Я появился на новом месте как раз вовремя, как говорится, с корабля на бал. Здесь всей лабораторией готовили документацию по новой системе. Начальник группы, высокая сухопарая дама показала мне мое рабочее место — столик за дверью — и сходу предложила мне готовить отдельный том технического задания.

Когда я довольно робко намекнул, что хорошо бы мне для начала ознакомиться с тем, что писать, она строго так взглянула на меня и сказала:

— А что там знакомиться — вот напишешь, заодно и познакомишься.

И, действительно, я скоро убедился в справедливости ее слов. Моя работа состояла в том, чтобы переписывать от руки в тетрадь с грифом «секретно» целые разделы из толстых, сброшюрованных в большие тома «синек». В те времена ксероксов еще не было и размноженные документы имели своеобразный сине-фиолетовый вид. Когда я исписал своим корявым почерком целую тетрадь, весь материал отпечатали в машбюро, затем размножили и получился, как оказалось, целый том. Такие же тома подготовили и другие сотрудники. Техническое задание на новую систему было сдано в срок. На следующий день появился главный конструктор системы Яков Ефимович Эрисман, холерического типа мужчина, с полуседыми всклоченными, как у Эйнштейна волосами, который поздравил нас с выполнением важного этапа работ и заявил, что теперь на выпущенные тома «нужно наплевать и забыть», и пора начинать готовить новую редакцию ТЗ.

Между тем, я начал привыкать к новым своим сослуживцам. Казавшаяся строгой дама оказалась при ближайшем знакомстве очень милой в общении, хотя и не терпящей панибратства. Ее звали Екатерина Ивановна, а за глаза — «тетя Катя». Она сама говорила, что всю жизнь проработала в мужском коллективе и умела работать только с мужчинами. Женщин в коллективе она только терпела, а над молодыми ребятами шефствовала вполне бескорыстно. Она начала работать в Институте сразу после окончания Бауманского, а ее муж работал там на кафедре, и жили они в ведомственном доме МВТУ.

Порядки в группе были вполне либеральные: утро начиналось с чтения газет и разгадывания кроссвордов, перед обедом следовал ежедневный чай, а обеденное время каждый использовал по своему усмотрению. Я еще подходил под разряд молодежи, хотя чувствовал, что несколько выбиваюсь из общего настроя. Я так и не научился ни читать на работе, ни разгадывать кроссворды.

Зато как-то само-собой получилось, что на меня свалилась самая кропотливая работа по составлению общей электрической схемы комплекса. В комплекс входило девятнадцать самых разнообразных устройств: от спецвычислителя, до имитатора и рабочих мест оператора. Все устройства разрабатывались в разных отделениях Института для системы более высокого порядка. А теперь, когда руководством было принято решение создать систему для низового звена, именно мне предстояло разобраться с функциями и возможностями каждого устройства и во многом по-новому их соединить. Мне необходимо было нарисовать схемы километров проводов и знать параметры каждого из нескольких тысяч сигналов.

И тут неоценимой оказалась помощь «тети Кати». Она буквально за ручку водила меня по разработчикам каждого устройства, находила общий язык с каждым из них, даже с самым ершистым и самолюбивым. «Мы с Тамарой ходим парой» — шутили над нами, когда мы появлялись в очередном подразделении Института. Как и следует людям пожилым, «тетя Катя» любила вспоминать, каким был Институт в то время, когда она пришла сюда молодым специалистом. Да и сам Институт был молод, всего за десять лет до этого образованный по настоянию Тухачевского. Так, по крайней мере, гласила легенда, а перечить легенде, как известно, бесполезно. На месте теперешних цветочных клумб когда-то было волейбольная площадка, и молодежь, все больше военные, яростно сражалась команда на команду, а женщины и люди в возрасте, многие из которых прошли войну, горячо «болели». В институте по-прежнему было много военных, все больше начальников отделов и отделений и, разумеется, директор, и его заместители.

Помощь Екатерины Ивановны была неоценимой, но она ограничивалась представительскими функциями. В основные вопросы работы комплекса она уже не очень вникала, а что касается интерфейсов связи и параметров конкретных сигналов — вообще пропускала между ушей, предоставляя разбираться с этим мне.

Видимо, память не желает ее отпускать, и я сделал Екатерину Ивановну героиней моей фантастической повести «Мой позывной — «Вестница».

Когда мы разобрали «по косточкам» связи с внутренними устройствами, которые должны были помещаться в одном подвижном прицепе, наступила очередь внешних связей. Радиолокационные станции были разных поколений, и связь осуществлялась с ними тоже по-разному: от аналоговых сигналов — до цифровых кодов. И в этом тоже необходимо было досконально разбираться. По Москве мы ездили вместе с «тетей Катей», а в поездки по другим городам я отправлялся один. Это были новые командировки, куда я ездил не без интереса.

Первая беременность моей любимой протекала тяжело. Наш будущий сынишка уже тогда начал проявлять свой бескомпромиссный характер. Жена дважды лежала на сохранении, а я, сломя голову, носился в поисках продуктов для передач.

Когда сказали, что будущую мать нужно подкрепить витаминами, я выдавил через марлю такое количество моркови и гранатов, которые тогда впервые появились у нас в магазинах, что бедная Иринка пожелтела и врачи испугались, не случилась ли у нее желтуха.

Однако все обошлось. Наконец, четвертого марта 1976 года появился на свет наш малыш. Никогда не забуду, как появился в нашем доме маленький, красный от натуги, кричащий комочек.

Нечего и говорить, что все мы были абсолютно счастливы. Разъехались по домам все наши родственники, пришедшие поздравить нас с прибавлением в семье, а бедный наш малыш все плакал и плакал. Напрасно уже в половине двенадцатого, пытался я вычитать в книге у модного тогда доктора Спока, что делать в том случае, если малыш беспрерывно плачет. Пресловутый доктор Спок советовал сохранять спокойствие и постараться не обращать на это внимания. Видимо, у этого человека никогда не было своих детей, решил я, и больше к его советам не прибегал. Не помню, когда точно закончился его первый плач, но еще много — много раз он будил нас по ночам и заставлял ускорять шаг во время ежедневной прогулки.

Зима тогда выдалась снежная и холодная, а весна долго не наступала. Для того, чтобы, по возможности, поберечь здоровье своей любимой и, не дай бог, у нее не пропало молоко, большинство вставаний по ночам взял на себя я. А просыпался наш сынишка не меньше десяти раз за ночь, и так в течение целого года. Я научился просыпаться при первом звуке его голоса, а засыпать мгновенно я умел и раньше.

Вспомнил зиму, когда я, старший инженер одного из оборонных НИИ, приехал в Запорожье по делам командировочным. Я довольно быстро решил все служебные вопросы. Время было уже вечернее, а мой поезд отправлялся далеко за полночь. Следовательно, у меня еще оставалось время, для того, чтобы, как обычно поступал в таких случаях, побродить по незнакомому городу.

В Запорожье родилась моя мама, и я помню, с какой теплотой она отзывалась о родном городе. Конечно, я не знал адресов ее далекого детства, но зато у меня был адрес общежития моего школьного друга Коли Семина, и мне хотелось с ним встретиться.

Зима была по-украински мягкой, и поэтому я с удовольствием прошелся пешком по заснеженным улочкам. На счастье, мой друг оказался дома, в своей комнатке заводского общежития. Вероятно, он спал, и я его даже разбудил, но он был очень рад неожиданной встрече. Как всегда, он выражал свои чувства очень эмоционально.

— Генка, Генка, как я рад! — без конца повторял он.

Я был рад не меньше его, но радовался больше про себя.

Потом мы пили чай с оставшимися у меня бутербродами и вспоминали школьные годы. И снова у меня перед глазами картинка.

Мы с ним идем в школу по узкой парковой дорожке среди приземистых сосен, а далеко внизу виднеется занесенное снегом и вздыбленное торосами море. Накануне днем была оттепель, а ночью подморозило, отчего у зимующих здесь грачей смерзлись набухшие влагой крылья. При виде людей они встревожено галдят, пытаются взлететь, но только беспомощно падают в покрытые ледяной коркой сугробы и разбегаются, неловко перебирая лапами.

Коля курит, скрывая это от строгих родителей, поэтому сигарету ко рту подносит двумя сосновыми палочками для того, чтобы на пальцах не оставался запах табака. Он как всегда немного возбужден, но скорее радостен, мы с ним рассуждаем обо всем, только одну тему оставляем в стороне — Наташу Глазкину.

И теперь, через двенадцать лет мы опять говорим, о чем угодно, но только не о Наташе, теперь уже Бахусевой.

Коля был у меня на свадьбе свидетелем, он тогда оканчивал учебу в Харьковском авиационном институте. А свидетелем со стороны невесты была ее лучшая подруга, тоже из Харькова, маленькая, похожая на цыганку, артистическая натура, Рита. Про себя мы с Иринкой даже мечтали: вот бы они понравились друг другу, и мы могли бы дружить семьями.

Но нет, говорят, что люди, похожие друг на друга, редко сходятся.

А мы? Мы с ней, скорее, исключение.

А Коля? Мне кажется, он так и не смог по-настоящему пережить свою первую любовь, которая стала для него источником переживаний, буквально разрушивших его психику. Вскоре он женился на женщине с ребенком, и у них появились свои дети. Но был ли он счастлив?

Мы как-то встретились с ним в Светловодске на часок, накануне отъезда его семьи домой, в Запорожье, но даже не успели, как следует, поговорить. Через отца, который разговаривал с его родителями, я узнал: Коля начал сильно пить, что, впрочем, было не таким уж редким явлением в те неспокойные времена, предшествующие большим историческим катаклизмам.

Следующий раз мы встретились с ним в перестроечное время. Он позвонил, сказал, что в Москве, а потом пришел к нам в гости, все такой же привычно возбужденный.

