© Составление. Оформление ООО «Харвест», 2008

Дорога узкой темной лентой вилась вдоль серого каменного склона горы, который правильнее было бы назвать не склоном, а стеной – такой он был крутой, почти отвесный. Слева, за низким и прочным металлическим ограждением, жутковато голубела пропасть, ежемесячно, чуть ли не ежедневно, взимавшая с проезжающих по серпантину налог человеческими жизнями и искореженными, смятыми в лепешку автомобилями. Иссеченный глубокими трещинами, крошащийся каменный склон справа от дороги пестрел жалкими букетиками искусственных цветов и установленными длинной цепочкой миниатюрными надгробиями с именами и фотографиями тех, чьи мечты и стремления пошли в зачет этого страшного налога. Надгробия, под которыми никто не покоился, стояли по одному и группами – в зависимости от того, сколько живых душ находилось в салоне сорвавшегося в пропасть автомобиля. Где с серпантина слетел рейсовый автобус, их было несколько десятков, и это впечатляло – впрочем, как и многочисленные проломы в дорожном ограждении. Искореженные, разорванные страшным ударом стальные полосы гостеприимно изгибались в сторону обрыва, и вид их будил воображение: представлялись картины, от которых мороз подирал по коже и шевелились волосы на голове.

Человек, сидевший за рулем потрепанной малолитражки «юго», ехал по этой дороге далеко не впервые, а потому обращал на эти свидетельства бренности всего земного внимания не больше, чем на давно приевшиеся красоты здешнего сурового пейзажа. Он знал эту дорогу как свои пять пальцев и вел машину с беспечной лихостью истинного серба, привыкшего больше полагаться на удачу, быстроту реакции и покровительство своего святого, чем на тормоза обильно капающей маслом, бренчащей малолитражки.

Печка в машине работала плохо – как, впрочем, и все остальные узлы и агрегаты, – и в салоне было, мягко говоря, не жарко. Короткое шерстяное пальто водителя было застегнуто до самого верха, длинный белый шарф плотно обвивался вокруг шеи – он был не столько модным аксессуаром, сколько защитой от зимнего холода. Руки в кожаных перчатках уверенно лежали на руле; время от времени водитель энергично шевелил мерзнущими пальцами. Из многочисленных щелей тянуло ледяным сквозняком. Чтобы согреться, водитель закурил сигарету. Во время этой процедуры его густо забрызганная дорожной грязью ярко-желтая «юго» опасно вильнула, будто вознамерившись проверить на прочность стальное ограждение над обрывом, но тут же вернулась на свою полосу, повинуясь нетерпеливому движению сжимавшей баранку руки. В следующее мгновение из-за поворота навстречу ей вынырнул полупустой рейсовый автобус, несущийся под уклон, как и всякое транспортное средство в здешних местах, с самоубийственной скоростью. Сквозь огромное ветровое стекло было видно, как его смуглый черноволосый водитель, оживленно жестикулируя чуть ли не обеими руками одновременно, что-то горячо рассказывает сидящему рядом с ним человеку – то ли напарнику, то ли просто знакомому. На дорогу он, понятное дело, почти не смотрел.

Автобус с шумом пронесся мимо в облаке пара, выхлопных газов и летящей из-под колес грязи. Все это добро, естественно, осело на ветровом стекле малолитражки, сделав его совершенно непрозрачным. Даже не думая сбрасывать скорость, водитель «юго» оторвал от руля руку с дымящейся между пальцами сигаретой и передвинул рычажок на рулевой колонке. «Дворники» неохотно, рывками поползли по стеклу, со скрипом протирая в грязи мутное окошко. Стеклоомыватель отозвался на нажатие кнопки двумя вялыми струйками, которые тут же иссякли – бачок был пуст. Сквозь коричневую муть впереди показался еще один крутой поворот, и водитель преодолел его, почти ничего не видя, с небрежной уверенностью опытного гонщика – преодолел, увы, не за счет своего мастерства, а за счет все того же слепого везения.

Он был неглуп и отлично понимал, что в один далеко не прекрасный день везение ему изменит – изменит так же, как тем, чьи портреты безмолвно глядели ему вслед с крошащейся каменной стены, – но относился к этому с философским спокойствием. Смерти все равно не избежать; она наступит в заранее определенный день и час, минута в минуту, и способа отсрочить то, что написано на роду, не существует. Он дрался с албанцами в Косово, пережил натовские бомбежки и многое, многое другое. Он точно знал цену человеческой жизни; цена эта колебалась в зависимости от курса доллара и цен на оружие, боеприпасы и горючее, но, несмотря на все эти колебания, всегда оставалась мизерной: цена автоматной пули, цена осколка ручной гранаты, цена прохудившейся резиновой трубки, из которой капля за каплей вытекает тормозная жидкость, цена удара ножом из-за угла – цена собачьего дерьма, одним словом. Дорожить жизнью в мире, где от тебя ничего не зависит, – бессмысленная трата нервных клеток, а сидевший за рулем старенькой «юго» человек не любил бессмысленных действий.

Сигарета дымилась в уголке его красиво очерченного рта. Дым щипал левый глаз, заставляя щуриться, и ни капельки не согревал. Водитель вынул сигарету изо рта и стряхнул с нее пепел, нимало не заботясь о том, куда он упадет. Изношенный движок упрямо тарахтел, вращая обутые в давно облысевшую резину, тронутые ржавчиной колеса. Одно было хорошо: непривычно низкая для здешних мест температура воздуха почти на сто процентов гарантировала, что двигатель не перегреется на кажущемся бесконечным подъеме. Но и это водителя тоже не очень-то волновало: машина, как и он сам, привыкла к крутым и извилистым горным дорогам. Даже летом, в самое пекло, она так же уверенно карабкалась по серпантину, тарахтя и отчаянно дымя, в то время как новехонькие русские «Лады», а порой и европейские автомобили – те, что постарше, – стояли, остывая, с поднятыми капотами в редких придорожных «карманах».

Долина, по дну которой, извиваясь, текла невидимая с дороги река, заметно сузилась. Теперь водитель увидел на противоположной стороне ущелья тонкую нитку железной дороги, которая, вынырнув из круглого, облицованного бетонными плитами устья тоннеля и перемахнув через бездонную расселину по ажурному стальному мостику, скрывалась в новом тоннеле. Где-то здесь, недалеко от Подгорицы, около месяца назад произошла катастрофа: везение изменило машинисту пригородного поезда, и на крутом вираже состав нырнул в пропасть со стометровой высоты. Позже следствие установило, что машинист не сбросил скорость перед поворотом… как будто, пропади оно все пропадом, могла существовать какая-то иная причина! Ведь и сам машинист, и его помощник были сербами, а значит, обожали быструю езду и точно знали, что человеческая жизнь ничего не стоит…

«Дворники» все еще со скрипом возили изношенными резинками по ветровому стеклу, ровным слоем размазывая грязь. Их судорожные движения раздражали, а толку от них не было почти никакого: дорога впереди виделась как будто сквозь густой грязно-коричневый туман. Нужно было остановиться и протереть стекло специально припасенной для такого случая тряпкой, но остановиться было негде: справа до самого неба громоздилась отвесная, схваченная металлической сеткой, крошащаяся скала, а слева манила, приглашая отправиться в полет, обнесенная стальным барьером, без малого двухсотметровая пропасть. И – ни малейшего намека на обочину…

Водитель с раздражением выключил стеклоочистители. Щетки косо замерли посреди стекла, судорожно дернулись, подвинувшись на пару сантиметров книзу, затем дрогнули еще раз и остановились окончательно – совсем не там, где им полагалось бы находиться в выключенном положении. Ткнув окурок в переполненную пепельницу, мужчина за рулем покосился на одометр. Если верить показаниям этого прибора (который почти наверняка привирал), до ближайшей стоянки было километров пять, а то и все восемь. Остановиться здесь, на крутом серпантине, где видимость от поворота до поворота составляла от силы метров пятьдесят, было бы чем-то вроде игры в русскую рулетку. Поездки к побережью и обратно всегда здорово смахивали на эту веселую игру, а остановка в неположенном месте была еще одним патроном, вложенным в барабан приставленного к виску револьвера.

Уклон сделался круче, водитель почувствовал это по тому, как замедлился ход машины. Он перешел с четвертой передачи на третью раньше, чем двигатель начал спотыкаться; «юго» зарычала и, выбросив из ржавой выхлопной трубы густое сизое облако, упрямо продолжила подъем. Снега, по счастью, выпало мало: он пятнами белел на склоне, во впадинах между камнями, а на дороге его не было вовсе, что позволяло лысым покрышкам «юго» худо-бедно справляться со своей задачей. Водитель знал, что скоро дорога станет ровнее, а потом и вовсе пойдет под уклон, спускаясь с отвесной горной стены к побережью.

Там, на побережье, примерно на полпути между Котором и Баром, расположен клочок ровной земли, некогда служивший базой югославских ВВС, а с некоторых пор превратившийся в гражданский аэропорт, обслуживающий в основном туристские чартерные рейсы. Черногория – страна, давно живущая за счет туристов. Настоящей промышленности здесь нет – парочка каменоломен, разумеется, не в счет, – а земледелие в краю, где участки относительно ровной земли можно пересчитать по пальцам, сводится к выращиванию оливковых деревьев на рукотворных террасах. Зимой этот край впадает в спячку – туристам здесь делать нечего, и рейсы из единственного здешнего аэропорта отправляются крайне редко. На один из этих рейсов и намеревался успеть водитель потрепанной «юго», взятой им напрокат в Подгорице.

Билет на самолет лежал во внутреннем кармане его пальто вместе с паспортом и официальным приглашением, которое подписал секретарь московского отделения Общества российско-сербской дружбы.

Смуглое бородатое лицо водителя расплылось в невольной улыбке. Ощущать себя официальным лицом, представителем международной общественной организации было ему в новинку, но он полагал, что как-нибудь справится с поставленной задачей, не ударит лицом в грязь. Тем более что никаких дипломатических ужимок от него в Москве не потребуется – все давно обговорено, решено и подписано без него. Ему же останется только с умным видом валять дурака на публике, отрабатывая обязательную программу – пара-тройка официальных заседаний с заученными речами, экскурсия по Москве, непременное «Лебединое озеро» в Большом театре, банкет – скорее всего не один… Итого – три дня активного отдыха за счет принимающей стороны; три дня публичного, не слишком обременительного лицедейства, призванного замаскировать простой и будничный факт передачи из рук в руки некоего чемодана, содержимое которого поможет хотя бы отчасти разрешить некоторые давно наболевшие проблемы – в Косово, например, и не только там…

При мысли о том, как будут решаться упомянутые проблемы, руки в тонких кожаных перчатках с огромной силой сжали руль, а темно-карие, почти черные глаза превратились в узкие щелочки, как будто водитель смотрел на врага через прорезь автоматного прицела. На скулах заиграли желваки, извилистый шрам на левой щеке побелел, став заметнее, чем обычно. Лиха беда начало; обремененные собственными проблемами, русские не могут, как встарь, помочь сербским братьям выбить мусульманских захватчиков с их земли, не могут открыто встать плечом к плечу с единоверцами и скрепить вековую дружбу вражеской кровью. Политика, чтоб ей пусто было… Но политика – палка о двух концах. Русские деньги будут использованы с умом; судя по тому, как обставлена переброска денег, начавшийся процесс управляется с российской стороны весьма влиятельными лицами, и в дальнейшем можно ожидать новых поступлений.

Политика!

Водитель «юго» не без удовольствия предвкушал эти три дня в Москве, где до сих пор ему не довелось побывать ни разу. Конечно, русские поступили не очень-то красиво, оставив сербских братьев один на один с натовскими бомбардировщиками и кровожадными бандами албанских боевиков, однако их можно было понять: после распада Советского Союза им самим приходилось несладко и от былой военной мощи остались одни воспоминания. Как ни крути, они были сербам братьями, а между братьями случаются и размолвки, и ссоры… и примирения. К тому же правительство и народ не одно и то же. Бородатый водитель «юго» знал об этом не понаслышке: в отряде, которым он когда-то командовал, русских было чуть ли не два десятка – добровольцев, приехавших бескорыстно помочь братьям, всеми правдами и неправдами просочившихся через границы и кордоны и бившихся так, словно они защищали родной дом.

Рукой в перчатке он дотронулся до шрама на щеке. Если бы не русский парень, москвич по имени Юра, дело не обошлось бы одним только шрамом. Вообще-то, албанец, оставивший Слободану Драговичу эту памятную отметину, имел явное и недвусмысленное намерение перепилить ему глотку своим зазубренным тесаком. Поскольку Слободан в тот момент был оглушен взрывом и не вполне соображал, на каком свете находится, этот кровожадный замысел имел все шансы на успех… Если бы не Юра, раскроивший ублюдку череп прикладом своего разряженного автомата, а затем на плечах вынесший серба из-под шквального огня. Где он сейчас, что делает? Собираясь в эту поездку, Слободан Драгович отправил по оставленному Юрой адресу письмо, но ответа не получил…

Встречный грузовик снова залепил ветровое стекло грязными брызгами. Беззлобно выругавшись, Драгович включил «дворники» и машинально вдавил кнопку пустого стеклоомывателя. Где-то под капотом противно заныл работающий вхолостую электрический моторчик, сопла разбрызгивателя выплюнули по паре капель, и этим дело кончилось. Моющей жидкости, чтобы наполнить бачок, у Слободана не было, зато в дорожной сумке лежала бутылка минеральной воды. На худой конец сойдет. Пока эта керосинка на ходу, тепло от мотора не даст воде в бачке замерзнуть, а потом хоть трава не расти – добравшись до аэропорта, он просто бросит драндулет на стоянке, откуда его заберет сотрудник прокатного бюро. И если у этого умника на обратном пути возникнут проблемы с очисткой ветрового стекла, претензии пусть высказывает своему начальству в Подгорице… если везение ему не изменит и он доберется до столицы живым.

Впереди, едва различимая сквозь размазанную по стеклу грязь, показалась стоянка – просто треугольный пятачок каменистой земли в естественной выемке скалы, местечко, где можно было остановиться, не рискуя быть размазанным по шоссе вынырнувшим из-за поворота попутным грузовиком. Там уже стояла одна машина – точно такая же трехдверная «юго», как и та, на которой ехал Слободан, только не желтая, а грязно-белая. Капот был поднят, из-под него, как водится, торчал обтянутый джинсами зад водителя. Сворачивая на стоянку, Драгович даже сквозь покрывавшую ветровое стекло грязь разглядел оставленную белой «юго» дорожку пролитого моторного масла. Черные масляные пятна свежо блестели; на каменистой почве рядом с передним колесом стояла пятилитровая пластиковая канистра дешевого «маннола». Зрелище было привычное; по правде говоря, Слободан сильно подозревал, что и ему не мешало бы проверить уровень масла в поддоне. Да только что с того? Запасной канистры-то у него все равно нет! Разве что перекупить у владельца белой «юго» остатки его «маннола»… Впрочем, имея такую течь, как у него, сам Слободан ни за что не расстался бы даже с сотней граммов моторного масла: человеколюбие – это, конечно, хорошо, а своя рубашка к телу ближе.

Он загнал машину на мизерную стоянку с беспечной ловкостью ветерана горных трасс, едва не задев крылом торчащий из-под капота белой «юго» зад водителя. Но тот даже ухом не повел, из чего следовало, что он также имеет честь быть достойным сыном сербского народа. Изо всех сил надавив на вяло реагирующую педаль тормоза, Слободан остановил свой тарахтящий драндулет в каком-нибудь сантиметре от растрескавшейся каменной стены и как следует затянул ручной тормоз. Надежнее было бы поставить машину на первую передачу, но для этого следовало заглушить мотор, а Слободан не без оснований побаивался, что снова завести его окажется непросто. Поэтому, выбравшись из машины с грязной тряпкой в руке, он первым делом подобрал на обочине подходящий по размеру камень и сунул его под заднее колесо. При том что площадка была почти ровная, можно было надеяться, что теперь машина никуда не денется.

Зайдя спереди, Драгович принялся протирать грязное ветровое стекло. Грязь уже успела подсохнуть и вытиралась легко, не размазываясь. Водитель другой машины все возился под капотом; «Привет, земляк!» – крикнул ему Слободан, и тот, не оборачиваясь, приветственно поднял в ответ перепачканную ладонь с зажатым в ней куском промасленной ветоши. Помощи он не просил, и это было хорошо. Конечно, в случае необходимости Слободан сделал бы для попавшего в беду земляка все, что было в его силах, но тогда самолет почти наверняка улетел бы без него. Если бы не это, Драгович сам предложил бы незнакомцу помощь, но в теперешней ситуации предпочел промолчать – слишком многое зависело от благополучного завершения этой поездки.

Кое-как оттерев лобовик, Слободан распахнул правую дверцу, бросил грязную тряпку на резиновый коврик и достал из сумки пластиковую полуторалитровую бутылку минеральной воды. С треском отвернув колпачок, он сделал пару глотков из горлышка, радуясь тому, что, покупая питье в дорогу, остановил свой выбор на минералке, а не на какой-нибудь пепси-коле. Хорош бы он был, пытаясь смыть грязь с ветрового стекла двумя струйками сахарного сиропа!

Он поднял капот, закурил и наклонил бутылку над горловиной пластикового бачка стеклоомывателя. Минералка, пузырясь и булькая, потекла в пустую емкость. От работающего двигателя тянуло сухим теплом. Отвесные скалы обступали крошечную стоянку со всех сторон; они были так высоки, что их верхний край даже на противоположной стороне пропасти можно было разглядеть, только запрокинув голову. Из-за этого создавалось довольно странное впечатление: казалось, что Слободан Драгович остановил свою машину не под открытым небом, а в огромном и мрачноватом помещении с очень высокими потолками, вроде гигантского и основательно запущенного готического собора.

Перелив воду в бачок, он бездумно отбросил опустевшую бутылку, и ветер покатил ее по каменистой земле стоянки. Бутылка выкатилась на дорогу, пересекла проезжую часть и чуть было не свалилась в пропасть, но застряла, упершись в пучок жесткой сухой травы, пробившейся из трещины в камне возле стальной опоры ограждения. Слободан с лязгом захлопнул капот и стрельнул окурком в сторону бутылки, но, конечно, не попал – зимний ветер сбил чересчур легкий метательный снаряд с курса, заставил его по дуге уйти в сторону и ткнуться в растрескавшийся асфальт. Окурок рассыпался снопом искр, который вытянулся по ветру, почти параллельно земле, и тут же погас.

Проводив его взглядом, Драгович повернулся, чтобы напоследок посмотреть, как дела у соседа. Тот, похоже, уже устранил неисправность, а может быть, просто отчаялся решить проблему своими силами. Как бы то ни было, он уже выбрался из-под капота и теперь стоял к Слободану лицом, вытирая грязные руки куском ветоши. Роста он был примерно такого же, да и фигурой походил на него – те же широкие плечи и узкие бедра при отсутствии лишней мышечной массы, которая от нечего делать приобретается в тренажерных залах. Одет он был в джинсы и короткую теплую куртку; длинные, как у самого Драговича, и такие же темные волосы рассыпались, почти полностью скрывая смуглое лицо.

– Все в порядке, друг? – спросил Слободан, чтобы не показаться невежливым.

– Да, – ответил незнакомец, – все в порядке.

Он тряхнул головой, отбрасывая со лба волосы, и Слободан увидел его лицо. Оно показалось ему странно знакомым; он был почти уверен, что видит это лицо чуть ли не ежедневно, но при этом никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах это происходит. Смуглая кожа, темные глаза, густые черные брови, аккуратно подстриженные усы и борода вызывали чувство похожее на дежа вю; Драгович открыл рот, чтобы поведать незнакомцу о своем недоумении, но тот вдруг слегка повернул голову, позволив Слободану увидеть свою левую щеку. Там, на щеке, виднелась извилистая полоска шрама, которую ни с чем нельзя было перепутать.

– Что это значит? – спросил Драгович, поняв, что смотрит на себя самого.

Вопрос был лишний; Слободан понял это раньше, чем незнакомец, казавшийся его зеркальным отражением, вынул из кармана своей короткой зимней куртки пистолет. Не тратя времени на восклицания и мелодраматические жесты, Драгович бросился бежать – мимо своей машины, через дорогу и дальше, к пропасти. Прыжок с двухсотметрового обрыва, конечно, не мог его спасти, зато, если бы Драгович успел, замысел его двойника рассыпался бы как карточный домик. Такая смерть превратила бы всю эту рискованную затею в пустую трату времени, поэтому Слободан Драгович бежал изо всех сил.

Это был жест отчаяния, бесполезный, как все подобные жесты. Резкий ветер подхватил и унес к перевалу звук одинокого выстрела, медная гильза звякнула, ударившись о блок цилиндров белой «юго». Пуля настигла Слободана Драговича в полутора метрах от разделительной полосы. Она попала в затылок, вызвав мгновенную смерть, и сведенное страшной судорогой тело рухнуло на асфальт с глухим деревянным стуком, прямое и твердое, как сосновое полено.

– Ты понимаешь, что без ножа меня режешь? – раздраженно спросил Гаврилыч.

Он умел разговаривать, почти не шевеля губами, а чувства свои всегда скрывал так, словно их у него и вовсе не было. За это начальника службы безопасности казино «Фортуна» Алексея Гавриловича Одинцова за глаза называли Деревом – только те, разумеется, кто плохо его знал, а таких было большинство.

Юрий Алехин относился к числу тех немногих, кто понимал Гаврилыча хорошо и был способен угадать, что он чувствует в той или иной ситуации. При том что лицо начальника охраны, как всегда, ничего не выражало, а голос звучал спокойно и ровно, как магнитофонная запись в вагоне метро, Юрий видел, что Гаврилыч не просто раздражен, а почти взбешен.

– Все понимаю, Гаврилыч, – сказал он виновато. – Но это же всего на пару часов. За это время никто даже нарезаться как следует не успеет.

Гаврилыч коротко дернул щекой, что, по идее, должно было выражать ироническое сомнение. Действительно, пара часов – срок приличный. Если хорошенько постараться, за это время можно успеть и напиться вдрызг, и проиграть все, что у тебя есть, вплоть до нижнего белья, и даже устроить по этому поводу громкий дебош с ломанием мебели и битьем зеркал. Что уж говорить о попытке ограбления, которое в большинстве случаев просто невозможно предвидеть!

– Прости, Гаврилыч, – снова заговорил Юрий, предвосхищая очередной вопрос начальника, – так вышло, что предупредить заранее я не мог. Сам ничего не знал до сегодняшнего дня, представляешь? Людка, зараза… Мы ж полгода как развелись, ты в курсе? Ну вот… Почта на мое имя до сих пор на старый адрес приходит. Письмо уже месяц на полке в прихожей валяется, а она, видишь ли, только вчера о нем вспомнила! Слава богу, что не выбросила… Ну, я читаю: туда-сюда, общество российско-сербской дружбы, возможно, приеду, когда – пока неизвестно… Ну я в это общество: так, мол, и так, не в курсе, когда такой-то приезжает? А они мне и поднесли сюрпризец: сегодня, в девятнадцать двадцать! Не хотели, суки, говорить, насилу добился. Ну, пойми, не могу я его не встретить! Ведь снова потеряемся, Гаврилыч! Такой случай раз в жизни бывает!

Гаврилыч, который до сих пор смотрел прямо перед собой в кирпичную стену с таким пристальным вниманием, словно силился разобрать начертанные на ней невидимые письмена, повернул голову и посмотрел на Юрия с некоторым интересом.

– Кто он тебе?

Алехин поскреб макушку.

– Да как сказать – кто? Кто… Воевали мы вместе – видишь, какая ботва.

– Где?

– Воевали-то? Да, гм… Ну… Словом, там. У них.

– И что? – спросил Гаврилыч, поджигая сигарету.

Необычная разговорчивость начальника охраны приободрила Алехина: похоже, это был добрый знак. Впрочем, если бы договориться с Гаврилычем не удалось, Юрий все равно поехал бы в аэропорт. Платили в казино неплохо, но, черт возьми, не все на свете продается за деньги!

– Понимаешь, он мне как брат. Я его, грешным делом, на своем горбу выволок…

– Откуда?

– Сам знаешь откуда, – уже немного разозленный этим флегматичным допросом, бухнул Юрий. – В лошадки мы от нечего делать играли!

– Дырка в спине у тебя тоже оттуда, рысак орловский? – хладнокровно осведомился Гаврилыч, который, по слухам, сам мог похвастаться весьма приличным набором похожих отметин.

– Не-а, – остывая, ответил Алехин, – это в другой раз. Сопляк какой-то стрельнул из-за угла… Метр с шапкой, как он этот автомат в руках удержал – ума не приложу!

– И что? – снова спросил Гаврилыч, невозмутимо дымя сигаретой.

Юрий подавил острое желание врезать кулаком прямо по этой сигарете.

– Что-что, – сдерживаясь, проворчал он. – Надавали засранцу по шее, уши оборвали и отправили к маме. Что еще с ним, сопляком, делать?

– Ну и дураки, – заметил Гаврилыч. – Маленькие засранцы имеют неприятное свойство вырастать в больших говнюков.

– Это уж точно, – согласился Юрий, так пристально глядя ему в глаза, что намека не понял бы только полный идиот. – Так ты меня отпустишь?

– А если не отпущу? – с интересом спросил начальник охраны.

– Значит, сам поеду, и можешь тогда увольнять меня к чертовой матери!

– Ответ неверный, – с непонятным Юрию удовлетворением заявил Одинцов. – Ты забыл сказать, что перед отъездом набьешь мне морду. Ладно, катись. В твоем распоряжении, – он посмотрел на часы, – два с половиной часа. Не вернешься вовремя – пеняй на себя.

– Гаврилыч, ты – человек! – с чувством произнес Алехин.

– Да ну? – с прохладцей удивился начальник охраны, повернулся к Юрию спиной и, дымя сигаретой, зашагал прочь.

Дряхлая «семерка» долго квохтала стартером, но в тот момент, когда Алехин уже начал побаиваться, что только зря угробит новенький аккумулятор, схваченный жестоким морозом двигатель все-таки ожил и заревел так, что случайные прохожие испуганно шарахнулись в стороны. Водитель поспешно сбросил газ, включил указатель поворота, врубил передачу и осторожно тронул машину с места. Громко хрустя смерзшимся снегом, «семерка» выбралась из грязного сугроба на расчищенную дорогу и, понемногу набирая скорость, покатилась в сторону аэропорта.

К счастью, желающих выехать из Москвы на ночь глядя, да еще в такую погоду, было совсем мало, и Юрий вырвался на Кольцевую, ни разу не угодив в пробку. Он гнал машину так быстро, как это позволяли дорожные условия, предвкушая скорую встречу с боевым товарищем. Конечно, Слободан прибывает в Москву как официальное лицо и наверняка будет сильно занят, однако не может такого быть, чтобы он не выкроил вечерок для старого друга! Зная Драговича, Юрий мог предположить, что в чемодане у него почти наверняка припасена литровая бутылочка «сербской лютой» – чистой, как слеза, пятидесятиградусной водки, которую можно пить литрами, почти не пьянея, и которая зато в полный голос заявляет о себе наутро. Да как заявляет!..

И лежит эта заветная бутылочка в углу чемодана, конечно же, не для какого-нибудь чинуши из общества какой-то там дружбы, а для настоящего, проверенного огнем и кровью друга – для Юрия Алехина, и ни для кого больше. И выпита она будет не в дорогом кабаке, не под стук столовых приборов, рев ресторанной музыки и бессмысленные заверения в вечной дружбе двух братских народов, а с глазу на глаз, в полутемной прокуренной кухне, под задушевный разговор о том, что дорого обоим – так дорого, что дороже этого нет ничего на всем белом свете…

Алехин представил себе этот разговор и будто наяву услышал полузабытые звуки сербской речи, которая только поначалу кажется непонятной, а когда к ней чуть попривыкнешь, становится почти неотличимой от родного русского языка. Они и пишут-то почти по-русски, кириллицей, только вот в последнее время зачем-то выдумали писать то же самое латинскими буквами – повторяют, значит, для особо тупых приверженцев западного образа жизни…

В аэропорту он втиснул машину на вечно переполненную, покрытую перемолотым колесами грязным снегом стоянку, запер дверь и поспешил в зал ожидания. Здесь он узнал, что чартерный рейс из Черногории прибывает по расписанию, благо погода стояла хоть и морозная, но ясная и безветренная, как по заказу. Это означало, что он вполне успеет перекинуться со Слободаном парой слов, дать ему свой новый адрес и номер телефона и условиться о встрече, а потом вернуться в казино за добрых полчаса до истечения установленного Гаврилычем срока.

Встречающие из общества российско-сербской дружбы были тут как тут – два мордатых мужика, с виду стопроцентные зажравшиеся чинуши, и толстая некрасивая тетка в очках – такая же чинуша, как ее коллеги, разве что не в штанах, а в юбке. Тетка была при цветах, а один из мужиков маялся с картонным плакатиком, на котором красовалась выведенная толстым маркером надпись по-сербски: «Слободан Драгович». Фамилия была написана с ошибкой, но Алехин не стал подходить к этой компании и указывать на неточность: ему хватило недавнего телефонного разговора. Человек, у которого Алехин пытался узнать время прибытия Драговича в Москву, ни в какую не желал делиться с ним информацией, как будто это был невесть какой оборонный секрет, и сдался только после того, как Юрий пообещал приехать к нему в офис лично и изукрасить его, как Бог черепаху. Видимо, это обещание прозвучало убедительно, а охрана офиса оставляла желать лучшего, так что нужную информацию Юрий все-таки получил. Он не исключал, что его телефонный собеседник находится среди встречающих, и потому старался держаться от этой компании подальше – как говорится, во избежание ненужного кровопролития.

Он стоял в сторонке, разглядывая троих деятелей, претендовавших на монополию в области российско-сербской дружбы, и гадал, что связывает Слободана с этими людьми. Впрочем, даже он, простой солдат, понимал: в наше время худой мир лучше доброй ссоры. Автомат хорош, когда враг стоит у твоего порога и надо дать ему по зубам, да так, чтоб уши отклеились. Еще он незаменим, если ты взываешь о помощи, а все кругом притворяются глухими, если надо обратить на себя внимание, заставить больших людей прислушаться к тому, что ты можешь им сказать. А вот, когда эта цель достигнута, наступает самое время забросить оружие за спину и заняться политикой. Потому что, если этого не сделаешь ты, за тебя это сделают другие – те, кому глубоко плевать и на тебя, и на твой автомат, и на дырки в твоей шкуре, и на то, что ты хотел сказать всему миру. Профессиональные политики, любители загребать жар чужими руками, уж они-то своего не упустят! Поэтому Слободан, наверное, правильно поступил, сменив камуфляж на деловой костюм и занявшись политикой. Тем более что он из тех, кто, если понадобится, в любой момент готов вынуть свои походные сапоги из шкафа и доказать всем желающим, что не разучился управляться с ручным автоматическим оружием…

«Да наплевать на все это! – подумал Юрий, присаживаясь на мягкий диванчик в углу и нетерпеливо поглядывая на часы. – Политик, бизнесмен, охранник в казино – какая разница? Слободан – такой парень, на которого можно положиться, в какую одежку его ни наряди!»

Он знал, конечно, что люди меняются под воздействием обстоятельств, однако письмо Драговича, с большим опозданием переданное ему бывшей женой, было написано прежним Слободаном, который, казалось, сам еще не до конца освоился в новой для себя роли официального лица, главным оружием которого является не автомат, а хорошо подвешенный язык. Это было теплое, дружеское письмо; чувствовалось, что Слободан скучает по товарищу не меньше, чем Юрий – по нему.

Бесстрастный женский голос из репродукторов объявил, что рейс из Черногории совершил посадку по расписанию. Алехин посмотрел на часы. Опоздание составляло всего три минуты; впрочем, его часы могли спешить. Он встал с диванчика и не спеша двинулся к пассажирскому выходу, все еще стараясь держаться подальше от встречающих Драговича чинуш с их дурацким плакатом и еще более дурацким букетом. «Цветов он не дарит девчатам, они ему дарят цветы», – вспомнилось ему. Не к месту всплывшая строчка из старой песни немедленно приклеилась как банный лист и стала, бесконечно повторяясь, вертеться на самом кончике языка – того и гляди, запоешь вслух. А песенка-то и впрямь была не к месту: тем, кто погиб от албанских пуль и американских бомб, до сих пор не поставили ни одного, даже завалящего памятника. И наверное, еще не скоро поставят, если вообще когда-нибудь соберутся это сделать…

«Плевать, – снова подумал Юрий Алехин. – Не за памятники же мы дрались, в конце-то концов…»

Пассажиров на борту сербского самолета оказалось кот наплакал, так что Слободана Драговича Юрий разглядел и узнал сразу. Он порядком изменился за эти несколько лет, даже походка стала какой-то другой. Свою вороную непокорную гриву он подстриг, так что волосы теперь не доставали до плеч, и бороду с усами тоже подровнял, облагородил – теперь это была не разбойничья бородища, в которой вечно торчал мелкий лесной мусор, а аккуратная шкиперская бородка. Даже не бородка, а скорее тщательно ухоженная щетина в модном стиле «гранж»…

Но смуглое горбоносое лицо осталось таким же, и знакомый извилистый шрам на левой щеке ничуть не изменился. Памятный был шрам. Юрий сам зашивал глубокий, до кости, порез обыкновенной швейной иголкой с самой обыкновенной ниткой, пока Слободан лежал без сознания в развалинах оставленного хозяевами дома. Зашито было, конечно, далеко не лучшим образом, но более квалифицированного хирурга, чем Юрий Алехин, в тот момент поблизости, увы, не оказалось. Зато чужие танки были рядышком, лязгали и скрежетали гусеницами чуть ли не прямо за стенкой, и не нашлось под рукой ничего, чем можно было бы по ним гвоздануть. Потому, наверное, они со Слободаном и уцелели, что гвоздануть было нечем…

Подняв ладонь в приветственном жесте, Юрий Алехин двинулся наперерез своему боевому товарищу, который уже заметил банду с букетом и плакатиком и с вежливой улыбкой направлялся ей навстречу. Алехин ускорил шаг и окликнул друга, пытаясь привлечь к себе внимание. Драгович повернул голову, скользнул по его лицу равнодушным, неузнающим взглядом и спокойно прошел мимо.

«Вот дьявол, – с досадой подумал Юрий, глядя, как Слободан пожимает протянутые руки чинуш и с поклоном принимает поднесенный очкастой бабой букет, – неужели я так сильно изменился? А может, он обиделся, что я не ответил на его письмо? Да ну, не такой он дурак! Просто не узнал, только и всего…»

Действительно, с момента их последней встречи прошло уже довольно много времени, да и Юрий почти наверняка запомнился Драговичу этаким небритым, вечно закопченным чучелом в камуфляже, с автоматом поперек груди и в прожженном десантном тельнике. Теперь было совсем другое дело: он заматерел, заметно раздался вширь, обзавелся аккуратной прической и цивильным костюмчиком – словом, сделался таким же, как все, аж самому тошно.

Юрий подошел ближе и, чтобы разом покончить с недоразумением, окликнул Слободана по-сербски. Драгович повернул к нему равнодушное, слегка удивленное лицо; вместе с ним повернулись и чинуши – все разом, как по команде «равнение направо».

– Земляк? – холодноватым тоном кинозвезды, стремящейся поскорее избавиться от назойливого поклонника и в то же время сохранить лицо, спросил Драгович. Голос у него тоже был какой-то не тот. Изменился его тембр, да еще и улавливался какой-то смутно знакомый акцент, которого раньше не было и в помине. – Извините, я очень спешу.

– То есть как это «спешу»? – возмутился Алехин. – Это Юрка! Ты что, забыл меня?

– Простите, не припоминаю, – равнодушно сказал Драгович и, отвернувшись, принялся очаровывать очкастую бабищу, которая так и таяла в лучах его белозубой улыбки.

Вся компания потихонечку двинулась к выходу из терминала. Один из чиновников на правах радушного хозяина вцепился в дорожную сумку Драговича и после короткого препирательства завладел ею с видом победителя. Второй чинуша – тот, что с плакатиком, – задержался, чтобы отшить Юрия, который в полной растерянности плелся следом, не вполне понимая, куда и, главное, зачем идет.

– Ну, куда вы, куда? – раздраженно заговорил чиновник, загораживая Алехину дорогу своим дурацким плакатиком. – Вы же видите, тут не до вас!

От него за версту разило дорогим одеколоном, а главное, голос его был Юрию знаком. Именно этот голос буквально несколько часов назад хамил ему по телефону.

– Вы не понимаете, – сдерживая вполне естественный в сложившейся ситуации зуд в кулаках, терпеливо сказал ему Юрий. – Мы же были братья, я же ему жизнь спас!

– Братья, сватья, – пренебрежительно пробурчал чинуша. – Жизнь спас… И что тебе теперь надо – денег? Домой иди, пока я милицию не вызвал! Не видишь, тут официальное мероприятие!

Произнося последнюю фразу, он чувствительно пихнул Юрия в грудь своей картонкой, но Алехин этого даже не заметил.

– Что ты сказал? – вкрадчиво переспросил он, почти не слыша собственного голоса из-за внезапно начавшегося звона в ушах. – А ну, повтори, б…ская харя, что ты там проквакал про деньги?

Чинуша верно оценил ситуацию. У Юрия разом одеревенели лицевые мускулы, сведенные, будто судорогой, гримасой застарелой ненависти ко всей этой кабинетной сволочи, привыкшей свысока поплевывать на тех, кто своими телами защищает ее от пуль.

– Э, э! – испуганно воскликнул деятель с плакатом, поспешно отступая на шаг. – Ты чего, психованный? На нары захотел? Милиция!!!

– Зови уж заодно и доктора, – посоветовал ему Алехин, одним плавным шагом покрывая разделявшее их расстояние и точным, заученным движением посылая вперед налившийся чугунной тяжестью, стремительный и твердый, как пушечное ядро, кулак.

Скоростной лифт с мелодичным звонком причалил к площадке десятого этажа. Толчок, с которым остановилась кабина, был почти неощутим. В окошечке электронного табло зажглась рубиновая десятка, двери беззвучно раздвинулись, и плечистый неразговорчивый охранник первым шагнул в ярко освещенный коридор.

Второй охранник, уже стоявший на страже возле шахты, едва заметно кивнул своему коллеге, сигнализируя, что все в порядке, а тот, в свою очередь, едва заметно кивнул переводчику.

– Все в порядке, синьор Манчини, – с улыбкой произнес переводчик то, что было очевидно и без него. – Можно выходить.

– Витторио, – поправил синьор Манчини, по привычке осматривая свое отражение в большом зеркале, что украшало заднюю стенку кабины. – Меня зовут Витторио. Нам с вами, Дмитрий, предстоит провести бок о бок целую неделю, поэтому, прошу вас, давайте хотя бы в неофициальной обстановке обойдемся без лишних церемоний.

Переводчик, рослый молодой человек, шириной плеч ничуть не уступавший стоявшим в коридоре охранникам, молча наклонил голову, выражая согласие. Ему было все равно, как называть высокопоставленного итальянского гостя. Если родственник самого Сильвио Берлускони, занимающий видный пост в итальянском министерстве культуры и прибывший в Москву с рабочим визитом, желает, чтобы его запросто называли по имени, так тому и быть. Тем более что назавтра он вряд ли припомнит, что после данного в его честь банкета пытался побрататься с простым переводчиком – вон, глаза в разные стороны смотрят, нализался как зюзя…

Синьор Витторио Манчини действительно выпил лишнего и сам это чувствовал. Ему пришлось очень сильно сосредоточиться, чтобы отражавшаяся в зеркале смутная, расплывчатая фигура прояснилась и обрела его черты. Костюм, кажется, был в порядке, если не считать расстегнутого пиджака и неплотно затянутого галстука, а вот все остальное… м-да… Сложная конструкция из тщательно уложенных длинных прядей, призванная маскировать обширную лысину, развалилась, волосы торчали в разные стороны как попало, вследствие чего голова синьора Витторио отдаленно смахивала на голову порядком облысевшей Медузы Горгоны. Лицо нехорошо раскраснелось, и синьору Витторио пришлось приложить немалое усилие, чтобы придать лицу более или менее приемлемое выражение. Он кое-как пригладил волосы, подтянул галстук и, стараясь не качаться, гордо вышел из кабины лифта. «Видел бы меня сейчас дядюшка Сильвио», – подумал он, вслед за охранником направляясь к двери своего люкса. Второй охранник топал позади, прикрывая тыл, а слева маячил долговязый секретарь, тоже, без сомнения, имевший прямое и непосредственное отношение к российским спецслужбам. На миг синьор Витторио почувствовал себя арестантом, которого под конвоем ведут в камеру. Честно говоря, в этом не было бы ничего удивительного: пить столько, сколько предлагали хлебосольные русские, синьор Витторио не привык и подозревал, что в таком состоянии мог, мягко говоря, начудить. Воспоминания о заключительной части банкета тонули в приятном жемчужном тумане, который еще не до конца развеялся; о событиях, скрытых этим туманом, синьор Витторио не имел ни малейшего представления, а тот факт, что он добрался до отведенного ему номера на своих ногах, вызывал у него искреннее удивление пополам с гордостью: знай наших!

Это был уже не первый банкет, данный русскими в честь высокого итальянского гостя, но чиновники из министерства культуры, угощавшие синьора Витторио сегодня, превзошли всех своих предшественников. Они пили, как бурлаки; Манчини старался держать ситуацию под контролем, но его собранность и решимость постепенно утонули в море цветистых тостов, составленных таким образом, что не выпить за каждый из них хотя бы глоток было просто невозможно.

После того как номер был тщательно осмотрен сначала обоими охранниками, а затем и переводчиком (что лишний раз подтвердило догадку синьора Витторио о его принадлежности к спецслужбам), итальянец наконец остался один. Из огромного окна гостиной открывался прекрасный вид на ярко освещенную Красную площадь, и синьор Витторио, сняв пиджак и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, подошел к окну. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы брюк, слегка покачиваясь от выпитого, и любовался видом, столь же знакомым по фотографиям и открыткам, сколь и чужим – непривычным глазу теплолюбивого сына солнечной Италии. Снег лежал на зубьях кремлевской стены и на пушистых лапах голубых елей; солдаты почетного караула, неподвижные, как изваяния, прятались от лютой стужи в открытых прозрачных будках. Уши их зимних шапок были подняты, синьор Витторио видел это даже с десятого этажа, и при мысли о том, каково сейчас приходится этим краснощеким крепышам в парадных шинелях, он зябко передернул плечами.

Порывшись во внутреннем кармане висевшего на спинке кресла пиджака, синьор Витторио выудил оттуда сигару, небрежно, вопреки укоренившейся привычке, скусил кончик, выплюнул его на ковер и чиркнул зажигалкой. От дыма его замутило, но это ощущение быстро прошло. Он подумал, что надо бы еще раз просмотреть документы перед завтрашней встречей в российском правительстве, но тут же отказался от этой мысли. Документы готовил не он, а помощники дядюшки Сильвио, и не ему было вносить в эти бумаги поправки. Но даже если бы синьор Витторио имел такие полномочия, мыслительная работа в данный момент была ему явно не под силу: уж очень хорошо постарались деятели русской культуры, знакомя его с некоторыми традициями своего великого народа…

Разумеется, никакой алкоголь не мог помешать синьору Манчини справиться с поставленной перед ним задачей. Так, по крайней мере, считал сам Витторио. В конце концов, он недурно разбирался в живописи и, кроме того, очень надеялся, что ни в Третьяковской галерее, ни в Пушкинском музее, ни в Эрмитаже, который он намеревался посетить через несколько дней, его не станут прямо с порога накачивать водкой. А если попытаются, он просто-напросто откажется: дескать, прошу меня простить, но прибыл я к вам все-таки по делу, а у нас в Италии делами принято заниматься на трезвую голову…

Поймав себя на этой мысли, синьор Витторио понял, что пьян даже сильнее, чем ему казалось. Что за чепуха, в самом деле?! Можно подумать, что русские действительно спаивают его с каким-то злым умыслом… Но это же бессмысленно! Витторио Манчини ничего не покупает и ничего не продает, и русские не получат никакой выгоды, даже если все время своего визита он проведет, валяясь на полу в гостиничном номере и дыша перегаром. Так откуда у него такие странные мысли? Что это – пережитки давно забытой холодной войны или обыкновенная попытка переложить на других вину за собственную невоздержанность? Да, русские щедры на выпивку, но сами они пьют еще больше. Да и как не пить, почти полгода живя по пояс в снегу? От такой погоды даже медведь сопьется…

Попыхивая сигарой, синьор Витторио еще немного постоял у окна, разглядывая занесенные снегом пряничные купола храма Василия Блаженного. Поверх расстилавшейся перед ним панорамы виднелось смутное, прозрачное отражение его собственной фигуры в чистом, несмотря на скверную погоду, оконном стекле. Тлеющий кончик сигары медленно разгорался и гас, как позиционный огонь самолета. Подумав о самолете, синьор Витторио вспомнил, что полеты над Москвой до сих пор запрещены – всему виной полузабытый скандал с этим чудаком Рустом, который посадил свой легкомоторный самолетик прямо здесь, на Красной площади. Да, во времена крушения империй такие чудеса, увы, не редкость. И все-таки русские – симпатичные ребята. По крайней мере, если брать их по одному и рассматривать по отдельности…

Придя к такому выводу, синьор Витторио решил, что пора спать. Он положил сигару в пепельницу, развязал и бросил поверх висевшего на спинке кресла пиджака свой модный шелковый галстук, а затем, двигаясь не совсем уверенно, переоделся в халат и двинулся в ванную. Дверь за ним закрылась, и стало слышно, как из душа полилась вода. Через минуту из ванной сквозь плеск струй уже доносилось негромкое, довольно мелодичное пение – принимая душ, синьор Витторио любил мурлыкать под нос оперные арии.

Но даже если бы Манчини не имел такой привычки и мылся молча, шум воды все равно помешал бы ему услышать негромкий щелчок электронного замка, которым была оборудована входная дверь номера. Металлическая ручка медленно, осторожно опустилась вниз, дверь приоткрылась буквально на палец. Хорошо смазанные петли не издали ни единого звука, и после секундной паузы дверь открылась шире.

В щель боком проскользнул какой-то человек в приличном, но недорогом костюме и наброшенном поверх него коротком черном пальто с белым шарфом. Длинные, прямые, иссиня-черные, как у индейца, волосы были отброшены назад, открывая смуглое, обрамленное аккуратно подстриженной бородкой, мужественное лицо со светлой полоской старого шрама на левой щеке. На руках у незваного гостя были тонкие кожаные перчатки; правая уверенно и привычно сжимала пистолет с глушителем, а на левом плече висела небольшая дорожная сумка.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, незнакомец осмотрелся. Бесшумно ступая по мягким коврам, он прошел в пустую гостиную, заглянул в спальню и, убедившись, что в номере нет посторонних, вернулся в прихожую. Из ванной все еще доносились плеск воды и обрывки оперных арий. Чернобородый взвел курок пистолета и положил ладонь в перчатке на дверную ручку.

Дверь ванной бесшумно распахнулась настежь, оттуда потянуло теплой сыростью. Сквозь пластиковую занавеску виднелись смутные очертания человеческого тела. Чернобородый поднял пистолет и трижды выстрелил. Пение оборвалось, и синьор Витторио Манчини с шумом рухнул в ванну, оборвав и утащив за собой занавеску.

Убийца подошел ближе. Вода продолжала хлестать из душевой насадки, смывая с кафельной стены кровавые брызги. Глаза синьора Витторио были закрыты, вода стекала по щекам, как слезы, на белой эмали ванны виднелся смазанный кровавый след – видимо, итальянец, падая, сильно ударился затылком.

Рука в черной перчатке плавно поднялась, направив пистолет в бледный, облепленный мокрыми прядями волос лоб. Пистолет негромко хлопнул, стреляная гильза со звоном запрыгала по кафельному полу. Полуприкрытое оборванной пластиковой занавеской тело содрогнулось, выгнулось дугой, а затем обмякло и замерло в полной неподвижности.

Оглядевшись, убийца небрежно бросил пистолет с глушителем в мусорную корзину, и тот глухо стукнул, ударившись о пластмассовое дно. Рука в черной перчатке по очереди до упора завернула оба крана, а через пару секунд номер опустел. В ванной медленно остывало тело.

– Нос ты ему сломал, – сообщил Гаврилыч, рассеянно наблюдая за извивами дымных колец, которые лениво перемещались в конусе света от лампы под старомодным, бархатным с золотыми кистями абажуром.

Алехин осторожно пошевелил плечами. Плечи болели, а также ребра и все остальное. «Хорошая вещь, ментовская дубинка, – подумал он. – Без малого неделя прошла, а болит, как будто дело было вчера. Еще свежи воспоминанья… Вот это и называется: против лома нет приема, окромя другого лома… Козлы».

– А челюсть? – спросил он с надеждой.

– Отделался вывихом, – проинформировал его начальник охраны.

– Жалко, блин, – с искренним разочарованием сказал Алехин.

Одинцов скосил в его сторону ничего не выражающий взгляд и опять сосредоточился на выдувании дымных колечек.

– Кретин, – сказал он, когда запас дыма в его легких иссяк и последнее кольцо, зацепившись за край абажура, порвалось и расползлось в стороны сизым туманом. – Жалко ему. Ты хотя бы понимаешь, что за такие дела у нас за проволоку сажают?

– От сумы да от тюрьмы… – гадая, к чему весь этот разговор, довольно легкомысленно пробормотал Алехин.

– Тоже правильно, – неожиданно легко согласился Гаврилыч. – Но ты все равно дурак. И везет тебе, как всем дуракам.

– Это в чем же, интересно узнать, мне повезло? – удивился Юрий.

– Отвечаю по пунктам, – сказал Одинцов. – Пункт первый. Во-первых, тебе повезло, что менты подоспели вовремя и этого борова ты покалечил не слишком сильно. Иначе сидеть бы тебе, дураку, до второго пришествия.

Протянув руку, он взял со стола плоскую бутылку, наполнил рюмки, вяло отсалютовал своей рюмкой Алехину и выпил залпом, как лекарство. Юрий последовал его примеру. В зале игровых автоматов возили швабрами по полу и негромко переговаривались дневные уборщики, где-то противно жужжал пылесос, из коридора доносился стрекот кассового аппарата – в кассе подсчитывали ночную выручку. Бармен Валера за стойкой, широко зевая, перетирал напоследок стаканы – тянул последние четверть часа перед сменой. Заведение было закрыто на пересменку; снаружи давно наступил день, но тут, за опущенными бархатными портьерами, все еще длилась насквозь прокуренная, хмельная, подсвеченная неяркими цветными огнями ночь.

– Пункт второй, – поставив рюмку на скатерть и одобрительно крякнув, продолжал Одинцов. – Тебе повезло, что минимум трое свидетелей видели и согласились подтвердить, что этот жирный фраер первый тебя толкнул.

– Да ну? – вяло изумился Алехин. – Никогда бы не подумал.

– А зря, – заметил Гаврилыч. – Ты еще слишком молод, чтобы быть о людях такого плохого мнения.

– Видел много, отсюда и мнение, – огрызнулся Юрий.

– Ни хрена ты толком не видел, – спокойно возразил Одинцов. – А что видел, того не понял.

С этим Юрий Алехин согласиться не мог, но и спорить с Гаврилычем не мог тоже. Поговаривали, что Гаврилыч заработал свою первую дырку еще в Афганистане, да и после вывода советских войск не сидел без дела – прошел Приднестровье, Карабах и бог знает что еще, не исключая, разумеется, Чечню. Уволился вчистую по ранению, через фронтовых друзей устроился опером в уголовный розыск, но долго там не задержался – по слухам, не поладил с начальством. Так что жизнь и людей он действительно повидал так, как Юрию и не снилось, и, надо думать, знал, что говорит.

– Пункт третий, – продолжал между тем Одинцов. – Ты был трезв как стеклышко, так что и отнеслись к тебе немного мягче.

– Да уж, – морщась от ноющей боли во всем теле, иронически пробормотал Алехин, – уж куда мягче! Мягче, Гаврилыч, просто некуда…

– Переломы есть? Нету? Ну и не ной. Пункт четвертый: начальник тамошнего отделения милиции – наш человек, афганец. Этот дурак, которого ты в аэропорту отрихтовал, взял и выложил ему все как было, слово в слово – чтобы, значит, ты не отвертелся. Он ведь до сих пор уверен, что ничего обидного он тебе не сказал и что ты на него налетел без всякой видимой причины…

– Жалко, – вздохнул Юрий. – Надо бы разыскать его, объяснить, что к чему. А то ведь убьют дурака однажды. Ментов рядом не окажется, чтобы его тупую жирную задницу спасти, вот и забьют насмерть. Так и подохнет, а за что, почему – не поймет…

– Сиди, толкователь, – осадил его Одинцов. – Без тебя уже растолковали. Доходчиво, на доступных примерах… Даром, что ли, он заявление из милиции забрал?

– Твоя работа? – спросил Юрий.

– Не твое дело. Моя, не моя… Какая тебе разница?

– Ясно, – сказал Алехин. – Значит, это у нас будет пункт пятый… Ну, Гаврилыч, я тебе этого не забуду. За мной должок, так и знай.

– Не такой большой, тебе зал начальник охраны. – Потому что есть еще один пункт, последний. Тебе, дураку, повезло, что этот твой серб тебя не узнал. Если бы узнал или хотя бы сделал вид, что узнал…

Он замолчал и покачал головой, словно будучи не в силах хотя бы предположить, что было бы с Юрием Алехиным, если бы его боевой товарищ Слободан Драгович пожал ему руку в зале ожидания аэропорта. Это была довольно странная пантомима, но Алехин решил, что выяснит, в чем тут соль, немного позже. Сейчас его занимал совсем другой вопрос.

– А знаешь, Гаврилыч, – признался он, – тут такая странная штука… Словом, я не вполне уверен, что этот тип – тот самый Драгович, с которым я вместе воевал.

– Люди меняются, – сказал Одинцов, снова наполняя рюмки.

Это прозвучало спокойно и даже равнодушно, но Юрий знал Гаврилыча не первый день и почувствовал, что тот заинтересовался его сообщением.

– Конечно, меняются, – согласился он. – Но ты пойми, Гаврилыч, я же стоял в шаге от него, в лицо ему смотрел!

– Ну?

– Вот тебе и «ну»! Он меня действительно не узнал, в натуре! Не притворился, как я вначале подумал, а просто не узнал. Глянул, как на пустое место, и пошел себе дальше.

– Жизнь меняет людей, – сказал на это невозмутимый Гаврилыч, – а занятия политикой уродуют. Иногда до неузнаваемости. Или, точнее, до полной потери способности узнавать старых знакомых. Особенно тех, кому ты чем-нибудь обязан. Например, жизнью. Это ж такой долг, с которым, хоть сто лет проживи, не расплатишься! А на кой хрен, скажи ты мне, политику такие пожизненные кредиторы?

– Это верно, – незаметно для себя проглотив содержимое рюмки и даже не почувствовав вкуса, сказал Юрий. – Только я-то его знаю как облупленного! Говорю тебе, он меня точно не узнал! Да и я его, если подумать, тоже, того… не очень-то…

– То есть как это? – смакуя коньяк, удивился Одинцов. – Либо узнал, либо не узнал… Не понимаю, как можно узнать старого знакомого «не очень», наполовину.

– Да я и сам не понимаю! – с досадой воскликнул Алехин. – Ну вот гляди. Зовут его Слободаном Драговичем, это даже у тех придурков, что его встречали, на картонке было написано. Рост, фигура – все его. Лицо тоже – черные волосы, прямые, нос с горбинкой, борода, шрам на щеке…

– Броская внешность, – вставил Одинцов. – Особенно борода и шрам.

В этих словах Юрию почудился какой-то намек. Он вопросительно уставился на Гаврилыча, но тот уже закурил новую сигарету и опять разглядывал дымные кольца, которые сам же и выпускал с завидным мастерством.

– Лицо – ладно, – сказал Алехин, видя, что продолжения ждать не приходится. – А вот походка, голос – ну все не то! Да еще этот акцент…

– Акцент? – Гаврилыч перестал глазеть на лампочку и повернулся к Юрию лицом. – Это какой же такой акцент?

– А хрен его знает, какой, – развел руками Алехин. – Я бы сказал, что албанский, да только откуда ему взяться у чистокровного серба?

– Действительно, неоткуда, – сказал Одинцов и надолго замолчал, целиком сосредоточившись на пускании дымных колечек.

За стойкой бармен Валера сдавал боевой пост бармену Косте. В зале игровых автоматов кто-то споткнулся о ведро с грязной водой и, кажется, вывернул его на только что вымытый пол – так, по крайней мере, решил Алехин, слушая доносившуюся оттуда многоголосую и очень эмоциональную брань. Орали так, словно в перебранке участвовало не трое русских, а полтора десятка горячих, вспыльчивых сербов. «Кого-то сегодня уволят», – подумал Юрий и спохватился: а сам-то он на каком свете? По идее, человека, отлучившегося на пару часов и пропавшего без малого на неделю, по здешним правилам полагалось гнать в три шеи, даже не выясняя причин отсутствия. Но вот Гаврилыч, вызволив Юрия из кутузки, почему-то не бросил его на пороге отделения милиции, а посадил в свою машину и привез, да не куда-нибудь, а сюда, в казино. Может, еще не все потеряно? Хотя в таких делах последнее слово обычно остается не за начальником службы безопасности, а за начальством повыше, вплоть до владельца заведения…

Докурив сигарету почти до самого фильтра, Одинцов энергично ввинтил окурок в переполненную пепельницу и снова наполнил рюмки.

– На посошок, – скомандовал он решительно. – Сейчас поедем.

– Куда? – удивился Юрий. Ехать ему никуда не хотелось – хотелось спать.

– На кудыкину гору, – сказал Гаврилыч. – На Петровку, дружочек. Показания давать.

– Какие еще, на хрен, показания? Ты чего, Гаврилыч? Мало я, что ли, с ментами намаялся?

– Пей, – не терпящим возражений тоном приказал Одинцов. – И слушай. Там, на Петровке, служит мой хороший, старинный дружок. Я ему многим обязан, да и ты тоже – без него я б тебя, дурака, из этого дерьма так запросто не вытащил. Долги отдавать надо?

– Ну? – ничего не понимая, тупо переспросил Алехин.

– Чего «ну»? Надо или не надо?

– Ну надо…

– Так вот, сейчас для этого самое время. У них там, на Петровке, нынче дым коромыслом. Ты, бродяга, самое интересное в камере просидел. Я ведь не зря сказал, что тебе повезло, когда этот твой Драгович тебя не признал. Всю эту российско-сербскую дружбу, всех до единого, сейчас на допросы таскают. Пока что таскают на Петровку, но скоро, чует мое сердце, начнут таскать на Лубянку. А тех, кто его в аэропорту встречал, вообще заперли. Даже того, которому ты фотокарточку попортил. Понял?

– Не понял, – честно признался Алехин.

– Кореш твой, – разминая сигарету и криво усмехаясь, сказал Одинцов, – в гостинице «Россия» человека завалил. Итальянца. И не просто итальянца, а официальное лицо. И не просто официальное лицо, а родственника ихнего итальянского премьер-министра. Так что, Юрик, сдается мне, что мой дружок с Петровки не откажется выслушать твои соображения по поводу бороды, шрама и всего прочего… в том числе, сам понимаешь, и албанского акцента.

– Твою мать, – с тоской произнес Юрий Алехин, поднося ко рту рюмку, и не удивился, заметив, что рука у него дрожит.

– Ваше здоровье, – ответил невозмутимый Гаврилыч, бросил в пепельницу сломанную пополам незажженную сигарету и залпом выпил коньяк.

За окнами конспиративной квартиры ярко голубело апрельское небо. Старые, поднявшиеся до пятого этажа деревья во дворе уже подернулись нежно-зеленой дымкой начавшей распускаться листвы, по карнизам, скрежеща и постукивая коготками, бродили озабоченные голуби, и их утробное воркование было слышно даже сквозь закрытые двойные рамы. Откуда-то снизу доносилось громкое хоровое чириканье устроивших очередной дебош, пьяных от весны воробьев; дворничихи в ярких платках размеренно шаркали метлами и перекликались зычными, как у кадровых прапорщиков, голосами.

Глеб Сиверов курил в открытую форточку, с интересом глядя во двор, – Федор Филиппович подозревал, что он наблюдает за воробьями. Из динамиков стереосистемы лилась негромкая классическая музыка – в этом вкусы профессионального ликвидатора по кличке Слепой и кандидата искусствоведения, дочери знаменитого профессора Андронова Ирины совпадали целиком и полностью. Федор Филиппович со своей любовью к тишине, таким образом, остался в меньшинстве и был вынужден до поры до времени с этим мириться.

Ирина Андронова принесла с кухни только что заваренный кофе, и Глеб, не дожидаясь приглашения, вернулся к столу. Он уселся в глубокое кресло, с благосклонным кивком принял из руки хозяйки чашку, понюхал, одобрительно хмыкнул, пригубил чуть-чуть и посмаковал с видом профессионального дегустатора. От Федора Филипповича не укрылся тот факт, что Ирина наблюдала за манипуляциями Сиверова с плохо скрытым нетерпением.

– Недурно, – изрек наконец Слепой и сделал второй глоток. – Ей-богу, недурно. Должен вам заметить, Ирина Константиновна, что налицо определенный прогресс. За то время, что мы не виделись, вы таки научились варить вполне приличный кофе. Долго тренировались?

Ирина промолчала, ограничившись одним лишь брошенным из-под полуопущенных век взглядом. Федор Филиппович нисколько не удивился бы, если бы этот взгляд оставил в его лучшем агенте две дымящиеся дыры, однако Глеб, как всякий профессионал, обладал великолепной системой защиты и, похоже, ничуть не пострадал – ни физически, ни тем более морально.

– Вообще, сварить хороший кофе – пара пустяков, – как ни в чем не бывало, продолжал он. – На эту тему даже есть старый еврейский анекдот. Правда, там говорилось про чай, но суть от этого не меняется. «Евреи, не жалейте заварки!» – слыхали?

– Мне нравится другой анекдот, – подозрительно ровным голосом произнесла Ирина, изящно опускаясь в кресло и плавно поднося к губам чашку. – Про попугая в холодильнике.

– Это который с единственным перышком на макушке? – мигом сориентировался Сиверов. – Который до… гм… доболтался?

– Он самый, – светским тоном подтвердила Ирина и пригубила кофе, давая понять, что тема закрыта.

– Намек понял, – с несвойственной ему и оттого подозрительной кротостью произнес Глеб и тоже занялся кофе.

Федор Филиппович поймал себя на том, что сидит с открытым ртом, и поспешно взял чашку. Помня о его больном сердце, Ирина приготовила для него кофе со сливками – напиток, который генерал терпеть не мог. Как говорят американские дальнобойщики, если тебе хочется сливок с сахаром, зачем заказывать кофе? Но, с другой стороны, с сердцем шутки плохи…

Федор Филиппович тоже знал анекдот про лысого попугая в холодильнике, но не мог даже предположить, что он известен Ирине Андроновой. М-да… И как тут не посетовать, хотя бы мысленно, на нравы современной молодежи?

Пока пили кофе, молодежь болтала о пустяках. У Ирины что-то такое случилось с автоматической коробкой передач ее спортивной «хонды», из-за чего та уже третий месяц кочевала из одной авторемонтной мастерской в другую; Глеб побывал в Лондоне и восторженно расписывал сокровища Британского музея (куда, как было доподлинно известно Федору Филипповичу, он просто физически не мог попасть ввиду острого дефицита свободного времени). Впрочем, как всякий уважающий себя профессионал, врал Сиверов талантливо и изобретательно, так что Ирина его на этом вранье ни разу не поймала.

Чтобы не сидеть сычом, Федор Филиппович тоже поучаствовал в этой светской болтовне, рассказав, как незадолго до Нового года (как раз в то время, когда Глеб гулял по Лондону) отправился на зимнюю рыбалку и провалился, старый дурень, под лед, откуда его, старого дурня, выуживали впятером и насилу выудили. О причинах, в силу которых он, генерал ФСБ, посреди рабочей недели очутился на замерзшей реке с удочкой, Федор Филиппович распространяться, естественно, не стал. Глебу эти причины были известны, но он также промолчал – не из скромности, конечно, и даже не потому, что причины эти являлись государственной тайной (а они ею являлись), а просто потому, что история вышла уж очень неправдоподобная, и, услышав ее во всех подробностях, уважаемая Ирина Константиновна наверняка решила бы, что господа чекисты снова ее разыгрывают.

Когда кофейник наконец опустел, Федор Филиппович испытал настоящее облегчение, поставил на стол чашку с остатками светло-коричневой бурды на донышке и, откинувшись на спинку кресла, предложил:

– Ну что ж, к делу?

Он заметил, что Ирина Константиновна при упоминании о деле чуть-чуть поморщилась, как будто рассчитывала, что Федор Филиппович и Глеб Петрович навестили ее просто так, на правах старых знакомых. Ее можно было понять, но обойтись без помощи Ирины Андроновой в этой неприятной истории генерал Потапчук, увы, не мог, а потому временно отодвинул свойственное ему человеколюбие на задний план. Это была привычная процедура, за долгие годы сделавшаяся рутинной: во имя человечества все время приходилось жертвовать людьми, и генерал надеялся лишь на то, что в данном конкретном случае дело ограничится сугубо моральными издержками, а до настоящих, человеческих жертв не дойдет.

Красивые, но глупые рыбы, обитавшие внутри стеклянного стола, собрались на стук, произведенный донышком генеральской чашки, потыкались разинутыми губастыми ртами в прозрачное стекло и, поняв, что кормить их никто не собирается, разочарованно расплылись кто куда. Сиверов шевельнул губами, явно намереваясь произнести в их адрес привычное «цып-цып-цып», но сдержался и, взяв с подлокотника кресла пульт дистанционного управления, выключил музыкальный центр.

– К делу так к делу, – произнес он в наступившей тишине.

– Дело касается предстоящей выставки в Риме, – сказал Федор Филиппович, не без труда подавив желание высказать Глебу язвительную благодарность за любезное разрешение перейти от пустой болтовни к истинной цели встречи. – Насколько мне известно, вы, Ирина Константиновна, принимаете участие в подготовке экспозиции…

Ирина Андронова закусила губу.

– Так вот в чем дело, – сказала она негромко. – А я-то голову ломаю: зачем дирекции Третьяковки понадобилось мое участие? Как будто они сами не в состоянии составить экспозицию… Как же я сразу-то не догадалась?

– С кем не бывает, – легкомысленно утешил ее Сиверов. – Если вы огорчены своей недогадливостью, подумайте, каково мне! Я, в отличие от вас, до сих пор не могу понять, что я тут делаю. Раз экспозиция будущей выставки еще не составлена, значит, она и не украдена. А если не украдена…

Генерал Потапчук негромко кашлянул в кулак, и Слепой замолчал, как будто его выключили. Некоторое время Федор Филиппович хранил молчание, давая Глебу почувствовать всю неуместность его выступления. Судя по тому, как нахмурилась во время этой паузы Ирина Константиновна, она решила, что генеральское неодобрение распространяется заодно и на нее. Впрочем, это было недалеко от истины: Федор Филиппович не привык к тому, чтобы его перебивали, когда он говорит о деле. Насколько все-таки проще разговаривать с кадровыми офицерами! Не то, что с этой парочкой вольноопределяющихся меломанов, которые так и норовят превратить рабочее совещание в клоунаду…

Увы, ситуация на деле была много сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Бесспорно, те самые кадровые офицеры, о которых только что подумал Федор Филиппович, справились бы с задачей, и, надо полагать, неплохо. Но – только очень нескоро и ценой больших усилий. А действовать нужно было быстро, точно и эффективно – то есть именно так, как действовал агент по кличке Слепой. Что до второго «вольноопределяющегося меломана», Ирины Андроновой, то ей в плане генерала Потапчука была отведена особая роль, доверить которую человеку в погонах Федор Филиппович просто не мог.

– Вы правы, Ирина Константиновна, – подождав, пока уляжется чисто стариковское раздражение, вызванное мелким нарушением субординации, снова заговорил генерал, – ваше участие в подготовке экспозиции – моя идея. Это я попросил руководство галереи привлечь вас к работе по реализации данного проекта. Надеюсь, вы понимаете, что у меня на это имелись веские причины. Надеюсь, вы также понимаете, что, коль скоро руководство Третьяковской галереи удовлетворило мою просьбу, упомянутые причины являются вескими не только с моей точки зрения.

Он сделал паузу, но новых реплик не последовало. Ирина молча смотрела в стеклянную крышку стола-аквариума, под которой журчала вода и вяло помахивали плавниками яркие тропические рыбы, и лицо ее выражало, как показалось Федору Филипповичу, напряженное внимание и полную сосредоточенность. Иначе и быть не могло. Ирина Константиновна – женщина умная, и сотрудничать с генералом Потапчуком ей не впервой. Она уже не раз имела возможность убедиться, что Федор Филиппович и Глеб не беспокоят ее по пустякам; к тому же ее участие в операции было одобрено руководством Третьяковки, а это наверняка о многом говорило ей, профессиональному искусствоведу. Уважающего себя музейного работника больше всего на свете волнует сохранность вверенных ему сокровищ мировой культуры, а на сиюминутные проблемы и нужды всяких там спецслужб ему, жрецу искусства, плевать с высокой башни. С Пизанской, например. Так что если уж дирекция Третьяковки – не чиновники из министерства культуры, а те, кто непосредственно отвечает за сохранность музейного фонда! – допустила сотрудников ФСБ до участия в этом деле, то, вероятно, просто не было иного пути обеспечить безопасность экспонатов предстоящей выставки. А раз дирекция музея считает, что эти самые экспонаты под угрозой, то искусствоведу Ирине Андроновой, хорошо знающей, делами какого масштаба занимаются генерал Потапчук и Глеб Сиверов, сам бог велел насторожиться и встревожиться…

«Бедняга, – с искренним сочувствием подумал Федор Филиппович. – Ты еще не так встревожишься, когда узнаешь, в чем дело».

Он посмотрел на Сиверова. Глеб Глеб – сидел в кресле, сложив руки на груди и забросив ногу на ногу, и с абсолютно непроницаемым лицом ждал продолжения. Впрочем, с таким же успехом он мог просто дремать – темные стекла очков, как всегда, скрывали глаза, превращая лицо в лишенную какого бы то ни было выражения маску. О Слепом можно было не беспокоиться: он явился, чтобы получить очередное задание, и теперь просто ждал, когда оно будет сформулировано.

Федор Филиппович в раздумье покусал нижнюю губу. С формулировкой задания у него были некоторые проблемы, что, если припомнить, случалось далеко не впервые. «Сказать или не сказать? – снова подумал генерал. – Предупредить или не стоит? Да пропади оно все пропадом! О чем тут думать? Ясно, что картины надо сохранить. Но для этого вовсе не обязательно разбрасываться такими людьми, как Глеб. Скажу. Но не сейчас, а позже, без Ирины».

Приняв решение, он почувствовал некоторое облегчение. Мысль о том, что от Глеба придется что-то скрыть, была ему неприятна.

– Как вам, наверное, известно, – снова заговорил он, – выставка произведений русских живописцев итальянской школы должна была открыться в Риме еще в начале февраля.

Ирина кивнула, а Глеб вообще никак не отреагировал, будто и впрямь уснул.

– Предварительная договоренность о проведении такой выставки, – продолжал Федор Филиппович, – была среди всего прочего достигнута на прошлогодней встрече нашего президента с премьер-министром Италии. Вы этого не знали, Ирина Константиновна? – спросил он, заметив, что искусствовед изумленно подняла брови.

– Признаться, нет. Не думала, что подобные вопросы решаются на таком высоком уровне.

– Я же сказал – среди всего прочего. Почему бы и нет, в конце концов? Эта выставка… ну… я бы сравнил ее с красивой брошью на прекрасном новом платье.

Темные очки Слепого блеснули, когда он повернул голову.

– Браво, Федор Филиппович, – сказал Глеб, беззвучно аплодируя, – хорошо сказано. Вам бы стихи писать.

Все-таки он не спал.

– Вот посадят под арест, как Лукьянова, – займусь на досуге, – ворчливо пообещал генерал. – Вернемся к нашим баранам, или кто-нибудь еще хочет поговорить о литературе?

Желающих не нашлось, из чего следовало, что можно продолжить разговор о живописи.

– Так вот, о живописи, – сказал генерал. – В рамках упомянутой мной договоренности в январе текущего года в Москву прибыл некто Витторио Манчини, высокопоставленный чиновник итальянского министерства культуры.

– Гостиница «Россия», – негромко, ни к кому не обращаясь, сказал Глеб.

Ирина промолчала, но по тому, как округлились ее глаза, Федор Филиппович понял, что об инциденте в гостинице «Россия» она осведомлена – как, впрочем, и все, кто читает газеты и смотрит выпуски телевизионных новостей.

– Совершенно верно, – подтвердил Потапчук, – гостиница «Россия». Манчини прибыл в Москву, чтобы принять личное участие в подборе картин для будущей экспозиции. Кстати, первоначально планировалось, что в Рим будут отправлены экспонаты из коллекций всех крупнейших музеев Москвы и Петербурга, однако известные вам события привели к тому, что все изменилось.

– Но почему? – спросила Ирина.

– Подумайте сами, – сказал Федор Филиппович. – Когда в столице одного государства убивают правительственного чиновника другого государства, прибывшего с официальным визитом, это, как правило, сказывается на отношениях между двумя странами самым плачевным образом. Но чтобы оценить ситуацию до конца, вы должны знать, что Витторио Манчини состоял в кровном родстве с премьер-министром Италии.

– Берлускони? Боже! – ахнула Ирина.

На этот раз промолчал Сиверов, который, как всегда, был полностью в курсе.

– О том, каким образом этот конфликт улаживался на высшем уровне, я распространяться не стану, – продолжал генерал, – тем более что подробности этого процесса мне самому неизвестны. При личной заинтересованности первых лиц двух государств это было их дело, и больше ничье. Полагаю, впрочем, что успешные действия нашей стороны по расследованию убийства оказали определенное положительное влияние на конечный итог переговоров.

– Я не знал, что убийцу взяли, – вставил Сиверов.

Федор Филиппович посмотрел на него с огромным неудовольствием. «Как сговорились, честное слово, – подумал он. – Не одна, так другой!»

– Убийцу не нашли, – ровным голосом произнес он, – и тем не менее следствие добилось неплохих результатов.

– «Операция прошла успешно, пациент скончался», – прокомментировал это заявление Глеб.

Ирина Андронова поспешно прикрыла рот ладонью. Могла бы этого и не делать – ее смеющиеся глаза явно указывали на то, что неуместная шутка Глеба Петровича достигла цели.

Федор Филиппович проигнорировал данную реплику как совершенно неуместную. Он мог позволить себе такое великодушие, ибо точно знал: когда задание будет сформулировано, Сиверову станет не до смеха.

– Следствие добилось очень неплохих результатов, – с нажимом повторил он, – о чем, по-моему, красноречиво свидетельствует уже тот факт, что выставка в Риме, хоть и с некоторым опозданием, все-таки состоится. Нам удалось замять очень крупный международный скандал. Разумеется, дипломаты и высшее руководство обеих стран приложили к этому определенные – и притом немалые – усилия, однако главная заслуга, на мой взгляд, принадлежит все-таки тем, кто вел следствие по факту убийства Витторио Манчини. Им удалось неопровержимо доказать, что это была тщательно спланированная провокация, целью которой являлось резкое обострение отношений между Италией и Россией.

– Странно, – задумчиво, без тени обычного ерничества пробормотал Глеб. – Кому это могло понадобиться?

– А ты подумай, – предложил генерал. – Нет ли, случайно, вблизи Апеннинского полуострова какого-нибудь проблемного региона, где усиление влияния России было бы для кого-то нежелательно?

– А есть ли на этой планете хоть один регион, не считая Белоруссии, где усиление нашего влияния было бы желательно хоть для кого-нибудь? – с иронической улыбкой начал Глеб, но тут же осекся и замолчал. – Черт побери! – воскликнул он после непродолжительной паузы. – Вот поганцы!

– Я ничего не понимаю, – обиженно призналась Ирина Андронова.

– Поймете, – пообещал Федор Филиппович. – Конечно, если этот болтливый тип в темных очках помолчит хотя бы пять минут и даст мне наконец возможность высказаться.

– Нем как могила, – быстро произнес Глеб. – И весь внимание. Такая, знаете ли, внимательная могила…

Вознаградив его за эту реплику долгим выразительным взглядом, Федор Филиппович кашлянул в кулак и перешел к неторопливому и обстоятельному изложению событий почти трехмесячной давности.

Со стороны моря тянуло ровным сильным ветром, доносившим шум волн, раз за разом разбивавшихся о подножие глинистого обрыва. Этот шум означал, что в ближайшее время море съест еще один участок берега, который был не в состоянии выдержать его постоянный бешеный напор. Подмытая глина под ударами волн и под собственной тяжестью отслаивалась огромными пластами; трещины росли, ширились, отколовшийся участок береговой кручи постепенно оседал, отчаливал, как пустившийся в плавание очень тихоходный корабль, и, наконец, с громким шумом рушился в море. Крупные куски спрессованной до каменной твердости глины потом в течение всего купального сезона лежали на дне. Волны мало-помалу размывали их, поднимая рыжую муть; длинные космы когда-то росшей на краю обрыва под щедрым украинским солнцем, а теперь мертвой, гниющей травы шевелились у поверхности воды, пугая отдыхающих.

Море уже вплотную подобралось к огородам окраинной слободы; по слухам, в некоторых местах вдоль старых, покосившихся заборов по-над обрывом было уже не пройти. После обвалов, вызванных зимними штормами, эти заборы кое-где повисли в воздухе, и висеть им там оставалось всего ничего: не пройдет и месяца, как гнилые жерди треснут, переломятся, и все это добро, как водится, посыплется в море. Ну и черт с ним со всем; в море, что ни день, сыплются тонны всякой дряни, а ему хоть бы что. Главное, чтобы вода в нем не кончилась, потому как посуху корабли в порт не пойдут.

Ветер донес с моря протяжный басовитый гудок стоящего на рейде теплохода. Этот звук прозвучал для Степана Денисовича Тарасюка райской музыкой, напомнив, что все у него в жизни хорошо, а скоро будет еще лучше. На протяжении нескольких лет, пока торговый порт Ильичевска был закрыт, город, а вместе с ним и Степан Денисович, влачил довольно жалкое существование. Отдыхающие, приезжавшие сюда со всех концов бывшего Союза, служили для здешних обитателей едва ли не единственным источником дохода. И что это был за доход! Ильичевск сроду не значился в списках фешенебельных, популярных курортов. Места тут были не шибко живописные, берега глинистые, приличных пляжей – раз, два и обчелся, так что отдыхать сюда ехал в основном народ, который попроще, победнее, а с такого контингента особо не разживешься. Словом, какой курорт, такая и публика, а какой клиент, такой с него и навар…

Все изменилось в одночасье, когда в порт явились китайцы. Вот уж, действительно, не было бы счастья, да несчастье помогло! Разве мог Степан Денисович когда-либо подумать, что жизнь его резко переменится к лучшему благодаря этой желтопузой шантрапе? Да такое и в страшном сне не приснится! Ведь это ж не народ, не нация, а банда косоглазых клоунов! То они книжки жгут, то воробьев поголовно истребляют, то, понимаешь ли, в каждом дворе сталеплавильную печь наладить норовят… Одно слово – анекдот! А вот поди ж ты, взялись за ум, да еще как! Весь мир своими товарами наводнили, поднялись, разбогатели… И, что характерно, безо всяких там революций, под руководством все той же, не к ночи будь помянута, коммунистической партии. Что значит дисциплина! Что значит, когда у руководства страны в головах мозги…

Короче, были косоглазые, а стали зарубежные инвесторы. Благодетели, одним словом. Порт при них ожил, зашевелился, замаячили на рейде корабли, побежали по рельсам составы, дрогнули стрелы портовых кранов, потащили из бездонных трюмов тюки да ящики… Красота!

