Тогда мне было тринадцать лет, рос я хулиганом таким, что оторви и выбрось! Что неудивительно, ведь воспитывался я, считай, без родительской заботы. За отца и за мать мне чаще всего был мой старший брат — Валентин Берёзкин, на пять лет меня старше. Я тоже, как вы уже догадались, Берёзкин. И имя у меня такое же романтичное и звучное, как и у брата. Зовут меня Юлиан. На этом, пожалуй, все сходства меж мной и Вальком заканчиваются, потому что он умный и целеустремлённый. Даже на старых черно-белых фотографиях, где ему лет шесть-семь, он выглядит серьёзным, словно офицер советской армии, — кареглазый, с узкими поджатыми губами, не улыбчивый и не по возрасту сосредоточенный. А я? Что с меня взять! Жечь муравейники, лазить с пацанами по заброшкам да взрывать самодельные петарды — вот краткий перечень моих основных занятий на тот момент. Я перебивался с тройки на двойку, а иногда так доводил учителей и директрису своими выходками, что те грозились сдать меня в школу для трудновоспитуемых подростков. И наверняка сделали бы это, но очень уж уважали моих родителей, и им приходилось терпеть. Да, родители у нас с Валентином, конечно же, тоже были, и не какие-то забулдыги, как вы могли подумать, а совсем наоборот, уважаемые люди! Отец — Эдуард Михайлович, полковник, лётчик гражданской авиации. А мама — Элла Сергеевна, старшая бортпроводница. Они всегда летали в паре. И им было не до нас с братом. Нет, вернее, когда родился Валёк, мама ещё училась в университете, не работала и много времени проводила с ребёнком. Ей помогала тогда ещё живая и заботливая бабушка наша — Татьяна Ильинична. Да и отец только-только начинал свою карьеру и был не так оторван от семьи. Так что Валентину повезло видеть родителей чаще, чем одну неделю в месяц, как это было в моём случае. Поэтому, наверное, мы такие разные и даже внешне не похожи, хотя и оба темненькие, но Валёк — он широкоплечий крепыш среднего роста. А я почти на голову выше брата, но при этом худой и тщедушный. И когда Валентин погиб, бабушки у подъезда, завидев меня, ещё долго осуждающе кивали головами и говорили меж собой тихонько, что лучше бы погиб я, а не Валентин. Я не обижался, потому что Валька все любили. И если бы это была правда, то я бы и сам предпочёл умереть вместо него, но это не так! На самом деле брат мой не погиб, с ним случилось нечто гораздо худшее…

В то утро я проснулся так рано, как это бывает, когда я собираюсь на рыбалку на утренний клёв. Я лежал, с головой накрывшись одеялом, и думал про медальон. Золотой, увесистый, изображённый на нём оборотень-пёс был сработан так грубо, что казалось, будто эту гравюру делал неандерталец. Но в тот же момент медальон этот был вещицей настолько необычной, что ничего подобного в нашем советском быту мне никогда ещё до этого не встречалось.

Хотя жили мы неплохо, и японский видеомагнитофон отец с матерью привезли мне из рейса. И игрушка «Электроника ИМ-02» у меня у первого во всей школе появилась, но этот странный медальон был ещё более чудесным. Я поражался сам себе, своим странным мыслям: «Что может быть интереснее электронной игры, где волк из «Ну, погоди!» ловит яйца? Или видака, где сам какие хочешь кассеты такие и ставь: хочешь, мультфильмы крути, а хочешь боевики. Вот это, я понимаю, чудо! А этот медальон — безделушка блестящая, только и всего…». Рассуждал я мысленно. Но чувства мои были сильнее! И мне казалось, попроси меня кто-то обменять и видак, и игру, или даже моего любимого кота — дымчатого Барсика, на этот медальон, я сделал бы это без сожаления! «Юлик, девчонка ты, что ли??? На блестящие безделушки менять такие полезные в хозяйстве вещи, — ругал я себя. — Да пусть он хоть трижды золотой медальон этот проклятый! Тебе-то с того какой интерес?» — ругал я сам себя. Но чем дальше, тем больше мне становилось обидно, что на этот раз из командировки родители привезли мне ананас и конфеты, а медальон, такой красивый, дорогой и заграничный, отдали Валентину. И не чтобы носил, а чтобы спрятал, приберёг на «чёрный день». Вчера вечером по возвращению из Берлина отец рассказал нам такую историю, что закачаешься! Последнее время я не часто ужинал с родителями даже после долгой разлуки, я не хотел показывать, как сильно скучаю, я думал, что не по-пацански все эти телячьи нежности! И обычно я уходил кушать в гостиную перед телеком. Но когда отец показал нам медальон и начал рассказывать историю о нём, я сидел и слушал с открытым ртом.