— Генка, Генка, как я рад тебя видеть! — знакомо повторял он.

Он принес бутылку «Армянского», тогда уже редкого натурального коньяка, и мы долго разговаривали втроем за ужином, который на скорую руку приготовила жена. Он признался, что перешел с работы конструктором на снабженческую должность, и, хотя здесь у него, видимо, все хорошо получалось, он скучал по прежней работе.

А в остальном, это был прежний, но уже немного постаревший, Коля.

Мы хорошо расстались, и я был в полной уверенности, что Коля уже на пути домой. Но следующей ночью, когда мои уже давно спали, он позвонил мне снова и, будучи, видимо, крепко пьяным, принялся что-то объяснять заплетающимся языком.

— Коля, ты приходи к нам завтра, если сможешь, и, пожалуйста, больше не пей.

Но он не позвонил ни на следующий день, ни позже, а через несколько месяцев я узнал, что однажды ночью он возвращался пьяный домой, и его насмерть сбила машина.

Ах, почему я тогда не договорил с ним по телефону, может быть, я мог ему в чем-то помочь? Иногда мне кажется, что я слышу его голос:

— Генка, Генка, как я рад!

И еще я вижу какие-то знаки, напоминающие о давно ушедшем друге.

То я нахожу, что вихрастый мальчишка из группы «Звери» как две капли воды похож на молодого Колю.

— А вдруг это его сын? — мелькает радостная мысль.

То я узнаю, что ник «Другой» является одним из самых популярных в интернете, и я вспоминаю сцену из далекого прошлого. Мы сидим на уроке за нашей партой у окна, смотрим на синее небо и море, по которому идет пароход, а он машинально чертит своим каллиграфическим почерком на чистом листе: «Другой», «Другой» — и так много раз.

— Коль, а что значит «Другой?», — спрашиваю я, а он не отвечает и только как-то растерянно улыбается.

По сравнению с моей прошлой работой в обсерватории в горах Казахстана, Капустин Яр выглядел вполне цивилизованно и даже комфортно. Сразу по приезду нас разместили в гостинице. Предстоящее место работы с нашим опытным образцом было заранее подготовлено и даже личный состав выделен. Так что нам не пришлось самим, как это было несколькими годами ранее, ничего готовить из оборудования.

Несмотря на то, что прицеп привезли недели на две позднее, чем ожидалось, работу специалистов удалось организовать буквально с первых дней. Правда, с некоторой, чисто воинской спецификой. Прихожу я, скажем, с утра вместе с дежурным офицером открывать прицеп. Включаю напряжение, а система не работает. Другой бы на нашем месте призадумался, но только не мой бравый вояка. Он двинул по очереди, что было мочи, сапогом по нижним основаниям стоек, где находились блоки питания и… система заработала.

— Климат у нас континентальный, контакты отсыревают, — пояснил он коротко.

Так я убедился, что опыт — великая вещь.

В один из первых дней после прибытия прицепа, когда стоящие на площадке штатные радиолокационные станции даже еще не были подключены, к нам пожаловало высокое начальство. В обычной жизни генерала и с одной звездочкой на полигоне было не встретить, а тут к нам пожаловал командир сразу с двумя звездами. Все наши военные ужасно засуетились, чуть в обморок не попадали, все, но только не наш главный конструктор Яков Ефимович. Он был что называется ветеран РТВ. Сдавал на здешнем полигоне предыдущую систему, еще на лампах, и прекрасно знал, как следует вести себя с высоким начальством.

— Имитатор работает? — шепотом спросил он у меня.

Я подтвердил. Тогда он мигом усадил расчет, состоящий из солдат, на рабочие места за дисплеями, начал отдавать указания, так, как если бы система работала по реальным целям.

Никто из высоких начальников и не заподозрил, что это всего лишь имитация реальной работы, а если кто и заподозрил, то абсолютно всех устроила обстановка высокой боевой готовности, царившая на нашем прицепе, и четкий рапорт нашего главного конструктора.

Однажды на автобусной остановке в Капустином Яре я столкнулся со своим знакомым по студенческому общежитию, с которым мы учились в соседних группах. Звали его Саней, а мы называли «Пушкиным» за длинный висловатый нос и курчавые волосы, правда, совсем светлые. Саня женился на своей однокурснице, которая оказалась дочерью начальника одного из полигонов.

Так Пушкин стал кадровым военным. Он пригласил меня в ближайшее воскресенье на рыбалку на Ахтубу, добавив, что поблизости в палатках уже несколько дней живут семьями военные из городка, и его жена будет рада меня видеть. Мне выписали увольнительную до двадцати двух воскресенья, и я благополучно встретился с Пушкиным после обеда в субботу. Он взял у меня двадцать рублей — почти все, что оставалось у меня на питание до конца командировки и, пообещав вернуть, исчез на долгих три часа.

А я остался сидеть на лавочке перед типовым домом военного городка. Было почти жарко, несмотря на последние числа августа. В воздухе кружились желтые листья и бесшумно ложились на теплый асфальт.

Рядом со мной на лавочке примостилась смешная девчонка лет пяти, которая, забавно пришепетывая, поведала мне прямо-таки душещипательную историю о пропавшей кукле.

Мне было легко и как-то по-особому бездумно в этот день.

Я достал карандаш и сложенные вчетверо листки, как я всегда делал еще со времени службы в армии, и начал писать. Слова приходили как-то сами собой. Сначала я написал «Какая в мире музыка», потом «Девочка с курносым носиком», а потом еще и еще.

Бывшая жена сына Яна просто обожала раков. Она могла их съесть сотню и даже две в один присест, как семечки. Когда это происходило на даче, Саша привозил ей целый пакет черно-зеленых шевелящихся тварей, Яна их варила и щедро предлагала всем окружающим. В том числе и мне. И удивлялась, когда я отказывался, или съедал одного — двух.

А я каждый раз вспоминал, как я ходил за раками на Ахтубе.

Это случилось во время первого нашего коллективного выезда на уикенд. Мы, по традиции, долго собирались, и присланный за нами автобус привез нас на реку уже в сумерках. У нас была резиновая лодка, одна человек на пятнадцать, для того чтобы перевезти нас на другую сторону реки. Но сначала нужен был доброволец, чтобы переплыть реку вплавь и с той стороны корректировать движение лодки. Первым вызвался Николай, в прошлом вратарь команды мастеров, потерявший ногу из-за травмы. Он поплыл и исчез.

Следующим поплыл его приятель Виктор, и тоже исчез. Третьим оказался я. Тогда я еще не умел плавать кролем, но довольно быстро плавал на боку, как мой отец. Я видел, что течение реки быстрое, поэтому решил плыть не поперек, а почти навстречу течению. Минут через пятнадцать меня вынесло на самый край песчаной косы, за которой начинался глубокий залив, в который, видимо, и отнесло первых двух добровольцев.

Я разжег небольшой костерок, который в надвигающейся темноте, служил ориентиром для оставшихся на том берегу. Скоро лодка сделала первый рейс, но желающих грести больше не находилось. Пришлось мне вспомнить молодость и сделать еще пару рейсов по быстрой реке.

После этих заплывов не могло быть и речи о том, чтобы вставать на зорьке на рыбалку. И я соблазнился увещаниями старожила здешних командировок по фамилии Забияка отправиться на ловлю раков. Забияка казался мне почти стариком, а было ему всего около пятидесяти. В воду он лезть не собирался, поэтому третьим вызвался Витя.

И вот теплым днем, в средине сентября, мы идем в пойме Ахтубы в поисках стариц. Находим подходящее озерко, Забияка разворачивает небольшой бредень и велит нам протащить его по воде. Мы лезем в холодную, почти родниковую воду и ведем бредень по дну. Вода становится все глубже и вот уже нам приходится плыть, держась за боковики сетки, к противоположному берегу. И ни единого рака.

Забияка явно сбит с толку, но не сдается, и мы бредем к другому озерку, затем к третьему, пока, наконец, совсем посиневшие, не обещаем отмолотить его этим самым бреднем, если он не закончит над нами бесчеловечные эксперименты.

Так, ни с чем, мы и вернулись на базу. Это был явно не наш день. Разгадка нашей неудачи заключалась в том, что на расположенной выше по течению Волгоградской ГЭС по выходным сбрасывали воду, а ее уровень повышался не только в реке, но и в старицах. Уже на следующий день на добычу раков ушли другие знатоки и вернулись с целым мешком раков.

Я же в это время наслаждался охотой на жерехов. Особенно мне понравилось облавливать омут, который с высокого берега выглядел впечатляюще: пугающая чернота глубокой воды и крутящий водоворот. Но именно там настойчиво бил крупный жерех. Я подбирал к нему разные блесны и все-таки обманул его, но вытащить из воды мне удалось только до половины, после чего он сорвался в воду, подняв тучу брызг.

К вечеру погода испортилась: температура упала, и начал моросить мелкий, противный дождь. Большинство из нас не было готово к подобному капризу природы. Палатка у нас была только одна и вместить полтора десятка мужиков просто не могла.

Поэтому нам пришлось всю ночь сидеть у костра, варить раков и запивать их техническим спиртом, которого, учитывая ежесуточную норму по пятьдесят грамм на брата, у нас скопилось достаточно много. Я с детства не пробовал раков, поэтому не слишком разбирался, какие части у рака съедобны. К тому же, выпивая дневную норму кислого, не чета медицинскому, спирта, я не был уже слишком разборчив.

А дождь все шел и шел, и самой злободневной шуткой в ту ночь была цитата из знаменитого мультфильма:

— Кажется, дождь начинается!