Главная же красота – в понимании Степана Денисовича, естественно, – заключалась в следующем. Действующий порт – это, ребятки, такая прорва материальных ценностей, что случай поживиться чем-нибудь на дармовщинку упустит разве что ленивый или совсем уж глупый. Среди украинцев, считал Степан Денисович, ленивых да глупых испокон века не водилось – по крайней мере, таких, что не сообразили бы взять то, что плохо лежит. Эге-ге-ге! Да откуда ж им, таким, взяться-то после семидесяти лет советской власти?!

Короче, где порт, там и воровство. Ну а как иначе? Не хочешь, чтобы крали, положи свое добро под замок, охрану поставь. А на людей пенять нечего. Как же удержаться, если человек сызмальства что украл, тем и жив!

Словом, в порту без охраны никак. И опять же ясно, что набирают эту охрану не из марсиан или тех же китайцев, а из своих, местных жителей. А набирал ее, охрану, кто? Не знаете? Ага! То-то и оно, что Степана Денисовича Тарасюка кум, Кандыба Остап Григорьевич. Так оно и вышло, что бывший слесарь судоремонтного завода Степа Тарасюк, почти полных восемь годков мыкавшийся без работы, сделался начальником караула. А караул – это не бабуся с берданкой, не пара калек со свистками, а полтора десятка крепких, тренированных мужиков, и все при табельном оружии. Сила! С такими орлами сильно не забалуешь и чужое добро почем зря в свою нору уже не попрешь.

Оно, конечно, охрана – тоже люди. Платили китайцы неплохо, но где вы видели человека, которому зарплаты хватает?! Ясно, что не каждого вора ловили – бывало, что и отворачивались, покуда кто-то через дыру в заборе краденое волок. Город-то невелик, все друг друга знают, так как же не помочь соседу по старой-то дружбе? Ну, не бесплатно, конечно, это уж как заведено…

А только за Степаном Денисовичем такого не водилось. Он с самого начала, с первого дня, так себя поставил: нет, и точка! Не положено, значит, не положено. Обижались на него, конечно, но Тарасюк в таких случаях всегда говорил: на обиженных, мол, воду возят. А как иначе-то? Если поставили его охранять, оказали, понимаешь, доверие, так он и будет охранять. И никаких гвоздей!

Не сразу, конечно, но избранная Степаном Денисовичем твердая гражданская позиция начала приносить плоды. Дисциплина у него в карауле установилась такая, что любая армия позавидует, и воровство с портовых складов во время его дежурств прекратилось – вообще прекратилось, полностью. И прошло совсем немного времени, прежде чем новое начальство это заметило, а заметив, стало Степана Денисовича поощрять: оклад повышать, премии подбрасывать, а там и до повышения дошло. Стал Тарасюк в свои неполные сорок лет и со средненьким своим образованием ни много ни мало заместителем начальника службы безопасности всего, понимаете ли, порта! Потому что образование образованием, а для того, чтоб работу как следует наладить, совсем другие качества нужны. Какие? Ну кто ж это станет своими секретами задаром делиться? Степан Денисович до всего своим умом дошел и другим того же желает…

С моря тянуло йодом и водорослями, а в саду, что когда-то разбил отец Степана Денисовича, уже чувствовался сладкий запах цветения. Почки на деревьях треснули, ветви окутались зеленоватой дымкой, цветочные бутоны набухли – вот-вот распустятся. Стоя на увитом виноградными лозами крыльце старого отцовского дома со стаканом ледяного домашнего вина в руке, Тарасюк с удовольствием озирал свое хозяйство. Здесь, как и на службе, у него был полный порядок: дорожки подметены, грядки выровнены по линеечке и уже радуют глаз свежей зеленью всходов, деревья аккуратно побелены, трава повыдергана еще осенью и даже старенькая «таврия», купленная в незапамятные времена, чисто вымыта, отполирована и сверкает, будто только что с конвейера.

Почесывая округлившийся в последнее время волосатый живот, Степан Денисович опять, как это случалось теперь чуть ли не каждое утро, подумал, не затеять ли ему стройку. Дом, хоть и просторный, порядком обветшал. Нет, лет сто он еще простоит, а может, и больше, но вид у него уже не тот. Несовременный вид, неряшливый, таким отдыхающих не привлечешь. Им подавай стены побелее – из этого, как его… сайдинга, что ли? – и чтобы крыша из красной металлочерепицы. Отдельный вход, стеклопакеты, кондиционер, удобства в каждой комнате – это уж как водится. Накладно, конечно, зато и отдача совсем другая. Если сильно не дорожиться, отдыхающий к Степану Денисовичу просто валом повалит, косяком попрет, все соседи от зависти удавятся!

Часть сада, конечно, придется вырубить, чтоб было место для машин. Стоянка во дворе – еще один плюс. Тарелку спутниковую на крышу присобачить, поставить в каждой комнате по дешевенькому телевизору, и будет не дом, а настоящий отель, хоть пять звезд на него вешай!

Надо строиться, решил Тарасюк. Хотя, конечно, если делать все по уму, деньги понадобятся большие.

При мысли о больших деньгах настроение у него немного испортилось. Степан Денисович в два глотка осушил стакан, поставил его на перила крыльца, вынул из кармана растянутых тренировочных брюк сигареты и закурил. Сегодня у него был свободный день – самое время пораскинуть мозгами, решить, как быть дальше. Ведь большие деньги – это, конечно, хорошо, но и риск получается немаленький…

Само собой, приработок у Степана Денисовича имелся – как же без этого? Жизнь сложилась так, что он привык не брезговать никаким заработком. Ловил и вялил бычков, чтоб потом продавать отдыхающим, креветкой промышлял, делал домашнее вино – и для себя и, опять же, на продажу, – летом пускал в дом постояльцев… Он бы и зимой пускал, да только кому зимой нужен Ильичевск?

Ну и, конечно, работа. Солидный оклад, премиальные… Есть-пить-одеваться на эти денежки можно было очень даже хорошо, а вот дом построить – извини-подвинься. Потому что большая зарплата – это одно, а большие деньги – совсем другое. Они потому и большие, что большим трудом достаются, большим риском.

Каким обещает быть риск, Степан Денисович себе представлял – так, в самых общих чертах. Трясти станут всех, в том числе и охрану, и начнут, конечно, с самого верха, потому что такие дела без наводки не делаются. Ну, это-то Степан Денисович переживет, это ему как-нибудь не впервой.

А вот насчет прибыли надо было подумать, и подумать хорошенько.

Тарасюк машинально сунул руку в карман своих спортивных шаровар – не в тот, где лежали сигареты и зажигалка, а в другой, который с дыркой. Дырка была на месте, а кроме того, в кармане обнаружился крохотный, чуть больше спичечного коробка, калькулятор, подаренный Степану Денисовичу полгода назад одним китайцем – леший его знает, кем он там у них числился, этот косоглазый. Тарасюк не помнил, чтобы клал эту штуковину в карман, однако она была там – будто сама залезла, заранее зная, что пригодится.

Вынув калькулятор и откинув пластмассовую крышечку с окошком дисплея, охранник принялся неуклюже тыкать толстым пальцем в крошечные кнопки. При каждом нажатии калькулятор издавал противный электронный писк. Побаловавшись так минуты три или четыре, Степан Денисович захлопнул крышку и раздраженно сунул машинку в карман, потому что толку от нее было ноль целых хрен десятых. Чего считать-то, когда ничего толком неизвестно? Ни названия товара, ни цены на этот товар, ни размеров партии – ничего этого Тарасюк не знал. Знал только, что партия ожидается крупная – такая крупная, что все начальство в порту уже третий день стоит на ушах.

Он попытался хотя бы приблизительно прикинуть размеры возможного барыша. Вот взять, к примеру, самые обыкновенные таблетки – обезболивающие там или жаропонижающие. Дешевые… Хотя кто и где их нынче видал – дешевые таблетки? Но допустим, что дешевые.

Теперь дальше. В таблетках что работает? Анальгин там, парацетамол всякий или запрещенный димедрол – это все названия, умными докторами для дураков придуманные. А если разобраться, лучшего обезболивающего, чем наркота, до сих пор ни одна зараза не придумала. Значит, в каждой такой таблетке хоть капелька ее, да есть. А остальное – просто наполнитель, вроде мела, или что там еще они туда кладут.

Или взять, к примеру, эфедрин, которым в золотые деньки Степиного детства кашель лечили. Он тогда в любой аптеке продавался, и даже без рецепта. А ведь если этот самый эфедрин не в микстуре пить, а вколоть, понимаешь ли, в вену, эффект, говорят, получается оч-чень интересный! Потому что эфедрин – это не средство от кашля, как некоторые до сих пор думают, а синтетический наркотик. Во как!

В конце концов, большая партия лекарств – это уже очень большие деньги. А большая партия СЫРЬЯ для изготовления лекарств – это… это… Это о-го-го! Ведь не мел толченый они из самого Китая морем везут, не траву сушеную, которая, скажем, от поноса… или, наоборот, для. Нет, везут они что-то забористое и явно недешевое, раз в управлении порта по этому случаю такой кипеж. Привезут, загрузят фуру под самый тент, отволокут на фабрику, смешают с этим своим наполнителем и наштампуют, сволочи, таблеток. А может, уколов, кто их там разберет…

Так вот, в любом случае, навар обещает быть очень приличным. А если в этом их сырье содержится хотя бы процентов двадцать наркоты, тогда… Какой у фуры объем кузова? Так, ага… Эх, знать бы еще, какой у этого порошка удельный вес! Или это и не порошок вовсе? А что тогда – жидкость? Да нет, вряд ли, жидкий наркотик – это всегда раствор. А какой смысл тащить через полмира раствор? Как будто у нас своей воды мало…

У него за спиной распахнулась дверь. Степан Денисович понял это не глядя, по звуку, потому что зимняя сырость, как обычно, не пошла дверным петлям на пользу.

– Ты погляди, – раздался женский голос, почти такой же скрипучий, как несмазанные петли, – оно стоит! Курит оно! И стакан тут как тут! Уже гляделки залил! Дома дел невпроворот, а оно кислород нюхает! Чтоб он тебе поперек нюхалки стал, этот кислород!

Под местоимением «оно» подразумевался, ясное дело, сам Степан Денисович, а скрипучий голос, ржавым напильником царапавший прямо по нервам, принадлежал не Бабе Яге, не ведьме какой-нибудь из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», а его законной супруге, Оксане Даниловне Тарасюк.

– Шо ты молчишь? – продолжала она. Голос жены ржавым шурупом ввинчивался Тарасюку прямо в спинной мозг; он не обернулся, поскольку и так знал, что Оксана стоит на пороге, уперев кулаки в тощие бока, что ее жидкие бесцветные волосы торчат в разные стороны, что она в своем вечном ситцевом халате неопределенной расцветки и сверлит его затылок таким взглядом, словно он украл и пропил ее приданое. – Шо ты молчишь, я тебя спрашиваю? Опять об отеле своем мечтаешь? Го-о-ос-с-споди-и-и, вот же ж послал Бог наказание!

– Та, – не оборачиваясь, с досадой бросил Степан Денисович.

– Шо «та»? Шо ты такаешь, ты мне скажи?

«Вот же зараза, – с тоской подумал Тарасюк. – И как меня угораздило жениться на этой прободной язве? Где были мои глаза?»

При этом он отлично помнил, что дело было вовсе не в его глазах, а в избыточном количестве выпитой им на свадьбе школьного друга водки, неудачном стечении обстоятельств и в конечном итоге беременности, которую Оксана Даниловна предъявила своему будущему супругу, когда предпринимать что-либо по этому поводу было уже поздно.

– Геть, – сказал он, по-прежнему стоя к жене спиной.

Сказано это было вполголоса, но Оксана Даниловна, как ни удивительно, услышала. Странное дело, но собственные скрипучие вопли никогда не мешали ей слышать все, что говорилось вокруг, особенно то, что вовсе не предназначалось для ее ушей.

– Шо такое? – воинственно поинтересовалась она.

Тарасюк с трудом подавил инстинктивное желание втянуть голову в плечи, поскольку в руках у жены вполне мог оказаться какой-нибудь твердый, тяжелый предмет – скалка или даже сковорода. Считается, что сварливые жены дерутся сковородками только в анекдотах. Как бы не так! Обстановка в доме Тарасюков уже давно была максимально приближена к фронтовой: чуть зазевался – получи по черепу, да так, что искры из глаз!

Ощущение, что его вот-вот с похоронным звоном огреют чугунным донышком по затылку, сделалось нестерпимым, превратившись из предположения почти в уверенность. Поскольку бежать было ниже его достоинства, Степан Денисович резко развернулся лицом к противнику и перешел в контрнаступление.

– Геть отсюда, я сказал! – рявкнул он так, что зазвенело в ушах. – Геть, чтоб я тебя, змею, не видел! Это я – наказание?! Бога побойся! Да ты, дура, пальцем деланная, молиться на меня должна, как на икону! Вот брошу тебя к чертовой матери, будет тебе тогда Господнее наказание!

Жена открыла рот, но Степан Денисович шагнул вперед, занося над головой сжатый кулак. Тут Оксана Даниловна, хоть и дура, сообразила, что дело пахнет керосином. Она проворно юркнула в дом и попыталась захлопнуть дверь, но Тарасюк успел ухватиться за ручку и так рванул ее на себя, что жена упала на колени.

– Рятуйте, люди добрые! – негромко, чтобы не доводить до греха, взвыла она и, как была, на четвереньках, задом наперед быстро-быстро поползла в глубину веранды. – Рятуйте!

– Цыц, дура, – сказал довольный одержанной победой Степан Денисович, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться при виде этого упоительного зрелища. – Цыц, говорю! Людей постесняйся, припадочная…

Он тяжело протопал мимо все еще копошившейся в углу на четвереньках жены, пересек наполненную запахом вчерашнего борща кухню и вошел в спальню, которую вот уже без малого двадцать лет делил с женой. На стене висела свадебная фотография в рамке; Тарасюк свирепо покосился на нее, но решил, что на сегодня репрессий хватит – жена могла, как крыса, потерять инстинкт самосохранения и устроить ему по-настоящему веселую жизнь.

Вообще, оказалось, что за время ссоры Степан Денисович успел незаметно для себя решить многое. Например, стоя перед открытым шкафом и выбирая брюки, он вдруг понял, что решение по поводу ожидаемого груза лекарственных препаратов уже принято. Как говорится, решено, подписано и обжалованию не подлежит…

Еще он, оказывается, решил, что с этой так называемой семейной идиллией пора кончать к чертовой матери. Сколько можно, в самом-то деле?! Ведь так не заметишь, как вся жизнь пройдет! На кой ляд ему сдалась эта гостиница, занюханный этот самопальный отель? Что ему, заняться больше нечем?

Оказалось также, что план предстоящего расставания с драгоценной Оксаной Даниловной уже как-то сам собой сложился в голове. Он был совсем простой, а значит, имел все шансы на успех.

Во-первых, провернуть это дело с порошком. Сколько там ему с этого дела обломится, не так уж и важно – что обломится, все будет его. А судя по всему, все-таки немало. Вот и хорошо.

Во-вторых, жене – ни слова. Пусть думает, что все идет своим чередом. А он тем временем продаст машину – от нее все равно давно пора избавиться, пока не рассыпалась ржавым прахом, – и осторожненько подыщет покупателя на дом. Дом хороший, крепкий, просторный, и до моря недалеко. Гараж есть, лодка в придачу пойдет… Хорошо, что у жены прав на дом никаких! Его это дом, от родителей наследство. А она, дуреха, здесь даже и не прописана. Теща, карга старая, сидит в своей однокомнатной хрущобе – и приватизировать ее не хочет, и помереть никак не соберется. А эта дура, доченька ее ненаглядная, до сих пор там прописана, чтоб квартирка из-под носа не уплыла. Эх, хорошо! Вот пускай к мамаше своей и отправляется, там пускай и живет. Авось за неделю друг дружку заживо сожрут, даже косточек не останется. Хорошо!

Главное, тихо. Проснется она однажды, глядь – мужа след простыл, а в дверях новые хозяева стоят, купчую на дом в руках держат. Вот тогда пускай покричит, дура… Э-эх, хорошо!!!

Через десять минут Степан Денисович Тарасюк, одетый в приличные, хотя и заметно поношенные, серые брюки, бежевую спортивную куртку и новенькие, чересчур яркие кроссовки фирмы «Рибок», вышел из дома и сел за руль своей «таврии». В последний момент, когда двигатель уже завелся, наполнив заплетенный виноградными лозами дворик сизым бензиновым дымом, из-за угла дома выскочила, размахивая руками, воспрянувшая духом Оксана Даниловна. Рот у нее открывался и закрывался, она что-то кричала, но у Степана Денисовича не было охоты с ней препираться. Он включил передачу и дал газ, заставив неисправный глушитель свирепо взреветь.

Вишневая «таврия» вывернула на улицу и, прыгая по ухабам, покатилась в сторону городского центра. Степан Денисович Тарасюк направлялся в Одессу, оставив свою благоверную в полной растерянности стоять посреди опустевшего двора, кашлять и разгонять руками дым.

– Витторио Манчини был убит в ванной комнате своего номера, когда принимал душ. Три выстрела были сделаны прямо сквозь пластиковую занавеску душа, после чего его добили контрольным выстрелом в голову.

Федор Филиппович выложил на стол потрепанный конверт с фотографиями места происшествия. Ирина Андронова глянула раз и отвернулась, явно борясь с тошнотой. Сиверов просмотрел фотографии одну за другой с профессиональным интересом, покосился на Ирину, сложил карточки в конверт, а конверт вернул генералу.

– Чистая работа, – сказал он.

– Калибр пуль – девять миллиметров, – утвердительно кивнув, продолжал Потапчук. – Гильзы остались на месте преступления. По мнению экспертов, стреляли из пистолета чешского производства – того самого, который нашли там же, в ванной, в мусорной корзине. Пистолет чешский, глушитель кустарного производства, но весьма эффективный. Отпечатков, разумеется, никаких.

– Ну, еще бы, – задумчиво пробормотал Слепой.

– Труп обнаружила горничная в десятом часу утра. По заключению медицинской экспертизы, смерть наступила около полуночи. В это время посторонних в гостинице не было…

– Кто дал такую информацию?

– Служба безопасности «России».

– Федеральная?

– Помолчи, пожалуйста. Как будто ты не знаешь, что это, считай, одно и то же… Так вот, проверка постояльцев в самом начале выявила главного подозреваемого. Им оказался некто Слободан Драгович, серб, буквально накануне прибывший из Черногории по приглашению общества российско-сербской дружбы. В ночь убийства он покинул гостиницу, не заплатив по счету.

– Не слишком умно, – заметил Сиверов.

– Да, – согласился Федор Филиппович, – но это лишь в том случае, если паспорт, по которому ты зарегистрировался в гостинице, настоящий.

– А, так он был ненастоящий!

– В том-то и дело, что самый настоящий.

– Тогда беру свои слова обратно. Никакая это не чистая работа. Или убийца – не Драгович.

– Именно Драгович. Подходы к номеру, где был убит Манчини, контролируются видеокамерами. Вот, полюбуйся.

Сиверов взял протянутую генералом кассету и вставил ее в приемную щель видеомагнитофона. Кто-то позаботился перемотать запись до нужного места, и на экране телевизора сразу возникло изображение человека, идущего по гостиничному коридору. Почти поравнявшись с камерой, человек вдруг поднял голову и посмотрел прямо в объектив, словно давая возможность получше себя разглядеть. У него были черные, прямые, немного не достающие до плеч волосы, густые брови, нос с легкой горбинкой и аккуратная бородка. На левой щеке виднелся приметный шрам – от ножевого ранения, как сразу же определил Глеб. Человек был одет в короткое черное полупальто и белый шарф, на левом плече висела дорожная сумка. Белые цифры в нижнем правом углу экрана указывали время, когда была сделана запись, – около полуночи того самого дня, что стал последним для Витторио Манчини.

– Это он? – спросил Глеб.

– Слободан Драгович, – подтвердил генерал. – Причем оказаться перед номером Манчини случайно он просто не мог – его номер расположен на пятом этаже, да еще и в другом крыле.

– М-да, – глубокомысленно произнес Сиверов, – чтобы так неосторожно себя вести, надо иметь очень веские причины. Например, ревность. Или месть. Этот Манчини, случайно, не соблазнил его сестру?

– У Драговича нет сестры, – проворчал Федор Филиппович. – И жены нет. Нет даже матери, чтоб ты окончательно успокоился. А Манчини никогда не бывал в Сербии и Черногории. Личные мотивы исключены, Глеб.

– И это, конечно, было проверено.

– Не ты один умеешь работать. Я могу продолжать?

– Виноват, – сказал Сиверов. – Иногда и на могилы нападает любопытство.

– Так вот, – продолжал Федор Филиппович. – Как будто всего этого было мало, в номере Драговича обнаружили пустую коробку из-под пистолетных патронов. Девятимиллиметровых, чешского производства – словом, от того самого пистолета. Она валялась в мусорной корзине, как какой-нибудь пакетик из-под чипсов или сигаретная пачка.

– У, – разочарованно протянул Глеб, явно шокированный таким непрофессионализмом.

Генерал посмотрел на него с любопытством, явно ожидая продолжения.

– Еще что-нибудь скажешь? – спросил он.

– Для однозначного вывода этой информации маловато, – выпрямившись и напустив на себя серьезный вид, сказал Сиверов. – Пока мне кажутся наиболее вероятными два варианта: либо этот Драгович неумный дилетант, либо имела место грубая подстава. Кто он, вообще, такой? Писатель, художник, политик? Что у него за дела с обществом российско-сербской дружбы? Чем занимался в Москве – договаривался о проведении дней сербской культуры?

Федор Филиппович одобрительно покивал головой.

– Надо вам сказать, – доверительно сообщил он, – что это самое общество российско-сербской дружбы после инцидента в гостинице «Россия» долго имело весьма бледный вид. Трясли их, как грушу, и кое-что вытрясли. Этот Слободан Драгович имеет к культуре и всякому там фольклору такое же отношение, как и к ракетостроению. По образованию – инженер-строитель, активный участник боевых действий в Косово, авторитетный полевой командир. С недавних пор вплотную занялся политикой, но лично у меня сложилось впечатление, что делалось это скорее для отвода глаз. Под видом разнообразных переговоров и урегулирований этот парень продолжал формировать боевые дружины, закупать оружие, боеприпасы, горючее… И в Москву он приехал не хороводы водить. Деятели из общества, которые его пригласили, очень долго крутили хвостом, прежде чем признались, что Драгович приезжал сюда за деньгами.

– Он их получил? – быстро спросил Глеб.

– Они утверждают, что нет. Он исчез из гостиницы как раз накануне процедуры передачи денег и больше не появлялся. Международный розыск также ничего не дал.

– Тогда это действительно подстава, – уверенно сказал Сиверов. – Потому что иначе получается полная ерунда. Человек уже много лет воюет, защищая свой народ. Едет в Москву за деньгами, которые нужны ему, чтобы продолжать эту войну. А может, и еще зачем-нибудь – например, накормить голодных, приютить бездомных. Или просто поделить эти бабки с друзьями по оружию и, скажем, пропить… Словом, миссия у него важная. Я не спрашиваю, откуда деньги…

– И правильно делаешь, – вставил Потапчук.

– …потому что получить ответ не рассчитываю. Да он мне и не нужен. Сербы всегда смотрели на Россию с надеждой. Россия их, конечно, предала, но все-таки не до конца, и лучшего союзника им все равно не найти. И вот, имея такой расклад, Драгович, практически не скрываясь, идет в номер к Манчини и всаживает в беднягу четыре пули. При этом он оставляет после себя вагон прямых улик, а для полноты картины еще и сбегает из гостиницы, не заплатив по счету. Отлично! Налицо международный скандал, в котором оказываются замешаны не только Россия и Италия, но еще и Сербия – та самая Сербия, за которую он уже много лет дерется с оружием в руках. Получается, что Россия с Италией в ссоре, и обе при этом очень, очень сердиты на сербов. Просто великолепно! С такими патриотами Сербии никакие враги не нужны. Я только не понимаю, как все это было проделано и куда подевался Драгович. Он не мог, не должен был убить этого итальянца, потому что ему это было совершенно ни к чему. И вся эта гора улик… Тут ведь как с лекарством: стоит принять слишком много таблеток, и можешь твердо рассчитывать на обратный эффект – летальный исход вместо выздоровления практически гарантирован.

– Точно так же рассуждали и те, кто вел следствие, – согласился Федор Филиппович. – Драговича продолжали искать по всем аэропортам, морским и железнодорожным вокзалам, и на каждом посту пограничного контроля имелась его фотография. Но все несообразности, на которые ты так точно указал, тоже не были оставлены без внимания. А потом всплыл этот Алехин…

– Алехин?

– Юрий Алехин, охранник казино «Фортуна». Видите ли, когда в Югославии началась заваруха, он уехал туда по туристической путевке и сразу же примкнул к отряду, которым командовал Драгович. Тогда многие так делали – кто ради денег, кто из солидарности, из желания помочь братьям-славянам… Алехин из числа последних. С Драговичем он сошелся довольно близко…

– Фронтовое братство, – вставил Глеб.

– Оно самое. Он спас Драговичу жизнь, вынес его, раненого, из-под огня. Видел шрам на щеке? Алехин, по его словам, своими руками зашивал этот порез обычной швейной иголкой.

Ирина Андронова зябко передернула плечами, но промолчала. Она не понимала, какое отношение все это имеет к ней, но задавать вопросы не спешила: вряд ли Федор Филиппович искал встречи с ней только для того, чтобы попугать ее всеми этими кровавыми историями.

– Алехин получил от Драговича письмо, – продолжал Потапчук, – в котором тот сообщал о своем скором приезде в Москву. По каким-то причинам ответить Драговичу вовремя Алехин не сумел, а потому просто явился в аэропорт, чтобы встретить приятеля там. Так вот, Драгович, который всего месяц назад прислал ему теплое письмо, где сам настойчиво предлагал встретиться, своего фронтового друга попросту не узнал. Да и сам Алехин, когда немного поостыл, начал сомневаться, что видел в аэропорту именно Слободана Драговича. По его словам, у того сильно изменилась походка, а заодно и голос. Кроме того, в речи серба Алехину почудился акцент…

– Думаю, албанский, – предположил Глеб.

– Голова у тебя работает неплохо, – с удовольствием констатировал Потапчук. – Да, албанский. Все сходится, не так ли? Никто не получил бы большей выгоды от этого трехстороннего международного скандала, чем албанцы. И кто, кроме них, мог быть заинтересован в том, чтобы деньги, за которыми ехал Драгович, не попали по назначению? Короче говоря, была произведена графологическая экспертиза. Эксперты исследовали письмо Драговича Алехину, а также его подпись, оставленную на гостевой карточке гостиницы «Россия». Почерки, как и следовало ожидать, оказались разными.

– И это, увы, ничего не доказывает, – вставил Глеб. – Откуда вы знаете, что Алехин говорил правду? Может, он обыкновенный псих?

– Ну, во-первых, он действительно какое-то время воевал в Югославии, а потом имел неприятности из-за просроченной визы. И вообще, Глеб Петрович, не ты один на свете такой умный. Как только предварительные данные были суммированы, мы связались с сербами и изложили им все обстоятельства дела и свои соображения. Они, как оказалось, даже не подозревали, какие тучи собираются над их головами, и, получив наш запрос, сразу же включились в дело. Правда, долго искать им не пришлось: труп Драговича обнаружился на дне ущелья, через которое проходит единственная дорога от Подгорицы до местного аэропорта. Погибший находился за рулем разбитой машины; все это могло бы сойти за обычное дорожное происшествие, если бы не засевшая у него в голове пуля.

– Девятимиллиметровая, – с кривой улыбкой предположил Глеб, – из чешского пистолета.

– Этого я не знаю, – сказал Федор Филиппович. – Знаю только, что из Черногории в Москву под именем Драговича вылетел кто-то другой, и этот другой здесь даром времени не терял.

– Между прочим, – заметил Глеб, – все это наводит на любопытные размышления. Чтобы все так четко спланировать и провернуть, они должны были располагать точной информацией о времени вылета Драговича, а также о графике визита Манчини в Москву. Это, как минимум, утечка информации. А то, как чудесно эти два визита совпали по времени, заставляет предположить, что это было кем-то подстроено. Ну, не бывает таких совпадений! Подмена Драговича состоялась в рамках четко спланированной операции. Кто-то очень постарался, чтобы эти российско-сербские друзья захотели поделиться с ним своими сбережениями не раньше и не позже, а как раз тогда, когда в Москве был Манчини. Да и гостиница могла бы быть поскромнее, однако его разместили не где-нибудь, а именно в «России»! Хорошо еще, что не в соседнем номере…

– Это всего лишь предположение, – быстро и довольно резко сказал Федор Филиппович. Тон у него был такой, что Глеб сразу понял: никакое это не предположение, но обсуждать подобные вопросы в присутствии Ирины Андроновой генерал считает, мягко говоря, нецелесообразным. – Вообще, – продолжал Потапчук, – я рассказал все это только для того, чтобы вы могли правильно оценить степень риска и серьезность сложившейся ситуации. Сдается мне, эта история пока что очень далека от завершения. Отлично задуманная провокация провалилась, не дав желаемого результата. Россия продолжает укреплять отношения с Италией, а следовательно, и свои позиции на Балканах, в частности в некоторых республиках бывшей Югославии. Предстоящая выставка в Риме – еще один шаг в том же направлении, и я возьму на себя смелость предположить, что этому шагу попытаются помешать.

– Как это? – не поняла Ирина.

Или сделала вид, что не поняла. Федору Филипповичу казалось, что второй вариант несколько ближе к истине. Ирине Андроновой, профессиональному искусствоведу, просто не хотелось в деталях представлять себе, каким образом убийцы Манчини и Драговича могут попытаться помешать проведению выставки. Генерал искренне ей сочувствовал, но время поджимало, и он не мог позволить уважаемой Ирине Константиновне тешиться иллюзией благополучия.

– Как угодно, – ответил он на заданный Ириной вопрос. – Вплоть до полного уничтожения экспозиции.

– Что?! – ахнула Ирина.

– Подумайте сами, Ирина Константиновна, – сухо и жестко предложил Потапчук, не давая ей времени на возмущение, испуг и прочие дамские штучки. – В первый раз они выбрали мишень, удар по которой оказался наиболее болезненным, – убрали официального представителя Италии и родственника итальянского премьера в одном лице. Бесследное исчезновение где-то между Москвой и Римом воистину бесценной, любовно подобранной коллекции знаменитейших шедевров русской живописи нанесет не менее болезненный удар как по России, так и по Италии. А дорога от нас до Апеннин пролегает по таким местам, где может произойти все что угодно.

– Боже мой, – с трудом проговорила Ирина. – И вы, зная об этом, все-таки намерены отправить выставку в Рим?!

– Во-первых, это не моя идея, – возразил Потапчук, – а договоренность первых лиц двух государств. У них, знаете ли, немного иной взгляд на подобные вещи. Согласитесь, желающих проделать дырку в каком-нибудь видном политическом деятеле всегда намного больше, чем вандалов, стремящихся умыкнуть грузовик с картинами. Смертельный риск – неотъемлемая часть их повседневной жизни, и им, возможно, кажется, что это понятно всем и каждому. Для того, Ирина Константиновна, и существуют спецслужбы, чтобы президенты и премьеры были живы, а картины и статуи – целы.

– Я памятник себе воздвиг нерукотворный, – тихо, но вполне отчетливо пробормотал Сиверов.

– Кроме того, – продолжал Федор Филиппович, сделав вид, что ничего не слышал, – ничего такого я вовсе не знаю. Я просто предполагаю, что нечто в этом роде может случиться, и пытаюсь действовать на упреждение. Вы же не станете отрицать, что любая выездная выставка связана с определенным риском, правда? Те или иные меры по обеспечению безопасности принимаются всякий раз, когда экспонаты покидают стены родного музея. Сегодня данная миссия возложена на нас с вами. Что тут необычного? Вы прекрасный искусствовед и отлично знаете, как следует перевозить картины, чтобы свести к минимуму риск их повреждения. И я тешу себя надеждой, что вы так же не сомневаетесь в наших с Глебом Петровичем профессиональных качествах, как мы не сомневаемся в ваших. Так в чем же дело? Неужто мы, трое опытных профессионалов, не справимся со своей работой? Ситуация действительно серьезная, но отнюдь не катастрофическая, а у вас такое лицо, словно я собственными руками уже волоку полотна из Третьяковки на костер, да еще и прошу, чтобы вы мне помогли.

– Простите, – пробормотала пристыженная Ирина. – В какой-то момент у меня возникло именно такое впечатление.

– Оно ложное, – объявил генерал. Он посмотрел на часы и едва заметно поморщился. – Что-то я сегодня разговорился. К дождю, что ли? Так вот, Ирина Константиновна, я вас очень прошу уделить подготовке экспозиции максимум внимания. Точнее, не столько самой экспозиции – с ней, как вы совершенно справедливо заметили, сотрудники музея справятся самостоятельно, – сколько людям, которые будут участвовать в этом процессе. Как можно больше говорите о выставке, причем не только с работниками Третьяковки, но и с посторонними людьми. И если кто-то вдруг начнет проявлять к вашим рассказам повышенный интерес, сразу же сообщите мне. Ничего не предпринимайте сами, только сообщите, договорились?

– Ну… договорились, – с видимой неохотой согласилась Ирина.

Она была разочарована и не хотела признаться в этом даже себе самой. В тех, увы, нечастых случаях, когда ей доводилось работать вместе с Потапчуком и Сиверовым, она получала столько адреналина, что его потом хватало надолго. Это было гораздо увлекательнее, чем езда на самоубийственной скорости по московским улицам, занятия спортом и даже секс; это было балансирование на узкой грани между жизнью и смертью, придававшее существованию особый, ни с чем не сравнимый вкус. Короче говоря, это было именно то, чего не хватало Ирине Андроновой. И вот вместо всего этого ей подсовывают какую-то тоскливую ерунду, сильно отдающую обыкновенным стукачеством: выспрашивать, вынюхивать, провоцировать ни в чем не повинных людей на неосторожные высказывания, а потом доносить на них…

Словом, если бы нависшая над выставкой угроза не выглядела такой реальной, Ирина скорее всего просто послала бы господ чекистов ко всем чертям и ушла, хлопнув дверью: пусть строят свои козни без нее. На какой-то миг ей даже почудилось, что все эти жуткие сказки Федор Филиппович выдумал и рассказывал тут только затем, чтобы ее завербовать, но она немедленно со стыдом отбросила эту мысль. К чему такие сложности? Уж кого-кого, а стукачей в нашем отечестве всегда хватало – добровольных, старательных, на все готовых ради лишнего рубля и возможности, оставаясь неузнанным, утопить ближнего своего в нужнике – любых, на выбор…

– Это важнее, чем вы думаете, – сказал Федор Филиппович, заметив и правильно оценив ее колебания. – Маршрут, по которому выставка отправится в Италию, будет держаться в строгом секрете. Возможно, все наши предположения так и останутся предположениями – дай-то бог! Но если что… В общем, противник постарается как можно лучше подготовиться к предстоящей акции, а для этого ему первым делом необходимо узнать маршрут. Понимаете?

– Да, – уже тверже ответила Ирина, – понимаю.

– Вот и прекрасно. Теперь ты, Глеб Петрович.

Сиверов поднял на лоб темные очки, потушил сигарету и сел ровно – ни дать ни взять прилежный ученик, готовящийся выслушать домашнее задание.

– Ответь-ка мне на один вопрос, – сказал Федор Филиппович, не без удовольствия. – Скажи, ты давно водил грузовик?

Все шло как обычно, раз и навсегда заведенным порядком, пока Запятая, этот сексуально озабоченный отморозок, не начал лапать бабу. И баба-то была так себе, смотреть не на что, да еще ко всему не первой молодости, но Запятая просто не мог упустить случай безнаказанно залезть кому-нибудь под кофточку, а в перспективе, понятное дело, и под юбку.

Баба, ясный перец, молчать не стала. Орать во всю глотку она побоялась, не говоря уж о том, чтобы отбиваться. «Ой, хлопчик, не надо!» – тихо и отчаянно простонала она, когда Запятая рванул у нее на груди блузку. «Надо», – глухо сквозь маску сообщил Запятая и одним отработанным движением, прямо как в кино, разорвал пополам кружевной лифчик. «Тэтэшник», чтобы не мешал, он засунул сзади за пояс брюк и теперь мог свободно пользоваться обеими руками. Он и стал ими пользоваться – без особой фантазии, но так активно, словно месил тесто для пампушек. Баба слабо дергалась и издавала невнятные, какие-то звериные звуки, которые могли означать как протест против грубого насилия, так и удовольствие – ее, поди, уже лет десять никто по-настоящему не тискал.

И вот тут ее муж, который до этого вел себя вполне прилично, вдруг озверел. Четко и резко, как какой-нибудь спецназовец на занятиях по рукопашному бою, он ударил Ворону, который его контролировал, коленом в пах, а когда тот сложился пополам, отоварил локтем по челюсти. Никто и охнуть не успел, как Ворона уже отдыхал, скрючившись, возле заднего колеса «пассата», а этот очкарик, мозгляк этот лысый, интеллигент в маминой кофте, очутился позади Запятой. Одной рукой он ухватил Запятую за шиворот, а другой – вот же сука! – выдрал у него из-за пояса «тэтэшку». Вряд ли он знал, как ею пользоваться, но в таких делах наперед никогда не угадаешь, кто на что способен. Никто ведь даже и не ожидал, что этот очкастый клоун выкинет такой фортель!

Лещу даже интересно стало: а что дальше? Но он, в отличие от Запятой, был человеком серьезным и помнил, что находится не в кинотеатре и не в борделе, а на работе. Поэтому в тот самый миг, когда очкарик занес руку, чтобы гвоздануть Запятую рукояткой «тэтэшника» в темечко, Лещ выстрелил в него из «Макарова» – не табельного, конечно, а второго, хранившегося в таких вот случаях в кармане форменных милицейских бриджей. Пуля ударила очкарика в незащищенный правый бок, и он повалился на землю, скуля и корчась от боли.

Баба заверещала, отпихнула обалдевшего от всех этих чудес Запятую, упала перед мужем на колени, схватила за грудки и стала, дура, трясти, как будто надеясь, что, если тряхнуть посильнее, они оба проснутся и будут, блин, в полном порядке. Лещ даже пожалел очкарика: мало ему дырки в боку, так еще эта полоумная трясет его, как грушу!

Он шагнул вперед, выбирая более удобную позицию, прицелился и выстрелил очкарику в голову – из чистого человеколюбия, понял? Потому что дернуть у лоха тачку и даже его замочить – это одно. Это, пацаны, работа, бизнес – профессия, короче. А смотреть, как человек мучается, болтается, как дерьмо в проруби, между жизнью и смертью, – такое может нравиться только полному отморозку вроде Запятой.

Баба заорала как недорезанная – будто мышь увидела, ей-богу! Лицо у нее теперь было густо забрызгано кровью, как и грудь с вывалившимися из разорванной блузки вислыми титьками, похожими на два полупустых кожаных мешка. Запятая, малость очухавшись, схватил ее за волосы и отшвырнул в сторону. Баба шлепнулась на задницу, раскорячившись, как в гинекологическом кресле, юбка у нее задралась, по морде ручьями текли слезы, смешанные с кровью и тушью для ресниц, – короче, хоть сейчас на конкурс «Мисс Вселенная»! Она уже не верещала, а только тоскливо подвывала, как получившая хорошую трепку собака.

Порядок был восстановлен. Ворона уже стоял, все еще не до конца разогнувшись, и держался одной рукой за яйца, а другой – за переднее крыло серебристого «пассата». Запятая подобрал пистолет и топтался рядом, как дурак, опасливо поглядывая на Леща. Тот как раз прикидывал, как бы это половчее засветить отморозку по чавке, чтоб не успел увернуться, и тут в кармане у него хрюкнул и противно задергался поставленный на вибрацию мобильник.

Лещ вынул телефон из кармана, глянул на дисплей и нажал кнопку соединения. Фуражка мешала ему, и он содрал ее с потной макушки, которой тут же приятно коснулся прохладный весенний ветерок.

– Ну? – сказал в трубку старший инспектор ДПС Полещук по кличке Лещ.

Трубка что-то быстро заквакала ему в ответ. Лещ послушал, сказал: «Понял» – и, прервав соединение, повернулся к своим орлам.

– Заканчивайте без меня, – скомандовал он. – Жмуриков в землю, тачку – к Лысому в гараж. Мне отъехать надо.

Ворона, которому все еще было не до разговоров, только коротко кивнул, продолжая баюкать свой омлет. Зато Запятая, из-за которого они чуть не облажались, все не мог угомониться.

– Так жмурик-то только один, – заявил он. – Телка-то еще живая! Видишь, тая… Может, я ее… того? Все равно ведь…

Лещ молча надел фуражку, а потом поднял руку с пистолетом, расположив воняющее пороховой гарью дуло так, что между ним и переносицей Запятой осталось не больше десяти сантиметров. Он подержал его так ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы Запятая обгадился и позеленел, а затем развернулся всем корпусом вправо и выстрелил. Баба перестала выть, опрокинулась навзничь и замерла – с широко раздвинутыми ляжками и вся в грязи и кровище, как после зверского группового изнасилования.

– Можешь попользоваться, пока теплая, – сказал капитан Полещук Запятой и, не интересуясь его реакцией, пошел к своей машине.

Он открыл багажник, выкинул на землю лопату и мешок с известью, а потом, все еще избегая смотреть на Запятую, сел за руль. Патрульная «девятка» резко стартовала с места, подняв облако густой пыли, и вскоре выехала на шоссе, оставив позади жидкий придорожный лесок, где стоял четверть часа назад остановленный для проверки документов серебристый «пассат» с черниговскими номерами.

До открытия пляжного сезона оставалось еще без малого месяц, хотя аборигены – в основном безбашенные пацаны и жилистые приверженцы здорового образа жизни – уже вовсю ныряли с волнолома, распугивая наглых, разжиревших на городских отбросах чаек, которые деловито ковыляли по корявому бетону или качались на волнах, как целлулоидные утки.

Отдыхающих тоже пока было негусто. Половина летних кафе на Дерибасовской еще не открылась, да и те, что были открыты, не могли похвастаться большим наплывом посетителей. Костя Шекель медленно шел по тротуару, чувствуя, что зря теряет время. На руках у него чешуйчатым бревном лежал до полного обалдения накачанный транквилизаторами молодой кайман с замотанной пластырем пастью, а на плече сидела облезлая мартышка в засаленной красной юбочке, под которой скрывался памперс. Крокодилий хвост безжизненно свешивался у Кости из-под локтя, при каждом шаге похлопывая его по бедру, а мартышка моргала по сторонам слезящимися карими глазенками и время от времени, будто спохватившись, принималась суетливо рыться у Кости в волосах, что-то такое оттуда выбирая и немедленно отправляя в рот. Глядя на нее, можно было подумать, что у Кости в прическе полным-полно паразитов; кстати, бывало, что некоторые именно так и думали, о чем свидетельствовали задаваемые Косте ехидные вопросы: дескать, а что это ваша обезьянка ест? Вы туда нарочно что-нибудь вкусненькое кладете или оно там само, гм… заводится?

Костя Шекель на такие вопросы не обижался, потому что вопрос, если он не риторический, во-первых, означает, что тебя заметили и тобой заинтересовались, а во-вторых, как правило, требует ответа. А вопрос и ответ – это уже общение, в ходе которого человека не так уж трудно расподожить к себе, охмурить, окучить и в конечном итоге выставить на энную сумму. Поэтому Костя Шекель подробно, обстоятельно объяснял, что такое поведение свойственно всем обезьянам и означает у них знак наивысшего доверия. Кроме того, продолжал он, перебирая друг другу шерсть, обезьяны находят и едят вовсе не паразитов, как считают некоторые далекие от зоологии товарищи, а кристаллики соли, которые для них являются лакомством. Вот у вас, девушка, извините за нескромный вопрос, паразитов нет, правда же? Не бойтесь, она не кусается! Сейчас, привыкнет чуть-чуть… Смотри, Маруся, какая красивая тетя! Вот видите? У вас тоже ищет. Значит, вы ей понравились. И не ей одной, чтоб вы знали… Обними тетю, Маруся. Ай, молодец! Теперь поцелуй… Умница! Мне бы на твое место, я б ничего больше в жизни не хотел… Снимай, Гена. С вас двадцать гривен, фотография будет готова завтра, в это же время. Хотя, если хотите, можем договориться как-нибудь по-другому… Да, вы совершенно правы, бартером! Маруся, иди к папочке, тетя шуток не понимает…

Вдоль улицы со стороны моря тянуло ровным свежим ветерком, каштаны готовы были вот-вот зацвести. Костя шел, кивая знакомым, которых у него здесь было великое множество: официанткам в уличных кафе, продавцам, что выглядывали из магазинов, уличным торговкам, инвалиду дяде Саше с его говорящими весами, которые на всю улицу предлагали прохожим измерить рост и вес, освобождая тем самым дяди Сашин речевой аппарат для более приятных дел – для курения, сплевывания под ноги и потягивания пивка из пластмассового стакана. Гена Шнобель плелся рядом, шаркая растоптанными босоножками сорок шестого размера – высоченный, тощий, нескладный, сгорбленный под тяжестью архаичного «Зенита», что свисал с его длинной угловатой шеи на засаленном ремешке. На перекрестке этот поц, забыв, наверное, на кого похож, вдруг вздумал клеиться к молоденькой милиционерше, которая стояла там, улыбаясь весеннему солнышку, и делала вид, что следит за соблюдением водителями и пешеходами правил дорожного движения.

Вопреки ожиданиям Кости, Гену не послали подальше после первых же двух сказанных им слов. То ли милиционерша пребывала в распрекрасном настроении, то ли вкус на мужиков у нее был не совсем обычный, но беседа у них завязалась очень даже оживленная, можно даже сказать, бойкая. Поскольку торопиться все равно было некуда, Костя Шекель отошел в сторонку, сунул Гениного тезку под мышку, как батон вареной колбасы, и, порывшись в карманах, закурил сигаретку. Кайману, хоть и был он под кайфом, такое обращение не понравилось – он начал вяло извиваться, вертеть заклеенной мордой, перебирать лапами в воздухе и дергать хвостом. Весила эта сволочь немало, держать ее, извивающуюся, под мышкой было неудобно, и Костя опустил крокодила на асфальт, для верности обмотав вокруг кулака конец цепочки, пристегнутой к ошейнику на бронированной крокодильей шее. Кайман пополз куда-то, но цепочка была коротка, и он, напоследок пару раз дернув хвостом и мотнув башкой, улегся у Костиных ног и моментально заснул. А может, затаился, исподтишка высматривая на тротуаре чьи-нибудь пятки повкуснее, – кто его, ящера, разберет?

Маруся, которой не понравился табачный дым, негромко взвизгнула, довольно чувствительно хлопнула Костю по макушке, а потом, видя, что это не помогает, перебралась ему на спину и повисла, обхватив его руками за шею. Костя Шекель привычно подавил внезапно вспыхнувшее, чисто инстинктивное желание взять поганую тварь за хвост, раскрутить над головой и с нечеловеческой силой зашвырнуть в мировое пространство: мартышка все-таки была в некотором роде его деловым партнером, да и денег стоила немалых. «Вот парадокс, – подумал Костя Шекель, дымя сигаретой и краем глаза наблюдая, как фотограф Гена охмуряет симпатичную гаишницу, – чем больший геморрой ты собираешься приобрести, тем больше бабок тебе придется за него выложить».

У Гены Шнобеля между тем дело явно шло на лад. Он уже начал осуществлять плавный переход от вербального контакта к мануальному – то есть, согнувшись без малого пополам, деликатно ковырял пальчиком пестрые значки и пуговки на груди у милиционерши – интересовался, стало быть, боевые это награды или просто для красоты повешено. Милиционерша хихикала, как восьмиклассница, и игриво отмахивалась от Гены ладошкой с наманикюренными ноготками, напрочь позабыв о дорожном движении, которое, к слову, отлично без нее обходилось.

«Орел», – со снисходительным одобрением подумал Костя, хотя со стороны Гена Шнобель больше смахивал не на орла, а на сексуально озабоченного аиста. И тут в нагрудном кармане Костиной рубашки зазвонил мобильник.

Раньше, чем Костя успел его оттуда достать, Маруся сиганула ему на плечо, запустила в карман маленькую коричневую ладошку и завладела любимой игрушкой, которая по вполне понятным причинам попадала ей в руки нечасто. Черт ее знает, случайно она нажала на клавишу соединения или осознанно, но телефон перестал звонить. Маруся уже визжала в микрофон, оскалив длиннющие, как у вампира, желтые клыки и подпрыгивая от возбуждения у Кости на плече. Чтобы не свалиться с этого ненадежного насеста, свободной рукой она цеплялась за Костины волосы. Свирепея, Шекель кое-как отобрал у нее телефон. К счастью, на этот раз обошлось без укуса; Маруся одним резким прыжком снова переместилась ему на спину, напоследок мазнув по губам облезлым хвостом.

– Да! – раздраженно бросил Костя в трубку, но, поняв, с кем говорит, тут же сбавил тон: – Да, я. Нет, кричал не я. Это Маруся, извините.

Трубка сердито забормотала ему в ухо. Костя поморщился – не то из-за услышанного, не то из-за Маруси, которая в данный момент пыталась открутить его левое ухо.

– Да, – сказал он, дослушав до конца, – сейчас буду.

Он заблокировал клавиатуру мобильника и сунул трубку в карман брюк, где Марусе было до нее не добраться. Потом он посмотрел на Шнобеля. Гена уже чуть ли не обвился вокруг гаишницы, как некий человекообразный удав; ломать ему кайф было жаль, но мужская солидарность могла дорого обойтись Косте Шекелю: хозяин очень не любил, когда его заставляли ждать.

– Гена, – позвал Костя.

Вместо ответа Шнобель только раздраженно махнул ладонью возле свой костлявой задницы: дескать, отвянь, не до тебя сейчас. Костя тяжело вздохнул, подобрал с тротуара окончательно разомлевшего на солнышке каймана и, подойдя к Гене, без предисловий сунул крокодила прямо ему в руки.

Сунуть крокодила в руки Гене Шнобелю в данный момент было все равно что вручить его гаишнице – расстояние между ними сократилось до минимума, и каймана пришлось буквально втискивать в узкую щель между милицейским кителем и Гениной рубашкой. Милиционерша, к этому времени уже разомлевшая не хуже каймана и совершенно переставшая замечать, что творится вокруг, от неожиданности взвизгнула на всю Дерибасов скую и отпрыгнула назад с проворством кошки, на которую выплеснули ведро воды.

– Что за шутки?! – возмущенно вопросила она с безопасного расстояния.

– Это не шутки, – грустно ответил Костя Шекель, пересаживая на плечи напарнику сопротивляющуюся обезьяну, – это Генин тезка. Можно сказать, родственник. Гена, позаботься о братишке, а мне надо отскочить на часок. Надумаешь пойти домой, возьми такси. В автобус не лезь, а то будет, как прошлый раз…

Пока Гена приходил в себя и силился подобрать наиболее подходящие к случаю слова, Костя ободряюще похлопал его по плечу, повернулся к нему спиной и поспешил туда, где час назад оставил свою машину.

Закончив разговор, Лысый рассеянно сунул мобильник в карман промасленного рабочего комбинезона и оглянулся. Валек уже выключил сварочный полуавтомат и сматывал кабель на фанерную бобину, а Горлач с Дэном возились и кряхтели, пристраивая на место капот. Сложный процесс перебивки серийных номеров на угнанном позавчера «мерседесе» был, можно сказать, завершен, оставалось только установить на места снятые детали и окончательно отмыть кровавые пятна с обивки салона и кожаных сидений. Эта чисто механическая работа не требовала его присутствия, но была необходима: покупателю не нужна тачка, салон которой выглядит так, будто в нем зарезали свинью.

Дэн, работавший с ними совсем недавно и еще не успевший как следует освоить тонкости нового для него ремесла, прищемил палец капотом и зашипел, как рассерженный кот.

– Больно? – с деланым сочувствием спросил у него Лысый. – Есть классный рецепт: берешь молоток и со всей дури лупишь по другому пальцу. Гарантирую, что этот сразу болеть перестанет.

– Очень смешно, – одной рукой поддерживая на весу тяжелый капот и озабоченно разглядывая пострадавший палец, сердито проворчал Дэн. – Чем зубы скалить, лучше бы помог.

– Валек поможет, – сказал Лысый. – Хотя я с такой работой один справляюсь за полторы минуты. Короче, учись, мой сын; наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни…

– Это типа поэзия? – пренебрежительно поинтересовался Дэн.

Он был совсем молодой и еще не научился с ходу врубаться, где, когда и перед кем можно хорохориться, а где лучше помолчать в тряпочку.

– Типа да, – сказал ему Лысый. – Проза – это то, как ты порешься с этим капотом.

Валек откатил тяжелый полуавтомат в дальний угол гаража и, закуривая на ходу, подошел к Лысому.

– Звонил кто? – спросил он, глядя на напарника поверх сложенных лодочкой, черных от въевшейся смазки ладоней.

– Конь в пальто, – проинформировал его Лысый. – Заканчивайте без меня, а мне надо по-быстрому мотнуться в одно местечко.

Валек выпустил изо рта облако дыма и сквозь него вопросительно посмотрел на Лысого. Тот утвердительно прикрыл глаза.

– Да, – сказал он, – чуть не забыл. Если Лещ или его пацаны пригонят «пассат», который этот хмырь из Ялты заказывал, сразу ставьте его в бокс. Номера снимите, салон проверьте, багажник – ну, короче, стандартная процедура. Да не забудьте на сиденье что-нибудь постелить, самим же потом чистить придется!

– А ты с концами, что ли? – вполголоса поинтересовался Валек, поверх плеча Лысого глядя прищуренными глазами куда-то в пространство.

– Не думаю, – ответил Лысый. – Хотя это такое дело, что наперед не скажешь. Ну, ты ж в курсе.

– Угу, – сказал Валек.

– Валек! – позвал Горлач. – Ну, ты идешь или нет? Перекуривать мы и сами умеем!

– Да, уж это-то вы умеете, – едва слышно пробормотал Валек и, обернувшись через плечо, крикнул: – Иду!

Он сделал последнюю глубокую затяжку, растоптал длинный окурок и, шаркая тяжелыми кирзовыми башмаками по грязному бетону, удалился в глубь гаража. Лысый задумчиво поглядел ему вслед, а потом, спохватившись, что время уходит, начал стаскивать с себя тяжелый от пропитавшего ткань машинного масла комбинезон.

Примерно в это же время похожие телефонные звонки получили еще несколько человек, и все они, побросав свои дела, спешили на зов. Хозяин собирал бригадиров на производственное совещание, а это означало, что у него на примете есть очередное выгодное дельце.

Щедрое солнце, пробиваясь сквозь переплетение виноградных лоз, светлыми пятнами ложилось на каменные плиты, которыми был вымощен двор, и на выскобленные добела доски длинного, вкопанного в землю стола. Его лучи отражались от расставленной по столу немудреной посуды, и солнечные зайчики весело дрожали на оштукатуренной стене дома и на сложенном из неотесанного местного камня заборе. В свежем воздухе вкусно пахло жарящимся на углях мясом, дымком и недавно вскопанной жирной, плодородной почвой. Большая, оплетенная лозой бутыль с домашним вином, описав круг, вернулась во главу стола; солнце, пройдя сквозь полные стаканы, зажгло в их глубине рубиновый огонь.

Сидевшие вдоль стола мужчины, числом пять, хоть и не являлись родственниками, были похожи, как братья – если не как родные, то, по крайней мере, как двоюродные. Высокие и коренастые, густоволосые и щеголяющие загорелыми лысинами, бритые и бородатые, все они были смуглы, черноволосы и темноглазы. Двое носили полные комплекты полевого армейского камуфляжа, вплоть до высоких ботинок натовского образца, а остальные трое ограничились какой-нибудь одной деталью туалета, размалеванной черно-коричнево-зелеными камуфляжными разводами. На бедре у каждого висела потертая кожаная кобура, откуда выглядывала рукоятка пистолета, а один из участников этого застолья и вовсе явился в гости с автоматом, который в данный момент скромно стоял в сторонке, прислоненный к стволу персикового дерева. Хотя имена этих людей не числились в списках личного состава ни одной из существующих ныне армий, оружие они носили, не скрываясь. Натовские миротворцы теперь редко заглядывали в здешние края, а когда заглядывали, старались не высовывать носа из-за брони – это было небезопасно, а они больше всего на свете дорожили своими драгоценными, высокооплачиваемыми шкурами.

Женщина в черном бесформенном платье, до самых глаз укутанная темным платком, бесшумно ступая, не поднимая глаз, приблизилась к столу и водрузила посередине большое деревянное блюдо с дымящейся, сочащейся прозрачным жиром бараниной.

– Ступай, – сказал ей один из сидевших за столом мужчин, одетый по-домашнему – в камуфляжные бриджи, линялую клетчатую рубашку на голое тело и опорки резиновых сапог, в сочетании с которыми пистолетная кобура смотрелась довольно-таки странно. – Нам надо поговорить.

Женщина удалилась так же бесшумно, как и пришла, но ее муж, новый хозяин этого покинутого сербскими беженцами дома, не спешил начинать разговор, поскольку первую скрипку здесь играл вовсе не он.

Мужчины молча выпили вина и принялись за мясо, изредка выжидательно поглядывая на своего вожака – гладко выбритого человека лет сорока, в котором даже опытный физиономист ни за что не признал бы того самого ловкача, который под видом Слободана Драговича расстрелял в гостинице «Россия» итальянского чиновника Манчини. Длинных волос, бороды, усов и шрама на левой щеке как не бывало; исчезла даже характерная горбинка, некогда придававшая его носу неотличимое сходство с носом покойного Драговича. Он ел быстро, но аккуратно, запивая мясо вином и за отсутствием такой роскоши, как салфетки, вытирая жирные пальцы носовым платком. Его земляки и коллеги были людьми попроще и потому использовали для той же цели собственную одежду, благо на пестром камуфляжном фоне жирные пятна почти не выделялись.

Из дальнего угла двора за едоками наблюдала лохматая дворняга. Она лежала на земле под розовым кустом, то и дело нетерпеливо перебирая лапами, нервно зевая и поскуливая. Со свисавшего наружу из открытой пасти розового языка на землю прозрачной струйкой стекала слюна: собаку сводил с ума запах жареного мяса, но подойти к столу она боялась, поскольку хорошо видела оружие и прекрасно знала, что это такое. Она была одной из немногих своих сородичей, кому удалось пережить боевые действия в этой местности, а такой опыт способен сделать мудрым даже самого глупого пса.

Утолив голод, мужчины закурили. Пока что за столом не прозвучало ничего, кроме неопределенных междометий и ни к чему не обязывающих высказываний о погоде, но все знали, что собрали их здесь не просто так, а по делу. Это радовало; в прошлом все они владели разными профессиями, занимались разными делами, но, когда аллах вложил в их руки оружие, поняли: вот это и есть то, ради чего они родились. Активных боевых действий пока что не предвиделось – мешали миротворцы, – и прирожденные убийцы, собравшиеся за этим столом, успели основательно соскучиться по любимому делу.

– Есть новая информация из Москвы, – негромко произнес вожак, затянувшись длинной коричневой сигаретой.

– Твой друг в Москве стоит тех денег, которые ты ему платишь, – заметил кто-то из сидевших за столом, и все остальные негромко, пренебрежительно рассмеялись. Так смеются над своими лакеями не слишком умные, сами совсем недавно выбившиеся из лакеев хозяева; так смеются урки в лагерном бараке, наблюдая за тщетными попытками новичка сойти за своего и одновременно угодить всем и каждому, от пахана до последнего шныря, между которыми бедняга пока не видит существенной разницы.

– Это верно, – сказал вожак. – На самом деле он стоит больше, но сам об этом не догадывается.

Участники застолья снова рассмеялись. Услышав смех, свидетельствовавший о хорошем расположении духа, собака под розовым кустом нервно зевнула, потянулась, далеко выбросив передние лапы, и переместилась на несколько сантиметров ближе к людям. Потом нерешительно приподнялась, нюхая напоенный сытным мясным ароматом воздух, потопталась на месте и, поджав хвост, вернулась в углубление под кустом – страх перед оружием оказался сильнее голода, да и не так уж она была голодна, чтобы рисковать жизнью ради пары обглоданных бараньих ребрышек.

– Так что поведал тебе твой московский друг, уважаемый Золтан? – спросил хозяин дома, густо дымя сигаретой и сквозь дым с пытливым прищуром глядя на вожака.

– Он подтвердил прежнюю информацию, – сказал Золтан. – Наш замысел не дал ожидаемого эффекта. Русским удалось замять скандал. Думаю, у них бы ничего не вышло, если бы этого не хотели сами итальянцы.

– Клянусь аллахом, я не понимаю неверных, – задумчиво произнес коренастый бородач с обширной лысиной на макушке. – Этот Берлускони – разве он не такой же человек, как все? Конечно, положение не позволяет ему поехать в Москву и застрелить Путина, но продолжать вести с ним дела, как будто ничего не случилось… Нет, этого я не понимаю!

– Поэтому ты сидишь здесь, и твои штаны прохудились сзади, а Берлускони возглавляет кабинет министров, – ответил ему Золтан. – Большая политика глуха к голосу крови, запомни это на будущее. Мы допустили ошибку, но ее еще не поздно исправить.

– Ты опять об этой выставке? – пренебрежительно уточнил бородач, положение которого позволяло ему говорить с Золтаном почти на равных.

– Да, – терпеливо подтвердил Золтан, – именно о ней. Пойми, уничтожив того итальянца, мы нанесли обиду Берлускони, который обязан хотя бы делать вид, что ставит интересы страны выше своих личных. Это могло сработать, но не сработало. А если мы сумеем уничтожить эту груду испачканного краской полотна, кровная обида будет нанесена всей России…

– Ты уже говорил об этом, – перебил Золтана разговорчивый бородач. Остальные молчали, прислушиваясь к спору, и по их лицам было невозможно понять, к какому из двух мнений они склоняются. – И я с тобой не спорил. Не спорю я с тобой и сейчас. Но скажи, во имя аллаха, зачем снова обсуждать то, что уже решено? Перехватить в горах один несчастный грузовик, облить его бензином и поджечь – да с такой работой любой из наших людей способен справиться в одиночку!

– Я не совсем с тобой согласен, – ответил Золтан. – Зато русские, похоже, думают точно так же, как ты.

– Они отменили выставку? Тем лучше! Сэкономим десяток патронов.

– Выставку не отменили, и сэкономить патроны нам вряд ли удастся. Дело в том, что картины решено отправить морем.

Бородач озадаченно поскреб лысину.

– Морем?

– Здесь что, эхо? – спросил Золтан. – Да, вот именно, морем! Из России через Украину до Одессы, а оттуда морем до самого Пьомбино. Никаких таможен. Никаких гор. Никаких перевалов. Никаких засад. Очень удобно и почти совершенно безопасно. Средиземное море полностью контролируется военными кораблями НАТО. Теоретически мы можем проскочить мимо них на рыбацких лодках или быстроходных катерах и попытаться захватить русское судно, но этот вариант может рассматриваться только в качестве запасного.

– По-моему, это вообще не вариант, – задумчиво пробормотал бородач.

– А что ты предлагаешь?

– Отказаться от этой затеи.

– Отказаться?! Хорошо, давай откажемся. В самом деле, в Риме и так навалом картин. Что изменится, если их станет немного больше? Только учти, что вслед за картинами, как правило, едут дипломаты, за дипломатами – промышленники и торговцы, а позади них незримо, но неотлучно присутствуют военные. Ты и оглянуться не успеешь, как прямо здесь, – Золтан с силой постучал указательным пальцем по крышке стола, – на этом самом месте, всем будут распоряжаться русские миротворцы. Ты знаешь, на чьей стороне их симпатии, и можешь не сомневаться: когда хозяин дома, в котором ты сейчас живешь, вернется и захочет перерезать тебе глотку, они отвернутся и подождут, пока он закончит.

Бородач с силой провел ладонью по лысине, как будто пытаясь пригладить несуществующие волосы.

– Все это мне известно, – с горечью сказал он, – но я не вижу, что тут можно сделать. Поверь, я не трушу. Я готов выйти в море и попытаться перехватить или даже утопить русский корабль, но что получится из этой затеи, известно одному аллаху.

– Повторяю, нападение на корабль может рассматриваться только в качестве запасного варианта, – жестко произнес Золтан. – И дело даже не в натовских кораблях, которым давно уже стало тесно в Адриатике. Дело в том, что гибель картин в море спишут либо на несчастный случай, либо на нападение пиратов – скорее всего албанских. Картины нужно уничтожить на итальянской территории.

Бородатый с сомнением покачал головой. Хозяин дома никак не выразил своего отношения к этому безумному плану: он задумчиво смотрел в свой пустой стакан, любуясь игрой солнечных лучей в стеклянных гранях. Строить планы и прогнозировать развитие ситуации он не привык; он хорошо умел стрелять, отменно управлялся с ножом и мог толково, хладнокровно командовать небольшой группой даже в самых сложных боевых условиях. Поэтому в данный момент он просто ждал, к какому решению придут умные головы. Ему было безразлично, что жечь: грузовики с картинами, пустующие дома или автобусы с живыми людьми, лишь бы это было одобрено командирами, шло на пользу будущей великой Албании и способствовало росту его личного благосостояния. Красивыми словами он никогда не прикрывался, поскольку просто не умел их произносить и не понимал, зачем это нужно: кровь всегда кровь, деньги всегда деньги, как их ни назови, а правых и виноватых рассудит на том свете всемогущий Аллах.

– Действовать на итальянской территории нам еще не приходилось, – выражая общее мнение, осторожно заговорил бородач. – Если русские отправляют выставку морем, значит, они что-то заподозрили. Думаю, они поделятся своими опасениями с итальянцами, и те прямо в порту возьмут грузовик под усиленную охрану, мимо которой муха не пролетит. Нет, уважаемый Золтан, твоя затея кажется мне безнадежной. Мы только зря потеряем людей и погибнем сами, а потом нас посмертно обвинят в терроризме, и тогда миротворцы – неважно, натовские или российские, – войдут в каждый дом, отсюда и до самой границы с Грецией. Разве это будет хорошо для нашего народа? Нас не просто выбросят из Косово и Метохии; чужие танки будут стоять на улицах Тираны, и чужие солдаты будут бесстыдно заглядывать нашим женам под платки. Ты этого хочешь, уважаемый Золтан?

– Ты не можешь знать, чего я хочу, – надменно ответил Золтан, – зато я отлично вижу, чего хочешь ты. Ты хочешь сидеть под лозой, запивать баранину молодым вином и, похлопывая себя по животу, рассказывать женщинам, какой ты герой. Чаша поражения горька, но бывают люди, чей желудок просто не в состоянии переварить победу.

Коричневые кулаки бородача сжались так, что побелели костяшки.

– Уважение, которое я испытываю к тебе, – прожигая Золтана свирепым взглядом из-под насупленных бровей, сквозь зубы процедил он, – не дает тебе права меня оскорблять.

– А это было оскорбление? – преувеличенно изумился Золтан. Его правая рука уже давно лежала не на столе, а на бедре, поближе к расстегнутой кобуре. – Мне казалось, что я всего лишь излагаю твою собственную точку зрения. Кто хочет сделать дело, ищет для этого способы; кто не хочет – ищет причины, чтобы ничего не делать. Но если я ошибся, прошу меня извинить. Мы пришли сюда не для того, чтобы ссориться, и я последний, кто хотел бы тебя обидеть.

– Ты знаешь, что я хоть сейчас готов идти в бой, – понемногу остывая, проворчал бородач. – Я не боюсь умереть, но должна же быть от моей смерти хоть какая-то польза! Ты держишься так уверенно, как будто видишь яркий свет там, где остальные беспомощно блуждают в кромешном мраке.

– Имеющий глаза да увидит, – сказал Золтан. – Ведь на самом деле все очень просто! Я не предлагаю объявить войну Италии и взять штурмом Пьомбино. Наши люди должны въехать в Италию в кабине грузовика с картинами, только и всего.

Люди за столом зашевелились, послышались удивленные возгласы.

– Если уже на корабле выставку будут сопровождать не российские водители, а наши люди, – продолжал Золтан, – им не составит никакого труда начинить машину взрывчаткой. Очутившись на итальянской земле, они приведут взрывное устройство в действие и постараются уйти как можно дальше, прежде чем оно сработает. Итальянцы обвинят русских в неспровоцированном теракте, а русские потребуют вернуть им в целости и сохранности выставку, стоимость которой не поддается оценке. Вернуть картины итальянцы не смогут, поскольку те давно развеются по ветру с дымом, а русские не смогут доказать, что взрыв – не их рук дело. Русский грузовик с русскими водителями, приплывший из России на русском корабле… Ведь не Аллах подложил в него взрывчатку, верно?

– Ха! – просияв, воскликнул бородач, но тут же снова впал в задумчивость. – А как наши люди попадут в кабину грузовика?

– Я думаю, проще всего это будет сделать в украинском порту, – сказал Золтан и, вынув из планшета карту, расстелил ее на столе. – В дороге они вряд ли станут останавливаться и наверняка будут вооружены. Трасса там оживленная, проходит по открытой местности, так что незаметно завладеть машиной нам не удастся. К тому же их скорее всего будет сопровождать полицейский эскорт. Зато в порту им так или иначе придется провести от нескольких часов до нескольких суток. Порт торговый, охраняется слабо. Значит, наша задача сводится к тому, чтобы тихо, не поднимая шума, проникнуть на территорию порта и убрать двоих водителей. По-моему, это совсем несложно. Взгляните, это вот здесь.

Золтан ткнул в карту кончиком ножа. Четыре головы склонились над картой, чтобы прочесть название места, избранного их предводителем для проведения дерзкой операции. Острие ножа упиралось в маленький кружок на побережье Черного моря, недалеко от Одессы, помеченный условным изображением якоря и надписью «Ильичевск».

До открытия бильярдной оставалось еще почти четыре часа, но небольшая стоянка, специально оборудованная для посетителей, была полна машин. Немного в стороне, у бровки тротуара, прямо под знаком «Остановка запрещена», стояла броская черно-белая «девятка» дорожно-патрульной службы с гербом города Одессы на капоте и передних дверцах.

Двери заведения были заперты, пластинчатые металлические шторы опущены, преграждая доступ в помещение не только дневному свету, но и нескромным взглядам прохожих. Внутри, в искусственном полумраке, разбавленном светом ярких ламп под продолговатыми, отдаленно напоминающими гробы абажурами, негромко переговаривалась, от нечего делать лениво катала по зеленому сукну разноцветные шары, курила и попивала выставленный хозяином коньяк довольно пестрая публика. Людей было не так много, человек восемь, от силы десять; общее внимание привлекал милицейский китель с блестящими пуговицами и нашивками, перекрещенный белой портупеей, легко различимый даже в полумраке. Леща здесь хорошо знали и все-таки побаивались.

Лещ сидел в углу, мрачно курил и подливал себе коньяку, хотя был мало того, что на дежурстве, так еще и за рулем. В темноте за пределами световых конусов вспыхивали огоньки сигарет, табачный дым слоями плавал под лампами, откуда-то доносился негромкий, монотонный гул вытяжной вентиляции. Кондиционер пока не включали – экономили моторесурс в ожидании летней жары, – и в помещении было душновато. Время шло; Лещ, которого в любую минуту могли вызвать по рации, начинал нервничать и поглядывал на часы.

Наконец тяжелая портьера в дальнем углу просторного помещения шевельнулась, и на ее темном фоне возник человек в светлом полотняном костюме. Внешне хозяин бильярдной немного напоминал писателя-сатирика Михаила Жванецкого, разве что был помоложе и стройнее. Звали его Львом Борисовичем; помимо этой бильярдной, он содержал еще немало всякой всячины, владел кое-какой недвижимостью, исправно платил со всего этого добра налоги и числился в уважаемых, солидных бизнесменах.

– Приветствую вас, господа, – сказал он в мгновенно наступившей при его появлении тишине. – Все собрались? Да, вижу, что все. В таком случае перейдем непосредственно к делу.

Отведя руку в сторону, он щелкнул пальцами, и кто-то почти невидимый в полумраке подал ему широкий круглый бокал, на дне которого темным янтарем поблескивал и переливался коньяк. Лещ, у которого вдруг окончательно испортилось настроение, подумал, что коньяк в бокале у Льва Борисовича наверняка хороший, дорогой, а не то свиное пойло, которым он всегда угощает своих помощников.

– Есть работенка, – продолжал Лев Борисович, пригубив коньяк и поставив бокал на зеленое сукно бильярдного стола. – Причем такая, какой мы до сих пор еще ни разу не имели.

Этого он мог бы и не говорить, поскольку сам факт одновременного присутствия всех этих людей на данном совещании являлся беспрецедентным. Кое-кто из них до сегодняшней встречи даже не подозревал, что все они работают на одного человека и являются частью одной команды. Значит, намечалось что-то воистину небывалое.

– Хочу сказать вам сразу, друзья мои, – говорил между тем Лев Борисович, – что дело это сулит очень солидную прибыль. И, как всякое прибыльное дело, связано с риском. Поверьте, я не шучу. Там может быть горячо. Очень горячо. – Он снова приложился к бокалу и обвел присутствующих внимательным взглядом из-под припухших, словно от хронического недосыпания, век. – Поэтому, пока я не сказал ничего конкретного, любой из вас имеет право отказаться от доли и покинуть помещение.

Лещ откинулся на спинку стула, окончательно уйдя в тень, и, на всякий случай опустив голову, криво улыбнулся. Неизвестно, кто как, а капитан Полещук слышал подобные предложения не впервые и знавал людей, которые имели глупость на них клюнуть. Бывали такие – осторожные, считавшие, что синица в руках лучше, чем шконка в камере. И где они теперь? Могилы их сорной травой поросли… Это у тех, кто их вообще имеет, могилы. А некоторым и того не досталось, потому что море – вот оно, под боком…

Желающих покинуть помещение не нашлось, из чего следовало, что старик Дарвин был-таки прав, когда трепался про естественный отбор: дураки в окружении Льва Борисовича уже перевелись, вымерли.

– Ну, раз тут все свои, – с едва заметной змеиной улыбочкой продолжал Лев Борисович, – можно поговорить начистоту. Дело, мальчики, такое, что после него любой из нас сможет с чистой совестью уйти на покой. Скоро, буквально на днях, в Ильичевский порт прибудет сухогруз, на борту которого находится крупная партия сырья для производства кое-каких веселых лекарств – ну, наподобие тех, за которыми так охотятся эти несчастные люди, наркоманы.

– А, колеса, – блеснул сообразительностью кто-то из присутствующих.

– Я сказал, сырье, а не таблетки, – поправил Лев Борисович. – Понимаете: сырье!

– Сырье, – тупо повторил все тот же сообразительный гражданин. – Какое сырье?

Лещ немного подался вперед, вытянул шею и повернул голову, чтобы разглядеть этого барана. Бараном оказался Репа – бригадир гопников, по наводке из порта тормозивших на трассе фуры с ценными грузами. Одно время Лещ работал с Репой и очень его не любил – это была тупая кровожадная скотина, по сравнению с которой даже отморозок Запятая выглядел ангелом с тремя высшими образованиями.

– Сырье – это то, из чего делают таблетки, – терпеливо пояснил Лев Борисович.

– Ну?

– Ну, а из чего, по-твоему, делают таблетки, от которых наркоманы ловят кайф?

– А я знаю? Из наркоты, что ли?

– Умница, Репа. Совершенно верно. То есть через три-четыре дня прямо здесь, у нас под боком, окажется несколько тонн чистейшего наркотика. Партия закуплена правительством для медицинской промышленности.

– Вот не знал, что у нашего правительства есть такие бабки, – проворчал кто-то.

– Бабки есть у любого правительства, – сказал Лев Борисович, – и притом немалые. Другое дело, что правительство не всегда в этом признается. Это как с нищими: когда у тебя есть настроение, ты им подаешь, а когда не в духе, говоришь: «Отвали, денег нет». А в данном случае правительство раскошеливается недаром, оно рассчитывает на очень солидную прибыль. Ведь если упростить ситуацию до предела, что такое производство наркосодержащих препаратов, как не розничная торговля наркотой? Только уличные толкачи разводят свое зелье в других пропорциях, кладут туда чуть меньше наполнителя. А что такое таблетки? Смешай щепотку наркотика с тремя килограммами мела и штампуй дорогое снотворное, упаковка которого стоит, как грамм чистого кокаина…

– Серьезное дело, – откашлявшись, солидно пробасил кто-то. – А это не фуфель? Откуда информация, Борисыч?

Лещ в своем углу покачал головой: вот так вопрос! Он-то знал, откуда, но не признался бы в этом ни за какие деньги. Борисыч очень дорожил своим информатором в порту и берег его как зеницу ока, так что знать о Тарасюке было попросту небезопасно.

Лев Борисович тоже оценил прозвучавшую реплику по достоинству.

– Руки у тебя золотые, Лысый, – сказал он с отеческой улыбкой. – Вот ими и работай. А насчет информации не беспокойся, информация надежная. К тому же я ее перепроверил. Действительно, покупка сделана и оплачена Минздравом. Сразу же после разгрузки и растаможки сырье будет отправлено на центральную базу хранения, откуда потом по мере необходимости будет распределяться между фармацевтическими заводами. Принимая во внимание характер груза, можно ожидать, что процесс растаможки не займет много времени. Думаю, товар пролежит на таможенном складе не больше суток. Поэтому действовать нам придется быстро, мальчики. Очень быстро и очень, очень решительно… Ты что-то хочешь сказать, Репа?

– Не понимаю, зачем весь этот базар, Борисыч, – откашлявшись, прогудел из своего угла Репа. – Впервой нам, что ли, портовые грузы перехватывать? Куда там его повезут – в Киев, что ли? Подождем на трассе, тормознем, водилу – в бурьян, фуру – налево… Двое пацанов справятся. Ну, от силы трое…

«Идиот, – подумал Лещ, выковыривая из пачки сигарету. – Справится он…»

– Спасибо, Репа, – вежливо поблагодарил Лев Борисович. – Мнение одного эксперта, специализирующегося на дорожных работах, мы выслушали. Я думаю, не помешает послушать и другого, чтобы нас никто не обвинил в предвзятости. Итак, Репа предлагает выслать наперехват фуре машину с его мальчиками, убрать водителя и, как обычно, увести фуру с товаром на хутор. Василий Григорьевич, как вам нравится это предложение?