“Вот такая, значит, штукенция у нас тут, ребятки… Это мне один полоумный немец всучил на рынке, то ли монах, то ли сектант какой-то… — А что такое сектант? — перебил я отца, чтобы он объяснил незнакомое слово, но он замялся, было видно, что ему не нравится мой вопрос. И он ответил скомкано и неуверенно: — Ну, это… Сектанты — это такие люди, которым мозги запудрили сказками всякими, и они теперь… Ну, в общем, ни рыба ни мясо… Да дело-то не в этом, а в том, что немчик этот — он чёрт! Натуральный чёрт! — При этих словах отец громко засмеялся, и мама засмеялась тоже, Валёк сдержанно подавил смешок, а я заржал, как конь. Немцы, как и все иностранцы, мне казались чудаками, а уж если папа так охарактеризовал этого мужика, то он уж точно кукарекнутый! И это меня очень позабавило, а тем временем папа, отсмеявшись, продолжил: — Завидел нас с матерью на рынке, узнал форму и как заорет: «Руся! Руся! Там ваш Союз! Вы лететь — передать мой бог Кристофер!» И всучил, значит, ей в руки вот эту вот прелесть! — Произнося эти слова, батя с гордостью демонстрировал нам золотой медальон, потрясая им в воздухе, будто это было не украшение размером почти что с медаль, а какое-то удостоверение личности. — «Ну, я, конечно, возмутился! И говорю этому чудиле, что, мол, ничего передавать мы не будем! Не положено! И никаких богов у нас в Союзе нет и никогда не было!» — При этих словах нас снова разобрал смех. Отец хотел продолжить, но мама отсмеялась первая и взяла на себя роль рассказчицы: «И что вы думаете? Он отстал? Не тут-то было, он полез обниматься к отцу! Да у меня челюсть упала от удивления!» Маме не удалось договорить, распаленный азартом отец перебил ее и продолжил сам, медальон он при этом держал в руке и жестами пояснял свои слова: «Я сам был ошарашен! Ну представь, вдруг ни с того ни с сего какой-то немец-бродяга меня обнимает, как родного! А потом, когда он, наконец-то, отвязался и ушел, я — бац, в карман, в китель! А там эта безделушка! Я так и ахнул!» Пока папа подбирал культурные слова, чтобы выразить свои эмоции, мама, воспользовавшись паузой, продолжила: «Где это видано, чтобы в карман золотые вещи подбросили??? У нас бы обокрали, а там, видишь как, совсем другая культура у людей! Кому скажи — не поверят! Ну мы с отцом и договорились никому не говорить… И вы тоже не расстраивайтесь, понятно?» Ну что ты, Элла, что они, дети, что ли? Валентину по весне уже в армию, а ты всё думаешь, что они маленькие у нас, — резонно заметил отец и с гордостью пожал Вальку руку, одномоментно вложив в нее медальон. «На, сынок, спрячь, если хозяин не явится, тебе будет на что проводы справить, спрячь в надежном месте!»

На глаза мои в тот момент навернулись слёзы, и я сбежал в зал, громко хлопнув дверью! Родные очень удивились тогда, потому что знали, что я далеко не подарок, но уж точно не истерика и не плакса. Но сколько бы мама ни звала меня в тот вечер есть ананас и пить чай с конфетами, я не поддался на ее уговоры. А ещё и пригрозил: «Отстань от меня! Все отстаньте от меня, а если нет, я вообще уйду из дома! Понятно?!»