Как ни странно, дождь закончился как раз с рассветом. Утро выдалось теплым, туманным. Я разломил последнего рака, когда уже совсем рассвело, посмотрел на то, что я ел всю ночь, и ужаснулся. Этого позднего ужина мне хватило на последующие тридцать с лишним лет.

В Иркутске было предприятие «Каскад», которое по договору отправляло к нам в Институт своих специалистов. Кстати сказать, в основном очень толковых ребят и девчонок. Среди них был и Гена Федин, с которым мне только раз удалось довольно близко общаться, а все остальное я про него только слышал.

Гена был заядлый охотник. Случай, который произошел с ним осенью, как мне кажется, в полной мере его характеризует. Он поехал со своим приятелем охотиться на боровую дичь. Маршрут выбрали самый отдаленный, и это в условиях сибирской тайги. Планировали вернуться через пару дней, но прошло уже вдвое больше, прежде чем вернулся один приятель. На вопрос: где же Гена, он очень удивился и сказал, что был абсолютно уверен в том, что Гена уже дома.

Оказывается, охота не задалась, и они решили возвращаться домой, но напоследок обойти одну неприметную сопку. Каждый — со своей стороны. Обогнув свою половину горы, приятель Гену не встретил. Он подождал немного, но видя, что Гены нет, решил его не дожидаться и преспокойно вернулся в город.

Гена объявился через две недели. Страшно исхудавший, с разбитым ружьем и исцарапанными руками. Но не потерявшим присутствия духа и чувства юмора. Посмеиваясь, он рассказывал, что встретил на своем пути медведя. Зная, что с мелкой дробью, которой были заряжены патроны, против матерого зверя делать нечего, он залез на дерево и решил дождаться его ухода. Однако зверюга подзаправился провизией из его рюкзака и улегся под деревом, в ожидании чего-нибудь более существенного. Прошло довольно много времени, прежде чем медведь ушел. Обходя нежелательного соседа, Гене пришлось сделать большой крюк и влезть на довольно крутой каменистый склон. К вечеру пошел снег, стало скользко и, вдобавок ко всему, он растянул сухожилие. В поисках пологого спуска он и провел больше недели, путешествуя по незнакомой горной гряде. Питался замерзшими ягодами, пока не закончились спички, согревался у костра, на ночь устраивал себе шалаш из лапника.

— А в остальном все было нормально, — неизменно добавлял Гена, когда к нему особенно приставали с расспросами.

Ту осень я проводил в командировках в Капустином Яре, дожидаясь, кстати, Федина, который должен был сменить меня в качестве старшего по группе. Но Гена все не ехал, как оказалось, по причине своего скитания в тайге. Наконец, он приехал, уже слегка отъевшийся, а не отощавший после вынужденного поста.

Приближался выходной, после которого моя командировка, наконец, заканчивалась. Я узнал, что на этот день запланирована поездка на Ахтубу большой группы командировочных. Я увязался вслед за ними и в последний момент со мной согласился ехать и Гена. В отличие от летней командировки, когда я брал с собой спиннинг, в этот раз с собой у меня был только моток лески, да несколько разнокалиберных крючков. Но я не унывал. От нечего делать, во время многочасовых дежурств в прицепе, который уже начали осваивать военные, я принялся мастерить из медной тонкой жести зимние блесны. Постепенно у меня накопилось несколько вполне приличных блесенок, и мне очень не терпелось опробовать их в деле.

Наконец, наступило долгожданное воскресенье. Автобус привез нас на берег реки. Оказалось, что у кого-то была надувная резиновая лодка, и мы в числе желающих переправиться на другой берег поплыли через быструю реку. Я опять был за гребца. Весло было одно и загребать нужно было по обе стороны лодки. Поэтому я сидел на мягком ее бортике, почти касаясь воды полой теплой меховой куртки, которые нам выдали по случаю наступления ранних холодов. За пару раз я перевез всех желающих, и мы с Геной отправились дальше пешком через луг, предварительно договорившись о времени обратного отплытия. Место было мне знакомо. Совсем неподалеку мы останавливались во время нашей прошлой поездки на Ахтубу. Я знал, что за лугом длиной извилистой полосой проходит старица, в которой я летом поймал небольшую по здешним меркам щуку.

С ориентировкой на местности у меня по-прежнему все было в порядке, и скоро мы выбрались к желанной старице. Здесь я срезал два небольших прута, которые в первом приближении должны были сойти за удилища, привязал к ним лески и оснастил блеснами. Затем я закинул блесну и едва она коснулась воды как в нее вцепился порядочный окунь. Я сунул его в пакет и снова закинул удочку. И опять окунь. Я передал другую удочку Гене, мы договорились держаться поблизости, и я целиком отдался любимому занятию.

Окушки были все как на подбор с ладонь величиной, но клевали они так жадно, словно очень торопились покинуть свою родную стихию. Едва дождавшись паузы в клеве, я перешел к соседней прогалине в кустах и жор начался с прежним азартом. Места в полиэтиленовом пакете больше не было, и я стал складывать свои трофеи просто в нитяную авоську, которые тогда были обычным делом.

Так я переходил по бережку старицы, пока не почувствовал, что авоська уже порядочно оттягивает мне руку. Скоро подошел Гена, который к моему удивлению, не поймал ни одной рыбешки. Но он, кажется, совсем этим не был смущен. Мы решили перекусить и отправиться в обратную дорогу.

Что касается провизии, то с этим у нас было достаточно плохо. Гена в отношении еды вообще не заморачивался, а у меня был только кусок сала с перцем, который я хранил еще с приезда из Москвы за неимением холодильника просто за окном, хлеб и фляжка с техническим спиртом, который нам непременно выдавали по требованию. Спирт оказался как никогда кстати, потому, что сало было уже с заметным душком и не будь у нас этой дезинфицирующей жидкости, у нас могли возникнуть проблемы.

Весело переговариваясь, мы отправились в обратную дорогу. В пути прямо из-под ног рванула большая степная гадюка, а потом Гена обнаружил большую россыпь шампиньонов, мимо которой я прошел бы мимо, потому, что в детстве мы с отцом собирали грибы только в лесу, но уж никак не на лугу. И мой улов и Генины грибы были с восторгом встречены нашими командировочными, которые пополнились приехавшими из Калинина парнями. Уже в общежитии я узнал, что кроме меня с уловом вернулся еще один рыболов. Но каков был его улов: два огромных окуня!

Но, честно говоря, я восхищался не горбылями, к тому же мои окуньки в сумме весили гораздо больше, а чудесными блеснами, которые мне показал удачливый рыболов.

Наутро наша смена отправлялась домой. Наступил промозглый пасмурный день, в котором густой туман дополнялся холодной изморосью. Мы погрузились сначала в автобус, который довез нас до станции, а затем в пригородную электричку. На станции я зашел в туалет, глянул в мутное зеркало и обратил внимание, что отросшие за время командировки волосы на висках как будто побелели.

Под стук колес в легкой дреме появились следующие строки.

На каком-то празднике, который мы отмечали после обеденного перерыва всей лабораторией, Никита очень недурно спел несколько песен на свою музыку. А потом посетовал, что трудно подобрать слова, чтобы и стихи были не бессмысленны, и к его мелодии они подходили. После сабантуя я подошел к нему с предложением попробовать написать стихи на любую заданную им мелодию.

— Но как же ты будешь подбирать слова к мелодии, которую ты не слышал?

— А ты попробуй написать мне строчки, в которых горизонтальная черточка будет обозначать безударный слог, а вертикальная — ударный, предложил я.

На следующий день он принес мне несколько листочков, испещренных странными для непосвященного человека значками, а я передал ему свои написанные недавно стихотворения, среди которых был и «Старый сад». В дополнение к значкам я попросил еще описать в двух словах характер мелодии, например, лирическая, грустная, задорная и так далее.

После этого я взял несколько дней на размышление. Неожиданная задача взбодрила меня и дала толчок воображению. Это было похоже на кроссворд, но кроссворды я терпеть не мог, а это задание было намного интереснее. По пути домой я так и этак вертел один из листков, а потом начал ниже каждой строки со значками Никиты записывать стихотворные строки. На следующий день показал Никите и тот, промурлыкав мои стихи на известную только ему мелодию, остался доволен.

Так родилась первая наша песня.

За ней последовали и другие. Некоторые мелодии Никита положил на мои уже готовые стихи, но большинство я подбирал по его размерам.

В последние месяцы службы в армии, весной 1975 года меня приняли кандидатом в члены КПСС. На этот поступок, меня надоумил мой приятель, разумеется, двухгодичник.

Я вспомнил, как сетовал в свое время Алексеев, что Володе Мысливченко трудно будет вступить в партию. У меня были очень смутные представления о партии, а институтский курс «Истории КПСС» вызывал откровенную неприязнь. Но ради того, чтобы приблизить возможность заниматься философией, я был готов и не на такие испытания. Действительно, пришлось пережить немало неприятных минут, когда наш эскадрильский замполит «Колокольчик» выговаривал мне за плохое знание Устава, а я все не мог себя заставить тупо его зубрить. И необходимость просить рекомендации у старшего техника самолета Турлумбека — Тимохи, и полкового инженера Баранова — я весьма болезненно все это переживал. Как оказалось, эти тяготы были совершенно напрасны, так как моя философская карьера не состоялась.

И все-таки я не могу сказать, что вступал в партию только из карьерных побуждений. Ведь я собирался заниматься именно марксистской философией, и вступление в партию, в которой Маркс считался одним из отцов — основателей, выглядело вполне логичным. А кроме того передо мной всегда стоял пример моего отца, который был коммунистом еще с войны.

При поступлении на работу в Институт мои неприятности с партией не закончились. Когда я становился на учет в парткоме, заведующая учетом прямо взъелась на меня, за то, что кандидатский стаж у меня был на исходе, а рекомендаций мне здесь никто давать не мог. В итоге кандидатский стаж мне решили продлить, а для проверки нагрузить каким-нибудь ответственным партийным поручением. Так я стал пропагандистом.

