не зли меня, а то так и до греха недалеко. Тоже мне, Бонни и Клайд! Подруга Супермена, невеста Франкенштейна…

Глеб повел стволом пистолета, нащупывая цель. Увы, все, что он мог в данный момент, так это отстрелить Шестакову кончик уха или оцарапать макушку. Палец майора Бори нервно елозил по спусковому крючку. Одно неверное движение – и механизм сработает, а промахнуться, стреляя в упор, невозможно.

И, как только Глеб подумал о выстреле, выстрел грянул. Рыжее дульное пламя внезапно и ослепительно сверкнуло где-то под ногами, на уровне тротуара. Отдача выбила пистолет из ослабевших пальцев тележечника Ахмета, и сизый от старости «TT» глухо звякнул, ударившись об асфальт. Вскрикнув от боли и неожиданности, Шестаков рефлекторно схватился за простреленную голень – единственную мишень, которую после долгих колебаний отважился и сумел-таки поразить раненый афганец.

Едва начав сгибаться в поясе, майор сообразил, что делает это напрасно, но было уже поздно: пистолет Сиверова негромко хлопнул, и разогнуться майору Боре уже не довелось. Он упал, увлекая за собой Ирину, которую все еще держал за волосы. Опрокидываясь на спину, женщина вскрикнула от боли; Глеб немедленно очутился рядом, с трудом разжал сведенные предсмертной судорогой пальцы Шестакова и помог жене подняться.

– Цела?

– Откуда ты взялся? – спросила она вместо ответа.

– Оттуда, – Сиверов ткнул пистолетом в сторону ниши, где до этого прятался.

– То есть ты был тут с самого начала и все видел?

– Ну… э… Да откуда я знал, что этот подонок настолько глуп, чтобы затеять такое?!

Губы Ирины поджались, глаза многообещающе прищурились. Глеб понял, что сейчас произойдет, виновато вздохнул и прикрыл глаза в ожидании пощечины, которую, в общем, заслужил. Он еще ни разу не получал пощечин от жены, и ему даже стало интересно, каково это – схлопотать по морде от любимой женщины, точно зная, что она имеет на это полное моральное право. Подождав пару секунд, он открыл глаза. Только теперь Глеб вспомнил, на кого похож, и понял, в чем причина нерешительности жены: бить правой означало бить прямо по синяку, а левой Ирина владела недостаточно уверенно для такого ответственного дела, как раздача оплеух.

– Что у тебя со щекой?

– Пустяк, – сказал он, подумав, что в некоторых ситуациях даже удар прикладом по лицу оказывается весьма кстати. – А это кто?

Он опустился на корточки рядом с Ахметом, который лежал на тротуаре с закрытыми глазами. Крови на асфальте было много, но, осмотрев рану, Глеб пришел к выводу, что пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов.

Когда пальцы Сиверова коснулись раненого бока, афганец застонал и приоткрыл глаза.

– Ты кто? – спросил Глеб первое, что пришло в голову.

– Ахмет, – весьма содержательно ответил бывший тележечник.

– Да уж вижу, что не Степан, – сказал Сиверов, засовывая подобранный с земли «TT» в карман куртки. – Ну, хватит валяться. В милицию захотел?

Раздавшийся, словно в подтверждение его слов, отдаленный вой милицейской сирены придал Ахмету сил. Афганец поднялся, опираясь на плечо Глеба; Ирина подхватила своего спасителя с другой стороны, и они втроем направились к машине. На ходу Ахмет что-то бормотал на родном языке; Ирина решила, что он бредит, но Сиверов придерживался иного мнения.

– Молиться рано, – сказал он афганцу, – тебе еще жить да жить!

– Мне нельзя в больницу, – заплетающимся от потери крови языком объявил тот.

– Разберемся, – пообещал Слепой.

Стукнули дверцы, ожил мощный двигатель; взвизгнув покрышками, машина сорвалась с места и в два счета скрылась из глаз, свернув в боковой проезд. Только после этого попрятавшиеся свидетели перестрелки начали по одному осторожно выбираться из своих временных укрытий. Они были полны впечатлений, которыми охотно поделились с экипажем прибывшей на место происшествия патрульной машины. Увы, как выяснилось немного позднее, толку от этих показаний было примерно столько же, сколько от допроса оставшегося лежать на тротуаре тела майора ГРУ Бориса Шестакова: ни участников перестрелки, ни описанный свидетелями автомобиль милиционерам обнаружить так никогда и не удалось.