Лещ не сразу понял, что хозяин обращается к нему. Сообразив это, он осторожно вынул изо рта так и не зажженную сигарету, опустил руку с зажигалкой и сказал:

– Это хрень собачья, а не предложение. Фура с наркотиками… Я о таком как-то даже и не слыхал. Но можно предположить, что охранять ее будут – о-го-го! И в правительстве, и в порту, и в нашем главном управлении сидят все-таки не бараны и не дети малые. Понимают, наверное, какой лакомый кусок на дорогу бросают. Такой кусок только ленивый не подберет. Поэтому у водителей будет оружие. Будет милицейский эскорт. Я бы не удивился, если б впереди этой фуры пустили машину с солдатами или даже БТР. Или даже два. И что ты станешь делать, – добавил он, обращаясь уже непосредственно к Репе, – когда увидишь впереди грузовика эту дурищу? Прижмешь ее к обочине своей «маздой»? Колесо ей прострелишь? Так у нее колес много, а она тебе в ответ так стрельнет, что твои бараньи мозги по всей трассе, до самого Киева, полетят!

Наступила тишина. Даже Репа молчал, оставив без внимания «бараньи мозги» и все прочее – похоже, представил себе все в деталях. Он, баран, привык, что на дороге ему бояться некого. Считал себя королем трассы и не понимал дурьей своей башкой, что так будет не всегда. А тут вдруг дошло до него, что на дороге можно столкнуться не только с небритым дальнобойщиком, у которого из оружия одна монтировка да еще, может, перочинный ножик, а с кем-нибудь посерьезнее, вот язык-то и отнялся…

Лев Борисович тоже молчал, давая присутствующим возможность спокойно осмыслить услышанное. В этой мертвой тишине, нарушаемой только ровным гудением вентиляции, Лещ хлопнул рюмку коньяка и все-таки зажег сигарету. Ему самому вдруг сделалось не по себе от собственного выступления. Дело и впрямь обещало быть горячим, а тот факт, что его позвали на это совещание, красноречиво свидетельствовал, что Лев Борисович считает участие Леща необходимым. А то, что считает необходимым Борисыч, все остальные смело могут считать неизбежным…

– Вот так, – мягко и вкрадчиво прозвучал в тишине голос главаря. – Думаю, с этим мнением согласны все, даже уважаемый Репа. Кто мы такие, чтобы спорить с экспертом, да еще официальным представителем власти? Да я и сам думаю, что перехватывать фуру на дороге – дело мертвое. Пойдет она, конечно, днем и пойдет с сопровождением, так что… Словом, отбить мы ее, может, и отобьем, но времени на то, чтобы ее хорошенько спрятать, у нас уже не останется. Тут вам не Россия и не Белоруссия, до ближайшего нормального лесочка несколько часов езды по голому месту. Перекроют дороги, поднимут парочку вертолетов, и будем мы как на блюдечке! А от дела отказываться жаль, потому что это десятки миллионов. А может, если хорошенько посчитать, и сотни. Если, к примеру, заняться розничной торговлей самим, тогда точно сотни миллионов. Да не гривен, а долларов. Или евро, если кому-то эти фантики больше нравятся.

Бригадиры молчали. Каждый из них, если б захотел, мог себе позволить прикуривать сигареты от стодолларовых бумажек. Тысяча баксов для них была мелочью на карманные расходы, десять тысяч – суммой, едва достойной упоминания в компании себе подобных, но вести счет на миллионы они все-таки не привыкли.

Бригадиры молчали, и Лев Борисович тоже молчал, давая заманчивой мысли о суммах со многими нулями просочиться в их мозги. И эта мысль, как концентрированная кислота, разъедала последние защитные барьеры – скепсис, осторожность, страх перед наказанием, благоразумие. Каждый уже подсчитывал в уме свою долю и потихонечку начинал прикидывать, как бы ему получить побольше. Лещу, например, путь к увеличению собственной доли виделся только один: сделать так, чтобы в живых осталось как можно меньше участников предстоящего налета. При этом капитан Полещук отлично понимал: Борисыч один умнее их всех, вместе взятых. К тому же главный наверняка уже все обдумал и все решил, распределил роли и предначертал судьбы: кому бабки, а кому – безымянная могила в степи. Правда, Лещ надеялся, что ему, офицеру милиции, нужному и даже необходимому человеку, в планах Борисыча отведена какая-нибудь значимая миссия. Но понимал он и другое: каждый из присутствующих надеется на то же самое, и, что хуже всего, надеется не без некоторых, порой очень веских оснований.

И еще Лещ, как и все присутствующие, понимал: на дело идти придется, несмотря ни на что. И не потому, что отказа Борисыч не простит, а потому, что, даже избежав каким-то чудом его мести, никогда не простишь себя сам. А что, если дело, от участия в котором ты сдуру отказался, выгорит? Что, если все его участники вернутся по домам живыми и здоровыми и получат хренову тучу бабок, а ты, дурак, останешься с голой ж… на морозе? Тут никакого Борисыча не понадобится – сам застрелишься, и на могиле твоей пьяные могильщики поставят камень с надписью «Мудак».

– Короче говоря, – нарушил молчание Лев Борисович, – я тут подумал немного, покумекал и решил, что выход у нас с вами, ребятки, один: надо брать таможенный склад.

По залу пронесся легкий шепоток, похожий на дуновение ветерка в жаркий штилевой полдень. Предложение было неожиданное, хотя, если подумать, вполне резонное. И еще чудилось в нем что-то ностальгическое, насквозь проникнутое блатной романтикой начала прошлого века, милой сердцу каждого уважающего себя одессита. Вооруженный налет на портовый таможенный склад – это в духе Сони Золотой Ручки и незабвенного Леньки Пантелеева.

– «Раз пошли на дело, выпить захотелось», – вторя мыслям Леща, едва слышно пробормотал себе под нос сидевший недалеко от него Костя Шекель.

Костя приобрел некоторую известность, а вместе с нею и свою теперешнюю кличку, в возрасте пятнадцати лет, когда провернул уникальную по нахальству и рентабельности валютную операцию. Папа Кости Шекеля имел несчастье выучиться на инженера, а после того оказался еще и настолько недалек, что всю жизнь честно работал по специальности. Инженером он был, надо полагать, неплохим, раз еще в начале восьмидесятых, когда его сыночка Кости даже в проекте не намечалось, руководство отправило его в далекую Монголию возводить что-то большое и железное, совершенно тамошним скотоводам ненужное. Из этой командировки Костин папа привез автомобиль «Жигули» престижной шестой модели, три тюка разного барахла и в качестве памятного сувенира сигаретную картонку, туго набитую монгольскими тугриками.

Папа отдал богу душу, когда сыну исполнилось двенадцать. Папа помер, а тугрики остались. Костя наткнулся на них, когда в мамино отсутствие рылся в комоде в поисках денег на портвейн, и очень обрадовался, думая, что нашел сигареты, – пачка-то была из-под «Данхилла»! Обнаружив в пачке вместо сигарет странные бумажки, подозрительно смахивающие на деньги, молодой человек довольно быстро придумал, что с ними делать. Для начала он, конечно, выяснил, что это такое, и убедился, что найденное им сокровище вообще ни черта не стоит. А убедившись, не долго думая впарил все это добро старому дурню Фиме Файбисовичу, который на склоне лет собрался-таки на историческую родину вместе с женой и двумя толстыми усатыми дочерьми, за всю свою долгую жизнь так и не удосужившись выучить иврит, – впарил под видом, сами понимаете, израильских шекелей. История эта получила широкую огласку, когда Фима прислал кому-то из своих старых знакомых письмецо с исторической родины. Среди всего прочего он просил передать пламенный привет тому юному поцу, который так красиво обул его в лапти. Чтоб он так жил, как Фиме пригодились его шекели…

– Работать будем ночью, по холодку, – снова заговорил Лев Борисович. – Порт охраняется слабо, но людей нам понадобится много – все, кого сумеем собрать. Товара несколько тонн, а погрузить его надо очень быстро. Видите, как все просто? Берем склад, подгоняем машину, грузим товар и линяем.

– В порту и ночью полно лишних глаз, – заметил кто-то.

– Ну и что? – сказал Лев Борисович. – Эти глаза давно привыкли видеть, как у пандуса таможенного склада загружаются машины. Мы не собираемся показывать этим глазам ничего нового, правда? А если эти глаза случайно заметят что-то, чего им видеть не стоило, нам никто не помешает их закрыть.

В этот исторический момент висевшая у Леща на портупее рация ожила, огласив зал громким хрюканьем и невнятным бормотаньем. Лещ поспешно прикрыл эту заразу ладонью и вопросительно взглянул на Льва Борисовича.

– Конечно, – сказал тот, – ступайте, Василий Григорьевич. Мы же понимаем – служба! Ваш участок работы мы с вами обсудим позже, с глазу на глаз.

– До свидания, – пробираясь к выходу, пробормотал капитан Полещук.

– Всего хорошего, – скаля в улыбке вставные челюсти, ласково напутствовал его Лев Борисович.

– Бьют барабаны, гремят барабаны, зовут барабаны в поход! – дурачась, пропел Глеб Сиверов.

Морщась от этих немузыкальных звуков, Федор Филиппович уже не в первый раз удивился, что такой завзятый меломан уродился настолько безголосым. Впрочем, генерал Потапчук был полностью согласен с мнением, вычитанным когда-то в книге без начала и конца, которую нашел на полке плацкартного вагона в поезде Москва-Барнаул: у каждого человека должен быть хотя бы один недостаток, что-то вроде дырки в способностях, чтобы окружающие могли считать его хорошим парнем и не испытывали по отношению к нему чувства собственной неполноценности. Недостатком Глеба Сиверова было неумение извлекать из своего организма мелодичные звуки, зато его многочисленные достоинства с лихвой искупали этот мелкий недочет.

– Эх, горною кручей на бой неминучий красный отряд идет! – не унимался Слепой.

Петь он не умел, зато с памятью у него был полный порядок. Не без труда генерал Потапчук вспомнил, откуда эта песня. Из фильма «Судьба барабанщика», который Федя Потапчук бегал смотреть в кинотеатр в возрасте, дай бог памяти… в общем, в довольно нежном возрасте.

Сиверов стоял посреди комнаты и, спустив до талии верхнюю часть комбинезона, прилаживал поверх майки ремни наплечной кобуры. Затянув последний ремешок, Глеб взял со стола и, подбросив на ладони, опустил в кобуру пистолет, который мог сойти за «Макаров» лишь издали и исключительно в глазах полного дилетанта. Федор Филиппович дилетантом не был и хорошо видел, что в руке у Слепого не «Макаров», а родственная ему восемнадцатизарядная «гюрза»; оставалось только гадать, где Глеб ухитрился раздобыть эту не слишком широко распространенную смерто-убойную пушку. Приходилось признать, что Глеб делится с начальством далеко не всеми своими секретами; это был не первый раз, когда Слепой покупал приглянувшийся ему ствол на черном рынке, и Федор Филиппович не мог вспомнить случая, чтобы он, хотя бы невольно, сдал своих явно криминальных поставщиков.

Застегнув кобуру, Глеб натянул на плечи верхнюю часть комбинезона и задернул молнию. Такое же, как и комбинезон, серое кепи с длинным козырьком дополнило картинку. На головном уборе, как и на груди комбинезона, было вышито схематическое изображение разлинованного параллелями и меридианами земного шара, по экватору опоясанного широкой лентой с четкой надписью «Спецтранс».

– Красавец, – сказал Федор Филиппович.

Глеб повернулся к зеркалу, придирчиво оглядел свое отражение и пренебрежительно поморщился.

– Терпеть не могу спецодежду, – сказал он. – Чувствуешь себя невольным участником процесса всеобщего оболванивания. Люди не должны быть одинаковыми даже на работе.

– Так считают далеко не все, – заметил генерал.

– Ну и зря, – сказал Сиверов. – Если человек не умеет работать, ему никакая спецодежда не поможет. А если умеет, это и без спецодежды видно. Одно хорошо в этом комбинезоне: сидит он на мне мешком. Во-первых, для морали полезно, потому что на такое чучело ни одна нормальная женщина два раза не посмотрит. А во-вторых, пистолета под ним не видно… Глупые, кстати, у нас законы. Вот ведет человек машину с ценным грузом, а защититься ему в случае чего нечем, кроме монтировки. Закон запрещает ему оружие носить. Бандитам тоже запрещает, но они носят, и хоть бы что.

Федор Филиппович промолчал, не желая принимать участие в этой безответственной болтовне. Далее, по идее, Слепой должен был произнести свою любимую цитату насчет того, что неважно, дескать, хорошие в стране законы или плохие, а важно лишь, выполняются ли они. И все это, между прочим, без всякого смысла – боже сохрани! Просто он обожает на досуге дразнить начальство…

– Приезжая в чужую страну, – торжественно провозгласил Глеб, – я не спрашиваю, хорошие или плохие в ней законы; я спрашиваю только, выполняются ли они.

– Ну, и как? – не удержался Федор Филиппович.

– Что «как»? – переспросил Глеб.

– Ну, отвечают тебе на этот вопрос?

– Молчат, сволочи, – с огорчением признался Сиверов. – Запираются! Но и так видно, что везде одно и то же. Один закон для стада, другой – для овчарок, тритий – для пастухов… А для волков вообще никакие законы не писаны.

– Эк, удивил, – сказал Потапчук, отметив про себя, что Слепому удалось-таки втянуть его в пустопорожний спор. – Так всегда было. И еще, наверное, долго будет.

– Вот я и говорю: волкам закон не писан, а овцам даже брыкаться запрещают.

Федор Филиппович сердито крякнул, поморщился и посмотрел на часы.

– У нас еще четыре минуты, – сказал Глеб, который все еще разглядывал себя в зеркало. Честно говоря, выглядел он в своем сером комбинезоне действительно не ахти – ни дать ни взять, американский или там французский мусорщик при исполнении. – А потом, увы, придется ехать, если не хотим опоздать.

– Без тебя машина не уедет, не беспокойся, – проворчал генерал.

– Не хотелось бы злить напарника в первый же день, – сказал Глеб. – Он и так не очень-то мне рад. Суровый мужчина! Форменный допрос мне устроил: сколько лет за рулем, да какой класс, да бывал ли за границей… Я сказал, что не бывал, и теперь он мне, как бы это сказать… ну, покровительствует, что ли. В общем, опекает неопытного юнца, учит уму-разуму, на путь истинный наставляет. Опоздаю – он мне такую головомойку устроит!

– Дай бог, чтоб это была самая большая твоя неприятность за весь рейс, – от души пожелал Федор Филиппович. – Что ты сказал Ирине?

– Которой? – спросил Глеб.

Он опять дурачился.

– Ирина Константиновна и так знает, куда ты едешь, – терпеливо произнес Федор Филиппович. – Мне интересно, что ты сказал жене.

– Раньше это вас не интересовало, – заметил Сиверов.

– А теперь интересует, – не вдаваясь в подробности, отрезал Потапчук.

Слепой невесело усмехнулся. Причина генеральского любопытства была ему, конечно же, ясна, хотя сам Федор Филиппович ни за что не признался бы даже себе, что просто-напросто боится. Боится, как бы прощальный разговор Глеба с Ириной Быстрицкой не стал последним…

– Ничего я ей не сказал, – признался Сиверов. – Как всегда. Да она и не спрашивала: надо – значит, надо, и никаких разговоров. Как в армии.

Федор Филиппович снова огорченно крякнул и посмотрел на часы.

– Да, – сказал Глеб, – пора.

Он взял стоявшую в кресле спортивную сумку и забросил на плечо широкий матерчатый ремень. Сумка выглядела легкой, хотя обычно, отправляясь в дальний путь, Глеб брал с собой целую кучу стреляющего железа. Впрочем, в последнее время он как-то научился обходиться без этого – повзрослел, что ли? Или жизнь как-то незаметно переменилась таким образом, что у Федора Филипповича почти отпала нужда в опытном ликвидаторе, зато возникла острая потребность в человеке, которому можно доверять? «То есть получается, что я его берегу, – с горькой иронией подумал генерал. – Да-а, это мощно завернуто! Если б меня кто-то так берег и опекал, я б такому опекуну давно уже башку отвинтил».

Сиверов уже стоял в дверях и с ожиданием смотрел на него: дескать, ну, чего стал? Федор Филиппович поймал себя на том, что ждет от Глеба каких-то особенных, прощальных слов, и мысленно одернул себя: ишь чего выдумал! Я тебе покажу прощаться! Все будет нормально, держите нервишки в узде, товарищ генерал…

Тяжелая стальная дверь закрылась за ними с глухим, каким-то похоронным стуком. Глеб четырежды повернул ключ, вгоняя в гнезда толстые ригели крабового замка, и небрежно, как ни в чем не бывало, бросил ключ в карман комбинезона. Федор Филиппович подумал: в случае чего в квартиру без автогена не попадешь – и тут же суеверно отогнал эту мысль.

Уже внизу, перед тем как сесть в машину, Глеб, угадав, о чем думает генерал, сказал:

– Да не волнуйтесь вы так, Федор Филиппович! Все будет нормально, я вам обещаю! Кто вам сказал, что все эти ужасы, которых мы с вами тут понавыдумывали, существуют на самом деле? Прогуляюсь до Рима и вернусь. Это ж не задание, а турпоездка!

– Это я уже где-то слышал, – вяло напомнил Потапчук. – Помнится, то же самое ты говорил зимой, перед отъездом в Австрию.

– Так то была Австрия, – легкомысленно откликнулся Глеб.

Он пожал Федору Филипповичу руку, бросил сумку на заднее сиденье такси, уселся сам и захлопнул дверцу. Машина зафырчала, выплюнула из выхлопной трубы облако сизого дыма и покатилась по тенистому, заросшему высокими старыми липами двору.

По телевизору показывали повтор юмористического шоу. Раньше эта программа Степану Денисовичу нравилась чуть ли не больше футбола, но сегодня ужимки телевизионных клоунов его только раздражали: были они какие-то совсем не смешные и предельно глупые. А ведь именно над этой серией он, помнится, хохотал до упаду – так, что выплеснул себе на грудь полстакана водки. Выходит, дело было не в шоу, а в настроении.

А оно у Степана Денисовича с некоторых пор было такое, что даже его Оксана Даниловна, которую, бывало, не удавалось заставить замолчать никакими средствами, предпочитала помалкивать и вообще держалась от супруга подальше. Он то молчал, никак не реагируя на ее скрипучие монологи, как будто не с мужем она разговаривала, а с печной заслонкой, то вдруг взрывался, как целая бочка пороху, и вполне мог запустить в голову чем-нибудь тяжелым. Третьего дня так и вышло; правда, Оксана Даниловна успела увернуться, и новенький электрический утюг фирмы «Ровента», вместо того чтобы пробить ей череп, высадил стекло в двери гостиной. Осколки жена подмела и выкинула, а остатки стекла так и торчали на прежнем месте, кривые и острые, как клыки. Третий день торчали, а Степану Денисовичу и дела не было…

Смотреть «Маски-шоу» стало уже совсем невмоготу. Тарасюк взял пульт дистанционного управления и, точно зная, что это не поможет, принялся переключать каналы. Каналов было уйма, но шла по ним какая-то сплошная чепуха. Первым делом он наскочил на программу про то, как в Виннице разоблачили и повязали группу милиционеров-оборотней. Про это Тарасюку смотреть, понятное дело, не хотелось, и он сердито ткнул пальцем в следующую кнопку.

Тут целовались, и не только. А главное, кто этим занимался-то? Китайцы, вот кто!

– А, чтоб тебя, – сквозь зубы произнес Степан Денисович и переключился на следующий канал.

Здесь показывали морской торговый порт – не Ильичевский, а какой-то заграничный, но разница была невелика. Какие-то люди бегали между горами тюков и штабелями ящиков и палили друг в друга из автоматического оружия. Потом камера показала стеклянную будку у въезда на территорию портовых складов. Стекла в будке были выбиты все до единого, а на полу среди залитых кровью осколков лежал убитый охранник в форменной одежде, с револьвером и дубинкой на боку.

– Да вы сговорились, чи шо?! – прорычал Степан Денисович и переключился обратно на «Маски-шоу».

Оказалось, что тут уже идет реклама: налоговые полицейские уговаривали Степана Денисовича заплатить налоги и спать спокойно.

Поняв, что проклятый ящик сегодня явно задался целью довести его до белого каления, Степан Денисович выключил его, встал и, шаркая домашними тапочками, отправился на кухню. Здесь он нацедил себе стаканчик домашнего вина из пластиковой бутылки, залпом его осушил, прислушался к своим ощущениям и понял, что не вино ему нужно, а водка, да и та вряд ли поможет.

Как и Глеба Сиверова, Степана Денисовича звали в поход гремящие барабаны. Только Тарасюк не хотел отправляться ни в какие походы. Да, он собирался бросить жену; это, конечно, тоже своего рода поход, но нельзя же сравнивать! Оставить с носом глупую бабу – это же совсем другое дело! Тоже, конечно, не очень-то красиво, но об этом пускай говорит тот, кто с ней не жил. Вот если бы убить требовалось ее, тогда было бы о чем подумать. Свои «против», конечно, и тут имеются, но ведь есть же и «за»! И чем дольше с этой грымзой живешь, тем больше этих «за» становится…

Но в том-то и беда, что убивать Оксану Даниловну не требовалось. Ни к чему это было, поскольку смерть ее, говоря научным языком, не принесла бы никакого экономического эффекта. Да еще пришлось бы тратиться на похороны, а это уже не положительный экономический эффект, а, наоборот, отрицательный. Но зато ее, язву, Степан Денисович взял бы к ногтю не без удовольствия. Да и она, видать, это чуяла, потому как дома теперь старалась бывать как можно реже. Вон и сейчас нету – к куме, видишь ли, пошла, телевизор смотреть. Как будто это невидаль какая-то – телевизор. Как будто своего нет…

Ну, ушла, и леший с ней. Без нее спокойней. А как насчет дела-то?

Кряхтя, Степан Денисович налил себе второй стакан вина и выцедил его весь до капельки. Легче все равно не стало. Идти в магазин за водкой не хотелось, а в доме беленькой не водилось, потому что Оксана Даниловна считала лишним тратиться на водку, когда в подвале полным-полно своего виноградного вина. Если бы водка, скажем, требовалась ей, она бы нашла сто причин, по которым в хозяйстве без водки – полный зарез. Буфет бы сверху донизу бутылками заставила и считала бы, что так и надо. А то, чего хочется мужику, хозяину, – это, понятное дело, баловство и полный, окончательный алкоголизм…

Сука.

Закурив сигарету, Степан Денисович предпринял ревизию кухонного хозяйства, хотя и без ревизии знал, что того, что ему требуется, здесь нет. Нет, искал он вовсе не водку, а что-нибудь такое… ну, словом, оружие какое-нибудь.

Ясно, оружие у него имелось – табельный пистолет системы Макарова, как у всех нормальных людей. Но это же надо совсем сойти с ума, чтобы… ну, того… в общем, из табельного. Нельзя, что ты! И думать не смей. Во-первых, баллистическая экспертиза, а во-вторых – шум, без которого велено обойтись.

Тут бы сгодилось что-нибудь вроде кинжала или обыкновенного охотничьего ножа. Но в охотниках Степан Денисович сроду не числился, потому что – на кого тут охотиться? На чаек? Свиней он тоже никогда не держал, колоть их ему не приходилось, так что ничего подходящего у него в хозяйстве, кажись, не было.

Были кухонные ножи, большие и маленькие, но разве ж это оружие? Степан Денисович взял самый большой, сжал в ладони и на пробу пырнул им воздух. Это оказалось неудобно, да и лезвие было слишком тонкое, гибкое. Вот наткнется ненароком на кость или там на пуговицу – что тогда? Заорет ведь, всю округу на ноги поднимет…

Топор? М-да…

Степан Денисович представил, как он, заместитель начальника службы безопасности Ильичевского порта, входит в караульное помещение с топором. Неважно, со своим старым колуном или с новеньким, только что из магазина, аккуратным плотницким топориком на светлом березовом топорище. Все равно это будет настоящий фурор. А главное, с него потом глаз никто не спустит – не из опасений каких-нибудь, а от простого человеческого любопытства: чего, дескать, этот больной выдумал?

Попыхивая сигаретой, Степан Денисович вышел на заднее крыльцо и задумчиво огляделся. Под крыльцом, в узкой щели между ступеньками и стеной кухни, которая углом выдавалась во двор, как водится, годами копился разный хлам, который и выбросить жалко, и к делу уже никак не приспособишь. Были тут гнилые, осклизлые, черные с прозеленью доски, дырявые тазы, щербатые, сточенные под самый обух ржавые топоры без топорищ, какие-то металлические прутья, облезлая железная спинка от кровати и еще много всякого барахла. Того, что искал Степан Денисович, тут точно не могло быть, разве что жена от большого ума выбросила.

Понимая, что это вряд ли и что он только даром тратит время, Степан Денисович все-таки пошевелил гнилой хлам под крыльцом – разумеется, безрезультатно. Осененный новой идеей, он пошел к гаражу, открыл давно нуждавшуюся в покраске хлипкую деревянную дверь и вошел внутрь.

Здесь было жарко, сумрачно и пыльно. Машина стояла снаружи, так что Тарасюку ничто не мешало. Морщась от попадавшей в нос пыли, он стал рыться на заставленных коробками и ящиками полках, бренча железом и невнятно матерясь сквозь зубы.

Гантели, память о юношеском стремлении обзавестись красивой фигурой, обнаружились в самом углу, под полкой, между старым, треснувшим аккумулятором и стопкой лысых покрышек от «таврии». Гантели были восьмикилограммовые, облезлые и слегка тронутые ржавчиной, но чугун – он и есть чугун. Что ему сделается?

Степан Денисович взял одну и, разогнувшись, взвесил в руке. Занятия спортом он оставил давно – не было, честно говоря, в них никакой необходимости. Силенок Степе Тарасюку и без гантелей было не занимать. Уродился он крупным, с широкими плечами и тазом, с бычьим загривком и руками, которые, хоть и не блистали красотой и ярко выраженным рельефом мышц, могли запросто согнуть в бараний рог любого культуриста. Мускулатуру свою Степан Тарасюк наращивал не в спортзале, а на работе, а после работы – за столом; мускулатура эта была, как чехлом, укрыта слоем плотного сала, но это ей не вредило. Словом, за гантели Степан Денисович не брался уже сто лет и, честно говоря, удивился, что сумел так легко их отыскать.

Теперь так. Гантель – восемь кило. Если ручка весит, скажем, килограмм, то на каждый шарик приходится где-то по три с половиной. Долбануть такой хреновиной по затылку, и никакого топора не надо – череп вдребезги, мозги в кашу…

Степан Денисович положил гантель на верстак и принялся вертеть ручку больших, основательно заржавевших тисков, разводя щербатые цапфы. Гараж строил его отец для своего четыреста первого «москвича», и тиски здесь поставил тоже он – в те времена машины приходилось обслуживать вручную, самостоятельно, и каждый автолюбитель поневоле должен был обзавестись полным набором слесарного инструмента. Сам Степан Денисович тисками пользовался редко, и цапфы расходились нехотя, со скрипом. Поместив между ними гантель, Тарасюк зажал ее так крепко, как только мог, и снял с гвоздя ножовку по металлу – тоже старую, рябую от ржавчины.

Полотно оказалось изрядно затупившимся. Степан Денисович терпеливо, размеренно водил ножовкой, наблюдая, как углубляется, поблескивая свежим металлом, узкий разрез. Мелкие опилки серой пылью сыпались на верстак, на пол, припорашивали носок домашнего шлепанца; тупое полотно повизгивало, вгрызаясь в чугун. Это была простая, монотонная работа для рук, оставлявшая голову свободной для мыслей, которые, куда бы ни направлял их Степан Денисович, все равно, описав круг, возвращались к тому разговору в бильярдной.

Информация о ценном грузе, прибытие которого ожидалось со дня на день, очень заинтересовала Льва Борисовича, и он просил Тарасюка разузнать все поподробнее. Они уже давно наладили взаимовыгодное сотрудничество: Степан Денисович сливал хозяину бильярдной сведения о приходящих в порт грузах, а тот честно отстегивал ему заранее оговоренный процент от выручки. Подробностей Тарасюк не знал, но сопоставить слухи об исчезнувших по пути из порта к получателю грузовиках с товаром и найденных в бурьяне убитых водителях с собственными визитами в бильярдную для него не составляло труда. Он прекрасно понимал, чем занимается Лев Борисович, но не особенно переживал по этому поводу: деньги не пахнут, да и своими руками он никогда никого не убивал. Ему платили за информацию, только и всего. Это было нарушение должностных инструкций, но жить-то надо! А зачем, для чего хозяину бильярдной все эти сведения – не его ума дело. Может, Лев Борисович рынок изучает, пишет диссертацию по экономике или еще что…

Словом, разузнав все, что мог, Тарасюк вторично отправился в Одессу и заглянул в бильярдную, расположенную в пяти минутах ходьбы от Привоза. Лев Борисович принял его в своем уютном кабинете, угостил хорошим коньяком, который держал для себя и для редких, по-настоящему дорогих гостей, и выслушал со вниманием, весьма польстившим тонкой натуре Степана Денисовича. Там кабинете, прямо на глазах у гостя, Лев Борисович немного поиграл с настольным калькулятором, точь-в-точь как давеча сам охранник, почесал в раздумье переносицу, еще немного пощелкал клавишами, а потом развернул калькулятор к Тарасюку, чтобы тот мог видеть высветившиеся на дисплее цифры.

Степан Денисович поначалу решил, что это общая сумма предполагаемой выручки. А когда Лев Борисович сказал, что это его доля, Тарасюк, честно говоря, малость обалдел: такого он, ей-богу, не ожидал.

Да только радость его была недолгой. Не зря, ох не зря сомневался Степан Денисович, не зря колебался, раздумывая, сообщать Льву Борисовичу об этом грузе или нет. Потому что, как он и предвидел, огромная выручка требовала немалого риска – такого, к какому Тарасюк не привык. Да и привыкать не хотел, если уж быть до конца откровенным…

Но со Львом Борисовичем не очень-то поспоришь. Степа Тарасюк давно уже был у него в кулаке. До сих пор хозяин бильярдной об этом не напоминал, а теперь не то чтобы напомнил, а так, намекнул: дескать, ссориться нам с тобой, Степан Денисович, не с руки, одной ведь веревочкой повязаны – куда ты, туда и я, и наоборот…

Словом, задумал Лев Борисович ни много ни мало, как налет на таможенный склад. И Степан Денисович, чтоб денежки свои сполна получить, должен был обеспечить налетчикам беспрепятственный доступ к этому, пропади он пропадом, складу. А как ты его обеспечишь? Приказать охраннику на въезде глаза закрыть, когда мимо него фура без документов поедет? Или, может, вообще с поста его услать? Так ведь что ему ни прикажи, какую басню ни выдумай, потом, когда его, стервеца, спросят, где он был, когда таможенный склад грабили, он, паскудник этакий, выложит все как на духу. И повяжут тогда Тарасюка, и никакие деньги ему еще очень долго не понадобятся…

Лев Борисович внимательно и с сочувствием выслушал все эти соображения, однако, когда охранник, исчерпав все свои аргументы, умолк, промолвил: «Это, Степан Денисович, твои личные проблемы. Ты не обижайся, но, коль любишь кататься, люби, дружочек, и саночки возить».

Вот такая вышла история.

Ведь на самом-то деле все очень просто: не хочешь ты, чтоб человек про тебя лишнего наговорил, заставь его умолкнуть. Возьми, к примеру, гантель, отпили один шарик, а получившуюся колотушку бери за ручку и – по башке.

Неохота? А кому охота? То-то, что никому, особенно по первому разу. Тем более когда привык совсем к другому порядку: ты им – информацию, они тебе – деньги.

Но ведь и Борисыча понять можно. На дороге его гаврикам такой груз не перехватить, это факт. И пустую фуру на склад мимо охраны без помощи Степана Денисовича протащить тоже не получится. Охранника-то они шлепнут, это им раз плюнуть, а дальше что? Полную фуру мешками с наркотой загрузить – это, ребята, не одной минуты дело. Дай бог, чтоб им на это часа хватило, а за час на посту, где мертвый охранник лежит, кто угодно может появиться, многое может произойти.

Да и не в этом, наверное, дело. Точнее, не только в этом. Просто Борисычу представился удобный случай Степу Тарасюка кровью с собой повязать, и он, жидовская морда, случая этого, ясно, не упустил. Неприятно это, да что поделаешь? Степан Денисович на его месте скорей всего так бы и поступил. В самом деле, любишь кататься – люби и саночки возить.

Э, да что там! Семь бед – один ответ. Зато какие деньги!

Об одном только Степан Денисович Борисыча попросил: чтобы участие его в этом деле по возможности осталось в секрете. Очень ему не хотелось подаваться на старости лет в бега, жить, как дикому зверю, от каждой милицейской фуражки шарахаясь. И Борисыч, душа-человек, пошел навстречу: твердо пообещал, что, как бы дело ни обернулось, Степа Тарасюк чистеньким останется. «Не волнуйся, Степан Денисович, – сказал он, – есть у меня проверенный способ репутацию твою сохранить». А какой такой способ, не сказал. Ну, да ему виднее. Если разобраться, лишняя информация тоже ни к чему: меньше знаешь – крепче спишь.

Задумавшись, Тарасюк перестал следить за рукой. Ножовка вильнула, и полотно, уже до половины вгрызшееся в серый чугун, лопнуло с негромким щелчком. Степан Денисович выругался, выбросил обломки и отыскал на полке новое полотно. Оно тоже было побито крапинками ржавчины, но им ни разу не пользовались, и Тарасюк обнаружил, что дело пошло намного веселее. Через каких-нибудь десять минут отделившийся от ручки чугунный шарик с глухим стуком упал на верстак, а оттуда на пол. Он едва не угодил Степану Денисовичу по пальцам, но тот вовремя отдернул ногу, только теперь обнаружив, что слесарил в домашних шлепанцах. Мысль о выволочке, которую устроит ему за это жена, возникла было по привычке, но тут же отошла на задний план и там, на задворках сознания, тихо испустила дух.

Отложив ножовку, он взял напильник и старательно обработал им срез металла, чтобы не оцарапать ладонь острыми краями. Было это, в общем-то, не так уж обязательно, однако, взявшись за дело, Степан Денисович привык доводить его до конца – обстоятельно, с умом.

Затем он вышел из гаража и направился к машине, где в бардачке лежал моток синей изоленты. Если обмотать ручку гантели изолентой, тогда, во-первых, точно не поранишься, а во-вторых, гладкое железо не будет скользить в ладони.

На полпути он остановился, подумал секунду и решительно повернул к дому. Изолента – это, конечно, хорошо, но на ней ведь остаются отпечатки пальцев! А если взять из аптечки медицинский пластырь, которым жена вечно заклеивает мозоли на пятках, будет еще лучше. Степану Денисовичу доводилось видеть по телевизору, что так делают некоторые бандиты, отправляясь на мокрое дело – просто заматывают пластырем чуть ли не весь пистолет, вплоть до спускового крючка. Стрельнул, выкинул, и дело в шляпе – ни одна собака не докажет, что ты хоть когда-нибудь брал эту гадость в руки.

Через десять минут работа была окончена. Ушел весь пластырь, зато колотушка получилась что надо – тяжелая, прикладистая, очень удобная. В руке она лежала, как влитая; ею сразу хотелось тюкнуть кого-нибудь по темечку. Степан Денисович даже всерьез задумался, не опробовать ли ему эту штуковину на драгоценной Оксане Даниловне, но решил, что руки марать все-таки не стоит. Ну на кой ляд это ему сдалось – убивать жену? Ей-то что, помрет, и весь разговор, а ему потом с телом возись, сказки рассказывай, как она с лестницы в погреб навернулась… Гораздо лучше будет сделать так, как он задумал с самого начала: уехать втихаря, оставив ее ни с чем, без дома и без денег. Это ей, змее ядовитой, хуже смерти покажется. Она ж себя умнее всех считает, вот пускай и убедится, чего он, ум ее хваленый, стоит!

Степан Денисович выволок из-под верстака кусок старого, в черных масляных пятнах, ветхого брезента и сапожным косым резаком распорол его надвое: один кусок поменьше, другой побольше. В маленький кусок он завернул свою колотушку и спрятал ее до поры в груде хлама под нижней полкой стеллажа, а в большой сложил отходы производства – отпиленный шарик и ставшую ненужной без пары вторую гантель. Кое-как смахнув туда же чугунные опилки, Тарасюк связал углы брезента и сунул получившийся мешок под верстак. Теперь можно было привести себя в порядок: помыть руки, почиститься, выпить вина и выработать наконец четкий план предстоящих действий. Потому что колотушка – это хорошо, но воспользоваться ею надобно с умом, чтоб по недосмотру не засыпаться в самом начале.

Дымя зажатой в углу рта сигаретой, Тарасюк мыл руки под прибитым к стене гаража умывальником, когда со стороны улицы его окликнул детский голос.

– Дяденька Степан Денисович, а дяденька Степан Денисович!

Повернув голову, Тарасюк увидел пацана лет двенадцати, что жил, кажись, на соседней улице. Пацаненок стоял у калитки, держась одной рукой за ее верхний край, а другой придерживая за рога облезлый, слишком высокий для него велосипед.

Таможенник в аэропорту Борисполя долго изучал документы, с сомнением крутил обгоревшим на солнце носом, но придраться было не к чему: бумаги оказались в полном порядке, а багаж молодых, спортивного вида, смуглых ребят не содержал в себе никакой контрабанды. Футбольная команда из Албании с красноречивым названием «Тирана» прибыла в полном составе, с запасными игроками, тренерами и массажистами, для проведения серии товарищеских матчей с командой Одессы.

Футболисты, несмотря на свою молодость и не совсем привычную для них обстановку, вели себя тихо и пристойно, что заставило таможенника вспомнить о недавнем албанском тоталитарном режиме. Помнится, их тогдашние правители, ожидая вторжения империалистов, понастроили вдоль всех дорог, сколько их там, в этой Албании, есть, бетонных дотов. Таможенник видел эти доты по телевизору – круглые бетонные купола торчали прямо из земли часто, как штакетник. Строили их всей страной, а зачем, для чего – сами, поди, толком не знали. Какое там еще вторжение, какие империалисты? Кому она нужна, эта их Албания?

Заодно таможенник вспомнил, что в армии с ним служил паренек из Питера, который, когда хотел дать понять, что считает кого-то круглым идиотом, называл этого человека албанцем. Звучало это довольно смешно: дескать, ну ты и албанец!

Еще таможенник не сразу, но все-таки сообразил, что понятия не имеет, кто и как правит Албанией в данный момент. Впрочем, его это не очень интересовало; кто бы ими ни правил, а сволочи они порядочные – как, впрочем, и все мусульмане. Вон какую кашу в Югославии заварили! Была страна, а стало черт знает, что, какое-то лоскутное одеяло…

Мысленно таможенник пожелал албанским футболистам продуть всухую все игры, хотя, как истый болельщик киевского «Динамо», сомневался в способности одесситов даже случайно попасть мячом не в свои ворота, а в чужие. Не имея никакой возможности повлиять на исход соревнований, он сделал то, на что был способен: поставил в паспортах свои штампы в самых неожиданных местах, постаравшись, чтобы они заняли на странице как можно больше места. Когда эта процедура была завершена, он без улыбки вручил сложенные стопкой паспорта главному тренеру, спортивного телосложения чернявому мужчине лет сорока, и на чистом украинском языке объявил, что можно проходить.

Тренер поблагодарил его на ломаном русском, и все это стадо потянулось через зал ожидания. Оказалось, что их встречают: какие-то двое в спортивных костюмах присоединились к албанцам у самого выхода и о чем-то оживленно заговорили с тренером и массажистом – этаким чернобородым колобком с сухой загорелой лысиной.

Пройдя через залитую солнцем стоянку, футболисты оказались перед потрепанным туристическим автобусом. Багажные люки уже были распахнуты; албанцы погрузили туда сумки с личными вещами и спортивным инвентарем и полезли в раскаленный, несмотря на включенную вентиляцию, салон.

Автобус тронулся, зарычав дизельным двигателем и выплюнув из выхлопной трубы облако густого черного дыма. Медленно и плавно, как океанский лайнер из узкой гавани, выбравшись со стоянки, он развернулся в сторону Одессы и наддал.

Первое время албанцы глазели по сторонам, но, как только последние строения Борисполя скрылись из вида и по сторонам дороги зазеленела степь, еще не выжженная летним зноем, футболисты потеряли к окружающему какой бы то ни было интерес. В руках, будто по волшебству, появились пакеты с едой, термосы, а также плоские никелированные фляги и даже бутылки с виски, джином и виноградной водкой – ракией. Кто-то закурил. Сидевший впереди тренер не обращал ни малейшего внимания на эти вопиющие нарушения спортивного режима. Он сам курил, держа в одной руке сигарету, а в другой бутылку пива.

Сопровождающим, которые встречали албанцев в аэропорту, казалось, вообще не было до них дела. Один из них вел автобус, а другой устроился рядом на откидном сиденье и, вертя ручку настройки радиоприемника, со скучающим выражением лица смотрел на дорогу. Гладкое шоссе с негромким шорохом и гулом неслось навстречу, стелилось под колеса; под ветровым стеклом плясал подвешенный к зеркалу заднего обзора смешной лохматый чертик на тонкой нитке. В салоне пахло табачным дымом, спиртным, крепким мужским потом, одеколоном и едой – жареной курицей, холодной бараниной, чесноком, домашним хлебом. За тонированными стеклами проплывала слегка всхолмленная степь; автобус двигался в объезд Киева, направляясь к Черноморскому побережью.

Щедрое солнце Украины поднималось все выше; время шло, и постепенно разговоры в салоне автобуса смолкли. Кто-то дремал, разморенный жарой и выпивкой, кто-то бесцельно глазел в окно на проносящиеся мимо однообразные пейзажи, которые, казалось, бесконечно повторяли друг друга. По проходу между сиденьями катались пустые бутылки, пол был замусорен мятыми полиэтиленовыми пакетами и пустыми обертками. Теплый южный ветер врывался в открытые вентиляционные люки, гулял по всему салону, трепал волосы пассажиров, шевелил мусор на полу. Если бы в это время в автобус вошел посторонний, ему было бы трудно поверить, что перед ним футбольная команда; сейчас, расслабившись, молодые люди напоминали бригаду вахтовиков или, скорее, взвод солдат, переодетых в штатское.

Примерно в сотне километров от Одессы автобус замедлил ход, свернул к обочине и, вздыхая пневматическими тормозами, остановился. В воздух поднялось густое облако пыли, ветер подхватил его и понес в поле, где уже довольно высоко поднялись, кивая еще не пожелтевшими головами, ядреные украинские подсолнухи. Здесь, на самом краю кювета, стоял, накренившись в сторону поля, древний, как память о Варшавском договоре, грязно-голубой грузовой микроавтобус «жук» польского производства. Мятые борта были бугристыми от шелушащейся краски, тут и там предательскими рыжими пятнами проступала ржавчина – свидетельство сквозной коррозии; края колесных арок свисали ржавыми лохмотьями, лысые покрышки от старости стали светло-серыми с рыжеватым оттенком и бессильно просели под тяжестью грозящего вот-вот развалиться, дышащего на ладан кузова.

Пассажирская дверь туристского автобуса с шипением откатилась в сторону. Один из сопровождающих выпрыгнул на обочину и, разминая затекшие от долгого сидения ноги, подошел к «жуку». Двустворчатая задняя дверь микроавтобуса оказалась заперта на обыкновенный амбарный замок, дужка которого была продета в самодельные проушины, кое-как приваренные к раме двери. Человек в спортивном костюме вынул из кармана ключ, отпер замок и распахнул дверь.

Внутри, в душной, пахнущей ржавым железом и бензином темноте, на грязном резиновом полу стояли объемистые спортивные сумки. Их было пять. Человек на всякий случай ткнул ближнюю пальцем в черный матерчатый бок и, убедившись, что за время его отсутствия она не сделалась мягче, призывно махнул рукой в сторону автобуса.

Оттуда вышел водитель и, не гладя по сторонам, поднял один из грузовых люков. Вслед за ним на обочину выпрыгнул тренер албанцев и несколько его питомцев. Выстроившись цепочкой между автобусом и «жуком», они принялись передавать друг другу сумки. Несмотря на крепкое телосложение, они поднимали черные баулы с заметным усилием. Их тренер, покуривая, стоял возле открытого грузового отсека. Когда первая сумка с глухим лязгом опустилась на землю у его ног, он наклонился, раздернул молнию и заглянул внутрь. Некоторое время он разглядывал лежащие в сумке металлические предметы, отливавшие в дневном свете синеватым блеском вороненой стали, а затем молча кивнул и застегнул сумку. Черноволосый крепыш лет двадцати пяти, стоявший рядом, с усилием оторвал сумку от земли и затолкал в грузовой отсек.

Точно такой же процедуре подверглись и остальные четыре баула. Водитель, почти целиком забравшись в грузовой отсек, немного повозился там, что-то поправляя и переставляя на свой лад, как это всегда делают водители туристских автобусов, привычно считающие своих пассажиров просто стадом глупых баранов. Выбравшись оттуда, он с лязгом захлопнул плохо прилегающую крышку и запер ее на ключ.

Второй сопровождающий вернулся к автобусу и о чем-то коротко переговорил с тренером. Тот кивнул; оба отошли в сторону, к пышущей жаром корме автобуса. Тренер расстегнул висевшую у него на боку сумку и вынул оттуда какой-то предмет прямоугольных очертаний, завернутый в синий полиэтилен. Сопровождающий в спортивном костюме заглянул в пакет, покопался там, что-то перебирая, а затем, вынув из пакета какую-то бумажку, принялся придирчиво рассматривать ее на свет. Даже издали было видно, что бумажка имеет все характерные признаки денежных знаков, имеющих свободное хождение на территории США.

Удовлетворенный результатами осмотра, сопровождающий бросил купюру обратно в пакет, кивнул тренеру албанцев, сунул пакет под мышку и, не прощаясь, поспешил к «жуку». По дороге он кивнул своему товарищу, который со скучающим видом курил возле багажного отсека, и тот молча вернулся в кабину автобуса. «Жук» завелся с адским шумом, развернулся в сторону Киева и, дребезжа плохо закрепленным железом, укатил.

Туристский автобус тоже тронулся и продолжил путь в сторону моря, неся на борту двадцать пять албанцев и пять объемистых сумок со стрелковым оружием и боеприпасами.

– Тебе чего, хлопче? – не слишком приветливо поинтересовался Степан Денисович, глядя на мальчишку поверх калитки.

Этого байстрюка Тарасюк недолюбливал, как и всю его шибко умную семейку. Раньше отношения с его папашей были вполне добрососедские. Но как-то раз, когда Степан Денисович еще не работал в портовой охране, а перебивался чем бог пошлет, старший брательник вот этого самого сопляка, в ту пору бывший точно таким же сопляком, явился к нему домой и вежливо, не забыв даже извиниться, попросил, как он выразился, шматок сала. Сало ему – то есть не ему самому, а его папаше, – что характерно, требовалось в долг, буквально на пару часов. Это показалось Степану Денисовичу странным, но потом он сообразил: гости, наверное, пришли, а в доме шаром покати. Гостей принять – дело святое, а долг вернуть никогда не поздно. Рассчитывают, поди, деньжат перехватить, купить кусок сала и вернуть взамен съеденного…

Поскольку Степан Денисович был в тот момент слегка навеселе и как раз закусывал салом, отказать соседу в просьбе он, естественно, не мог. Да и не хотел он отказывать, потому что… Ну, словом, почему бы не помочь соседу? Это только москали про украинцев анекдоты рассказывают – мол, жадные они, особенно до сала; дескать, когда хохол родился, еврей заплакал…

Короче, сала он пацаненку дал – приличный такой кусок, килограмма на два. Сколько было, столько и дал – для хорошего соседа ничего не жалко! Ну и, как водится, тут же начал жалеть и сомневаться: а может, зря? Вдруг не вернет или вернет какую-нибудь дрянь несъедобную?

Так он промучился часа, наверное, два, а может, два с половиной. По истечении этого срока, который может показаться смехотворным только человеку, никогда не испытывавшему настоящих мук жадности, мальчишка вернулся. С салом. Что характерно, с тем же самым. Степан Денисович вертел его так и этак, но сомнений быть не могло: это был тот самый кусок, который он два часа назад отдал соседскому пацаненку, взяв прямо со своего обеденного стола. Причем вернулся он к Степану Денисовичу в целости и сохранности – ни кусочка от него не отрезали, ни крошки не отщипнули. Не приглянулось, что ли? Так сало – не картина, чего на него глядеть? Его есть надо, а за вкусовые качества данного шматка Степан Денисович готов был поручиться своей головой и добрым именем в придачу.

Ясное дело, он спросил у мальчишки, в чем тут фокус, зачем надо было брать в долг сало, которое никто не собирался есть? И этот поганец, глядя на Степана Денисовича снизу вверх ясными и чистыми детскими глазами, звонким голоском поведал, что «в батька на ж… ось таки чиряка» и что лучший способ избавиться от чирья – приложить к нему кусок сала; так что «спасибо вам, дядечка, батьке дюже полегчало».

Видали вы такое? И ведь не поймешь, то ли правду рассказал паршивец, то ли выдал байку, стремясь вынудить Степана Денисовича вот так, за здорово живешь, даром отдать ему свое потом и кровью нажитое добро. И ведь попробуй не отдай! Они же, сволочи, потом всей семьей на каждом углу станут рассказывать, что Степан Тарасюк от жадности сожрал даже сало, которое перед этим два часа держали прижатым к чирью на заднице.

Степан Денисович тогда нашел соломоново решение: сам не гам, но и вам не дам. Просто взял и на глазах у мальчишки швырнул это чертово сало собаке. Собака пировала весь день, а потом без малого неделю мучилась расстройством желудка, так что ее пришлось спустить с цепи и буквально выгнать за калитку, покуда не загадила весь двор…

Вот с тех пор и не любил он эту породу. Так не любил, что, когда папаша вот этого сопляка – тот самый, с чирьем на заднице, – попался на попытке мелкой кражи в порту, Степан Денисович не успокоился, пока не организовал ему год исправительных работ. Обычно, когда человек, да еще и знакомый, из своих, ильичевских, попадался по первому разу и на какой-нибудь ерунде, Степан Денисович его отпускал – не просто так, ясно, а после подробной разъяснительной беседы. А этого – нет, не отпустил. Уж сколько лет прошло, а история с салом не забылась. Так что неудивительно, что, увидев за калиткой соседского мальчишку, Степан Денисович не испытал ни малейшего восторга. Не только злополучное сало вспомнилось ему в этот момент, но и многое другое. Немало обидных слов услышал он в свой адрес после той истории с воровством в порту, а кое-кто из соседей с тех пор перестал с ним здороваться, как будто он, Степан Денисович, поступив с вором по закону, преступление какое-то совершил. Как будто действовал не по велению служебного долга, а из мести…

– Дяденька Степан Денисович, – сказал мальчишка, – вам передать просили.

Он снял с багажника велосипеда и протянул Тарасюку какой-то прямоугольный сверток размером с обувную коробку. Эта штуковина была обернута полиэтиленовым пакетом, а сверху густо и плотно перемотана прозрачной клейкой лентой.

– Это что? – не торопясь принимать сверток, подозрительно осведомился Степан Денисович.

– Та хиба я знаю? Сказали вам передать, тай годи.

– Кто сказал?

– Якись дядька на машине приехал тай пытае: Тарасюка Степана Денисовича знаешь? То передай ему посылочку…

Степан Денисович открыл было рот для нового вопроса, но передумал спрашивать, видя, что толку от мальчонки все равно не добьешься. Дядька какой-то на машине… Почему сам не подъехал – полстакана бензина пожалел? Или байстрючонок брешет? Учитывая степень взаимной любви между Тарасюком и его беспутным папашей, в посылочке могло обнаружиться что угодно – от куска собачьего дерьма до самодельного взрывного устройства.

Правда, последнюю мысль Степан Денисович тут же отогнал как явно нелепую. Один раз этот недоумок со Степаном Тарасюком уже пошутил и знает, чем такие шутки кончаются. Память-то у Степана Денисовича длинная, и руки, между прочим, тоже. Так что на очередную мелкую пакость сосед вряд ли отважится, да еще вот так, в открытую, через родного сына. Хотя бес их там разберет, кто у них родной, а кто не очень. Про такие вещи только бабы знают, а от бабы правды нипочем не добьешься, хоть ты ее ногами в печку суй, хоть головой…

А что до бомбы, так это вообще была полная ерунда. Взорвать должностное лицо – это уже не просто убийство, а самый настоящий терроризм! Кишка у него тонка, да и потом эти вещи так, на глазах у всех, через сопливого пацана, не делаются.

Словом, посылочку Степан Денисович взял и, поскольку пацан не рванул от него со всех ног, а остался стоять на месте, будто чего-то ожидая, понял: да, никаким подвохом тут скорее всего даже и не пахнет.

– Ну, чего стал? – спросил он у мальчишки, видя, что тот по-прежнему не торопится уезжать.

– Дяденька Степан Денисович, дай десять гривен!

– А ну геть отсюда, байстрюк, пока я тебе ухи не оборвал! Глянь, что выдумал – десять гривен ему! Эти гривны, чтоб ты знал, с неба не валятся. Они трудом достаются! Не веришь, так у батьки своего, лодыря, десять гривен попроси. Поглядим, что он тебе даст со своих достатков…

Конец этой прочувствованной, эмоциональной речи был обращен уже в пустое пространство – мальчонка, оседлав скрипучий велосипед, дал деру вдоль улицы, да так шустро, словно за ним черти гнались. Тогда Степан Денисович сосредоточился на посылке.

Весила она не так чтобы много – килограмм, от силы полтора. Тарасюк поковырял ногтем липкую ленту, но та держалась мертво – зубами не оторвешь. Тогда Степан Денисович сунул сверток под мышку и вернулся в гараж. Здесь он вооружился сапожным резаком, которым до этого резал брезент, проткнул острым кончиком полиэтилен и одним уверенным движением вспорол его по всей длине свертка вместе с липкой лентой – тр-р-р-р-р, и готово.

Внутри оказалась обыкновенная обувная коробка без надписей и маркировок, с одним-единственным пятнышком засохшего клея на торцовой стенке, где когда-то был приклеен ярлык. Коробка, как и сверток, была густо перемотана липкой лентой; разрезая ее, Степан Денисович невольно вспомнил ту дурацкую шутку с подарком, когда счастливый именинник получает большую коробку, внутри которой лежит другая, поменьше, а в ней – еще одна и еще… Именинник открывает коробку за коробкой, пока не обнаруживает в последней, самой маленькой коробочке пресловутую собачью какашку. А в одном американском фильме человек вот так открывал коробочку за коробочкой, а в конце нашел отрезанный человеческий палец – чей именно, Степан Денисович за давностью лет позабыл. Бабы своей, что ли… А может, и сына.

Последняя полоска скотча лопнула с тихим треском. Степан Денисович отложил резак и поднял картонную крышку. Он и сам не знал, что ожидал увидеть, уж очень странная получалась история, но в коробке не оказалось ничего необычного. Там, внутри, заполняя собой весь объем, лежало свернутое махровое полотенце – не новое, но довольно чистое, перевязанное посередке веревочкой.

Степан Денисович вынул его из коробки и взвесил на ладони. Полотенца сами по себе столько не весят, а если внутри лежит пресловутая какашка, то она, наверное, сделана из железа. Тарасюк перерезал бечевку, развернул полотенце и тут же снова свернул, пугливо оглянувшись по сторонам.

В гараже по-прежнему никого не было, и никто не подглядывал за ним через приоткрытую дверь или подслеповатое, затянутое пыльной паутиной окошко. Убедившись в этом, Тарасюк снова развернул полотенце и осторожно, словно тот мог укусить, дотронулся до лежавшего внутри пистолета.

Пистолет был не новый и явно не наш – тусклый, черный, с тонким стволом и плавно изогнутой толстой удобной рукояткой. У него была крупная мушка и круглая, колечком, скоба, защищающая спусковой крючок. Степан Денисович не был экспертом по оружию, но даже он узнал в этом пистолете немецкий «вальтер» времен Второй мировой – оружие знаменитое и, по слухам, очень дельное. Один из его подчиненных, бывший мент, прямо так и заявлял: наш «макарыч», дескать, ихнему «вальтеру» в подметки не годится.

Здесь же, в полотенце, вместе с пистолетом лежал какой-то металлический цилиндр, и не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это такое. Глушитель, вот что! Ай да Борисыч! Не оставил, значит, в беде, помог решить проблему, а заодно и намекнул, каким образом, по его мнению, эту проблему следует решать. Ну, это-то Степан Тарасюк и без него сообразил, как-нибудь не первый год замужем.

Тарасюк подошел к двери, выглянул наружу, а потом плотно ее закрыл и запер на крючок. Затем пробрался к окну и, встав коленями на верстак, занавесил его куском грязной, промасленной ветоши. В гараже стало темно, как в пещере, и совсем душно, прямо как в духовке. Степан Денисович неуклюже слез с верстака и включил настольную лампу на гибкой ноге, прикрытую захватанным грязными пальцами жестяным абажуром.

Пистолет оказался полностью заряженным – восемь патронов в обойме, девятый в стволе. Калибр у него был, как у «Макарова», – девять миллиметров; боек и прочие части механизма с виду пребывали в рабочем состоянии, что, учитывая возраст данной игрушки, было достойно удивления. Пистолет был чистенький, без единого пятнышка ржавчины, и весь лоснился от смазки. Как человек опытный и бывалый, Степан Денисович заглянул в ствол. Канал был, как зеркало; чувствовалось, что пистолет не валялся все эти годы под стрехой или, наоборот, в подполе, а постоянно был у кого-то под рукой. В связи с этим Степану Денисовичу подумалось, сколько пуль, выпущенных из этого вот ствола и извлеченных потом из обнаруженных в бурьяне трупов, лежит сейчас в милицейском хранилище вещественных доказательств. От этой мысли ему сделалось не по себе; торопливо, но аккуратно собрав пистолет, Тарасюк загнал на место обойму, поставил оружие на предохранитель и завернул его в полотенце.

Рабочие осторожно поместили в кузов последний прямоугольный сверток, для надежности поверх мешковины обернутый еще и полиэтиленом, и закрыли двери полуприцепа. Глеб вдвоем с напарником задвинул засовы; это было проделано синхронно и четко, как будто они совершали некое ритуальное действо, требующее почти театральной зрелищности и военной слаженности. Напарник, который велел, чтобы Глеб называл его не иначе как Всеволодом Витальевичем, продел в проушины дужку здоровенного, примитивного, как кремневое ружье, амбарного замка, дважды повернул ключ, а потом набросил цепочку, к которой тот был прикреплен, себе на шею и аккуратно заправил ключ под рубашку. Да, в отличие от Глеба, под комбинезоном Всеволод Витальевич носил не какую-нибудь майку, а самую настоящую рубашку, да еще и с галстуком, что придавало ему торжественный и официальный вид. Увидев этот галстук, Глеб сразу понял, что получит нагоняй, и взгляд, которым Всеволод Витальевич окинул его голую шею и виднеющийся в вырезе комбинезона треугольник темно-серой майки, только укрепил его в этом мнении.

Директор галереи, или, как ее тут называли, главный хранитель, немолодая полноватая женщина с приятным, располагающим лицом, собственноручно опечатала двери полуприцепа. Представитель таможенной службы внимательно осмотрел печать, зачем-то подергал замок, кивнул и расписался в какой-то бумаге, которую сейчас же отдал Всеволоду Витальевичу. Последний не стал совать бумагу в карман, где ей, по мнению Глеба, было самое место, а отнес в кабину, где аккуратно поместил в специальную папку, лежавшую на панели под ветровым стеклом.

Пока он священнодействовал с видом человека, отправляющегося спасать мир или, в крайнем случае, большую его часть, оставшийся без дела Глеб закурил, стараясь не смотреть на крыльцо, где среди прочих провожающих очень некстати стояла Ирина Андронова. В последний раз, когда Глеб случайно на нее посмотрел, у Ирины Константиновны подозрительно дрожали губы: то ли заплакать она собиралась, то ли засмеяться, а может, просто боролась с желанием обратиться к старому знакомому с напутственной речью. Честно говоря, Глеб с удовольствием послушал бы, что она ему скажет, но что подумали бы все остальные, обнаружив, что искусствовед Ирина Андронова запросто, по-приятельски беседует с водителем грузовика? В общем-то, ничего такого особенного или недостойного в таком разговоре не было, но, зная людей, Глеб мог предположить возникновение самых невероятных слухов и сплетен. Ему-то на это было плевать с высокого дерева, но зачем компрометировать Ирину Константиновну?

Водитель вернулся, на ходу поправляя узел галстука, неодобрительно покосился на Глеба и обратился к хранительнице музея:

– Ну, мы готовы. Можно ехать?

– С богом, ребятки, – ответила та. – Счастливого вам пути.

Хранительница отошла, подавив, как показалось Глебу, желание перекрестить их на прощание.

– Давай за руль, – неприветливо сказал Сиверову напарник. – Посмотрим, на что ты годишься.

– Не вопрос, – ответил Глеб и, затоптав окурок, полез в кабину.

– На первый раз прощаю, – заявил, захлопнув за собой дверь, Всеволод Витальевич, – а в следующий раз, когда увижу, что куришь возле прицепа, заставлю сжевать сигарету. Понял? Не навоз везешь – картины!

– Понял, – кротко сказал Глеб.

– Ну, раз понял, заводи. Чего ждешь?

– Постой, – спохватился Сиверов, – мы же главное забыли!

– Это что же?

– Колеса продезинфицировать и в целлофан упаковать. А вдруг на дороге какая-нибудь зараза?

– Так, – после многозначительной паузы тяжело обронил Всеволод Витальевич. – Шутка юмора, да? Ладно, юморист, заводи.

Глеб повернул ключ, и мощный дизельный двигатель ожил, заставив кабину грузового «мерседеса» содрогнуться и мелко, едва ощутимо завибрировать. Всеволод Витальевич махнул рукой лейтенанту, который, выставив голову в окошко милицейского «форда», смотрел в их сторону. Голова спряталась, «форд» выплюнул из выхлопной трубы облачко дыма, включил проблесковый маячок и тронулся. Сиверов плавно отпустил сцепление, и серый асфальт, до которого было непривычно далеко, мягко тронулся с места и поплыл навстречу.

Напоследок Глеб бросил взгляд в боковое зеркало, рассчитывая увидеть Ирину Андронову, но не увидел: ее закрывал прицеп.

– Так вот, Федя, насчет твоих шуточек, – заговорил Всеволод Витальевич, когда Глеб без приключений выбрался из путаницы центральных улочек и проездов на оперативный простор. – Пошутить я тоже люблю, но не на работе. Работа у нас с тобой, брат, серьезная. Не хочешь этого понимать – ступай на мусоровоз. А нам достояние России доверено, понял? И едем мы, между прочим, не к теще на блины и не на дачу картошку сажать, а в заграничную командировку. Мог бы и одеться поприличнее, а то явился как вахлак…

Он наконец стащил с шеи галстук, сунул его в бардачок и расстегнул верхнюю пуговку на рубашке, так что на бледной незагорелой шее стала видна цепочка, на которой висел ключ от прицепа. Годами Всеволод Витальевич был чуть старше Глеба, а может, и не старше – люди стареют по-разному, а работа водителя-дальнобойщика не сахар. Такая в два счета состарит кого угодно, так что лет ему, вполне возможно, было даже меньше, чем Глебу. Зато держался он как столетний патриарх со скверным характером, все время сбиваясь на поучающий, строго-снисходительный тон. Вертя непривычно большой, но при этом чувствительный, как у легковой иномарки, руль, Глеб еще раз прикинул, сколько времени займет это путешествие. Если все пойдет нормально, к ночи, самое позднее к утру они доберутся до Одессы – точнее, до Ильичевска. Необходимые формальности займут от нескольких часов до суток, а там машину погрузят на корабль, где Глеб наконец-то будет избавлен от необходимости выслушивать ворчание своего напарника.

Это если все пойдет нормально. А если… Словом, если что, Всеволоду Витальевичу придется заткнуться, хотя ему это вряд ли понравится.

Милицейская машина катилась впереди, сверкая огнями, как летающее блюдце. Считалось, что следующие в попутном направлении автомобили должны уступать ей дорогу, но они не слишком торопились прижаться к обочине. Да это у них не вышло бы, даже если бы они хотели посторониться: был утренний час пик, и народ валом валил на работу, запруживая улицы. Глеб вел грузовик, понемногу привыкая к тому, что улица расположена не вокруг, как при езде на легковом автомобиле, а где-то далеко внизу, и хвалил себя за то, что не поленился взять пару уроков вождения для освежения памяти. Хорош бы он был, если бы в самом начале пути въехал на этом дорогущем спецавтомобиле в какой-нибудь троллейбус или только что упомянутый Всеволодом Витальевичем мусоровоз!

Они без приключений пересекли Кольцевую и выехали на автомагистраль Ε105, которая должна была привести их к украинской границе, минуя Подольск, Тулу и Орел. Вырвавшись на трассу, милицейский «форд» увеличил скорость. Глеб осторожно утопил большую, как детская лыжа, педаль акселератора, пробуя движок, и остался доволен: тяга у этой машины была, как у паровоза, хоть ты в гонках на ней участвуй. Стрелка спидометра перевалила за сотню и поползла дальше; Всеволод Витальевич оставил это без комментариев. Он сидел в расслабленной позе, поглядывая то по сторонам, то на электронное табло, которое показывало температуру и влажность воздуха в герметично закупоренном трейлере с искусственным микроклиматом. Был полный порядок, дорогое немецкое оборудование работало нормально, и вскоре Всеволод Витальевич окончательно расслабился, закурил и принялся развлекать Сиверова, пересказывая ему наиболее яркие моменты своей трудовой биографии.

Судя по этим рассказам, жизнь у Всеволода Витальевича сложилась нелегкая и чем-то напоминала участь небезызвестного Джеймса Бонда, агента 007. Яркая биография практически целиком состояла из погонь, схваток с бандитами, победоносных романов со сногсшибательными красотками и не менее победоносных стычек с гаишниками, таможенниками и прочими бездельниками, которые пытались помешать Всеволоду Витальевичу благополучно доставить вверенный ему груз из точки А в точку Б. Монолог водителя был прямо-таки нашпигован простреленными покрышками, сброшенными в кювет бандитскими тачками, молодецкими ударами монтировкой и даже домкратом; Глеб, вынужденный выслушивать шоферские байки, комментировал каждый очередной эпизод одним-единственным словом: «Круто!»

К тому времени, как они миновали поворот на Серпухов, Всеволод Витальевич уже начал подозрительно коситься на Сиверова всякий раз, как тот подавал свою реплику. Еще через какое-то время, когда они подъехали к развилке, откуда одна дорога вела направо, в Калугу, а другая налево, в Тулу, Всеволод Витальевич заметно притомился, окончательно заврался, начал повторяться и, наконец, умолк. «Круто», – тупо, как попугай, безо всякого выражения произнес в наступившей тишине Глеб и почти физически ощутил, как жжет правую щеку недовольный взгляд напарника.

Степан Денисович остановил машину там, где грунтовая дорога проходила в какой-нибудь паре десятков метров от обрыва, и заглушил двигатель. Вокруг в наступающих сумерках свежо зеленела, шевелилась под ветром и благоухала пьянящими ароматами степных трав чуть всхолмленная равнина. Вдали, у самого горизонта, темнели кроны деревьев, обозначавшие какой-то хутор, под обрывом шумело море, которое никак не могло успокоиться после последнего шторма. Ни в море, ни на суше не было никого, кроме Степана Денисовича и пары чаек, которые с жалобными криками парили на распростертых крыльях, высматривая в волнах блеск рыбьей чешуи.

Тарасюк вышел из машины и по колено в сочной, еще не успевшей выгореть и сделаться жесткой, как проволока, траве подошел к самому обрыву. В этом месте он был невысокий, метров пять, но зато совершенно отвесный. Внизу, в рыжей от глины, мутной воде и хлопьях грязной пены, виднелся недавно отвалившийся от берега кусок. Берег под ногами ощутимо вздрагивал от ударов волн, в лицо дул соленый морской ветер. Степан Денисович постоял немного, вдыхая йодистый запах моря, а потом плюнул с обрыва и вернулся к машине.

Здесь он ненадолго задумался, решая, с чего начать, а потом открыл багажник и достал оттуда жестяное детское ведерко, валявшееся среди прочего хлама под задним крыльцом. Затем Степан Денисович приподнял коврик и извлек из-под него завернутый в полотенце пистолет. Рассовав пистолет и глушитель по карманам, он пошел с ведерком к обрыву. Здесь в полуметре от края он собрал в пучок несколько жестких стеблей прошлогоднего мертвого бурьяна, обломал верхушки, насадил на них ведерко, осторожно отпустил и отступил на шаг.

Стебли качались, но держали. Убедившись, что ведерко не упадет, Тарасюк пошел к дороге, на ходу навинчивая на ствол «вальтера» глушитель и считая шаги. Досчитав до десяти, он остановился и обернулся. Подумав, отошел еще на пять шагов и остановился снова.

С такого расстояния насаженное на стебли бурьяна перевернутое ведерко выглядело совсем небольшим. Степан Денисович хотел отойти еще немного, к самой машине, но передумал: все-таки в руках у него был пистолет, а не винтовка и даже не охотничье ружье. Да и там, в порту, когда дойдет до дела, особая меткость ему не потребуется…

Он недоверчиво оглядел пистолет со всех сторон, сдвинул флажок предохранителя и осторожно взвел курок. Еще раз огляделся, никого не заметил и медленно поднял руку с пистолетом, ловя на мушку раскачивающуюся на ветру крошечную мишень. «Ни за что не попаду», – подумал он и спустил курок.

Пистолет негромко хлопнул и зло подпрыгнул, норовя рассечь кожу между большим и указательным пальцами. Отдача у него – мама, не горюй, но Степан Денисович много тренировался с «Макаровым» и был к этому готов.

Ведерко дернулось и исчезло из вида, упав на землю, а может, и вовсе свалившись с обрыва. Тарасюк поспешил к своей мишени, почти уверенный, что ее сбросило ветром. Попасть в такую мизерную цель, да еще подвижную, из того же «Макарова» нечего было и мечтать – по крайней мере, Степану Денисовичу это было явно не по плечу.

Ведерко лежало на самом краешке обрыва, зацепившись за кочку, и было прострелено почти точно посередине. Пуля прошла навылет, оставив в жести две круглые дырки. Тарасюк засунул в дырку палец, потом посмотрел на просвет, присвистнул и бросил ведерко вниз, в море. Оно шлепнулось на воду, закачалось, будто раздумывая, не пуститься ли в плаванье к турецкому берегу, но набежавшая волна перевернула его, закрутила и уволокла за собой. В мутной воде и пене в последний раз мелькнуло круглое жестяное донце, и ведерко окончательно ушло под воду. «Теперь в него будут креветки гадить, – подумал Степан Денисович. – Или бычки. Но каков пистолет, а?! Одно слово, немецкий товар, нашему не чета…»

Он вернулся к машине, снял глушитель и спрятал оружие на место, под коврик в багажнике, а затем выволок оттуда брезентовый узел. Там, в брезенте, помимо целой гантели и отпиленного чугунного шарика, лежала и изготовленная Степаном Денисовичем удобная колотушка, ставшая теперь ненужной. Держать ее в доме было незачем, да и опасно: драгоценная Оксана Даниловна имела скверную привычку шарить по всем углам, постоянно что-то вынюхивая, и изготовленная из восьмикилограммовой гантели колотушка, несомненно, зародила бы в ее душе самые мрачные подозрения.

Мысленно упрекая Льва Борисовича, который чуток запоздал со своим подарком и заставил испортить хорошую, нужную в хозяйстве вещь, Тарасюк подошел к обрыву, стал к нему боком, поплотнее уперся ногой и, раскачав пудовый узел, бросил его вниз. В воздух поднялся фонтан мутных брызг; всплеска Степан Денисович не расслышал за шумом волны, а в следующее мгновение неспокойная поверхность моря выглядела так, словно ничего не произошло.

Милицейский «ВАЗ-21099» пересек городскую черту Чернигова и взял курс на Полтаву. Не доезжая Нежина «девяносто девятой» предстояло свернуть на трассу Е381, чтобы достичь пункта пограничного контроля на украинско-российской границе. Там экипажу патрульного автомобиля надлежало встретить, принять под охрану и сопроводить до Ильичевска трейлер с особо ценным грузом – насколько понял старший лейтенант Черняк, с картинами аж из самой Третьяковской галереи, которые неугомонные москали волокли к черту на рога, в Италию.

Старший лейтенант был мрачен, как грозовая туча. Перспектива за здорово живешь прокатиться взад-вперед через всю Украину, сопровождая каких-то москалей, радовала его не больше, чем необходимость визита, скажем, к проктологу. В другое время Андрей Черняк нипочем не взялся бы за такую пыльную работенку. Но на позапрошлой неделе старшему лейтенанту не повезло: он попался на получении так называемой взятки от водителя и до сих пор ходил под шахом – или, как говорили в части, где он когда-то проходил срочную службу, «в зарубе».

Конечно, фуры с ценными грузами Черняку случалось сопровождать и раньше, но сегодняшнее задание его просто бесило. Такое могли придумать только москали, больше никто. Вот же бестолковый народ! Таскают эти свои картины туда-сюда, людей от дела отвлекают, как будто эта мазня действительно кому-то нужна! Как будто ее, мазню эту, кто-то еще не видел. Ну, невтерпеж вам похвастаться, так пошлите, мать вашу, альбом с репродукциями! Дешево и сердито. А главное, безопасно. И милицейское сопровождение такой посылке не требуется.

А то придумали, понимаешь, игру – из дерьма коников лепить. Груз у них, видишь ли, ценный, требует особых условий хранения, особого, понимаешь, микроклимата. И при этом они, бараны, отправляют свой ценный груз не по воздуху и даже не сушей, а морем! Чтобы, значит, поменьше в очередях на таможнях торчать. Очень мило! Ну а если шторм, тогда как? Да и без шторма морской воздух для их драгоценных картин, считай, верная погибель.

Собственно, судьба каких-то там картин Андрея Черняка волновала в самую последнюю очередь. В конце концов, это их, москалей, картины, так пускай у них голова и болит. Могут свои картины хоть с кашей съесть, если подопрет такая охота. Вопрос в другом: при чем тут Андрей Черняк? Почему он должен за чужую дурость расплачиваться? И это вместо того, чтобы сидеть в машине на уютном перекрестке и ждать, пока Зубко, напарник, со своим радаром приведет на суд и расправу очередного лихача. Погода – загляденье, ни холодно, ни жарко, дорожные условия идеальные, птички поют, травка зеленеет, и каждому нормальному водителю не терпится вдавить газ до пола и поглядеть, на что способна его телега… Это ж не работа, а сплошное удовольствие! А тут пили до самой, пропади она пропадом, Одессы, жги бензин, трать впустую свое драгоценное время…

А тут еще жена. Ей, дуре, что ни говори, как ни объясняй, она, знай, гнет свое: как же, мол, командировка! Знаем мы эти командировки. По бабам твоя командировка, вот и весь сказ.

А хотя бы и по бабам. Ты на себя в зеркало посмотри, корова, а потом мужа упрекай, что он налево ходит! Девятнадцать лет, ни разу не рожала, а задница – что твоя двуспальная кровать, да и морда от нее недалеко ушла. Сала на боках столько, что племенная свиноматка позавидует, шеи, считай, и не осталось, физиономия прямо в пузо переходит, а туда же – ревновать! Сцены устраивать, истерики закатывать…

Черняк поглядел на часы, а потом на дорогу. Дорогу эту он знал как свои пять пальцев. До выезда на трассу Е381 оставалось еще километров тридцать. А если на развязке не свернуть налево, к границе, а пересечь трассу под прямым углом, то еще километров через десяток будет Нежин. Хорошее местечко Нежин. Огурцы там выращивают знаменитые, водку делают неплохую, и вообще…

Воспоминание о жене и ее вечных обвинениях в его адрес придало мыслям Черняка новое направление. Там, в Нежине, в беленой хатке на бывшей городской окраине, жила Марина – веселая и сговорчивая вдовушка двадцати пяти лет, черноглазая, стройная и такая ловкая в постели, что при воспоминании о ней по телу аж мурашки бегали. Они и сейчас пробежали от макушки вниз, до самых пяток, а потом вернулись обратно и на полпути сладко толкнулись в пах, в самое чувствительное местечко – в южную, так сказать, оконечность лейтенантского организма. Оконечность от этого толчка немедленно пробудилась и напомнила о себе: мол, служба службой, но и о личной жизни забывать не следует.

Черняк покосился на своего напарника, Николая Зубко. Старшина вел машину, заполняя своим крупным телом все пространство между спинкой сиденья и рулевой колонкой. Рулевое колесо почти целиком скрывалось в его огромных, мясистых, покрытых рыжим пухом, веснушчатых лапах. Марина – хозяйка радушная, и в погребе у нее полным-полно белого, душистого, мастерски засоленного с чесноком и перчиком сала. Так что Коле Зубко тоже найдется, чем занять свой молодой организм, пока его напарник и командир будет удовлетворять некоторые потребности своего.

Черняк снова покосился на часы. Главное – успеть, не то москали поднимут вонь до небес: договорные обязательства, международные соглашения, тары-бары… Но, с другой стороны, соглашения соглашениями, а таможня таможней. Мало ли на что они там рассчитывают, а только доблестные украинские таможенники вряд ли пропустят через границу целую фуру без очереди, да еще и без досмотра. А если что, так москали могут и подождать часок-другой, ничего с их драгоценными картинами не сделается. Может у милицейской машины колесо спустить или двигатель заглохнуть? Еще как может! И кому это знать, как не москалям? Ведь «девяносто девятая», жестянка эта, гроб на колесиках, – их рук дело!

Приняв решение, Черняк немного повеселел. Все-таки умный человек потому и называется умным, что может обернуть к своей пользе любые, даже самые неприятные обстоятельства. «Так-то вот, товарищ майор, – мысленно обратился он к начальнику отдела майору Василенко. – Думаешь, ты меня наказал? Знал бы ты, что это за наказание, – от зависти удавился бы».

Вообще-то, отношения с начальником у Черняка были хорошие, почти что приятельские – с поправкой на разницу в возрасте, звании и должности, конечно. Майор относился к нему по-отечески, и, если б водитель, у которого старший лейтенант принял штраф без квитанции, оказался просто водителем, а не подсадной уткой из отдела собственной безопасности, все обошлось бы в лучшем виде. Майор так ему и сказал: «Извини, Андрей, ничего не могу поделать. Приказ такой: отстранить от несения патрульной службы, лишить премии и временно понизить в должности. Так что был ты старший инспектор, а теперь просто инспектор, и скажи спасибо, что не младший. А поскольку с личным составом у нас и так проблемы, придется тебе, дружок, прокатиться в сопровождении. И не спорь – поздно. Фамилии твоя и Зубко, а заодно и номер вашей машины уже переданы в Киев, в министерство, а оттуда – в Москву, в тамошнее министерство. Так что вышел ты, браток, на международную арену. И нечего хмуриться, сам виноват. Внимательнее надо быть, Андрюша, дружочек ты мой сердечный. Так ведь и до увольнения недалеко. Времена сейчас сам знаешь, какие, власть в нашу сторону смотрит очень даже косо…»

– Как настроение, Микола? – поинтересовался Черняк, выковыривая из мятой пачки «Прилук» очередную сигарету.

Зубко покосился на него с некоторым удивлением, потому что тон у старшего лейтенанта был веселый, жизнерадостный – словом, совсем не такой, как в начале поездки.

– Жрать охота, – подумав, сообщил старшина.

Черняка это сообщение не удивило: иного ответа он и не ждал, поскольку жрать Коле Зубко хотелось круглосуточно – и до еды, и во время, и сразу же после.