Отец потом крепко отругал меня за эти слова. Я представляю, как бы он рассердился, если бы прочёл мои мысли и понял, что из-за этого медальона я почти возненавидел Валька. Я и так-то злился на него из-за того, что он придирается ко мне по учёбе, заставляет варить суп, а что хуже всего — спит в большой комнате с теликом и может хоть до полуночи крутить видак. В моей комнате ни телика, ни видака, понятное дело, нет, где ж это видано, чтобы в каждой комнате телевизоры были понатыканы! Да ладно, чёрт бы с ним, с этим телевизором, но медальон! «Медальон, я не прощу ему никогда! Продать такую вещь, а я бы ее носил, и ни у кого бы не было такого медальона, и всем бы пацанам, и даже Гарику сразу бы понятно стало, что я крутой, как Стивен Сигал!» — думал я, и тогда мне в голову и пришла роковая идея…

Второгодник Гарик Крапивницкий по кличке «Крапива» был на два года старше меня. Разница небольшая, но перед встречей с ним я робел так, будто сейчас мне предстоит разговаривать не с двоечником и хулиганом, а с целым, например, комиссаром Каттани! Я холодел от ужаса и по сто раз представлял, как скажу ему, что знаю, где хорониться сокровища! Он, конечно же, захочет поднять меня на смех, а я ему скажу: «В моей квартире!» И тогда он растеряется, не будет знать, что ответить, а я его ещё больше огорошу! Расскажу ему про медальон и про то, что его можно будет спокойно взять, пока родители в рейсе, а Валёк на занятиях в своём дурацком клубе по восточным боевым искусствам. Но сколько я мысленно не распределял роли между мной и Гариком, всё прошло не так, как я ожидал. Во-первых, «Крапива» ни в какую не захотел видеться со мной один на один на заброшенном карьере, куда я уговаривал его прийти, он не поверил, что разговор мой серьёзный и стоит того. И мне пришлось на свой страх и риск подходить к его компании за школой во время большой перемены. «Крапива! — позвал я его издалека. — Чего тебе надо?» Недовольный откликнулся он. — Иди сюда! Уже менее решительно попросил я. — Тебе надо, ты и иди, — ожидаемо ответил хамоватый Гарик, и его дружки заржали и начали меня высмеивать на тему того, что, мол, в Гарике увидел «шестёрку». Я обиделся и, преодолевая страх, подошел и влился в их компанию. Ребят было четверо, не считая Крапивы, но мне было уже всё равно, раз уж поговорить с глазу на глаз не получилось, я готов был выложить всё прямо сейчас, при всех! Потому что знал, если не сейчас, то я уже никогда не решусь. И я начал, напустив на себя как можно более деловой вид. Я старался говорить не торопясь, как в сериале про американскую мафию, но у меня не получалось, я то и дело сбивался с мысли, но в конце концов всё же рассказал свой план по ограблению собственной квартиры. Пацаны слушали меня сначала со смехом, но чем больше я говорил, тем серьёзнее становились их лица. Они, конечно, попытались сделать вид, что не верят мне и что не пойдут на дело, но я знал, что верят и обязательно пойдут! Все знали, что мои родители много разного заграничного привозят и что наша квартирка, как у них говорят, «козырная». А ещё все знали, что Гарик игроман, что он все свои деньги проигрывает в игровых автоматах и не только свои деньги, а ещё и подворовывает. За что и находится на учете в милиции. Конечно, он и его дружки не могли упустить такой шанс, и Гарик, прежде чем сказать «ладно!», только лишь спросил: «А чего ты этот медальон сам не стибришь?» «Тогда предки сразу допетрят, что это я. Они видели, как я психанул, когда медальон Вальку отдали. Отец тогда разорался». «А сейчас, если вашу хату обнесут, ты думаешь, он орать не будет? И к ментам не побежит?» «Как он побежит? Медальон-то он незаконно вывез из Германии. Он побоится в милицию обратиться и на меня не подумает…» «А ты, значит, у нас «Павлик Морозов»? И не жалко тебе своих?» «Чего мне их жалеть-то? Им их самолёты вечно важнее меня… А Вальку так и надо! И без медальона не умрет… Так что поможете мне, пацаны? Только, чур, всё по-честному: вам техника и деньги, а мне медальон». «Ну ладно!» — сказал Крапива, высокомерно глядя на меня. И глазки его заблестели от предчувствия большого куша и лёгкого дела. Я же, наоборот, чувствовал на сердце тяжелый камень, но отступать было некуда…