Генерал Климов был человеком старой закалки, не гонялся за модой и любил, помимо всего прочего, за работой выпить стакан-другой крепкого, хорошо заваренного чая с сахаром и лимоном. Чай ему подавали исключительно в стакане, вставленном в массивный, середины прошлого века, металлический подстаканник. Никакие булочки, печенья или хотя бы сухарики к генеральскому чаепитию не прилагались: Андрей Никитич всего этого не признавал, полагая, что, если человек голоден, ему нужны вовсе не сухарики, а нормальный, плотный обед из трех блюд. Ну, а если не голоден, зачем что-то жевать? Брюхо отращивать? Так оно, слава богу, само растет, без посторонней помощи, да так, что никакой утренний бег трусцой не помогает…

Климов неторопливо пил чай с лимоном и сахаром. На столе перед ним лежала подробная топографическая карта Кодорского ущелья, на которой красным фломастером были отмечены не только тропы, которыми двигались караваны, но даже и тайные, никем не охраняемые переходы через границу, о которых было известно далеко не каждому горцу. Здесь же жирным крестом было помечено место, где спецназу удалось окружить и ликвидировать очередного эмиссара «Аль-Каиды», некоего безымянного шейха, который после гибели Лисицы ибн Зейда потерял осторожность и совершил ряд фатальных ошибок, столь дорого ему обошедшихся.

Карту принес генерал Потапчук. Он же подробно и живописно рассказал о гибели шейха и о некой секретной операции, которую он, Федор Филиппович Потапчук, только что с блеском завершил. Ему удалось перекрыть канал двусторонних поставок, по которому из Москвы на Кавказ шли крупные партии оружия, а оттуда в Москву прибывали наркотики и нелегальные иммигранты. Один из главных организаторов трафика был застрелен при задержании прямо на улице, в центре Москвы. («Вообрази себе, – возбужденно воскликнул этот старый хрен Потапчук, – он оказался из твоего ведомства! Майор ГРУ! Нет, ты можешь себе такое представить?») И в Москве, и на Кавказе шли аресты и обыски, и кое-кто, по словам все того же старого хрена Потапчука, уже начал давать показания.

Андрей Никитич слушал коллегу, стараясь ничем не выдать своего раздражения. Вид у Федора Филипповича был прямо как у именинника – так бы и плеснул ему в рожу кипятком, честное слово! Раздухарился, старый павлин, расхвастался, как перед девкой… Смотреть противно!

Сохранить самообладание Андрею Никитичу удалось, но по его бесстрастному лицу и отрывистым, скупым репликам Потапчук, видимо, понял, что рассказ не нашел у аудитории должного отклика. Извинившись за отнятое время, он встал и ушел – даже чай не допил. А когда дверь за ним закрылась, генерал Климов заметил, что Федор Филиппович, оказывается, оставил ему подарочек: на столе рядом с недопитым стаканом белела какая-то бумажка, а на бумажке торчком, как готовая к старту межконтинентальная баллистическая ракета, стоял пистолетный патрон – судя по виду, самый обыкновенный, от «Макарова».

Протянув руку, Андрей Никитич взял его со стола, прочел то, что было написано на бумажке, и стал неторопливо пить чай, глядя на дверь и вертя в пальцах увесистый, гладкий цилиндрик патрона. Время от времени он поглядывал на часы. Стрелки сегодня, будто бешеные, неслись вскачь, скидывая со счетов драгоценные минуты, которых у генерала Климова и без того осталось всего ничего – кот наплакал, воробей нагадил.