– А как насчет сала? – спросил он.

– Сало? – мечтательно переспросил старшина.

– Эге ж, сало. С чесночком. С перчиком. С нежинскими огурчиками… А?

Старшина Зубко гулко сглотнул набежавшую слюну.

– Оно бы, конечно, не помешало, – сказал он рассудительно. – Только это ведь получится… как это… нецелевое использование закуски.

– А мы по чуть-чуть. По сотке накатим, чтоб закусь зря не пропадала, и хорош. Что нам будет со ста граммов?

– Да, это бы хорошо, – мечтательно протянул старшина. – А есть?

– Будет, – пообещал Черняк. – Давай, Микола, гони прямо до Нежина. Да газу прибавь, времени у нас с тобой кот наплакал…

Зеленая «семерка» стояла на обочине шоссе, ведущего из Чернигова в Нежин и дальше, на Полтаву и Харьков, уже без малого два часа. Выглядел автомобиль так, словно на нем десять лет подряд возили дрова, навоз и различную сельхозпродукцию, от яблок до свиных туш. Да так оно, в сущности, и было; машина давно просилась на покой, и вечный покой ждал ее в самом недалеком будущем. Оставалось только сослужить новым хозяевам последнюю службу, и она обещала быть не слишком обременительной.

«Семерка» была приобретена прошлым вечером за баснословную сумму в две с половиной тысячи долларов, которой она, разумеется, не стоила. Процедура перехода дряхлого автомобиля из рук в руки по желанию покупателя была упрощена до предела: продавец получил деньги, отдал новому владельцу ключи и техпаспорт, после чего рванул подальше от места сделки со всех ног, пока покупатель не передумал.

Тот, надо признать, тоже не стал надолго задерживаться и дал тягу из славного украинского города Днепропетровска, пока продавец не обнаружил, что полученные им доллары имеют столько же отношения к казначейству Соединенных Штатов, сколько проданный им драндулет – к семейству болидов «Формулы-1».

Впрочем, покупатель – вернее, покупатели – волновались напрасно. Вернувшись домой, счастливый продавец положил фальшивые купюры в полиэтиленовый пакет, а пакет перетянул аптечной резинкой и засунул в банку из-под майонеза. Он плотно закрыл ее крышкой и спрятал в самом дальнем углу бельевого шкафа, среди старых носков и нижнего белья. Деньги были ему нужны, чтобы организовать свадьбу дочери, намеченную на начало июля, то есть, считай, через полных два месяца. У него, конечно, мелькнула мысль подать заявление об угоне, чтобы в придачу к деньгам вернуть еще и машину, но он сохранил благоразумие: покупатели, крепкие чернявые ребята, из которых один с горем пополам изъяснялся по-русски, выглядели людьми, с которыми подобные шутки не проходят. Найдут потом – останешься и без машины, и без денег, и без своих мужских причиндалов. А может, и без головы. С них станется – рожи-то вон какие бандитские…

Зеленая «семерка» кое-как покрыла расстояние от Днепропетровска до Чернигова за двенадцать часов. Она бы доехала быстрее, да ее новые хозяева заплутали ночью в незнакомой местности, дав крюка в добрых триста километров. Большую часть дня машина простояла в жидком придорожном лесочке; дверцы были распахнуты, чтобы спавших овевал легкий сквознячок. Около пяти часов вечера оба окончательно проснулись, умылись теплой водой из алюминиевой фляжки, немного перекусили и выехали на трассу, где и заняли свой теперешний наблюдательный пост.

Они сидели рядышком на передних сиденьях, опять распахнув дверцы. Солнце уже клонилось к западу, бросая на расстилавшуюся без конца и края украинскую степь первые отблески заката и золотя пыльное, облепленное разбившейся мошкарой ветровое стекло. Водителю и его пассажиру, молодым смуглым крепышам с хорошо развитой мускулатурой, полагалось бы сейчас находиться далеко отсюда, в гостинице одесского спорткомплекса, если бы, конечно, они были футболистами, за которых себя выдавали. Однако в футбол они не играли, да и захваченный ими в дорогу инвентарь, честно говоря, мало напоминал спортивный – два короткоствольных милицейских «калаша» в брезентовых чехлах под сиденьями и два девятимиллиметровых пистолета под пропотевшими насквозь майками. Говорили они мало и исключительно по-албански, хотя тот, что сидел за рулем, сумел овладеть русским языком как раз настолько, чтобы при беглом знакомстве сойти за уроженца Северного Кавказа или какой-нибудь глухой молдавской деревушки.

Сигареты дымились в смуглых пальцах, усиливая жажду, время еле ползло. Молодые люди не сетовали на безделье и скуку, воспринимая вынужденный отдых, как бывалые солдаты, способные в любое время дня и ночи по собственному желанию уснуть там, где удалось приклонить голову, и проснуться по первому сигналу.

Потом мобильный телефон, лежавший на пыльной «торпеде», зажужжал, как шмель, засветился и, наконец, зазвонил. Водитель, который был за старшего, передвинул сигарету в угол рта, протянул руку и ответил на вызов.

– Да, – сказал он в трубку. – Да, ждем. Еще нет. Я говорю – нет! Это невозможно. Да. Да, помню. Конечно, сообщу.

Он прервал связь и небрежным жестом вернул телефон на прежнее место.

– Золтан? – спросил пассажир, сплюнув в открытую дверь.

Водитель кивнул.

– Беспокоится, – сообщил он с легкой пренебрежительной усмешкой. – Боится, как бы мы их не пропустили.

Пассажир окинул взглядом пустынное, залитое предзакатным солнцем шоссе, по которому лишь изредка проносились машины, и пожал плечами: комментарии в данном случае явно были излишни; проглядеть здесь милицейскую машину было невозможно.

– Еще Золтан напоминает, что мы здесь в основном для наблюдения. Хотя, если представится удобный случай…

– Я буду очень рад, если он представится, – сказал пассажир. Он выбросил окурок в кювет и завозился, поджигая новую сигарету.

– Не терпится отличиться? – слегка подначил его водитель.

– Нет, – спокойно ответил пассажир, окутываясь облаком табачного дыма. – Просто эта поездка – сплошная скука. Обидно будет, потратив столько денег на оружие, ни разу не спустить курок.

– К счастью, эти деньги – не мои и не твои, – заметил водитель.

– Да. И к счастью, это вообще не деньги.

Они рассмеялись, и смех их напоминал тот, что звучал в увитом виноградом дворике в Косово, когда Золтан и его товарищи говорили о своем московском друге. Обмануть неверного – не грех; поняв, что ему всучили фальшивые доллары, московский друг Золтана будет в ярости, но кого это волнует? Отомстить обидчикам он не сможет – руки коротки; доносить не станет, потому что это означало бы донести на себя самого. Что еще он может сделать – перестать сотрудничать с Золтаном? Во имя аллаха, вот так потеря! Взамен одного неверного в любую минуту найдется хоть десяток таких же, как он, готовых за деньги мочиться на могилы своих родителей…

Водитель, изогнувшись, перекинул длинную руку через обтянутую засаленным матерчатым чехлом спинку сиденья, пошарил в нашитом сзади кармане и вынул полупустую пластиковую бутылку с остатками минеральной воды. Минералка была почти горячая, газ из нее давно вышел, но этим двоим доводилось пить даже из грязных луж. Они сделали по нескольку глотков, и водитель забросил пустую бутылку под днище «семерки».

В этот момент мимо со свистом пронеслась милицейская машина. Перед перекрестком она лишь слегка притормозила, а затем, рыкнув глушителем, перемахнула киевскую трассу и, набирая скорость, удалилась в направлении Полтавы.

– Бортовой номер сто шестьдесят два, – произнес водитель. Его правая рука зашарила по рулевой колонке, потом он спохватился и взялся за ключ зажигания, расположенный слева.

Пассажир вынул из заднего кармана джинсов мятую бумажку, развернул, и его брови полезли на лоб.

– Сто шестьдесят два, – прочел он по бумажке. – Это они. Но ведь граница, кажется, налево?

– Неважно, – сказал водитель, запуская двигатель. – Это машина сопровождения. Нам приказано следовать за ней, значит, будем исполнять приказ. Кто знает, может быть, это тот самый случай, о котором говорил Золтан?

– Посмотрим, – сказал пассажир и, опустив руку под сиденье, коснулся лежавшего там брезентового чехла.

Дверцы машины синхронно захлопнулись; зеленая «семерка» заморгала указателем поворота, выбралась с грунтовой обочины на асфальт и, отчаянно дымя, покатилась в сторону Нежина, преследуя патрульную машину с бортовым номером сто шестьдесят два, за рулем которой сидел старшина Зубко.

Зубко доел гигантский бутерброд с салом и луком, посидел немного, прислушиваясь к своим ощущениям, вздохнул и, покорившись воле обстоятельств, принялся сооружать новый. Ножом, который полчаса назад самолично отточил до бритвенной остроты, – надо же хоть как-то помочь одинокой бабе, хоть чем-нибудь отплатить за гостеприимство! – старшина отрезал толстенный ломоть свежего хлеба, а потом кусок сала почти такой же толщины. Черняк не соврал, сало и впрямь было нежнейшее, правильно засоленное и таяло на языке. Зубко пристроил его поверх хлеба, очистил и располовинил еще одну луковицу, поднес бутерброд ко рту и застыл, нерешительно поглядывая на дверь гостиной.

Дверь была закрыта, как и дверь хозяйкиной спальни, располагавшейся за гостиной. Но через обе двери старшина отлично слышал доносившиеся из спальни звуки – размеренный скрип пружин, ритмичное постукиванье кроватной спинки о стену и сладострастные женские вздохи, время от времени сменявшиеся звериным мычанием и стонами. Тогда на лоснящихся от сала красных губах старшины появлялась блудливая улыбочка.

Но в данный момент старшина Зубко был серьезен – он напряженно размышлял, решая трудный вопрос. Сто граммов, о которых давеча говорил Черняк, уже давно были выпиты. Говоря по совести, эти сто граммов больше смахивали на двести, однако под такую закуску Микола Зубко мог без видимых последствий повалить литра полтора, а то и все два. Другое дело, что он был при исполнении, да еще и за рулем, и пить ему вообще не полагалось.

Хотя… ну что такого страшного случится, если он и выпьет? Все равно ведь во рту уже напачкал, так какая разница? Кто его, инспектора ДПС, на дороге нюхать станет? А машину он до места доведет в любом состоянии. Тем более с напарником. Черняк, конечно, тоже свою дозу принял, но добавлять ему некогда – вон как старается, горемычный! Хоть бы дом не развалили, любовнички…

Зубко рассеянно перебрал соленые огурцы в миске, взял тот, который покрепче (хотя все они были один к одному, как оловянные солдатики), и нерешительно протянул руку к захватанной жирными пальцами литровой бутылке водки. Хозяйка в спальне протяжно, хрипло закричала – ну как под ножом, – после чего скрип пружин и глухие удары в стенку стали такими частыми и резкими, словно там, в спальне, кто-то пользовался отбойным молотком.

– Во дает, – вполголоса пробормотал Зубко и решительно нацедил себе полстакана мягкой нежинской водочки.

Он выпил залпом и стал закусывать, хрустя огурцом, вгрызаясь в смачный бутерброд и ловко отслаивая толстыми пальцами чешуйки крепкого, сахарного лука. На кухне, оконце которой выходило в запущенный фруктовый сад, было прохладно и немного сумрачно. Все здесь так и сияло чистотой, хотя опытный глаз старшины повсюду подмечал первые признаки начинающейся без мужского присмотра разрухи – вот треснула печь, перекосило подгнившую оконную раму, заметно просел посередке потолок, а значит, крыша в этом месте наверняка прохудилась и течет уже не первый год. Не иначе балка сгнила; еще год, от силы два, и все это добро хозяйке прямо на голову рухнет. А Черняку, видать, и горя нет, он по другой специальности мастер – и пилит, и долбит, да только не там, где надо бы. Там, конечно, тоже надо, без этого никуда, да и бабе, видать, приятно. А только мужская работа – она ведь не только в койке. Но, с другой стороны, ему-то что за дело? Наоборот, молодец Черняк, хорошо устроился – одни права и никаких, понимаешь ли, обязанностей…

Зубко перестал хрустеть и чавкать и прислушался. В доме уже некоторое время царила тишина. Старшина одобрительно кивнул: если они вообще собирались выполнять задание, сейчас было самое время кончать этот затянувшийся перекур. Дело это, конечно, хорошее, но меру тоже знать надо…

В спальне опять ритмично заскрипели пружины.

– Тю, – разочарованно сказал Зубко и налил себе еще водки.

Он выпил, доел бутерброд, закурил и, соскучившись сидеть в темной кухне, вышел на крылечко, увитое густым, уже начавшим дичать виноградом.

Беленая мазанка веселой вдовы стояла немного на отшибе. Справа сквозь густое переплетение яблоневых ветвей белел силикатным кирпичом высоченный, в два человеческих роста, забор, возведенный каким-то олигархом местного разлива на границе своих владений. Над забором виднелась такая же грязно-белая, глухая, без единого окошка стена дома, крытого сверкающей оцинкованной жестью. Возле трубы торчала тарелка спутниковой антенны. Из-за забора не доносилось ни звука.

Слева, за гнилым щербатым штакетником, в человеческий рост стоял черный прошлогодний бурьян, милосердно скрывавший груду горелых бревен и кирпичей, – все, что осталось от соседнего дома. Из бурьяна тут и там торчали корявые, умирающие от старости яблони; наполовину развалившаяся русская печь грозила вечернему небу закопченным пальцем держащейся на честном слове трубы. Марина, вдова, перед тем как уйти с Черняком в спальню, рассказала, что сосед пять лет назад уехал в Россию на заработки – вместе с ее мужем, между прочим. Дело было вполне обыкновенное, вот только сгинули оба в первой же поездке – как уехали, так ни разу знать о себе не дали, будто в воду канули. А чему тут удивляться? Это ж каким надо быть дурнем, чтоб с москалями связаться!..

Вдова соседа с детишками помыкалась маленько, а потом плюнула на все и укатила к матери в Полтаву. Ну, а дом, известное дело, по зиме сгорел. Бомжи, которые в нем ночевали, успели удрать, а дом сгорел до самого фундамента раньше, чем пожарные приехали…

Напротив, через дорогу, расстилался обширный, заваленный мусором пустырь, на котором когда-то собирались построить несколько многоэтажных жилых домов, а потом почему-то передумали. Оплывшие, заросшие крапивой и бурьяном котлованы с торчащими из них крошащимися бетонными сваями и недостроенными стенами теперь служили пристанищем для все тех же бомжей и прочей сволочи. Вечерами здесь, бывало, насиловали и грабили, а случалось, что и убивали – за пару золотых сережек, за тощий кошелек, а то и просто так, по пьяной лавочке.

Зубко смачно сплюнул в куст бузины. Да, жизнь… И кто ее, такую, выдумал?

«Девяносто девятая» с бортовым номером сто шестьдесят два и державным трезубцем на дверце стояла под сенью виноградных лоз, почти незаметная с улицы. От нечего делать Зубко решил включить рацию и проверить, не ищут ли их уже по всему эфиру. Скрипя шаткими ступеньками, он спустился с крыльца и пошел к машине, по пути прикидывая, как бы это поделикатнее намекнуть Черняку, что пора ехать. Ох, пора! Давно пора. А если честно, так и заезжать сюда, пожалуй, не стоило…

Открыв дверцу, он боком втиснулся за руль и включил рацию. Все было спокойно. На всякий случай, чтобы подстраховаться, старшина вызвал дежурного.

– Где вы? – поинтересовался тот.

– Та где-где, – недовольно ответил старшина, – на трассе загораем! Заглохла, лярва, чтоб ей пусто было. Пробка воздушная в бензопроводе чи шо…

– Знаю я ваши пробки, – посуровел дежурный. – Попробуйте только груз не встретить, Василенко вас быстро мехом наружу вывернет!

– Та який там мех, – с неподражаемой интонацией, свойственной только уроженцам солнечной Украины, протянул Зубко. – Зараз поедем, уже почти все. Зараз продуем, починим и поедем. И встретим тех москалюг в лучшем виде! Андрей говорит, что уже нашел, где тут собака порылась, ага…

– Не копайтесь там, умники, – сказал дежурный. – Мало вам неприятностей?

– Та ни, – честно ответил Зубко, – этого добра сколько хочешь, можем с тобою поделиться. Ну, так мы поехали или еще побалакаем?

Дежурный не выразил желания продолжить беседу – что и требовалось доказать. Зубко выключил рацию, сунул микрофон в гнездо и, кряхтя, выбрался из машины. Захлопнув дверцу, он решительно двинулся к дому. Черняк, конечно, начальник, но в данный момент он явно думает не головой, а совсем другим местом. И откуда, скажи ты, у него столько сил для этого дела? Как будто три года бабы в глаза не видел, честное слово! И ведь женатый же человек… Интересно, с женой у него тоже так? Нет, это вряд ли. Видел старшина его жену – рыло от задницы не отличишь, непонятно, с какого конца к ней с этим делом подойти…

В сгущающихся сумерках перед ним вдруг, как из-под земли, совершенно неожиданно и бесшумно возникла человеческая фигура. Зубко невольно отпрянул, схватившись за кобуру, но тут же опомнился и мигом разозлился: на себя – за то, что испугался, а на незнакомца – за то, что подкрадывается, как кот к мыши, и пугает сотрудников правоохранительных органов, находящихся… гм… ну да, при исполнении! Кому какое дело, зачем они сюда заехали? По оперативной необходимости, понял?

– Тебе чего, хлопец? – сурово спросил старшина.

Вместо ответа незнакомец вдруг выбросил вперед правую руку – так стремительно, что Зубко просто не успел отреагировать. Раздался короткий неприятный хруст; старшина захрипел и начал падать, ловя растопыренными пальцами воздух.

Незнакомец коротким рывком выдернул застрявший в трахее жертвы ржавый трехгранный штык от трехлинейной винтовки Мосина, которым покойный муж Марины когда-то колол свиней, и, перешагнув через бьющееся в последних конвульсиях тело, направился к дому.

К российско-украинской границе они приблизились в сумерках, а пересекли ее только после полуночи и лишь ценой неимоверных усилий. Честно говоря, Глебу уже начало казаться, что они застряли здесь надолго, – очередь большегрузных фур казалась бесконечной, а украинские таможенники оставались глухи к доводам рассудка. Даже изукрашенная разноцветными печатями официальная бумага, подписанная представителем украинского МИДа в Москве, произвела на них впечатления не больше, чем если бы им продемонстрировали засморканный носовой платок. «Нашла коса на камень», – понял Сиверов, только раз взглянув в недружелюбное лицо мордатого рыжего таможенника. Поглядев на него чуть подольше и перебросившись с этим стражем границы парой фраз, он изменил свое мнение: румяная ряшка украинца выражала вовсе не угрюмую неприступность должностного лица, а всего-навсего тупое упрямство мелкого, недалекого мздоимца, всеми правдами и неправдами стремящегося поставить на своем и доказать окружающим свое несомненное превосходство. Сделать это ему было, увы, несложно, поскольку главным здесь являлся все-таки он и только от него зависело, сколько часов, суток, а может, и недель проторчат на обочине выстроившиеся в длиннющую колонну, доверху набитые скоропортящимся товаром фуры. Здесь, на нейтральной территории, он мог казнить и миловать по собственному усмотрению, более того, по сиюминутной прихоти. Белый грузовой «мерседес» с герметичным термоизолированным полуприцепом, стремившийся проскочить через его владения без очереди, а главное, без досмотра, явно очень не понравился стражу границы, причем не понравился настолько, что тот мигом сделался неподкупным.

К счастью, Глеб был не один. Уяснив себе ситуацию, только что проснувшийся Всеволод Витальевич с ходу, прямо с колес, вступил в бой. Похоже, он действительно был опытным дальнобойщиком; если надменное хамство рыжего таможенника его и смутило, то он этого никак не показал. Он просил, канючил, ныл и таскался за таможенником по пятам, потрясая своими бумажками и мешая работать; устав просить, он принимался грозить и требовать, а затем опять начинал канючить, переходя с матерного крика на противный лебезящий тон. Часа через полтора ему удалось уломать таможенника связаться с Черниговом; оттуда кто-то явно не до конца проснувшийся и оттого крайне неторопливый позвонил в Киев. Из Киева связались с Москвой, что, учитывая позднее время суток, также отняло никак не меньше часа. В Москве, по всей видимости, подтвердили, что белый «мерседес» везет полотна из Третьяковской галереи, а не ядерные отходы или предназначенный для розничной продажи на территории Украины героин; Киев, также никуда не торопясь, подтвердил это Чернигову, а тот – рыжему таможеннику. Но тут грянула пересменка, растянувшаяся, как водится, часа на два, в течение которых границу не пересекла ни одна машина. Рыжий таможенник сменился и укатил к себе домой. Глеб уже был морально готов к тому, что сейчас все начнется с самого начала, но судьба наконец-то смилостивилась, и их пропустили, предварительно проверив печати на дверях полуприцепа и запачкав паспорта морковно-оранжевыми, как волосы мордатого таможенника, штампами.

– Вот это действительно лихо, – искренне сказал Глеб, когда Всеволод Витальевич забрался в кабину и, раздраженно швырнув за спину, в спальник, папку с беспорядочно торчащими оттуда бумагами, запустил двигатель.

– Знал бы ты, Федя, как они мне надоели, эти суки, – в порыве откровенности признался Всеволод Витальевич, ожесточенно хлопая дверцей. Он сунул в зубы сигарету, прикурил и с такой силой швырнул дешевую китайскую зажигалку на панель под ветровым стеклом, словно хотел добросить ее до Киева. – Каждый раз одно и то же, одно и то же! Чем меньше бугорок, тем больше он, падло, выеживается: а ну, как его, такого большого начальника, не заметят!

Глеб посмотрел на него с невольным уважением. Сам он, по правде говоря, вряд ли был на такое способен. Ему было бы легче прорваться через терминал с боем, перестреляв всех, кто попытался бы оказать сопротивление; еще можно было сунуть таможеннику на лапу – сунуть немало, судя по его упрямой роже, – или терпеливо стоять в длинном хвосте грузовиков, смиренно дожидаясь своей очереди. Поскольку хвост действительно был очень длинный, а микроклимат в прицепе поддерживался только при работающем двигателе, этот последний вариант можно было смело отмести как неконструктивный. Да и судно не станет торчать в порту до второго пришествия, дожидаясь, пока они тут пройдут таможенный досмотр…

Красный свет перед ними сменился зеленым, полосатый шлагбаум дрогнул и поднялся почти вертикально вверх, освобождая проезд. Всеволод Витальевич сердитым толчком ладони воткнул передачу и плавно тронул тяжелый грузовик с места. Проезжая мимо застекленной будки, где сидел таможенник, он повернул голову и широко, приветливо, тепло, с огромной благодарностью ему улыбнулся.

– Дать бы тебе в рыло, бендеровец хренов, – продолжая сиять улыбкой, сквозь зубы пробормотал он.

Таможенник никак не отреагировал ни на эту улыбку, ни на слова, которых просто не мог расслышать за шумом мощного дизельного мотора. Всеволод Витальевич снова сунул в зубы сигарету, включил вторую передачу и немного прибавил газу, оставляя позади ярко освещенный терминал.

Грузовик выкатился на дорогу. Справа виднелась недостроенная, посыпанная гравием просторная стоянка, вдоль которой редкой цепочкой стояли горящие вполнакала ртутные фонари. Их неяркого света хватало, чтобы рассмотреть заночевавшие тут автомобили: четыре фуры с полотняными тентами и две легковушки – старый светлый «мерседес» из тех, что прозваны «чемоданами», и забавный уродец с гордым именем «Славутич» – достойный сожаления плод противоестественного союза местного «запорожца» и корейской «дэу». Чуть в стороне, ближе к терминалу, стоял старый, старательно перекрашенный в ведомственные цвета «лендровер» пограничной службы – надо полагать, щедрый подарок новых друзей украинского народа. Слева вдоль дороги сплошной стеной стояли с погашенными огнями грузовики, стремящиеся попасть из Украины в Россию; кое-где в кабинах горел тусклый электрический свет или тлели красными огоньками закуренные на сон грядущий сигареты. Ни справа, ни слева, ни прямо по курсу не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало высланный для сопровождения патрульный автомобиль украинской ДПС.

Глеб заметил, что грузовик не столько едет, сколько медленно, по инерции катится на нейтральной передаче. Всеволод Витальевич раздраженно вертел головой, подаваясь всем корпусом то вправо, то влево, то вперед, к рулю, и далеко вытягивая шею. Наконец он повернул руль, съехал на тряскую, посыпанную щебнем обочину и нажал на тормоз.

– Ну, не суки? – произнес он чуть ли не с отчаяньем. – Я тебе точно говорю: российский мент – это мент, но здешний, украинский, – это мент в квадрате. А может, и в кубе. Ну, вот где они, спрашивается?

– Может, не дождались? – осторожно предположил Глеб.

– Да нет, – с сомнением возразил Всеволод Витальевич. – Свалить по домам, даже не попытавшись узнать, где мы, – это, брат, даже для них чересчур. Просто бардак у них тут в сто раз больший, чем в России.

– Куда уж больше-то? Разве так бывает?

– Ты, видать, давно на Украине не был, – заметил Всеволод Витальевич, продолжая вглядываться в темноту. – Они теперь, где жрут, там и гадят. В буквальном смысле слова. Это они так свободу понимают. Это у них такая демократия, понял? Власти воруют без зазрения совести, а народу и горя нет: они революцию сделали, теперь это дело три года обмывать будут, пока вообще в собственном дерьме не захлебнутся.

Глеб огляделся. Обочины действительно были густо усеяны мусором; впрочем, по ту сторону границы этого добра тоже хватало.

– Что делать будем? – спросил он, чтобы прервать политическую дискуссию.

Водитель ненадолго задумался, ожесточенно грызя фильтр сигареты.

– А что делать? – раздраженно переспросил он. – Ехать надо. Эти уроды, может, вообще никогда не появятся. Ну, чего смотришь? Бывало уже со мной такое, и не раз.

– И что?..

– А что? Жив, как видишь. Да ты боишься, что ли, Федор?

– Да нет, – ответил Глеб, который, если и боялся, то уж никак не за себя. – Скорее, беспокоюсь. Ночь все-таки.

– Это правильно, – одобрил Всеволод Витальевич. – Это ты молодец. Беспокоиться надо. Беспокойся, Федя. Только, если можно, про себя, молча. А еще лучше – поспи. Оглянуться не успеешь, как ночь пролетит. А утречком, по холодку, часика в четыре, я тебя за руль посажу, а сам – на боковую. Не заблудишься, если я усну?

– Карта есть, – сказал Глеб, – да и надписи на указателях я читать умею. Все-таки мы не в лесу, а на трассе.

– Тоже верно, – согласился Всеволод Витальевич, который, блеснув своими дипломатическими способностями при переходе границы, заметно подобрел. – Да и эти олухи царя небесного, глядишь, подоспеют. Трасса-то одна, авось не разминемся. Такое со мной тоже бывало. Ждешь их, ждешь – нету, а только отъедешь от границы, они тут как тут – огни сверкают, сирена надрывается… Почему, говорят, без сопровождения уехали? Ну, я им, конечно…

Не переставая хвастаться тем, как лихо он привык управляться с украинскими ментами, которые во сто крат хуже родных, российских, хоть те и сами не сахар, Всеволод Витальевич включил указатель левого поворота, опять воткнул передачу, посмотрел для порядка в боковое зеркало и тронул грузовик с места. Свет включенных на полную мощность фар лег на гладкий асфальт и лохматую траву обочины; неправдоподобно яркая в этом свете разделительная полоса, то сплошная, то прерывистая, побежала навстречу, все ускоряя бег. Продолжая болтать, водитель включил радио, поиграл клавишами настройки и, наконец, выбрал какую-то попсовую станцию. Когда свет последнего приграничного фонаря угас далеко позади, Глеб поудобнее устроился на сиденье, скрестил на груди руки, закрыл глаза и притворился спящим. Всеволод Витальевич говорил еще некоторое время, а потом заметил, что остался без собеседника, замолчал и убавил громкость приемника, чтобы не мешать напарнику спать.

Задыхаясь, весь в поту, Черняк откатился в сторону и развалился на смятых, перекрученных простынях. Марина, горячая, еще возбужденная, прильнула к нему всем телом, обвила рукой шею, забросила ногу на его бедро и плотно прижалась низом живота – тем самым местечком, которое в данный момент было у нее на пару градусов горячее всего остального.

Черняк нашарил на тумбочке сигареты и закурил, только теперь заметив, что уже начало по-настоящему смеркаться. Он представил себе сотни километров трассы, которые им с Зубко предстояло преодолеть до наступления ночи, и расслабленного покоя как не бывало: в крови загулял адреналин, и сразу возникла потребность в энергичном, целеустремленном движении. Нужно было ехать, и притом сию минуту, и гнать, как на пожар. Они и так слишком задержались у гостеприимной вдовушки, но разве ж от такой бабы быстро уйдешь?

Сигарета стала невкусной, поза – неудобной, а желание сию же секунду одеться, сесть за руль и уехать – нестерпимым. Старший лейтенант дотянулся до стоявшего здесь же, на тумбочке, ночника, включил его и напрягся, перенося тяжесть тела на локти, чтобы встать. Марина немедленно отреагировала на это движение: ее рука, обнимавшая Черняка за шею, тоже напряглась, не давая ему оторвать голову от подушки.

– Ну, – сонным, недовольным голосом пробормотала она Черняку в плечо. – Ну-ну-ну. Лежи, куда ты?

Ее пушистые ресницы щекотали кожу, горячий лобок плотнее прижался к мужскому бедру и начал плавно, едва заметно перемещаться вверх-вниз; рука отпустила шею, ладонь скользнула по груди, задев сосок, прошлась по животу и мягко, но требовательно обхватила то, что в данный момент уже ничего не хотело.

– Пусти, – сказал Черняк, – ехать надо.

– А не пущу, – игриво заявила Марина.

Голос у нее сейчас был хрипловатый и низкий, как у ведьмы, а рука продолжала делать свое дело – мять, поглаживать, сжимать, отпускать, снова и снова… Она была очень умелой, эта рука, и Черняк вдруг засомневался в том, что так уж прямо ничего и не хочет.

– Кончай, – предостерегающе сказал он.

– А вот вместе и кончим, – томно и спокойно, как об окончательно решенном деле, сказала Марина.

Рука ее заработала проворнее, и он понял, что так оно и будет. Желание бежать, ехать и заниматься прочей неинтересной ерундой пропало, как будто его и не было никогда; Черняку подумалось, что, выбравшись из этой постели, он будет, как пустой мешок. Он будет, как пустой мешок, а Зубко – как полный. Сожрал ведь небось все до крошки, вместе со скатертью, и водку высосал до последней капли, даром что за рулем. Да-а, сопровождение у москалей будет еще то…

– Слушай, мне правда ехать надо, – неуверенно сказал он.

Марина не ответила. Продолжая увлеченно работать рукой, она передвинулась немного ниже и обхватила губами его сосок. Черняк осторожно положил дымящуюся сигарету в пепельницу, запустил пальцы в густые, черные, как вороново крыло, женские волосы, обхватил затылок Марины, плотнее прижал ее голову к своей груди, отпустил и легонько провел кончиками пальцев вдоль плавно изогнутой линии позвоночника. Марина издала невнятный стон, и Черняк почувствовал, что утрачивает последние крупицы здравого смысла. Зубко был прав, предполагая, что его напарник в данный момент думает не головой, а совсем другим местом; впрочем, чтобы думать головой, лежа в постели с Мариной, нужно быть полным, окончательным импотентом.

Когда терпеть дальше стало невозможно, Черняк вывернулся из-под Марины и одним движением очутился сверху, оставив женщину лежать лицом вниз. Она не возражала и даже наоборот: таз ее призывно приподнялся, стройные бедра раздвинулись, приглашая мужчину не тратить времени даром и поскорее приступить к делу. Когда Марина так делала, Черняк буквально зверел. Жена в тех редких случаях, когда его желание немного попрыгать на целлюлите совпадало с отсутствием у нее головных болей или других вымышленных недугов, признавала только одну позу: пузом кверху. Зато Марина выделывала в постели настоящие акробатические номера, выдумывая все новые ухищрения, чтобы заставить Черняка выложиться полностью, до конца. Однажды они поставили настоящий рекорд, проведя за этим занятием полный рабочий день, восемь часов, и Черняк потом целую неделю был почти уверен, что его перетруженная южная оконечность вот-вот отвалится к чертям собачьим.

– Только по-быстрому, – предупредил он, входя в Марину.

Она ответила страстным вздохом и мягким встречным толчком ягодиц; Черняк попрочнее уперся руками в матрас и взялся за дело всерьез, сам удивляясь, откуда появились силы.

Где-то на четвертой минуте, когда Марина уже начала тихонько вскрикивать при каждом ударе, а дыхание Черняка сделалось хриплым и прерывистым, за дверью, в гостиной, скрипнула половица. Той частью сознания, которая еще была способна что-то соображать, Черняк понял, что там, за дверью, мается, не решаясь войти и напомнить ему о должностных обязанностях, верный Зубко.

Он быстрее заработал тазом, торопясь поскорее завершить начатое; Марина вскрикнула, и в этот момент дверь спальни распахнулась.

Старший лейтенант повернул голову с твердым намерением обложить потерявшего стыд старшину отборным матом. Слова застряли у него в глотке, потому что на пороге стоял совершенно незнакомый ему молодой человек – чернявый, смуглый, мускулистый, с окровавленным русским штыком в правой руке и пистолетом в левой.

Рефлексы сработали раньше, чем мозг успел осознать увиденное. Черняк вскочил, словно подброшенный пружиной, на мгновение замер, не зная, что предпринять, – голый, потный, с задорно торчащим, пульсирующим членом и с православным крестиком, который поблескивал на смуглой груди, – а потом метнулся к стулу, на спинке которого, под одеждой, висела портупея с вложенным в кобуру пистолетом.

Стоявший в дверях албанец быстро шагнул ему наперерез, коротко и страшно ударил по скуле рукояткой пистолета, а когда отброшенный в сторону Черняк впечатался лопатками в стену, вонзил ему в живот ржавый, испачканный кровью старшины Зубко штык, пригвоздив лейтенанта к штукатурке.

Марина, все еще стоявшая на кровати в призывной звериной позе, завизжала, но визг сразу оборвался, потому что второй албанец, войдя в спальню, не долго думая вдавил ее лицом в подушку. Женщина брыкалась на постели, пытаясь вырваться или хотя бы глотнуть воздуха, но хватка у албанца была железная.

Старший лейтенант Черняк наблюдал за происходящим круглыми, слезящимися, тоскливыми глазами. Ноги у него подогнулись; штык, пронзивший его насквозь и на добрых пять сантиметров вошедший в глинобитную стену, с негромким металлическим скрежетом вышел из пробитого в смешанной с соломой глине углубления, и Черняк медленно осел на пол, царапая стену торчащим из спины стальным шипом. На пожелтевшей побелке осталась широкая кровавая полоса.

Албанец, державший Марину, посмотрел на своего напарника и игриво подвигал бровями, предлагая, по всей видимости, довести до конца то, что так успешно начал Черняк. Напарник отрицательно покачал головой и, подняв на уровень груди левое запястье, постучал ногтем по циферблату часов. Второй албанец кивнул со слегка разочарованным видом, отпустил голову Марины и, когда та перевернулась на спину, жадно хватая воздух широко открытым ртом, быстро накрыл ее лицо подушкой. Он вдавил в подушку ствол пистолета и спустил курок. Приглушенно хлопнул выстрел, в воздух взлетела парочка перьев, запахло паленым. Обнаженное тело конвульсивно содрогнулось, заставив кроватные пружины в последний раз издать характерный скрип, и обмякло.

Албанец приподнял простреленную, обожженную подушку, уронив на лицо убитой целую горсть подпаленных выстрелом перьев. Глаза Марины остались широко открытыми, рот тоже. Из-под затылка по белой простыне медленно расплывалось кровавое пятно: пуля вошла в открытый рот, выбив два передних зуба, пробила мягкое нёбо и, разрушив мозг, прошла навылет.

Убийца равнодушно уронил подушку на пол и вслед за своим товарищем вышел из спальни. Сидевший на полу со штыком в животе Черняк видел все до мельчайших деталей. Он чувствовал себя жуком, наколотым на булавку равнодушной рукой юного натуралиста, но, в отличие от жука, не мог даже дергать лапками: конечности не слушались его, жизнь по капле уходила из холодеющего тела вместе с кровью, которая текла по крашеным половицам, сквозь щели просачиваясь в подпол.

Он оставался в сознании, когда убийцы, покряхтывая от тяжести, втащили в комнату и с облегчением свалили в угол окровавленную тушу в милицейском мундире – то, что когда-то было старшиной Зубко. Черняк видел, как один из них, торопливо раздевшись, натянул на себя форму и перепоясался ремнем с портупеей и кобурой, в которой лежал табельный пистолет старшего лейтенанта. Черняк был крупным мужчиной, и его форма сидела на убийце мешком, но того это обстоятельство, казалось, нисколько не смущало.

Поправив на голове милицейскую фуражку, убийца посмотрел на Черняка. Лейтенант закрыл глаза в ожидании неизбежного контрольного выстрела, но вместо этого услышал лишь щелчок выключенного ночника и удаляющийся скрип половиц. Усиливающееся жжение под диафрагмой подсказало ему, почему незнакомцы не стали его добивать: штык пробил желудок, и теперь сочащаяся оттуда кислота должна была в течение считаных минут довершить то, чего не сделала сталь. Черняк хотел открыть глаза, но это простое действие в данный момент показалось ему не стоящим тех усилий, которые следовало приложить, чтобы разлепить налитые свинцовой тяжестью веки. В следующий миг сознание покинуло его, чтобы больше никогда не вернуться.

Перед тем как выйти из дома, человек в милицейской форме на минуту задержался в сенях. То, что он искал, обнаружилось почти сразу: ключ от входной двери висел на вбитом в стену рядом с выходом ржавом гвозде. Запирая дверь снаружи, албанец услышал, как за спиной, во дворе, завелся двигатель милицейской машины.

Вскоре «девяносто девятая» с бортовым номером сто шестьдесят два пересекла городскую черту Нежина. Когда она выехала на трассу Е381 и, пронзая сгущающуюся темноту бледными лучами фар, устремилась в сторону российской границы, албанец, одетый в форму инспектора Черняка, опустил оконное стекло и на ходу выбросил в наступающую ночь ключ от дома веселой вдовушки по имени Марина.

Убаюканный плавным покачиваньем кабины, монотонным гудением мотора и приглушенным бормотанием радиоприемника, Глеб действительно задремал. Однако какая-то часть его сознания все время оставалась начеку, и, когда вокруг что-то изменилось, Слепой моментально проснулся и открыл глаза.

Первое, что он увидел, были красно-синие сполохи, озарявшие ночную тьму за окнами кабины. Грузовик притормаживал, вздыхая пневматическими тормозами. Глеб сообразил, что их обгоняет милицейская машина с включенным проблесковым маячком. Правда, вела она себя как-то странно: несмотря на то что скорость грузовика снижалась, патрульный автомобиль не спешил вырваться вперед. Глеб его не видел, ему были видны только вспышки проблескового маячка, разгоравшиеся и гасшие, казалось, прямо за окном со стороны водителя. Благодаря этому сосредоточенное лицо сидевшего за рулем Всеволода Витальевича становилось то синим, как у лежалого покойника, то красным, как у человека, переборщившего с паром в русской бане.

Еще Сиверов заметил, что милицейская машина потихоньку, но очень настойчиво оттирает их к обочине. Вскоре правые колеса грузовика запрыгали по неровной щебенке, поднимая в воздух невидимую в темноте пыль. Как только это произошло, милицейский автомобиль вырвался вперед и тоже принял к обочине перед самым носом «мерседеса», заставив Всеволода Витальевича окончательно съехать с дороги и резко ударить по тормозам.

– Что делают, паскуды! – в сердцах воскликнул водитель, затягивая ручной тормоз.

Глеб промолчал. Эта встреча на ночной дороге ему не нравилась: уж очень все это напоминало геройское задержание опасных преступников, угнавших чужой автомобиль с ценным грузом.

– Не пойму, – сказал он, – это наши, что ли? Бортовой номер вроде тот…

– Тот, тот, – нашаривая в спальнике папку с документами, сквозь зубы подтвердил Всеволод Витальевич, – он самый, сто шестьдесят второй. По бабам небось шастали, а теперь будут пальцы веером распускать: почему следуете без сопровождения? Контрабанду по дороге подцепили? Знаю я эту породу, насмотрелся за столько-то лет… Наперед знаю, что они скажут, уроды.

– Я знаю все твои трещинки, пою твои-мои песенки, – пробормотал Глеб.

– Во-во, – недобро хохотнув, подхватил Всеволод Витальевич, – точно! Блин, глаза бы мои на них не смотрели. Так бы и дал монтировкой по башке…

Милицейская «девяносто девятая» с бортовым номером сто шестьдесят два, отчетливо выделявшимся на темно-синей крышке багажника, включила белые огни заднего хода и одним быстрым, плавным рывком попятилась, остановившись буквально в каком-нибудь полуметре от переднего бампера грузовика. В лица ударил отраженный ее боковыми зеркалами яркий свет фар; Всеволод Витальевич передвинул рычажок, и этот ослепительный блеск сменился тусклым свечением габаритных огней.

Передние дверцы «Лады» одновременно распахнулись, и на дорогу выбрались два человека. Один из них был одет в милицейскую форму с белой портупеей и светоотражающими нашивками на плечах, которая была ему велика размера на три и висела мешком; на другом были потертые джинсы и майка без рукавов, открывавшая мускулистые смуглые руки.

– Что это они затеяли? – изумился Всеволод Витальевич, разглядев в руках у милиционеров короткоствольные автоматы Калашникова.

– А черт их разберет, – равнодушно откликнулся Глеб, как бы между делом распуская застежку комбинезона и кладя за пазуху правую руку.

– Что-то они не то городят, – растерянно заметил Всеволод Витальевич, вертя ручку стеклоподъемника. – Что-то они, похоже, перепутали…

Опустить стекло до конца он не успел: милиционер с погонами старшего лейтенанта, подойдя к кабине, сильно рванул на себя дверь и сразу же навел на водителя свой куцый, но от этого не менее смертоносный автомат.

– Выходить на дорога, класть руки голова! – довольно невразумительно скомандовал он, зверски коверкая русские слова.

Всеволод Витальевич тем не менее прекрасно его понял. Как загипнотизированный, глядя в дуло автомата, он полез из кабины. Глеб не торопился следовать его примеру, предпочитая немного подождать.

Ждал он не напрасно. В следующую секунду автоматчик в штатском, подойдя к кабине с другой стороны, распахнул правую дверцу. Сиверов помог ему, что было сил саданув по двери ногой. Раздался глухой стук; автоматчик с невнятным возгласом отлетел в сторону, едва устояв на ногах. Восемнадцатизарядная «гюрза», как живая, прыгнула Глебу в ладонь; он выстрелил по маячившей на обочине темной фигуре, выскочил из кабины и сразу же упал на землю.

Приглушенного света фар и красного сияния задних габаритных огней милицейской машины было ему вполне достаточно, чтобы сориентироваться. «Гюрза» звонко бахнула еще раз, озарив мрачной оранжевой вспышкой пыльное днище грузовика. Человек в милицейской форме вскрикнул и рухнул на асфальт, инстинктивно схватившись за раздробленную пулей лодыжку. Глеб снова выстрелил, человек замолчал и замер, оставшись лежать на обочине скомканным узлом милицейского обмундирования.

Все было кончено в считаные секунды. Двигатель грузовика продолжал урчать на холостых оборотах; милицейская машина неслышно вторила ему, толчками выплевывая из выхлопной трубы легкий дымок, который красиво клубился, подсвеченный фарами «мерседеса» и ее рубиновыми габаритными огнями. Проблесковый маячок по-прежнему разбрасывал стрелы красного и синего света, заставляя тени на обочине вздрагивать и корчиться.

Глеб встал, отряхнул колени и не спеша обошел кабину спереди. Здесь он обнаружил целого и невредимого Всеволода Витальевича, который стоял согнувшись пополам и упираясь одной рукой в решетку радиатора. Водителя мучительно рвало, его поздний ужин неаппетитными комками стекал по бамперу грузовика, пачкая номерной знак.

– За езду с грязными номерами можно схлопотать приличный штраф, – сказал ему Глеб.

Ответом ему был новый утробный звук, вскоре перешедший в надрывный кашель. Оставив напарника наедине с его взбунтовавшимся желудком, Сиверов вышел на дорогу, огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, взял под мышки тело так называемого милиционера. Оттащив его к кювету, Слепой опустил труп на землю и проверил карманы. Там было много всякой всячины, но он взял только служебное удостоверение. Сунув твердые коленкоровые корочки в карман, Глеб с пистолетом в руке подошел ко второму телу. Автоматчик в штатском тоже был мертв, пуля прошла чуть выше левого виска, и теперь он лежал на каменистой обочине лицом вниз, накрыв своим телом короткоствольный милицейский автомат.

Наклонившись, Сиверов похлопал его по карманам джинсов. Была там расплющенная в блин полупустая пачка сигарет, одноразовая зажигалка китайского производства, дешевый перочинный ножик с пружинным лезвием, тоже китайский, годный только на то, чтобы пугать нервных дамочек в подворотне. Еще там были деревянные четки, которые Глеб, в отличие от всего остального, решил прихватить с собой.

Документов при убитом не оказалось. Уже собираясь уходить, Сиверов заметил, что из заднего кармана джинсов выпала какая-то мятая бумажка, вытащенная им, по всей видимости, заодно с сигаретами. Уверенный, что это просто случайный клочок мусора, вроде товарного чека из магазина, Глеб все же поднял ее, развернул и беззвучно присвистнул: на бумажке шариковой ручкой было аккуратно выведено «162», а ниже красовался набор цифр и букв, полностью совпадавший с номерным знаком милицейской машины.

Из всего этого следовало, что самые мрачные прогнозы генерала Потапчука были недалеки от истины и, более того, уже начали сбываться. Во избежание ошибок и путаницы номер машины сопровождения был заранее сообщен украинской стороной московским коллегам. Глебу и Всеволоду Витальевичу этот номер сообщили на последнем инструктаже в день выезда; как выяснилось теперь, сообщили его не только им. Где-то там, в Москве, жила и активно действовала жадная до денег крыса, занимавшая ответственный пост не то в МВД, не то в Министерстве культуры, а может быть, и на Лубянке.

Столкнув труп в кювет и подобрав с земли автомат, Глеб вернулся к грузовику. По дороге он просунул руку в открытое окошко милицейской машины, выключил проблесковый маячок, погасил фары и заглушил двигатель.

– Ты рехнулся, – сказал ему Всеволод Витальевич, яростно утирая рукавом комбинезона влажно поблескивающие губы и подбородок. – Ты хотя бы понимаешь, что ты сейчас натворил? Ты же замочил двоих ментов, да еще на иностранной территории!

Он замолчал и заметно вздрогнул, увидев в опущенной руке напарника автомат.

– Не дергайся, – сказал ему Глеб. – На, подержи.

Он небрежно сунул водителю «Калашников» и вынул из кармана милицейское удостоверение.

– На, – сказал он, – погляди, какие это менты.

Всеволод Витальевич развернул удостоверение и принялся изучать его при свете фар.

– Черняк Андрей Иванович, – прочел он вслух, – инспектор, старший лейтенант… Ну?

– На фотографию посмотри, – посоветовал Глеб.

– Черт, – выдохнул водитель, вглядевшись в изображение широкого черноусого лица с маленькими, как следы булавочных уколов, недобрыми кабаньими глазками. Эта фотография не имела ничего общего с лицом мертвеца в милицейской форме, лежавшего в данный момент на краю придорожного кювета. – Это который?

– Который в форме, – ответил Глеб. – Ты заметил, что тряпки на нем с чужого плеча? Нет? Напрасно, такие вещи надо замечать. Второй без документов, зато – вот.

Он протянул напарнику деревянные четки.

– Это что такое? – удивился Всеволод Витальевич. Он действительно ни черта не знал о деле, в которое оказался втянутым. – Четки, что ли? И что, по-твоему, это должно означать?

– Что убитый – мусульманин, – ответил Глеб.

– Ну, это не факт, – резонно возразил водитель. Поскольку трупы были убраны с глаз долой, он немного успокоился, и в голосе у него вновь прорезались авторитетные, покровительственные нотки. – Хотя… Кавказ какой-нибудь, что ли… То-то же я не врубился, как это украинский мент по-русски ни ухом, ни рылом. Слушай, что происходит, а?

– Не знаю, – солгал Сиверов. – Видно, наших сопровождающих эти ребята как-то угомонили. Ты был прав, здесь действительно полный бардак. Какие-то бандиты нерусские…

– Во-во! – подхватил Всеволод Витальевич. – Именно, что нерусские! Чего им дома-то не сиделось?

– А кого там грабить? – в свою очередь спросил Слепой. – Какой дурак через их горы рискнет с ценным грузом ехать? Вот братва и выбралась на гастроли.

О бумажке с номером машины сопровождения Глеб решил на всякий случай умолчать. Он еще не до конца определился с линией поведения, да и Всеволод Витальевич его, честно говоря, удивил: Слепой никак не ожидал, что у напарника окажутся такие слабые нервы… а заодно и желудок. Сказать ему прямо сейчас, что он участвует в спецоперации ФСБ и что вот эти двое жмуриков – только начало? Слуга покорный! Он ведь, чего доброго, захочет развернуть грузовик и рвануть от греха подальше домой, в Москву. И между прочим, в чем-то он будет прав, потому что, спасая собственную шкуру, заодно спасет бесценные полотна из коллекции Третьяковской галереи. А то, что выставка в Риме не состоится… Ну, подумаешь, выставка! Много их было, и будет еще больше, и премьер-министр Италии, надо думать, не такой дурак, чтоб не понять: выставка в очередной раз отложена в силу объективных обстоятельств…

Всеволод Витальевич стоял освещенный горящими вполнакала фарами и неловко, как женщина, держал перед собой укороченный милицейский автомат. Вид у него был совершенно обалделый, но Глеб знал, что рано или поздно шок пройдет и тогда у напарника неизбежно возникнет масса вопросов. Это все равно должно было когда-нибудь случиться, вот только ни Слепой, ни Федор Филиппович не предполагали, что так скоро.

Мимо них в сторону Киева со свистом пронеслась легковушка, мазнув светом фар по белому термоизолированному прицепу и стоящей с потушенными огнями милицейской машине. Электрический блик стремительно скользнул по вороненому железу выставленного напоказ автомата, но Всеволод Витальевич даже не шелохнулся. Вряд ли те, кто сидел в проехавшей мимо иномарке, заметили оружие; скорее всего их внимание привлек милицейский автомобиль и они тихо порадовались тому обстоятельству, что у гаишников уже есть добыча в виде большегрузного трейлера с российскими номерами. Но Глебу подумалось, что с напарником у него будут проблемы. Он оказался далеко не таким крутым парнем, как можно было решить, наслушавшись его рассказов, и Слепому оставалось лишь надеяться, что обойдется без истерик. «А зря я дал ему автомат», – подумал он между делом.

Пока Всеволод Витальевич не опомнился, следовало срочно придумать легенду и войти в образ. Глеб колебался совсем недолго. Он встал перед кабиной, широко расставив ноги, расстегнул ширинку и принялся, насвистывая, мочиться на номерной знак.

– Ты чего делаешь?! – немедленно взбеленился Всеволод Витальевич, выведенный из ступора этим кощунственным поступком.

– Номер мою, – хладнокровно проинформировал его Глеб. – Ты же его так заблевал, что цифр не разобрать.

Водитель промолчал и изумленно уставился на автомат у себя в руках. «Помогло, – понял Глеб, застегивая ширинку. – Лунатик снова превратился в человека. Знать бы только, что он выкинет в следующую минуту, этот человек…»

– Брось в кабину, – посоветовал он, кивая на автомат.

– Зачем?

– Ну, оставь на дороге, – сказал Глеб, умело имитируя легкое раздражение. – Авось кто-нибудь подберет. В хозяйстве и пулемет пригодится.

Всеволод Витальевич неуверенно двинулся к кабине. Похоже, отпустило его еще не до конца.

– Я пошарю у них в машине, – сказал Сиверов, – там наверняка есть еще оружие.

Водитель промолчал, что было на него совершенно не похоже. Глебу следовало обратить на это обстоятельство больше внимания, но у него хватало других забот. В конце концов, любой нормальный человек на месте его напарника сейчас предпочел бы помалкивать: он слишком много говорил до этого, а когда обстоятельства потребовали решительных действий, оказался не на высоте. Если бы не Глеб, которого он с самого начала пути убеждал в своем несуществующем превосходстве, Всеволод Витальевич сейчас скорее всего валялся бы в кювете с простреленной головой. Так что у него было сколько угодно поводов для молчаливых раздумий – как, впрочем, и у Слепого.

Нападение на дороге, конечно же, не было случайным. Бумажка с номером машины сопровождения, четки, исковерканная, с грехом пополам произнесенная фальшивым милиционером фраза на русском языке – все это просто не могло объясняться рядом совпадений. Кто-то, с огромным трудом изъясняющийся по-русски, по наводке перехватил «девяносто девятую» с заранее известным бортовым номером, а затем остановил и попытался захватить именно тот грузовик, который она должна была сопровождать. Совпадение? Как бы не так!

Глеб присел на пассажирское сиденье «девяносто девятой». Ему нужна была минута уединения, чтобы быстро все обдумать. Несомненно, убитые им люди были албанцами и имели самое прямое и непосредственное отношение к смерти Витторио Манчини и Слободана Драговича. Это было ясно; непонятно другое: зачем они попытались захватить грузовик с картинами уже на украинской территории, где от этого захвата им не было никакой пользы? Допустим, они собирались отогнать машину куда-нибудь подальше от трассы, в поля, и сжечь. Но зачем? Выставка, конечно, не состоялась бы, но на российско-итальянские отношения это происшествие повлиять не могло. Потому что ответственность за столь чудовищный инцидент, как полное уничтожение бесценной коллекции шедевров русской живописи, тогда легла бы на третью сторону, а именно на Украину. Какой в этом смысл?

«Все просто, – понял Глеб. – Никто не собирался уничтожать груз, по крайней мере здесь, на украинской территории. Просто этот фокус с машиной сопровождения был самым легким способом завладеть грузовиком, а вместе с ним и грузом, и всем комплектом сопроводительных бумаг, от таможенных деклараций и перечня картин до личных документов водителей – паспортов с визами, водительских удостоверений и прочего. При нынешнем уровне развития технологий привести фотографию в паспорте в соответствие со своей физиономией – плевое дело. Да и переделать лицо под фотографию не слишком сложно – достаточно вспомнить лже-Драговича, который добрался до Манчини именно таким способом. После этого грузовик с двумя крайне неразговорчивыми водителями грузится в Ильичевске на корабль и благополучно отплывает в Италию. И уже там, на итальянской территории, под защитой итальянского государства и закона, где-нибудь между портом Пьомбино и Римом, с машиной что-то происходит. Либо она бесследно исчезает средь бела дня, либо вообще взрывается к черту при большом стечении народа, прямо у разгрузочной рампы какого-нибудь знаменитого римского музея…»

«Вот это совсем другое дело, – решил Сиверов. – Вот это уже скандал, да какой! Русские в ярости из-за погибших картин, а итальянцы – из-за террористического акта, осуществленного посредством российского грузовика, который они из глубокого уважения к партнерам пропустили на свою территорию практически без таможенного досмотра».

«Да, – подумал он, вынимая из кармана мобильник и рассеянно подкидывая его на ладони, – это они хорошо сообразили. Мы до этого, честно говоря, не додумались. Мы ждали нападения в море, но это… Да и кто же мог предположить, что у них хватит наглости действовать на чужой территории как у себя дома, да еще и так отчаянно!»

Он с сомнением посмотрел на телефон. Федор Филиппович, наверное, спит, время-то – два часа ночи! И потом, к чему этот звонок? От него, агента по кличке Слепой, как всегда, требуется результат, а не подробные и регулярные доклады о каждом сделанном шаге. Подумаешь, пришил парочку албанцев, которые, в свою очередь, пришили парочку украинских ментов… Тоже мне, событие!

Он решительно спрятал мобильник и сгреб в кучу собранное в машине и вокруг нее оружие. Его оказалось много: три автомата, не считая того, что был у Всеволода Витальевича, и четыре пистолета Макарова – целый арсенал, говоривший о том, что албанцы готовились к нападению очень тщательно, не слишком рассчитывая на табельные милицейские стволы. «Вот будет праздник на таможне, если мы предъявим все это богатство!» – подумал Глеб, выбираясь из машины.

Всеволод Витальевич задумчиво курил, привалившись задом к округлому пластиковому бамперу «мерседеса». Автомата при нем уже не было. Он окинул напарника с его добычей равнодушным взглядом и вяло поинтересовался:

– И куда ты прешь все это говно?

– Не на дороге же оставлять, – повторил Глеб. – Доедем до какого-нибудь лимана – утопим к чертовой матери, и все дела.

– А ментам сдать не лучше?

– А ты подумал, что мы им скажем? И главное, сколько времени нам придется с ними разговаривать? Докажи, что ты не верблюд…

Водитель глубоко затянулся сигаретой и искоса, с прищуром посмотрел на Глеба.

– Ничего не видели, ничего не слышали? Ничего не было, так?

– Примерно так, – согласился Сиверов, влезая в кабину и с лязгом сваливая груду вороненого железа в спальник. – Ну что, поехали? – добавил он, садясь за руль.

Всеволод Витальевич молча пожал плечами, стрельнул окурком в темноту и полез в кабину. Глеб включил передачу, немного сдал назад, до отказа вывернул руль влево и аккуратно вывел тяжелый грузовик на дорогу, объехав оставшуюся на обочине милицейскую машину.

Тарасюк стоял, привалившись широким, плотно обтянутым форменными брюками задом к капоту служебной «Волги», и мрачно курил, наблюдая за разгрузкой. Огромный, как многоквартирный жилой дом, черный сухогруз стоял у стенки, и Степану Денисовичу была хорошо видна строчка белых с рыжими потеками ржавчины иероглифов, обозначавших, надо полагать, название судна.

В свете мощных прожекторов ворочались стрелы портовых кранов, пронзительно верещали звонки, лязгало железо, гудели электромоторы; по причалу беспорядочно метались резкие, какие бывают только ночью при сильном искусственном освещении, чернильно-черные тени и сновали взад-вперед, плюясь клубами черного дыма из выхлопных труб, оранжевые и желтые автопогрузчики – поддевали на рога очередной поддон с одинаковыми белыми мешками, лихо разворачивались на месте и катились через лабиринт лежащих штабелями под открытым небом менее ценных грузов к пандусу таможенного склада. Такелажники сипло орали, перекрикивая портовые шумы, и размахивали руками в испачканных мазутом брезентовых рукавицах, подавая сигналы, понятные только им и крановщикам. В последнее время им начали выдавать портативные рации или, как их называют американцы, «уоки-токи», но такелажники, особенно те, что работали в порту раньше, до его закрытия, по укоренившейся привычке предпочитали управлять действиями крановщиков по старинке, жестами.

Степан Денисович уронил под ноги коротенький окурок, рассеянно растер его по бетону подошвой ботинка и сейчас же закурил снова. Под пронзительное верещание звонка из недр грузового трюма поднимался очередной груз – четыре нагруженных белыми мешками деревянных поддона, схваченные вместе прочными стальными тросами. Взвыл электромотор, стрела крана плавно повернулась, и груз, покачиваясь, начал опускаться туда, где уже стояли готовые принять его такелажники.

Белых мешков, каждый из которых с виду тянул килограммов на двадцать, было много. По подсчетам Тарасюка, который знал толк в этом деле, ими можно было под завязку загрузить не просто фуру, а целый автопоезд, то есть фуру с прицепом.

– Любуешься, Степа? – послышался у него за спиной знакомый голос.

Тарасюк вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Перед ним стоял начальник службы безопасности Гавриленко. За всем этим шумом было легко остаться никем не замеченным, даже подъехав к причалу на танке. Но начальник, разумеется, приехал не на танке, а на своем служебном «шевроле» – огромном, черном, неизменно вызывавшем у Степана Денисовича приступы зависти, такой же огромной и черной, как этот чертов американский драндулет.

– Да уж, любуюсь, – с неопределенной интонацией ответил Тарасюк, пожимая начальству руку. – А вам тоже не спится?

Ладонь у Гавриленко была маленькая, пухлая и мягкая, как у женщины, и это служило дополнительным источником неприязни, которую Степан Денисович испытывал к своему шефу.

Начальник тоже закурил и, задрав голову, посмотрел на качающиеся в черном ночном небе ярко освещенные поддоны с мешками.

– Какой уж тут сон, – сказал он, задумчиво наблюдая за слаженной работой такелажников. – Полвека на свете прожил, всякого навидался, но такой кучи наркоты не видел. Смотри, Степан Денисович, любуйся! Кто бы мог подумать, что геморрой выглядит именно так?

– И что его может быть так много, – поддакнул Тарасюк.

Это был один из тех редчайших случаев, когда он даже мысленно полностью согласился с шефом. Вот уж, действительно, геморрой!

– Вот что, Степан Денисович, – уже другим, деловым, начальственным тоном сказал Гавриленко. – Как ни крути, а теперь за эту кучу дерьма отвечаем мы с тобой – ты и я, персонально. Я говорил с Минздравом, они обещали забрать свое добро поскорее. Но, сам знаешь, в таких делах скоро – это не меньше суток. Покуда все бумажки оформят, покуда деньги за растаможку через банк прокачают… Словом, пока суд да дело, смотреть нам придется в оба. Я вот что подумал, Степан Денисович: а не удвоить ли нам караулы?

Тарасюк недовольно пожевал губами, но возразить было нечего: в такой ситуации никакие меры безопасности не выглядели излишними.

– Береженого Бог бережет, – вторя его мыслям, продолжал Гавриленко. – Ты ж знаешь, какой у нас народ. Архаровцы какие-то на дорогах шалят, портовые грузы перехватывают. Не дай бог, узнают про это дело… Ради такого куша они на все могут пойти.

Тарасюк знал, что все это не более чем мысли вслух, причем вполне логичные, а при сложившихся обстоятельствах, пожалуй, единственно возможные, однако поневоле ощутил неприятный холодок под ложечкой, как будто начальник службы безопасности не делился с ним, своим заместителем, своими тревогами и опасениями, а прямо обвинил его в сотрудничестве с бандитами. «На воре шапка горит», – подумал Степан Денисович и усилием воли взял себя в руки.

– Ну, вы скажете, – произнес он вслух. – Откуда ж им узнать-то?

– На всякий роток не накинешь платок, – печально сказал Гавриленко. – Люди у нас с тобой надежные, проверенные, однако ж в порту столько народу крутится…

– На мешках-то, слава богу, не написано, что внутри, – заметил Тарасюк.

– На мешках, конечно, не написано, – вздохнув, согласился Гавриленко. – Но… В общем, что я тебе объясняю, ты всю эту кухню не хуже меня знаешь, а может, и лучше. Короче, Степан Денисович, охрану надо удвоить. Считай, что это приказ.

– Приказ, – проворчал Тарасюк. – Как будто я сам не понимаю!..

– Вот и хорошо, что понимаешь, – сказал Гавриленко. – Тогда прямо сейчас и займись, ладно?

– Договорились. Не волнуйтесь, Петр Семенович, все сделаю в лучшем виде.

– Хотел бы я не волноваться, – морщась и характерным жестом потирая живот, сказал Гавриленко. – Да оно как-то само, того… волнуется.

– Что, язва беспокоит? – правильно истолковав разыгранную начальником пантомиму, сочувственно поинтересовался Степан Денисович.

– Проснулась, стерва, – пожаловался тот. – Всегда она так – чуть что, просыпается и давай грызть…

«Ну, еще бы, – подумал Тарасюк. – Зуб даю, завтра же утром ты, гусь дрисливый, лапчатый, к врачу побежишь. Оформишь бюллетень по всем правилам, а может, и в больницу ляжешь – от греха подальше, к молоденьким медичкам поближе… Ну и леший с тобой. Без тебя разберемся, так даже спокойнее – по крайней мере, под ногами путаться не будешь».

– Поезжайте-ка вы, Петр Семенович, домой, – сказал он вслух. – Молочка теплого выпейте и – на боковую. Сон – лучшее лекарство. А я караулами прямо сейчас займусь, можете не беспокоиться.

– Хотел бы я не беспокоиться, – повторил Гавриленко, пожал Степану Денисовичу руку и полез в свой роскошный «шевроле».

Двигатель джипа завелся – Тарасюк этого не слышал за портовым шумом, но увидел выбившийся из выхлопной трубы дымок, – и машина, сверкая в свете прожекторов отполированными бортами, покатилась к выезду с территории порта.

Степан Денисович закурил еще одну сигарету и снова посмотрел на корабль. Мешки, из-за которых было столько нервотрепки, уже выгрузили; желтый автопогрузчик, дымя трубой и подскакивая на выбоинах, бойко катился к таможенному складу, увозя последний поддон, а кран уже тащил из трюма какие-то громадные, обшитые мешковиной тюки. Нужно было возвращаться в офис, чтобы заняться усилением караулов.

Усевшись за руль, Тарасюк повернул голову и бросил прощальный взгляд на китайский сухогруз. Ему вдруг стало не по себе: пугающе огромный масштаб задуманного в эту минуту встал перед ним во весь рост, в полном объеме. Рядом с этой поганой затеей Степан Денисович показался себе самому маленьким, как пылинка, и таким же незначительным: ветер подул – и нет ее…

Еще он задумался о смысле простого слова «удвоить». Удвоить – значит умножить на два. Значит, там, где стоял один охранник с рацией, резиновой дубинкой, газовым баллончиком, электрошокером и пистолетом (да-да, у нас теперь все по-взрослому, как у людей!), прямо с этой ночи будут стоять двое. Двое их будет и в стеклянной будке на въезде в порт. Соответствующим образом проинструктированные – а сделать это придется, иначе Гавриленко его просто не поймет, – они не станут спать, пить домашнее вино или резаться в карты. Они станут смотреть в оба – точнее, во все свои четыре трезвых глаза, – и, следовательно, стоящая перед Степаном Денисовичем задача тоже будет ровно вдвое сложнее.

Короче говоря, хорош бы он был со своей сделанной из гантели колотушкой!

Степан Денисович издал невнятный мученический стон. Колотушка! А что, с пистолетом будет легче? Ладно бы – одного, с глазу на глаз, без свидетелей. А то ведь сразу двоих! То есть сначала одного, а потом, сразу же, второго. Мало того, что Степан Денисович Тарасюк – человек солидный, крупный, не спецназовец какой-нибудь и не ковбой из вестерна, так ведь это же, помимо всего прочего, двойное убийство!

А ну как с первого раза ненароком промахнешься? Второй-то попытки не будет! Не дадут ему второй попытки, потому что охрана в порту – чистые волкодавы. Степан Денисович их сам отбирал, сам воспитывал, чтоб мимо них муха не пролетела. И вот теперь, значит, он сам претендует на роль этой мухи. Хорошей такой, крупной – сто два килограмма живого веса, между прочим. И если он хоть чуточку ошибется, если дрогнет у него рука, паучки-охраннички эту жирную муху в два счета оприходуют – скрутят, лапки свяжут и сдадут куда следует. И мало ему тогда не покажется! Тут тебе и покушение на двойное умышленное убийство, и попытка хищения в особо крупных размерах – по предварительному, мать его, сговору! При советской власти за такие фортели к стенке ставили, да и теперь, поди, не намного легче. Дадут пожизненное, наплачешься тогда. Сам пулю попросишь, так ведь не дадут…

Тарасюк застыл, не дотянувшись рукой до ключа зажигания, парализованный леденящим страхом. Он вдруг преисполнился твердой уверенности, что вся эта затея заранее обречена на провал. Неизвестно, как там будет у других, а он точно засыплется сразу же, как только попытается вынуть пистолет. Кстати, откуда, интересно, он его станет вынимать? «Вальтер» с глушителем – это вам не зажигалка, его в карман не спрячешь… И потом, разве ж в этом дело?! Это же придется стрелять в живых людей, в знакомых, с которыми только вчера пиво пил и про рыбалку беседовал!

Нет, братцы-разбойнички, на такое Степан Тарасюк не подписывался. Не способен он на такое, можете вы это понять?! Потому что людей жизни лишать – это не по жестяному ведерку пулять. Хорошо рассуждать, пока дело за горами, а когда дело – вот оно, когда надо пистолет вынуть и спустить курок – да разве ж у него рука поднимется?!

«А куда ж ты, Степа, денешься с подводной лодки? – донесся откуда-то из глубины сознания вкрадчивый голос, подозрительно похожий на голос незабвенного Льва Борисовича. – На попятную хочешь? Не вопрос! Как говорил товарищ Сталин, незаменимых людей у нас нет. Заменить тебя, дружочек, не проблема. Найдутся на твое место другие, у кого рука не дрогнет».

Ох уж этот товарищ Сталин! Чего он только не наговорил! «Кто не с нами, тот против нас». «Нет человека – нет проблемы». Или это уже не он, а Берия, Лаврентий Палыч? А, какая разница, оба они хороши! Суть в том, что выбор у Степана Денисовича невелик: либо сделать дело и получить уйму денег, либо – не сделать и тоже получить, но уже не деньги, а пулю промеж глаз.

До Тарасюка вдруг дошло, что он запрограммирован, как какой-нибудь станок с ЧПУ – с числовым программным управлением, значит. У станка тоже выбор небольшой: ввел оператор программу, нажал кнопку, и тут уж либо делай, что велено, либо, если совсем невмоготу, сдохни.

Ощущать себя запрограммированным, не властным не то что над своей судьбой, но даже и над собственными поступками было довольно непривычно и не сказать, чтобы приятно. Но, с другой стороны, кто из нас над чем властен? Свобода воли – чепуха; каждый рождается на этот свет со своей собственной программой, составленной задолго до того, как его будущий папаша стащил с приглянувшейся девчонки трусики. Кому на роду написано стать профессором, тот им станет, а кому суждено сдохнуть под забором, так тому и быть.

«А чего я парюсь-то? – подумал он вдруг. – Ведь просто же все, как… как я не знаю что! Пулю я хочу? Нет! Денег хочу? Странный вопрос. Ведь я же всю эту бодягу и затеял… Ну, так в чем дело? Караулы надо удвоить? Да удвою, бога ради! Обо всем позабочусь, людей сам расставлю… и на ворота тоже. Неужто же во всей охране не найдется парочки уродов, которых к ногтю взять не жалко?»

Вот это уже был чисто риторический вопрос, потому что на свете, пожалуй, не нашлось бы человека, которого Степан Денисович в случае необходимости пожалел бы взять к ногтю. Другое дело, что руки марать неохота. Ну, так ведь выбора-то все равно нет! Самому пулю схватить – это не выбор, это дерьмо, про которое всерьез и думать не стоит…

Истлевшая до самого фильтра сигарета обожгла ему пальцы. Тарасюк зашипел от боли, выругался и выбросил воняющий паленой пластмассой коротенький бычок в окошко. Он еще немного посидел неподвижно, с удовольствием ощущая, как возвращается утраченное было душевное равновесие. В конце концов, убить, наверное, не так уж и сложно, когда на другой чаше весов лежит твоя собственная жизнь. А вопрос теперь стоял именно так: или он, или его.

Осознав это до конца, Тарасюк еще раз энергично матюкнулся, сплюнул в окно, запустил двигатель и, чрезмерно газуя (машина-то все равно казенная), поехал в управление порта.

Майские ночи коротки; белый грузовой «мерседес» все еще пилил по трассе между Бахмачом и Нежином, держа курс на юго-запад, когда Глеб увидел, что по левую руку и чуть позади него, над восточным горизонтом, небо начинает наливаться жемчужным светом приближающегося утра.

Всеволод Витальевич клевал носом на пассажирском сиденье, старательно делая вид, что спит без задних ног. Вряд ли после перестрелки на трассе он мог уснуть по-настоящему; вероятнее всего, ему просто не хотелось обсуждать происшествие с Глебом, тем более что в самый острый момент он оказался явно не на высоте. Впрочем, если бы водитель все-таки отважился об этом заговорить, Сиверов, не кривя душой, высказал бы свою точку зрения, которая была очень простой. Каждый должен выполнять свою работу: водитель – вести машину, стрелок – стрелять. Конечно, вторая специальность никогда не помешает, но умение быстро и эффективно убивать вооруженных людей не относится к числу навыков, которые можно приобрести на краткосрочных курсах повышения квалификации. Так что упрекнуть Всеволода Витальевича было не в чем, да Глеб и не собирался этого делать. И стыдиться напарнику тоже было нечего… То есть было бы нечего, если бы в начале пути он поменьше трепался о своих воображаемых подвигах.

Глеб Сиверов спокойно вел машину, размышляя о всякой всячине и не подозревая, что совсем недавно его напарник совершил свой главный подвиг – увы, не воображаемый, а вполне реальный. Истина забрезжила перед ним с первыми лучами рассвета, когда, подъезжая к перекрестку трассы Е381 и дороги из Чернигова в Полтаву, он снова увидел красно-синие вспышки проблесковых маячков – на этот раз не сзади или сбоку, а прямо по курсу.

Механически, не задумываясь, Глеб сбросил скорость со ста двадцати до законопослушных девяноста километров в час и покосился на напарника. Всеволод Витальевич старательно спал. Пожав плечами, Сиверов снова перевел взгляд на дорогу. Да, первое впечатление оказалось верным: проблесковый маячок впереди был не один. Их было даже не два; сколько именно милицейских машин собралось у перекрестка, сказать было трудно; проще всего было охарактеризовать имевшее место сборище емким словечком «куча». В целом вся эта красно-синяя дискотека здорово смахивала на кадр из американского блокбастера; Глеб совсем убрал ногу с педали акселератора и снова покосился на напарника.

Всеволод Витальевич спал. Тусклого свечения приборной панели и далеких красно-синих сполохов было вполне достаточно, чтобы Глеб заметил, что спит водитель довольно странно: он почти не дышал, а веки его предательски подрагивали, как будто ему снился какой-то богатый невероятными приключениями цветной широкоформатный сон.

До перекрестка оставалось метров двести пятьдесят, когда Глеб разглядел, что милицейские машины не просто сбились в кучу на обочине, как, скажем, при крупной аварии, а стоят поперек, полностью перекрыв проезжую часть. Было их там никак не меньше четырех, а за ними в красно-синих отблесках смутно маячило что-то большое, похожее на высокий беленый забор, которому было совершенно нечего делать посреди оживленной автомобильной трассы Е381. Осознав, что это никакой не забор, а поставленный поперек дороги трейлер, Глеб выключил передачу и затормозил.

– Ах ты стервец, – отчетливо произнес он, адресуясь непосредственно к Всеволоду Витальевичу.

Вместо ответа водитель выставил перед собой пистолет, который сжимал обеими руками – наверное, чтобы дуло не слишком дрожало. Надо было отдать ему должное: свистнуть «Макаров» из общей кучи трофейного оружия в спальнике он сумел незаметно. Вот только пользоваться этой штукой совершенно не умел: Глеб отчетливо видел, что пистолет стоит на предохранителе.

– Ну, – стараясь говорить по возможности спокойно, произнес он, – и что сие означает?

– Я двадцать лет за рулем, – срывающимся от страха и потому отрывистым, лающим, как у немецкого фельдфебеля, голосом объявил Всеволод Витальевич. – Я, брат, всяких повидал! Не ты первый, не ты последний. Ты давай, это… не усугубляй. Поехали давай. Расскажешь кому следует, кто ты такой, откуда и зачем. Откуда у тебя ствол за пазухой, зачем людей пострелял…

– Эх, – проникновенно сказал Глеб, – об одном я теперь жалею. Зря я, дурак, поторопился. Надо было дать тому уроду тебя кончить.

– Поздно жалеть, – немного изменившимся из-за вполне понятного смущения тоном сказал Всеволод Витальевич. – Давай поехали. Да шутить не вздумай, продырявлю, как картонку!

Пару секунд Сиверов колебался. Искушение отобрать у дурака пистолет и треснуть его этим пистолетом по башке было велико. Увы, это ничего не решало: ехать вперед было невозможно, а назад – незачем. Да и не уйти на этом неповоротливом динозавре от милицейских легковушек, нипочем не уйти…

– Ну?! – приняв задумчивость Глеба за испуг, требовательно прикрикнул Всеволод Витальевич. – Жми на газ, детка! Я тебе честно скажу: мне такие крученые напарники на хрен не нужны. Газуй, детка, газуй!

Он уже куражился.

– Господи! – подняв глаза к потолку кабины, горячо взмолился Сиверов. – Скажи ты мне, грешному: неужели вот этот баран создан по твоему образу и подобию?

– Поехали, я сказал! – железным голосом опытного вертухая скомандовал Всеволод Витальевич. – Считаю до трех!

– Ну, еще бы, – выжимая сцепление и включая передачу, хмыкнул Глеб. – Дальше-то, видать, не научился. Ладно, будь по-твоему.

– То-то же, – довольным тоном произнес водитель, когда машина тронулась.

Трогая тяжелую машину с места, Глеб с горечью думал о том, что его миссия, кажется, окончилась, не успев даже толком начаться. Тщательно разработанная операция проваливалась прямо на глазах из-за такой мелочи, как мобильный телефон, некстати подвернувшийся под руку трусливому идиоту. Ментов он, видите ли, не переваривает… Их все не переваривают, когда надо штрафы платить. А когда начинает пахнуть жареным, эта неприязнь волшебным образом улетучивается и яростный обличитель ментовского беспредела хватается за телефон: спасите, убивают! И добро бы, на самом деле убивали…

Мощный дизельный движок натужно ревел на чересчур высоких оборотах, стрелка спидометра, дергаясь, подползла к отметке «20». Глеб включил вторую передачу и еще прибавил газу. Машина пошла легче, скорость перевалила за тридцать километров в час, но места для настоящего разгона было маловато. «Да оно и к лучшему, – подумал Глеб, глядя, как приближаются сине-красные вспышки. – Все-таки не дрова везем, а сокровища мировой культуры…»

– Э, э, ты что, ошалел?! – сообразив, что происходит, испуганно завопил Всеволод Витальевич. – Тормози, я сказал!

– Мало ли что ты сказал, – хладнокровно откликнулся Сиверов. В свете фар и проблесковых маячков он уже отчетливо видел, как от перегородивших дорогу машин бегут врассыпную люди в черных бронежилетах поверх серой форменной одежды. Кто-то, припав на колено у обочины, уже наводил на грузовик куцый милицейский автомат, еще кто-то отчаянно махал руками, приказывая остановиться, а потом тоже опрометью бросился на обочину и исчез в темноте, по-заячьи сиганув через неглубокий кювет. – Ты вообще слишком много говоришь и слишком мало думаешь. Это, Всеволод Витальевич, твой главный недостаток.

До милицейского заслона оставалось не больше тридцати метров, когда Глеб поставил рычаг переключения передач в нейтральное положение и круто вывернул руль влево. Грузовик резко вильнул, став почти поперек дороги, и по инерции устремился к кювету на ее противоположной стороне.

– Будь здоров, тупица, – сказал Глеб, распахивая дверцу.

Перед тем как выпрыгнуть на асфальт, он успел заметить, как указательный палец Всеволода Витальевича раз за разом тщетно давит на заблокированный предохранителем спусковой крючок. В это было почти невозможно поверить, но так оно и было: этот кретин с двадцатилетним водительским стажем действительно пытался его застрелить!