Родители отбыли в свой очередной рейс в четверг, а мы с ребятами договорились провернуть наше дельце в субботу днём, когда Валёк уйдёт на занятия по дзюдо, которые он никогда не пропускал, и дома никого не будет.

Но грабители явились на следующую же ночь после их отлёта. И тогда весь мой план пошёл псу под хвост, потому что я лишь в одном оказался прав, в том, что отец не будет заявлять в милицию о пропаже медальона. Его хотел вызвать я сам, но не успел, я лежал на полу, а из шеи моей фонтаном хлестала кровь, но мне не было больно, просто очень захотелось спать.

Дремотное это состояние навалилось на меня только после ранения, а пока я страдал тяжёлой бессонницей. После разговора с Гариком я не спал ни одной ночи, я всё делал о предстоящем грабеже и о медальоне…

Эта проклятущая безделушка не выходила у меня из головы! Но мне было очень стыдно перед родными, я понимал, что отменить всё я уже не смогу, и Гарик с дружками явится в мой дом независимо от того, хочу я этого или нет, но и тут я ошибся. В ту ночь к нам в квартиру вломилась вовсе не дворовая шпана, а люди гораздо страшнее, вернее, и не люди вовсе.

Я помню этот момент так, будто это всё произошло вчера. Я сидел ночью на кухне без света и пил чай со сладкими сухариками. Последнее время я от постоянного беспокойства, терзающего меня, стал налегать на сладкое больше, чем обычно.

Валёк спал и не смог видеть, как замок на нашей входной двери по-воровски оттолкнули и в квартиру вошли трое незнакомцев. Я похолодел от ужаса и не поверил своим глазам, когда увидел эту троицу. В коридоре был включен бра, но даже этого тусклого света мне хватило, чтобы с первого взгляда понять, что эти люди пришли не с добром.

Двое из них были похожи как близнецы в черных кожаных куртках и кроссовках и синих джинсах. С очень массивными золотыми цепями на шеях, были не на много старше Валька, наверное. А третий, в кожаном плаще и лакированных импортных туфлях, совсем уж дед. На вид ему было лет 60 не меньше! Я сразу понял, что он главный в их компании. Но вот чего я не понял, это почему от них так невыносимо воняет псиной. Но этого, я понятное дело, не спросил, хотя это звучало бы не так глупо, чем озвученный мною вопрос: “А где Крапива?” Ответ я не получил, я получил кулаком в нос, от одного из подопечных дела. Мне показалось будто меня ударили кувалдой, когда я упал, роняя свой спиной стол и посуду на нём, я так сильно ударился затылком об пол, что мне показалось, что у меня треснул череп. Но скорее всего это было не так потому, что я слышал вопрос, дела: “Junge, sag mir bitte, wo das Medaillon ist? “ — “ где медальон? Перевёл мне один из молодых. Хотя, я и без него все понял — я понял, что нам с Вальком, конец…

Он прибежал на кухню в ту же минуту как услышал шум. И быть может и смог бы оказать должное сопротивление этим двоим мужикам, деда я не считаю. Стариком, Валька бы не стал бить, даже такого мерзавца как этот немец. А вот парни, могли и получить от моего брата-дзюдоиста, по первое число! Несмотря на то, что по комплекции они были крупнее и жилистее Валька, но он их не боялся. Не боялся ровно до того момента, как они не превратились в оборотней-псов!