Это была довольно многочисленная категория членов партии, которая должна была нести слово КПСС в массы. Для начала мне было поручено проводить еженедельные политинформации перед коллективом нашей лаборатории. Руководила в Институте всеми пропагандистами заведующая парткабинетом Инна Аполинарьевна Мировская. Не знаю по какой причине, но я ей почему-то понравились. Разумеется, ни перед ней, ни перед кем другим в Институте я не был намерен распространяться о моих интересах и неудавшейся карьере в философии.

Инна Аполинарьевна была явно незаурядной личностью. Мне всегда было интересно слушать Мировскую, некоторые ее рассказы я сохранил.

Как-то в три года она сидела в доме на каком-то возвышении, а внизу ее дедушка учил читать домработницу. Маленькая Инна видела буквы кверху ногами. Тогда еще никто не знал, что у нее дальнозоркость.

— Букварь, — сказала она дедушке.

— А ты откуда узнала?

— Прочла.

— А ну ка прочти!

Девочка перевернула книгу наоборот и прочла. Можно себе представить, какой скандал устроил ее дед, автор популярных книг о Древней Греции

В юности Инна Аполинарьевна занималась балетом, в результате несчастного случая сломала позвоночник. Училась на философском факультете МГУ. У нее был больной муж, сердечник, страшно занудная личность, работавший в нашем отделе замом начальника, о котором она постоянно заботилась, и двое уже взрослых дочерей. Вокруг нее постоянно роились пропагандисты, для которых она организовывала учебу, вытаскивая самых известных лекторов — международников.

Поскольку мы в то время жили в условиях почти полного вакуума объективной информации, кроме, разумеется, официальной, эти лекции были прекрасным подспорьем при проведении семинаров. Во всяком случае, для меня. Кроме того, еще со времен студенческого увлечения диспутом о проблеме эстетического, я научился вылавливать мысли авторов буквально между строк, поэтому мне всегда было что сказать в нашей небольшой аудитории. Ну, и ведь я еще совсем недавно собирался стать преподавателем, поэтому общался со своими сослуживцами свободно и раскованно.

Скоро меня приняли в ряды КПСС, а для того «чтобы жизнь медом не казалась», дали еще одно поручение: назначили руководителем агитколлектива. Всего в Институте было образовано два агитколлектива, и в каждый входило около сотни агитаторов. Такие агитколлективы образовывались, наряду с избирательными комиссиями, после опубликования Указа Верховного Совета о предстоящих выборах.

До проведенной Лужковым реорганизации в Москве было тридцать три района. Во многом они различались по количеству находящихся в районе жителей и числу предприятий и организаций и, соответственно, количеству их работников. Районы, как правило, подразделялись на спальные и промышленные. Наш район был промышленным, а избирательные участки нашего Института находились в соседнем районе, который был спальным, и мы, таким образом, над ним шефствовали.

Пару — тройку раз мы с моим коллегой, другим руководителем, более опытным, сходили на инструктаж в соседний райком, где нам все по полочкам разложили: когда нужно пригласить избирателей для уточнения списков в участковую избирательную комиссию, когда ознакомить со списком кандидатов в депутаты, а когда — разнести приглашения на голосование. Мне было внове участие в избирательной кампании. Поэтому я не без интереса выполнял все положенные мероприятия: проводил совещания агитаторов, в случае оперативной информации обзванивал старших агитаторов, ходил по квартирам и тесно общался с секретарем участковой избирательной комиссии, которая, по сути, была на участке главной.

Самым насыщенным был день голосования. Рабочий день для агитаторов начался задолго до открытия участков, а закончился — после утверждения акта в окружной избирательной комиссии. По ходу выборов я знал, что несколько избирателей мои агитаторы так и не нашли, и поэтому беспокоился за явку на нашем участке. Однако в акте участковой комиссии значилось, что явка на наш участок составила 99,6 %, и я был уверен, что за «трудных» избирателей в последний момент проголосовала наша секретарь.

По итогам выборов у меня состоялся интересный разговор с секретарем парткома, Георгием Ивановичем Полозковым. В частности, говорили о том, как организовать работу с категорией «трудных» избирателей. Я подумал тогда: хорошо было бы работать с таким умным человеком.

А еще некоторое время спустя меня предложили избрать в состав парткома Института. Участок работы предполагался смехотворный: курирование ДОСААФ, но мне прозрачно намекали, что, в общем, это просто предлог для будущей более ответственной работы.

После отчетно-выборного собрания меня действительно избрали в состав парткома. К сожалению, сменился и секретарь парткома. Им стал Корецкий Виктор Николаевич, носатый мужчина, о котором у меня не сложилось конкретного мнения.

Меня утвердили заместителем секретаря парткома Института на бюро райкома партии в «день дурака», 1 апреля 1980 года

Честно говоря, у меня и мысли не было делать карьеру по партийной линии. И я удивился, когда узнал, что меня включили в резерв на заместителя секретаря парткома. Позже я спрашивал у Мировской, как это произошло. Она не стала преувеличивать своей роли. Просто предложила Полозкову обратить на меня внимание, когда я был еще кандидатом в члены КПСС. Полозков принял несколько неожиданное решение, назначив меня руководителем агитколлектива, и был удивлен, как спокойно и без авралов я выполнил эту, непростую работу. Вот тогда и возникла у него мысль включить меня в резерв.

Прежде, чем принять предложение работать в парткоме, я довольно долго раздумывал. С одной стороны, у меня не плохо все получалось на инженерной работе. Но, с другой — в ближайшие годы меня опять ожидали многочисленные командировки, которые могли растянуться на годы. А у нас в семье было уже двое детей и больной тесть, и помощи ждать было неоткуда. И было бы большой несправедливостью оставлять всех на одну жену, мою любимою, пусть даже самую ответственную из всех мам и дочерей на свете. А кроме того, работая уже в двух почтовых «ящиках» с частыми поездками по командировкам, я видел, как изменяются люди, отвыкают от жен, сходятся с другими женщинами, а то и вовсе спиваются. Здесь же я, по крайней мере, ночевать буду всегда дома.

Партком находился в одном из самых старых зданий института. В двухэтажном строении на первом этаже были какие-то мастерские. Приставная лестница вела со двора, на котором росли роскошные кусты сирени, на второй этаж, где в длинном коридоре располагались все общественные организации: партком, профком, комитет комсомола, кабинет партучета и парткабинет с библиотекой.

За дверью с табличкой «Партком» находилась приемная, где сидели секретарь и машинистка, а слева и справа были кабинеты секретаря парткома и заместителя по организационной работе, то есть мой. Техническим секретарем была Марина Георгиевна, невысокая полная, бедовая женщина лет пятидесяти, сохранившая манеру поведения еще со времен своей комсомольской юности. Она сразу взяла надо мной шефство.

В партийной организации нашего Института состояло на учете больше тысячи коммунистов, следовательно, во главе парторганизации стоял партком с правами райкома. Правда, эти права исчерпывались тем, что здесь самостоятельно велся учет и прием в КПСС, однако разнарядка на кандидатов в члены партии все равно ежегодно спускалась из райкома. Секретарь парткома, его зам. по оргработе, технический секретарь, зав. партучетом и зав. парткабинетом числились на работе в райкоме, а должность зама по идеологии была в Институте общественной. Мой предшественник, Егоров Александр Константинович, пережил на своей должности несколько секретарей, ожидая, пока уйдет на пенсию председатель профкома. Это была единственная должность, на которую он соглашался перейти.

Со мной он обошелся весьма холодно, дав понять, что на его помощь рассчитывать не стоит. Правда, постарался облечь отказ в дипломатическую форму: мол, все равно, отношения между людьми мне придется устанавливать самостоятельно. В заключение протянул папку с пустыми корочками вместо протоколов заседаний парткомов, которые он перестал оформлять при новом секретаре, и постным голосом сообщил, что теперь это моя обязанность.

Но главным разочарованием для меня было отсутствие в кабинете секретаря парткома Георгия Ивановича, который стал заместителем директора Института по кадрам. А что же Корецкий, новый секретарь? Сейчас, по прошествии многих лет, мне кажется, я могу беспристрастно судить и о нем, и о той роли, которые играл партком в жизни Института. Он был не плохим человеком, если, конечно, эта характеристика «не плохой человек» применима к должности секретаря парткома и, вообще, к любой другой должности. Но этот добрый и не глупый человек, обладал теми уязвимыми слабостями, которыми умело пользовались окружающие его люди.

Я не знаю, злоупотреблял ли он спиртным до прихода в партком, скорее всего, нет, и, значит, это могло быть «заслугой» Егорова — втянуть своего начальника в бесконечные застолья, и, увидев его слабость, постоянно ею пользоваться. Во всяком случае, уже с первых дней в парткоме я почувствовал их постоянные хождения друг к другу, и характерные жесты, и перемигивания, а потом совместные уходы еще до окончания рабочего дня в какие-то компании, куда меня, разумеется, не приглашали. А на следующий день следы излишеств на лице Егорова и характерный запах, и неизменный звонок от моего начальника:

— Понимаешь, Гена, у меня мама приболела.

И его отсутствие на работе в течение одного-двух дней.

Вообще, пьянство в среде партийных чиновников среднего и низового звена было, по-видимому, вполне рядовым явлением, и существовало даже оправдание: для снятия стресса. Я могу подтвердить, что, действительно, работники парткомов и райкомов существовали в условиях постоянного прессинга со стороны вышестоящего руководства, а тем паче, для наиболее мыслящих, понимания бесчеловечности и бесполезности предпринимаемых усилий.