Асфальт, казавшийся гладким только сверху, из кабины, больно ударил в подошвы ног, шершавым наждаком прошелся сначала по колену, а затем и по плечу. Потом асфальт кончился и началась колючая щебенка обочины. Катясь кубарем, Глеб увидел, как грузовик снова резко вильнул, на этот раз вправо. Всеволод Витальевич в последнее мгновение попытался удержать неуправляемую машину от падения в кювет. Это было проделано с большим опозданием; в результате вместо того, чтобы нырнуть в кювет носом, тяжелый трейлер пьяно покачнулся, а потом медленно, будто нехотя, завалился влево и лег на бок, не доехав какой-нибудь пары метров до милицейского заслона.

Вслед за трейлером скатившись в кювет, Глеб на секунду затаился, оценивая ситуацию, а потом на четвереньках вскарабкался по пологому откосу и, пригибаясь, бросился в темноту. На шоссе орали, матерились и размахивали ручными фонарями, но стрельбы не было, из чего следовало, что его бегства пока никто не заметил – никто, кроме, разумеется, Всеволода Витальевича. Вряд ли этот кретин сильно пострадал во время аварии, так что Глебу следовало поторапливаться.

Он припустил через поле, понемногу забирая влево. Через некоторое время огни милицейских мигалок оказались по правую руку от него, затем сместились назад и понемногу растворились в предутренних сумерках. Сиверов бежал, перепрыгивая через кочки и промоины, стремясь до света уйти как можно дальше от злополучного перекрестка.

Через час с небольшим, когда над восточным горизонтом уже показался ослепительно яркий краешек солнечного диска, Глеб увидел впереди фонари, зелень садов и белые стены мазанок, означавшие, что он достиг окраины Нежина – родины знаменитых на весь бывший Советский Союз огурцов.

Высшая сила, в незапамятные времена взявшаяся за преобразование хаоса в порядок, разбросавшая в пустоте звезды и планеты и засеявшая их жизнью, действовала, если судить по результату, не слишком разумно, а заодно была наделена недюжинным, хотя и довольно своеобразным чувством юмора. Создатель всего сущего, видимо, был-таки славянином, ибо только славянин, имея потребность, скажем, завинтить шуруп, для экономии времени забьет его молотком, а на вопрос, не знает ли он, для чего на головке шурупа сделана прорезь, уверенно ответит: «Чтобы молоток не соскальзывал!» И только славянин, заметив, что штуковина, которую он присобачил подобным образом, укреплена криво, и осознав, что теперь ее зубами не оторвешь, добавит к вышесказанному что-нибудь вроде: «А, сойдет для сельской местности!» – и отправится отдыхать с чувством выполненного долга.

Тому, кто с этим не согласен, следует повнимательнее присмотреться к миру, который его окружает, и кардинально изменить свое ошибочное мнение.

Взять, к примеру, вероятности. Общеизвестно, что неприятные события случаются с людьми гораздо чаще, чем приятные; сие означает, что вероятность неприятного события выше, чем приятного. Вероятность того, что к власти в том или ином государстве придет человек скромный, честный, добрый, интеллигентный и т. п., предельно близка к нулю, потому что такого человека сожрут в самом начале восхождения на политический Олимп, буквально на первых же шагах. А если не сожрут, то по дороге к вершине он незаметно для себя превратится в такую же сволочь, как и прочие властители.

Вероятность того, что человек, сорвавшийся с балкона девятого этажа, расшибется в лепешку, равна почти ста процентам, а в том, что, сорвавшись с упомянутого балкона, он полетит не вверх, а вниз, можно не сомневаться.

Вероятность того, что обворованный на одном из московских вокзалов чудак из глухой провинции, осматривая тротуар под ногами в глупой надежде отыскать бумажник, который, как ему кажется, он обронил, угодит под колеса какого-нибудь джипа с пьяным бандитом за рулем, значительно выше, чем вероятность найти хотя бы сторублевую купюру.

Но если богатый промышленник вдруг жертвует все свои деньги на благотворительность и удаляется в монастырь замаливать грехи (а проведенная по настоянию взбешенных наследников психиатрическая экспертиза признает его полностью вменяемым); если ребенок, вывалившийся из окна на девятом этаже, с плачем бежит к не заметившей его исчезновения маме, чтобы показать оцарапанную при падении коленку; если провинциальный болван находит-таки посреди людной московской улицы бумажник – не чужой, а свой, случайно потерянный карманником через две минуты после совершения кражи, нетронутый, со всеми деньгами, документами и обратным билетом; если случается еще что-нибудь столь же приятное, сколь и маловероятное, – очевидцы данного происшествия – те, кто оказался в состоянии поверить собственным глазам, – принимаются растерянно лопотать о чуде.

А чуда никакого не было. Просто кому-то выпал счастливый случай – тот самый, один на миллион.

Вообще, если поразмыслить, это чистая статистика: кто чаще испытывает судьбу, тот в конце концов этот счастливый шанс и выигрывает. Другое дело, что людям сплошь и рядом не хватает жизни, чтобы перебрать все варианты, перепробовать все шансы и, пройдя сквозь девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять неудач, стать объектом чуда.

Бедняги, попавшие в зависимость от «однорукого бандита», не являются предметом обсуждения: у них просто кончаются деньги, а затем кончаются и они сами – кончаются, как правило, довольно скверно. Хотя, принимаясь рассуждать о вероятностях и доле побед и поражений, люди малосведущие, как правило, первым делом вспоминают именно о них. Да и сами игроки оправдывают свое пагубное пристрастие примерно так же: дескать, чем больше играешь, тем выше вероятность выигрыша. Нельзя сказать, что все они такие уж законченные кретины; просто надежда – самый сильнодействующий из известных науке наркотиков. Именно она заставляет этих людей закрывать глаза на то простенькое обстоятельство, что любое механическое игровое устройство, не говоря уж об электронном, очень легко запрограммировать так, чтобы оно не выдавало игрокам ни гроша.

Иное дело – игра со смертью. Если ты играешь в нее достаточно долго и при этом настолько хорошо, что дожил до сорока, в один прекрасный день с тобой может произойти все что угодно, вплоть до вознесения живым на небеса. И никаких чудес! Просто, бродя в дремучем лесу вероятностей, ты провалился в щель, по недосмотру оставленную тем шутником (славянского происхождения), который все это здесь нагородил.

Глеб Сиверов так никогда и не узнал, какое маловероятное совпадение множества простых, вполне обыкновенных при отдельном рассмотрении житейских обстоятельств привело его на заваленный мусором пустырь на окраине Нежина, где он устроился под цветущим, буйно разросшимся кустом так называемой махровой сирени.

Сиреневый куст буйно цвел, распространяя вокруг тяжелый, густой сладкий аромат. Куст был старый, со множеством отходящих от толстого, корявого, черного с прозеленью ствола таких же корявых и черных, разве что чуть менее толстых ветвей. Гроздья имели глубокий, очень богатый бордово-фиолетовый оттенок; из земли вокруг материнского куста пробивалось множество молодых побегов, так что это был уже и не куст, а скорее целая заросль, в которой при сильном желании и некоторой сноровке можно было укрыть хоть взвод солдат.

Куст рос на краю оплывшего, заросшего бурьяном и сорной травой, частично заваленного мусором котлована, на дне которого виднелись бренные останки недостроенного фундамента. Серый растрескавшийся бетон затянуло сухим мхом, кое-где из трещин поднялись молодые деревца. Здесь, на пустыре, как успел заметить Глеб, таких котлованов было несколько: видимо, когда-то на этом месте планировалось построить целый микрорайон. Нежданно-негаданно свалившаяся на буйные головы братьев-славян независимость помешала осуществлению этого проекта – как, впрочем, и многих других проектов, так и оставшихся на бумаге со времен достопамятной горбачевской перестройки.

Между котлованами, среди бурьяна и мусорных куч, тут и там виднелись умирающие от старости плодовые деревья – остатки некогда зеленевших на этом месте садов. Они тоже цвели в меру своих давно истощенных сил; лежа на земле под сиреневым кустом и отмахиваясь от вездесущей мошкары, Глеб отчетливо различал сквозь ароматы цветения другие, менее изысканные запахи. Пахло разлагающимися на солнце объедками, тухлой рыбой, застарелой мочой, подсохшими экскрементами и даже, кажется, падалью – словом, всем, чем может пахнуть на стихийно образовавшейся внутри городской черты свалке.

Лежа на боку посреди всего этого «благоухающего» великолепия, Глеб чувствовал себя крысой – умной, ловкой, проворной, сильной и отважной, угодившей, несмотря на все свои превосходные качества, в мышеловку, откуда невозможно выбраться. На его след еще не напали, но это был вопрос времени. Он знал, что искать его будут изо всех сил и, очень может статься, найдут: два трупа возле милицейской машины плюс вагон чепухи, который уже наверняка нагородил драгоценный Всеволод Витальевич с его богатым не по уму воображением, гарантировали Глебу массу неприятностей с местным законом.

Сиверов перевернулся на спину, подставив лицо утреннему солнышку, и попытался еще раз трезво оценить обстановку. То, что его ищут, в сущности, не так уж страшно: если подумать, наверняка окажется, что половину своей сознательной жизни он провел, то пытаясь кого-то разыскать, то прячась от тех, кто искал его самого. То и дело эти два процесса протекали одновременно, нисколько не мешая друг другу; более того, сплошь и рядом Глебу Сиверову приходилось искать тех, кто, в свою очередь, изо всех сил искал его. Эта игра в прятки была для него делом привычным и не слишком обременительным, а уныние, которое он испытывал в данный момент, являлось скорее всего следствием самого обыкновенного голода и не менее обыкновенной жажды.

Он хмыкнул, не открывая глаз. Умирать от голода и жажды на хлебосольной Украине, имея при себе самой различной валюты, от местных гривен до евро, на сумму эквивалентную примерно пяти тысячам долларов, было, ей-богу, смешно. Пробираясь на этот пустырь, он видел еще закрытый рынок и три или четыре продуктовых магазина. Однако в этом дурацком комбинезоне с броскими надписями «Спецтранс» на груди и через всю спину он был так же заметен, как Каин со своей пресловутой печатью. Учитывая обстоятельства, которые его сюда привели, Глеб мог твердо рассчитывать, что, появившись в таком виде на людях, будет арестован в течение получаса.

Конечно, в отличие от библейского персонажа, он мог избавиться от своего клейма – то бишь от комбинезона. Глеб представил, как будет смотреться на городской улице в трусах и майке, перекрещенной ремнями наплечной кобуры, с набитым валютой бумажником в руке (карманов-то нету!), и снова хмыкнул. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…

На самом-то деле все было не так уж фатально. В конце-то концов, в свое время кое-кто приложил немало усилий к тому, чтобы научить агента по кличке Слепой выходить из таких вот ситуаций не задумываясь, на одних лишь рефлексах. И сейчас ему ничего не стоило тихо убраться с территории братской Украины, сохранив в целости и сохранности свою драгоценную шкуру.

Но была одна мелочь, мешавшая ему поступить подобным образом. Мелочь эта представляла собой грузовой автомобильный тягач прославленной марки «мерседес», белого цвета, с большегрузным герметичным полуприцепом, оборудованным установкой для поддержания микроклимата. Если бы упомянутое транспортное средство разбилось вдребезги, или сгорело, или было приведено в окончательную негодность каким-то иным способом, Глеб с чистой совестью мог бы считать задание проваленным и с повинной головой отправляться восвояси. Но, насколько он мог судить, «мерседес» пострадал при падении в кювет не слишком сильно, разве что чуть помялся. Без сомнения, он остался на ходу; без сомнения, его уже подняли из кювета и отогнали, скорее всего в Чернигов. Обвинить Всеволода Витальевича не в чем; подержав немного, его отпустят, и этот болван продолжит путь к побережью – один, без оружия, пребывая в полной уверенности, что все его неприятности остались в прошлом вместе с чокнутым напарником Федей. И поедет он не просто так, налегке, а с ценным грузом за плечами – тем самым, который может стать причиной грандиозного международного скандала. Можно было только гадать, как именно все произойдет, но в одном Глеб был твердо уверен: живым до Италии Всеволод Витальевич не доберется, вместо него на берег в Пьомбино вместе с «мерседесом» спустится некто с большим трудом изъясняющийся по-русски и имеющий свои собственные планы по поводу предстоящей выставки русской живописи. Ну, итальянцам-то все равно, с трудом он будет объясняться или без оного; пройдет еще час-другой, и им станет вообще не до лингвистики…

Словом, задание нужно было выполнять. А возникшие по ходу сложности были исключительно его проблемой.

Глеб перевернулся на живот, подтянулся на локтях и выглянул из-под куста. За пустырем, через дорогу, тянулась окраинная улица – был виден самый ее конец, за которым начинались бескрайние огороды, утыканные покосившимися дощатыми сарайчиками для инвентаря. Прямо напротив Глеба стоял обнесенный высоченным кирпичным забором особняк с тарелкой спутниковой антенны на крытой новенькой оцинкованной жестью крыше. Правее сквозь густую зелень основательно запущенного сада виднелась беленькая украинская мазанка – подернутая зеленым мхом крыша, бугристые глинобитные стены, подслеповатые окошки, закрытые облезлыми голубыми ставнями, и, конечно же, виноградные лозы – старые, разросшиеся, уже начавшие дичать. Глеб наблюдал за этим домом с пяти часов утра, но ни в одном из окон так и не зажегся свет, и на низеньком, увитом виноградом крылечке никто не появился.

На следующем участке из бурьяна торчала полуразвалившаяся, закопченная печная труба – все, что осталось от давным-давно сгоревшего дома, а дальше улица обрывалась. Местечко было глухое – как раз такое, какое требовалось в данный момент, чтобы отлежаться и собраться с мыслями.

Ворота в кирпичном заборе распахнулись, оттуда выкатился потрепанный красный джип. Его хозяин, лысый толстяк в просторных, до колена, шортах защитного цвета, вышел из машины, закрыл ворота, сел за руль и укатил.

Древняя «семерка» грязно-зеленого цвета по-прежнему стояла напротив сгоревшего дома, наполовину заслоненная от Глеба какими-то кустами. Она напоминала умирающую от старости, незаслуженно наказанную собаку. Слепому доводилось бывать на автомобильных свалках, и там ему случалось видеть автомобили поновее. Однако даже отсюда, из-под сирени, он видел, что «семерка» не брошена хозяевами много месяцев назад догнивать на пустыре, а стоит здесь сравнительно недавно. Примятая колесами трава еще не успела окончательно распрямиться, грязные стекла были целы и невредимы, а лысые камеры, наверняка безбожно травившие воздух, подкачаны.

Глеб уже не впервые за это утро задумался, кому может принадлежать это чудо техники. Хозяин кирпичного особняка и красного джипа исключался автоматически: подобные люди, во-первых, не держат в хозяйстве металлолом, а во-вторых, не оставляют свое имущество ночевать без присмотра на пустыре.

Хозяев белой мазанки с голубыми ставнями, кажется, не было дома. Признаков жизни они, во всяком случае, не подавали, да и оставлять машину на улице у них не было никакой нужды: с того места, где лежал Глеб, отлично просматривались низкие, покосившиеся, сбитые из уже начавшего подгнивать штакетника воротца, за которыми виднелась ровная тенистая площадка, увитая с боков и сверху все тем же вездесущим украинским виноградом. В этом виноградном гроте при желании могли поместиться хоть две машины. Трава перед воротцами была примята, как будто их совсем недавно открывали, и, присмотревшись, Глеб разглядел следы автомобиля, которые вели вовсе не к огородам, где стояла «семерка», а прочь от окраины, к центру города.

Короче говоря, зеленый драндулет мог принадлежать кому угодно.

Было начало восьмого утра. Поднявшееся уже довольно высоко солнце, пробиваясь сквозь благоухающий полог цветущей сирени, согревало. Монотонное жужжание мух, привлеченных гниющими объедками на дне котлована, навевало дремоту. Мимо, неся на плече лопату и грабли, прошла в сторону огородов грудастая тетка в широкой юбке, выгоревшей майке без рукавов и цветастом, тоже выгоревшем платке. Где-то залаяла собака – тонко, визгливо, по-дворняжьи. Этот мирный звук лишний раз напомнил Глебу о существовании такой уважаемой в определенных кругах профессии, как кинолог. С момента аварии на шоссе прошло уже достаточно времени, чтобы местные стражи порядка успели разобраться, что к чему, и вызвать из Чернигова одного или даже нескольких представителей этой славной профессии вместе с их четвероногими друзьями. Почему бы и нет? Исчезновение двух милиционеров, трупы в придорожном кювете, опрокинутый грузовик и побег вооруженного россиянина вкупе с фантастическими показаниями Всеволода Витальевича должны были послужить для здешних сыщиков неиссякаемым источником вдохновения.

Словом, спать было некогда.

Перевернувшись на спину, Сиверов расстегнул комбинезон до пояса, съехал на спине немного ниже по склону, чтобы его нельзя было заметить с улицы, сел и стащил комбинезон с плеч. Рукава он завязал вокруг талии; теперь надписи «Спецтранс» уже не бросались в глаза, как раньше, и при беглом взгляде со стороны он мог сойти за обычного работягу. Пистолет спрятал в карман – лучшего места не нашлось, да и карманы в комбинезоне, к счастью, оказались достаточно глубокими, – а наплечную кобуру, обернув ремнями, зашвырнул в кусты на дне котлована. Следом отправилась и приметная форменная кепка.

Теперь Глеб уже жалел, что так долго просидел в этой яме. Зато сейчас, через несколько часов после стычки на шоссе, ищейки почти наверняка немного успокоились, и то, что поначалу выглядело как погоня по горячим следам, теперь превратилось в обычную, рутинную работу. Не найдя его сразу, местные силовики могли предположить, что он давно покинул оцепленный район; резвость, с которой Глеб от них оторвался в самом начале, должна была навести их на эту мысль. Конечно, они сделают все, чтобы его отыскать, но уходить из милицейских силков агент по кличке Слепой, слава богу, умел.

Он покинул уютное убежище под кустом сирени, в последний раз незаметно огляделся по сторонам и подошел к машине. Тихая улочка была пустынна, лишь справа, среди зелени огородов, шевелились цветные пятна, обозначавшие согбенные спины любителей земледелия. Наудачу подергав дверную ручку, Глеб с некоторым удивлением обнаружил, что машина не заперта. «Гран мерси», – пробормотал он, адресуясь к неизвестному владельцу зеленого механического дива, и непринужденно уселся за руль.

Изнутри машина выглядела ничуть не лучше, чем снаружи. В разогретом, как духовка, салоне пахло какой-то дрянью, на резиновом коврике под ногами было полно песка, мелких камешков и сухих травинок. На треснувшей пластмассовой «торпеде» ровным слоем лежала рыжая пыль. Глебу пришло в голову, что бак может оказаться пустым, но это можно было проверить только одним способом: попытавшись завести мотор.

Он подался вперед, нащупывая под панелью провода зажигания. В то же время Глеб взглянул вверх и уперся в уголок какой-то картонки, торчавший из-за солнцезащитного козырька над местом водителя. Оставив в покое провода, Сиверов поднял руку и опустил козырек. Оттуда, к его немалому удивлению, выпали не только техпаспорт и даже сертификат о прохождении технического осмотра, но и ключи на брелоке с изображением фирменного значка «ВАЗа».

«Недурно, – подумал Глеб, левой рукой вставляя ключ в замок зажигания, а правой поднося поближе к глазам захватанный грязными пальцами техпаспорт. Машина была зарегистрирована на имя какого-то Григория Данченко, жителя Днепропетровска. – Все не могло бы сложиться удачнее, даже если бы машину подогнали сюда по моей просьбе. Чудеса, да и только!»

Двигатель «семерки» ожил с видимой неохотой и сразу же заревел так, словно нарочно пытался привлечь к себе побольше внимания. Состояние глушителя явно было далеко от идеального, зато бензина оказалось почти половина бака. Хрустя мелким мусором и сухими ветками, машина покинула заросшую бурьяном обочину и, тарахтя, как пустое ведро, покатилась вдоль улицы.

Проехав метров двести, Глеб спохватился и нажал на тормоз. Ощупав обвязанный вокруг пояса комбинезон, он отыскал характерное уплотнение прямоугольной формы и надорвал слабо зашитый шов. Когда генерал Потапчук предложил ему взять с собой украинский паспорт и украинское же водительское удостоверение, Слепой подумал, что Федор Филиппович перестраховывается, однако спорить не стал. Теперь выяснялось, что генерал будто в воду глядел. Впрочем, кто его знает? Может, и глядел…

Сунув за козырек паспорт и права вместе с документами на машину, он снова включил передачу. На окраине города его остановили и проверили документы. Глеб во время этой процедуры слегка напрягся, но все прошло гладко. У милиционеров, конечно, имелось описание сбежавшего преступника, но под это описание, к счастью, отлично подходило никак не меньше трети взрослого мужского населения Украины. К тому же никто не мог ожидать, что выпрыгнувший на ходу из машины и давший стрекача через поле русский дальнобойщик окажется настолько предусмотрительным, что заранее обзаведется самыми настоящими украинскими документами.

Получая назад свои права, Глеб поинтересовался у инспектора, где здесь можно искупаться. Мент, у которого лицо так и лоснилось от пота, а по рубашке из-под бронежилета расползались предательские темные пятна, отнесся к такому вопросу с полным пониманием и подробно объяснил ему, как добраться до пригородного пляжа на реке Остер. Поблагодарив, Сиверов отправился прямиком туда.

Так называемый пляж представлял собой вытоптанный ногами и колесами плоский травянистый бережок, на котором, несмотря на ранний час, уже стояли три машины и дымился, вяло пожирая сырые ивовые ветки, небольшой костерок. Река весело блестела на солнце неширокой полоской воды, противоположный берег зарос камышом и ивами. Возле самой кромки берега стояла белая «таврия»; хозяин, загорелый жилистый дядька с блестящей лысиной и круглым, заросшим седым волосом, пивным животом, поливал своего железного коня из пластмассового ведерка и тер щеткой, позволяя грязной воде беспрепятственно стекать на землю, а оттуда обратно в реку. На нем были цветастые семейные трусы, да и вообще пляжная мода здесь, как сразу заметил Глеб, отличалась большой демократичностью. Это было очень кстати, поскольку его собственные плавки остались в сумке, которую в данный момент скорее всего уже не в первый и далеко не в последний раз тщательно осматривали черниговские менты.

Возле костерка было расстелено большое покрывало, исполнявшее роль не столько лежбища, сколько скатерти-самобранки. Основная масса участников предстоящего пикника плескалась в реке; у костра осталась только необъятных размеров дама в широкой панаме, белых трусах и черном атласном бюстгальтере, которая, позвякивая посудой и что-то напевая себе под нос, возилась, расставляя кастрюльки, баночки и тарелки. Покончив с этим важным делом, она принялась нанизывать на шампуры капающие соком куски аппетитнейшей свинины, перемежая их, как водится, колечками маринованного лука, помидорчиками и прочей вкуснятиной – какой именно, Глеб не разглядел.

Некоторое время он сидел за рулем, не в силах отвести взгляд от этого зрелища. В голове один за другим рождались безумные планы похищения разложенных на покрывале кулинарных сокровищ; спохватившись, Глеб сглотнул набежавшую слюну и принялся раздеваться.

Серый комбинезон, скатав в тугой комок, он засунул под сиденье. Трава колола отвыкшие от хождения босиком ступни, когда Слепой спускался по косогору к пляжу. Он искупался, получив от этого процесса массу удовольствия, а потом присел в сторонке и стал любоваться пейзажем.

От костра пахнуло жарящимся на углях мясом. Солнце немилосердно жгло незагорелую кожу, было скучно, хотелось есть и спать. Еще хотелось курить, но это уже была мелочь. Глеб подумал, что курить ему хотелось бы намного меньше, если бы сигареты не остались на приборной панели грузовика. Теперь их, наверное, Всеволод Витальевич курит, чтоб он подавился, дурень…

По дороге, на обочине которой в тени какого-то куста стояла зеленая «семерка» с днепропетровскими номерами, медленно прокатилась милицейская машина. Глеб увидел за ее окнами бледные пятна повернутых в сторону пляжа лиц и равнодушно отвернулся. Машина не остановилась; вскоре шум ее мотора стих в отдалении, а через некоторое время Сиверов увидел, как она на приличной скорости пересекла реку по небольшому мосту, расположенному в ста метрах ниже по течению, направляясь в город. Его действительно продолжали искать, и Глеб опять задумался, пытаясь угадать, на какой стадии находятся эти поиски. Плохо, если они все-таки привлекли собак; плохо, если собаки не потеряли след и привели своих хозяев к его норе под сиреневым кустом. И очень плохо, если кто-нибудь все-таки видел, как какой-то человек в сером комбинезоне и темных солнцезащитных очках, выбравшись из кустов на пустыре, уехал в зеленой «семерке» с днепропетровскими номерами.

Глеб посмотрел на часы и немного успокоился. Было девять с четвертью; если бы свидетель, о котором он только что подумал, действительно нашелся, только что проехавший мимо милицейский автомобиль непременно задержался бы около зеленой «семерки», и сейчас здесь, на речном бережке, уже было бы очень весело. Тем не менее засиживаться тут не стоило. Свидетель мог объявиться с минуты на минуту, да и житель Днепропетровска Григорий Данченко, того и гляди, хватится своего пропавшего имущества. То, что документы и даже ключи были оставлены в незапертой машине, ничего не значит: такую вот ржавую телегу может угнать разве что подросток, решивший прокатиться с ветерком, настоящим угонщикам она даже с доплатой не нужна, и хозяевам подобных автомобилей это отлично известно…

Нужно было уезжать, а Глеб все никак не мог осуществить то, ради чего сюда явился. Приехавшая на пикник многочисленная семья уже истребляла привезенные из города припасы, громко разговаривала и чему-то дружно, тоже очень громко смеялась. Жилистый старикан с пивным пузом домыл свою «таврию», окунулся разок и укатил; Глеб проводил его взглядом без малейшего сожаления, поскольку старикан был сантиметров на пятнадцать ниже его и намного шире в талии. Владельцы третьей машины, молодая пара, лежали на травке в тени своего «блюберда» и миловались так интенсивно, что на них было неловко смотреть. Их одежда была сложена на заднем сиденье машины; дверцы были распахнуты настежь, и Сиверов со своего места прекрасно видел свесившуюся с сиденья штанину темно-синих мужских брюк – тоже явно широковатых, но зато вполне подходящих ему по длине. «Зелен виноград», – подумал он и отвернулся.

Еще Глеб подумал, что в последнее время сильно избаловался. Неожиданно обнаружилось, что украсть на пляже чужие штаны ему труднее, чем кого-нибудь пришить, и это, если разобраться, было полное и окончательное, достойное всяческого порицания чистоплюйство. Пока он занимался ироническим самобичеванием, на берег с дороги съехала еще одна машина – набитый веселыми и, кажется, не совсем трезвыми молодыми людьми «москвич», – а за ней, буквально через пару минут, еще две. На пляже стало тесновато и очень шумно; Глеб посидел на травке минут десять, а потом вернулся к машине, оделся, сел за руль и уехал.

В нескольких километрах от пересечения дороги с трассой Е381 он остановился, чтобы выбросить в придорожные кусты скрученный в тугой узел форменный комбинезон. Теперь на нем были джинсы – немного не того покроя, к которому он привык, но зато отлично пришедшиеся по фигуре. Хозяин брюк тоже не остался внакладе: после полудня, когда кончилась выпивка и компания, заскучав, собралась ехать обратно в город, он обнаружил на месте своих бесследно исчезнувших штанов придавленную камешком стодолларовую купюру. Учитывая количество людей, которые успели побывать на пляже за это время, а также то обстоятельство, что на сто долларов на рынке можно было купить несколько таких же и даже более модных джинсов, оставшийся без штанов молодой человек не стал поднимать шума – что в конечном итоге и требовалось Глебу Сиверову, который к этому времени был уже довольно далеко от ласковой украинской речушки Остер.

– Когда грузовик не пришел в порт к назначенному времени, а водитель не ответил на звонок по мобильному телефону, мы послали официальный запрос.

– И разумеется, получили не менее официальный ответ, – проглотив недожеванный кусок, вставил Глеб.

– Да, – медленно произнес в трубке голос генерала, – разумеется.

Воспользовавшись возникшей паузой, Сиверов запихал в рот остаток хот-дога и облизал испачканные кетчупом и майонезом пальцы. Было вкусно, но мало; запах, доносившийся до него через всю стоянку от навеса, где торговали этой пищей богов, все еще вызывал слюноотделение, и Глеб решил, что, закончив разговор, непременно прогуляется туда еще разочек.

– Машину, как и следовало ожидать, отогнали в Чернигов, – продолжал Потапчук. – Они, видишь ли, затеяли следствие по полной программе: двойное убийство, ДТП, груда оружия в кабине, половина которого снята с убитых ментов…

– Да, – с наслаждением закуривая, согласился Глеб, – такой лакомый кусок можно жевать месяцами. Да что я говорю – годами!

При слове «жевать» он непроизвольно сглотнул: все-таки есть хотелось до смерти, и только что проглоченный хот-дог, увы, почти ничего не изменил.

– Ты прав, – согласился Федор Филиппович. – Чтобы заставить их отказаться от этой идеи, пришлось действовать через нашего посла на Украине…

– О! – оживленно воскликнул Слепой. – И что же сказал нашим друзьям бесценный Виктор Степанович?

– Понятия не имею, – хмыкнув, признался Потапчук. – Подозреваю, что он, как всегда, был столь же невнятен, сколь и убедителен. Как бы то ни было, грузовик они отпустили, хотя и с большой неохотой. Очень помогло то обстоятельство, что твой напарник сам вызвал милицию, а значит, предъявить ему было нечего. Они это сами прекрасно понимали, а когда убедились, что нам это тоже известно, им осталось только развести руками…

– Кстати, – вмешался Глеб, – а откуда стало известно, что этот болван сам позвонил в милицию?

На этот раз Федор Филиппович молчал добрых полминуты. Сиверов сидел, рассеянно пуская дым в открытое окошко, наблюдал за пролетающими по трассе машинами и слушал, как в трубке шуршат легкие помехи и бормочут что-то неразборчивое далекие голоса.

– Интересный вопрос, – сказал наконец Федор Филиппович. – За всей этой суетой он как-то даже не пришел мне в голову…

– А зря, – произнес Глеб. – Налицо устойчивый и очень оперативный канал связи, по которому информация, имеющая отношение к этому делу, беспрепятственно передается в обе стороны. Словом, Федор Филиппович, вам надо искать крысу.

– Ты мне, пожалуйста, не указывай, – проворчал Потапчук. – Занимайся своими делами, а мы тут без тебя как-нибудь сами разберемся. Кстати, имей в виду: против твоего напарника украинская милиция ничего не имеет, но ты – совсем другое дело. Чтобы уговорить их перестать искать тебя, нужно… Честно говоря, я пока даже не могу предположить, что для этого нужно сделать. В данный момент ты – просто темная личность, россиянин, убивший на территории Украины двух человек и подавшийся в бега. Но если их хотя бы просто попросить оставить тебя в покое, поднимется такая буча! Они мигом сообразят, кто ты такой и откуда, и примутся трубить на весь мир о произволе российских спецслужб, которые чувствуют себя на их территории как дома.

– Я понял, – коротко сказал Глеб. – Один международный скандал вместо другого… и хорошо, если вместо, а не вместе. Да, это действительно никому не нужно. Но вы не волнуйтесь, Федор Филиппович, я с этим, можно сказать, уже справился, иначе мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– Да, – вздохнул Потапчук, – заставил ты меня поволноваться. Груз-то хоть не пострадал?

– А что ему сделается? – легкомысленно ответил Глеб. – Я же видел, как там все упаковано. Хоть ты в пропасть его бросай… Скажите лучше, когда этого олуха царя небесного отпустили?

– Часа два назад, – помедлив, ответил Федор Филиппович. – Ты там поаккуратнее, Глеб Петрович. Ему наверняка выделили сопровождение, так что на глаза своему напарнику тебе лучше не попадаться. Сдаст он тебя опять, как стеклотару, а в украинской тюрьме толку мне от тебя будет мало.

Слепой выбросил в окошко окурок и сейчас же с удовольствием закурил снова, наверстывая упущенное. Сигареты были украинские и немного отдавали сушеными водорослями; впрочем, американские сигареты российского производства тоже отдавали сушеной дрянью, только другой, более привычной и оттого менее заметной. Зато хот-доги тут делали такие, каких большинство россиян даже и не пробовало.

– А что с кораблем? – спросил Глеб, оставив обсуждение вопроса о своем напарнике до лучших времен.

– Корабль ждет, – сказал Федор Филиппович. – Судно, слава богу, российское, так что оно ждет. Кстати, капитан более или менее в курсе…

– Так более или менее? – спросил Глеб.

– Как раз настолько, чтобы, случайно наткнувшись в открытом море на безбилетного пассажира, не выбросить его за борт.

– Значит, в Италию плыть все-таки придется, – печально констатировал Сиверов.

– Типун тебе на язык, – строго сказал генерал. – «Плыть» – значит плыть по-собачьи. Или там саженками. Моряки говорят «идти». Кстати, ты уж постарайся сделать так, чтобы судно не ушло без тебя. Море – это тебе не трасса, попутку там не схватишь.

Распростившись с Федором Филипповичем, Глеб отправился за вторым хот-догом. Отсчитывая мелочь, он перебросился парой слов с молоденькой смешливой продавщицей, а затем, отойдя от распространяющего умопомрачительный запах лотка, остановился в тени придорожного магазина. Он так и этак вертел в руках капающий кетчупом и майонезом сверток, выбирая, с какой стороны удобнее кусать, и тут взгляд его упал на бумажку, прилепленную к стене. Эта стена явно не первый год служила доской объявлений, о чем свидетельствовали напластования присохших намертво бумажных обрывков и окаменевшего клея. Бумажка, которая привлекла внимание Сиверова, была объявлением о розыске, содержавшим подробное описание внешности преступника и скверно выполненный фоторобот. В разыскиваемом преступнике Глеб узнал себя – правда, только после того, как прочел имя кровавого негодяя: Федор Молчанов. Описание примет выглядело столь же правдоподобным, сколь и универсальным: как и предполагал Слепой, под это описание мог подойти любой украинец его возрастной и, главное, весовой категории.

Зато фоторобот его от души порадовал. Зверская рожа, намалеванная местными криминалистами со слов бесценного Всеволода Витальевича, служила прекрасным подтверждением старой истины, гласящей, что у страха глаза велики. На этом, с позволения сказать, портрете отсутствовала даже такая узнаваемая деталь, как темные очки: видимо, в процессе составления фоторобота от водителя потребовали описать не очки, а глаза, что тот и попытался сделать – честно, но, увы, безуспешно.

Короче говоря, объявление о собственном розыске Глеб воспринял не как дополнительную угрозу, а, наоборот, как гарантию своей безопасности. Пока украинская милиция искала человека, похожего на изображенного здесь монстра, Сиверов мог ни о чем не беспокоиться. Окончательно развеселившись, он обмакнул указательный палец в кетчуп и парой мазков, достойных великого живописца, превратил черно-белую уголовную рожу в красочный портрет вампира, только что отобедавшего кровью очередной невинной жертвы.

Сидя за рулем и рассеянно просматривая купленную у разносчика местную газету, Глеб доедал третий по счету хот-дог, когда на заправку, возле которой он оборудовал себе наблюдательный пункт, сверкая бледными при дневном свете проблесковыми маячками, вкатилась милицейская «десятка». Глеб глянул в ту сторону и поспешно прикрылся газетой, потому что вслед за ней, клокоча движком и дымя выхлопной трубой, под навес бензоколонки медленно и осторожно вполз белый грузовой «мерседес» с московскими номерами и броской надписью «Спецтранс» на слегка помятой дверце.

Выехав из Чернигова, грузовик вскоре оказался на магистральной автотрассе Е95, ведущей от белорусско-украинской границы на Киев и дальше, к Черноморскому побережью. На заправочной станции, расположенной у пересечения автомагистрали с недоброй памяти автомобильной дорогой Е381, машина ненадолго остановилась, чтобы пополнить запас солярки во вместительных баках, и сразу же возобновила движение – нужно было поспеть в Ильичевск до полуночи.

«Мерседес», повреждения которого ограничились помятой дверцей и треснувшим бампером, бойко глотал километры, о чем красноречиво свидетельствовали белые циферки, весело сменявшие друг друга в узком окошечке одометра. Водитель первого класса Всеволод Витальевич Паречин (или ВВП, как иногда шутливо называли его ребята в родном гараже) крутил баранку, почти непрерывно курил и без умолку болтал, адресуясь к сидевшему рядом молчаливому, обильно потеющему и издающему смешанный аромат офицерского одеколона и чеснока сержанту ДПС.

Сержанту было муторно с перепоя и жарко даже в кабине с микроклиматом. Рубашка под бронежилетом промокла насквозь, тело было горячим и скользким от пота, и даже на брюках начали мало-помалу проступать темные пятна влаги. Солнце, двигаясь обычным дневным маршрутом, после полудня переместилось в юго-западный квадрант и теперь, пропади оно пропадом, слепящим, нестерпимо жарким пятном висело почти прямо по курсу. Обтянутая серым форменным чехлом стальная каска, в просторечье именуемая «горшком» или «кастрюлей», валялась в спальнике поверх смятых, не первой свежести одеял. На сигарете, которую сержант закурил полминуты назад, сразу же появились две глубокие сырые вмятины – следы потных пальцев. После пары затяжек в этих местах сквозь бумагу проступила изжелта-коричневая смола, похожая на растертое тонким слоем дерьмо. Да и вкус у сигареты, наверное, был соответствующий…

Новенькая милицейская «десятка», поблескивая включенным маячком, катилась впереди, расчищая для москальской фуры и без того свободную дорогу. Старший сержант Павлюченко, изнемогая от жары и последствий вчерашнего чересчур обильного возлияния, вполуха слушал трепотню сидящего за рулем москаля и с раздражением думал о том, что впереди еще добрая половина знойного, скучного, потраченного впустую дня и почти целая ночь, которую придется потратить на обратный путь. А ради чего? Ради того, чтобы какой-то москаль, болтливый, как волнистый попугайчик, и глупый, как все москали, беспрепятственно добрался до Ильичевска и погрузился там, видите ли, на корабль. В Италию он едет, ты ж понимаешь! Дали бы Павлюченке волю, он бы ему показал Италию…

Скорость, с которой они двигались, была довольно приличной. Темп задавала машина сопровождения, экипаж которой, как и старший сержант, был не в восторге от полученного задания и торопился поскорей от него отделаться. Всеволод Витальевич Паречин ничего не имел против: его «мерседес» пребывал в превосходном техническом состоянии и в случае нужды мог бы ехать еще быстрее. Помятая дверца и треснувший бампер на скорость не влияли, хотя при воспоминании о том, как машина получила эти повреждения, водитель готов был придушить своего сбежавшего напарника голыми руками. То обстоятельство, что, держа под прицелом пистолета безоружного человека, он едва не обмочился от страха, послушная память Паречина уже запрятала в самый дальний, самый темный уголок сознания, где ему предстояло бесследно сгинуть в самое ближайшее время. Драматические события минувшей ночи уже начали трансформироваться в живом воображении Всеволода Витальевича, понемногу приобретая новые, в высшей степени лестные для него очертания. Делясь воспоминаниями об этих событиях с сонным украинским ментом, которому все это было до лампочки, Паречин, сам того не замечая, прямо на ходу слагал очередную героическую сагу о своих подвигах.

Какая-то легковая иномарка, летевшая по трассе с самоубийственной скоростью, на мгновение приклеилась к заднему борту грузовика, нетерпеливо помигала указателем поворота и, пропустив встречную машину, пошла на обгон. Почти поравнявшись с кабиной «мерседеса», ее водитель наконец увидел впереди идущую с включенным проблесковым маячком милицейскую машину, испугался, притормозил и отстал, спрятавшись за грузовик. Краем глаза углядев в боковом зеркале регистрационный номер – красные цифры на белом фоне, – Паречин пренебрежительно хмыкнул.

– Бульбаш, – сказал он презрительно. – Вот же народ! Ездят, блин, как живут: шаг вперед, два шага назад.

Сержант Павлюченко немного оживился, поскольку была затронута тема, близкая его сердцу, – тема полного, не нуждающегося в доказательствах, Богом данного превосходства украинского народа над всеми иными народами и национальностями, сколько их есть на белом свете. Ради поддержания дружеской беседы сержант не стал задевать национальную гордость Паречина, высказывая свои соображения по поводу «клятых москалив»; в данный момент его вполне удовлетворяла представившаяся возможность всласть и совершенно безнаказанно потоптаться на национальной гордости белорусов, да не в одиночку, а в компании понимающего, полностью согласного с ним собеседника.

Минут десять они предавались этому приятному занятию, но вскоре беседа увяла: каждый из них привык слушать только себя и восполнять недостаток аргументов громкостью голоса и агрессивной манерой поведения. Сержант был крупнее водителя, одет в форму, вооружен и обладал более громким голосом; к тому же он находился у себя дома, а Паречин – в гостях. Но и тот в конце концов умолк, потому что ему было жарко и муторно, да и вообще – о чем говорить с москалем?! Он же не понимает ни черта, они там все такие, пыльным мешком стукнутые… Несгибаемый Паречин, выдержав паузу, осторожно вернул разговор в прежнее русло, возобновив бесконечную повесть о своих ночных приключениях.

Милицейская «десятка» с включенным проблесковым маячком мчалась по шоссе, с каждым оборотом колес приближаясь к Черноморскому побережью. За ней, сдержанно, по-европейски чадя выхлопной трубой, уверенно пер тяжелый грузовой «мерседес». Позади него мыкалась, не решаясь снова пойти на обгон, сопряженный с риском разозлить придирчивых местных ментов, пыльная бордовая «тойота» с приметными белорусскими номерами, а за ней, тарахтя и стреляя неисправным глушителем, из последних лошадиных сил ковыляла к далекому морю ржавая зеленая «семерка», за рулем которой, зевая, сидел одетый в чужие брюки Глеб Сиверов.

«Семерка» глотала бензин с такой жадностью, словно под ее мятым капотом скрывался двигатель от армейского тягача, выплевывая то, чего не сумела переварить, через выхлопную трубу. Стелившийся следом густой шлейф дыма делал ее похожей на подбитый самолет, и шума от нее было примерно столько же. Машина плохо слушалась руля, ее постоянно тянуло влево, да так настойчиво, словно всю свою жизнь она провела в стране с левосторонним дорожным движением. И, как будто всего этого было мало, стрелка температурного датчика упорно ползла вверх – изношенный движок, которому давно не приходилось столь интенсивно трудиться на такой жаре, так и норовил перегреться.

Солнце уже начало потихонечку клониться к западному горизонту, когда они миновали Киев. Мимо промелькнула широкая гладь Днепра, пестрая от плавучих ресторанчиков и прогулочных катеров; знаменитый монумент Родины-матери проплыл в вышине над дорогой как подавляющее своими размерами воплощение имперских амбиций, свысока плюющих даже на закон всемирного тяготения. Изрядно замусоренный, уставленный рекламными щитами проспект вывел их за город, и тут, на бескрайних просторах украинских степей, у «семерки» наконец-то закипел радиатор.

Глеб отогнал окутанную горячим паром машину на обочину и заглушил двигатель. Из-под капота доносились устрашающие металлические удары, постукиванья, астматические хрипы и змеиное шипение. Из лопнувшего трубопровода хлестал кипяток, собираясь в курящуюся паром лужу под колесами и тонким ручейком сбегая в кювет.

Заглядывать под капот Глеб не стал, поскольку не ожидал увидеть там ничего хорошего. Он сунул в задний карман джинсов украинский паспорт и водительское удостоверение, прихватил с треснувшей «торпеды» пачку сигарет и зажигалку, забросил за плечо купленную на заправке спортивную сумку, где лежал пистолет, хлопнул дверцей и пошел вдоль шоссе на юго-запад в надежде остановить попутку.

Машины, к слову, останавливались часто – как минимум, каждая вторая. Очевидно, водители безошибочно связывали бредущую по обочине под палящим солнцем одинокую фигуру с окутанным паром драндулетом, мимо которого только что проехали, и свойственная каждому уважающему себя автомобилисту профессиональная солидарность заставляла их давить на тормоз, особенно тех, кто ехал в одиночестве, без жены или любовницы.

Правда, все они ехали куда-то не туда, а терять драгоценное время, добираясь до места на перекладных, со многими пересадками, Глебу не хотелось. Наконец возле него, подняв целое облако пыли, затормозил сверкающий, как елочная игрушка, громадный внедорожник «лексус», следовавший, как выяснилось, прямиком в Ильичевск. Водитель, этакая гора татуированных мышц со стрижкой ежиком и манерами стопроцентного «братишки», был явно рад попутчику. Глеб тоже был рад: из машины, стоявшей на обочине раскаленного послеполуденным солнцем шоссе, тянуло кондиционированной прохладой, а кожаные подушки сидений так и манили присесть, обещая отдых усталому телу.

После того как взаимная радость была высказана в подобающих случаю выражениях, джип сорвался с места и помчался как угорелый, словно его хозяин спешил на пожар. Стрелка спидометра в считаные секунды добралась до отметки «100» и уверенно поползла дальше. Асфальт гудел под огромными, обутыми в новенькую резину колесами, воздух свистел в обтекателях, мошкара и какие-то жуки бились в ветровое стекло с такой силой, словно ими стреляли из дальнобойной снайперской винтовки.

Водитель оказался разговорчивым – именно такие, как правило, и подбирают на дороге попутчиков, а потом не требуют платы за проезд. Он представился Валерой, немедленно добавив, что не обижается, когда «нормальные пацаны» называют его Вертолетом. Он был неплохим рассказчиком и некоторое время развлекал Глеба историями типа «тормозим мы одну тачку».

С того момента, как Сиверов потерял из вида свой грузовик, до его встречи с Валерой Вертолетом прошло больше часа, но на то, чтобы нагнать «мерседес», они потратили меньше сорока минут. Белая фура стояла на обочине, как и милицейская «десятка»; проезжая мимо, Валера на мгновение прервал свой монолог и покосился на грузовик с острым профессиональным интересом. Он ничего не сказал; Глеб тоже промолчал, хотя желание прямо на ходу, из окошка, всадить пулю в зад Всеволоду Витальевичу, который, ссутулившись, мочился на заднее колесо фургона, было почти нестерпимым.

Потом они поговорили об Ильичевске. Валера охотно поведал Глебу, что Ильичевск – обычная дыра, что море там грязное, берег поганый – сплошная глина и что отдыхают там только конченые лохи, – «извини, братан, но так оно в натуре и есть». Чтобы не выглядеть в глазах разговорчивого Валеры конченым лохом, Глеб признался, что едет в Ильичевск не просто так, а к старому знакомому, вернее, к знакомой, и не на отдых, а чтобы пересидеть. «Пока пыль уляжется», – многозначительно добавил он.

– Вот теперь понятно, – кивая, тоже весьма многозначительно сказал Валера Вертолет. – То-то же я гляжу, что ты со своей «семеркой» вроде в один формат не укладываешься… Ростовский?

– Москвич, – признался Глеб.

– А, ясно, – сказал Вертолет, который, похоже, делил людей на своих и чужих вовсе не по национальному признаку. – Да, у нас много ваших отсиживается.

– Да и у нас ваших хватает, – заметил Сиверов.

– Ну а то! – Валера хохотнул, хлопнув широкой ладонью по ободу руля. – Круговорот братвы в природе! Да, брателло, задал ты мне задачку… Надо бы тебе помочь, что ли…

Глеб насторожился, и не напрасно. Говоря полунамеками и иносказаниями, которые казались таковыми только ему самому, а Сиверову были понятны как прямой текст, Валера Вертолет предложил своему попутчику подписаться на одно выгодное дельце, которое наметилось в Ильичевске. Заодно он сообщил заинтересованному слушателю, что с тех пор, как косоглазые китаезы вложили в морской порт свои бабки, фактически открыв его заново, в том районе появилось много хорошей, денежной, а главное, не слишком обременительной работы для «реальных пацанов».

Что это за работа, догадаться было нетрудно: Валера был виден Глебу насквозь, до самого донышка. Он был самый обыкновенный бандит, промышлявший разбоем на большой дороге, и ехал в Ильичев ск, чтобы принять участие в очередном налете.

На протяжении своей длинной, богатой событиями карьеры Слепой по ходу дела истребил несметное количество таких вот Валер. И тем не менее, если бы у него имелась возможность выбора, предпочел бы, чтобы в кабине грузовика по дороге в Италию рядом с ним сидел не водитель первого класса Паречин, а вот этот веселый отморозок, не ведающий страха и крепко-накрепко затвердивший простенькую истину, гласящую, что своих сдавать нельзя, потому что это «западло».

Несмотря на смутную симпатию, которую Глеб испытывал в отношении Валеры, предложение Вертолета он вежливо отклонил, сославшись при этом на свое нежелание светиться на местном горизонте и отсутствие острой нужды в деньгах. Валера не стал уговаривать, но предложил попутчику записать номер своего мобильника, чтобы обращался, «если вдруг что».

Так, в полном согласии, к наступлению сумерек они добрались до кольцевой развязки на окраине Одессы, откуда им следовало повернуть на Ильичевск. Здесь Валеру впервые за все время пути остановил гаишник – хмурый и злой украинец в капитанских погонах. Поскольку по дороге сюда Валера вряд ли оставил ненарушенным хотя бы один пункт Правил дорожного движения, такой финал поездки представлялся Глебу вполне закономерным и, главное, куда более приятным, чем перспектива разбиться в лепешку, слетев с дороги на скорости свыше двухсот километров в час. Он ожидал, что сию минуту на свет будет извлечен толстый бумажник, содержимым которого Валера щедро поделится с остановившим его ментом. Но не тут-то было: вместо того чтобы затеять проверку документов, гаишник лишь хмуро покосился на Глеба и, коротко кивнув Валере, увел его куда-то в сторону. У Сиверова сложилось вполне определенное впечатление, что эти двое хорошо друг друга знают и уединились, чтобы без помех обсудить какие-то свои дела. Ничего удивительного в этом не было: в конце концов, волки и собаки пошли от одного корня, так что при желании всегда найдут общий язык.

Потом у него зародилось смутное подозрение: а что, если веселый Валера никакой не бандит, а талантливый черниговский или даже киевский оперативник, организовавший захват опасного преступника Федора Молчанова так, что тот сам позволил привезти себя к ближайшему милицейскому посту? Подозрение это превратилось почти в уверенность, когда гаишник хмуро посмотрел в его сторону – раз, потом еще раз, а потом и вовсе двинулся к машине, помахивая своим полосатым жезлом и отпихивая Валеру, который пытался удержать его, хватая за рукав.

– …Говниться, говорю, завязывай, Лещ, – донеслось до Глеба, когда они подошли ближе. – Я тебе отвечаю, нормальный пацан. Может, ты, в натуре, и тачку мою прошмонаешь?

– Надо будет – прошмонаю, – сквозь зубы пообещал мент. – Ты, браток, не забывай, с кем говоришь.

– Я-то помню, – тихо, на пределе слышимости, и тоже сквозь зубы сказал Валера. – Ты, главное, сам не забывай, кто ты такой. А то Борисыч тебе живо напомнит. Документы он будет проверять… Тебе дело? Палку лишнюю хочешь срубить?

– Да пошел ты, – угрюмо огрызнулся мент, служебное рвение которого разом угасло при упоминании о каком-то Борисыче. – Проезжай, хрен с вами обоими.

Он вполголоса добавил еще что-то, кажется «не опаздывай», и отвернулся от Валеры с крайне недовольным видом. Глеб, продолжая с невозмутимым лицом попыхивать сигаретой, разжал пальцы, сжимавшие рукоятку «гюрзы», и тихо вынул руку из сумки. Он подумал, что надо внимательнее следить за своим языком, даже общаясь с совершенно случайными людьми. А что, если Валера уже успел ляпнуть, что его попутчик из Москвы? Что, если бы мент потребовал предъявить документы? Сказать, что документов нет? Так это ж для него настоящий подарок! Москаль без документов, отвечающий описанию того типа, которого уже почти сутки ищет вся Украина… Показать украинский паспорт? Тоже получится интересно…

– Козел, – довольно громко объявил Валера, усаживаясь за руль. Глебу показалось, что гаишник его услышал. – Документы ему! А если ты в розыске?

– Я не в розыске, – сказал Глеб, – но все равно спасибо. Не люблю с этими уродами базары тереть.

– А кто любит? Но приходится терпеть. Потому что они, хоть и уроды, иногда бывают полезны.

– Червяки тоже полезные, – поделился знаниями Сиверов.

Валера радостно заржал, и можно было не сомневаться, что он перескажет эту незатейливую шутку при первом удобном случае, – она была как раз в его вкусе. «Лексус» беззвучно тронулся. Поравнявшись с гаишником, неугомонный Вертолет дико газанул и покинул перекресток раньше, чем капитан по кличке Лещ успел хотя бы помянуть его мать.

Они еще немного поболтали, обсудив некоторые аспекты сотрудничества братвы с правоохранительными органами на Украине и в России, и пришли к выводу, что никакой существенной разницы между русскими и украинскими ментами не наблюдается. На окраине Ильичевска Глеб вышел из машины, тепло распрощавшись с водителем. Джип укатил, оставив Слепого в одиночестве на замусоренном, дышащем дневным зноем тротуаре. В скоротечных южных сумерках уже зажглись редкие тусклые фонари. Их света было вполне достаточно, чтобы понять: Валера не лгал, когда говорил, что это место – дыра. Впрочем, город Глеба и не интересовал: ему нужен был порт.

Разузнав дорогу у весьма кстати пробегавшего мимо мальчишки и получив (в обмен на двугривенную бумажку) подробную инструкцию, Глеб поправил на плече ремень сумки и зашагал в указанном направлении.

За тонким, в одну нитку, оконным стеклом сгущались скоротечные южные сумерки. Внизу, под невысоким глиняным обрывом, глухо шумело море, качая на волнах редкие рыбацкие лодчонки, – местные жители ловили бычков на продажу. Мальчишки, целый день бродившие вдоль берега по шею в воде с сетками для ловли креветок, уже ушли. Тонкие дощатые стены и жестяная крыша начинали понемногу отдавать накопленное за день тепло, и в убогой, хотя и относительно просторной комнатушке с четырьмя железными кроватями, голой лампочкой без абажура и застиранными, вылинявшими до белизны ситцевыми занавесками на засиженном мухами окне становилось нестерпимо душно. Оклеенные дешевыми, пожелтевшими от времени и зимней сырости обоями стены навевали тоску; две залетевшие с улицы мухи очумело мотались вокруг лампочки, раздраженно жужжа. Время от времени они затихали, присев на потолок, а потом, отдохнув, снова принимались мотаться и жужжать.

Все четыре кровати были заняты молодыми, спортивного телосложения мужчинами, чьи тяжелые подбородки уже успели потемнеть от жесткой, иссиня-черной щетины. Обнаженные по пояс смуглые мускулистые тела лоснились от пота. Один из молодых людей спал, прикрыв глаза локтем от света лампочки и время от времени сквозь сон отмахиваясь от мух, которым нравилось гулять по его вспотевшей груди. Остальные трое, раскинувшись на скомканных серых простынях, курили и вполголоса переговаривались, обсуждая свое положение.

Оно было не то чтобы незавидное, но какое-то неопределенное. То, что должно было благополучно завершиться еще минувшей ночью, до сих пор не началось, и было неизвестно, начнется ли. Они торчали тут уже почти целые лишние сутки, на что никто из них, в общем-то, не рассчитывал. Курортом это место можно было назвать лишь с очень большой натяжкой; сидеть в душных, раскаленных комнатах было скучно и тошно, а прогулка по городу для них, иностранцев с фальшивыми документами, могла кончиться печально.

Двое разведчиков не вернулись. Они не отвечали на телефонные звонки; можно было с известной долей уверенности предположить, что они уже не вернутся. Неважно, что именно с ними произошло; живые или мертвые, они были потеряны навсегда. Поскольку остальных членов отряда местные власти до сих пор не беспокоили, разведчики либо хранили молчание, либо просто умерли, ничего не успев сказать. Скорее всего верно было второе предположение: сдаваться живым никто не собирался.

В отряде, как и в любой другой группе, где дисциплина держится только на непререкаемом авторитете не ведающего поражений лидера, уже начиналось брожение. Кое-кто осторожно высказывался в том смысле, что, поскольку эта безумная затея с захватом грузовика провалилась, не успев даже толком начаться, нужно не сидеть здесь, дожидаясь неприятностей, а утопить оружие в море, разделиться и мелкими группами возвращаться восвояси, домой, к родным албанским горам и ласковому, чистому морю.

Некоторые предлагали перед отъездом провернуть здесь какое-нибудь выгодное дельце, чтобы не возвращаться к матерям, женам и невестам с пустыми руками. Но таких было мало: курортный сезон еще не начался, больших денег в городе не было, а если и были, то приехавшие всего лишь сутки назад албанцы еще не успели узнать где. Словом, вопрос об организации прощального налета всерьез не дискутировался, да и все остальные высказывания имели вид не открытого обсуждения, а глухого подспудного ворчания. Объяснялось это просто: Золтан никогда не промахивался, стреляя с бедра, а стрелял он практически всегда, когда был чем-то или кем-то недоволен. Чернобородый «массажист» по имени Саид стрелял немного хуже, зато мог убить человека на месте одним ударом пудового кулака; он действительно был очень неплохим массажистом, но, как правило, предпочитал не вправлять кости, а ломать, особенно когда его злили. Посему затеять дискуссию с руководством в лице этой парочки и первым выдвинуть предложение отправляться по домам пока никто не отваживался.

– Проклятая дыра, – сказал один из молодых людей.

– Гиблое место, – согласился другой, пристально разглядывая тлеющий кончик своей сигареты. – Пока я тут сижу, мне все время кажется, что нас уже арестовали, судили и приговорили к смертной казни. И теперь мы торчим в этой душной конуре и ждем, когда за нами придут, чтобы вывести во двор и поставить к стенке…

– Ерунда, – вмешался третий. – Посмотри вокруг! Мы не ждем расстрела. Нас уже расстреляли, и это – ад. Ты не знаешь, за какие грехи Золтан отправил тебя сюда? Я, например, знаю. В прошлом году я ухаживал за его сестрой…

– Ого, – с уважением сказал первый молодой человек. – Воистину, когда Аллах хочет кого-то наказать, он лишает его разума! Ухаживать за сестрой Золтана – это все равно что носить в кармане гранату с разболтавшейся чекой. Даже хуже…

– Но я же не знал, чья она сестра! Она приехала с побережья, я увидел ее на рынке, и она мне понравилась. А вечером меня поймали какие-то люди, передали, что Золтан просит оставить в покое его сестру, и сломали два ребра. Я не держу зла на Золтана, потому что на его месте сам поступил бы так же, но он, возможно, еще не удовлетворил свою жажду мести. Иначе как бы я сюда попал?

Молодой человек, который утверждал, что все они приговорены к смерти и ждут расстрела, неопределенно усмехаясь, вынул из-под подушки пистолет, ловко разобрал и, разложив детали на столе, принялся перетирать их краешком пододеяльника. Пистолет был чистый, но сидеть без дела уже надоело до невозможности.

– Значит, это был ты, – сказал он, не глядя на собеседника и старательно начищая и без того сверкающий ствол.

Незадачливый ухажер некоторое время моргал глазами, пытаясь осмыслить услышанное, а потом вскочил, словно подброшенный мощной пружиной.

– А… это был ты?!

– Я держал тебя за левую руку, – продолжая усмехаться и чистить пистолет, ответил его товарищ.

Третий участник беседы негромко рассмеялся, отдавая должное забавной ситуации.

– И что ты собираешься делать? – спокойно спросил молодой человек, чистивший пистолет. – Попытаешься меня зарезать?

Насмешка, звучавшая в его голосе, была мягкой, почти незаметной. Ухажер, чьи ребра, судя по принятой им боевой стойке, давно зажили и пребывали в полном порядке, подумал немного, затем выпрямился, расслабленно уронил руки вдоль тела и рухнул обратно на кровать, заставив ржавую сетку душераздирающе затрещать.

– Нет, – сказал он с почти комичной серьезностью. – На тебя я тоже не сержусь. Ты просто помогал человеку защитить честь его сестры. На твоем месте я бы тоже помог. Почему нет? Мужчина должен защищать честь своих сестер, жен и дочерей, поэтому то, что сделали вы с Золтаном, угодно Аллаху.

Молодой албанец, начавший разговор, протяжно, с подвыванием зевнул.

– Скучно, – сказал он. – Я думал, вы хотя бы подеретесь. Тогда бы я немного посмотрел, а потом развлекся, разнимая вас. А то в этой норе даже телевизора нет. Сиди и слушай, как храпит Амин…

– Аллах не одобряет телевизор, – заметил набожный ухажер.

– Во времена Пророка не было телевизоров, – возразил любитель зрелищ. – Откуда ты можешь знать, что думает по поводу телевизора Аллах?

– Так сказал Саид, а ему я верю.

– Зря, – вставил тот, что чистил пистолет. – В доме у Саида целых четыре телевизора, я видел это собственными глазами. Однажды по всем четырем выступал Усама бен Ладен. Он красиво говорит, я заслушался.

– Говорят, его поймали неверные, – сказал любитель зрелищ.

– Кто это говорит?

– Неверные…

Все трое рассмеялись. Тот, что чистил пистолет, бросил свое бесполезное занятие и принялся ловко, не глядя, собирать оружие. Он уже заканчивал, когда за дверью послышались тяжелые шаги. Албанец ударом ладони загнал на место обойму, поспешно передернул затвор и сунул руку с пистолетом под подушку. Двое других напряглись, готовые в любое мгновение прыгнуть на врага. Лишь спящий продолжал спать; как выяснилось, он был прав, потому что, когда дверь распахнулась, на пороге стоял бородатый «массажист».

Рука, державшая под подушкой пистолет, разжалась, выскользнула наружу и спокойно, как ни в чем не бывало, улеглась поверх смятой простыни. Сидевшие на кроватях люди расслабились, зашевелились; спящий, потревоженный не столько шумом, сколько прошедшей по комнате волной нервного возбуждения, проснулся и рывком сел на постели, моргая спросонья и совсем по-детски протирая кулаками глаза.

– Довольно отдыхать, – негромко сказал Саид. Он был одет, как курортник: в просторную светлую майку, широкие шорты до колен и шлепанцы на босу ногу. Смотрелся Саид в таком виде довольно необычно; особенно впечатляли торчавшие из шортов кривоватые ноги, поросшие таким густым иссиня-черным волосом, словно принадлежали не человеку, а самцу гориллы. – Вечером у нас будет работа.

– Какая работа? – спросил только что проснувшийся боец и непроизвольно зевнул. – Ведь грузовик так и не пришел. Наверное, русские решили отправить его посуху, а мы остались в дураках. Я же говорил, не надо было пытаться перехватить его по дороге…

– Грузовик придет, – перебил его Саид. Он говорил веско, тоном человека, не привыкшего, чтобы с ним спорили. – Он придет сегодня ночью, и к этому времени мы должны ждать его в порту. Попытка перехватить его в пути действительно не удалась, но она дала хороший результат.

– Что ты называешь хорошим результатом? – хмуро спросил спорщик, который, видимо, спросонья был настроен весьма агрессивно. – То, что мы потеряли двоих людей?

– Людей у нас достаточно, – с угрозой в голосе сообщил Саид. – Мы совершенно безболезненно можем потерять еще одного… или даже нескольких. Но те, кто погиб на дороге, умерли не зря. Оказывается, грузовик сопровождал тренированный боец. Он убил наших людей раньше, чем они успели понять, что их убивают. Зато теперь он выведен из игры. Грузовик ведет один-единственный водитель, который не доставит нам хлопот. Сейчас его сопровождает местная полиция, но в порту он будет совсем один.

– Откуда такая информация? Кто это сказал? – спросил тот, что недавно проснулся.

Остальные трое снова засмеялись: этот вопрос – «Кто сказал?» – как-то сам собой превратился в отличную шутку.

– Информация поступила из Москвы, – ответил Саид. – Сомневаться в ней не приходится, да и не ваше это дело – сомневаться. И не мое… Поэтому приведите себя в порядок и приготовьтесь. В десять вечера встречаемся на берегу. Вы и еще четверо отправитесь морем, на резиновых лодках, остальные зайдут со стороны берега. Расположение таможенного склада помните?

– Помним, – ответил за всех неудачливый ухажер.

Степан Денисович Тарасюк остановил машину в укромном местечке, вдали от посторонних глаз, заглушил двигатель, вышел и, прислонившись задом к теплому, уже успевшему запылиться борту, закурил сигарету.

Теплый бархат южной ночи нежно обнял его со всех сторон, прильнул к разгоряченным щекам, будто пытаясь утешить, успокоить. Легкий ночной ветерок пробрался под рубашку, поиграл волосками на животе, дружески тронул потную спину. Над головой, в черном, как вакса, небе, дрожали крупные звезды; со стороны моря долетел печальный гудок какого-то запоздалого теплохода. Этот родной, милый сердцу звук заставил Степана Денисовича болезненно поморщиться, напомнив о том, что ему предстояло совершить в течение ближайших нескольких часов.

Гавриленко, начальник охраны, как и следовало ожидать, ушел на больничный, взвалив всю работу, а заодно и ответственность на зама. Теперь этот хитрый подонок нянчил свою язву, лежа на диване перед телевизором и попивая теплое молочко, а Степан Денисович, выжатый досуха, как лимон, усталый, голодный и злой, курил, стоя в темноте под открытым небом, и считал оставшиеся в его распоряжении спокойные минутки.

Минуток этих у него осталось кот наплакал, воробей нагадил, но тем дороже они были. С самого утра, а точнее, еще со вчерашней ночи он как угорелый мотался по всему порту – расставлял, назначал, инструктировал, вразумлял и чуть ли не морды бил, втолковывая подчиненным, что шутки кончились и что груз, который они поставлены охранять, действительно очень ценный. И все это время, без малого сутки, он ни на минуту не забывал, что сам, собственными руками, ценой немалых, пропади они пропадом, усилий создает себе же большие проблемы!

Он так замотался, выстраивая вокруг таможенного склада несокрушимую линию обороны и параллельно с этим проделывая в ней одному ему заметные лазейки, что, заскочив домой перекусить, даже не нашел в себе сил облаять жену, когда та в своей фирменной сварливой манере осведомилась, куда это он намылился на ночь глядя. Вместо того чтобы послать дуру куда подальше, Степан Денисович спокойно и где-то даже меланхолично объяснил, что в порт доставили чертовски ценный груз, который многие были бы рады умыкнуть прямо со склада, что Гавриленко по этому случаю срочно занемог и что вся ответственность за эту кучу китайского дерьма теперь возложена на него, Степана Денисовича Тарасюка, лично. Вид у него при этом был такой измочаленный, что дражайшая Оксана Даниловна не отважилась даже помянуть баб, которых поминала всякий раз, когда ее супруг в неурочное время уходил из дома. Она не затеяла склоку, а вдруг ни с того ни с сего положила мужу на тарелку выловленную из борща мозговую кость с огромным куском мяса. Это было так неожиданно, что Тарасюк едва не подавился. Потом ему подумалось, что, кабы Оксана Даниловна всегда была такая тихая да ласковая, ему бы и в голову не пришло от нее сбегать.

Стоя здесь, в темноте и тишине теплой украинской ночи, не видя и не слыша ни Борисыча с его уродами, ни жены с ее постоянными упреками, ни начальства, ни подчиненных, ни китайцев с их проклятущей отравой – словом, никого и ничего, легко было представить себе, что ничего этого на самом деле не было. Просто устал человек на работе, задремал за рулем, и привиделся ему поганый кошмар. А что? Спать, сидя за рулем «таврии», это вам не дома на кровати, тут и не такое может присниться…

Ведь если разобраться, много ли человеку надо? Дом крепкий, море под боком; дачи нет и не надо, зато машина имеется; работа есть хорошая, денег хватает, а когда жена не пилит, получается вообще рай земной. Ну чего еще, спрашивается? На кой ляд было связываться с этим упырем из бильярдной?

Мобильник, забытый им на «торпеде» под ветровым стеклом, зажужжал, запиликал, осветил салон призрачным голубоватым сиянием, как будто там, в салоне, включился и заработал крошечный черно-белый телевизор. Бывают такие, с экраном в ладошку, специально для автомобилей сделанные. Степан Денисович когда-то мечтал у себя в машине такой поставить, да так и не собрался, потому что – ну на кой черт ему сдался телевизор в машине? Разве что жену в дороге развлекать, чтоб пялилась в экран и помалкивала…

Он просунул руку в открытое окно, взял телефон, глянул на высветившийся номер, скривился недовольно и – куда деваться? – ответил на вызов.

– Ты где? – в своей обычной хамской манере, без «здравствуй» и «до свидания», напористо осведомился Лещ.

– В Караганде, – с огромным раздражением ответил Степан Денисович. – Погода хорошая, дождика нету, только темно…

Лещ коротко хохотнул, как будто с ним, ментом поганым, мило пошутили, и сказал:

– Пора.

– Пора так пора, – вяло согласился Тарасюк, почувствовав, как всколыхнулся в крови адреналин и сделались ватными колени.

– В штаны-то уже наложил или только собираешься? – спросил Полещук.

– Ты сперва свои понюхай, а потом уже в мои заглядывай, – с достоинством ответил Степан Денисович.

– Что ж вы сегодня все такие нервные? – сквозь зубы процедил капитан и шумно вздохнул. – Ладно, не дрейфь, коллега. Я буду рядом, если что – подстрахую.

– Помойный кот тебе коллега, – сказал Степан Денисович, прервав соединение и убедившись, что Лещ его наверняка не слышит.

Он тяжело повалился за руль, со злостью швырнул телефон на соседнее сиденье, с грохотом захлопнул дверцу и включил зажигание.

До порта было минут пять неторопливой езды, но за эти пять минут Степан Денисович увидел четыре знакомые машины: раздолбанную белую «восьмерку» Кости Шекеля, черную спортивную «тойоту» известного на всю Одессу отморозка Репы, красную, как пожарная машина, «Ниву» Запятой и даже роскошный, угнанный в конце зимы у какого-то богатого московского лоха «лексус» киевлянина Валеры Вертолета. Машины стояли с погашенными фарами, но Степан Денисович точно знал, что на самом деле в каждой полным-полно народу. Стервятники уже слетелись и ждали только сигнала, чтобы со всех сторон броситься на падаль и расклевать ее в мгновение ока. Притом, как было доподлинно известно Тарасюку, это были еще не все.

Далеко не все.

На темной улочке, ведущей к транспортной проходной порта, он увидел приткнувшуюся у края тротуара милицейскую «девятку». Она тоже выглядела пустой, но, когда «таврия» Тарасюка протарахтела мимо, «девятка» коротко, приветственно моргнула фарами. Степан Денисович сделал вид, что ничего не заметил.

Он остановил машину на освещенном пятачке перед транспортной проходной и вышел. Уже сделав пару шагов, спохватился, вернулся к машине и достал из бардачка черный полиэтиленовый пакет. Фокус был старый, его даже в каком-то кино показывали, но ничего нового Степан Денисович придумать так и не сумел, сколько ни ломал голову. Да и что ты придумаешь, когда на дворе без малого тридцать градусов жары? Пиджак нацепишь? Так на тебя с твоим пиджаком половина порта поглядеть сбежится, они такого дива отродясь не видали…

Стоя в неудобной позе – туловище в машине, зад и ноги снаружи, – он открыл пакет, надел на ствол глушитель и поставил «вальтер» на боевой взвод. Взгляды охранников в стеклянной будке жгли ему ягодицы, но он действовал неторопливо, с достоинством, как и подобает начальству, приехавшему проверить караулы, – не спеша разогнулся, небрежно прикрыл дверцу, развернулся на сто восемьдесят градусов и все так же не спеша, вразвалочку, двинулся к караулке.

Один из охранников, долговязый, вислоусый, занудливый, вечно всем на свете недовольный Яремчук, уже стоял на верхней площадке железной лесенки и, взявшись обеими руками за перила, подавшись всем туловищем вперед, смотрел на приближающееся начальство.

– Помочь, Степан Денисович?

Вдобавок ко всему он был подхалим и наушник, за что по пьяной лавочке ему не раз били его унылую носатую морду. Тарасюк поставил его в этот караул нарочно, по принципу «на тебе, боже, что мне негоже», и сейчас с трудом удержался, чтобы вместо ответа не шлепнуть урода прямо там, на лестнице. Ух, как бы он загремел по железным ступенькам! Как кукла!

– Чего помогать-то? – проворчал в ответ Степан Денисович и немного ускорил шаг, чтобы поскорее покончить с этим делом. – Я на работе не употребляю, так что дойду как-нибудь и без твоей помощи.

Яремчук угодливо хихикнул. «Ты у меня похихикаешь, гнида», – подумал Степан Денисович, сквозь скользкий от пота полиэтилен тиская рубчатую рукоять пистолета. Железные ступени загудели под его ногами, когда он стал подниматься по крутой лесенке. Вес у Степана Денисовича был солидный, да и на цыпочках ходить он не привык – положение у него было не то, чтоб на цыпочках передвигаться, – вот ступеньки и гудели. Яремчук на верхней площадке посторонился, прижался к перилам, пропуская начальство к двери, и вслед за Степаном Денисовичем вошел в застекленную будку.

Караульную будку построили китайцы. Не сами, конечно, а выделили на это дело деньги. Она немного напоминала капитанский мостик какого-то не слишком большого судна – этакий стеклянный куб, нависающий над дорогой перед воротами, откуда и сами ворота, и кузова стоящих перед ними машин просматривались как на ладони. Оборудован этот скворечник был не по последнему слову техники, но вполне солидно, с умом. Ворота можно было открыть или, наоборот, закрыть прямо отсюда, с пульта; так же можно было подать сигнал тревоги, вызвать милицию или связаться с управлением порта. Перед пультом стояло удобное вертящееся кресло с высокой спинкой; еще здесь имелся диванчик – мягкий, достаточно уютный для того, чтоб на нем сидеть, но слишком короткий и узкий, совершенно непригодный для сна лежа. В углу стоял современный масляный радиатор; что характерно, этой импортной хреновины вполне хватало, чтобы в караулке было тепло даже в самые лютые холода, какие только случались в здешних краях. Будка-то была собрана из герметичных двойных стеклопакетов, вот тепло и не уходило…

Второй охранник, коренастый, угрюмый, черный, как головешка, мужик с веселой фамилией Беда, как раз допивал кофе. Когда Тарасюк шагнул через порог, он залпом выплеснул себе в глотку все, что еще оставалось в чашке, и характерным жестом утер рот. Степан Денисович привычно повел носом, но в караулке пахло именно растворимым кофе, а не самогоном или дешевым вином, да и закуски нигде не было видно. Кроме того, присутствие Яремчука гарантировало полное и безукоризненное соблюдение его коллегами правил несения караульной службы: все знали, что он стукач.

Степан Денисович, между прочим, поставил Беду в пару с Яремчуком не случайно. В принципе, мужиком Беда был неплохим, дельным, и против него лично Тарасюк ничего не имел. Но Яремчука мужик с веселой фамилией на дух не переносил, морду ему бил неоднократно и, пока бил, неизменно грозился, что когда-нибудь прибьет насмерть. Была, была у Степана Денисовича тайная надежда, что они тут как-нибудь сами сделают за него хотя бы половину дела. Да вот, видать, зря надеялся…

– Ну, добрый вечер в хату, – сказал Тарасюк. – Как служба? Самих-то еще не украли?

– Здорово, Денисович, – глухо, как в бочку, прогудел Беда. – Все тихо. Кофе будешь?

– Не буду, – подумав, решительно отказался Тарасюк. – Я его за сутки столько выхлебал, что уже и глядеть в ту сторону не могу, с души воротит. А главное, чем больше пью, тем сильнее спать охота. Вот тебе и кофе!

Говорил он спокойно, как всегда, и голос ни капельки не дрожал – Степан Денисович даже сам удивился, как это у него ловко получается. А впрочем, робеть он не привык, да и себя, как ни крути, все-таки было жальче, чем вот этих двоих олухов.

– А я читал, – встрял Яремчук, – что кофеин и никотин – это стимуляторы, которые при злоупотреблении ими вызывают обратный эффект.

Степан Денисович с легким недовольством покосился на него через плечо, а Беда, с ненавистью сверкнув в его сторону черными глазами, процедил сквозь зубы:

– Читатель… Стимуляторы, эффект… Неделю небось наизусть зубрил.

Яремчук вздернул подбородок и поджал губы, прямо как баба, которой с ходу, навскидку назвали ее настоящий возраст, но промолчал. «Надо кончать поскорее», – подумал Тарасюк.

– Я чего пришел-то, – сказал он, напустив на себя деловой, озабоченный и крайне утомленный вид. Это удалось ему без труда, поскольку он действительно был очень утомлен и крайне озабочен. – Гавриленко велел, чтоб все за последний инструктаж расписались.

– Опять расписываться, – произнес Яремчук с такой тоской, словно от него требовали расписаться собственной кровью, и уже не в первый раз. – Сам-то небось на больничном?

Укор, прозвучавший в словах Яремчука, был так строго, прямо как змеиный яд в аптеке, дозирован и взвешен, что только тот, кто хорошо знал этого типа, мог заподозрить в его словах грубую провокацию. Яремчук вызывал коллег на откровенность, чтобы потом слово в слово пересказать весь разговор Гавриленке. А память у стукача была действительно хорошая, тренированная…

– Язва, – кратко, не вдаваясь в подробности и комментарии, ответил Степан Денисович на вопрос Яремчука.

– Язва, – как и следовало ожидать, прицепился к этому излишне лаконичному ответу Яремчук. – Язва! У меня, может, тоже язва, а я вот работаю, и ничего.

– Если больной, к врачу иди, – с ненавистью проворчал Беда. – А если к врачу идти не хочешь, помалкивай. Язва… У всех у нас язва – у кого в желудке, а у кого так – дома, на свободе разгуливает…

Степан Денисович чуть не подскочил от такого неожиданного и меткого выпада в свою сторону. Впрочем, Беда скорее всего вовсе не имел в виду ничего такого особенного и тем более конкретного. По слухам, его собственная семейная жизнь была не многим лучше того каторжного существования, которое влачил Тарасюк. И однако Степан Денисович взял эту ненароком оброненную фразу на заметку: пригодится, когда придет пора сводить счеты. Честно говоря, если бы охранники сейчас обложили его матом, он бы только обрадовался: все-таки человека намного легче кончить, если он тебя разозлил.

– Давайте расписывайтесь, – снова беря деловой тон, хмуро сказал он, – мне ехать надо. Я сутки не спал, а у меня еще дел выше крыши.

Яремчук открыл рот. Предвосхищая его вопрос, Степан Денисович разыграл заранее продуманную и отрепетированную пантомиму: огляделся, схватился левой рукой за пакет, который все так же держал в правой, потом похлопал ладонью по карманам, как будто искомое могло находиться там, и, наконец, звонко хлопнул себя этой ладонью по лбу.

– От башка дырявая! – сокрушенно воскликнул он. – Совсем замотался с этим грузом! Папка-то!..

– Где? – немедленно вскинулся услужливый Яремчук. – Я принесу. Я мигом!