Климов не знал, что имел в виду Федор Филиппович, написав на клочке бумаги: «У тебя есть полчаса», но не сомневался, что никакими шутками или попыткой взять на понт тут даже и не пахнет. Просто Федя Потапчук, как, кстати, и сам Андрей Никитич, терпеть не мог выносить сор из избы. Человек слаб, в жизни случается всякое, но вот посторонним об этом знать вовсе не обязательно. К чему это все – судебные процессы, газетные статьи, телевизионные репортажи? Да и Андрей Климов уже не мальчишка сопливый, чтоб на нарах париться. Перед законом все равны, но, помимо закона, есть и какие-то другие вещи – здравый смысл, например. Ну, осудят генерала Климова на длительный срок заключения, ну, укатают куда-нибудь за полярный круг… Что толку-то? Ни раскаяться, ни исправиться, ни хотя бы искупить свою так называемую вину он уже не сможет, да и не успеет – просто подохнет в зоне, вот и все искупление. Зато скандал получится на всю страну, и на Запад что-нибудь непременно просочится. Вот и получается парадокс: безнаказанным генерала Климова оставить нельзя, а попробуй наказать по закону – только хуже получится. Для всех хуже, и в первую очередь для страны, интересы которой этот закон, по идее, должен оберегать…

Климов снова посмотрел на часы. Пока он размышлял, внутренне признавая правильность и справедливость безмолвно сделанного Потапчуком предложения, пролетело уже целых двадцать минут. Остатки чая в стакане совсем остыли, а патрон в руке, наоборот, нагрелся и был на ощупь теплым, почти горячим, как маленькое, голое животное, вроде новорожденного крысеныша. Генерал с отчетливым стуком поставил его на стол, чиркнул зажигалкой и поднес ровный треугольник бензинового пламени к уголку оставленной Потапчуком записки. Бумага весело занялась; спасая пальцы, Андрей Никитич поспешно положил пылающий клочок в трофейную немецкую пепельницу и выдвинул верхний ящик стола.

Его табельный пистолет был заряжен. Сам не зная зачем, генерал вынул обойму и оттянул назад ствол, выбросив оставшийся там патрон. Потом взял со стола подарок Потапчука, аккуратно вложил в патронник и поставил оружие на боевой взвод. Бумажка в пепельнице почернела и скукожилась, огонь погас, испустив напоследок извилистую струйку вонючего белого дыма. Вынув из письменного прибора дорогую чернильную ручку, Климов ее металлическим колпачком тщательно измельчил и перемешал пепел, а потом высыпал его в корзину для бумаг.

Покончив с делом, он закурил. Пистолет с одним патроном лежал перед ним на столе; генерал курил, поглядывая то на него, то на часы. Ему вдруг подумалось, что, сам того не осознавая, он до этой самой минуты все еще надеялся на чудо. Потому, наверное, и воспользовался патроном Потапчука, хотя своих было сколько хочешь – полная обойма и еще один в стволе. Ну, а вдруг это была шутка, смысла которой он просто не понял? Вдруг этот патрон не выстрелит? Он спустит курок, механизм сухо щелкнет, дверь распахнется, и хохочущий Потапчук заорет во все горло: «Здорово я тебя разыграл?!»

Он криво усмехнулся собственным мыслям. Ведь, казалось бы, взрослый, даже пожилой человек, разведчик, генерал, а в голову все равно лезет какой-то бред. Ну, да что тут удивительного? Кому же охота признавать, что партия проиграна вчистую и матч-реванш уже не состоится – никогда, ни при каких обстоятельствах?

Докурив сигарету, он раздавил окурок в пепельнице и снова посмотрел на часы. Полчаса уже прошло; строго говоря, с того момента, как Потапчук закрыл за собой дверь кабинета, часы отстукали целых тридцать четыре минуты. Так, может, это все-таки было что-то вроде розыгрыша? Может быть, не желая предавать дело огласке, а то и вовсе не имея доказательств его вины, этот старый хрен Потапчук решил примитивно взять его на пушку? Авось сам застрелится, а не застрелится – тогда и посмотрим, с какого конца его взять… А? Тогда рассиживаться нечего, надо брать ноги в руки и бежать куда глаза глядят – от Потапчука подальше, к денежкам своим поближе…

Из приемной послышался какой-то слабый шум. Слабым он казался, конечно же, из-за двойной звуконепроницаемой двери, а на самом-то деле шумели, надо полагать, от души, ничуть не стесняясь тем обстоятельством, что находятся, черт их дери, не в солдатском нужнике, а в приемной генерала ГРУ. Потом дверь распахнулась настежь, и на пороге возник двухметровый громила в камуфляже с капитанскими погонами – слава богу, без автомата, но в бронежилете и с пистолетом наголо. Следом за ним в кабинет вошли другие, выглядевшие именно так, как должны выглядеть члены группы захвата.