Когда я пришел на работу в партком, там еще были свежи воспоминания о внезапной смерти от инфаркта, курирующего нас в райкоме инструктора, выходца, кстати, из нашего Института, и друга Егорова — Маканцев. Злые языки прозрачно намекали, что виной всему был алкоголь.

Да что тут мелочиться: разве не из среды партийных работников вышел Борис Ельцин, наш первый президент, и, как знать, может и не наделал бы он столько бед для страны, будь почаще в здравом уме и твердой памяти.

Я старался не замечать этой странной болезненности почтенной мамы моего начальника, тем более, что работы на меня навалилось масса, а посоветоваться зачастую было не с кем.

О Марине Григорьевне я уже упоминал. Против более тесного общения с Мировской меня предупреждал и Егоров, и сам Корецкий. Но дело было даже не в этом, просто в делах организационных она, действительно, помочь не могла.

И тут я нашел союзников там, где в общем не ожидал — среди секретарей первичных организаций Института. Помню разговор наедине с одним из них, секретарем парторганизации первого отделения, Павлом Петровичем, между прочим, генерал-лейтенантом в отставке:

— Гена, голубчик, вы позволите мне, старику, вас так называть? Вы с нами не деликатничайте. Большинство из нас еще старые вояки и не такое видали. Говорите так, как оно есть и что требуют от нас в райкоме, а мы уж вместе подумаем, что можно сделать и как рядовых коммунистов не сильно шокировать.

Был среди секретарей первичных организаций и бывший инструктор райкома, — словом, люди подобрались опытные.

Такое понимание было тем более кстати, потому что практически всю работу с первичными организациями пришлось вести мне, как, впрочем, и многое другое, о чем я еще только догадывался. Был в небольшом коллективе парткома еще один человек, который с самого начала меня поддерживал: зав. партучетом Лидия Дмитриевна, которая так шпыняла меня во время прохождения кандидатского стажа. Но была и явная неприязнь со стороны машинистки Лиды, противной белобрысой девицы с почти бесцветными бровями и ресницами. Была ли этому причина в романтических чувствах к бывшему начальнику, то ли она явно почувствовала, что работы у нее прибавилось. Ведь кроме печатания текущих протоколов, я стал нагружать ее старыми протоколами, доставшимися мне от Егорова. Во всяком случае, она открыто выражала свое недовольство, а однажды, в самое неподходящее время и вовсе устроила забастовку.

Здесь я должен сделать небольшое отступление и остановиться на взаимоотношениях Инны Аполинарьевны с секретарями парткомов. До Полозкова секретарем парткома был теперешний зам. директора по режиму, затем два срока — Георгий Иванович, с которым у нее были особенно теплые отношения. А вот с Корецким отношения, по-видимому, оставляли желать лучшего, возможно, вследствие влияния на него Егорова.

Однако все секретари парткомов в течение многих лет читали доклады, написанные исключительно Мировской. Между тем, приближалось 22 апреля, юбилейная дата со дня рождения вождя пролетариата, и в Институте готовилось торжественное заседание, на котором по традиции должен был выступить с докладом секретарь парткома.

О значении докладов ко всякого рода торжественным заседаниям нужно сказать особо. Пожалуй, это были своего рода сеансы психотерапии, в которых нуждались многие довольно пожилые уже люди — партийно-хозяйственный актив Института. Впрочем, так было и по всей нашей огромной стране. Сам процесс написания первого доклада, к которому я имел непосредственное отношение, поразил меня до глубины души.

Наш партийно-профсоюзный актив начал праздновать еще накануне, и я почти с ужасом ожидал на следующее утро звонка от Корецкого, с печальными известиями о здоровье его многострадальной мамы.

— Неужели, он отважится пропустить такое ответственное мероприятие? Может быть, и не будет обычного звонка? — сомневался я до самого последнего момента, но видно, здоровье мамы было важнее, и звонок прозвучал.

Это означало, что кроме привычных уже забот по оформлению и заполнению зала, на меня ложились хлопоты по подготовке доклада и кандидатуре выступающего. Проводя совещание секретарей, я лихорадочно думал, кем бы заменить отсутствующего секретаря парткома.

И тут меня осенило: просить Полозкова. Конечно, сделать это могла только Инна Аполинарьевна. Я понесся к ней и коротко объяснил сложившуюся ситуацию. Как ни привыкла Мировская к странностям теперешнего секретаря, но, видимо, этот фортель впечатлил и ее. Тем не менее, она согласилась с моими доводами, довольно быстро уговорила Полозкова, и этот вопрос был решен. Оставался доклад.

Я надеялся, что теперь с ним все будет в порядке, но доклада … не было. Вернее, Инна Ипполитовна пребывала в состоянии его написания, но делала она это так медленно, и так часто отвлекалась по мелочам на посторонние разговоры, что я начал всерьез опасаться за его дальнейшую судьбу. Кроме того, возникло еще непредвиденное обстоятельство. Машинистка просто не печатала. С утра она пришла во взвинченном состоянии, а когда я сказал, что нужно будет оперативно напечатать доклад и начал подносить ей по листочку, та, очевидно, узнав каракули Мировской, попросту встала в ступор, разревелась и печатала со скоростью черепахи. В итоге, напечатать доклад не удалось. И до самого начала заседания в законченном виде его еще не было. Когда я открыл торжественное заседание и огласил фамилию докладчика, в зале раздался приглушенный шумок.

На счастье, все обошлось без срывов. Полозков, прекрасно знакомый с почерком Мировской, читал почти без запинки, и даже не прерывался, когда она подносила ему последние листочки из доклада, который она дописывала прямо за сценой. Доклад понравился, а затем состоялся концерт. Из известных актеров я запомнил Шалевича, который, будучи явно «под шафе», читал отрывок из спектакля о Ленине.

Отношения с райкомом у меня с самого начала не складывались. Я не знаю, каким был покойный Маканцев, но на его место взяли инструктором, курирующим парторганизации НИИ, замполита одного из отделений милиции по фамилии Брехов. То ли фамилия оказывала на его личность негативное воздействие, то ли профессиональная деятельность, но это был крайне неприятный человек, грубый, невежественный, однако не без практической сметки. А тут еще я сглупил и дал ему повод для давления: в одной из многочисленных формочек, которыми буквально забрасывали нас из райкома, я ошибся в количестве партгрупп — написал 107 вместо 103. Но мало того: я перезвонил Брехову и признался в сделанной ошибке.

— Ну, так и увеличь их количество, а я ничего знать не желаю, — ответил мой инструктор и с тех пор регулярно навешивал на меня всякие дополнительные поручения и поборы.

Отдельного упоминания заслуживает подготовка к демонстрациям, которые проводились 1 Мая и 7 Ноября. Колонна представителей Института составляла от пятисот до тысячи человек и оформлялась бумажными цветами или флагами, а во главе колонны шли орденоносцы со стягами и везли тележку, на которой высился какой-нибудь патриотический лозунг или портрет одного из вождей. Как обычно, Корецкий увильнул от конкретной работы, и все: от контроля за изготовлением оформления до формирования колонны, — повисло на мне.

И еще об одной форме отчетности хочется упомянуть. Накануне демонстрации секретари парткомов отчитывались о готовности колонн на очередном совещании в райкоме. Я уже привык к некоторым благоглупостям, которым необходимо было следовать, для того чтобы не попасть впросак.

Выглядело это так: секретарь райкома из президиума называл организацию, а представитель этой организации из зала докладывал о количественном и качественном составе демонстрантов. Положено было докладывать, что коммунисты и комсомольцы составляют не меньше 98 %. Почему, хоть убейте, не знаю, и тогда не знал. Но бодро, как и все отрапортовал. И получил благосклонный кивок Драча, третьего секретаря.

В мой первый день участия в демонстрации в новом качестве за мной пришла машина в половине пятого утра, и я вместе с ночным дежурным по Институту вывозил телегу и выносил оформление по всем правилам режимного предприятия. Часам к восьми, когда колонна уже была сформирована, появился Корецкий и занял место впереди колонны. А я всю демонстрацию бегал с громкоговорителем, именуемым «матюгальником», следя за тем, чтобы к нашей колонне не пристраивались посторонние.

Можно себе представить, с каким сожалением я вспоминал свое участие рядовым демонстрантом, когда можно было вместе с ребятами забежать в ближайший переулок и выпить по бумажному стаканчику «для сугрева», а после демонстрации с чистой совестью еще немного добавить в ближайшем по ходу движения кафе и уже к обеду быть дома. Но совсем не так было на этой демонстрации. Я освободился только после того, как и телега и вся наглядная агитация была погружена на машину, а потом доставлена в Институт, и здесь, практически снова только с одним дежурным, все разнесли по своим местам.

В один из майских вечеров в кабинет, который я уже привыкал считать своим, заглянул Володя Силаев. Я был шапочно с ним знаком, часто встречая в кабинете Мировской, знал, что он был секретарем комитета комсомола Института прежнего созыва, а сейчас занимал должность начальника отдела в первом, теоретическом отделении. Это был высокий, стройный и еще молодой человек, с едва начинающими седеть висками и интеллигентными манерами. Я не стал расспрашивать его о цели визита, но по случаю, поинтересовался у него подробностями его выступления на парткоме, протокол которого я как раз готовил к печати.

— А что, Егоров и старые протоколы перевел на тебя? — поинтересовался Силаев, продемонстрировав прекрасную информированность в делах парткома.

— Да, есть такое дело, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности.

Вообще, не в моих правилах было жаловаться и сетовать на судьбу. Но в последнее время на меня свалилось столько неприятных неожиданностей, и я так устал находиться в окружении людей, которые только и ждут, чтобы я оступился. Поэтому особенно остро почувствовал, как хорошо общаться с таким умным, все понимающим человеком.