Беда пренебрежительно скривился. Хотя тоже, между прочим, мог бы предложить начальству свою помощь, ничего бы у него от этого не отломилось, ничего бы не отсохло… Да что тут говорить, сволочь – она и есть сволочь.

– В машине, – сказал он Яремчуку. – На заднем сиденье. Желтая такая, клеенчатая. А в ней – журнал инструктажей. Как же это я забыл-то?

– Ничего, я сейчас, – сказал Яремчук.

– Мухой, – напутствовал его Беда. – Только шею впопыхах не сверни.

«А хорошо бы», – подумал Тарасюк.

– Очень ты, Вася, как я погляжу, умный, – стоя в открытых дверях, сказал Беде Яремчук. – Одного я не пойму: чего ты при таком умище до сих пор в простых охранниках ходишь?

Не дожидаясь ответа, который обещал быть весьма содержательным, он с грохотом посыпался вниз по гулким железным ступенькам.

– Паскуда, – с отвращением произнес Беда, никогда не скрывавший своего мнения от окружающих, причем не только заочно, но и прямо в глаза.

Степан Денисович повернул голову и посмотрел вниз, на освещенную площадку, через которую, не особенно торопясь, руки в карманы, шагал Яремчук. Машину Степан Денисович нарочно оставил на приличном удалении от ворот, а не подогнал, как обычно, к самой лестнице. Папка с журналом инструктажей в машине действительно была, только лежала она не на заднем сиденье, а аккурат под передним – так, что наружу выглядывал только самый ее уголок. Яремчуку нужно было открыть дверцу, наклонить спинку переднего сиденья – машина-то трехдверная! – и, забравшись по пояс в тесный салон, шуровать там, в темноте и тесноте, в поисках папки, которая будто бы случайно очутилась на полу. Папку он, конечно, найдет, и притом довольно быстро, поскольку «таврия» – это все-таки не рейсовый автобус. Но какое-то время он на это потратит, а это было все, что требовалось.

– Да, – со вздохом сказал он Беде, – сволочь, конечно, еще та. Ты даже не знаешь, какая это сволочь.

– Чего там не знать, – отмахнулся Беда. – Знаю я его как облупленного. Все всё знают…

– Не всё, – сказал Степан Денисович, сгибая в локте правую руку и направляя на охранника нижний конец пакета. – Далеко не всё.

Выстрел был похож на приглушенный хлопок в ладоши. Из-за того что пистолет был спрятан в пакет, Тарасюк не смог как следует прицелиться, и пуля попала Беде не в голову, как планировалось, а в шею. Кажется, она задела сонную артерию; кровь, во всяком случае, хлестала, как из пожарного гидранта.

Беда с грохотом завалился в угол между стеной и пультом, опрокинув на себя электрический чайник с остатками кипятка. Кипяток по этой жарище еще толком не остыл, но Беде это было уже все равно.

– Ты… чего… сука? – с огромным трудом выговорил он, глядя на убийцу круглыми глазами и царапая пальцами застежку висящей на поясе кобуры. Левой рукой он пытался зажать рану на шее, но толку от этого было мало: кровь струилась между пальцами и густым потоком стекала вниз, пропитывая форменную рубаху. Судя по интенсивности этого процесса, жить Беде оставалось считаные минуты.

– Это, Вася, не я, – аккуратно кладя ненужный более пакет на краешек пульта, ласково объяснил Степан Денисович, – это Яремчук. Я ж тебе говорю: сволочь, каких мало. Пришел, понимаешь, на службу и, как говорится, на почве личных неприязненных отношений завалил напарника. Такой вот, понимаешь, гад…

Он снова выглянул в окно. «Гад», как и планировалось, торчал по пояс в машине и, судя по тому, как азартно шевелился его выставленный наружу тощий зад, активно шуровал там, выискивая куда-то запропастившуюся папку. Повернувшись, Тарасюк увидел, что умирающий охранник каким-то чудом ухитрился расстегнуть кобуру и даже наполовину вытащить из нее пистолет.

– Правильно мыслишь, – похвалил его Степан Денисович. – На то ты и охрана, чтоб оказывать преступнику сопротивление. Если надо, то и вооруженное. Правильно мыслишь, Василий, молодец!

Он шагнул в угол, присел и потянулся за пистолетом Беды. Тянуться пришлось издалека, потому что крови на полу была уже целая лужа, и притом здоровенная, а оставлять в караулке кровавые отпечатки своих ботинок не хотелось. Кряхтя, Степан Денисович преодолел сопротивление своего тугого, объемистого живота, смахнул в сторону, как ненужный мусор, цепляющуюся за рукоятку пистолета руку охранника и без проблем завладел его табельным «Макаровым».

– Не переживай, Вася, – кряхтя, приговаривал он, – умер ты геройски. Истекая кровью, сумел уничтожить опасного преступника. Может, в порту даже доску с твоим именем присобачат – где-нибудь поближе к управлению, ага, чтоб все видели. Или буксир твоим именем назовут, который поплоше…

– Сука, – сказал Беда и закрыл глаза: то ли смотреть ему на Степана Денисовича стало невмоготу, то ли сознание потерял, а может, и вовсе отошел – тихо, незаметно, как оно и случается при большой потере крови.

Снова взглянув в окно, Степан Денисович понял, что надо поторапливаться. Яремчук уже шел обратно, помахивая папкой и смоля по дороге сигаретку. Оглянувшись на истекающего кровью Беду, Тарасюк испытал странное, смутно знакомое ощущение. Словно он шагнул с обрыва и теперь летел вниз, навстречу ласковой только с виду морской воде, не имея возможности ни вернуться назад, на край обрыва, ни изменить направление полета. Но при прыжке в воду это ощущение необратимости только что совершенного поступка длилось считаные мгновения, а тут было совсем другое дело. Да и поступок тоже был совсем другой…

Степан Денисович скверно разбирался в таких тонкостях, как глушители, оптические прицелы и прочие навесные приспособления. Он понятия не имел, подойдет ли глушитель от антикварного «вальтера» к отечественному «макару», а проверять уже не было времени. Взгляд его упал на полуторалитровую пластиковую бутылку с остатками минеральной воды. В каком-то заграничном фильме он видел, как одноразовый глушитель к пистолету сделали из похожей бутылки – просто примотали его к стволу липкой лентой, и все дела. Но ни липкой ленты, ни времени на эксперименты у него уже не было. Зато рядом был порт – лязгал, гудел, гремел железом, ревел двигателями даже посреди ночи; на этом шумовом фоне одинокий пистолетный выстрел должен был прозвучать не громче щелчка сломавшейся под ногой сухой ветки.

На лестнице загремели шаги – пришло время действовать. Степан Денисович повернулся лицом к двери, более или менее заслонив собой лежащего в углу Беду и расплывшуюся из-под его тела неправдоподобно громадную кровавую лужу. Руку с пистолетом он завел за спину, и вовремя: в следующее мгновение в проеме распахнутой настежь двери показался слегка запыхавшийся Яремчук. Он стрельнул в темноту окурком и вошел в караулку.

– Дверь закрой, – жестким, приказным тоном потребовал Степан Денисович.

Было жарко, и дверь стояла нараспашку не просто так, а нарочно, для сквознячка. Правда, по правилам ее полагалось держать закрытой. Яремчук привык повиноваться не рассуждая: он шагнул через порог и плотно закрыл за собой дверь. В караулке сразу стало тише, двойные герметичные стеклопакеты прекрасно держали не только тепло, но и звук.

– Вот она, папка, – радостно заговорил охранник, протягивая Степану Денисовичу желтый дерматиновый прямоугольник. – Насилу отыскал. Она, зараза, под сиденье…

Он замолчал и расширенными глазами уставился в угол.

– Беда… – сказал он, и было непонятно, что имелось в виду: то ли он напарника окликнул, то ли коротко и исчерпывающе охарактеризовал ситуацию.

Разбираться Тарасюк не стал. Вскинув руку с пистолетом, он аккуратно прицелился и плавно, как на занятиях в стрелковом тире, потянул спусковой крючок. Старикашка «Макаров» не подкачал, пуля угодила Яремчуку точнехонько в лоб и вышла через затылок, обильно забрызгав дверную филенку. Его стриженый затылок напоминал кратер вулкана сразу после извержения; только раз взглянув, Тарасюк понял, что пульс искать незачем.

Он протер рукоятку и ствол «Макарова» заранее припасенным для этой цели носовым платком и вложил пистолет в холодеющую руку Беды. Затем та же операция была проделана с «вальтером», который Степан Денисович поместил в ладонь Яремчука. Папку свою он подобрал и сунул под мышку, а разодранный выстрелом пакет затолкал в карман, чтобы потом выбросить.

Едва он покончил с этим делом, как к воротам транспортной проходной подкатила милицейская машина. У Тарасюка упало сердце, но это был всего-навсего Лещ.

Поднявшись по лестнице и войдя в караулку, капитан Полещук немного постоял на пороге, с любопытством озираясь по сторонам, а потом одобрительно сказал:

– Грамотно обставился. Ты у нас, оказывается, талант! Или это опыт сказывается?

– Какой такой опыт? – всполошился Степан Денисович, но, поняв, что Лещ пошутил, вяло отмахнулся потной ладонью. – Да пошел ты! Нашел, понимаешь, время шутки шутить…

– Да, – посерьезнев, согласился Полещук, – время не ждет.

Он вынул из кармана форменных брюк мобильный телефон и одним нажатием кнопки набрал чей-то номер.

– Можно, – коротко бросил он в трубку и прервал соединение.

Через какую-нибудь минуту в темноте переулка вспыхнули яркие фары, и к воротам транспортной проходной подкатила тентованная фура, за рулем которой, скаля в напряженной улыбке крупные, как у лошади, зубы, сидел Лысый.

Глеб не стал осматривать городские достопримечательности, направившись прямиком в порт. У него и так было ощущение, что он слишком задержался в пути, хотя грузовик, за рулем которого сидел незабвенный Всеволод Витальевич, безнадежно отстал от управляемого бесстрашным Валерой Вертолетом «лексуса». Как бы то ни было, на место предстоящих событий следовало прибыть пораньше, пока кто-то более расторопный не опередил его, заняв самые удобные места в зрительном зале – места, которые, к слову, еще надо было найти.

На территорию порта он проник без труда – все-таки китайцы или некитайцы, а это был не оборонный объект. Отыскать таможенный склад оказалось сложнее, но ненамного: путь к нему был отмечен намалеванными на стенах белыми стрелками с соответствующими надписями, и, обнаружив первый такой указатель, дальше Глеб шел, как по проспекту.

Добравшись до склада, он, никем не замеченный, преодолел забор из натянутой на металлические столбы проволочной сетки, немного поплутал в лабиринте составленных друг на друга высокими штабелями грузовых контейнеров и, наконец, перебежал открытое пространство, отделявшее его от стены складского помещения – широкого, плоского, прямоугольного, как обувная коробка, грязно-белого здания, из-за своей длины и ширины казавшегося приземистым. Он видел, как человек в легкой летней форме таможенника запер неприметную дверь, прорезанную в широченных железных воротах, опечатал ее и включил сигнализацию. Перебросившись парой слов с появившимся откуда-то из-за контейнеров охранником в полувоенной одежде, таможенник сел в машину и укатил. Охранник немного постоял возле разгрузочной рампы, дымя сигареткой и глазея по сторонам. Сиверов в это время рассматривал его и думал о том, что раньше на этом месте торчал бы, наверное, мужичонка в грязной военной рубахе защитного цвета, в засаленной фуражечке с эмблемой вневедомственной охраны, вооруженный в самом лучшем случае антикварным тульским наганом в остроносой брезентовой кобуре и милицейским свистком. Теперь перед Глебом стоял грузноватый (что, вообще-то, свойственно украинцам, особенно тем, кто хорошо питается), представительный мужчина лет тридцати восьми – сорока. Вряд ли он был так уж ловок, разворотлив и быстр, зато явно обладал недюжинной силой. Его форменная одежда напоминала одежду американских полицейских: темно-серые брюки, светлая рубашка с черными клапанами карманов и такими же погончиками на плечах и широкий кожаный ремень, отягощенный всякой всячиной, как то: наручниками, газовым баллончиком, электрошокером, резиновой дубинкой, портативной рацией и пистолетом Макарова. Все это богатство было рассовано по специальным кожаным чехольчикам, застегнутым на блестящие кнопочки; в целом вид у охранника был очень внушительный и вселял, наверное, священный трепет в сердца потенциальных расхитителей вверенного его попечению имущества.

Охранник бросил окурок под ноги, смачно харкнул на землю и растер плевок подошвой начищенного ботинка, разом утратив в глазах Глеба половину грозного, героического ореола.

– Ото так копають мак, – без видимой связи с чем бы то ни было не то пропел, не то пробормотал он и, сунув руки в карманы, пошел восвояси.

Проводив охранника взглядом, Глеб искренне, от души пожелал ему пережить сегодняшнюю ночь. Учитывая обстоятельства, это пожелание было нелишним.

Пожарная лестница на поверку была гораздо длиннее, чем казалась снизу, с земли. Там, внизу, было сколько угодно предметов, которые отбрасывали густые, черные, непроницаемые тени. А здесь, на высоте каких-нибудь трех метров, стена была залита беспощадно ярким светом галогенных прожекторов; на ней, как на экране, Глеб видел свою четкую тень, которая ползла вдоль тени пожарной лестницы – проворно, но все-таки недостаточно быстро, чтобы можно было ни о чем не беспокоиться.

Вокруг гремел и лязгал порт. Снизу моря не было видно, его заслоняло здание склада; отсюда, с лестницы, Сиверов мог видеть только расстилавшийся внизу лабиринт ангаров, контейнеров и штабелей, блеск рельсов да слепящие пятна прожекторов. Впрочем, сейчас ему было не до красот пейзажа; он перевел дыхание, лишь очутившись на плоской крыше склада и распластавшись в тени невысокого бетонного парапета.

Теперь можно было и осмотреться. Пригибаясь, Глеб перебежал к оголовку вентиляционной шахты, а оттуда – к длинной и узкой застекленной надстройке, которая тянулась вдоль всей крыши, обеспечивая доступ дневного света в помещение. Внутри склада было темно и тихо; справа на фоне электрического зарева шевелились стрелы мучимых бессонницей портовых кранов, громоздились конические горы какого-то сыпучего груза, похожего на обычный песок, проплывали в ночном небе тюки и ящики, а дальше, в кромешной тьме южной ночи, не столько виднелось, сколько угадывалось море. У причальной стенки, которая была ближе всего к таможенному складу, стоял черный сухогруз с белой палубной надстройкой. Флаг на нем был китайский. Корабль чем-то загружали, и Глеб подумал, что Украина, вопреки мнению, которое старательно распространяют некоторые политики через средства массовой информации, никогда не испытывала нужды в полезных ископаемых. Газа здесь нет, это правда, зато угля навалом, да и всего остального хватает. В украинских недрах представлена вся таблица Менделеева, и представлена достойно. Здесь даже уран добывают, если хотите знать, так что предприимчивым китайцам здесь есть чем поживиться, чем набить трюмы своих сухогрузов…

Сидя на корточках в тени надстройки, Глеб пытался выбрать позицию, откуда, оставаясь незамеченным, мог бы просматривать подъезды к таможенному складу. Увы, за исключением нескольких островков тени, в одном из которых прятался Сиверов, крыша была освещена, как Красная площадь в новогоднюю ночь. Денег на освещение новые хозяева порта явно не жалели, и это было, в сущности, правильно. Взять хоть эту надстройку. Ведь почти сплошное стекло! Ну, допустим, армированное, ну и что? Бей его, спускайся внутрь по веревке, бери что хочешь и возвращайся тем же путем. А вокруг темно, хоть глаз коли… Если не жадничать, действовать аккуратно и не забывать своевременно подмазывать охрану, тебе, можно сказать, обеспечен постоянный источник дохода…

Тень у него под ногами вдруг потускнела, сделавшись почти неразличимой на фоне крыши. Сначала Глеб не понял, что случилось, а потом сообразил: один из прожекторов, тот самый, что светил прямо на крышу и донимал его сильнее всех остальных, вместе взятых, погас.

Что, лампа перегорела? Сомнительно…

Воспользовавшись этим подарком судьбы, он быстро переместился на заранее присмотренную позицию и затаился в углу крыши, за железной бочкой. Площадка перед складом и погрузочная рампа отсюда были видны как на ладони, а сам Глеб оставался невидимым.

Этот маневр, как выяснилось, был произведен весьма своевременно. Не прошло и двух минут, как сквозь какофонию портовых шумов до Глеба донесся тревожный звук: кто-то осторожно, но очень проворно взбирался на крышу по пожарной лестнице. Глеб выставил голову из укрытия и стал смотреть туда, где на фоне жемчужного электрического зарева чернели дугообразные перила. Вскоре над парапетом возникли очертания сначала головы, а затем и всей фигуры; Глеб видел ночного гостя достаточно отчетливо, чтобы различить над его правым плечом тонкую черную черту не то винтовочного, не то автоматного ствола.

Следом через парапет перелез еще один, и стало тихо. По пожарной лестнице больше никто не поднимался, а ночные гости не подавали признаков жизни. Они словно растворились во мраке, как сахар в кипятке, что выдавало в них профессионалов. Собственно, чего-то именно в этом роде Глеб и ожидал. Он только не мог понять, зачем этих типов понесло на крышу, если вожделенная добыча будет поджидать их внизу. Или их здесь так много, что они могут позволить себе окружить склад снайперами? Просто так, на всякий случай…

Сиверов представил, как прибывает сюда вместе или одновременно с грузовиком, как принимается геройски отражать неизбежное нападение и падает носом в асфальт, подстреленный засевшим на крыше снайпером. Картинка получилась неприглядная, и Слепой поздравил себя с тем, что все-таки явился на место раньше всех. Еще он мысленно поблагодарил Валеру Вертолета за быструю езду, а заодно опять задумался: что это было за дело, ради которого бандит так торопился сюда из самого Киева? Видно, в порт доставили действительно ценный груз, и, судя по тому, как Валера общался с остановившим его ментом, грузу этому, увы, не суждено добраться до получателя.

Глеб чутко вслушивался в ночные звуки, отфильтровывая, отбрасывая ненужное, и вскоре портовый шум стал восприниматься им как мертвая тишина. В этой тишине вдруг раздался тихий шорох, негромко скрипнул под чьей-то подошвой осколок стекла, и Глеб понял, что его соседи по наблюдательному пункту находятся совсем рядом – прямо тут, по другую сторону железной бочки.

Они немного повозились, устраиваясь поудобнее, и вполголоса обменялись парой-тройкой слов. Язык, на котором они говорили, был Глебу незнаком, но он мог спорить на что угодно, что это албанский.

Через некоторое время соседи совсем освоились на крыше, решив, что им здесь ничто не угрожает, и затеяли какой-то негромкий, но довольно оживленный разговор. Это были довольно молодые люди; вряд ли ими двигали какие-то возвышенные идеи; скорее всего война была для них, сыновей разоренной, нищей страны, единственным приемлемым способом прокормиться.

Так прошло около часа. Чтобы не потерять ощущение времени, которое в засаде всегда тянется значительно медленнее, чем обычно, Глеб то и дело посматривал на часы и точно знал, что прошло именно около часа – если быть точным, пятьдесят две минуты, – прежде чем в глубине проезда, который вел к погрузочной рампе таможенного склада, показались тусклые, горящие вполнакала фары приближающегося грузовика.

Соседи за бочкой оживились, задвигались, меняя позы, и сквозь прочие портовые шумы Глеб расслышал скользящий металлический лязг передернутого автоматного затвора.

Убедившись, что пустая фура с грузчиками беспрепятственно миновала ворота, капитан Полещук отогнал свою патрульную «девятку» метров на двести от ограды и поставил поперек проезжей части, перегородив узкий проезд, – сегодня ночью посторонним в порту делать было нечего. Он заглушил двигатель, опустил оконное стекло и закурил, слушая хриплое бормотание включенной рации.

И в городе, и в порту до сих пор было все спокойно. Это хорошо. То, что Костя Шекель и подонки вроде него называли архаичным словечком «шухер», означало бы немедленный и полный провал тщательно продуманной дерзкой операции. Если поднимется шум, увести фуру с грузом наркотиков с территории порта не удастся; большинство участников налета, конечно, сумеет уйти, затеряться в лабиринтах штабелей и складских помещений, но это уже ничего не меняет: кого-то все равно возьмут, а взяв, непременно расколют, заставят говорить. Пусть это будет даже самый тупой из быков, ничего не знающий об организаторах и истинных масштабах операции, – даже такая тупая скотина после соответствующей обработки милицейскими дубинками и прочими подручными средствами сумеет назвать имя бригадира, который ее сюда привел. Ну а дальше все пойдет как по маслу: получив в руки кончик цепочки, сыскари будут неторопливо и аккуратно тянуть за него, пока не вытянут наружу все и всех, до последнего человечка.

Именно для того, чтобы этого не случилось, капитан ДПС Полещук и дежурил здесь, на ближних подступах к порту.

Тишина и темнота, как всегда, располагали к неторопливым раздумьям, только мысли на этот раз лезли в голову все больше какие-то невеселые, типа «сколько веревочке ни виться…». Полещук гнал их прочь, но они возвращались, прямо как евреи, которые, согласно старой поговорке, будучи выставленными вон через двери, сразу лезут в окна. Следы кровавой бойни, которые Лещ видел десять минут назад в караулке у транспортной проходной, не произвели особого впечатления: он сам убивал не раз и не два, и чужая кровь печалила его не больше, чем пролитый клюквенный морс. Но на этот раз кровь и трупы были свидетельством того, что безумная затея Борисыча – не сон, не мираж и не фантазия типа «а неплохо было бы…», а реальность, тем более неприятная, что Полещук принимал участие во всем этом дерьме против своей воли. Он говорил Борисычу, что это безумие; он просил, доказывал, умолял, чуть ли не в ногах валялся, пытаясь заставить старого упыря отказаться от рискованной затеи, но все было тщетно: мысль о фантастической добыче настолько прочно укоренилась в мозгу главаря, что он уже считал эти деньги своими. Конечно, фантастическая добыча требует фантастических усилий и риска, это верно. Но все равно сейчас, когда все уже началось и повернуть назад стало невозможно, капитан Полещук чувствовал себя крайне неуютно. Пожалуй, он с удовольствием обошелся бы без этих денег, только бы очутиться отсюда подальше…

На углу улицы, которую Полещук перегородил своей «девяткой», стояло заброшенное здание – одноэтажное, когда-то белое, а теперь того неопределенного грязного цвета, который со временем приобретают все оставшиеся без присмотра дома. Когда-то здесь была мастерская по ремонту обуви – сначала государственная, а потом частная, сменявшая хозяев чуть ли не по два раза в год. Последнему владельцу этого неизбывно убыточного предприятия так и не удалось вовремя спихнуть с рук свое приобретение; он прогорел вчистую и, скрываясь от кредиторов, бежал куда-то к черту на рога, в Россию, а может, и в Белоруссию. Здание мастерской было конфисковано в счет налогов и снова перешло на городской баланс, то есть было обречено на медленное, но неуклонное разрушение. Все это Полещук знал: во-первых, как человек, имеющий некоторое отношение к исполнительной власти, а во-вторых, как коренной житель города и бывший клиент мастерской, еще в детстве таскавший сюда свои и родительские башмаки.

Глядя на заброшенную, прямо на глазах разрушающуюся хибару и вспоминая одноногого сапожника дядю Мишу, некогда прибивавшего здесь набойки, клеившего подметки и вселявшего в детвору сладкий ужас своей сизой, испитой физиономией и в особенности деревянной ногой, придававшей ему сходство с пиратом Билли Бонсом, капитан Полещук вдруг увидел, что грязные, растрескавшиеся стены бывшей мастерской вдруг начали наливаться светом. Значит, за углом, невидимый отсюда, движется, освещая мастерскую фарами, какой-то автомобиль.

– Не спится вам, уродам, – проворчал Полещук и, прихватив с соседнего сиденья полосатый жезл, полез из машины.

Выбравшись на мостовую, он передвинул рычажок на рукоятке жезла, включив спрятанную внутри полосатой пластиковой дубинки электрическую лампочку. Жезл засветился в ночи, живо напомнив Полещуку широко известный анекдот, в котором гаишника сравнивали с продавцом полосатых палочек. Капитан взвесил жезл в руке, словно прикидывая, какой получится эффект, если треснуть кого-нибудь этой штуковиной по башке, а потом, сообразив кое-что, отцепил от рубашки и спрятал в карман форменную бляху с личным опознавательным номером: правила правилами, а лишняя гласность ему сегодня была ни к чему.

Бивший из-за угла свет стал ярче, по стене мастерской побежали черные, как вакса, тени, и сквозь приглушенные шумы недалекого порта пробился уверенный рокот мощного дизельного двигателя. Полещук уверенно, вразвалочку шагнул на середину мостовой, привычным жестом поднимая направленный поперек дороги светящийся жезл, и оторопел: вместо ожидаемого грузовика из-за угла вывернулась легковушка, да не просто легковушка, а сине-серебристая милицейская «десятка» с включенным проблесковым маячком!

Через сознание капитана Полещука за доли секунды пронесся настоящий вихрь – пронесся и исчез, оставив после себя только тягучее ощущение нежданно-негаданно свалившейся на голову беды и краткий, но всеобъемлющий вывод: «Попал». Ощущение надвигающихся неприятностей многократно усилилось, а понимание того, что он действительно попал, и попал крепко, сделалось полным, когда Лещ разглядел на милицейской машине черниговские номера. Ему мигом вспомнился серебристый «пассат» как раз с черниговскими регистрационными номерами, хозяева которого спали сейчас вечным сном в жиденьком придорожном лесочке в тридцати километрах от Ильичевска. Видно, эти люди были очень дороги кому-то из сильных мира сего, раз их так интенсивно искали и так скоро нашли. А «пассат», кстати, оказался полным дерьмом: и двигатель у него нуждался в капитальном ремонте, и подвеска была ни к черту, и даже серебристый кузов, за которым, собственно, и охотился по заказу богатого ялтинского придурка Лещ со своими пацанами, как выяснил Лысый, местами прогнил чуть ли не насквозь…

Вслед за милицейской «десяткой» из-за угла неторопливо и солидно вывернулся белый грузовой «мерседес» с российскими номерными знаками. У Леща чуточку отлегло от сердца: все-таки коллеги, похоже, приехали не за ним, а просто сопровождали эту москальскую фуру. А что номера у них черниговские, так это просто потому, что Черниговская область приграничная, вот ребятам и приходится ишачить в сопровождении.

Он опустил жезл и выключил подсветку, но с дороги так и не ушел – просто не успел придумать, как быть дальше. Пропускать этот чертов кортеж в порт было нельзя, а не пропустить – невозможно…

«Десятка» остановилась в метре от него. Проблесковый маячок вспыхивал и гас, синие блики бежали по асфальту и облупленным стенам, отражались в пыльных оконных стеклах, резали глаза. Грузовик тоже остановился, тяжело вздохнув пневматическими тормозами, в оба его окна сейчас же высунулись головы: слева голова водителя-москаля, а справа – мордатая башка сержанта милиции.

Дверь «десятки» со стороны водителя приоткрылась. Полещук подошел – вразвалочку, как хозяин, стараясь ничем не выдать своей растерянности, – и обменялся рукопожатием с усталым водителем в погонах старшего лейтенанта.

– Здорово, земляк, – приветствовал тот Леща. – Извини, я нарушил маленько… Может, без квитанции разойдемся?

– Никак нельзя, – мигом включившись в игру, с улыбкой проворчал Полещук. – Как это так – без квитанции? А ты знаешь, за что президент ГАИ разогнал? Во-во, за это самое…

Они немного посмеялись – впрочем, не очень весело. Черниговский старлей выбрался из-за руля, с хрустом потянулся, разминая затекшие мышцы, и сунул в зубы сигарету. Лещ, хоть и был старше на одно звание, на правах радушного хозяина чиркнул зажигалкой. Старлей прикурил с благодарным кивком и снова потянулся.

– Что это ты тут затеял? – спросил он, кивая в сторону стоящей поперек проезжей части «девятки». – Нашел время и, главное, место штрафы сшибать. Тут, по-моему, до утра всухую проторчать можно.

– Да какие штрафы! – Полещук безнадежно махнул рукой. – Операция «Перехват», не хрен собачий!

Демонстрируя свое отношение к вышеназванной операции, он плюнул на асфальт и растер плевок подошвой ботинка. Старлей изумленно приподнял редкие светлые брови.

– «Перехват»? Что-то мы по рации ничего не слышали…

– Ну, это я так, чтоб понятней было… На самом деле пацан отцовскую тачку угнал – покататься ему, видишь ли, захотелось. Покатался бы и на место поставил, я так понимаю. Да папаша, баран, не вовремя ключей хватился, ну, и поднял вонь до небес: ловите, дескать, байстрючонка, я с него три шкуры спущу. Делать ему нечего… Но наше-то дело, сам понимаешь, маленькое: сказано ловить – мы и ловим.

– А… – старлей с полным пониманием покивал головой и тоже с презрением сплюнул под ноги. – Действительно, делать людям нечего… Ну, так мы проедем?

– А? – тупо переспросил Лещ, чтобы выиграть время. Он, хоть убей, не знал, что ответить на этот простой вопрос.

– Я говорю, тачку с дороги убери, – сказал старлей, – а то этому бегемоту мимо тебя не протиснуться.

Говоря о бегемоте, он кивнул в сторону грузовика, который стоял в сторонке и распространял вокруг себя запахи нагретого железа и выхлопных газов.

– Ага, – произнес Лещ совсем не то, что хотел произнести, а то, что было можно. – А что везете-то? Или секрет?

– Да какой там секрет, – устало махнул рукой черниговский старлей. – Картины из Третьяковской галереи в Италию едут.

– В Третьяковской галерее все картины про евреев, – машинально пробормотал Лещ. – Морем, что ли?

– А что, от вас до Италии можно сушей добраться? – поддел его старлей. – Ясный хрен, морем. Не знаю, насколько это быстрее, но что на таможнях меньше стоять придется, это факт.

– А они не того… не отсыреют? – поинтересовался Лещ.

На картины ему было плевать с высокого дерева – он тянул время, хотя отлично понимал: протянуть столько, сколько надо, все равно не удастся.

– А я знаю? – безразлично пожав плечами, сказал старлей. – Это вообще не моя забота. Мне бы как-нибудь домой, к бабе, до утра вернуться…

– Намек понял, – сказал Лещ и побрел к своей машине.

Ясно, он мог упереться рогом, как баран, и попытаться задержать этот грузовик вместе с машиной сопровождения хотя бы на час. Но тогда дружелюбный старлей мигом перестанет быть таким дружелюбным. Он начнет качать права, а потом, когда это не даст результата, свяжется со своим начальством: дескать, что за хрень, меня тут какой-то капитан в порт не пускает… Его начальство позвонит в Одессу… А дальше можно не рассказывать: тут, как говорится, и сказочке конец. Даже если просто попытаться еще немного потянуть время, усталые и злые черниговские менты потом непременно сведут с ним счеты самым простым способом: накапают на него всюду, где только можно. А у начальства возникнет вполне законный вопрос: а что это капитан Полещук вместе со служебной машиной делал в районе порта в свой выходной день? При полном параде, с жезлом, но почему-то без бляхи с личным номером… С чего бы это? Уж не имеет ли его странное поведение отношения к налету на таможенный склад?

Лучшее, что мог сделать Лещ в сложившейся нештатной ситуации, это постараться как можно меньше запомниться черниговским коллегам. Он и так уже наплел им с три короба, а менты – народ подозрительный, на слово не верят даже родной маме. Умнее всего было бы вообще не попадаться им на глаза, но кто же мог знать, что они появятся именно здесь и именно сегодня!

Почти упав на водительское сиденье, Лещ завел двигатель, врубил заднюю передачу и одним резким рывком переместил машину к левой обочине. «Десятка» сразу тронулась – Полещук даже не заметил, когда старлей успел вернуться за руль, – а вслед за ней двинулся и грузовик. Проезжая мимо Леща, черниговский старлей помахал рукой в открытое окошко.

– Чтоб ты сдох, падло, – широко улыбаясь в ответ, пробормотал Лещ.

Едва коллега перестал его видеть, капитан схватился за мобильник и набрал номер Борисыча: в конце концов, решать, что делать со всей этой ерундой, надлежало именно старому упырю, который втравил капитана Полещука в эту поганую историю.

Грузовик приблизился к воротам в ограждении из проволочной сетки и остановился, устало пыхнув пневматическими тормозами. Ворота были заперты на здоровенный амбарный замок, болтавшийся на ржавой цепи. Теперь, когда грузовик подъехал совсем близко, стало видно, что это вовсе не «мерседес» «Спецтранса», а какая-то другая машина – «КамАЗ» с тентованным полуприцепом, который, судя по издаваемому им на ходу грохоту и лязгу, был пуст.

«Прибыл под погрузку, – сообразил Глеб. – Ошалели они, что ли? Ночь на дворе, склад заперт и опечатан, таможенники разошлись… Откуда его черти принесли в такое время? В дороге, что ли, задержался?»

Он посмотрел на номерной знак. Номер оказался одесский, а поскольку до Одессы отсюда было буквально рукой подать, от силы километров двадцать, ночевать в порту, дожидаясь начала рабочего дня, запоздалому «КамАЗу» не было ни нужды, ни смысла.

Соседи за бочкой опять зашевелились и принялись обмениваться непонятными, но явно недоуменными репликами. «Тоже ни черта не понимают», – догадался Сиверов. Его так и подмывало высунуть голову из-за бочки и обратиться к албанцам с сочувственно-возмущенной речью: дескать, я не понимаю, что происходит, а вы? Ждали один грузовик, а пришел другой… С чего бы это вдруг? Ну ни черта не понимаю!..

То-то бы они обрадовались! Может, кто-нибудь один, у кого нервы послабее, помер бы на месте от разрыва сердца, сэкономил бы Глебу патрон… Впрочем, от таких дождешься, держи карман шире!

Еще более непонятным показалось Глебу поведение охранника. Мордатый страж сокровищ таможенного склада появился в поле его зрения практически одновременно с грузовиком, но вот повел он себя как-то странно: вместо того чтобы, гордо выпятив пузо, приблизиться к машине и потребовать пропуск, накладную или что там еще ему полагалось потребовать, он воровато огляделся по сторонам, присел на корточки за штабелем ящиков и, прильнув лицом к какой-то щели, стал наблюдать за фурой. У него был пистолет и рация, но ни к тому, ни к другому охранник не прибег, ограничившись ролью пассивного, хотя и явно заинтересованного зрителя.

Грузовик немного постоял просто так, словно водитель тоже ожидал появления охранника, сгорая от желания поскорее предъявить документы. Это длилось совсем недолго; буквально через полминуты дверь кабины со стороны пассажира открылась, и оттуда на корявый асфальт проезда выпрыгнул какой-то дочерна загорелый молодой человек в сильно потертых, растянутых на коленях джинсах и белой нательной майке, выгодно оттенявшей его загар.

Этот юноша тоже огляделся – не воровато, как притаившийся за ящиками охранник, а деловито, как человек, находящийся при исполнении сложных и ответственных обязанностей, – а потом подошел к воротам, подергал висящий на цепи замок, присел и, вынув что-то из заднего кармана джинсов, принялся копаться в замке этой штуковиной. Это, по крайней мере, было Глебу понятно: он и сам знал толк в обращении с замками, к которым у него по той или иной причине не оказывалось ключей.

Он не ошибся. Не прошло и минуты, как замок открылся. Разомкнутая цепь, лязгнув, повисла вдоль проволочной створки; умелец в белой майке проворно открыл ворота и проследовал на территорию таможенного склада, словно указывая дорогу грузовику. «КамАЗ» зарычал, выпустил в ночное небо целую тучу копоти и медленно пополз к погрузочной рампе. Пока он ревел, хрипел, лязгал и громыхал, ворочаясь на узком пятачке, пытаясь развернуться и стать к рампе задним бортом, прятавшийся за ящиками охранник тихо слинял, только мелькнула в отдалении широкая, обтянутая пропотевшей насквозь форменной рубахой жирная спина.

Внизу, откуда ни возьмись, собралась целая куча народу – в основном молодые, горластые ребята, которые никого не стеснялись, ничего не боялись и громко общались между собой на смеси украинского и русского языков с вкраплениями неподражаемого одесского диалекта и слегка модернизированной блатной фени. Эти бойкие ребятишки в два счета взломали замок и распахнули настежь ворота склада. Сигнализация при этом не сработала, но на сотрудников украинской таможни суетившиеся внизу люди все равно не были похожи.

До Глеба стало понемногу доходить, что он невольно сделался свидетелем дерзкого ограбления. Неизвестно, за какой именно добычей явились сюда эти шустрые сыновья Одессы-мамы, но, судя по масштабам происходящего, игра стоила свеч. Внизу с громоподобным треском завелся двигатель автопогрузчика, а спустя полминуты затарахтел второй. Суета внизу сделалась деловой, рабочей; свет внутри склада не зажегся, но по темным зенитным окнам надстройки то и дело пробегали отблески включенных фар и мощных ручных фонарей. Это был классический одесский налет в стиле Леньки Пантелеева, и Глеб ни капельки не удивился, разглядев в руке у коренастого крепыша, который, стоя посреди освещенного пространства, руководил маневрами грузовика, обшарпанный наган.

Он поневоле пожалел албанцев, деливших с ним эту крышу: они-то, в отличие от него, наверное, вообще ничего не понимали в происходящем. Албанцы возбужденно переговаривались и, кажется, даже звонили кому-то по мобильному телефону. Видимо, им велели не дергаться и продолжать наблюдение, и, еще немного повозившись и побренчав железом, они затихли. Эти парни ужасно мешали Глебу: из-за них он даже не мог высунуться из-за парапета и поглядеть, что делается внизу, на рампе.

Будто подслушав его мысли, албанцы опять завозились, залязгали автоматами. Глеб услышал удаляющиеся шаги и понял, что соседи решили сменить позицию. Осторожно высунувшись из-за бочки, он увидел, как двое крепких, спортивного вида парней, пригнувшись, уходили от него вдоль края крыши. Они залегли за парапетом примерно посередине фасада, прямо над воротами, возле которых стоял грузовик, и замерли, почти неразличимо слившись с фоном.

Почувствовав себя чуточку свободнее, Глеб привстал на колени и поглядел вниз через парапет.

На грузовой рампе кипела работа. Погрузчики выкатывались из распахнутых ворот, нагруженные какими-то белыми мешками, въезжали прямо в кузов автомобиля и вскоре, пятясь, выбирались оттуда – уже налегке. По всей видимости, мешки на них грузили вручную; в кузове их тоже снимали и складывали вручную. Налетчики, не занятые в этом процессе, сновали взад-вперед, как муравьи, таская мешки и ловко уворачиваясь от погрузчиков. Один из них, только что избавившийся от своей ноши и торопившийся за новой, посторонился, уступая дорогу волочащему сразу два мешка коллеге, и весело крикнул:

– Почем опиум для народа?

Эта реплика заставила Сиверова снова задуматься над вопросом: что же все-таки воруют у него на глазах? Опиум для народа… Это могла быть только шутка, но… Что вообще перевозят в мешках? Ну, сахар, цемент, крахмал какой-нибудь… да любое сыпучее вещество! В том числе и опиум, и любые его производные в чистом виде. И что характерно, никому даже в голову не придет назвать сахар или цемент опиумом для народа. И уж тем более никому не придет в голову похищать их таким дерзким и рискованным способом, как налет на таможенный склад. Если поделить выручку от продажи фуры сахара, не говоря уж о цементе, на всех, кто участвует в налете, доля каждого составит сущие гроши, ради которых большинство этих ловких молодых ребят скорее всего даже зад от стула поленились бы оторвать.

Так, может, в мешках действительно опиум или что-то в этом роде?

Глеб Сиверов мгновенно связал воедино все: и плоские белые мешки, и стоящий у причальной стенки китайский сухогруз, и казавшуюся самоубийственной дерзость налетчиков, и развитую фармацевтическую промышленность Украины, и то, что опий до сих пор остается непревзойденным сырьем для производства многих лекарственных препаратов – в основном обезболивающих и транквилизаторов.

Картинка получилась, мягко говоря, фантастическая. Если догадка Глеба была верна, Украине в ближайшее время предстояло буквально захлебнуться в дешевых наркотиках; поразмыслив, следовало признать, что сопредельным государствам в этом плане тоже кое-что перепадет.

Тут Сиверов вспомнил про албанцев, и опиум вместе со всеми своими производными мигом вылетел у него из головы. Осталась только досада на местную братву: неужто нельзя было выбрать для налета какую-нибудь другую ночь?!

Он отвлекся от суеты на рампе и еще раз пристально осмотрел окрестности. С крыши таможенного склада лабиринт грузов просматривался очень хорошо, и скоро Глеб заметил, что налетчики здесь не одни: тут и там среди тюков и ящиков залегли какие-то типы, вооруженные укороченными милицейскими «калашами», стволы которых были направлены на грузовую рампу склада. Автоматчики были одеты в гражданское, но напоминали не компанию вольноопределяющихся цивильных лопухов, а воинское подразделение, находящееся на боевом задании. Поначалу Глеб решил, что это ментовская засада, но потом изменил мнение. Черта с два менты явились бы на такое дело без бронежилетов и трикотажных масок, скрывающих от благодарной общественности их честные физиономии! Нет, это были не менты. Это были албанцы, и было их много – гораздо больше, чем требовалось Глебу для душевного спокойствия. Вместе с теми, что залегли рядышком, на крыше, он насчитал два десятка стрелков; намечался очень скверный переплет, из которого Сиверов уже и не знал, как выпутаться.

Он покопался в памяти, ища какую-нибудь молитву, которая прозвучала бы в его устах достаточно убедительно, чтобы небесная канцелярия сочла возможным принять ее во внимание. Ему и требовалось-то всего ничего: организовать какую-нибудь поломку, чтобы грузовик Всеволода Витальевича застрял в пути еще хотя бы на час-другой и явился сюда, когда все уже так или иначе кончится. Молитву он так и не вспомнил, и, наверное, к лучшему: ему вдруг пришло в голову, что албанцы наверняка молят Аллаха о том же и что, оставшись с ними наедине, он вряд ли окажется в состоянии выполнить свою миссию.

Стоило ему об этом подумать, как вдали снова вспыхнули фары, и через минуту у ворот в проволочном ограждении остановился белый грузовик, за рулем которого, как и в начале пути, гордо восседал незабвенный Всеволод Витальевич Паречин, водитель первого класса, болтун и стукач.

– Я провожу, – сказал Степан Денисович, возвращая белобрысому старлею сопроводиловку, которую только что подписал. – А то у нас там сплошное переустройство параллельно с обычной работой, так что, не зная, что к чему, можно целые сутки туда-сюда кататься.

– Не возражаю, – сказал явно довольный таким поворотом событий мент и непроизвольно зевнул, прикрыв рот сопроводиловкой. – Нам и так, считай, до утра по трассе пилить, не хватало еще по вашим крысиным лабиринтам мыкаться…

Толстый сержант в бронежилете, ехавший в кабине грузовика, бренча автоматом и цепляясь за слишком узкий для него проем всем подряд, от жирной задницы до висящей на локте каски, забрался на заднее сиденье, и милицейская «десятка» укатила, выключив проблесковый маячок. Стоявший на железном балкончике у дверей караулки Гена Шнобель дурашливо отдал ей честь. Ввиду того что за спиной у Гены, в караулке, в лужах собственной крови лежали два жмура, его улыбка выглядела довольно вымученной, но черниговские менты, к счастью, вообще не обратили на Гену внимания.

Тарасюк, кряхтя, взобрался в высокую кабину и тяжело плюхнулся на сиденье. В кабине остро воняло потом и чесноком, и Степан Денисович был готов спорить на что угодно, что эту вонь оставил после себя ехавший здесь от самого Чернигова брюхатый мусор. Жарко небось было в бронежилете, вот и потел, как свинья…

Московский водитель, по всему видать, здорово вымотался в дороге и пребывал в состоянии какого-то злобного возбуждения. Обложив семиэтажным матом только что уехавших ментов, дорогу, жару, Третьяковскую галерею и своего напарника, который, как понял Тарасюк, отстал от машины где-то в районе Нежина, он поинтересовался, где тут ближайшая гостиница – такая, чтоб с приличными номерами и брали чтоб недорого…

– Не понял, – думая о своем, сказал ему Степан Денисович, – тебе какая гостиница нужна: ближайшая, приличная или недорогая?

– А это у вас, выходит, разные вещи? – спросил этот москаль с таким видом, словно у них, в Москве, на каждом шагу понатыкано бесплатных пятизвездочных отелей и он, бедняга, понять не может, как это в других местах может быть иначе. – Да мне, честно говоря, начхать, – тут же, без перехода, признался он. – Мне лишь бы до утра по-человечески покемарить, а то устал как собака. Видишь, без напарника, один еду! Сбежал, сучонок гнойный! Понаберут всякого сброда, возись с ними потом… Так где тут у вас переночевать можно?

– Да где угодно, – рассеянно ответил Тарасюк, очень сомневавшийся, что москалю суждено дожить до рассвета. – В любом доме. Вот хотя бы и у меня.

– Ты серьезно? – не поверил москаль.

– А что? Направо давай, вон в тот проезд… У нас все сдают, город-то курортный.

– А, ну да, – сказал водитель с неприятной интонацией. – Чтоб вы, хохлы, да упустили возможность нажиться!

– На вас, москалях, наживешься, – проворчал Тарасюк, которому водитель сразу не понравился и с каждым мгновением не нравился все больше. – Мало того, что голодранцы, так еще и жмоты, каких поискать.

Водитель посмотрел на него волком, но промолчал, вспомнив, по всей видимости, что он тут в гостях, а ночевать негде.

– Так сколько возьмешь за ночь? – спросил он после паузы.

– Да нисколько, – отмахнулся Степан Денисович. – Какая тут ночь, часа через три уже светать начнет…

– Мне подачек не надо, – с достоинством заявил москаль. – Я б в машине переночевал, да на улице ее оставлять никак нельзя, уж больно груз, понимаешь, ценный. Ты, кстати, за него распишись – так, мол, и так, принял в целости и сохранности от такого-то, того-то числа, во столько-то времени…

– Распишусь, распишусь, – рассеянно пообещал Тарасюк.

Он мог с чистой совестью пообещать москалю что угодно, поскольку точно знал, что выполнять обещание не придется: жить водителю фуры осталось считаные минуты. Хорошо еще, что самому пачкаться не придется… Впрочем, теперь, имея в деле убийства некоторый опыт, Степан Денисович шлепнул бы этого урода не задумываясь, без колебаний и угрызений совести. Таких сам бог велел убивать, чтоб не воняли… Вот кто ему, спрашивается, виноват, что он приперся не часом раньше или позже, а именно сейчас? Да еще и недоволен всем на свете…

– Здесь налево, – скомандовал он, хотя в этом не было никакой нужды: в узком проезде повернуть было некуда, кроме как к таможенному складу.

Водитель повернул руль. Впереди показались открытые настежь ворота в заборе из проволочной сетки и «КамАЗ», стоявший под погрузкой у рампы. По рампе катались автопогрузчики и сновали люди с плоскими белыми мешками в обнимку.

– Ишь ты, не спится им, – буркнул водитель «мерседеса». – Ночь на дворе, а они шуршат, как тараканы.

– Так ведь это порт, – откликнулся Тарасюк.

– Порт, черт… Куда машину ставить?

– Это ты меня спрашиваешь? Почем я-то знаю? Поставь где-нибудь в сторонке, чтоб не мешала…

Говоря это, Степан Денисович вертел головой во все стороны, стараясь понять, куда суетившиеся на рампе гаврики подевали труп охранника. Наверно, его прибрали с глаз долой. В том, что охранник убит, Тарасюк не сомневался: в противном случае тот уже давно поднял бы тревогу.

С появлением «мерседеса» работа на рампе приостановилась. Ворона, руководивший погрузкой, поспешно прикрыл ладонью торчавшую из кармана рукоятку нагана; все, выпучив глаза, пялились на грузовик с московскими номерами, и Степан Денисович поспешно высунулся в окно и окликнул Ворону, чтобы кто-нибудь особо нервный, заметив человека в форме охраны, сдуру не открыл пальбу по кабине.

Увидев знакомое лицо, Ворона махнул рукой, и погрузка возобновилась, хотя люди, пробегая по рампе, то и дело оглядывались через плечо, не понимая, что происходит.

Тарасюк и сам не вполне понимал, зачем Лещ по телефону велел ему гнать это корыто к складу. Хотя, с другой стороны, здесь оно свободно простоит до утра, не мозоля никому глаза. Утром его, конечно, обнаружат, но это уже неважно: утром вообще много чего обнаружат. Одним покойником больше, одним меньше – дела это уже не меняет…

Водитель остановил машину, выключил зажигание и затянул ручной тормоз.

– Чего это они у вас без света вкалывают? – поинтересовался он, кивая на открытые ворота.

За воротами стеной стоял непроглядный мрак, в котором мелькали лучи фар и карманных фонарей. В этом мельтешащем свете слоями плавали выхлопные газы, клубилась поднятая ногами и колесами пыль, быстрыми тенями мелькали человеческие фигуры.

– Электричество экономят, – брякнул Тарасюк, совершенно не задумываясь о том, как это будет воспринято.

Москаль фыркнул, не то отдавая должное шутке, не то выражая свое презрение к собеседнику, и полез из кабины. Степан Денисович тоже вышел из машины и сразу же столкнулся с Вороной – одним из немногих, кто знал о его связи со Львом Борисовичем.

– Ну, – сказал Ворона, – и что это за хрень с московскими номерами?

– Да тише ты, баран, – сквозь зубы процедил Тарасюк и уже совсем другим, деловым, начальственным голосом добавил: – Картины из Третьяковки в Италию везут. Такой груз без присмотра на улице не бросишь, понял?

– Да ты что? – весело изумился Ворона. – Неужто из самой Третьяковки?

Этот вопрос был обращен уже не к Тарасюку, а к водителю, который, обойдя кабину, приблизился к ним и теперь стоял, засунув руки в карманы, с хмурой выжидательной миной.

– Из Третьяковки, из Третьяковки, – угрюмо подтвердил водитель. – Ну, кому это добро под охрану сдать? Спать охота до смерти…

– Да погоди, земляк, – сказал Ворона с хорошо разыгранным дружелюбием. Точно так же он обычно начинал разговор с водителями остановленных на шоссе автомобилей. – Успеешь ты выспаться! Ты войди в мое положение! Не каждый же день такой случай выпадает… Из самой Третьяковки, надо же… Слушай, а ты давно картины возишь?

– Порядочно, – неохотно буркнул водитель. Ворона был одет в штатское и выглядел в высшей степени неофициально, так что говорить с ним москалю действительно было не о чем, – по крайней мере, так считал он сам.

– Мне давно интересно, – продолжал Ворона, который придерживался на этот счет иного мнения, – вот у вас, когда вы картины туда-сюда таскаете, какая-нибудь усушка-утруска предусмотрена?

– Обалдел, что ли? – грубо осведомился водитель. – Это ж не сахар ваш поганый пополам с мышиным дерьмом, а картины! Им же цены нет! Какая еще, на хрен, утруска;

– Жалко, – сказал нисколько не обиженный его грубостью Ворона. – Хотя, конечно, ты прав, утруски в этом деле быть не может… Жалко! А то я давно думаю, что надо бы над кроватью повесить что-нибудь этакое… Бабу какую-нибудь голую или мужика на коне… А может, как-нибудь договоримся, а, командир? Ну типа вывалилась по дороге, а ты не заметил…

– На рынке с торгашами договаривайся, – посоветовал грубый москаль. – Совсем охренели, дебилы.

– Жалко, – повторил Ворона. – Ну, хоть поглядеть дай, что ли. Хоть одним глазком, а? Когда еще я до вашей Третьяковки доберусь, а тут такой случай…

– Чего несешь-то? – разгорячился Паречин. – Поглядеть ему! Не видишь, что ли, кузов опечатан!

– А мы распечатаем, – предложил бандит. – Мало ли что в дороге с печатью случиться может. Да и не только с печатью…

Москаль, хоть и был, судя по всему, непроходимо туп, уловил прозвучавшую в словах Вороны угрозу.

– Ты кто такой? – подозрительно спросил он, на всякий случай отступая на шаг.

– Завскладом, – любезно пояснил Ворона, не предпринимая попыток снова сократить расстояние. Он вынул из кармана мобильный телефон и нажатием клавиши набрал какой-то номер. – Сейчас начальнику таможни позвоним, – пояснил он, – пускай решает, что с тобой делать. Алло, Лев Борисович? Тут такая ботва… Короче, Тарасюк целую фуру картин притаранил… А я знаю? Говорит, Лещ велел. Ага. Говорят, из самой Третьяковской галереи. В Италию. Вот теперь и спрашивается вопрос… – Он замолчал, слушая доносящееся из трубки гнусавое кваканье, в котором Степану Денисовичу, хоть он и не разбирал ни слова, все равно чудился неистребимый еврейский акцент. – Ага, понял. Да я и сам думаю, что так будет лучше. На хрена они нам сдались, эти открытки! Все нормально, – обратился он к водителю, убирая мобильник в карман, – вопрос решен. Сейчас отъедем в одно местечко, там тихо, спокойно. Машину поставим, тебя… гм… положим… спать.

– Опять ехать?! – взбеленился москаль. – Я сутки за рулем, хватит, наездился уже!

– Да ты не пузырись, – миролюбиво сказал Ворона. – Тут совсем недалеко, километров двадцать…

– Сколько?!

Ворона открыл рот, чтобы ответить, но тут в кармане у него зазвонил телефон. Сквозь тонкую ткань было видно, как светится дисплей. Бандит скривился, достал телефон, глянул на цветной экранчик, удивленно приподнял брови и ответил на вызов.

– Да, Борисыч. Слушаю. Нет, не проверяли, – сказал он после короткой паузы, на протяжении которой из трубки доносилось знакомое гнусавое кваканье. – Да как-то… Вы же сами… И Тарасюк сказал… Вот он, рядом стоит. Ну! Те самые мешки. Да здесь других и нет, перепутать невозможно… А? Ага, хорошо. Да, проверю. Борисыч велел груз проверить.

– Чего его проверять? – проворчал Тарасюк. – Я документы видел.

– Это ты Борисычу расскажи, – посоветовал Ворона, убирая в карман мобильник и вынимая оттуда китайский пружинный ножик.

Московский водитель испуганно вздрогнул, услышав щелчок, с которым узкое лезвие выпрыгнуло из рукоятки, но Ворона уже повернулся к нему спиной.

– Айда, Степан, – сказал он Тарасюку, – уважим старика.

– Постой, – запротестовал Степан Денисович, – такого уговора у нас не было.

– А какой был? – с любопытством поинтересовался Ворона.

– Уговор был, что про меня никто не узнает, – напомнил Тарасюк. – А я и так свечусь тут, как кинозвезда.

– Да не парься ты, – мастерски сплюнув сквозь дырку в зубах, лениво сказал Ворона. – Никто про тебя не узнает. Чистеньким пришел, чистеньким и уйдешь. Айда!

Он уверенно двинулся к фуре, уже наполовину загруженной мешками с опием, и Степану Денисовичу ничего не оставалось, как последовать за ним. Немного успокоившийся московский водитель, который действительно был туп как бревно, вместо того чтобы воспользоваться моментом и попробовать сделать ноги, поплелся следом. Он явно был из тех, кто везде сует свой нос и подает советы, которых у него никто не просит; кроме того, в данный момент он выпал из центра внимания и горел желанием напомнить о себе и своем ценном грузе. В руке у него была какая-то бумажка, с виду похожая на транспортную накладную, из чего следовало, что этот баран до сих пор ничего не понял.

Подойдя к краю рампы, Ворона окликнул пробегавшего мимо с мешком на плече Костю Шекеля и велел ему положить мешок. Тот с удовольствием подчинился, плюхнув свою ношу на бетон прямо перед носом у стоявшего внизу Вороны.

– Чего? – спросил он, слегка задыхаясь и утирая со лба трудовой пот.

– Борисыч велел груз проверить, – повторил Ворона. – А то вдруг фуфло какое-нибудь?

– А раньше нельзя было сообразить? – проворчал Шекель. – Половину уже перетаскали, а теперь что – назад таскать?

– И чего вы все ноете? – втыкая нож в тугой полотняный бок мешка, удивился Ворона. – Назад таскать… Это ж надо такое выдумать! Простая формальность, а ты разнылся, как этот…

– Расписку давайте, что машину приняли, и я пошел, – вмешался в разговор москаль, потрясая в воздухе своей бумажкой. – Я сутки не спал!

– Да погоди ты, ей-богу, – через плечо огрызнулся Ворона. Костя Шекель, сидя на корточках, глядел на москаля с веселым недоумением, как на говорящего медведя. – Куда ты все время торопишься? Сейчас… Видишь, у нас дело срочное, а ты лезешь тут со своей распиской…

Он сделал небольшой надрез. Из мешка просыпалось немного белого порошка, с виду похожего на муку.

– Аккуратнее, – сказал Шекель.

– Боишься, что тебе не хватит? – усмехнулся Ворона, поддевая немного порошка на кончик ножа.

– Чего это тут у вас? – снова влез любопытный москаль.

– Кокаин, – сказал Ворона.

– Чего?!

– Шучу. Крахмал это, понял?

Противореча собственным словам, он поднес кончик ножа к лицу и понюхал. На его смуглой физиономии появилось удивленное выражение. Окунув в порошок кончик пальца, Ворона слизал его, а остаток втер в десну – явно по инерции, поскольку, судя по выражению его лица, что-то с этим хваленым китайским порошком было не в порядке.

– Так, – медленно, веско произнес Ворона и сплюнул под ноги. – Эй, братва, погоди грузить! Табань, говорю, пацаны!

– Что? – спросил Костя Шекель.

Не обращая на него внимания, Ворона повернулся к Тарасюку.

– Это что? – тоном не предвещающим ничего хорошего спросил он. – Ты, морда жирная, я тебя спрашиваю: это что такое?!

– Ну как «что»? – слегка растерявшись, сказал Степан Денисович и оглянулся на москаля, присутствие которого при разговоре в данный момент было особенно нежелательным. – Сам знаешь что.

– Да? Ты попробуй, Степа, а потом говори.

– Чего мне его пробовать? Откуда мне знать, какая эта дрянь на вкус? Сроду ничего похожего в рот не брал…

– Это – брал, – возразил Ворона. – Уж ты мне, Степа, поверь…

Костя Шекель, которому надоело, ничего не понимая, смотреть, как они препираются, сунул палец в надрез и с видом великого знатока лизнул. Брови у него полезли на лоб.

– Пацаны, – растерянно произнес Шекель, оборачиваясь к потихоньку собиравшимся на рампе участникам погрузки, – пацаны! Это в натуре крахмал.

Петр Семенович Гавриленко, начальник службы безопасности порта, как и предполагал кое-кто из его подчиненных, сидел на мягком диване перед телевизором и смотрел передачу про то, как охотятся крокодилы. Зрелище было отвратительное, но мысли Гавриленко были заняты совсем другими вещами, куда более насущными и опасными, чем какие-то древние рептилии.

Диван под Петром Семеновичем тихонько покачивался, снаружи сквозь бормотание телевизора доносился тихий плеск воды. В приоткрытый иллюминатор тянуло ночной прохладой; в кают-компании приятно пахло натуральной кожей, морской солью и хорошим, дорогим табаком. Гавриленко знал, что, если привстать с дивана, станут видны недалекие огни порта, но что толку глазеть на огни?

По привычке потирая живот в районе желудка, где у него, как верно догадался Тарасюк, в данный момент ровным счетом ничего не болело, Петр Семенович размышлял, снова пытаясь решить, не напрасно ли он ввязался в эту рискованную затею господина Ли.

Этот господин был кореец, но жил почему-то в Китае. Еще он был в некотором роде коллегой Петра Семеновича, причем не только по нынешней работе, но и по предыдущей. Начальником службы безопасности Гавриленко сделался после выхода в отставку, а до того полных двадцать пять лет отслужил в органах госбезопасности, дослужившись до полковника. Служил он в Киеве, и тут, в Ильичевске, на новой работе, о прошлом своем не распространялся, по разным причинам считая, что так будет лучше, спокойнее. Кому надо было знать, те знали, а остальные шепотом пересказывали друг другу сплетню, что Гавриленко якобы устроился на свое нынешнее теплое местечко по большому блату. Петру Семеновичу эта сплетня была известна, поскольку он сам же ее и пустил; кроме того, была в ней изрядная доля правды, ибо начальник порта приходился ему дальним родственником и сам просил его занять эту вакансию.

Что до господина Ли, то этот дальневосточный джентльмен при встрече отрекомендовался Петру Семеновичу довольно расплывчато: он-де является представителем поставщика и прибыл как лицо, отвечающее за безопасность ценного груза в пути. Гавриленко не возражал, тем более что с первого взгляда угадал в господине Ли коллегу – не какого-то там сопровождающего, а разведчика, и хорошо, если бывшего. Собственно, кореец это не особо и скрывал. Не афишировал, конечно, и ничего такого не говорил вслух, но осторожные намеки Петра Семеновича воспринимал спокойно, с этакой улыбочкой, словно говорившей: все это верно, коллега, но вы же понимаете – служебная тайна…

Познакомились они месяца три назад, когда господин Ли впервые прибыл в Ильичевск – без груза, налегке, чтобы, как он выразился, на месте ознакомиться с обстановкой. Гавриленко его ознакомил – честно, без прикрас, поскольку дело было серьезное и забота о чести мундира в данном случае означала прежде всего заботу о сохранности груза. В ту пору переговоры между Минздравом Украины и китайским поставщиком еще не закончились; по правде говоря, Петр Семенович втайне лелеял надежду, что после отчета господина Ли высокие договаривающиеся стороны откажутся от этой дикой идеи – единовременно перебросить в порт огромную партию наркотической отравы. Ну, или хотя бы решат переправлять груз мелкими частями – что-то, как и планировалось, морем, что-то по воздуху… Очень ему не хотелось дразнить отчаянную местную братву таким лакомым куском, страшно было будить спящую собаку, которая в действительности вовсе и не спала…

Господин Ли, надо отдать ему должное, живо ухватил суть проблемы. Проанализировав информацию, предоставленную начальником службы безопасности, – особый интерес представляла сводка происшествий на дорогах, – он с подобающими извинениями, заверениями в искреннем уважении и прочими китайскими церемониями спросил, не думает ли Петр Семенович, что грабителей на машины с ценными грузами наводит кто-то из его подчиненных.

Честно говоря, именно так Гавриленко и думал, причем уже давненько. Сотрудников управления порта и таможни он при помощи своих бывших коллег уже проверил и убедился, что они тут ни при чем. Мелких нарушений режима безопасности он в ходе этой тайной проверки выявил уйму, но без этого ведь никогда не обходится – во всяком случае у нас, братьев-славян. А вот со своими подчиненными разобраться оказалось сложнее – прежде всего потому, что они уже успели познакомиться с методами работы шефа и сразу заметили бы, что их проверяют. А заметив повышенное внимание к своей персоне, стукач непременно ляжет на дно и будет сидеть тише воды, ниже травы до тех пор, пока грандиозный соблазн, подброшенный нанимателями господина Ли, не заставит его забыть об опасности.

Кореец, как выяснилось, тоже это понимал. Именно он предложил Петру Семеновичу воспользоваться этим уникальным шансом – одним махом накрыть всю шайку, от информатора в порту и непосредственных исполнителей на трассе Е95 до организаторов дорожных разбоев. Сделка состоится, заверил он Петра Семеновича, и груз все равно придет в Ильичевский порт – весь, одной большой партией. И отвечать за его сохранность придется в любом случае ему, Петру Семеновичу Гавриленко, персонально. Ну, и господину Ли, конечно, только уже в гораздо меньшей степени, поскольку его дело – в целости и сохранности препроводить этот проклятый груз до Ильичевского морского порта…

Вот это «все равно» и добило Петра Семеновича. Получалось, что, как ни крути, а от него мало что зависит. Он мог либо принять предложенный господином Ли рискованный план и воплотить его в жизнь, постаравшись при этом свести риск до приемлемого минимума, либо спрятать голову в песок и ждать, во всем положившись на родных украинских ментов. А какой от них будет толк, угадать было несложно, благо фуры по дороге из порта исчезали с завидной регулярностью и до сих пор никто никого не поймал.

Словом, Петр Семенович согласился. Надо полагать, взыграло в нем ретивое, захотелось покончить с этим безобразием одним махом, притом так, чтоб другим неповадно было – ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

Да и на примете у него кое-кто имелся. Уже давно – с тех самых пор, как он начал подозревать неладное. Уж очень усердно этот «кое-кто» нес службу – так усердно, что временами противно было смотреть.

Нет, конечно, бывают на свете такие люди, которым служебный долг и карьера дороже отца с матерью, а заодно и всего остального человечества. И на Украине их тоже всегда хватало. Недаром же солдатики в несокрушимой и легендарной Советской армии придумали поговорку, гласящую, что хохол без лычки, как, гм… дыра без затычки. Обидная поговорка, но какая-то доля жизненной правды в ней есть. Так что преувеличенное служебное рвение заместителя начальника службы безопасности порта Степана Денисовича Тарасюка, вполне возможно, объяснялось простым честолюбием, а вовсе не желанием скрыть свои предосудительные связи с криминальными элементами.

Вот это-то и надо было проверить.

Предварительную проверку Петр Семенович уже произвел: взял да и сказал Степе Тарасюку то, чего до прибытия груза вместе с сопроводительными документами не знал в порту никто. Сказал, понятно, по большому секрету и в подобающей форме: дескать, вот, Степа, нажили мы с тобой геморрой, теперь гляди в оба… Ну и, конечно же, сразу принял кое-какие меры – сугубо специфические, привычные по прежней работе. И сразу же выяснилось, что Степа Тарасюк, получив нежданное известие, повел себя довольно-таки странно…

Короче говоря, крысу Гавриленко практически вычислил, оставалось только взять бандитов с поличным.

…Неслышно ступая по пушистому ковру, в кают-компанию вернулся господин Ли.

– Я распорядился насчет еды, – вежливо улыбаясь, сообщил он. – Может быть, хотите немного выпить? У меня есть виски, джин, коньяк… Водка тоже есть. Ваша, украинская.

По-русски он говорил почти без акцента, лишь время от времени делая паузы посреди слова, будто сомневался в ударении. Лет ему было не то под сорок, не то за шестьдесят; одет с иголочки, имел идеальную прическу и аккуратнейшие усики, черные, как и его слегка вьющаяся шевелюра. Он мог произвести впечатление этакого добродушного дальневосточного колобка, если бы не жесткий, цепкий, профессиональный взгляд прячущихся в припухших веках по-восточному раскосых глаз.

– Выпью обязательно, – с вымученной улыбкой пообещал ему Петр Семенович. – Когда все это кончится, тогда и выпью. А так, по чуть-чуть, я не привык. Разве это выпивка? Изо рта пахнет, а удовольствия никакого.

– Да, – сказал господин Ли, – в вашем подходе есть определенная логика… Как вы думаете, они нападут по дороге или прямо в порту?

Этот вопрос он задал уже, наверное, в сотый раз.

– Не знаю, – в сотый раз ответил Петр Семенович. – До сих пор всегда нападали по дороге, но случай-то особый! Они же должны понимать, что груз пойдет с сильной охраной.

– Да, взять его прямо с таможенного склада, наверное, и впрямь удобнее, – тоже далеко не впервые согласился господин Ли. – Может быть, вы все-таки напрасно не оставили внутри склада засаду?

Петр Семенович отрицательно покачал головой.

– Нельзя, – сказал он. – Слишком многих людей пришлось бы поставить в известность. Это все-таки таможенный склад, а не сарай для инструмента. И потом как организовать засаду на территории порта, чтобы об этом не пронюхал мой собственный заместитель?..

– Да, – вновь согласился кореец, – это, пожалуй, действительно невозможно. Заместители – главная беда любого начальника. Вечно они знают то, чего им знать не положено, и вечно норовят спихнуть шефа, чтобы поскорее занять его место.

Гавриленко криво усмехнулся. Этот аспект происходящего до сих пор как-то не приходил ему в голову. Действительно, если бы груз умыкнули прямо с таможенного склада, он наверняка лишился бы работы. Такие ошибки не прощают даже родственникам. Ну, а кто занял бы его место после позорного увольнения, гадать не приходится. Конечно же, исполнительный, опытный, горящий служебным рвением Степа Тарасюк! Высшим образованием он, правда, не обременен, но это не беда – выучится заочно. Зато человек верный и порт охраняет не хуже цепного пса. Все его боятся – и нарушители, и охрана, и портовые грузчики… ну, словом, все.

– Как вы думаете, они уже начали? – спросил господин Ли.

Гавриленко пожал плечами.

– Ночь не такая длинная, – сказал он. – Если они вообще намерены действовать сегодня и прямо здесь, в порту, то уже должны были начать.

– У вас ведь есть рация, – как бы между прочим напомнил господин Ли.

– Рация есть и у Тарасюка, – сказал Петр Семенович. – Я переговорил с охранником, который сегодня дежурит на таможенном складе. Это надежный человек, в нем можно не сомневаться. И я специально распорядился ни при каких обстоятельствах не поднимать тревогу по радио. Даже если склад будут грабить прямо у него на глазах. Надо взять этих подонков с поличным, а не при попытке, скажем, взломать замок на воротах.

– Это верно, – согласился господин Ли. – А что такое «подонки»?

– Вообще, подонки – это осадок в жидкости. Например, в вине. Но в первоначальном смысле это слово уже практически не употребляется…

– Я понял, – сказал кореец. – Осадок. Отвратительная муть на дне опрокинутой чаши человечества… Да, я понимаю. Это очень меткое выражение.

Петр Семенович покосился на него с неудовольствием, но промолчал. Нашел о чем рассуждать, поэт косоглазый…

Мобильный телефон зажужжал на полированном красном дереве стола, как шмель, вспыхнул всеми огнями и торжественно проиграл первые такты «Союз нерушимый…» – имперского гимна, который москали со свойственной им непринужденной наглостью присвоили себе. Петр Семенович поспешно схватил телефон, и музыка смолкла.

– Слушаю! – нетерпеливо бросил он в трубку.

Трубка неразборчиво забормотала. Гавриленко слушал, исподлобья поглядывая на господина Ли. Кореец сидел напротив в кресле, положив ногу на ногу и сцепив пальцы пухлых ладоней на объемистом животе, с благодушным и отсутствующим видом.

– Все понял, – сказал Петр Семенович, когда трубка, выговорившись, умолкла. – Не суйся туда больше. Да, дальше я сам…

Он прервал соединение и, держа телефон в сложенных лодочкой ладонях, прямо посмотрел в глаза господину Ли.

– Началось, – сказал Петр Семенович. – Они уже на складе.

– Превосходно, – с недоброй улыбкой произнес кореец.

Он ткнул пальцем в клавишу интеркома и что-то коротко пролаял по-китайски. В ответ на палубе началась суета; где-то внизу, под ногами, с громом и треском заработал мощный мотор, и большая океанская яхта под китайским флагом, в трюме которой лежало несколько тонн чистого макового опия, разрезая темную ночную воду, двинулась вперед – туда, где в ночи сияли огни портовых прожекторов.

Когда настроенная на милицейскую волну рация вдруг сказала незнакомым голосом: «Пятый, начинаем», капитан Полещук действовал не раздумывая. Рука сама собой потянулась к ключу и включила зажигание, нога утопила педаль сцепления, и милицейская «девятка», резко, в два коротких рывка, развернувшись в узком проезде, устремилась прочь от порта.

Решение пришло само собой, без участия сознания; собственно, это был чисто рефлекторный поступок хищника, почуявшего приближение охотников. Именно это, наверное, и спасло Леща: помедли он буквально пару секунд, и уйти ему уже не удалось бы.

Он убедился в этом, когда у самого перекрестка разминулся с двумя автобусами – обыкновенными желтыми «Богданами», отечественными жестянками с корейскими дизельными движками. Такие в последние годы широко распространились по всей Украине и использовались на городских маршрутах. Они и выглядели как парочка обыкновенных маршруток, вот только делать им ночью в районе порта было ровным счетом нечего, да и номера на них были уж очень знакомые – прямо скажем, милицейские номера…

Все было ясно. Бешено газуя, Лещ гнал машину куда глаза глядят, торопясь оказаться как можно дальше от порта, прежде чем там начнется потеха. Потом он заметил, что едет не куда-нибудь, а прямиком к киевской трассе Е95, по которой буквально несколько минут назад укатили восвояси черниговские менты. Сообразив это, он понял, что продолжает действовать чисто рефлекторно, и заставил себя думать.

Участники налета на таможенный склад были обречены независимо от того, предупредит их Лещ о засаде или нет. Значит, и предупреждать их нечего: к чему лишний раз светиться? Все равно из порта им не уйти, это же ясно. Лучшее, что мог предпринять в сложившейся ситуации Лещ, это постараться максимально обезопасить себя. Если разобраться, то, что он задумал, было просто необходимо.

Оставалось только выяснить, насколько его замысел осуществим.

Вообще, люди, даже если они очень торопятся, должны время от времени отдыхать. Есть-пить им тоже надо, поэтому…

Справа промелькнула ярко освещенная стоянка перед придорожной закусочной. Лещ коротко, неприятно засмеялся, увидев на ней знакомую милицейскую «десятку», которая стояла, чуть ли не упираясь носом в самые двери шалмана. Естественно, черниговские коллеги не упустили случая пожрать и, возможно, даже пропустить по рюмашке. Чего там, дело-то сделано!..

Неожиданно для себя Полещук резко ударил по тормозам, развернул машину посреди шоссе и, бешено газуя, загнал на стоянку перед закусочной. Черниговская «десятка» стояла здесь одна, так чего тянуть?

Шалман был крохотный, всего на три столика. Черниговцы расположились в углу, на максимальном удалении от стойки, за которой, зевая, стояла дородная молодуха в грязноватом белом халате – повариха, барменша, официантка и уборщица в одном лице. На столике перед ними стояли три бутылки пива, уже открытые; где-то позади стойки сонно жужжала микроволновая печь, в которой разогревалась еда. Пахло тут, как в каком-нибудь супермаркете, импортным средством для мытья полов, а еще табачным дымом – все трое черниговцев курили, запивая никотин пивом, как какие-нибудь скинхеды.

– Ба! – насмешливо воскликнул давешний белобрысый старлей. – Да это, никак, наш старый знакомый! Что, коллега, решил все-таки содрать с нас штраф?

– Типа того, – хмуро сказал Лещ, с лязгом передергивая затвор «калаша».

Молодуха за стойкой завизжала, но ее вопль потонул в грохоте автоматных очередей. Одна из стоявших на столе бутылок взорвалась, как бомба, окатив все вокруг волнами пены, и хмельной дух черниговского пива смешался с запахом пороховой гари. Лещ покончил с делом тремя короткими, экономными очередями; помня о бронежилетах, он стрелял по головам, так что, когда в наступившей тишине последняя стреляная гильза с негромким звоном прокатилась по полу, закусочная больше напоминала скотобойню в конце напряженного рабочего дня.

Со стороны стойки раздался отчетливый щелчок и мелодичный звонок выключившейся микроволновки. Лещ всем корпусом развернулся в ту сторону и дал еще одну короткую очередь. Молодуха за стойкой, которая уже перестала орать и стояла столбом, с прижатыми ко рту кулаками и круглыми, как пятаки, глазами, молча повалилась спиной на витрину, а оттуда сползла на пол в разноцветном водопаде шуршащих упаковок с чипсами и сухариками, пивных жестянок и бутылок с прохладительными напитками. Глаза у нее остались открытыми, и Лещ с трудом подавил инстинктивное желание подойти и закрыть их – ему казалось, что официантка за ним подглядывает.

Отыскав выключатели, капитан погасил свет – и внутри закусочной, и снаружи, на стоянке. Ключи от шалмана обнаружились в кармане у мертвой молодухи; одобрительно кивнув, Лещ вышел на улицу и старательно запер дверь снаружи.

После этого он, как делал уже не раз, сел за руль чужой машины, включил двигатель и быстро загнал черниговскую «десятку» за здание закусочной, притерев ее бортом вплотную к стене. В таких делах, как это, дорога каждая минута; чем позже обнаружат «десятку», тем лучше.

Напоследок капитан Полещук выключил продолжающую хрипеть и бормотать рацию. Теперь это дело можно было считать завершенным. Вернувшись к своей машине, капитан запустил движок и поехал в Одессу: до наступления утра ему нужно было провернуть еще несколько других, не менее важных дел.

– Везде одно и то же, – сказал, спрыгнув с рампы, перепачканный белым порошком Запятая. – Вот братки, запятая: во всех мешках этот гребаный крахмал.

Хмурые бригадиры, успевшие как-то незаметно окружить Степана Денисовича плотным кольцом, молча повернулись к открытым воротам склада. Там, словно вызванный из небытия их взглядами, появился еще один боец – киевлянин из бригады Валеры Вертолета. В руке у него был испачканный белым порошком нож.

– Крахмал, – коротко произнес он, и бригадиры все так же молча повернулись к Степану Денисовичу.

Тарасюк, который уже давно чувствовал себя здесь крайне неуютно, в эту минуту понял, что вот-вот просто обмочится.

– Н-ничего не понимаю, – промямлил он.

– Да тут и понимать, блин, нечего, – спокойно произнес Валера Вертолет. – Ясно, что, раз в документах написано одно, а в мешках лежит эта хреновина, имеет место обыкновенный кидняк. Осталось только выяснить, кто кинул и, главное, кого.

– Я ничего… – начал Тарасюк, но Вертолет не дал ему договорить.

– Китайцам такое кидалово ни к чему, – продолжал он. – Что они, больные – такой скандал устраивать? Их за такие номера ВТО по головке не погладит. Выходит, что кинули не какой-то там Минздрав, а нас с вами. Настоящий груз где-то тихонечко лежит, ждет, когда за ним приедут, а мы, как бараны, мешки с крахмалом таскаем. А порт уже, наверное, оцеплен… Правда, жирная харя? – обратился он к Тарасюку. – Без тебя тут явно не обошлось! Ну, вот что прикажешь с тобой теперь делать? Не знаешь? Зато я знаю. Запятая, дай-ка перо.

Тот с готовностью протянул ему перепачканный крахмалом нож – рукояткой вперед, как заведено меж культурными людьми. Степан Денисович шарахнулся от ножа как черт от ладана, но бригадиры стояли стеной – такие же твердые, непоколебимые, непреклонные, как хорошая кирпичная кладка или даже железобетон.

Московский шоферюга наконец начал соображать, что вокруг творится что-то в высшей степени не то. Как бы он ни относился к украинцам с высот своего великодержавного происхождения, до него, хоть и с большим опозданием, все-таки дошло, что, когда вот такого солидного пузана в красивой форме, при пистолете и прочих побрякушках при большом стечении народа начинают пугать ножиком, это уже не лезет ни в какие ворота даже при том бардаке, который развели у себя на родине охочие до сала и западной демократии хохлы. Сообразив, что к чему, Всеволод Витальевич Паречин тихонько отделился от этого неприятного и небезопасного сборища и бочком, по-крабьи, подался в сторонку. Бдительный Ворона, не оборачиваясь, протянул длинную руку, поймал его за шиворот и аккуратно водворил на прежнее место.

– Стой тут, – приказал он негромко и вполне миролюбиво, – и не дергайся, а то башку откручу. Ты ж нормальный пацан, правда? Ну вот, постой спокойно, посмотри, как у нас в Одессе с козлами поступают.