Валёк только и успел крикнуть мне тогда: «Звони в милицию!» Я с трудом встал на ноги, но тут я увидел такое, что едва не упал в обморок. Все трое вдруг молниеносно стали обрастать коричнево-черной шерстью. Кости их то ли ломались, то ли просто перестраивались, но происходило это с мерзким хрустом, что мне показалось, что я в аду. В ужасе я наблюдал шевеление под их кожей, но самое противное было видеть, как их лица превращаются в собачьи морды, как вытекают человеческие глаза. Ломаются и падают на пол их челюсти, а взамен человеческого они в ту же секунду обретают собачье обличье. Псиной завоняло ещё сильней, и меня вырвало прямо себе под ноги.

Валька не стошнило, но выглядел он не лучше меня. Я видел, как брат потерял равновесие и стал в беспомощном испуге отползать от чудовищ полусидя, время от времени он махал руками в их сторону как-то неуверенно, совсем уж по-детски. И мне в тот момент показалось, что он лишился не только дара речи, но ещё и рассудка. Я подбежал к нему, схватил сзади за подмышки и стал поднимать его на ноги, чтобы мы оба смогли убежать, пока оборотни рыскают по квартире в поисках медальона. Эти чудовища передвигались на задних лапах, и было в их движениях что-то скотское, омерзительное, неестественное. Будто обретя облик псов, они превратились в мертвецов, которыми дистанционно управлял кто-то невидимый. И они исполняли его команды с секундной задержкой. Я решил воспользоваться их медлительностью. Но тут одна из псин, та, что была когда-то стариком, с ужасающим визгом кинулась на Валька, мы оба упали под ее весом. Брат закрыл меня своим телом. Пёс был огромный! Было видно, что он не такой бодрый и резвый, его щетинистая шерсть была с проседью. Но клыки! Его клыки были белые и крепкие, как у молодого пса. И я видел, что этими клыками он впился в шею Валентину. Неслабо досталось и мне, чёртова псина полоснула меня когтем по шее. Вроде бы не специально, но рана была такая глубокая, что кровь хлынула фонтаном. Кровь моя и моего брата смешались в одну бурую реку. И я подумал с каким-то ненормальным равнодушием, что Валёк, наверное, уже мертв.

Но вдруг я перестал ощущать на себе тяжесть его тела и увидел сквозь белую пелену забытья, что брат мой тоже превратился в оборотня…

Вальку поставили гранитный обелиск на местном кладбище, на нём он был красивый, как Гагарин. И цветов ему подарили не меньше. Я тоже положил пару гвоздик, делая вид, что скорблю по убитому брату, хотя сам был на сто процентов уверен, что Валька жив. И что он теперь оборотень. Никому об этом я не говорил, потому что лежать в клинике для душевнобольных не входило в мои планы, я планировал найти Вальку и расколдовать. Меня несказанно злило моё бессилие перед обстоятельствами. Мне мешали мои юные годы и то, что я должен подчиняться старшим. А они, как назло, сами того не подозревая, чинили мне препятствия на каждом шагу. Доучиваться меня отвезли в деревню к тёте Тамаре. Глухая, толстая и сварливая тётка. Терпела моё присутствие, скрипя сердцем. Придиралась за каждую мелочь, попрекала меня сахаром. При всяком удобном и неудобном случае жаловалась, что я трачу слишком много воды и электроэнергии. Хотя мои родители регулярно пересылали ей деньги на моё содержание. И деньги эти для деревни были ого-го какие! Но уж такой она человек. Я жил у нее, как на каторге, и каждый день вспоминал Вальку и плакал в подушку. Я уже почти отчаялся. И разочаровался в себе, я клял себя за то, что проболтался тогда про медальон. А вот теперь, когда случилось беда, ничего не могу сделать, кроме как мечтать и планировать, а время идёт, и неизвестно, что там с Валентином. Но немного погодя жизнь меня сама вывела на нужную тропинку. Я закончил школу и вернулся домой. К тому времени уже все более-менее устаканилось. Отец с матерью старались жить дальше, хотя, конечно, обоих сильно подкосило пережитое. Отца отстранили от полетов по состоянию здоровья. И теперь он преподавал теоретические дисциплины в летном училище. А мама ударилась в религию, почти всё своё свободное время теперь проводила в церкви. «Я молюсь за Валентина!» — говорила она. Дома одному находиться мне было невыносимо. Всё здесь напоминало мне про брата, и поэтому я шарахался по городу почти с утра до ночи и думал, что же мне делать. Или сидел у обелиска Валентина на кладбище, не помня себя и времени. И вот однажды, в очередной раз засиделся я до позднего вечера, и я не обратил внимания, что все люди уже давным-давно разошлись, а около меня давно трётся немецкая овчарка. Видно, что не бродяжка — ухоженная и сытая. После того трагического случая собак я стал бояться, но всё же нашёл в себе мужество и посмотрел на оборотную сторону ее ошейника, там была выгравирована надпись: «Нона».