– Генерал-майор Климов? – спросил капитан, как будто и впрямь рассчитывал застать в кабинете кого-то другого.

– Я, – ответил Андрей Никитич, схватил лежащий на столе пистолет, сунул дуло в рот и спустил курок.

Никаким розыгрышем тут, понятно, даже и не пахло, но разорванный пулей мозг уже не успел этого осознать.

Глеб Сиверов спускался на первый этаж в лязгающем, опасно содрогающемся лифте. Кабину в этот раз пришлось делить с пожилой соседкой, которая вела на прогулку свою разжиревшую, тоже далеко не молодую болонку. Соседка, слава богу, уже перестала скалить в фальшивой улыбке вставные челюсти, зато ее псина никак не могла успокоиться: забившись в самый угол кабины, она монотонно рычала на одной ноте, не сводя с Глеба налитых бессмысленной яростью глаз и выставив напоказ желтые от старости клыки.

Наконец кабина остановилась. Сиверов нашел в себе силы пропустить «даму с собачкой» вперед и вслед за ними вышел из лифта. Болонка еще пару раз оглянулась на него, сердито рыча; потом дверь подъезда распахнулась, и собака пулей выскочила во двор, сразу же огласив его истеричным лаем.

Глеб подошел к своей машине. «Москвич», на котором ездил сосед с седьмого этажа, был припаркован как-то криво и чересчур близко – видимо, старый хрыч опять садился за руль в пьяном виде. Сиверов придирчиво осмотрел борт своей иномарки, но ни царапин, ни вмятин там не было. У него возникло странное ощущение: на миг показалось, что все это с ним уже происходило – если не наяву, то во сне. Потом он заметил, что привинченная к переднему бамперу номерная пластина совсем заросла грязью, и полез в багажник за тряпкой.

Он заканчивал оттирать номер, ежась от залетавших за шиворот мокрых снежинок, когда во дворе появилась какая-то машина. «Маркиза, нельзя! Ко мне, Маркиза!» – истошно завопила хозяйка болонки, хорошо изучившая нрав своей питомицы. В ответ послышался истеричный лай; Глеб выпрямился и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как заходящийся лаем мохнатый комок стремительно метнулся прямо под колеса едущего автомобиля. Водитель, к счастью, попался опытный и не стал тормозить на скользкой дороге, а просто слегка повернул руль, чтобы объехать сумасшедшую зверюгу. Это у него получилось, но без потерь все равно не обошлось, и пострадал, как водится, ни в чем не повинный зевака: заднее колесо машины угодило в заполненную снеговой кашицей выбоину, и Глеба почти по пояс окатило коричневатой ледяной жижей.

Машина проехала мимо; за ней, заливаясь лаем и волоча по слякоти поводок, стремглав пронеслась болонка. Ее хозяйка, переваливаясь, бежала следом, выкрикивая имя своей любимицы голосом не менее пронзительным и противным, чем собачий лай. Напротив Глеба она остановилась и с огромным возмущением произнесла:

– Что же вы стоите? Держите ее!

Сиверов перестал чистить брюки, выпрямился и открыл рот. К счастью, почтенная дама уже поспешила за своей собачкой, и ему пришлось проглотить вертевшуюся на кончике языка грубость. Через некоторое время раздражение улеглось, но Глеб точно знал: злость вовсе не исчезла бесследно, а просто отложилась внутри организма, как никотиновая смола или еще какая-нибудь отрава.

Пробормотав короткое ругательство, Сиверов закурил и вдруг, словно наяву, увидел уходящий прямо к закатному небу каменистый склон и стоящего рядом бородача, с беспечным хохотом палящего куда-то в небо из только что купленного автомата. Он увидел лошадей, осторожно ступающих по крутой горной тропе, услышал монотонное, без слов, пение одного из всадников и вдохнул смолистый дымок его набитой марихуаной самокрутки.

Потом дверь подъезда снова распахнулась, и к нему подошла Ирина.

– Ты еще не прогрел машину? – удивилась она.

– Извини, – сказал Глеб, – завозился.

Он бросил в снег окурок незаметно истлевшей до самого фильтра сигареты, уселся за руль, запустил двигатель и повез жену на работу, стараясь не обращать внимания на неизвестно откуда взявшееся и непонятно к чему относящееся чувство невосполнимой утраты.