Паречин послушно стал, где было велено, и стал смотреть, как в Одессе поступают с козлами. Он окончательно запутался в событиях последних суток и уже решительно ничего не понимал, чувствуя лишь, что дело плохо, и не испытывая по этому поводу ровным счетом никаких эмоций, кроме привычного тупого раздражения. Поверить в реальность собственной смерти ему все еще было трудно, практически невозможно, и, вместо того чтобы искать пути к спасению, он просто злился – естественно, молчком, поскольку уже успел сообразить, что сердить «завскладом» Ворону и его приятелей не слишком полезно для здоровья.

Вертолет тем временем аккуратно обтер испачканное крахмалом лезвие о штанину, и оно засверкало в свете прожекторов и автомобильных фар, как узкий осколок зеркала.

– Братцы, да вы что? – пролепетал, глядя на этот опасный блеск, позеленевший Тарасюк. – За что, братцы?

– Твои братцы в овраге лошадь доедают, – поигрывая татуированными бицепсами, дружелюбно сообщил ему Вертолет.

– Кончай волну гнать, Валера, – неожиданно вмешался Костя Шекель. – Что ты тут устроил утро стрелецкой казни? Нас с минуты на минуту вязать начнут, а ты тут с этим мешком дерьма развлекаться вздумал.

Раздался нестройный хор одобрительных возгласов, который смолк, когда Валера Вертолет обвел коллег тяжелым взглядом. Связываться с Валерой никому не хотелось: все знали, что он, как говорится, в горячей воде купанный и полоснуть человека ножом в такой вот момент ему ничего не стоит. Потом, может, и пожалеет, да толку-то?.. Мертвецу от его жалости ни жарко, ни холодно…

– А что, – медленно, сверля Шекеля все тем же тяжелым, нехорошим взглядом, спросил Валера Вертолет, – есть другие предложения?

Костя, представлявшийся девушкам на пляже укротителем змей, а на самом деле являвшийся довольно ловким карманником, наперсточником, карточным шулером и кидалой, под этим взглядом заметно стушевался, но на выручку ему неожиданно пришел Лысый.

– Дырку в этом пузыре проткнуть всегда успеем, – сказал он, спокойно выдержав взгляд повернувшегося на его голос Вертолета. – Ты сообрази, что он – единственный, кто нас может отсюда вывести.

Закаменевшее лицо Валеры понемногу разгладилось, и на нем проступило привычное оживленное выражение.

– А? – сказал он, обращаясь к Тарасюку. – Выведешь, толстый?

– Попробовать можно, – сказал Степан Денисович, который, в отличие от Паречина, хорошо знал, с кем имеет дело, и потому отчаянно цеплялся за любую возможность сохранить свою драгоценную шкуру хотя бы на какое-то время. – Если они нарочно все это устроили, чтобы взять нас с поличным, то ждать будут наверняка у ворот, чтоб машину перехватить.

– Попал Гендос, – тихонько пробормотал Костя Шекель, имея в виду посланного к транспортной проходной на смену Тарасюку Гену Шнобеля.

– Я так думаю, что уходить надо через грузовой причал, – тоном эксперта продолжал Тарасюк. – Там, в штабелях, долго можно в прятки играть. А если что, сиганул в воду…

– И на дно, – сквозь зубы закончил Лысый, которому было жаль бросать одолженный у родственника «КамАЗ». – Бычки, как ни крути, симпатичнее ментов.

– Пузырь дело говорит, – с видимой неохотой согласился Вертолет. – Правда, один раз мы ему уже поверили… И-эх! Дожили, мать твою! Сюда на «лексусе» приехал, а отсюда – вплавь… Тьфу! Ладно, пацаны, делаем ноги.

– Я плавать не умею, – сказал Паречин.

О нем уже успели забыть, и теперь все повернулись к нему с одинаковым, почти комичным изумлением.

– А тебя, браток, никто особенно и не приглашает, – первым нашелся Ворона, который по воле обстоятельств взял на себя роль няньки при этом скудоумном москале. – Ты ж тут не при делах, правильно? Ну, так зачем тебе-то ноги делать? Ты тут останешься, ментов подождешь.

– Я им ничего не скажу, – заверил его Паречин.

– Конечно, не скажешь, – кивнул Ворона, выковыривая из кармана легких полотняных брюк свой любимый проверенный тульский наган.

– Не шуми, – сказал Валера Вертолет. – Ножика, что ли, нету?

– Мой ножик у тебя, – сообщил Ворона.

– Базар кончайте, – угрюмо произнес Лысый. – Валить надо, а вы развели тут… блин, демагогию!

– А может, пусть живет? – осторожно предложил Шекель.

– Ага, – сказал Вертолет, бы между делом возвращая Вороне его перо. Тот попытался сделать вид, что не замечает этого, но Валера чуть ли не силой всунул нож ему в ладонь, сложив с себя таким образом неаппетитную обязанность по устранению свидетеля. – Ты ему, Костик, еще фотку свою на память подари, чтоб менты с фотороботом не мучились.

– М-да, – неопределенно промолвил Шекель. Он-то знал, что местные менты узнают его безо всякого фоторобота, по самому приблизительному описанию, и будут очень рады случаю закрыть такого ловкача на исторически значимый срок. Да еще Валера, спасибо ему большое, при свидетеле назвал его по имени… Короче, это был тот самый случай, когда чистоплюйство могло очень дорого обойтись всем присутствующим, и Костя Шекель, как человек неглупый, прекрасно это понимал.

– Ну, браток, извини, – сказал Паречину Ворона, по-дружески кладя ему на плечо свободную от ножа руку. – Жизнь – такая сука… Кто же знал, что все так обернется?

– Кончай базар, – повторил Лысый.

– Да, – сказал Ворона, отводя для удара правую руку.

В этот момент где-то недалеко вверху, как показалось, прямо у них над головами, вдруг бабахнул пистолетный выстрел, прозвучавший так громко, как будто прямо в небе над складом кто-то пальнул из полевой гаубицы. За первым выстрелом сразу же последовал еще один. Все присели, хватаясь за оружие; что-то тяжело, с треском рухнуло на шиферный навес, защищавший грузовую рампу от непогоды, прокатилось по нему, с шорохом соскальзывая к краю, и упало, едва не задев стоявшего немного в сторонке Лысого.

Все молча, ничего не понимая, уставились на распростертое в пыли тело незнакомого никому из присутствующих смуглого и черноволосого молодого человека, который словно с неба свалился. Где-то там, на небе, кто-то умело и аккуратно прострелил молодому человеку голову. И кажется, это было сделано очень своевременно, поскольку правая рука убитого до сих пор сжимала пластиковый приклад какой-то короткой, мудреной с виду винтовки, оснащенной оптическим прицелом, которую бедняга не выпустил даже во время своего эффектного падения с неба.

– Это еще кто? – удивился Лысый, который стоял ближе всех и первым разглядел покойника во всех деталях.

Ответа он не получил, поскольку в это самое мгновение откуда-то справа из темноты прогремела длинная автоматная очередь.

Внизу что-то явно пошло наперекосяк. Слышать, о чем говорят собравшиеся у рампы люди, мешали портовые шумы, но вся эта суета со вспарываемыми мешками, белым порошком на ножах и ошеломленными, хмурыми физиономиями наводила на определенные размышления. Похоже было на то, что ребят кто-то здорово подставил; долетевшее снизу слово «крахмал», произнесенное со смесью удивления и искреннего отвращения, лишь укрепило Глеба в этом мнении.

Толстяка в форме портовой охраны, который приехал на «мерседесе» вместе с Паречиным, кажется, собрались резать, но потом передумали. Глебу не надо было долго размышлять, чтобы понять, что к чему: толстяк был наводчиком, его обвинили в том, что все это подстроил он, и хотели кончить, но сменили гнев на милость, сообразив, что вывести их отсюда, минуя милицейские засады, может только сотрудник портовой охраны.

А в том, что милицейские засады есть, можно было не сомневаться, иначе вся эта комедия теряла какой бы то ни было смысл. Ведь не за крахмалом же, в самом деле, явились сюда эти бойкие ребятишки!

Ясно было, что, как только первый шок от сделанного открытия пройдет, братва бросится врассыпную. Ясно было также, что драгоценного Всеволода Витальевича вот-вот пришьют – прямо сейчас, сию минуту. Неясным оставалось только одно: что теперь со всем этим делать.

Повернув голову, Глеб посмотрел туда, где залегли албанцы. Один из них, оказывается, уже стоял, поставив одну ногу на парапет, и наблюдал за происходящим внизу через оптический прицел винтовки. Винтовка у него была какая-то укороченная, чрезвычайно сложной, даже затейливой формы – одна из тех несерьезных пукалок, которые новомодные киллеры носят с собой в скрипичных футлярах или плоских чемоданчиках, по виду ничем не отличающихся от обычного дипломата.

В разобранном виде такая винтовка занимает совсем мало места, а собирается буквально несколькими простыми движениями. Правда, дальность боя у нее невелика, так ведь здесь это и не требуется…

Наглядевшись в прицел, албанец опустил винтовку, а потом и вовсе сунул ее под мышку. Стрелять он явно не собирался, и Глеб догадывался почему: албанцам нужны были не трупы неверных, а грузовик с картинами. Даже не зная русского языка, догадаться, что творится внизу, было несложно, особенно имея некоторый специфический жизненный опыт – тот самый, которого у гостей из солнечной Албании, похоже, было хоть отбавляй.

Глеб еще раз быстро все обдумал. Было неясно, когда появится группа захвата и появится ли она вообще. Зато намерения одесских налетчиков были ясны: ребята собирались делать ноги, предварительно зарезав этого дурака Паречина, который таскался за ними, как барашек на веревочке, словно сам искал смерти.

Таким образом, албанцы без единого выстрела получали все, чего хотели: и очистившееся поле боя, и грузовик, и труп водителя со всеми документами. Им даже было ни к чему угонять машину, достаточно было спрятать то, что одесситы оставят от Всеволода Витальевича, а утречком явиться сюда, на склад, показать документы и рассказать какую-нибудь басню про ночевку в городе. Нас-де охранник сюда доставил, принял груз под расписку и отправил в город спать… А что, случилось что-нибудь?

И все. Завтра утром местной милиции в любом случае будет не до грузовика с картинами. Корабль ждет у причала, посол России в Украине тоже ждет, внимательно наблюдая за злоключениями сокровищ Третьяковской галереи, а по городу идет охота с борзыми на разбежавшихся во все стороны, как тараканы, нахальных жуликов, пытавшихся обчистить таможенный склад. От грузовика и его экипажа постараются избавиться как можно скорее. Вы москали? Москали. Спали, ничего не видели? Так точно, спали и ничего не видели, даже снов. Ну и катитесь в свою Италию, не мешайте работать…

Глеб снова посмотрел на человека с винтовкой. Тот уже стоял на парапете, совершенно не скрываясь, пользуясь тем, что собравшимся внизу людям было не до изучения созвездий, на фоне которых он торчал, как статуя, в небрежной, хозяйской позе. Кто-то из залегших за штабелями грузов автоматчиков отчаянно махал ему снизу рукой, предлагая спрятаться, не отсвечивать, но снайпер делал вид, что не замечает этих сигналов – а может, и впрямь не замечал.

Автоматчики за штабелями… Они вели себя так тихо и благопристойно, что Глеб о них почти забыл. Но они были здесь, и было совершенно ясно, что в одиночку с ними не справиться.

Он посмотрел вниз. Разговоры, кажется, кончились; братва явно собиралась расходиться, а перед уходом следовало угомонить свидетеля, что и должно было вот-вот произойти. Глеб увидел, как один из бандитов – тот самый, черноголовый крепыш с наганом, который помогал водителю поставить грузовик к рампе, – положил левую руку Паречину на плечо, а правую отвел немного назад, явно намереваясь нанести удар снизу вверх, под ложечку.

Это был очень неприятный момент. Сиверов не испытывал к Всеволоду Витальевичу не то что любви, но даже и самой слабенькой симпатии; кроме того, принимая во внимание количество стволов, которыми располагал противник, Слепой просто ничего не мог предпринять для спасения этого дурака. Он мог застрелить человека с ножом, но в следующее мгновение сам был бы вынужден отстреливаться и от одесситов, и от албанцев – в первую очередь тех двоих, что делили с ним эту крышу. Но, несмотря на все эти в высшей степени уважительные причины, оставаться безучастным свидетелем расправы было дьявольски тяжело.

Хотя… Кто сказал, что стрелять нужно непременно в человека с ножом? И кто сказал, что так уж необходимо класть голову на наковальню, над которой уже занесен молот? Чью-то голову туда положить все равно придется, но зачем же непременно свою?

Пока Глеб думал, его руки действовали сами по себе, снимая со ствола «гюрзы» глушитель, который в задуманном деле мог скорее помешать, чем помочь. Отведенный для удара нож замер в крайней точке замаха, готовясь стремительно метнуться вперед, и в это мгновение Сиверов выстрелил по албанцу, картинно торчавшему на парапете. Тот не менее картинно кувыркнулся с крыши. Глядеть на него Глебу было недосуг, он уже бежал по бугристой от натеков битума, еще хранящей дневное тепло крыше и так, на бегу, послал подарочек со стальным сердечником второму албанцу, который очень кстати черным силуэтом возник над краем парапета.

Видневшийся на фоне подсвеченного прожекторами неба силуэт исчез, на прощанье взмахнув руками, как готовая взлететь птица. Взлететь ему, впрочем, не удалось, как и его товарищу, который уже приземлился на шиферный козырек над погрузочной рампой. Оттуда, снизу, донесся чей-то удивленный возглас; Глеб быстро пробежался вдоль края крыши, освещенный, как эстрадный артист во время выступления, и рыбкой нырнул за парапет за мгновение до того, как благодарные зрители из Албании наградили его за этот трюк длинной автоматной очередью.

Несколько пуль угодило в жестяной оголовок вентиляции, как минимум одна попала в окно надстройки. Глеб подождал продолжения, но людям внизу уже стало не до него. Одесситы, матерно ругаясь, рассредоточились по двору, залегли и открыли огонь в белый свет, как в копеечку. Белый свет отвечал им беглым автоматным огнем со всех сторон; пули крошили бетон, вздымая облачка известковой пыли, высекали длинные красноватые искры из металлических конструкций, дырявили дерево и жесть, пробивали тент «КамАЗа» и потрошили многострадальные мешки с китайским крахмалом.

Поняв, что веселье в самом разгаре, Глеб огляделся и обнаружил в метре от себя труп албанца. К сожалению, винтовка с оптическим прицелом валялась сейчас внизу, во дворе превратившегося в сущий ад таможенного склада. Оставшийся здесь, на крыше, покойник мог предложить своему убийце только укороченный автомат милицейского образца с двумя полными магазинами. Это было не бог весть что, но все-таки лучше пистолета; завладев автоматом, Глеб переместился на несколько метров вправо и выглянул через парапет.

Паречина он увидел сразу. Этот болван сидел на корточках, обхватив голову руками, прямо там, где до этого стоял. Рядом с ним никого не было, лишь в паре шагов лежал раскинувшись труп застреленного Глебом албанца да давешний толстяк в униформе охранника медленно, с трудом полз по пыльному бетону к стоящему у рампы грузовику, норовя, по всей видимости, спрятаться под днищем. На светлом бетоне позади него оставался широкий влажный след, в резком свете галогенных прожекторов казавшийся черным, как мазут. До спасительного укрытия оставалось совсем немного, когда толстяк остановился, бессильно уткнулся лбом в согнутую руку и замер, не то потеряв сознание, не то отдав богу душу.

Одесситам приходилось туго, поскольку они были гораздо хуже вооружены и застигнуты врасплох на открытом месте. Результатом такой невыгодной позиции оказались три или четыре трупа, оставленные ими на ярко освещенной площадке. Кроме того, они были порядком деморализованы, не понимая, с кем, собственно, воюют. Логичнее всего было бы предположить, что в роли противника выступает одесский ОМОН, но никто не орал в мегафон, предлагая прекратить сопротивление и сдаться, да и свалившийся с крыши снайпер был одет вовсе не как милиционер. К тому же тем из одесских братков, кто еще сохранил хоть какую-то способность соображать, наверняка было неясно, кто, собственно, подстрелил снайпера. Глеб представил себя на их месте, и ему стало неуютно: в самом деле, от этого можно было лишиться рассудка. Получалось, что на крошечном пятачке вокруг таможенного склада сошлись целых три группировки: сами одесситы, те, с кем они сейчас вели перестрелку, и кто-то еще, снявший с крыши вражеского снайпера. Вдобавок менты должны подоспеть с минуты на минуту…

Албанцам было проще. Они стреляли из засады, с заранее выбранных позиций, а главное, имели ясную, четко обозначенную цель: захватить московский грузовик с картинами. Воспользовавшись автоматом, Глеб несколькими меткими очередями существенно уменьшил их преимущество. Ему ответили как минимум трое. Протерев запорошенные цементной пылью глаза, Сиверов выбросил опустевший автоматный рожок, вставил новый (и последний) и, пригибаясь, побежал к надстройке.

Современный бой скоротечен; тем более скоротечна перестрелка, в которой хорошо организованной группе опытных, понюхавших настоящей войны, вооруженных автоматами с полным боекомплектом вояк противостоит собранная с бору по сосенке банда гопников с пистолетами, в которых хорошо, если есть хотя бы по полной обойме патронов. Одесситы отвечали на ведущийся из укрытия плотный автоматный огонь одиночными выстрелами, редко достигавшими цели. Исход боя был предрешен, и на то, чтобы понять это, людям Борисыча понадобились считаные секунды. Другое дело, что изменить что-либо было им просто не под силу: даже для того, чтобы отступить к причалу или хотя бы спрятаться внутри таможенного склада, надо было пересечь открытое, прекрасно освещенное, простреливаемое со всех сторон пространство. Албанцы спокойно работали на полное уничтожение противника, и чувствовалось, что их цель близка. Все это Глеба совершенно не касалось; он хотел только, чтобы одесситы продержались до прибытия ОМОНа, мешая албанцам захватить грузовик и этого идиота Всеволода Витальевича, который до сих пор сидел на корточках посреди гремящего ада и прикрывал голову руками, в одной из которых все еще была зажата помятая и запачканная транспортная накладная.

Глеб покинул свою огневую позицию где-то на второй минуте боя, когда одесситы уже расстреляли почти все боеприпасы, а осмелевшие албанцы начали понемногу стягивать вокруг них кольцо окружения, двигаясь короткими перебежками и не давая попавшим в скверный переплет налетчикам поднять головы. Добежав до надстройки, Глеб высадил прикладом автомата одно из зенитных окон. Стекло, как он и предполагал, оказалось армированным сеткой из тонкой стальной проволоки; разбивалось оно превосходно, но вот чтобы заставить осколки отделиться друг от друга и выпасть из рамы, пришлось потратить гораздо больше времени.

Покончив с этим делом, Глеб спустил ноги в дыру и прыгнул. Уменьшившаяся более чем вдвое, но все еще довольно высокая гора злополучных мешков с крахмалом смягчила удар; Слепой кубарем скатился с нее, вскочил на ноги и тут же был вынужден нырнуть вбок, потому что откуда-то из темноты склада раздался испуганный вопль, за которым сразу же последовал выстрел. Видимо, таким образом приветствовал его появление кто-то из одесситов, спрятавшийся тут от греха подальше и решивший, что противник проник в склад через крышу с единственной целью – выковырять его из укрытия и поставить к стенке.

– Уймись, урод! – крикнул ему Глеб, чтобы сэкономить патроны. – Шмальнешь еще раз – отстрелю башку к чертовой матери!

За грудой мешков коротко, изумленно матюгнулись, но стрелять не стали. Сиверов бросился к распахнутым воротам, за которыми все еще раздавались короткие автоматные очереди и редкие хлопки ответных выстрелов.

Выглянув наружу, он понял, что поспел как раз вовремя. Какой-то отчаянный албанец, выскочив на открытое место, уже тащил за шиворот слабо упирающегося, сучащего ногами Паречина. Всеволод Витальевич был явно не в состоянии передвигаться на своих двоих, и бедняга албанец, решивший, по всей видимости, что лучше получить полный комплект сопроводительных документов на груз у живого человека, чем по одной отыскивать залитые кровью бумаги на трупе, тащил его волоком, как мешок. Поскольку засевшие кто где одесситы все еще постреливали, а он являлся единственной и притом весьма соблазнительной мишенью на открытом пространстве перед погрузочной рампой, можно было не сомневаться, что скоро ему все это надоест и он просто пристрелит Паречина, чтобы тот, по крайней мере, перестал упираться.

Глеб вскинул автомат и срезал албанца одиночным выстрелом, подумав при этом, что совесть – плохой помощник в делах такого рода. Вечно она мешается, путается под ногами, заставляя совершать так называемые благородные поступки – например, спасать таких никчемных типов, как глубокоуважаемый Всеволод Витальевич.

Водитель, нежданно-негаданно обретя свободу, заодно обрел и способность передвигаться. Правда, способность думать к нему пока не вернулась (если она у него вообще когда-либо была), и он, как был, на четвереньках, быстро-быстро пополз куда глаза глядят, то есть прямиком туда, куда тащил его только что застреленный Глебом албанец.

Укрываясь за косяком ворот от дружного ответного залпа, Сиверов даже застонал от досады: Паречин будто нарочно делал все, чтобы максимально осложнить ему задачу. Как будто в его дубовую башку перед отправкой в рейс какая-то умная сволочь вживила специальный микрочип, настроенный на то, чтобы на расстоянии улавливать присутствие Глеба Сиверова и делать ему пакости.

На этот раз Всеволод Витальевич, кажется, преуспел в своем инстинктивном стремлении как можно сильнее навредить Глебу, а заодно и себе. Прикинув расстояние и плотность огня, Сиверов понял, что ни за что не добежит до этого кретина живым. «Печально, – подумал он, из-за косяка наблюдая, как Паречин на карачках движется навстречу собственной неминуемой смерти, – но что поделаешь? Значит, еще одним дураком на свете станет меньше… Естественный отбор! В принципе, кому он теперь нужен? Все равно у албанцев ничего не получится, пока я жив. Более или менее тщательная проверка документов перед погрузкой на судно сразу же выявит подлог. А проверку документов я им уж как-нибудь обеспечу. Дело это нехитрое, хватит одного телефонного звонка. Елки-палки, на что они рассчитывают? Ведь вся их затея держится на честном слове. Им надо сидеть тише воды, ниже травы, а они тут устроили какие-то Фермопилы… Правда, не без моей помощи».

Это была правда: именно Глеб спровоцировал перестрелку, не нужную никому из ее участников. Теперь он мог с чистой совестью считать свою задачу выполненной. Оставалась мелочь – дожить до рассвета, и Сиверов полагал, что как-нибудь справится с этим привычным делом. Вот только Паречин…

Какая-то шальная пуля ударилась о бетон прямо перед носом у Всеволода Витальевича. Цементная крошка брызнула ему в лицо, и он распластался на земле так быстро, словно на него из поднебесья свалился камень весом в полтонны. Кто-то из албанцев, отчаявшись, по всей видимости, взять водителя живьем, ударил по нему из автомата. Очередь простучала по бетону площадки всего в десятке сантиметров от его головы; автоматчик высунулся из укрытия, чтобы скорректировать прицел, и Глеб свалил его короткой очередью.

Как раз в тот момент, когда он спрятался от желающих понаделать в нем дырок, на плечо ему легла чья-то рука. Вздрогнув, Глеб обернулся, готовый ударить локтем или прикладом, и увидел в полумраке склада белое, с расширенными от испуга глазами и напряженно приоткрытым ртом лицо Валеры Вертолета. Ему сразу вспомнился выстрел из темноты за мешками.

– Братан, это ты? – изумленно спросил Валера. – Я гляжу, фотокарточка вроде знакомая, только не пойму, как тебя сюда занесло…

– А все остальное тебе понятно? – сдержанно съязвил Глеб.

– Это ты, брателло, в самую точку… Ни хрена не понимаю! Кто, почему, откуда… Крахмал этот… Чтоб они им подавились, суки! Нет, ты скажи, откуда ты взялся?

– Белый грузовик видишь? – спросил Глеб, быстро оценив изменившуюся ситуацию.

– Ну, – сказал Валера.

– Что внутри, знаешь?

– Ну, – повторил Вертолет, не тратя времени на выдумывание новых реплик.

– Ну так вот, мое дело – доставить этот груз до места в целости и сохранности.

– А эти уроды?..

– А эти уроды приехали из солнечной Албании специально, чтобы мне в этом деле помешать.

– Суки чернозадые!

– Вот именно. А тут еще вы со своим крахмалом влезли…

– Да, братан, с крахмалом мы не то что влезли, а, прямо скажем, попали!

– Не то слово. Удивляюсь, почему ментов до сих пор нет. Короче, вот, держи, – Глеб сунул в руки оторопевшему Валере автомат. – Прикрой меня, ладно?

– А мне какой резон? – спросил практичный Валера Вертолет.

– Жить будешь, – просто ответил Глеб. – Если повезет, то даже на свободе.

– Это вряд ли, – беря автомат на изготовку, оптимистично заметил Валера. – И чего эти менты, суки, копаются? Лучше уж на нары, чем в землю, а эти падлы через минуту нас всех тут перещелкают. Ну, Борисыч, ну, сучий потрох!..

– Прикрой, – повторил Глеб и, прервав наметившуюся было дружескую, познавательную беседу, пригнувшись, выскочил на рампу, возле которой все еще стоял «КамАЗ» с изрешеченной пулями кабиной и густо продырявленным тентом.

На краю рампы он остановился и, картинно размахнувшись, бросил глушитель от «гюрзы» примерно в то место, откуда стреляли гуще всего. Раздался предупреждающий возглас, прекрасно понятый всеми, в том числе и Глебом, поскольку слово «граната» звучит примерно одинаково на всех европейских языках. Стрельба стихла; воспользовавшись этим, Глеб соскочил с рампы и со всех ног бросился к «мерседесу». На бегу он наклонился, подхватил за шиворот распластавшегося на земле Паречина и поволок его за собой.

Они были уже у грузовика, когда по ним снова начали стрелять. Тут в игру вступил Валера Вертолет; слушая, как со стороны склада короткими очередями бьет его автомат, Глеб подумал, что не ошибся в киевском уголовнике: он был из тех, кто, подписавшись на какое-нибудь дело, честно выполняет свою часть работы.

Заталкивать Паречина в кабину пришлось кулаком и рукояткой пистолета. Глеб едва успел запрыгнуть следом, как по дверце коротко простучала очередь. Печально звякнув, на колени ему посыпалось оконное стекло. Двигатель, к счастью, не успел остыть и завелся сразу. Албанцы дружно открыли огонь по машине; Сиверов уже начал думать, что здорово переоценил свои шансы, но тут прямо в центре освещенного прожекторами пространства с противным хлопком лопнула газовая граната, возвещая начало милицейского штурма. Вслед за ней взорвались еще три или четыре; лабиринт сложенных штабелями под открытым небом грузов начал заволакиваться белым дымом, из которого слышались крики и надсадный кашель. Подавая грузовик задним ходом к рампе, Глеб увидел, как из клубов дыма, шатаясь и зажимая руками лицо, выбежал какой-то человек – албанец или одессит, было непонятно. Газ тяжелым студенистым облаком жался к земле, но в кабине им уже основательно попахивало, а в глазах начинала ощущаться характерная резь.

Сквозь дым неразборчиво залаяли металлическими голосами мегафоны; Глеб не мог расслышать, что они говорят, из-за Всеволода Витальевича, который сидел рядом, крепко зажмурив глаза, и громко выл. Не слишком интересуясь предложениями, выкрикиваемыми через мегафоны одесскими омоновцами, Глеб все-таки дал своему так называемому напарнику по шее, чтоб не действовал на нервы. Из-за того что в руке у него при этом была увесистая восемнадцатизарядная «гюрза», удар получился весьма ощутимым. Всеволод Витальевич смешно пискнул, спрятал голову в колени и умолк.

Дверца с правой стороны кабины вдруг распахнулась прямо на ходу. Через согнутую спину Паречина Глеб направил туда пистолет, но это был всего лишь Валера Вертолет. Матерясь и кашляя, он упал на сиденье, хлопнул дверцей и махнул рукой куда-то вперед: поехали!

Глеб переключил передачу и дал газ. Дышать в кабине было уже нечем, «черемуха» рваными белыми клочьями заползала внутрь через выбитое боковое окно, из глаз и из носа текло, как из крана. Белый «мерседес», окончательно утративший респектабельный европейский вид, развернулся посреди двора, по узкому проезду обогнул здание склада и с грохотом вышиб еще одни ворота из металлической сетки, за которыми был грузовой причал. Глеб успел заметить, как из-под колес в сторону метнулась пятнистая фигура в бронежилете и противогазовой маске; кто-то матерно заорал ему вслед, ударил одиночный выстрел, пришедшийся, надо полагать, по дорогостоящему герметичному кузову с климат-контролем, содержавшему в себе бесценные полотна из Третьяковской галереи. Глеб свернул еще раз, задев бампером штабель каких-то исполосованных иностранными надписями деревянных ящиков, которые с грохотом, как камнепад в горном ущелье, обрушились в проезд, и грузовик, бешено ревя мотором, вырвался на причал.

Домашний телефон Льва Борисовича не отвечал, мобильный тоже молчал, как партизан на допросе. Ничего иного Лещ и не ожидал: с момента прибытия в порт ОМОНа прошло уже достаточно времени, чтобы старый еврейский лис сообразил, что дело пахнет керосином, и разом сделался недоступным для всех на свете, без исключения.

Капитан закурил и со скрипом потер ладонью колючие от проступившей щетины щеки. Он вынужден был бриться дважды в сутки; если по какой-то причине не успевал этого сделать, отросшая щетина придавала его длинной, костистой, неприятной физиономии совершенно уголовный вид. Поймав зеркальцем заднего вида свое отражение, Лещ поморщился: ну, так и есть! Морда бледная, аж с прозеленью, глаза красные, как у лабораторной крысы, щеки запали и щетина, как у кабана… Словом, разбойничья харя.

Лещ где-то не то читал, не то слышал, что с годами черты человеческого лица сами собой постепенно принимают выражение, наиболее соответствующее его внутреннему содержанию. Да, наверное, слышал, и не иначе как по телевизору, в каком-нибудь дурацком фильме, потому что заумных книжек он сроду не читал. Да и вообще никаких не читал, кроме учебников, – сначала в средней школе, потом в школе милиции…

За окном светало прямо на глазах. Лещ курил, сидя за рулем своей потрепанной личной «шестерки», одетый в старые джинсы и светлую рубашку навыпуск – тоже старенькую, застиранную и оттого приобретшую ту особенную мягкость, которая свойственна только сильно поношенным, любимым вещам. Капитан курил и, размышляя, смотрел, как над ровным степным горизонтом, ничем не заслоненное, встает солнце.

Думать, что Борисыч сидит дома и просто не отвечает на звонки, было глупо. Лещ так и не думал, поскольку всегда считал главаря в высшей степени разумным и осторожным человеком – то есть хитрым жидом, поганым старым лисом, крысиным, мать его, патриархом. О ночном шухере на таможенном складе знала уже добрая половина Одесской области. Ну, половина не половина, а все, кто имел хотя бы косвенное отношение к власти, знали наверняка. А значит, знал и Борисыч, хотя он-то как раз отношения к власти не имел – ни к законодательной, ни к исполнительной. Он просто имел власть, а не какое-то там к ней отношение; реальную власть он имел в смысле осуществления оной, а законодательную и исполнительную… ну, скажем так, просто имел, как хотел. И вот теперь настал тот самый момент, когда эта самая государственная власть, на которую Борисыч всю жизнь плевал с высокого дерева, наконец-то получила реальную возможность отплатить ему за все. Старый хрен это, конечно же, уже понял, и теперь возможны два варианта развития событий.

Первый, почти фантастический, заключался в том, что Борисыч не успеет вовремя слинять и его повяжут. Плакать по нем Лещ не собирался, но ведь Борисыч – он вроде «Титаника»: если пойдет на дно, то столько народу за собой утащит, что даже думать страшно. В том числе, между прочим, и капитана ДПС Полещука.

Вариант второй представлялся Лещу более реальным. Старик, конечно, узнал обо всем вовремя – может быть, даже раньше, чем в порту началась эта непонятная заваруха. Кто знает, может, он сам же ее и подстроил. Зачем, почему – неважно. Все равно в мотивах Борисыча разобраться невозможно, у него же психология, как у какого-нибудь этого… ихтиозавра. Был такой древний ящер, на дельфина малость смахивал – во-о-от с такущими зубами! Плавал в своих мезозойских океанах и жрал кого ни попадя… Вот спроси, какие у него были мотивы? Жрать хотел – вот тебе и все мотивы. Прямо как Борисыч…

Словом, узнав о заварухе в порту, он непременно должен был податься в бега. Это было разумное решение; несмотря на все меры предосторожности, которые Лещ принял в течение последних двух с половиной часов, он чувствовал, что ему и самому не мешало бы со всей возможной поспешностью убраться с территории Украины. Он так и собирался поступить, а значит, не мог осудить Борисыча за аналогичное стремление.

Но было тут одно «но». В конце концов, на это гиблое дело Леща подписал не папа римский и не Гоголь Николай Васильевич, а именно Борисыч. Положившись на старого упыря, капитан поставил на карту все – и проиграл. Квартира в центре Одессы, дача, машина, непыльная работа, связанная с приятным ощущением собственного всесилия, – все, все в одну минуту пошло прахом. Так вот, теперь спрашивается: кто за все это заплатит? По справедливости, звонкой монетой, чтоб без обмана – чтобы, значит, хватило на начало новой жизни. Ну, кто? Дураку ясно кто. Кто все это затеял, тот пускай и платит.

А Лещ за свою поломанную жизнь мало не попросит. Да и не один он, надо думать, такой, кому посчастливилось уйти из этой мясорубки, у кого к Борисычу счет имеется. Если хотя бы пяток человек наберется да если с каждым по-честному расплатиться, можно и по миру пойти, причем без штанов…

Полещук выкинул окурок в окошко, по-детски потер кулаками слипающиеся от усталости глаза и завел двигатель. Неважно, сколько там братвы уцелело после перестрелки в порту и омоновской зачистки; неважно, кто и какой именно счет захочет предъявить Борисычу. Важно, что никто из них ни хрена не получит – никто, кроме, сами понимаете, Леща. Потому что это вам не гоп-стопщик какой-нибудь, а офицер милиции. И располагает кое-какими специальными возможностями, из-за которых та же братва сплошь и рядом оказывает ему всяческое уважение, кланяется в ножки и зовет выпить на брудершафт по паре литров первача.

Ну, а располагая возможностями, грех ими не пользоваться. Вот Лещ однажды и воспользовался, распутав при помощи знакомых ребят из налоговой довольно сложную, хотя и вполне законную операцию по приобретению через целую цепочку подставных лиц некоего степного хутора. Ну, как у Катаева, помните? Во-во, правильно: «Хуторок в степи»…

Белая «шестерка», отчаянно пыля и подскакивая на ухабах, катилась по проселочной дороге. Цепляясь за норовящий вырваться из рук руль, Лещ привычно думал о том, до чего у нас, братьев-славян, все испокон веков получается шиворот-навыворот. Вот, к примеру, дорога. Степь кругом ровная, как стол, а дорога, по которой людям приходится ездить, – ну чистый танкодром! Откуда на дороге ухабы да рытвины – ясно; неясно другое – почему? Почему, мать вашу, нельзя сделать так, чтоб этого дерьма тут не было? Ведь делают же люди, и ничего, получается! Сами не можете – у других спросите, как это у них выходит, что и дороги гладкие, и народ живет богато, аж с жиру бесится…

Или взять того же Борисыча. Он-то, конечно, не славянин, но тоже еще тот фрукт. Богатейший человек, умница, хитрец, чуть ли не половина украинской братвы так или иначе под ним ходит – должен, кажется, понимать, что к чему! Так нет же: точно зная, в какой стране живет, какие кругом люди, он себе не коттедж в престижном поселке покупает, не еще одну квартиру, чтоб с молоденькими манекенщицами на воле кувыркаться, а заброшенный степной хутор, откуда до города без малого час езды на машине! Это же любой дурак, которому не лень в такую даль тащиться, подушкой его, дурака старого, придушит, и не узнает ведь никто!

Поднятая колесами пыль стеной стояла позади, заслоняя чуть ли не половину неба. Ее сухой земляной дух уже ощущался в салоне, затрудняя дыхание; она оседала на ветровом стекле тонким слоем и золотилась в лучах восходящего солнца, мешая смотреть на дорогу. Лещ смывал ее струйками воды и размазывал коричневатую дрянь «дворниками», а через минуту приходилось повторять эту операцию снова. Он подумал, что волочащийся за ним хвост пыли виден, наверное, за несколько километров, и тут же пожал плечами: ну и что? Виден так виден, что ж теперь поделаешь. Главное, если верить карте района – хорошей карте, подробной, в магазине такую не купишь, – дорога эта упирается в хутор и дальше никуда не ведет. Тупик это, ребята, а не дорога, и остается только удивляться, как это такой хитрый лис, как Борисыч, сам, по собственной воле, загнал себя в такой угол, откуда даже другой дороги нет…

Хутор вскоре показался впереди облачком свежей, еще не успевшей приобрести темную, жухлую летнюю окраску зелени. Приблизившись, Лещ увидел типично украинскую пасторальную картину с крынками на плетне, белеными стенами и всем прочим, чему полагается быть в подобных местах. Не хватало разве что нахлобученной чуть ли не до завалинки соломенной крыши, которую давно уже сменил черный от старости, испятнанный малахитовыми заплатами мха шифер, да хозяйственных построек было мало: одна саманная сараюшка да покосившийся дощатый нужник – вот и все хозпостройки. Для нормального, самостоятельного хозяйства, где люди кормятся с земли, этого было, конечно же, мало. Так ведь тут никто с земли и не кормился; даже не зная наверняка, что хутор принадлежит Борисычу, с первого взгляда можно было догадаться, что куплен он горожанами под дачу. Причем такими горожанами, которые не очень-то любят ковыряться в земле. А кто любит? Другое дело, что нормального человека с приходом весны так и тянет схватиться за лопату – против воли тянет, будто инстинкт какой-то. А эти, которым земля ни к чему, видать, потомки бар, которых прадеды в восемнадцатом году не добили. А Борисыч – тот вообще еврей. Какой из него, на хрен, земледелец, когда его порода на Украине испокон веков водкой торговала да ссужала деньги под проценты?

Лещ остановил машину перед открытыми настежь воротцами в покосившемся плетне. Прямо перед домом, на травяной лужайке, где когда-то наверняка гуляли куры да гуси с индюками, стоял темно-серый, густо запыленный «мерседес» Борисыча – тачка старая, но солидная и безотказная. Капитан подождал немного, давая догнавшему машину пылевому облаку проплыть, редея, вперед, а потом открыл дверцу и выбрался на свежий воздух, предварительно проверив, на месте ли пистолет.

Солнце уже поднялось над горизонтом больше чем наполовину – огромный малиновый диск, на который пока что можно было смотреть, даже не щурясь. Воздух был теплый, как парное молоко, и такой же сладкий. И было тихо-тихо – так тихо, что Лещ слышал, как шумит кровь у него в ушах, омывая усталый мозг. «Давление подскочило, – отметил он про себя. – Ну так шутка ли: ночь не спать, да еще под таким стрессом…»

Он остановился в воротах, порылся в нагрудном кармашке рубахи, сунул в зубы сигарету, со звоном откинул крышечку настоящей американской «зиппо», крутанул колесико и закурил, погрузив кончик сигареты в треугольный бензиновый огонек. Металлическая крышечка захлопнулась с характерным звонким щелчком, и, будто в ответ на этот звук, со стороны дома раздался жалобный звон разбитого стекла.

Лещ метнулся в сторону, выдирая из-под рубахи пистолет, но сделал это недостаточно проворно: то ли бессонная ночь дала себя знать, то ли на роду ему было написано именно в этот день заработать дырку в шкуре. В порту ему удалось от своей судьбы ускользнуть, так она его тут, на хуторе, настигла…

Бабахнуло будь здоров – из охотничьего ружья. Вдоль беленой стены, путаясь в подсолнухах и мальвах, поплыл голубоватый дымок. Леща горячо и больно рвануло за левый бок – рвануло и толкнуло одновременно, как будто огромный песволкодав чуток промахнулся в прыжке, но успел пихнуть плечом и цапнуть зубами. Как будто, пропади оно все пропадом, во время купания в мезозойском океане проплывающий мимо древний зубастый ящер ихтиозавр прошелся по ребрам бронированным, шипастым боком…

«Сечкой пальнул, – лежа на спине аккурат между пробитыми в траве колеями, подумал опытный Лещ. – Или картечью. Вот сволочь старая! Охотник-рыболов… Хоть бы поздоровался, падло! Так нет, сразу стрелять…»

Он лежал не шевелясь, чувствуя, как по развороченному метким выстрелом боку обильно струится, уходя в принадлежащую старому подонку землю, теплая, густая кровь. Двигался только большой палец его правой руки: незаметно снял пистолет с предохранителя, незаметно взвел курок…

Он услышал металлический щелчок, с которым стали на место стволы ружья, и пустой картонный стук отброшенной в сторону и ударившейся обо что-то стреляной гильзы. Солнце еще не взошло, но уже вполне ощутимо пригревало; бок почти не болел, а от усталости и потери крови захотелось спать. Лещ даже удивился: он бы никогда не подумал, что человек, только что получивший заряд крупной сечки и лежащий на земле в ожидании контрольного выстрела, может просто-напросто уснуть, пригревшись на солнышке.

В траве зашуршали медленные, осторожные шаги, и Лещ прикрыл глаза, оставив между веками маленькие щелочки. Сразу стало совсем уютно, захотелось сомкнуть веки окончательно, а там будь что будет. «Не заснуть бы, в самом деле, – подумал он. – А то ведь так можно и не проснуться».

– Что, гаденыш, денег моих захотелось? – услышал он за мгновение до того, как в поле его зрения на фоне утреннего неба появилась весело поблескивающая в лучах встающего солнышка лысина Льва Борисовича. – Бежать решил, крыса, с моими деньгами? А старого Шпильмана тут оставить? Не вышло, крысеныш!

Лещ заставил себя открыть глаза, потому что знал, что в острых ситуациях Борисыч не любит долгих речей. Вообще, уча молодых уму-разуму (а это дело он, как все пожилые люди, любил даже больше, чем выпить и закусить), Лев Борисович всегда говорил: «Если собрался мочить, мочи без разговоров. Потому что чем дольше ты треплешься, объясняя своей жертве, какое она дерьмо и что ты с ней сейчас сделаешь, тем больше у нее шансов спастись от смерти, которая была бы верной, если бы ты поменьше молол языком». «Все равно ведь, – добавлял он обычно, – ничего умного ты ему в такой момент не скажешь».

Но одно дело – учить других и совсем другое – самому промолчать, когда так хочется сказать распростертому на спине, беспомощному человеку какую-нибудь пакость. Чтоб эта пакость была последним, что он услышит в своей жизни.

И ведь прав был старый козел на сто процентов! Действительно, держа человека на мушке, ничего особо нового и оригинального ему не скажешь. И его, Борисыча, собственные слова служили наилучшим тому подтверждением. Вот что он сам, умник, пожилой, опытный человек, только что отрыгнул? Ей-богу, слушать стыдно…

– Ку-ку, – хрипло произнес Лещ и, с трудом оторвав от земли будто приросшую к ней, непривычно тяжелую и непослушную руку, три раза подряд спустил курок.

Он чувствовал, что его собственная реплика прозвучала не слишком умно, но, с другой стороны, прав тот, за кем осталось последнее слово. А Борисыч, по всему видать, был уже не спорщик…

Лещ еще немного полежал на спине, прислушиваясь к своим ощущениям. А они были поганые. Надо было срочно что-то делать, пока он не помер тут к такой-то матери от обыкновенной потери крови. Хорошо еще, что выстрел прошел вскользь, по ребрам, не то Борисыч сейчас стоял бы над свеженьким трупом и хихикал, потирая руки. Старая сволочь…

Полещук заставил себя перевернуться на живот и с трудом поднялся на колени. Борисыч лежал рядом, раскинув ноги в модных городских штиблетах, и, не мигая, смотрел в небо мутными старческими гляделками. Дорогая охотничья двустволка с прикладом из красного дерева, с резьбой, гравировкой и прочими причиндалами валялась в траве, как дрючок, каким погоняют свиней. Судя по виду, она одна стоила очень неплохих денег, но Лещ решил не мелочиться. Что он, в самом деле, – мародер?

Стоя на коленях, он содрал с себя рубашку – вернее, то, что от нее осталось после того, как дохлый старый хрен так удачно воспользовался своей коллекционной гаубицей. Бок выглядел скверно – так, словно побывал в мясорубке. Лещ скомкал драную, окровавленную рубаху, стиснув зубы, приложил ее к этому месиву и, повозившись, кое-как стянул поверху вынутым из джинсов ремнем. Получилось не ахти, повязка так и норовила съехать, и ее приходилось придерживать рукой, но Лещ решил, что пока сойдет и так. Потом тряпка присохнет и кровь, даст бог, остановится. А там уже и до больницы недалеко…

Чтобы встать с колен, ему пришлось-таки взять ружье Борисыча. Опираясь на заряженную двустволку, как на костыль, Лещ проковылял к дому и, пригнувшись в низком дверном проеме, вошел в прохладный, попахивающий старой печной гарью полумрак.

В неосвещенных сенях, как и следовало ожидать, не обнаружилось ничего интересного. Зато на кухне, через окно которой его подстрелил старый негодяй Борисыч, Лещ сразу увидел кое-что, отчего на время даже забыл о своей ране.

Люк подпола был открыт настежь. На самом краю квадратной ямы в полу стоял пухлый старомодный саквояж из коричневого, уже начавшего трескаться от старости дерматина; внизу, в подвале, оказавшемся неожиданно глубоким, горела керосиновая лампа. Тяжело постукивая по массивным некрашеным половицам прикладом двустволки, Лещ дохромал до люка и, с кряхтеньем опустившись на одно колено, заглянул в саквояж. Там были деньги, аккуратно расфасованные в полиэтиленовые пакеты, – отдельно доллары, евро, украинские гривны и даже, черт возьми, российские рубли.

– Хе, – сказал Лещ. – Это я удачно зашел!

Он застегнул саквояж и, налегая на ружье, с трудом встал на ноги. Ему пришло в голову, что, услышав звук подъезжающей машины и спешно покидая подпол, Борисыч, по идее, должен был захватить с собой керосиновую лампу. Разумеется, второпях он мог просто о ней забыть, но могли ведь быть и другие причины! Да и денег в саквояже было маловато. Конечно, сумма там лежала огромная, но не похоже, что это все, что старый подонок скопил на черный день. А где золото? Камешки?

Да ясно же где. Там они, в подполе. Этот хрен просто не успел их оттуда достать.

Лещ прислонил двустволку к краю кухонного стола и, морщась от боли в изуродованном боку, полез в подпол. Нащупывая ногой первую ступеньку лестницы, он обратил внимание, какая массивная у этого люка крышка – ей-богу, как дверца банковского сейфа, только не железная, а деревянная. Так ведь это в некотором роде и есть сейф… Ну, Борисыч! Ей-богу, удивил. Взрослый человек, а ведет себя, как дитя малое. Деньги он, видите ли, в подполе на хуторе хранит, как будто в Одессе банков с депозитными ячейками мало. Психология! Старый одесский еврей – и ничего ты с ним не поделаешь. Одной рукой будет руководить огромной преступной группировкой, а другой – засовывать деньги под стельки башмаков, чтоб гои не отобрали. Крестный отец в пейсах…

Спустившись на пару ступенек, он увидел примерно то, что ожидал. Керосиновая лампа, стоявшая на полке, освещала разрытую землю в углу и прислоненную к стене лопату. Рядом с лопатой стояли какие-то испачканные сырой землей, заметно подгнившие доски; на краю ямы имел место еще один саквояж – открытый, а в яме виднелся здоровенный цинковый ящик с поднятой крышкой – этакий осовремененный вариант пиратского сундука, в котором Борисыч хранил свои сокровища. С того места, где стоял Лещ, ему были хорошо видны лежавшие в ящике аккуратные, туго набитые полиэтиленовые пакеты и какие-то стеклянные банки с герметичными завинчивающимися крышками. Да, в чем-то Борисыч, несомненно, был прав: этакую прорву ценностей не вместила бы, пожалуй, ни одна депозитная ячейка. «Как же я все это перетаскаю, с моим-то боком?» – весело подумал Лещ и стал спускаться дальше.

Предпоследняя ступенька как-то странно подалась под ногой. Раздался отчетливый щелчок, а в следующее мгновение тяжеленная крышка люка захлопнулась с пушечным грохотом, обдав стриженую макушку Леща тугим ветерком. За шиворот посыпался какой-то мелкий мусор. «Твою мать!» – выругался Лещ и, предчувствуя недоброе, толкнул крышку.

Она даже не шелохнулась.

Фокус был старый, про него даже в газетах писали. Какой-то российский умелец превратил подвал у себя на даче в мышеловку для воров, которые регулярно таскали оттуда всякие соленья-варенья и прочие маринады. И вот, значит, является он на дачу за маринованными помидорчиками и солеными груздями, открывает подвал, а там – здрасьте вам! – сидит его сосед. Четвертую неделю сидит, между прочим – жрет в потемках эти самые маринады и гадит, сволочь такая, в пустые банки, чтобы в собственном дерьме не спать.

Газеты, конечно, такую новость пропустить не могли и раструбили про это дело по всему свету. А одна, Лещ своими глазами видел, опубликовала даже чертеж нехитрого устройства, с помощью которого хозяин дачи изловил воришку. А снизу эти умники подписали, что за такие фокусы законом предусмотрена уголовная ответственность. Ну вроде как на сигаретных пачках пишут, что курение может вызвать рак легких…

Суки!

Журналистов Лещ недолюбливал всегда, а теперь готов был растерзать любого голыми руками. Пишут в своих газетенках всякую ерунду, а людям потом из-за этого сплошные неприятности…

Сообразив, какого рода неприятности его ждут, Лещ с матерным воплем ударил в крышку плечом. Разорванный бок ответил на это неразумное действие вспышкой острой боли; не обращая на это внимания, Лещ ударил в крышку еще раз. Ступенька, на которой он стоял, с гнилым треском переломилась пополам, и Лещ с болезненным стоном приземлился на спину, чувствительно ударившись затылком о твердый земляной пол. Ему пришло в голову, что было бы лучше, если б пол оказался кирпичным: расколол бы башку, и дело с концом. А так…

Он сел, прислонившись спиной к лестнице, и огляделся. Никаких солений-варений в подполе Борисычева хутора не наблюдалось. Золотишко, камешки, валюта – этого сколько хочешь, а вот жратвы ни крошки. И воды ни капли. И огромная рваная рана в боку, продолжавшая обильно кровоточить. Немного керосина в лампе, шесть патронов в пистолете – на крыс охотиться, если они тут водятся. И хозяин не придет, чтобы его отсюда вытащить, – нет его, хозяина. Был, да весь вышел…

И никто ничего не знает ни про этот хутор в степи, ни про то, что Лещ сюда поехал. И крышку люка поднять нереально, потому что такие вещи для того и делаются, чтобы изнутри их никто не смог открыть.

И что в итоге?

Скрипя зубами, Лещ заставил себя подняться. Здесь была лопата, а это означало, что еще не все потеряно. Можно попытаться нащупать кончиком штыка защелку, которая удерживает люк; можно, в конце-то концов, сделать подкоп, или поднять половицу, или придумать что-то еще…

Первый же удар лопатой показал, что в своем теперешнем состоянии Лещ для такой работы не годится. Однако он продолжал бить, ковырять и поддевать, пока, окончательно обессилев, не свалился на пол.

Встать Лещу уже не удалось. Через час он впал в забытье, а к исходу дня тихо скончался от потери крови.

Всеволод Витальевич Паречин придирчиво следил за тем, как портовые грузчики с помощью матросов закрепляли грузовик на палубе. По ходу этого сложного, ответственного дела водитель первого класса отпустил ряд полезных и справедливых, с его точки зрения, замечаний, которые, увы, не были приняты во внимание. Напротив, грубияны в грязных робах посоветовали ему пойти куда-нибудь и заняться делом – например, поплевать с борта на причал или погонять чаек. Слегка обидевшись, Всеволод Витальевич отошел в сторонку, поймал за рукав наблюдавшего за погрузкой толстомордого таможенника, стрельнул у него сигаретку и, азартно дымя, принялся пересказывать ему события минувшей ночи.

Таможенник был далеко не первым слушателем, вниманию которого водитель предлагал свое драматическое повествование. По ходу многочисленных пересказов оно успело обрасти множеством новых захватывающих деталей, поскольку Паречин, как уже упоминалось выше, был человеком творческим. Сам того не замечая, он наврал с три короба, а главное, сам совершенно искренне уверовал в это вранье. Правда, рассказывать про то, как он направо и налево мочил вооруженных бандитов, Всеволод Витальевич не стал. Это было единственное, от чего он воздержался, расписывая свои подвиги, и скромность тут была ни при чем. Просто у него хватило ума сообразить, что убийство, пусть даже совершенное в пределах необходимой самообороны, – дело подсудное. Именно суд, а не первый попавшийся мент определяет, остался ты в этих пресловутых пределах или все-таки их переступил. А сидеть в Ильичевске до второго пришествия, ожидая, пока неторопливые украинские блюстители законности (да они повсюду неторопливые, если только речь не идет о получении взятки) распутают этот кровавый клубок, ему совсем не улыбалось.

Поэтому, хоть язык у него и чесался, Всеволод Витальевич был вынужден ограничить перечень своих подвигов парочкой блистательно примененных приемов карате да геройским выводом вверенного ему казенного автомобиля с особо ценным грузом из-под плотного автоматного огня. «Ты посмотри, что гады с машиной сделали!» – то и дело восклицал он в подтверждение своих слов, указывая на грузовик.

Вид у грузовика и впрямь был аховый. Всеволод Витальевич даже и не знал, разрешат ли ему итальянские власти вести изуродованную до такой степени машину по своим итальянским дорогам. А в Риме-то, в Риме! Вот с какими, спрашивается, глазами он поедет на этом корыте мимо Колизея?

Переднего бампера, считай, нет, морда помята, как будто ею стены таранили, мерседесовский значок накрылся медным тазом – осталась от него половинка с двумя лучами, вроде буквы «Л», словно это и не «мерседес» вовсе, а львовский автобус.

Левая дверь тоже помята, стекла в ней как не бывало, и по всей левой стороне кабины, от передка до самого спальника, наискосок – след автоматной очереди. Шесть дырок, можешь не пересчитывать, и все на одной линии, как после швейной машинки…

Кузову тоже досталось, а он, между прочим, герметичный, с искусственным климатом, потому что картинам это необходимо. А они по нему – из автоматов! Ну, не сволочи?.. Двенадцать дырок! Правда, ни одной сквозной, это Всеволод Витальевич лично проверил, потыкав в каждую пробоину шариковой ручкой. А если бы насквозь? Там же не картошка – картины! Из самой Третьяковки, чтоб вы знали… И так, понимаешь, неизвестно, удастся ли сохранить внутри нужную температуру и влажность. Немцы ведь машину строили и никак не рассчитывали, что по ней всякая шваль из автоматов пулять станет.

Таможенник, которому некуда было сбежать от этого потока информации, слушал Всеволода Витальевича с хмурым и озабоченным выражением лица. О ночной заварухе в порту он знал предостаточно – как, впрочем, и все население Ильичевска. Одним из убитых возле таможенного склада был его двоюродный брат, которого таможенник сто раз предупреждал, что дружба с Лысым до добра не доведет. Разбежавшихся налетчиков ловили весь остаток ночи и продолжали ловить до сих пор; на таможенном складе все еще творился ад кромешный, по напряженности сравнимый, пожалуй, с ночной перестрелкой, а кое в чем ее и превосходящий. Разбираться с этим делом уже примчалась следственная группа из самого Киева, а это в перспективе сулило всем, кто так или иначе был связан с портом (а кто в Ильичевске с ним не связан?), разнообразные неприятности и огромный расход нервных клеток.

Поэтому красочные и не слишком правдоподобные байки Всеволода Витальевича вызывали у его слушателя не восторг и восхищение, а совсем другие эмоции; сам того не подозревая, Паречин сыпал соль на свежую рану. Если бы не форма с погонами и не боязнь новых неприятностей, таможенник с удовольствием заткнул бы болтливого водителя кулаком. Проклятый москаль. Мало того, что безумно ему надоел, так еще и отправлялся после проведенной на таможенном складе веселенькой ночки не в следственный изолятор, не в больницу и даже не в свою поганую Москву, а в морской, понимаете ли, круиз – по ласковым морям, мимо турецких и греческих берегов, в солнечную Италию. А таможенник, который не имел к ночному безобразию на складе ровным счетом никакого отношения (если не считать двоюродного брата, за которого, он чувствовал, предстояло ответить по полной программе), оставался тут – преть на солнцепеке в дурацкой форме и отвечать на бесконечные вопросы столичных следователей – тоже, разумеется, дурацкие и от этого еще более неприятные.

Еще его, как любого сотрудника таможенной службы, попавшего в аналогичную ситуацию, бесила невозможность нормально, обстоятельно, без суеты и спешки досмотреть москальский грузовик. Кузов был опечатан, а предъявленная водителем официальная бумага, хоть и приобрела после ночных событий совершенно непотребный вид, не потеряла, увы, своего официального статуса. Она была подписана представителями украинской таможенной службы в Москве и украинского же МИДа; вообще, вопрос об этом транзите решался на самом верху, и таможенник ничего не мог с этим поделать – руки были коротки. Поэтому, когда погрузка проклятого драндулета закончилась, таможенник испытал некоторое облегчение: теперь, по крайней мере, он мог уйти от болтливого москаля подальше и заняться другими делами.

– Нет, ты прикинь, земляк, – продолжал болтать Паречин, – что было бы, если б я оттуда машину не увел? Погубили бы картины, сволочи, а им цены нет…

– Какой я тебе земляк? – хмуро спросил таможенник. Спросил на чистом украинском языке, хотя с детства разговаривал исключительно на русском, и с такой интонацией, что даже до Паречина дошло: собеседник не питает к нему нежных чувств и не расположен к дружеской беседе.

Немного отведя таким образом душу, таможенник шлепнул штамп в таможенную декларацию, которая после ночных приключений больше смахивала на грязную солдатскую портянку, и отправился утрясать последние формальности с капитаном посудины. Слегка обиженный Всеволод Витальевич вполголоса обозвал таможенника козлом (после того, естественно, как тот удалился на приличное расстояние), еще пару раз обошел, горестно вздыхая, вокруг установленного на корме грузовика, а затем отошел в сторонку и стал любоваться причалом. Вид был так себе, но, с другой стороны, не на море же ему смотреть! Чего он там не видел? Вода как вода, за время пути он так на нее насмотрится, что хватит на всю оставшуюся жизнь…

Сигарета, выпрошенная у таможенника, давно догорела и была выброшена за борт. Всеволод Витальевич закурил свою и машинально огляделся в поисках нового собеседника. Такового в пределах прямой видимости не наблюдалось, и это было скверно: стоило только закрыть рот, как в голову опять полезли мысли, среди которых, увы, не было ни одной приятной. Жуткие картинки минувшей ночи – да и предыдущей тоже, если уж на то пошло, – опять начали сменять друг друга на экране памяти, и не было никакой возможности остановить это мелькание. Пока Паречин молол языком, он, как тетерев на току, ничего не замечал не только вокруг, но даже и внутри себя. Любое вранье в момент произнесения казалось ему чистой правдой – ну, разве что чуточку приукрашенной, – но цветные слайды, которые в тишине показывала предательница память, не поддавались ретушированию. Стоя в одиночестве у борта и невидящими глазами глядя на портовую суету, Всеволод Витальевич четко осознавал, что прошедшей ночью обгадился по полной программе и что уцелеть ему посчастливилось только чудом.

Да-да, чудом! Он до сих пор не мог понять, кто и зачем затолкал его в кабину грузовика и вывез из этого ада. Честно говоря, этот момент ему запомнился плохо: он был так парализован ужасом, что вообще не понимал, где находится и что с ним происходит. Помнилось, что его все время волоком таскали взад-вперед за шиворот, как мешок с мусором, били по чем попало, швыряли и дергали под бесконечные матерные вопли, дикий грохот и противный лязг, с которым автоматные пули клевали железо. Потом все это как-то вдруг кончилось: вокруг стало относительно тихо, отвратная вонь слезоточивого газа сменилась свежим ночным ветерком, и, открыв наконец глаза, Всеволод Витальевич обнаружил, что сидит в кабине своего грузовика. Машина почему-то стояла уже не возле таможенного склада, а прямо на причале. Обе дверцы были распахнуты настежь, где-то рядом плескала и чмокала вода, целуя равнодушный бетон причальной стенки, и было решительно непонятно, каким ветром Паречина сюда занесло. Машинально, даже не осознавая, что делает, он пересел за руль – не с какой-то конкретной целью, а просто потому, что это было его законное, привычное место. Руки ходили ходуном, внутри дрожала каждая жилка, а в ушах до сих пор эхом отдавался грохот пальбы. Неужели он, ничего не соображая, бессознательно, на автопилоте, каким-то чудом добрался до машины и вывел ее из-под огня? При всей фантастичности такого объяснения ничего другого Всеволод Витальевич просто не мог придумать. А потому, когда в проеме открытой двери показалась трикотажная морда в пятнистом милицейском камуфляже и стала, тыкая в него автоматом, выкрикивать вопросы, водитель дрожащим, ломающимся голосом изложил именно эту версию. Поскольку, пребывая в шоке, он оказался не в состоянии расцветить свой рассказ красочными подробностями, тот прозвучал вполне правдоподобно, и ему поверили. Его даже не особенно мучили на последовавшем вскоре допросе: у ментов, слава богу, хватало работы и без Паречина.

Сейчас, стоя у борта, покуривая и время от времени сплевывая в плескавшуюся между причальной стенкой и бортом корабля грязную, в радужных разводах, портовую водицу, Всеволод Витальевич опять усомнился в правдивости этого объяснения. Вспоминались какие-то голоса, звучавшие сквозь рев мотора и звуки затухающей перестрелки прямо у него над головой, вспоминалась увесистая затрещина… Но все эти воспоминания представляли собой какие-то обрывки, похожие на те, что иногда застревают в памяти после особенно яркого и реалистичного ночного кошмара. Они никак не связывались в единое, непротиворечивое целое, а связать их было просто необходимо, потому что в Москве ждали его отчета.

Только сейчас, подумав об отчете, Паречин сообразил, что с этим делом следует поторопиться. Посудина вот-вот отвалит от стенки и выйдет в открытое море, где, к сожалению, нет ни одной ретрансляционной вышки. Хрен ты тогда кому-нибудь дозвонишься! Придется либо ждать, пока судно войдет в какую-нибудь зону приема (что вряд ли, поскольку это все-таки не круиз вдоль побережья с заходом чуть ли не в каждый порт, а прямой спецрейс из точки А в точку Б), либо бежать к корабельному радисту. А чего к нему бежать-то? Чем он поможет Всеволоду Витальевичу? То-то, что ничем. Дело ответственное, секретное, и трубить о нем на весь эфир открытым текстом, мягко говоря, не рекомендуется…

«А, чего там, – подумал он, мысленно махнув рукой. – Главное, что картины уцелели. Главное, что я их все-таки доставил на корабль, а подробности никому не нужны и не интересны. А мне, между прочим, за такое дело должно что-нибудь обломиться. Это ж национальное достояние! И я его, можно сказать, спас. Ладно, не надо орден в Кремле вручать, я не гордый, да и что мне за радость от этой бляхи? Но вы хотя бы деньжат подбросьте, совесть-то надо иметь…»

Вдохновленный этими рассуждениями, он вынул из кармана грязных, лопнувших по шву брюк мобильный телефон. Во всей этой заварухе аппарат ни капельки не пострадал, что тоже было сродни чуду. В последний раз прикинув, что и, главное, как он будет говорить, Паречин набрал номер.

Ответили ему довольно быстро.

– Слушаю, – отрывисто произнес в трубке хрипловатый начальственный баритон. Обладатель этого голоса всегда разговаривал по телефону так, словно звонок оторвал его от каких-то спешных, государственной важности дел.

– Здравствуйте, – привычно робея, сказал водитель. – Это вас Паречин беспокоит.

– Паречин?

Вопрос был традиционный; собеседник Всеволода Витальевича всегда повторял его фамилию с таким выражением, словно старался припомнить, кто он такой, этот Паречин, и что ему могло понадобиться. Но сегодня этот привычный вопрос прозвучал как-то иначе: вместо обычного легкого неудовольствия в нем сквозило недоумение, как будто задавший его человек меньше всего на свете ожидал услышать голос Всеволода Витальевича. Это было странно, поскольку именно он настаивал на том, чтобы Паречин давал ему подробный отчет в каждом сделанном шаге.

– Паречин, – повторил Всеволод Витальевич, слегка растерявшись от такого необычного приветствия. Можно было подумать, что его звонок застал собеседника врасплох и что тот очень этим обстоятельством недоволен. Это были неприятные мысли, и водитель, сам того не осознавая, уже начал уговаривать себя, что прозвучавшие в голосе собеседника нотки неудовольствия и изумления ему просто померещились на почве усталости и стресса. – Вы просили сообщать, если что, вот я и…

– Ну, – с начальственным раздражением перебил его собеседник, – и какое у тебя на этот раз «если что»? Ты, вообще, где находишься?

– В порту, – сказал Паречин. – Понимаете, тут такое дело… Ночью было нападение на таможенный склад. Перестрелка, заваруха…

– Перестрелка?

– Ну да! Ей-богу, целая война. Тут никто ничего не понимает, а я меньше всех. Сошлись какие-то две банды, а меня занесло в самую гущу…

– Две банды? – переспросил собеседник, почему-то сильно выделив голосом слово «две».

– Ну, я же вам говорю! Человек сорок, если не больше, и давай друг в дружку палить! Из автоматов, представляете?

– Честно говоря, с трудом, – с искренней озадаченностью признался собеседник.

– Вот и тут никто ничего не понимает. Главное, передрались из-за машины крахмала…

– Что за бред?!

– За что купил, за то и продаю, – немного обидевшись, строго ответил Всеволод Витальевич. Почему-то, когда он сочинял небылицы, ему верили или хотя бы делали вид, что верят. А стоило сказать чистую правду, как ее немедленно и без стеснения обозвали бредом! – Вроде они думали, что в мешках наркотики, а оказалось – крахмал…

– Бред собачий, – убежденно повторил собеседник. – Ну и к чему ты клонишь? Что, эти любители крахмала грузовик твой сожгли?

– Что вы, – испугался Паречин, – как можно?! Могли, конечно, и очень даже запросто, но я как-нибудь не первый год замужем. Увел я его, прямо из-под пуль увел. Чуть не пристрелили, вся кабина в дырках, но картины я спас. И с местными договорился, чтоб не задерживали, потому что картинам это вредно. Короче, мы уже погрузились, через час-другой отчалим, так что не волнуйтесь, все уже хорошо.

Он, конечно, не ждал, что собеседник станет петь ему дифирамбы – не такой это был человек, – но на какое-то признание своих несомненных заслуг перед Отечеством все-таки рассчитывал. Поэтому короткое словечко, с большим чувством произнесенное собеседником перед тем, как тот бросил трубку, произвело на Всеволода Витальевича эффект неожиданной и совершенно незаслуженной пощечины.

– Сам ты мудак, – растерянно сказал он замолчавшему телефону и спрятал его в карман, заметив, что рука опять дрожит – на этот раз не от усталости или испуга, а от обыкновенной человеческой обиды.

Вот она, награда за все его старания! Послужил, называется, родине, заработал, как говорится, благодарность с занесением в грудную клетку… Обложили матом и трубку швырнули, вот тебе и вся благодарность. А он, между прочим, всю дорогу жизнью рисковал из-за этих проклятущих картин. Нужны они ему, эти картины, чтоб из-за них такое терпеть…

– Ну и пошел ты в жопу, – добавил он к вышесказанному и побрел к своему изувеченному грузовику.

Забравшись в кабину, Всеволод Витальевич порылся в спальнике и вытащил оттуда дорожную сумку с чистой одеждой, бельем и туалетными принадлежностями. Спать ему, несмотря на обиду и все прочие волнения, хотелось прямо-таки до смерти; есть хотелось тоже, и тоже очень сильно, но он сомневался, что сумеет хоть чем-нибудь разжиться на камбузе до того, как эта ржавая лохань выйдет в море. Поэтому за отсутствием каких бы то ни было иных дел он решил пойти в отведенную ему каюту и вздремнуть, сколько получится. А к тому времени, когда он проснется, корабельный кок, надо полагать, уже успеет что-нибудь такое сварганить – борщ какой-нибудь, а может, макароны по-флотски…

Он почувствовал, что размышления на кулинарную тему лучше пока оставить, и решил подумать о чем-нибудь другом. Например, о том, как он проведет целый месяц в солнечной Италии, покуда эти дураки, итальянцы, будут бродить по душным музейным залам и благоговейно пялиться на привезенные им картины. Сам он на выставку не пойдет: он этим искусством уже сыт по горло, хватит с него живописи. Зато теперь все его неприятности позади, а после душа, нескольких часов сна и сытного обеда жизнь опять заиграет всеми красками…

Он спустился по гремящему железному трапу и оказался в узком, отделанном старомодным пластиком «под дерево», скудно освещенном коридоре – не в коридоре даже, а в коридорчике, поскольку посудина, на которой ему предстояло плыть до самой Италии, была невелика. Таблички с номерами на дверях отсутствовали – все-таки это был не круизный лайнер, а малотоннажное грузовое судно, – но найти свою каюту оказалось несложно. Третья справа – чего тут особенно искать? Всеволод Витальевич подошел к нужной двери, без стука повернул ручку и шагнул через порог.

Каюта напоминала самое обыкновенное железнодорожное купе, разве что коек тут было не четыре, а две, как в спальном вагоне, да вместо большого квадратного окна напротив двери виднелся круглый иллюминатор размером где-то с футбольный мяч. Иллюминатор этот в данный момент был приоткрыт, но вместо прохлады через него в каюту просачивались только портовые шумы да неприятный запах грязной воды. Зато выходил он прямо в причальную стенку, из-за чего в каюте царил приятный полумрак, очень располагающий к тому, чтобы завалиться в койку и вздремнуть минуток шестьсот.

На верхней койке, как оказалось, уже лежал какой-то человек – босой, в линялой тельняшке и бесформенных парусиновых штанах, тоже далеко не новых, с коричневыми следами неотстиранного мазута, но чистых, явно надетых не далее как сегодня утром. Лицо его было прикрыто локтем; судя по всему, это был член судовой команды, который сачковал, валяясь в каюте, в то время как его товарищи работали.

Сачков Всеволод Витальевич не жаловал, а потому, закрывая за собой дверь, не стал особо осторожничать. Человек на верхней койке шевельнулся, убрал закрывавший лицо локоть, повернулся на бок лицом к проходу и, свесив вниз взлохмаченную со сна голову, весело сказал:

– Привет, коллега!

Помертвевшие пальцы Всеволода Витальевича разжались, выпустив сумку, которая с глухим стуком упала на пол. Он узнал соседа по каюте, а узнав, понял, что ночной кошмар даже и не думал заканчиваться. Наоборот, он продолжался, ширился и рос, потому что лежавший на верхней койке человек был тот самый опасный тип, которого водитель пытался сдать украинским ментам еще под Черниговом.

На улице вовсю сияло солнце, деревья – те из них, что еще сохранили способность зеленеть в отравленном выхлопными газами воздухе, – добросовестно зеленели, на газонах скандалили воробьи, а у станций метро бойко торговали наломанной в подмосковных палисадниках сиренью. В город наконец-то пришла настоящая весна, и, добравшись до своего кабинета, Федор Филиппович первым делом приказал задернуть шторы. После того как тяжелые старомодные портьеры перекрыли доступ солнечному свету, в кабинете сделалось темно, как ночью. Генерал включил настольную лампу, создав таким образом на своем рабочем месте деловую, располагающую к сосредоточенным раздумьям атмосферу. Раньше, еще лет десять-пятнадцать назад, ему бы и в голову не пришло сделать что-то подобное, но времена изменились, и теперь льющийся в окна солнечный свет и безоблачная синева над Лубянской площадью, такая чистая, какую нечасто увидишь, находясь в центре Москвы, навевали посторонние мысли, отвлекали от работы. В такие вот веселые солнечные деньки генерал Потапчук все чаще ловил себя на том, что сидит, откинувшись на спинку кресла, и глазеет в окно, думая при этом о чем угодно, только не о работе.

Как правило, подобные раздумья сводились у него к попыткам чисто теоретически решить давно наболевший вопрос: каково ему будет на пенсии? С одной стороны, без работы он себя уже давно не мыслил и очень плохо представлял, на что и каким образом сумеет потратить нежданно-негаданно свалившуюся на него пропасть свободного времени. А с другой – ну, надоело же все, хуже горькой редьки надоело! Сколько же можно, в самом-то деле? Жена, наверное, права, когда говорит, что он таки допрыгается и что однажды его, старого дурака, понесут прямо из кабинета ногами вперед. Сдохнешь ведь, как лошадь, прямо в оглоблях, и речи, которые коллеги и начальство станут произносить над твоим гробом, будут тебе по барабану…

Но сегодня Федору Филипповичу было недосуг предаваться мозговой лени. Потому-то он и велел задернуть портьеры, и, как только это было исполнено, а на девственно чистый стол лег круг ослепительно яркого света от настольной лампы, все посторонние мысли улетучились сами собой, словно их никогда и не было. Генерал уселся и для начала попросил принести стакан крепкого чая без сахара.

Вместе с чаем ему доставили донесение о последних событиях в Ильичевском морском порту. Донесение было свеженькое, с пылу, с жару, отправленное в седьмом часу утра, из чего следовало, между прочим, что агент, который его составлял, то ли не спал всю ночь, то ли вскочил с постели ни свет ни заря – часика этак в три, а то и раньше.

– Ну-с, что тут у нас? – рассеянно спросил Федор Филиппович, открывая папку и берясь свободной рукой за ручку массивного литого подстаканника.

Адъютант не ответил, поскольку знал генерала как облупленного и видел, что заданный им вопрос был сугубо риторическим, не требующим ответа. Он терпеливо дождался рассеянного генеральского кивка, означавшего, что можно быть свободным, и бесшумно покинул кабинет.

Федор Филиппович нацепил очки, взял из папки верхний листок и стал читать, шумно прихлебывая из стакана обжигающий чай и покряхтывая от удовольствия. Так он чаевничал, только когда был один да еще дома, при жене, которая в такие моменты неизменно вспоминала бородатый анекдот про Штирлица, заказывающего в ресторане «Элефант» салат «оливье» и с размаху падающего в него лицом. И голос за кадром: «Только один раз в год, двадцать третьего февраля, Штирлиц мог немного побыть собой». М-да… Какая-то суровая правда жизни тут, несомненно, присутствовала, но как быть, если пить чай с шумом и кряхтеньем хорошо и приятно, а когда пытаешься пить его тихо и благопристойно, непременно обожжешься?

Поэтому, оставаясь наедине с собой, Федор Филиппович пил чай так, чтобы было хорошо и приятно. Раньше необходимым дополнением к уютному сумраку кабинета, свету настольной лампы и крепкому чаю всегда служила хорошая сигарета, но те времена, увы, тоже давно прошли, и теперь генералу оставалось только посасывать мятные леденцы, сожалея о том, чего уже не вернешь.

Так, прихлебывая, покряхтывая и причмокивая, он прочел два абзаца донесения. Уже на третьем он перестал кряхтеть и чмокать, а к середине четвертого брови его высоко поднялись над оправой очков. Быстро пробежав глазами первый листок, он схватил второй, дочитал до конца, заглянул в третий, снова взялся за первый, но легче ему от этого не стало: даже при вторичном прочтении данный документ оставлял стойкое впечатление, что его писали, не то напившись в дым, не то обкурившись в хлам, не то и вовсе белены объевшись.

Отставив недопитый, вдруг сделавшийся похожим на отвар березового веника чай, Федор Филиппович выдвинул верхний ящик письменного стола и принялся там рассеянно шарить, не вполне осознавая, что, собственно, ищет. Потом рука наткнулась на плоскую жестяную коробочку, в которой хранились проклятущие леденцы, и генерал понял, что ищет сигареты, которых у него в столе давным-давно нет и быть не может. Беззвучно, одними губами произнеся нехорошее слово, Потапчук бросил в рот леденец и со стуком задвинул ящик.

Вообще-то, автор донесения заслуживал всяческого доверия. Другое дело, что описанные им факты выглядели как-то уж очень дико: чувствовалось, что, торопясь поскорее поставить генерала в известность о ночном происшествии, агент изложил вот именно и только факты, не потрудившись, да и не успев, наверное, найти для них более или менее правдоподобное объяснение. Собственно, это было именно то, чего Федор Филиппович требовал от исполнителей, занятых сбором и передачей информации: беспристрастно и правдиво изложить факты. А интерпретировать – дело начальства…

Видимо, при всем обилии приведенных в донесении фактов информация о перестрелке на таможенном складе была далеко не полной. В этой головоломке явно не хватало нескольких кусков, причем как раз таких, которые могли послужить ключом к разгадке. Откуда, например, на закрытом, тщательно охраняемом таможенном складе посреди ночи взялась такая толпа вооруженных людей? И с чего это они вдруг затеяли перестрелку?

Конечно, по поводу последнего обстоятельства у Федора Филипповича имелись кое-какие догадки. В конце концов, где Сиверов, там, как правило, и пальба, потому что стрелять – это его профессия. Основная, так сказать, специальность. Но что же это, он один, что ли, накрошил столько трупов? Он, конечно, мог бы, но для такой работы нужен не пистолет, а как минимум пулемет, причем с неограниченным запасом патронов.

И еще. В донесении ясно сказано, черным по белому: большинство убитых – местные, одесские уголовники. И как это прикажете понимать? Можно, конечно, предположить, что албанцы, не рассчитывая только на свои силы, за большие деньги наняли себе подмогу в лице одесской братвы. Но, во-первых, времени у них на налаживание такого контакта было маловато, а во-вторых, они ведь не крепость штурмом брать собирались, а один несчастный грузовик с одним еще более несчастным водителем. Причем сделать это надо было тихо, не привлекая ничьего внимания, а они устроили там самое настоящее Бородино. Как у Михаила Юрьевича: «…смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой»… Слились они или не слились, на самом деле неизвестно, но после прочтения такого донесения начинаешь думать, что именно слились…

Так, читаем дальше. Грузовик с незначительными повреждениями обнаружен на причале… Так… Водитель в шоковом состоянии… Ну, это нам тоже понятно. Судя по отзывам Глеба, этот его Всеволод Витальевич – мужчина храбрости невеликой. Как же его, такого, угораздило под огнем вывести грузовик из этого пекла? Или помог кто? Похоже, что так оно и было. Да-а, Глеб Петрович, ночка у тебя, похоже, выдалась еще та…

И кстати, где он сам? Часть убитых еще не опознана (и вряд ли их когда-нибудь удастся опознать). Не попал ли, часом, Глеб в их число? Это грузовик, получив автоматную очередь в борт, поедет дальше как ни в чем не бывало – повреждения у него, видите ли, незначительные. А человеку, даже тренированному и опытному, такое угощение не переварить…

Федор Филиппович поймал себя на том, что уже далеко не впервые думает о Глебе Сиверове именно в таком ключе: он-де не железный, пуле все равно, и рано или поздно судьба, предначертанная теми, кто снабдил Глеба Петровича Сиверова новым лицом и фальшивой биографией, его отыщет. Где-то на кладбище давно стоит камень с его именем и фамилией, как будто ждет того, кто должен под ним лежать. Камню торопиться некуда, времени у него навалом, и он, конечно же, дождется…

Но Глеб возвращался живым ровно столько раз, сколько его заочно хоронили. А еще есть такая примета: тот, кого ошибочно похоронили за глаза, проживет дольше всех, кто поторопился выпить за упокой его души…

Один из трех лежавших на столе мобильных телефонов вдруг зажужжал и пополз по гладкой поверхности, как очень крупное и жирное насекомое. Генерал поймал его на краю стола и взглянул на дисплей. Сделанная четким шрифтом, черным по белому, на чистом русском языке надпись уведомила Федора Филипповича, что номер абонента определить не удалось. При этом номер мобильника, который генерал в данный момент держал в руке, был известен очень немногим; если уж на то пошло, номера этого телефона не знала даже его супруга.