Прочитав имя я произнес обращаясь к своей новой подружке: “ Ах, тебя значит, Нона зовут? Ах, ты моя хорошая! Красавица, как же ты потерялась?! Ну, ничего-ничего, завтраначнём твоего хозяина искать…Ты хорошая собачка? Добрая? А то вот видишь какой шрам у меня, это тоже собачки сделали…. “ — проговорил я поворачивая шею в сторону, чтобы показать, свой большой, корявый шрам. Собака громко и часто дышала, но вдруг, ее дыхание прервалось и я услышал, знакомый мне с той самой ужасной ночи, омерзительный звук. Повернув голову, я едва не спятил, наблюдая как кости овчарки ломаются и она постепенно превращается в девушку.

На моменте, когда ее собачья челюсть выпала и морда из удлиненной стала приобретать человеческие черты, я упал в обморок.

Я очнулся от того, что кто-то выплеснул на меня целый ковш воды, и тут же едва снова не лишился чувств осознав, что этот кто-то мой старший брат Валентин…

Я, кинулся обнимать брата задыхаясь от восторга и слёз, я говорил сквозь рыдания:

— Валёк! Валёк! Ты ли это, родной мой?!

— Я, конечно, дуралей! Что не узнаешь меня?!

— Ты живой, где ж ты был! Родители там с ума сходят, да и я тоже! Что это ты одет как в театре?

— У нас тут так принято….

— А где это у вас?

— Так вот, Нона как-раз хотела тебе, все объяснить, а ты, как кисейная барышня в обморок грохнулся!

И Валентин засмеялся, его смех был совсем не похож на прежний. Да и он сам тоже, и потом, когда мы уже сидели за дубовым столом пили квас и ели разные деликатесы, я не узнавал в этом статном, богатом господине своего брата— Валька. Я слушал и не мог поверить в его слова, рассказ его был невероятен, как и все вокруг. Этот роскошный терем в котором мы находились, эта золотая посуда из которой мы ели и пили, вся одежда и повадки местных, казались мне не просто необычными, удивительными, а вообще невероятными-сказочными. Один был недостаток у этого всего— отовсюду очень сильно пахло собачьей шерстью. Это меня, конечно удивляло, но почему, то ещё более удивительным и невообразимым мне казался тот факт, что на шее моей висел тот самый медальон. Я хотел сорвать цепочку с ненавистной побрякушкой, но Валек не позволил мне это сделать:

— Не трожь!!!

— Но почему?! Мне ненавистен этот медальон! Кто на меня вообще его нацепил?!

— Нона. Должна же она была как-то тебя в наш мир перенести…. Или ты думаешь, что она тебя как Ивана Царевича сюда на своём горбу привезла? Нет, брат, этот медальон помогает, открыть портал в наш мир….

— В какой ещё ваш мир?!

— В kyon-княжество

— Я ничего не понимаю, но одно мне не нравиться, то что ты говоришь “наш мир”. Разве ты не собираешься возвращаться домой к родителям?

— О, я ж совсем забыл, что хотел поближе познакомить тебя с Ноной она у нас тут первая красавица! А то после того случится она наверное думает, что ты какой-то рохля слабонервный….