— А Корецкий все так же в рабочее время решает проблемы своей внезапно заболевшей мамы? — продолжал блистать осведомленностью Силаев.

— Регулярно, но самое поразительное, что он просто избегает решать любые серьезные вопросы.

Дальнейшая беседа продолжалась все в том же духе. Мы говорили, что, наверное, Корецкий и сам понимает, что оказался не на своем месте. Близится очередная отчетно-выборная компания.

— И было бы разумно, если бы следующий секретарь парткома оказался человеком с более подходящими качествами, например, такими, как ты, — добавил я.

Мы расстались, когда уже стемнело. Мне и в голову не приходило, что я высказал что-то неподобающее. Ведь я был уверен в правильности своей оценки. На душе у меня было так легко, как не было уже давно. И как-то само-собой сложилось стихотворение «Твои жар-птицы», которое в силу последующих событий, оказалось моим последним романтическим произведением.

27.07.1981 (написано во время ночного дежурства в райкоме).

В первый же день после выхода из отпуска, вводя в курс дела, Корецкий коротко проинформировал меня о том, что в адрес руководства Института поступила коллективная жалоба на начальника второго отделения. «Коллективку» подписали 13 человек, в том числе и наш коллега Жулин, зам. секретаря парткома по идеологии. По этому письму работает комиссия во главе с зам. директора по кадрам. Никаких комментариев больше не последовало.

— Ну, вот, — подумал я с досадой, — опять начинается зажим информации.

На следующий день, возвращаясь домой, я встретил в поезде метро Пуришкевича, секретаря партбюро второго отделения, который вкратце рассказал мне о содержании «коллективки».

Пуришкевич, тонкий «психолог», во рту у него «каша», в голове тоже не очень ясно, говорит он обиняками, отчаянно жестикулируя и пересыпая свою речь, состоящую из обрывков фраз, словами — паразитами в роде: «в первом приближении» и т. д.

Еще в первый день Корецкий бросил фразу, которая меня несколько озадачила:

— Кстати, Пуришкевича пора менять.

Через пару дней он так разъяснил свою мысль:

— Пуришкевич знал, что готовится письмо на имя директора и даже одобрял его, но, когда ему предложили его подписать, ответил, что непременно подписал бы, если бы знал о положительном мнении Шипулина. Вот тебе и принципиальность. Нет, его определенно надо менять.

Это было уже после моего разговора с Пуришкевичем, и я сказал, что, судя по всему, он и сам не станет выдвигать свою кандидатуру. А вот что рассказал мне Пуришкевич:

— Ребята, хм, хм (это носом), вы понимаете, но ситуация сейчас не революционная (подмигивание), момент выбрали неправильно, но они, хм, хм… Конечно, на 80 %, в первом приближении, все, что написано о Сыроделе верно. О стиле руководства и принимаемых решениях. Но вот у меня журнал «Новый мир» со статьей о Королеве. Вот, посмотрите, что написано о его стиле: «Не терпел непослушания, был злопамятен». Так что, хм, хм… Конечно, по существу, хм, хм, но по форме… Ведь это же не метод — «коллективка». Свекольников и Жулин полковники, а, между прочим, в уставе прямо сказано!

Я согласился с ним, что это, конечно, не метод, что нужно было по-другому. И спросил, какой, по его мнению, будет реакция руководства.

— Нет, ну, а Жулин, зам. секретаря парткома, между прочим. Он, кажется, имеет влияние на Корецкого. Я понимаю: Жулин — рубаха парень, начитан, остроумен — он все может, может, но…! А Виктор Николаевич… К тому же в компаниях и прочее… (подмигивания и похмыкивания).

Я высказал предположение, что влияние Жулина на секретаря парткома чисто эмоциональное, и что, судя по всему, директор не будет торопиться принимать решение, так как лишний шум в нынешней ситуации (через месяц после увольнения заместителя директора Филатова) совсем ни к чему.

Еще через день, с утра, когда Корецкий был у Шипулина на совещании, в партком заявились Сыродел с Пуришкевичем. Пуришкевич во время всего разговора занимался только подмигиванием, а Сыродел начал с места в карьер. Двадцать дней назад он (Сыродел) представил директору докладную записку, в которой просил об отстранении Свекольникова, своего заместителя. Однако до сегодняшнего дня никаких мер по этой докладной не принято. Корецкий тоже занял довольно странную позицию. Он заранее был предупрежден о том, что готовится коллективное письмо, однако ничего не сделал, чтобы его предотвратить. В результате, «коллективка» увидела свет.

— Ведь это же чистейший «польский вариант», неужели вы этого не понимаете? Нарушены все нормы партийности и дисциплины. И сейчас работает комиссия, но не по моей докладной, а по этой самой «коллективке». Ведь это же невероятно и совершенно недопустимо.

— Партия и правительство в своих постановлениях определили очень сжатые сроки для наших работ — декабрь. И вот, вместо того, чтобы работать, вот уже в течение двадцати дней в отделении совершенно ненормальная обстановка. Короче, он, Сыродел, считает, что долг парткома (в моем лице) призвать директора решить вопрос со Свекольниковым и сделать это незамедлительно, потому, что в противном случае более высокие партийные инстанции займутся этим делом (многозначительное подмигивание Пуришкевича) и уж им то будет известно, что партком занимает далеко не объективную позицию.

— А может быть Жулин, когда подписывал: зам. секретаря парткома — был уполномочен высказать точку зрения парткома?

Я заверил его, что не уполномочен.

Яков Яковлевич Сыродел, доктор технических наук, профессор, полковник в отставке, выглядит моложе своих шестидесяти лет. Он строен, подтянут, аккуратно на пробор зачесан, волосы еще не седые (или это действие восстановителя?) говорит обычно вкрадчиво, даже слащаво. А тут вдруг такой напор. За все время я успел вставить всего несколько фраз.

Тут пришел Корецкий и мы в полном составе переместились в его кабинет. Здесь Яков Яковлевич продолжал витийствовать еще часа два. Двигаясь по кругу, возвращаясь к одной и той же мысли, он вдалбливал нам, что: 1.Вопрос нужно решить немедленно и кардинально (разумеется, в его пользу). Иначе возможны осложнения при проведении отчетно-выборного собрания. 2. Должны быть наказаны все подписанты, в том числе Жулин. 3. Мятежное отделение должно быть расформировано.

И только в одном пункте был недостаточно последователен: там, где говорил о недостатках собственного руководства. Глаза у него горели и казались прямо оранжевыми. По окончании этого разговора я несколько неожиданно для себя сказал Корецкому:

— Да он вполне законченный демагог!

— Нет, ты заметил, — отозвался Корецкий, — его постоянное приклеивание ярлыков: «польский подход» и апелляция к вышестоящим инстанциям. Он и в разговоре с Шипулиным не давал ему слова сказать. А знаешь, как Шипулин его срезал, впрочем, может быть, и напрасно?

— Мне о Вас, Яков Яковлевич кто-то сказал: этот очень культурный, очень вежливый… садист.

К концу второго года работы в парткоме я чувствовал себя уже вполне уверенно. Брехова из райкома, наконец, по слухам, даже со скандалом, уволили. Новый инструктор, Долохов, попробовал было меня «на зуб», но почувствовал мягкий, но достаточно решительный отпор, счел за лучшее наладить доброжелательные отношения.

Однако, несмотря на то что раз в месяц я получал здесь зарплату, а однажды даже путевки в подмосковный санаторий, и постоянно приходил на всякого рода совещания и инструкции за себя и за вечно отсутствующего секретаря парткома, в целом к райкому у меня сохранялось настороженное отношение.

В то же время я полностью освоился в парторганизации Института, научился по-деловому общаться с секретарями парторганизаций, и мы стали доверять друг другу. Провел актив по вопросам партийного строительства. Сам подготовил и выступил с докладом, который, по отзыву Мировской, отличался хорошим уровнем аналитики. Даже количество партгрупп мне удалось увеличить как раз до того количества, которое я ошибочно назвал пару лет назад.

Долг Егорова по протоколам я к тому времени почти погасил, а своих долгов я не делал никогда, ни денежных, ни каких-либо иных. Я нашел для себя особенно интересную категорию коммунистов — ветеранов партии, и, бывало, часами беседовал с ними небольшими группами или по одиночке. Меня по-настоящему увлекла история Института. Я несколько раз ездил в Центральный Архив Советской Армии и читал протоколы предвоенных и военных собраний парторганизации. Записки, которые я делал, должны были со временем превратиться в очерк истории парторганизации Института.

Во взаимоотношениях с Корецким я интуитивно выбрал тактику параллельного, независимого существования. Какого-либо душевного общения между нами не было, его образ жизни я не принимал, но никогда на эту тему ни с ним, ни с кем-нибудь другим не разговаривал.

Я еще однажды столкнусь с ситуацией, когда нужно будет дать оценку бытовому пьянству. Но это будет еще несколько лет спустя. И я не уверен, что эта оценка была правильной.

А потом уже вся страна будет решать верить или не верить, что наш будущий президент — запойный. И не поверит, и в очередной раз ошибется.

Формально Корецкий был моим руководителем, но только формально. Он не вникал в мои дела, а я и не слишком настаивал на том, чтобы он был в курсе. Я все больше был вынужден решать вопросы, которые были в компетенции секретаря парткома, но сваливались на меня, поскольку он регулярно отсутствовал с дежурной формулировкой: болезнь мамы.

Однажды, в средине февраля, как обычно, я не ушел в конце рабочего дня, а сел писать едва ли не последний «егоровский» протокол. Когда, часа через два, я подошел к станции метро, вход преградило оцепление милиции, а вокруг гудели скорые и бегали люди в белых халатах.

Мне удалось выяснить, что на эскалаторе как раз в то время, когда в Институте закончилась работа, произошла страшная авария. Есть многочисленные раненые и даже жертвы. Я старался даже не думать, что могло быть, если бы я ушел с работы со всеми.