Гадая, кто это мог его побеспокоить, Потапчук нажал клавишу соединения и осторожно, будто телефон и впрямь был кусачим насекомым, поднес трубку к уху.

– Слушаю, – сказал он. Трубка что-то быстро забормотала ему в ухо; Федор Филиппович нахмурился, поскольку услышанное показалось ему чьей-то неумной и в высшей степени неуместной шуткой. – Что? Выражайтесь яснее! Кто говорит? Какой еще к дьяволу помощник моториста?!

– Помощник моториста сухогруза «Донецк» Петр Глебов, – четко, по-военному, отрапортовал Глеб Сиверов.

Он сидел по-турецки на раскаленной крыше грузовика, подставляя голые плечи и грудь щедрому черноморскому солнцу, вдыхал полной грудью соленый морской ветер и наслаждался жизнью. Отраженный волнами солнечный свет слепил глаза даже сквозь темные очки; дизельный движок сухогруза, который был чересчур мал, чтобы с полным правом считаться таковым, бодро тарахтел под палубой; над пенной кильватерной струей в сизых клочьях стелющегося по воде дыма с пронзительными скрипучими воплями носились чайки. Со своего наблюдательного пункта Глеб пытался высмотреть дельфинов – не потому, что они были ему сильно нужны, а просто для полноты курортных ощущений, – но пока что не преуспел. Зато он урвал пару часов сна, сытно позавтракал и чувствовал себя просто превосходно. Даже общение с Всеволодом Витальевичем сегодня принесло ему не только удовольствие, но и кое-какую пользу – не слишком большую, но и не то чтобы совсем маленькую.

– А, это ты, – сообразив наконец, с кем разговаривает, проворчал на противоположном конце телефонной линии Федор Филиппович. – Значит, жив все-таки…

– Так-так, – сказал Глеб. – Вы, значит, уже в курсе? Быстро, однако, в наши дни распространяется информация!

– Работа такая – буркнул генерал.

– Ну да, конечно. Значит, я могу не утомлять вас пересказом…

– Фактическая сторона дела мне более или менее известна, – перебил его Потапчук. – Я имею в виду сам факт перестрелки на складе, количество трупов и изъятых стволов и прочую чепуху в этом же роде. Но черт меня побери, если я понимаю, что там у вас произошло! Признайся честно: это твои фокусы?

– Вы мне льстите, – сказал Глеб. – Я, конечно, приложил руку…

– Кто бы сомневался!..

– …но лишь в той мере, в какой это было необходимо. Понимаете, албанцы выслали нам наперехват целое воинское подразделение, а обнаружилось это, увы, когда они уже, как говорится, вышли на позиции. Скажу вам как на духу: если бы не счастливый случай, они бы меня закопали вместе с грузовиком. Один я бы от них, конечно, ушел, но с грузовиком, да еще на таком закрытом пространстве, это было просто нереально. Словом, не было бы счастья, да несчастье помогло.

– А какого рода было это несчастье, ты себе уяснил? – спросил Федор Филиппович. – А то я тут прочел отчет о твоих похождениях и, честно говоря, ни черта не понял. Какие-то одесские уголовники, крахмал какой-то… При чем тут, вообще, одесситы и крахмал? У них что, дефицит крахмала?

Глеб хмыкнул.

– Да нет, Федор Филиппович. Что у них действительно в дефиците, так это серое вещество. А крахмал – он, как известно, белый. Правда, если его намочить…

– Судя по тому, как ты представился, – перебил его Федор Филиппович, – ты находишься на борту корабля, который идет в сторону Константинополя и, следовательно, вот-вот покинет зону действия телефонной сети. Поэтому, если тебе не очень трудно, перестань трепаться и говори по делу.

– По делу… – Сиверов снова хмыкнул и, скрючившись, чтобы прикрыть от ветра огонек зажигалки, закурил сигарету. – По делу говорить трудно, – продолжал он, пуская дым по ветру. – Короче, этот болван, начальник службы безопасности порта, совместно с китайцами решил провернуть операцию по выявлению стукача – наводчика, который информировал местную братву о прибывающих в порт ценных грузах. Тут им как раз подвернулся идеальный случай: украинский Минздрав закупил в Китае крупнейшую партию чистого опия для нужд своей фармацевтической промышленности. Речь шла о нескольких тоннах сырья. Сами понимаете, такой куш здешние деловые ребята упустить не могли. Понимая это, наши умники погрузили весь опий на частную яхту и оставили до поры на рейде. А в таможенный склад под видом опия отгрузили восемь тонн высококачественного китайского крахмала. Затем организовали утечку информации, предупредили ОМОН и стали ждать…

– По-моему, не так глупо, – заметил генерал. – Главное, с размахом. Восемь тонн – это такая партия, для быстрой погрузки которой требуется немалое количество людей. Это дает прекрасную возможность разом сгрести всех, а потом колоть и крутить их, сколько душа пожелает. Представляешь, сколько «глухарей» они теперь раскроют? Зря ты, по-моему, обозвал этого начальника охраны болваном. Очень изобретательный мужчина…

– И к тому же обожающий секретность. Он так зашифровался, что его первый заместитель, который, как выяснилось, и был тем самым стукачом, успел спокойно, со знанием дела расстрелять двух своих подчиненных прямо на рабочем месте. А потом не менее спокойно встретил Паречина с грузовиком, отпустил милицейское сопровождение и пригнал грузовик прямо на таможенный склад. Пацаны уже прикидывали, как развесят шедевры из Третьяковки у себя в спальнях, но тут очень кстати обнаружилось, что в мешках сырье вовсе не для производства снотворного, а для киселя или, к примеру, клейстера, каким окна на зиму заклеивают.

– А откуда вся эта стрельба? Лично я на их месте бросил бы этот крахмал, а заодно и грузовик и постарался унести ноги.

– Они так и собирались поступить. Но тут кто-то нечаянно подстрелил албанского снайпера, который наблюдал за ними с крыши склада. Албанцы обиделись, и началась потеха…

– Нечаянно, говоришь? Могу себе представить…

– А что мне было делать? Позволить браткам спокойно уйти, а самому остаться наедине с двумя десятками автоматчиков? А так получилось очень весело: албанцы палили в украинцев, украинцы в албанцев, а потом подоспел ОМОН и начал прессовать всех без разбора. А я тем временем… ну, сами понимаете.

Протянув руку, Глеб пощупал свою одежду, разложенную здесь же, на горячей жестяной крыше трейлера. Майка была уже совсем сухая, а краденые джинсы находились на полпути к этому состоянию. Чистыми они после стирки не сделались, но зато перестали распространять удушливую вонь слезоточивого газа.

– Я так понял, что этого своего Паречина ты вытащил вместе с грузовиком, – после непродолжительной паузы сказал Федор Филиппович. – Чего я не понял, так это за каким дьяволом он тебе понадобился.

– По двум причинам, – не задумываясь, ответил Глеб. – Во-первых, без сопровождающего грузовик в Италию все равно бы не отправили. А я, как вам известно, с некоторых пор утратил этот статус.

– Ах да, – сказал генерал. – Ты же у нас теперь помощник моториста!

– Да. Капитан действительно оказался в курсе – именно «более или менее», как вы и говорили. Когда я посреди ночи, после всей этой пальбы, вскарабкался к нему на борт, мокрый, как водяной, весь в «черемухе», он даже не удивился. Спросил только, какие у меня есть документы, и тут же предложил должность помощника моториста. Правда, в машинное отделение спускаться запретил. Как будто я варвар какой-то! Тоже мне, невидаль, чудо техники – корабельный дизель!

– Паречин, – напомнил Федор Филиппович, которого капитан «Донецка» интересовал мало, в основном потому, что генерал и так знал о нем все, что может один человек знать о другом.

– Ах да, – спохватился Глеб, – Паречин. Так вот, с некоторых пор у меня зародилось подозрение, что он не просто водитель. Уж очень оперативно информация обо всем, что с нами происходило, поступала в Москву, а оттуда – к нашим друзьям из солнечной Албании. Причем происходило это, заметьте, минуя нас с вами…

– Довольно спорное предположение, – с сомнением произнес Потапчук.

– Это, Федор Филиппович, бесспорный факт! Видите ли, капитан этой посудины оказался настолько любезен, что поселил нас с напарником в одной каюте. Представляете, как обрадовался Паречин, повстречав меня? Я думал, его прямо там, на месте, Кондратий обнимет. Однако ничего, мужик он крепкий – выдержал. Ну, мы с ним потолковали и пришли к общему мнению, что, раз нам теперь предстоит несколько суток обитать в одном помещении, лучше, чтобы между нами не осталось никаких неясностей. Худой мир лучше доброй ссоры, понимаете? А поводов для ссоры после Чернигова у нас было сколько угодно.

– Ну-ну? – поневоле заинтересовавшись, произнес генерал.

– Ну, и Всеволод Витальевич, как добрый друг, рассказал мне кое-что о своей трудной, но интересной жизни. В том числе и о некоторых не слишком красивых ее моментах. Например, о том, как зарабатывал мелочь на карманные расходы, приторговывая на трассе соляркой из своего «мерседеса». Не то чтобы держал постоянную точку или, скажем, нарочно искал клиентов, но и случая не упускал, если таковой подворачивался. И вот однажды тормозит его на трассе какой-то приличного вида дяденька – как водится в таких случаях, во всеоружии, с канистрой и шлангом наготове. Ну и с кошельком, конечно… Паречин, естественно, наливает ему в эту канистру солярки под самую пробку, а дяденька вместо денег достает из кармана корочки и сует их своему благодетелю под нос: попался, мол, проклятый расхититель социалистической… то бишь федеральной собственности!

– Ты хочешь сказать, что это была вербовка? Не слишком остроумно…

– А в данном случае большого остроумия и не понадобилось. Этому Паречину достаточно показать «козу» из пальцев, и готово, он уже поплыл – делай с ним что хочешь.

– Ну и кому может понадобиться такой агент? Да еще и в каком-то «Спецтрансе»…

– А вот тут вы, Федор Филиппович, ошибаетесь. Именно в «Спецтрансе» и именно такой – тупой, послушный и исполнительный. Дурак, одним словом. Потому что и работа ему предстояла как раз такая, для дурака: регулярно отзваниваться шефу с дороги, докладывать о каждом мало-мальски важном происшествии и делать, что скажут. Именно так он и поступил тогда, под Черниговом: доложил, что я только что свалил двоих вооруженных типов на милицейской машине, получил приказ настучать на меня ментам и немедленно этот приказ выполнил. Кстати, последний свой доклад он сделал уже с борта «Донецка»: так, мол, и так, ценный груз доставлен к месту назначения, несмотря на яростное вооруженное противодействие превосходящих сил противника… В общем, согласен на медаль… А его вместо медали обложили по матушке и бросили трубку. Я понял это так, что он здорово разочаровал своего шефа тем, что остался жив после перестрелки на таможенном складе. Ему полагалось, избавившись от меня, довести грузовик до Ильичевска, а там тихо отдать концы.

– Да, – подумав, согласился Федор Филиппович, – это выглядит просто и эффектно. Неплохо задумано, черт подери! Хотелось бы мне познакомиться с этим его таинственным куратором.

– Думаю, это совсем несложно, – небрежно заявил Сиверов. – К тому же вы наверняка знакомы, и притом очень хорошо. Погодите, – сделав вид, что спохватился, испуганно воскликнул он, – я что, до сих пор вам не сказал?! Я ведь знаю, как его зовут! Ведь он же показал Паречину свое служебное удостоверение, да и вообще не скрывал ни своего имени, ни того, где и кем работает…

Глеб сделал эффектную паузу, но генерал на это не купился – он промолчал, тем более что разговор оплачивался не из его кармана. Впрочем, Сиверов по этому поводу не особенно расстроился: сюрприз, который он приготовил для Федора Филипповича, должен был с лихвой искупить это маленькое разочарование.

– Словом, как я и предполагал, московский друг наших албанцев служит на Лубянке, – сказал он. – По описанию Паречина, он моложе вас лет на десять-пятнадцать, но звание у него солидное, прямо как у вас, – генерал-майор. Генерал-майор ФСБ Потапчук Федор Филиппович – не знаете такого?

Подполковник Котов сидел на совещании и убивал время, рисуя в своем рабочем блокноте профили товарищей по работе. Способность к рисованию проявилась у него еще в раннем детстве, но художественного образования он не получил никакого, а потому никогда не брался за такое серьезное дело, как настоящий портрет, ограничиваясь тем, что принято называть дружескими шаржами. Как правило, получалось очень похоже, но на суд общественности Котов выносил свои творения крайне редко. И вовсе не потому, что стеснялся; просто в этих шаржах было так мало дружеского, что они, по правде говоря, больше смахивали на злые карикатуры. Времена, когда Петр Сергеевич Котов был настолько глуп и наивен, что позволял себе иметь друзей, давно канули в Лету. Да и где вы видели офицера госбезопасности, который, достигнув определенного профессионального уровня, не утратил бы детской веры в человечество?

В данный момент, сохраняя на лице выражение сосредоточенного внимания, подполковник Котов заканчивал рисовать шарж на генерала Потапчука. Два-три резких, уверенных вертикальных штриха, и изображенная на листке блокнота обыкновенной шариковой ручкой унылая физиономия приобрела окончательный, совершенный вид – ни прибавить, ни отнять. Как и все творения Котова, этот рисунок производил странное, двойственное впечатление: при несомненном портретном сходстве с генералом Потапчуком в данном изображении явственно проступали черты какого-то другого, низшего существа – старого, опустившегося алкоголика, давно впавшего в маразм и полное, окончательное ничтожество, но при этом, по явному недосмотру высшего начальства, все еще остающегося у власти. Это был Потапчук, каким его хотелось бы видеть подполковнику Котову; рисунок свидетельствовал об этом его желании так красноречиво и точно, что Петр Сергеевич, нанеся последний штрих, поспешно перевернул страницу, пока его художества никто не увидел.

– Таким образом, – продолжал бубнить Потапчук, по свойственной ему привычке внимательно изучая собственные ногти, – операцию по обеспечению безопасности известного вам груза можно считать благополучно завершенной. Судно уже миновало Босфор и к завтрашнему утру должно пройти Дарданеллы. Средиземное море надежно контролируется боевыми кораблями НАТО, так что нападение в пути я считаю маловероятным. Открытым остается только вопрос об источнике утечки информации. Полагаю, что после инцидента на таможенном складе Ильичевского морского порта существование такого источника можно считать доказанным…

Котов был готов услышать эту фразу, но чувство, испытанное им, когда она прозвучала, было трудно назвать приятным. Он жил с этим чувством уже не первый день, но сейчас оно достигло небывалой остроты. Подполковнику лишь с огромным трудом удалось сохранить на лице сосредоточенное и вместе с тем скучающее выражение – такое же, как у его коллег, сидевших бок о бок с ним за длинным столом в генеральском кабинете. Коллегам явно было невдомек, зачем товарищ генерал так многословно и нудно излагает прописные истины; Котов этого, кстати, тоже не понимал, но, поскольку упомянутые азбучные истины имели к нему самое прямое и непосредственное отношение, подполковнику было не до скуки.

Он снова, в который уже раз, попытался мысленно поставить себя на место Потапчука и с этой позиции трезво оценить шансы товарища генерала вычислить пресловутый источник утечки информации. Если бы все шло по разработанному Котовым сценарию, обнаружить и уличить его в связях с албанцами было бы очень трудно, если вообще возможно. Для этого нужно было в первую очередь заподозрить, что кто-то сливает противнику информацию, а подполковник продумал все так, чтобы ни у кого не возникло даже тени подобного подозрения. Но вот поди ж ты, с самого начала все пошло наперекосяк, а глупая бойня в порту вообще поставила на всей этой затее жирную точку.

Собственно, сама по себе данная затея Котова интересовала мало. Что его интересовало, так это предложенные албанскими друзьями большие деньги, которые он честно отработал. И ситуация, сложившаяся вокруг этого злосчастного грузовика с картинами, сейчас занимала его лишь постольку, поскольку она напрямую затрагивала его личные интересы, угрожала его безопасности. Напрасно, ах напрасно он перестраховался, введя в игру этого недоумка Паречина! Но кто же мог предположить, что ему посчастливится выжить? Это было решительно невозможно, и то, что водитель до сих пор продолжал дышать, служило лишним подтверждением старой истины, гласящей, что дуракам везет.

Вообще, поначалу эта операция здорово смахивала на игру в шахматы с самим собой, когда ты точно знаешь, какая именно сторона – черные или белые – должна выиграть партию. Потапчук с самого первого дня привлек Котова к разработке операции как специалиста, хорошо знакомого с потенциальным противником – албанцами. Петр Сергеевич действительно провел немало времени в том регионе и на самом деле близко познакомился с его обитателями – насколько близко, знал только он сам да его албанский партнер, Золтан. Разумеется, Котов настаивал на отправке груза сушей, но Потапчук уперся как баран: картины поплывут морем, и точка. И подполковник отступил, решив не перегибать палку.

Зато водителя он подобрал – супер, экстра, люкс! Опытный, на хорошем счету у начальства и при этом дурак набитый да еще и мелкий воришка в придачу. Завербовать его было легче легкого, и так же просто оказалось организовать ему эту загранкомандировку, поскольку руководство хваленого «Спецтранса», как выяснилось, тоже имело за душой кое-какие грешки, по сравнению с которыми проделки Паречина с бензобаком вверенного ему «мерседеса» выглядели невинными детскими шалостями.

Конечно, можно было повести себя чуточку скромнее и не украшать простого, в сущности, дела излишними деталями, этакими милыми финтифлюшками, вроде установления личного контакта с водителем под видом – кого бы вы думали? – самого генерала Потапчука. Ни к чему это было, как всегда оказываются ненужными и даже вредными любые излишества. Но там, где кончался творческий подход к делу, для подполковника Котова кончалось и удовольствие от любимой работы. В душе он был артист, художник в самом широком понимании этого слова, и, как правило, его художества получали полное одобрение начальства, поскольку всегда давали положительный результат. Но на этот раз он, кажется, перегнул палку, да и генерал неожиданно оказался на высоте. Котов почему-то был уверен, что Федор Филиппович полностью свалил всю работу по подготовке и проведению этой операции на его широкие плечи, а теперь вдруг оказалось, что все это время господин генерал водил за нос всех: и подполковника, и весь свой отдел, и начальство, и албанцев, и бог знает кого еще.

Во-первых, напарник Паречина на поверку оказался никаким не водителем, а опытным, тренированным бойцом и отличным стрелком. Когда Паречин сообщил, как ловко этот тип разделался с людьми, высланными Золтаном навстречу грузовику, у Котова даже возникло подозрение, что речь идет о легендарном Слепом – агенте-невидимке, которого Потапчук якобы использовал для особо важных и секретных поручений. В общем-то, в существование этого Слепого Котов не очень верил, но теоретически это было возможно.

И эта перестрелка в порту… Откуда там взялись какие-то вооруженные бандиты? И почему им взбрело в голову грабить таможенный склад именно этой ночью? Кто первый открыл стрельбу и зачем, если ни одной из воюющих сторон это не было нужно? И откуда там с такой воистину волшебной скоростью появился одесский ОМОН? Уж не проделки ли это товарища генерала?

– Я связался с нашими людьми в посольстве, – продолжая разглядывать ногти так внимательно, словно на них были записаны тезисы его выступления, продолжал Потапчук. – Имеется в виду, естественно, российское посольство в Риме. И они твердо пообещали мне вдумчиво и осторожно побеседовать с этим водителем, как его… – генерал пощелкал пальцами и бросил быстрый вопросительный взгляд на Котова.

Этот взгляд не выражал ничего особенного. Не было в нем ни угрозы, ни намека – ничего, кроме вполне понятной и простительной просьбы помочь вспомнить выскочившую из памяти фамилию какого-то несчастного водителя, который, по идее, должен быть счастлив и горд – а может, наоборот, до смерти напуган – тем обстоятельством, что о его существовании знает генерал с Лубянки. К тому же кто, как не Котов, номинально игравший в этой операции первую скрипку, мог дать товарищу генералу необходимую подсказку?

Тем не менее под этим вопросительным взглядом Петр Сергеевич похолодел. Почудилось ему вдруг, что Потапчук давным-давно знает все до мельчайших деталей и теперь просто играет с ним, как кошка с мышью. Но охватившее подполковника, близкое к настоящей панике чувство никак не отразилось на его сосредоточенном и одновременно скучающем лице.

– Паречин, – коротко напомнил он, набрасывая в блокноте очередной сверхчеловеческий профиль.

– Спасибо, – буркнул Потапчук, возвращаясь к разглядыванию своих ногтей. Это, однако, ничуть не успокоило Котова: было замечено, и не раз, что, притворяясь погруженным в изучение роговых отростков на кончиках собственных пальцев, старый лис на самом деле внимательно наблюдает за окружающими, все подмечает, запоминает, раскладывает по полочкам, а потом, когда приходит срок, вставляет всякое лыко в строго определенную строку. – Да, Паречин. Так вот, им придется заняться вплотную. В Италии с ним, конечно, побеседуют, но главный разговор, естественно, будет здесь. – Он легонько похлопал ладонью по краешку своего широкого стола. – Что?

Последний вопрос был обращен непосредственно к Котову. Он мог бы поклясться, что ни на одно мгновение не утратил контроля над выражением своего лица, и все же Потапчук ухитрился что-то заметить. Впрочем, этот вопрос мог объясняться тем, что старый хрыч сам не был уверен в правильности принятого решения и решил выслушать возможные возражения.

– Я не думаю, что это даст какой-то эффект, – задумчиво произнес Котов. – Я лично проверял этого Паречина перед отправкой в рейс, и он показался мне в высшей степени недалеким и благонадежным. Ни ума, ни фантазии, ни склонности к авантюрам… Он наверняка ничего не знает.

– В принципе, я тоже так думаю, – согласился Потапчук. – Однако часто бывает, что человек может что-то знать, сам не подозревая, что располагает ценной информацией. Для него это пустяк, случайная встреча, странный разговор, подоплеки которого он не понял…

Несколько человек согласно кивнули головами. Котов в данный момент с огромным удовольствием подошел бы к каждому из этих кивальщиков сзади и, положив ладонь на затылок, помог продолжить кивок – так, чтоб дубовая столешница треснула и развалилась на куски, не говоря уж о башке, такой же дубовой, как она.

– Воля ваша, Федор Филиппович, – сказал Котов, – но я почти уверен, что мы только зря потратим время. Надо искать того, второго, который сбежал по дороге.

– Вы имеете в виду второго водителя? – заломив густую бровь, уточнил Потапчук. – Что считаю это направление работы важным и даже необходимым, но отнюдь не приоритетным. Ведь это же все равно что искать иголку в стоге сена. Такой поиск может длиться годами и десятилетиями, и вы, Петр Сергеевич, наверняка прекрасно отдаете себе в этом отчет.

– Иголку в сене найти несложно, если иметь при себе магнит, – упрямо проворчал Котов.

– Это верно, как любая прописная истина, – не упустил случая съязвить генерал Потапчук. – И что же вы предлагаете использовать в качестве магнита? Я, например, сколько ни пытался найти ответ, не придумал ничего лучшего, чем все тот же Паречин и все тот же грузовик с картинами из Третьяковской галереи. Если человек, о котором мы говорим, действительно что-то замышлял, он, во-первых, должен незаметно следовать за грузовиком, надеясь улучить удобный момент для осуществления своих планов, а во-вторых, должен, по идее, хотеть поквитаться с Паречиным за попытку выдать его украинской милиции. Что?

Не шевельнув ни единым мускулом лица, Котов в зародыше задавил мальчишеское желание грубо огрызнуться. С логикой у Потапчука был полный порядок, и возразить по существу подполковник ничего не мог. Не отрываясь от разглядывания ногтей, генерал мастерски загнал его в готовую захлопнуться ловушку. Возможно, он и сам пока не знал, для какого именно зверя вырыл эту волчью яму, зато подполковник знал это превосходно. Он ясно видел разверзшуюся впереди яму и даже заостренный кол на ее дне, но сворачивать было некуда, и оставался последний путь к спасению – попытаться с разбега перемахнуть ловушку. Вот только дадут ли ему хорошенько разбежаться?

Как только Паречина возьмут и станут допрашивать, правда вылезет из этого дурака, как шило из худого мешка. Он начнет колотить себя в грудь и кричать, что действовал по заданию генерала ФСБ Потапчука. Узнав об этом, старый хрен рассвирепеет, но это, в принципе, уже ничего не изменит: так или иначе, Котову крышка.

Спасти его могла только смерть водителя. Одна жизнь в обмен на другую – именно так стоял вопрос. В этой ситуации не было ничего нового, вот только Котов в данный момент находился в Москве, на Лубянке, а Паречин, чтоб ему пусто было, путешествовал морем, приближаясь к проливу Дарданеллы. Завтра утром посудина, на которой он плывет, выйдет в Эгейское море, затем обогнет Пелопоннес и окажется в Средиземном море, на расстоянии примерно четырехсот километров от самой южной точки Албании. Если убедить Золтана, что еще не все потеряно, тогда… Тогда, черт возьми, и впрямь еще не все потеряно! При желании пройти полтысячи километров морем – пара пустяков. Времени у албанцев достаточно, они вполне могут выйти в море заранее и подождать «Донецк» в уютной бухточке одного из бесчисленных греческих островков. И это, между прочим, ничуть не более рискованно, чем идиотская перестрелка на портовом таможенном складе. Это же надо было до такого додуматься! Нет, не напрасно представители многих национальностей на Балканском полуострове воспринимают слова «албанец» и «дебил» как синонимы…

– Словом, вот что, Петр Сергеевич, – продолжал Потапчук. Тон у него теперь был сухой и деловитый – тон приказа, несмотря на почти домашнее обращение по имени-отчеству. И смотрел он теперь не на ногти, а прямо Котову в лицо, сев в кресле ровно и распрямив плечи. Под этим взглядом подполковник машинально встал и опустил руки по швам. – Вы в этом деле с самого начала, с первого дня, вам и карты в руки. Тем более что вы так хорошо понимаете роль магнита в поисках иголки… – Он сделал небольшую паузу, давая отшелестеть и смолкнуть сдержанным смешкам, за которые Котов готов был растерзать своих не ко времени развеселившихся коллег. – Так что поезжайте-ка вы, голубчик в Италию. Вылетите прямо завтра, утренним рейсом на Рим, и встретите там нашего подопечного. А то мне что-то беспокойно: как бы с ним чего не случилось, все-таки заграница…

– Империализм, – продолжая веселиться, подсказал кто-то.

Эта шутливая реплика прозвучала не без зависти, поскольку шутнику, в отличие от Котова, загранкомандировки никто не предлагал. Сам же подполковник стоял, не веря собственному счастью, и был озабочен только одним: как бы неуместная радость не отобразилась на его физиономии в виде глупой, до ушей, улыбки преступника, помилованного, оправданного и отпущенного на волю в последний миг перед казнью.

– Империализм не империализм, – сдержанно улыбнувшись, сказал Потапчук, – а чует мое сердце, что этот сбежавший водитель вполне может обнаружиться в Риме. Уж очень он, по отзывам, шустрый мужчина. Поэтому, Петр Сергеевич, я вас очень прошу проявить максимальную осмотрительность. С Паречиным потолкуйте, но главная ваша задача – живым и невредимым доставить его домой, в Москву.

Котов коротко, деловито кивнул, думая, что это как раз тот случай, когда волка настоятельно просят позаботиться об овце.

– Торопить его с возвращением не надо, – продолжал говорить Потапчук. – Зачем пугать человека и будоражить общественное мнение? Пусть сам ведет свой геройский грузовик домой, а вы его сопроводите.

Подполковник снова кивнул. Перспектива трястись по жарким украинским дорогам в кабине какого-то грузовика его не прельщала, но он-то, в отличие от Потапчука, точно знал, что никакой обратной дороги не будет, а значит, мог согласиться с чем угодно, вплоть до предложения проделать путь от Рима до Одессы вплавь, а из Одессы до Москвы – на четвереньках или по-пластунски.

Кабинет генерала он покинул, как на крыльях. Мало того, что ему улыбнулась неслыханная, небывалая удача, она, эта удача, была воспринята Котовым как явное и неоспоримое свидетельство того, что старый лис Потапчук действительно пошел стремительно стареть, глупеть и вскоре окончательно выйдет в тираж. Он не смог бы толком ответить, почему это его так радует, но факт оставался фактом: явные признаки интеллектуальной деградации дорогого шефа поселили в душе Петра Сергеевича спокойную уверенность в том, что все будет хорошо.

Что же до самого старого лиса с признаками интеллектуальной деградации, то он, едва за последним из участников совещания закрылась дверь, с силой потер обеими ладонями лицо, разминая затекшие от напряжения мимические мышцы, и громко, неизвестно кого имея в виду, произнес в пространство:

– Вот ведь сволочь какая!

Глеб сидел на крыше грузовика, по-турецки поджав под себя ноги, и смотрел туда, где над неправдоподобно синим, прямо как на картинке в детской книжке, ласковым южным морем виднелась похожая издали на низкое облако полоска суши, обозначавшая греческий остров Китира.

В последние дни это место и эта поза стали для него излюбленными. После того как «Донецк» миновал Дарданеллы, Сиверов буквально поселился на крыше «мерседеса». Не считая капитанского мостика, это была самая возвышенная точка на всем корабле, а на мостике на Глеба все время неприязненно косился капитан, который, хоть и был «более или менее в курсе», сразу заявил, что терпеть не может «всякие шпионские штучки» и не допустит, чтобы на его судне распоряжались какие-то «сухопутные агенты 007». При этом человеком он был, в сущности, очень неплохим и вполне добродушным, особенно за столом в кают-компании. Именно там после второго бокала сухого вина Глеб выпросил у него мощный морской бинокль, в который теперь и обозревал горизонт.

Погода по-прежнему стояла великолепная, море было спокойное, гладкое как стекло. Слегка закругленный форштевень «Донецка» резал эту стеклянную, неправдоподобно прозрачную толщу пополам, вспарывал ее, как ржавый крестьянский плуг, разваливал надвое и гнал вправо и влево от себя мелкую пологую волну, которая, затухая по дороге, катилась к овеянным древними мифами берегам Крита и Пелопоннеса. Всеволод Витальевич, несмотря на практически полный штиль, жестоко страдал от морской болезни, в результате чего Глеб получил дополнительный стимул подольше торчать наверху. Когда Паречин выбирался на палубу, чтобы по-братски разделить только что съеденную пищу с обитателями прозрачных средиземноморских глубин, Сиверов старался смотреть в другую сторону.

Вот и сейчас, заметив Всеволода Витальевича, на нетвердых ногах переступившего высокий комингс двери, Глеб оторвал пятки от горячего гладкого железа и, крутнувшись на пятой точке, развернулся на сто восемьдесят градусов, лицом к невидимому отсюда Криту. При этом он не преминул вспомнить царя Миноса, Тезея и того рогатого парня, что некогда бродил по знаменитому критскому лабиринту. Ему подумалось, что деятельность героев всегда разрушительна, а те, кто толкает их на подвиги, вообще, как правило, суть просто кровожадные болваны. Вольно же было царю Крита кормить Минотавра греческой молодежью! Мог бы и баранами обойтись, и тогда Тезею не пришлось бы делать то, что он сделал с несчастным, проведшим всю жизнь в одиночном заключении человекобыком. А что в итоге? Минотавра больше нет, лабиринт лежит в руинах, и все, что осталось от былого величия Крита, – детские сказки… А вот если бы вместо безоружного Минотавра в том неравном бою пал задавака Тезей, парень с бычьей головой, возможно, до сих пор бродил бы по каменным коридорам, а туристы со всего мира валом валили бы на Крит и отстегивали бешеные деньги только за то, чтобы издалека послушать отголоски его голодного рева.

«Надо бы поделиться идеей с греками, – подумал Глеб, обводя биноклем линию горизонта. – Попросить Федора Филипповича, чтобы как-нибудь через МИД посоветовал им запустить в развалины хорошего племенного быка. Как он замычит да как выставит из-за камня рогатую башку! То-то будет сенсация! А еще можно устроить небольшую племенную ферму где-нибудь поближе к четвертому реактору Чернобыльской атомной станции и разводить там телят. Лет пять поэкспериментировать – глядишь, хоть один Минотавр да получится. И продать его грекам… ну, скажем, за миллиард евро. Да их конкуренты по туристическому бизнесу даже разориться до конца не успеют – раньше от зависти удавятся!»

С правого борта доносились утробные звуки, кашель, харканье и плеск, временами перекрывавшие даже шум судовой машины, – там Всеволод Витальевич кормил рыбок макаронами по-флотски и компотом из сухофруктов. Тошнило его регулярно, но он не менее регулярно съедал все, что клал ему в тарелку судовой кок Женя, – съедал, немедленно зеленел, покрывался холодной испариной и, обеими руками рот, с раздутыми до предела щеками и выпученными, красными, как у кролика, глазами пулей вылетал из-за стола. Команда «Донецка» к исходу вторых суток пути признала Всеволода Витальевича глубоко принципиальным человеком и с живым интересом наблюдала за его поединком с собственным желудком, заключая по ходу дела небольшие пари. Пока счет был ничейный, но ни один из противников не думал сдаваться: водитель упорно приучал свой строптивый пищеварительный тракт к морской качке, а тот не менее упорно отказывался к ней привыкать.

Но была в этой неизбывной сухопутности Всеволода Витальевича и хорошая сторона: оказалось, что его нежный организм в условиях морского путешествия столь же бурно и отрицательно реагирует на никотин. И теперь, закончив свои дела у борта (почему-то неизменно у правого) и вытирая тыльной стороной ладони красные, слезящиеся глаза, Паречин неизменно провозглашал: «Зато теперь, может, курить брошу. Это ж какая экономия!» При том что всем существующим в мире сортам сигарет Всеволод Витальевич предпочитал широко известную марку «чужие», Глеб сильно сомневался, что экономия, о которой шла речь, получится достойной упоминания.

Когда Всеволод Витальевич не блевал, не отходил после этого мучительного процесса, не ел и не спал, он лежал на своей койке в каюте и монотонно поносил кретинов, которые придумали отправить выставку морем, игнорируя факт существования прекрасных европейских дорог. Что до Глеба Сиверова, то он все эти дни просидел на крыше «мерседеса» с превосходным морским биноклем в руках, озирая горизонт и ожидая событий, которых, по его мнению, было не миновать.

Услышав знакомую реплику насчет отказа от курения и последовавшую сразу же, неизвестно к кому обращенную просьбу угостить сигареткой, Глеб понял, что очередная схватка с желудком и собственной жадностью завершилась полным поражением Всеволода Витальевича, и снова развернулся на сто восемьдесят градусов. Крит – слишком крупный и густонаселенный остров, расположенный к тому же на добрых пятьдесят километров дальше от побережья, чем Китира. А при том что от самой южной точки албанского побережья до той же Китиры будет километров четыреста пятьдесят по прямой, лишние полста верст для легкого катера – тоже расстояние…

Увидев вдали, у самого горизонта, две темные точки, Глеб покрутил колесико бинокля, настраивая резкость, а затем встал на крыше грузовика во весь рост, как будто это могло улучшить и без того прекрасную видимость.

Критское море – водоем достаточно оживленный. Его акваторию бороздит множество морских паромов, связывающих Крит с материком и другими островами Греческого архипелага; о яхтах же и прочих мелких суденышках говорить и вовсе не приходится. Но вид двух быстро увеличивающихся в размерах темных точек у северного горизонта почему-то вызвал у Глеба острое желание принять кое-какие подготовительные меры. Сиверов не привык противиться подобным желаниям: как правило, они возникали в результате проделанной огромной аналитической работы и практически всегда приходились как нельзя более кстати.

Посему он поспешно опустил бинокль, стал на колени и, нашарив в кармане полоску ключа, вставил ее в неприметное отверстие в металлической крыше полуприцепа. Запыленный лист выкрашенной в белый цвет жести, подбитый изнутри толстым, пористым слоем изолирующего вещества, легко вышел из пазов. Глеб отложил его в сторону и осмотрел содержимое мелкого, но достаточно вместительного тайника, выбирая нужный инструмент.

Снайперская винтовка Драгунова лежала третьей слева. Глеб взял ее, быстро проверил магазин, снял защитный колпачок с оптического прицела и передернул затвор. Прежде чем посмотреть в прицел, он скользнул взглядом по палубной надстройке и увидел наверху, в одном из задних окон мостика, бледное, с темным пятном открытого рта лицо капитана. Какого дьявола старому морскому волку понадобилось смотреть не прямо по курсу, а назад, на корму, Сиверов не знал. Можно было предположить, что виновата тут была частичная информированность Антона Митрофановича о характере данного рейса да еще не вполне обычные обстоятельства, при которых Глеб появился на судне. Похоже, капитан всю дорогу ждал неприятностей, и теперь, когда родные берега оказались дальше, чем цель путешествия, его дурные предчувствия достигли своего пика – как и предчувствия Сиверова. Сообразив это и кое-что еще, Глеб улегся на живот и только после этого припал глазом к окуляру оптического прицела.

Нагретое средиземноморским солнцем железо кузова ощутимо припекало сквозь ткань тельняшки и брезентовых штанов, как будто стрелок разлегся посреди стоящей на медленном огне сковородки. Через оптический прицел видимость была лучше, чем в бинокль, да и расстояние, надо полагать, изрядно сократилось. Теперь Глеб видел, что катеров не два, а целых три – легкие быстроходные машины, вроде тех, что таскают за собой надувные бананы на пляжах, разве что чуть более мощные и вместительные, шли прямо на «Донецк», постепенно расходясь широким веером, чтобы взять старую посудину в клещи. Противопоставить этому маневру было нечего – бывший рыболовный траулер даже в свои лучшие деньки не был рассчитан на участие в скоростных регатах.

Катера приближались, волоча за собой длинные пенные усы. Они непривычно низко сидели в воде и как-то очень уж слабо для такой скорости задирали нос. Когда расстояние сократилось еще немного, Глеб понял, в чем дело: кто-то не поленился, как умел, кустарным способом и явно второпях, бронировать их подручными материалами. Защищены были стеклянные ветровые щитки, прикрытые установленными снаружи листами металла с кое-как прорезанными в них смотровыми щелями. Глеб видел какие-то куски проволоки и даже веревки, которыми эта «броня» крепилась к корпусу. Выглядело все это не ахти, но от пули, особенно автоматной, могло защитить. Такие меры предосторожности не только прямо и недвусмысленно указывали на серьезность намерений, но и говорили о некотором уважении, которое охотники в катерах испытывали к своей потенциальной жертве.

– …Твою мать, затеял?! – внезапно коснулся его слуха металлический, явно усиленный мегафоном, яростный рев, в котором лишь с огромным трудом можно было узнать голос милейшего капитана Антона Митрофановича.

Повернув голову, он увидел капитана, который по пояс высунулся из рубки и грозил ему кулаком, сжимая в другой руке мегафон. Глеб издали показал ему бинокль, потыкав им в сторону моря. Капитан заметно удивился, оставил мегафон и тоже взялся за бинокль. Убедившись в этом, Глеб снова заглянул в прицел.

Он увидел человека, который, стоя в переднем катере, тоже смотрел в бинокль. Окуляры, лось, были направлены прямо на Глеба, но он тут же сообразил, что иначе и быть не может: в конце концов, главной целью нападения был грузовик, на крыше которого он сейчас лежал. Человек с биноклем был по грудь прикрыт железным щитом, который походил на снятую с какого-то догнивающего в затоне рыбацкого суденышка дверь. Так оно скорее всего и было; в двери имелся даже круглый иллюминатор, через который, судя по всему, рулевой смотрел на белый свет. Позади наблюдателя с биноклем смутно виднелась фигура еще одного человека, который держал поперек груди некий продолговатый предмет мучительно знакомых очертаний. Приглядевшись, Глеб сообразил, что видит не что иное, как «тип 56» – широко распространенную в странах третьего мира китайскую копию старикашки «Дегтярева».

– Вторчермет ограбили, – проворчал он.

Впрочем, он знал, что не прав: при своем весьма почтенном возрасте данный пулемет мог доставить команде «Донецка» массу неприятностей.

Он снова посмотрел на мостик и встретился взглядом с капитаном. Антон Митрофанович вопросительно мотнул подбородком в сторону приближающихся катеров: дескать, что это еще за диво? Похоже, он уже успел разглядеть и импровизированную броню, и ручной пулемет; на вооружение греческих пограничных катеров все это походило очень мало, и добрейший капитан, кажется, начал понимать, что «шпионские игры» довели-таки его до настоящих неприятностей.

Чтобы капитан поскорее перестал недоумевать и начал действовать, Глеб провел ладонью наискосок ото лба к виску через левый глаз, изобразив черную повязку – непременный атрибут пирата из детской книжки. Вопросительно подняв брови, капитан скрестил под подбородком руки со сжатыми кулаками и оскалился, очень похоже изобразив «Веселого Роджера». Глеб утвердительно кивнул и махнул рукой, приглашающим жестом указав на свой тайник.

После этого он временно забыл о капитане и прочих посторонних предметах, полностью сосредоточив свое внимание на приближающихся катерах. Теперь было видно, что там полно людей и стрелкового оружия. Намерения этих людей были ясны, а дальность боя «драгуновки» позволяла открыть огонь уже сейчас, что немного остудило бы их пыл, однако Глеб медлил до тех пор, пока не узнал в одном из пассажиров переднего катера – том самом, что смотрел на «Донецк» в бинокль, – знакомое лицо, примеченное еще во время ночной перестрелки на таможенном складе Ильичевского порта. Вот теперь ситуация не стала бы понятнее, даже если бы ребята в катерах потрудились перед началом атаки переправить на «Донецк» официальный документ с подробным перечислением запланированных действий – так сказать, протокол о намерениях.

Убедившись, что ошибки быть не может, Глеб аккуратно навел перекрестие прицела на человека с биноклем и плавно потянул спусковой крючок. Приклад дружески толкнул его в плечо, окуляр на долю секунды заволокло легким дымком. Человек с биноклем, после понесенного в Ильичевском порту бесславного поражения на суше решивший примерить адмиральский мундир и попытать счастья в морской баталии, уронил бинокль за борт и упал – к сожалению, не в море, а в кокпит своего катера. Торчавший позади него пулеметчик пригнулся – наверняка раньше, чем успел хоть что-нибудь сообразить, – и это послужило лишним доказательством того, что Глеб имеет дело с опытными, хорошо обстрелянными бойцами.

Он немного сдвинул ствол, поймал в прицел круглый иллюминатор в ржавой корабельной двери, заменявшей броневой щит, и выстрелил, ни на что особенно не рассчитывая. Однако достиг цели: катер пьяно вильнул, лег на борт и пошел круто забирать вправо, наперерез одной из двух машин, что шли за ним. Глеб подумал, что, если бы убитый рулевой завалился не в правую сторону, а в левую, все было бы наоборот, но дело бы от этого нисколько не изменилось: это был как раз тот случай, когда перемена мест слагаемых никак не влияла на сумму.

Из-за непредсказуемого маневра потерявшего управление головного катера четкий наступательный порядок атакующих расстроился. Одному из катеров тоже пришлось резко отвернуть, чтобы избежать столкновения, а последний, которому ничто не мешало продолжать атаку, снизил скорость, явно не желая в одиночку приближаться к жертве, продемонстрировавшей способность так чувствительно кусаться на расстоянии. Чтобы добавить противнику информации к размышлению и хоть немного изменить баланс сил, Глеб прицелился и выстрелил по моторному отсеку отвернувшего и тем самым открывшего свою корму головного катера.

Никакого немедленного эффекта от этого выстрела не произошло, да Сиверов и не рассчитывал, что катер, как в кино, взорвется и разлетится на куски от винтовочной пули. Хотя, конечно, мог бы – просто, чтобы сделать приятное стрелку…

Краем уха он услышал, как кто-то карабкается на крышу полуприцепа, оскальзываясь на гладком горячем железе и невнятно матерясь сквозь зубы. Послышались шаги, и тут где-то совсем рядышком раздался характерный тупой, короткий металлический лязг, свидетельствующий о том, что люди в катерах не дураки и тоже знают, что мощная винтовка с оптическим прицелом – хорошая, полезная в хозяйстве вещь. Обращаться с этой полезной вещью они тоже умели, и человек, только что вскарабкавшийся на крышу «мерседеса», не пострадал исключительно потому, что катера мотало и швыряло на поднятых ими же волнах, так что снайперу было чертовски трудно взять верный прицел.

– Ляг! – не поворачивая головы, рявкнул Глеб.

Человек упал рядом с ним с прямо-таки деревянным стуком, как будто кто-то уронил бревно. Глеб вынужден был обернуться, чтобы проверить, явилось это падение результатом его окрика или более меткого выстрела с катера.

Капитан был цел и невредим и, кроме всего прочего, сжимал в кулаке пистолет Макарова, который ему как капитану дальнего плавания полагался по штату. Только серьезность сложившейся ситуации заставила Сиверова удержаться от смеха при виде этого, с позволения сказать, оборонительного оружия.

– Головы не поднимать, – предвосхищая вопросы и обвинения, резко скомандовал Глеб. – Раздать оружие команде. Над фальшбортом не высовываться, стрелять лучше всего через шпигаты, потому что эти ребятки, в отличие от твоих матросов, очень хорошо умеют пользоваться оружием. Когда подойдут поближе, открывайте огонь. Их нельзя подпускать к кораблю.

– А что будет? – спросил капитан, подползая поближе к открытому тайнику в крыше полуприцепа и заглядывая внутрь.

– Абордаж, – ответил Глеб. – По всем правилам и со всеми вытекающими последствиями. Пленные им ни к чему, добыча – тоже. Они просто загрязнят Средиземное море еще одной грудой ржавого железа, только и всего. А о нас позаботятся рыбки.

Добрейший Антон Митрофанович отпустил еще одно замысловатое, многоэтажное, совершенно непечатное выражение из тех, коими испокон веков славились русские моряки, особенно военные, и на этом дискуссия была окончена. Глеб снова припал щекой к прикладу и вплотную занялся катерами. Меткий снайперский огонь, ведущийся с большого расстояния, заставил приближавшиеся суденышки маневрировать, уклоняясь от пуль, которые безошибочно находили бреши в импровизированной броне. Если бы не это чертово железо, Глеб, пожалуй, сумел бы отразить нападение еще на дальних подступах, перещелкав, как куропаток, большую часть атакующих, а остальных заставив радикально пересмотреть свои планы.

Он слышал, как распластавшийся на крыше трейлера капитан по одному передает вниз автоматы. Название и характеристики судна, на котором трейлер предполагалось отправить в Италию, а также состав экипажа были известны заранее, поэтому тайник в крыше укомплектовали не как попало, а так, чтобы оружия хватило всем и еще кое-что осталось на всякий пожарный случай. Помимо винтовки, находившейся сейчас в руках Сиверова, это были в основном автоматы Калашникова – старые, добрые, безотказные АКМ калибра 7,62, с деревянными прикладами и смешными рожками из рыжей пластмассы, давно снятые с производства, но от этого не ставшие менее грозными, а главное, менее знакомыми русским и украинским мужикам, когда-то отслужившим срочную в рядах доблестной Советской армии. Снизу, с палубы, уже доносились одобрительные возгласы и знакомый скользящий лязг затворов: похоже, пока катера были далеко, происходящее воспринималось командой как некая веселая игра, призванная разнообразить скуку плавания по спокойному, ласковому морю.

Глебу наконец удалось отыскать на одном из катеров человека со снайперской винтовкой – его выдал отраженный окуляром прицела солнечный лучик. «Драгуновка» сухо щелкнула, как пастуший кнут, и вражеский снайпер кувыркнулся за борт вместе с винтовкой, доставив Глебу огромное удовольствие – не столько тем, что сам пошел ко дну, сколько тем, что утопил оружие, державшее Сиверова в постоянном и очень неприятном напряжении.

– Красиво, – вслух оценил это зрелище добрейший Антон Митрофанович.

Глеб оглянулся. Капитан стоял на одном колене рядом с открытым опустевшим тайником и смотрел на море в бинокль. На этот раз Сиверов не смог сдержать улыбку, потому что галстука на капитане уже не было, а в распахнутом вороте расстегнутой до середины груди форменной рубашки (Антон Митрофанович, хоть и командовал ржавым корытом, был большой аккуратист и приверженец строгой, прямо-таки военно-морской дисциплины) красноречиво отсвечивал полосатый треугольник тельняшки. Картину дополнял прислоненный к колену автомат, да и торчавшая из кармана брюк рукоятка «Макарова» не казалась лишней в этом героическом образе.

– Красиво, – повторил капитан и тяжело, протяжно вздохнул. – Только, как подумаю, что за эти художества отвечать придется… А ведь спросят!

– Ты сначала доживи до этого, – оптимистично ответил Сиверов. – А то, если будешь и дальше торчать тут, как памятник, отвечать придется старпому. И вообще, чего ты паришься? Найдем что ответить. А может, и искать не придется…

– Твои бы слова да богу в уши, – проворчал капитан, поспешно укладываясь на живот и выставляя перед собой ствол автомата.

– Это ты зря, – сказал ему Глеб. – Им нужен грузовик, и стрелять они станут именно по нему…

Его слова получили немедленное подтверждение в виде пулеметной очереди, пробившей переднее колесо тягача. Машина грузно осела на один бок, крыша полуприцепа накренилась, и Антон Митрофанович поехал по ней головой вперед. Глеб поймал его за штаны, хотя капитан в этом не особенно нуждался: крен был не так велик, чтоб морской волк свалился головой вниз, подвергнув тем самым угрозе повреждения палубу своего судна.

– Поэтому, – спокойно, словно его не прерывали, закончил Глеб, – спускайся вниз и принимай командование. Да скажи, чтоб не устраивали фейерверк, патронов всего по два рожка на брата, а в бою это – пшик.

Как будто иллюстрируя его слова, на палубе «Донецка» прогремела автоматная очередь – длинная, чуть ли не на весь рожок.

– Пр-р-р-роститутки!!! – надсаживаясь, проорал кто-то, может самый нетерпеливый стрелок. – Сколько можно машину уродовать?! Что она вам сделала, суки?!

Вслед за этим криком души опять последовала очередь, куда более короткая, чем первая, закончившаяся едва различимым щелчком бойка, упавшего на пустой патронник.

– Беречь патроны! – командирским уверенным басом крикнул капитан и довольно ловко, как будто всю жизнь ходил на большом паруснике, а не на теплоходе, полез вниз.

Глеб приподнялся на руках и с изумлением оглядел палубу, отыскивая взглядом крикуна. Он не ошибся: драгоценный Всеволод Витальевич, который, по искреннему убеждению Глеба, в данный момент должен был лежать на койке, а может, даже и под койкой, засунув голову под подушку, на самом деле нигде не лежал, а, скорчившись под прикрытием железного фальшборта, неумело, но с огромным энтузиазмом вставлял в автомат новый рожок. Ни на лице его, ни в движениях не усматривалось ни малейших следов морской болезни; по фальшборту барабанили ответные очереди, из иллюминаторов палубной надстройки дождем сыпались стекла, но возмущенный до глубины души очередным покушением на вверенное ему транспортное средство Паречин не обращал на все это опасное безобразие ни малейшего внимания. Глеб в очередной раз поразился многогранности и (вот именно) загадочности пресловутой русской души. Вот уж кому на миру и смерть красна! Предоставленный самому себе, Паречин был слизняк слизняком. Но здесь, в общем строю, под командованием бравого капитана (официального лица, наделенного на судне всей полнотой власти, вплоть до права регистрировать браки и сажать под арест), с автоматом в руках – родным, советским, непревзойденным, памятным еще со времен золотой юности, – перед лицом конкретного противника – о, тут Паречин превратился в настоящего орла! Ума у него, правда, все равно не прибавилось, но где, в конце-то концов, вы видели орла с университетским дипломом?

Катера подошли уже довольно близко. Тот, что раньше был головным, теперь плелся в хвосте, волоча за собой довольно длинный и густой шлейф дыма. Глеб понял, что не зря потратил патрон, наудачу пальнув по моторному отсеку: один из двух двигателей катера действительно вышел из строя и, кажется, даже горел, но подбитая посудина упорно продолжала атаку. Даже она приближалась гораздо быстрее, чем хотелось бы Глебу, и, поймав себя на этой мысли, он пожал плечами: что значит – быстрее, чем хотелось бы? По правде говоря, ему бы очень хотелось, чтобы катера вообще не приближались, да вот беда: его мнением по этому вопросу как-то забыли поинтересоваться.

Он выпустил из обоймы «драгуновки» последний патрон, подстрелив рулевого того катера, что был ближе всех, отложил ставшую бесполезной винтовку и взял последний из спрятанных в тайнике автоматов. Снайперская винтовка – доброе оружие, но в ближнем бою она теряет все свои преимущества. Автомат в такой ситуации куда лучше; честно говоря, Глеб сейчас предпочел бы что-нибудь вроде авиационного «Дженерал Электрик Миниган», того самого шестиствольного страшилища, которое прославил Арнольд Шварценеггер в «Терминаторе-2» (конечно же, на турели: все же Глеб Сиверов не терминатор), но это было бы уже просто неспортивно, прямо как охота на стадных животных с помощью осколочных бомб или боксирование трехкилограммовыми гантелями.

Поэтому он взял автомат, сунул в глубокий карман просторных парусиновых штанов запасной рожок и, как был, босиком, спрыгнул на горячую от средиземноморского солнца палубу.

Примерно в то время, когда Глеб Сиверов разглядел в бинокль приближающиеся со стороны острова Китира моторные катера, в римском аэропорту приземлился самолет, прибывший утренним рейсом из Москвы.

Пузатый аэробус подрулил точно к пассажирскому коридору. Процесс высадки пассажиров немного напоминал то, как уходит вода из кухонной раковины через частично засоренную трубу: самолет играл роль раковины, коридор – трубы, а пассажирам досталась незавидная участь – изображать утекающую из раковины по трубе грязную воду. Впрочем, роль пассажиров всегда незавидна: едва ступив на борт авиалайнера, железнодорожного вагона или иного транспортного средства большой вместимости – какого-нибудь «Титаника», например, – они разом утрачивают какую бы то ни было власть над собственными судьбами, превращаясь в груз, столь же безответный и подверженный любым превратностям пути, как и несколько тонн, скажем, картофельных клубней.

Из узкого, с кремовыми стенами и полукруглым прозрачным потолком коридора пассажиры просочились в терминал аэропорта – в точности так, как грязная вода, пройдя по трубе, попадает в коллектор городской канализации. Высокий, широкоплечий, прилично одетый мужчина лет сорока с небольшим, неторопливо двигавшийся почти в самом хвосте процессии, подумал между делом, что на этом сантехнические сравнения пора закончить. Аэропорт – коллектор, Рим – отстойник… Что дальше? Еще со времен питекантропов общеизвестно, что этот мир – огромная смердящая куча дерьма. Перефразируя известное изречение, можно сказать: весь мир – нужник, а люди в нем как черви… И в сущности, ничего нового и оригинального в этом нет. Ну черви, ну и что? С червями тоже можно иметь дело, нужно только знать как. А то протянешь руку, думая, что перед тобой какой-нибудь безобидный опарыш, а он возьмет, сволочь такая, и оттяпает тебе эту руку до самого плечевого сустава. А то и не одну, а сразу обе, и чем ты, умник, станешь тогда в носу ковырять?

Но все-таки в основной своей массе люди – это именно безвредные опарыши или личинки самых обыкновенных мух, бессмысленно и безобидно (хотя и очень противно) копошащиеся на дне выгребной ямы. Это очень старая аксиома, и за тысячелетия ее существования наиболее разумные и практичные представители рода человеческого выработали стройную, безотказную систему обращения со всем этим быдлом: «Нажми на кнопку – получишь результат». Главное – знать, куда и когда нажать; если жать правильно, вся эта копошащаяся, жрущая, размножающаяся и выделяющая все новые и новые килотонны дерьма масса станет послушно плясать под твою дудку.

Пассажир решительно прервал эти неаппетитные рассуждения. Рассуждай не рассуждай, а как оно повелось испокон веков, так и останется. И не нам это менять, да и ни к чему это – менять… Устраиваться надо уметь, а то – менять… Когда-нибудь были перемены к лучшему? А все почему? А потому, что изменить мир, как правило, стремится тот, кто оказался не в состоянии сам приспособиться к существующему порядку вещей. Червяк приспособился, а он, видите ли, не может! Ну и сидел бы себе тихонечко, сопли жевал, так нет – мир ему надо переустраивать, революции делать! Тьфу! Собственную жизнь устроить не могут, уроды, а туда же – судьбы человечества устраивать…

Высокий, стройный, широкоплечий пассажир полагал, что свою собственную жизнь он устроил наилучшим образом. Вокруг него была Италия, овеянный тысячелетней славой город-герой Рим (а мог бы, между прочим, быть какой-нибудь Мухосранск, Пропойск или вообще село Суходрищево); руку оттягивала увесистая дорожная сумка, в которой лежали вовсе не подштанники, а душу грела перспектива в очень скором времени покончить со всеми неприятными делами и зажить по-настоящему, по-человечески. Правда, галстук, давно уже ставший привычной и даже неотъемлемой деталью гардероба, сегодня почему-то немилосердно натирал шею, как будто пассажир впервые его нацепил. В связи с этим ему вдруг вспомнился его старший брат – никчемный болтун, у которого не хватило запала даже окончить институт, куда он поступил без особых усилий – что называется, с полпинка. Со второго курса этого самого института его призвали в армию и отправили исполнять интернациональный долг в Афганистан – обычное дело в те времена, через это многие прошли. Брат даже вернулся домой без единой дырки в шкуре, но по возвращении ударился в жуткую браваду а-ля Эрих Мария Ремарк – потерянное поколение и все такое прочее, – отпустил бороду, бросил учебу и подался в плотники, поскольку как-то кормиться надо было даже ему. Так вот этот придурок, которого пассажир не видел уже, дай бог памяти, лет десять или двенадцать, помнится, все порывался надеть на работу, прямо под плотницкую робу, на голое тело, старый отцовский галстук шириной в полторы ладони, чтоб прораб не слишком задавался. Смешно? Да нет, скорее глупо, как и вся его никчемная жизнь…

Основную массу прилетевших чартерным рейсом пассажиров составляли горластые, скверно одетые туристы, которые, правда, очутившись в незнакомой обстановке, малость попритихли и сбились в плотную кучу – ни дать ни взять стадо баранов у ворот загона. Сопровождающий с профессионально противным голосом кое-как упорядочил эту банду, заставил разобраться в колонну по одному и направил к пункту таможенного контроля. Поскольку стадо поперло через так называемый «красный коридор», одинокий пассажир решительно двинулся к зеленому. Все равно смешаться с толпой ему бы не удалось – слишком прилично он был одет, да и держался совсем не как турист.

Скучающий итальянский таможенник за барьером «зеленого коридора» мигом оценил спокойную уверенность его походки и строгий покрой дорогого, хоть и слегка помятого во время перелета, делового костюма. Нарочитая непринужденность, с которой пассажир нес простую дорожную сумку, явно гораздо более тяжелую, чем он старался показать, заставила таможенника слегка насторожиться. Да, русские туристы повсюду таскаются с туго набитыми баулами, в которых чего только нет. Но это, во-первых, был никакой не турист, а если даже и турист, то весьма состоятельный. Такому незачем, собираясь в дорогу, паковать в одну сумку еду, одежду, обувь и белье, уминая все это добро коленом, чтоб больше влезло. Такие люди, как этот пассажир, обычно путешествуют либо с грудой дорогих чемоданов, либо с одним только плоским кейсом, где лежат документы на очередную сделку. А то и просто с ноутбуком в чехле, который заменяет им весь остальной багаж, да с пластиковой кредитной карточкой в кармане, которая всегда поможет без труда раздобыть недостающее, будь то пара носков или шикарный автомобиль.

Словом, матерчатая черная сумка – толком и не поймешь, дорожная или спортивная, – тяжело оттягивала руку пассажира и странно дисгармонировала с его обликом лощеного европейского джентльмена, и это несоответствие, разумеется, не ускользнуло от внимания опытного итальянского таможенника. Времена настали неспокойные, и если прежде в такой вот сумке скорее всего обнаружилась бы небольшая партия красной икры, несколько десятков пар золотых часов или еще какая-нибудь мелкая контрабанда, привезенная из дикой России в цивилизованную Италию с целью заработать на подержанный автомобиль, то теперь там могло оказаться все что угодно, вплоть до заряда взрывчатки огромной разрушительной силы. Могло там, разумеется, оказаться и что-нибудь вполне невинное – обычный багаж человека, который, заработав на приличный костюм и авиабилет до Рима, еще не успел обзавестись соответствующими его теперешнему благосостоянию привычками и манерами. Но на этот случай в запасе у таможенника всегда имелась профессионально-вежливая улыбка и штампованная фраза: «Простите, синьор, вы же понимаете – служба! Добро пожаловать в Италию!»

Пограничник проверил у пассажира паспорт, шлепнул туда свой штамп и кивнул, предлагая следовать дальше. Таможенник пробежал глазами протянутую ему декларацию, в которой, как и следовало ожидать, не было указано ничего особенного, кроме суммы наличности, лишь едва-едва превышавшей необходимый минимум, установленный для въезжающих на территорию Евросоюза иностранцев. Сумку свою пассажир продолжал держать в руке, даже не подумав поставить ее на барьер, но таможенник хорошо видел ее в наклонном зеркале, установленном позади пассажира специально с этой целью.

Несмотря на работу мощных кондиционеров, в зале было душновато. Таможенник заступил на смену меньше часа назад, но уже успел изрядно вспотеть и заскучать. Ему подумалось, что, возможно, с этим русским лучше не связываться – пусть себе идет. Не мусульманин все-таки, за каким дьяволом ему может понадобиться тащить в Рим взрывчатку? Как будто здесь своей мало…

– Что-нибудь не в порядке? – обнажая в улыбке не слишком ровные, желтоватые, но крепкие, здоровые зубы, спросил пассажир.

Улыбка у него была открытая, искренняя и дружелюбная, но глаза в ней не участвовали, оставаясь холодными и колючими. Его взгляд так же дисгармонировал с улыбкой, как сумка – с дорогим костюмом. Таможенник положил на барьер декларацию, которую и впрямь разглядывал чересчур долго, и ответил пассажиру такой же, как у него, половинчатой, механической улыбкой.

– О нет, синьор, бумага составлена верно. Попрошу вас предъявить багаж.

– Простите?

Этот вопрос прозвучал так, словно «простите» было одним из трех итальянских слов, которые пассажир с грехом пополам заучил наизусть, отправляясь в эту поездку. Секунду назад он говорил вполне сносно, хотя и с твердым русским акцентом, а сейчас вдруг перестал понимать самые элементарные просьбы… С чего бы это?

– Я попросил вас предъявить багаж, – стирая со своего лица улыбку, раздельно повторил таможенник. – Багаж! – повторил он еще раз.

– Багаж? – переспросил пассажир так, словно впервые слышал это слово. – Вы хотите, чтобы я предъявил багаж?

– Совершенно верно, – сказал таможенник. Все это переставало ему нравиться. Поведение русского было явно неадекватным, и таможенник уже начал побаиваться, что вот этот глупый диалог у стойки таможенного контроля может оказаться последним разговором в его жизни. Если это террорист и если в сумке у него бомба, взрыв разворотит половину зала, и кому-то придется изрядно попотеть, отделяя останки таможенника от обломков его рабочего места. – Совершенно верно, – твердо повторил он, отогнав от себя видение окровавленных обломков таможенной стойки. – И если мне придется повторить свою просьбу, я начну подозревать, что вы пытаетесь провезти в страну что-то недозволенное.

На самом деле он уже не подозревал, а был твердо уверен, что в сумке у русского содержится какая-то контрабанда. Он знал этот тип людей: неудачники, вкладывающие последние сбережения в товар, который, по слухам, пользуется в Европе ажиотажным спросом, и в костюм, который, как им кажется, послужит им надежной защитой от любых подозрений. Стоявший по ту сторону барьера человек в данный момент переживал настоящий крах, масштабы которого еще вряд ли осознавал. Он еще надеялся, что все как-нибудь обойдется, и из последних сил, вопреки очевидности, цеплялся за эту надежду, как утопающий за соломинку. В глубине души таможенник даже сочувствовал этому бедняге, но сочувствие это, увы, простиралось не столь далеко, чтобы позволить ему пройти в город без досмотра.

– Но ведь это же «зеленый коридор»! – воскликнул пассажир с таким выражением, как будто «зеленый коридор» и «тропа контрабандистов» в его понимании означали одно и то же.

– Совершенно верно, – согласился таможенник, незаметно протягивая за барьером руку и нажимая кнопку, чтобы вызвать подмогу. Дверь служебного помещения, к которому пассажир стоял спиной, почти сразу открылась, и таможеннику стало немного спокойнее. – Но это вовсе не означает, – продолжал он, – что я стою здесь просто для украшения интерьера и не имею права проверять багаж прибывающих пассажиров. Поэтому прошу вас…

Пассажир вдруг побледнел, закатил глаза, выронил сумку и начал, хватаясь за сердце, валиться прямо на руки подоспевшим карабинерам.

Размахнувшись, Глеб швырнул разряженный, ставший совершенно бесполезным автомат вслед уходящему катеру – последнему из трех, все еще остававшемуся на плаву. Не долетев, автомат шлепнулся в воду, подняв фонтанчик брызг, и камнем пошел на дно.

Катер, ковыляя на одном моторе, уходил туда, откуда появился несколько минут назад – к побережью острова Китира, все еще видневшегося на горизонте тоненькой, едва различимой синей полоской. Он был сильно перегружен выжившими в этом коротком, но очень интенсивном бою пассажирами двух затонувших суденышек. Пираты, ставшие таковыми в силу полученного приказа, не могли ожидать, что малочисленный экипаж переоборудованного в транспортное судно рыболовецкого траулера окажется вооружен, как подразделение морской пехоты, и встретит их быстроходные, но скверно защищенные от обычных пуль посудины плотным автоматным огнем. АКМ – страшное оружие, особенно в ближнем бою, и албанцы только что убедились в этом на собственном горьком опыте.

Правда, те, кто уходил навстречу неизвестности на перегруженном, тяжело буравящем прозрачную средиземноморскую воду, подбитом катере, наверняка испытывали что-то вроде горького удовлетворения. Они заплатили непомерную цену, но их задача была выполнена хотя бы отчасти: установленный на корме грузовик полыхал, как костер в ночь на Ивана Купала, куда новоявленные язычники в приливе пьяного рвения навалили целую гору автомобильных покрышек. Черный дым стлался над палубой, мешая дышать, и рваными клочьями уходил на юг, в сторону Крита. Огонь гудел и трещал, пожирая все, что могло гореть в развороченном страшным взрывом кузове; сорванная и отброшенная взрывом кабина чадно догорала у фальшборта, по останкам мощного немецкого двигателя весело бегали бледные в ярком дневном свете язычки пламени. Топливные баки превратились в огненные шары, в форсунки, изрыгавшие яростное дымное пламя; то, что еще осталось от покрышек, тоже горело, роняя на палубу чадящие, жадно пожираемые маленькими злыми огоньками ошметки. Большая часть команды – все, кто сохранил способность держаться на ногах, – боролась с огнем, с обезьяньей ловкостью прыгая в дыму с огнетушителями. Потом затарахтел мотор помпы, и в жаркий костер на корме ударила тугая струя забортной воды. Пламя с шипением шарахнулось в сторону, но там его встретил дружный залп из огнетушителей. И над всем этим, решительно перекрывая все прочие шумы, как песнь сбесившейся сирены, раздавались вопли Паречина, который плачущим голосом материл на чем свет стоит море, сушу, свою несчастливую судьбу и всякую вооруженную сволочь, которую хлебом не корми, а дай сделать какую-нибудь пакость водителю первого класса Всеволоду Витальевичу Паречину.

Закончив перевязывать последнего раненого, к Глебу подошел капитан. Он был хмур, озабочен, закопчен, как кочегар со старинного парохода, и основательно перепачкан чужой кровью. По дороге Антон Митрофанович небрежно поддел носком ботинка и спровадил в шпигат пустой автоматный магазин.

– Уходят, – констатировал он, глядя вслед катеру и оттирая обрывком грязного бинта окровавленные ладони. – Вот ведь, прости господи, сучье племя! До чего упорная сволота, добились-таки своего… Чем это они так лихо по грузовику гвозданули?

Глеб посмотрел на останки грузовика. Пламя гибло в неравной борьбе, исковерканный остов заволокло дымом – уже не черным, а серым, – от раскаленного железа с шипением валил пар.

– «Карл-Густав», – сказал он без выражения, вынимая из кармана сигареты. Увидев предложенную пачку, капитан отрицательно мотнул головой. – Тяжелый противотанковый гранатомет. Шведский. Довольно дорогой, но, как видишь, эффективный. Поражает бронированные цели на расстоянии до пятисот метров. Но они решили подойти поближе и хорошенько прицелиться. Наверное, гранат было мало. Возможно, всего одна.

– Ишь ты, – с некоторым уважением сказал капитан, – «Карл-Густав»… Да, черта с два они рассчитывали на такой горячий прием. Зато ты, похоже, как в воду глядел. Что-то я сомневаюсь, чтобы в каждом таком грузовике был тайник с целым арсеналом. Или я чего-то не знаю?

– Все на свете знать невозможно, – туманно ответил Глеб.

Он вынул из пачки сигарету, повертел ее в пальцах и нерешительно поднес к губам. Ноздри были забиты копотью, и на каждом выдохе в гортани ощущался привкус солярки пополам с паленой резиной. Понюхав сигарету (сигарета тоже воняла соляркой и резиной, а вовсе не табаком), Глеб выбросил ее за борт.

– Да, – не унимался капитан, которым явно двигало не одно лишь любопытство, – рейс наш, выходит, кончился. Другого груза у меня нет, а тот, что был, мы не уберегли. Ума не приложу, как за все это отчитаться… А уж про то, что тебя с твоим напарником дома ждет, даже мне думать боязно.

– Что так? – щурясь на солнышко сквозь темные очки, спросил Глеб.

– Да как же! Ясно, что вы не виноваты, я про это непременно скажу где следует, да у нас ведь как? Если что-то случилось, непременно надо виноватых найти. А вас и искать-то особенно не надо – вот вы, как на ладошке. Вам такое, понимаешь, сокровище доверили, а вы его не сберегли, не довезли до места…

– Какое еще сокровище? – продолжая разглядывать солнце, как будто на нем было что-то крайне занимательное, рассеянно спросил Глеб.

– Как это «какое»? Ты же сам сказал, что там картины из Третьяковской галереи!

– Да не было там никаких картин, – спокойно сказал Сиверов. – Доски, фанера, картон, упаковочный материал… Словом, хлам, который если и похож на картины, так только тем, что так же хорошо горит. Грузовик куплен и полностью оплачен ФСБ, и можешь быть уверен, что за потерю ценного груза тебя к ответственности не привлекут. Заботься о своей команде, Антон Митрофанович, а об остальном просто забудь.

– А картины?

– Ну что – картины? Картины в полном порядке. Вылетели сегодня утренним рейсом из Москвы в Рим. Они уже, наверное, на месте, – добавил Сиверов, посмотрев на часы. – Какой же дурак станет отправлять шедевры русской живописи морем?

Капитан довольно долго размышлял, засунув руки в карманы и глядя, как исчезает вдали темная точка, в которую превратился уходящий албанский катер.

– Дать бы тебе по шее, приятель, – сказал он наконец и, не дожидаясь ответа, отправился наводить порядок на палубе.

– Мне-то за что? – сказал ему в спину Глеб, но капитан его не услышал.

Вскоре слабо дымящиеся обломки грузовика уже приподняли с помощью грузовой стрелы и с грохотом перевалили через фальшборт. За кормой послышался звучный всплеск, фонтан брызг взлетел выше борта; в пенной кильватерной струе в последний раз мелькнуло, медленно поворачиваясь, обгорелое, закопченное, изуродованное железо, зафырчал, с брызгами вырываясь наружу, вытесняемый водой воздух, и через секунду о грузовике, проделавшем столь долгий и полный опасностей путь из самой Москвы, напоминала лишь парочка расплывавшихся по волнам радужных пятен не догоревшей во время пожара солярки.

«Донецк» лег на левый борт, тяжело развернулся на девяносто градусов и взял курс на остров Крит: раненым требовалась медицинская помощь, а пассажиры, избавившиеся от обузы в виде грузовика и потому свободные, как ветер, намеревались пересесть в Никосии на самолет, следующий прямым беспересадочным рейсом до самого Рима. Осиротевший Всеволод Витальевич собирался подлечить нервы осмотром достопримечательностей, морскими купаниями и посещением магазинов (не пропадать же шенгенской визе!), а Глеб Сиверов решил составить ему компанию и заодно завершить кое-какие дела.

Они валяли дурака в Риме уже вторые сутки, а человек, которого ждал Глеб, до сих пор не появился. Сиверов знал, что вместе с картинами из Третьяковской галереи в Рим прилетела Ирина Константиновна Андронова, и с удовольствием посидел бы с ней в каком-нибудь уютном кафе, однако Паречин и слышать не хотел о том, чтобы идти в музей. При слове «живопись» его начинало трясти и он принимался громко произносить слова, которые в приличном обществе обычно не приветствуются. А поскольку Глеб до сих пор отвечал за этого новоявленного хунвейбина перед Федором Филипповичем, дорога в картинную галерею, где этим утром открылась выставка так называемой «русской Италии», для него была закрыта.

Наступившее затишье Слепому очень не нравилось. По идее, события еще далеко не кончились; они должны были продолжиться в тот самый миг, когда он и Паречин ступили на итальянскую землю, спустившись по трапу греческого авиалайнера. Однако ничего не произошло, и это отсутствие происшествий весьма беспокоило Сиверова, поскольку не укладывалось в рамки разработанной заранее схемы.

И он, и генерал Потапчук давно знали, кто именно информировал албанцев о каждом предпринятом ими шаге. Это стало известно еще в Константинополе, когда во время стоянки в тамошнем порту Глеб зашел в интернет-кафе, связался с генералом и получил от него портреты всех офицеров возглавляемого Федором Филипповичем отдела. Портреты он распечатал, отнес на борт «Донецка» и там показал Паречину, который немедленно опознал в одном из них того самого человека, который завербовал его, представившись генералом Потапчуком. Фамилия этого подонка была Котов, служил он в чине подполковника, и Глеб долго ломал голову, гадая, как такой кретин ухитрился заработать вторую звезду на погоны.

Зато гадать, что предпримет по этому поводу Федор Филиппович, не приходилось. Генерал Потапчук всегда довольно ревностно относился к чести мундира и не скрывал, что, по его мнению, смерть лучше позора. Поэтому Глеб ничуточки не удивился, когда, пройдя Дарданеллы и проплывая мимо Трои, получил радиограмму следующего содержания: «Друг встречает в Риме зпт готовьте объятия тчк Федор». Сие, несомненно, означало, что подполковник Котов вылетел в Рим, чтобы встретить там Паречина и прострелить ему голову, которая слишком много про него знала. Это означало также, что Глеб должен успеть выстрелить первым, поставив таким образом жирную точку в некрасивой истории сотрудничества офицера ФСБ с албанскими террористами. Это было решение в стиле Федора Филипповича: не слишком красиво с точки зрения закона, зато быстро и аккуратно, и честь мундира была бы в порядке.

Но в Риме их никто не встретил. Никто не выслеживал их, не крался по пятам с пистолетом и вообще не проявлял к их драгоценным персонам ни малейшего интереса. Глеб терялся в догадках, пытаясь понять, что задумал Котов; возможно, подполковник сообразил-таки, что старый лис Потапчук приготовил ему какую-то ловушку, и решил, плюнув на свои счеты с Паречиным, рвануть куда глаза глядят, благо мир велик и для человека с деньгами и подготовкой профессионального разведчика границ в нем, можно сказать, не существует.

…Они сидели под навесом уличного кафе, ожидая, когда принесут заказ, и, покуривая, смотрели по сторонам. Паречин снова нес какую-то ахинею, но в последнее время Глеб к нему притерпелся и научился просто-напросто отключать сознание, пропуская монологи Всеволода Витальевича мимо ушей. Легкий ветерок играл крахмальными скатертями, тревожил юбки проходивших по улице девушек и трепал страницы толстой газеты, забытой кем-то на соседнем столике – кажется, «Оссерваторе Романо». Когда очередное дуновение, чуть более сильное, чем другие, приподняло верхнюю страницу, поставив ее почти перпендикулярно поверхности стола, Глеб успел прочесть набранный жирным шрифтом заголовок: «Русский фальшивомонетчик отказывается от дачи показаний!» Под заголовком красовалась фотография, показавшаяся Сиверову до боли знакомой, хотя живых фальшивомонетчиков, способных позировать перед камерами журналистов, среди его знакомых не было. Такие знакомства у него обычно продолжались ровно столько времени, сколько требуется, чтобы прицелиться и спустить курок, но вот поди ж ты…

Глеб дотянулся до газеты и перетащил ее к себе на колени.

– Гляди-ка, – воскликнул он, прервав болтовню Паречина, – твой знакомый в газеты попал!

Водитель глянул, вздрогнул и начал покрываться трупной зеленью.

– Что пишут? – спросил он, сглотнув.

– А ты по-итальянски не читаешь? – удивился жестокий Глеб. – Странно, странно… Как же это ты, водитель первого класса с большим опытом заграничных поездок, собирался по Италии колесить, не зная языка? Ай-яй-яй, нехорошо…

Он стал неторопливо, вдумчиво читать заметку, не обращая внимания на изнемогавшего от тревоги и любопытства Паречина.

В заметке было сказано, что позавчера в Римском аэропорту был задержан гражданин России, пытавшийся незаконно провезти в страну около двухсот тысяч евро. Когда таможенник потребовал предъявить багаж для досмотра, хитрый контрабандист симулировал сердечный приступ, но был быстро приведен в чувство и задержан для выяснения всех обстоятельств и проведения личного досмотра. В ходе проверки практически сразу выяснилось, что все обнаруженные при нем деньги – фальшивые, хотя и выполненные на довольно высоком техническом уровне. После чего задержанный, решив, по всей видимости, притвориться невменяемым, попытался разбить голову о стену…

Дочитав до этого места, Глеб уронил газету на пол и начал хохотать. Он смеялся долго и с огромным удовольствием, не обращая внимания ни на текущие из-под темных очков слезы, ни на дражайшего Всеволода Витальевича, который, ничего не понимая, все дергал его за рукав и растерянно заглядывал в лицо.