Произнеся это Валек повелительно щелкнул пальцами, и заиграла как-то психологическая музыка, в которой угадывался жуткий собачий вой и вышли девушки и стали танцевать для нас с братом грациозные танцы. Все девушки были одеты в полупрозрачные балахоны, сшитые из такого невесомого материала, что наготу их не давал разглядеть лишь ослепительный звездный блеск. Все танцовщицы были гибкие и стройные, но мой взгляд больше всех приковывала, конечно же Нона. Ее темно русые длинные до самых щиколоток волосы, то обволакивали ее, то тянулись за ней как шлейф, в зависимости от движений, танца. В любой момент она была ослепительно прекрасна. Танец заворожил меня! Никогда раньше я не видел таких девушек да, ещё и в таких откровенных нарядах. И когда музыка закончилась, я даже не сразу пришел в себя. А когда опомнился спросил у Валентина:

— Так значит, Нона тоже…. Она тоже оборотень?

— Не оборотень, а хомо-пес! Да, это очень древний народ, раньше они жили на земле, и на территории России тоже, до революции они скрывались, но не подвергались гонениям. А потом при советской власти, где всякое инакомыслие и непохожесть не приветствовалось, они нашли возможность переселиться в этот мир. Этот медальоны они сделаны из золота, которые добывали при помощи Философского Камня и имеет магистерскую силу.

— Но зачем этот немец отдал его отцу?

— Он государственный преступник и прячется, среди людей, потому, что совершил здесь страшное преступление. Он знал, что медальоны не оставят на Земле, что за ним придут. И тогда его уж точно убьют, поэтому и решил передать медальон через наших родителей.

— Что он такого натворил-то?

— Он убил здешнего князя….

— Ну, так отдай им медальон и давай вернёмся домой, в чем проблема?

— Я не могу….

— Почему?!

— Теперь я здесь князь….

Мы решили, что домой я вернусь утром. Передам Ноне медальон и останусь там, но буду приходить в гости, иногда в благодатное их kyon-княжество. Ведь здесь правит мой брат. Здесь меня так любезно встретили: накормили-напоили, а ночью ко мне в спальню пришла Нона…

Ее колдовские поцелуи одурманивали меня. И меня даже не смущало, что от нее пахнет собачьей шерстью. Мы не сомкнули глаз до самого рассвета.

А утром Нона меня укусила…

Я плакал и бился в истерике! Я не хотел осознавать, что теперь я хомо-пес! Я не мог понять, за что она так со мной поступила?!

Ее допрашивал лично мой брат, и на допросе она призналась, что соблазнила меня, потому что с первого взгляда влюбилась, а укусила не со зла, а потому, что не хотела отпускать меня обратно в мой мир…

Несмотря на такое признание, я был согласен со смертной казнью, к которой приговорил ее Валёк. Ведь я возненавидел ее тогда! Мне так дорога была моя прежняя обычная жизнь. Я страдал от мысли, что теперь я хомо-пес. Я то самое чудовище — оборотень, которого сам ненавидел и боялся всю жизнь.

Поэтому новость о том, что виселица для Ноны будет готова к полудню, не потревожила моё сердце. И я в полубредовом состоянии явился на казнь вместе с Валентином. Резной балкон княжеского терема выходил на центральную площадь. И я прекрасно видел, как ведут на казнь заплаканную Нону. Как измученная девушка из последних сил старается устоять на пеньке босыми ногами.

Палач предложил ей сказать последнее слово: «Я люблю тебя, Юлиан!» — закричала она. И тут меня словно молнией пронзило. Я осознал всю чудовищность происходящего. Я вспомнил нежность и страсть ее поцелуев. «Стойте! Стойте! Что вы делаете?! Немедленно прекратите это!» — закричал я. «Валентин, помилуй ее! Я прошу тебя!» Валёк жестом приказал палачу остаться. «Я люблю ее!» — воскликнул я, сбегая вниз по лестнице.

Ошеломленная толпа в почтении расступилась передо мной. И уже через мгновения я снял петлю с шеи своей прекрасной Ноны. «Я люблю тебя!» — с горячностью признался я. И мы поцеловались прямо на глазах у моего брата-князя и всего хомо-народа…

Живем мы и по сей день в любви и согласии. И у нас скоро родятся хомо-щенки.