Наутро Институт гудел как разбуженный улей. В партком без конца звонили секретари, докладывали о страшных слухах, которые гуляли по подразделениям. Говорили, что на Опытном заводе и у нас, в Институте, где в это время закончились смены, якобы, десятки жертв. Оказалось, авария произошла на крайнем слева эскалаторе. Его лента внезапно ушла вниз и десятки людей попадали в жуткие жернова шестерен.

Одна девушка из нашего Института возвращалась с подругой домой. В гуще людей им пришлось разделиться. Она выбрала средний эскалатор, а ее подружка оказалась на крайнем. Девушка видела, как вместе с другими людьми подруга бессильно цеплялась за боковой поручень, а потом навсегда исчезла в страшном провале.

Однако, ни в газетах, ни по телевидению об этой трагедии не было сказано ни слова. Страна еще не научилась смотреть правде в глаза. Мы, вообще, еще многому не научились.

Как назло, в Институте отсутствовало все руководство, а в парткоме Корецкого тоже, естественно, не было. Я созвонился с секретарем директора. Александра Ивановна, платиновая, как теперь говорят, блондинка, пожилая, спокойная, была мудрой женщиной. Мы решили выяснить, сколько на самом деле погибших. Оказалось, четверо, молодые ребята и девчонки. Это было ужасно, это было много, но не десятки, как твердили паникеры.

Я позвонил в райком, сообщил, что мы решили, чтобы пресечь досужие вымыслы, повесить некрологи в подразделениях и в проходной Института. В райкоме было не до меня. Никто мне перечить не стал. Может быть, это решение покажется сейчас тривиальным. А тогда оно потребовало определенной смелости, ведь до времени «гласности» должна была пройти еще целая пятилетка «пышных похорон».

О том, что принятое решение было верным, стало ясно, потому что все панические разговоры в Институте сразу прекратились.

Был ясный, по-летнему теплый день в начале августа. Мы встречали его на даче под Крюковом или, как теперь называется, Зеленоградом.

Это последнее лето, когда еще был жив Николай Иванович, муж моей тещи.

Осенью, собирая созревшие яблоки, он неловко упадет с дерева и ударится спиной. И, как будто, все обошлось, но потом у него будет долго болеть поясница. Он ляжет в больницу на обследование, и врачи предложат ему сделать операцию.

Так, ничего особенного, больше для профилактики. Нина Васильевна посоветуется с друзьями-хирургами, и те в один голос согласятся: оперировать. Ему проведут операцию, но, по недосмотру, сделают укол антибиотиком, на который у Ники была аллергия. У него откажут почки, и он умрет почти через неделю.

— Ты, знаешь, — скажет он Иринке, в последний раз, когда она придет его навестить, — мне кажется, что это я лежу и смотрю фильм про меня.

И я помню, как плакала Нина Васильевна на похоронах и без конца повторяла:

— Родной, родной!

Но сегодня мы на даче все вместе, потому что у моей любимой день рождения. У Николая Ивановича день рождения был вчера, но вчера был рабочий день. А сегодня выходной и дни рождения отмечают вместе. В последний раз.

Прошло уже больше десяти лет после нашей свадьбы. Отношения у меня с Ники наладились. Особенно сблизил наш первенец — шестилетний сынишка, которого Николай Иванович очень любит. Вот и сейчас он возится с внуком, которого считает своим, а малышка дочь крутится возле них.

Бабушка, Евгения Михайловна, несмотря на возраст, пытается готовить пирог, и Иринка ей активно помогает. Она у меня стала настоящей опытной хозяйкой. Вот только настроение у моей любимой какое-то нерадостное.

Я попытаюсь сделать ей приятное и готовлю стихотворение по случаю, хотя стихов не писал уже несколько лет.

К сожалению, время моей работы в парткоме Института подходило к концу.

Уже пару раз заведующий орготделом Василий Иванович делал мне прозрачные намеки на переход в аппарат райкома. Затем третий секретарь, Драч Николай Петрович, поймал меня как-то за руку на лестнице, и, будто шутя, склонял к переходу. Я в тон ему, вроде как со смешком, а на самом деле с замиранием сердца, отнекивался.

Придя в партком, я сообщил о кознях райкома Корецкому. Он с видимым энтузиазмом заявил, что Институт меня ни за что не выдаст. Он даже позвонил по громкой связи Шипулину, и я услышал бодрый голос действующего генерал-лейтенанта, что я нужен Институту и никому меня не отдадут. Мы продолжали разговаривать, и я даже немного успокоился, когда раздался телефонный звонок первого секретаря райкома.

— Да, Татьяна Георгиевна, слушаюсь, Татьяна Георгиевна, — только и сказал, теперь уже бывший мой секретарь парткома.

Так меня сдали в моем родном Институте. Не та позиция была у Корецкого, чтобы впрямую возражать первому секретарю. Да, как мне кажется, он и не стал бы возражать: уж больно правильный был его заместитель.

— Гена, завтра в два на бюро райкома, — только и сказал мне Корецкий в спину.

Ситуация для меня была безвыходная, но я дал себе зарок, что целиком «райкомовским» не стану ни при каких обстоятельствах.

На бюро райкома первый секретарь Петрова, красивая волевая женщина, видя мою расстроенную физиономию, даже посочувствовала при всех:

— Ну же, Кумохин, улыбнитесь!

Мне определили рабочее место за столом, где сидел покойный Маканцев, памятник которому я вскоре увидел на «немецком» кладбище, а позже, не к ночи будь помянут, занимал Брехов. И дали курировать группу парторганизаций НИИ, к одной из которых я еще вчера принадлежал. А моему коллеге по «камере», как я вслед за Мишей стал называть наш кабинет, перепоручили группу парторганизаций промышленных предприятий района.

Мои неприятности на этом не закончились, так как выяснилось, что по моей группе через две недели запланирован вопрос на бюро райкома. Тема вопроса была мне знакома — я сам недавно готовил актив с подобной повесткой в своем уже бывшем Институте. Я созвонился с заместителем секретаря парткома Александром Михайловичем Лисицыным, с которым я уже успел хорошо познакомиться во время различных совещаний в райкоме. Кроме того, наши колонны располагались рядом во время праздничных демонстраций, и мы частенько «заходили в гости» друг к другу во время продолжительных остановок колонн.

Михалыч был хорошим товарищем, он без слов понял в каком затруднительном положении я оказался, и без лишних проволочек передал мне необходимые материалы. Я удивился, насколько похожие вопросы в организационно-партийной работе приходилось нам решать. Часть проблем, как говорится, лежала на поверхности, а некоторые вопросы я почерпнул, читая протоколы заседаний парткома, которые проводились в парткоме за последние несколько лет.

Я набросал проект постановления, познакомил с ним Михалыча и отправился в райком переписывать, что называется, набело. Василий Иванович дал мне «рыбу» — образец похожего постановления по другой организации, по которому я добавил необходимые дежурные фразы, например, вместо привычных мне «партком постановляет» — «бюро райкома постановляет». На следующий день я передал отпечатанный проект постановления заведующему. Он прочитал при мне, но не добавил ни слова. А еще через день нас с Долоховым, который, как оказалось, тоже должен был готовить вопрос на бюро, но только неделей позже, вызвал к себе Драч, курировавший орготдел.

Это только позже я понял, что секретарь райкома попросту решил устроить показательную порку для новичков, а в тот день я был буквально раздавлен. В большом кабинете на четвертом этаже райкома за массивным столом сидел еще молодой холеный мужчина в массивных роговых очках и с брезгливым видом листал наши проекты, а мы остались стоять, как нашкодившие котята.

Бегло пролистав оба, он презрительно отбросил их в сторону и сердито насупил брови. О проектах он сказал только, что они «слабые» и в них мало «негатива». А затем последовал разнос, который мог относиться к кому угодно, но только, как я считал, не ко мне. Чего стоила, например, фраза о необходимости представлять проект постановления за месяц до заседания бюро. И это с пафосом произносил человек, который еще несколько дней назад чуть ли не упрашивал меня переходить в райком.

— Николай Петрович, но я работаю в райкоме еще меньше недели, — робко пытался возразить я.

На что последовал суровый ответ, что это совершенно никакого значения не имеет.

Одним словом, разыгрывался вечный сюжет басни Крылова «Волк и ягненок», только нас было два ягненка. Выйдя из кабинета начальника в весьма подавленном настроении, мы отправились в свою «камеру». Я позвонил Михалычу и сообщил, что вынужден добавить в проект «негатива».

Заседание бюро райкома с моим вопросом прошло довольно гладко. После выступления секретаря парткома Колоколова перешли к прениям.

— Игорь Николаевич, — сказала Петрова, — тут организационный отдел (имелся в виду я) подготовил проект постановления, в котором отмечается ряд недостатков в организационно — партийной работе. Надеюсь, Вы согласны с ними?

Лицо секретаря парткома пошло пятнами. Этот еще молодой, амбициозный человек, кстати, так же, как и Драч, выходец из комсомольских вожаков, скоро уйдет в ЦК, но сейчас ему приходится оправдываться:

— Да, Татьяна Георгиевна, мы знаем о своих недостатках и отмечали их на заседаниях парткома.

— Ну, вот и хорошо, если знаете, — подвела итоги Петрова, — отдел райкома проделал хорошую работу, надеюсь, члены бюро не возражают против принятия постановления в целом? Всем спасибо.

Ночью вовсю громыхал гром и шумел по крыше дождь. А с рассветом выглянуло солнышко и его по-летнему теплые лучи успели высушить мокрый асфальт, и только оставшиеся кое-где мелкие лужицы еще хранят память о ночном происшествии.

Мы с моей маленькой дочкой отправляемся в детский сад.

Нам предстоит пройти всего два дома вдоль Ленинского проспекта, но мы идем с их внутренней стороны, по узенькой асфальтированной дорожке, и нам кажется, что так идти немного дальше. Дочурка весело смеется и то и дело норовит забраться своими маленькими сандаликами в теплую лужицу.

Я делаю вид, что сержусь, но у меня это плохо получается, и я отворачиваюсь, чтобы скрыть невольную улыбку.

— Натуля, — говорю я, — а ну-ка, давай мы поучимся произносить букву «р».

— Л-л-л, — только и получается у нее.

— Нет, так не годится, — прерываю я.

— Давай так: скажи «трактор», или просто — «т-р-р».

И вот неожиданное:

— Т-р-р!

У нее получилось!

— А ну, еще раз!

— И еще!

Я уже иду от детского сада к остановке автобуса у магазина «Марина», а улыбка все еще не сходит у меня с лица:

Сорок лет назад, в начале мая 1983 года я с семьей по путевке отправился отдыхать на южный берег Крыма. Конечно, мы и думать тогда не могли, что через не полных десять лет, Крым будет принадлежать другому государству. И все только потому, что один из советских руководителей, на манер другого русского самодержца, продавшего за бесценок Америке Аляску, взял, да и подарил эту русскую Тавриду Украине. И все перевернется в марте 2014, когда Крым вернется в Россию.

Никаких мыслей вселенского масштаба у меня тогда и в помине не было. Просто ужасно хотелось отдохнуть от выматывающей душу административной суеты. И вот, такой случай представился. Никто из нас еще не был в Крыму. И все были полны ожиданий: и взрослые, и дети. Перед поездкой я заранее приготовил удочку и спиннинг, а вот почему там оказался мой красный блокнот со старыми стишками, хоть убейте, припомнить я не могу.

Наверное, у меня все-таки была мыслишка что-нибудь написать, но ничего конкретного даже в мыслях не было. Но потом, сидя пару дней в номере, большие окна которого дрожали от порывов свирепого ветра, я вдруг подумал: как было бы хорошо описать все, что с нами здесь происходит.

Вдруг все стало на свои места, и я даже внутренним взором увидел, как рассказывают, стоя рядышком, наши русоволосые ребятишки, каждый по-своему, бесхитростные истории, приключившиеся с нами на отдыхе.

Сынишка, с хитрецой, четко и правильно, а дочурка, маленькая невинная, еще не научившаяся выговаривать букву «р», с теми забавными детскими интонациями, которые доставляют столько радости взрослым. И я как будто начал слышать их голоса, так что мне оставалось только записывать за ними.

В течение нескольких дней я почти догнал уже произошедшие события и начал описывать новые в режиме реального времени. В номере, сидя на диване, я обсуждал рифмованные строчки с Иринкой, там, где она считала нужным, вносил коррективы, и не один раз подумал: как хорошо, что у нас в семье есть собственный редактор. А потом мама разучивала с ребятами только что написанные стишки, и это было просто здорово.

Мне еще никогда не писалось так легко, и давно не было на душе так хорошо и спокойно. И только с одной главкой я немного перемудрил: «Поляна сказок» получилась тяжеловесной и занудной, наверное, такой же, как все эти деревянные фигурки, выставленные без разбора на горной полянке.

Но не только «рифмоплетство» приносило мне радость. Уже первый выход на море с удочкой принес какие-то результаты. Правда, кроме зеленушек, пары полупрозрачных рыбешек с длинным носом и небольшого чертика, поймать нам ничего не удалось. Но зато я стал обладателем ценной информации о том, что по утрам на «самодур» можно поймать ставридок. Несмотря на поздний час, я соорудил снасти и на рассвете отправился на волнолом.

В первой половине мая вода в море была холодной и косяки мелкой ставридки подплывали довольно близко к берегу. Стоя на откровенно прохладном утреннем ветерке, мне удалось поймать с десяток рыбешек. Они клевали очень резко, по две-три зараз, и борьбу за свою жизнь вели бескомпромиссную. Клев окончательно прекратился, когда взошло солнце. Основательно подуставший, но очень довольный, я вернулся в номер. Радостные крики моих домочадцев были дополнительной наградой.

Жаль только, что сынишка не выразил никакого желания присоединиться ко мне на следующей зорьке. Иринка решила, что ставридок нужно засушить на балконе, для этого нужно запастись солью в столовой. В столовой нас тоже кормили по преимуществу рыбой, но не свежей, а основательно полежавшей в морозилке, а затем переработанной вместе с костями в довольно неаппетитные котлеты или биточки. Видимо, местный повар считал, что таким образом он разнообразит меню отдыхающих.

Дом отдыха оказывал типичные для «совка» услуги, но мы, как могли их разнообразили. Сначала съездили в Симеиз, а затем еще пару раз ходили в этот живописный городок пешком. Наша девочка окрепла за время отдыха и уже не падала без конца при попытке сбежать с пригорка, как в начале. Я старался, как мог, разнообразить наш рацион зеленью. Именно в Симеизе мы впервые купили на рынке первый пучок кресс-салата, или по-грузински — цицмат, который надолго стал нашим любимым деликатесом. По приезду домой на каждой встрече с родственниками и знакомыми ребята декламировали каждый свои слова. По-видимому, это им здорово надоело.

А мы у времени в плену,

Как будто мухи в паутине.

Снять липких нитей пелену

Надежды нет уже в помине.

Они от завтра до вчера

Натянуты прочней каната.

Вся жизнь — нелепая игра

Мохнатоногого пирата!

Первой ушла Петрова. Она уходила на высокую должность в Верховный Совет РСФСР, как говорили у нас, — «на Россию». В то время это было еще весьма условное образование «Россия», потому что у нее не было ни автономных органов управления, ни партии, ни других атрибутов власти — все это заменяли союзные структуры.

Татьяну Георгиевну я увидел еще только один раз, по телевизору, в начале девяностых годов, на открытии съезда народных депутатов РФ. Слово предоставили депутату от какого-то северного округа. И вдруг я увидел Петрову, которая хорошо поставленным голосом произнесла следующую фразу:

— Мне, как представителю коренных народов Севера….

Большой неожиданностью для аппарата было назначение на должность первого секретаря райкома Бирюкова Владимира Александровича, работавшего до этого секретарем парткома крупного оборонного завода, а затем председателем Исполкома райсовета. Самовлюбленный, честолюбивый и, скорее, хитрый, чем умный, и вдобавок, на редкость косноязычный. Его за глаза называли «Дуче» и откровенно недолюбливали.

На собрании аппарата мне, как секретарю партбюро, пришлось выступить с небольшим прощальным словом, в котором я даже не пытался скрывать сожаления. На мой взгляд, Петрова была сильным руководителем, уравновешенным и объективным, гораздо более «мужским», чем мог быть тот же Бирюков, и дальнейшие события показали, что, в общем, в своем предчувствии я не ошибся.

Перова взяла с собой из аппарата только одного человека: Сагалова Александра Сергеевича, заведующего общим отделом. Лучшей кандидатурой на роль нового заведующего была Королева Ирина Николаевна, но по каким-то соображениям ее не желали утверждать в горкоме, что обернулось для нее нервным срывом и последующими длительными больничными в связи с болезнью легких.

Я едва успел уйти в отпуск, и отдыхал с семьей в подмосковном санатории, когда меня вызвали в райком, и Бирюков, тоном, не терпящим возражений, приказал принимать общий отдел. Так мной в очередной раз заткнули кадровую дыру.

Но перемены назревали и городском комитете партии. На должность первого секретаря вместо казавшегося вечным Гришина назначили моложавого, высокого и красивого человека, кандидата в члены Политбюро Бориса Николаевича Ельцина. Это было, как дуновение свежего ветра, в затхлой атмосфере столичного горкома.

Однако, порывы этого ветра временами доходили до штормового. Ельцин ходил пешком и ездил на общественном транспорте. Злые языки утверждали, что только во время съемок теле — и кинокамер. Устроил разнос некоторым первым секретарям райкомов. Поговаривали, что первый секретарь одного столичного райкома покончил жизнь самоубийством.

Я лично присутствовал в качестве секретаря партбюро на церемонии вручения наград лучшим инструкторам аппаратов райкомов. Нашего ветерана Маркову Киру Александровну награждал лично Ельцин. Он держался очень почтительно и выказывал максимум уважения рядовым работникам.

Но, возможно, он вел себя совсем по-другому с первыми секретарями райкомов. Во всяком случае, Бирюков после встреч с новым первым совсем перестал себя сдерживать. Он открыто выражал презрение к аппарату, сравнивал нас с винтиками, любой из которых можно свободно заменить. Скорее всего, эту атмосферу он уловил именно в горкоме партии и перенес на нас, нисколько не опасаясь отпора. Ведь так же чутко уловил он и новый стиль выступлений первого секретаря и требовал от своего помощника, чтобы тот писал ему любое выступление короткими рублеными фразами с весьма сильными выражениями.

Как-то раз он заметил, что такой стиль легко удается мне, и с тех пор часто требовал, чтобы материалы готовил именно я. Нужно сказать, что после того, как Миша Караханов защитил кандидатскую диссертацию и ушел куда-то в другую сферу, мне приходилось писать тексты не только выступлений, но и целые доклады даже для Петровой. При этом, как правило, замечаний по текстам ко мне не было.

Меня не спрашивали, а я, естественно, никому не рассказывал, как это у меня получается — угадывать стиль докладчика. Секрет был прост и сложен одновременно. Когда я знал, для кого предназначен тот или иной материал, я просто начинал слышать голос этого человека, который и «надиктовывал» мне целые страницы нужного материала. Разумеется, предварительно мне нужно было слышать голос этого человека и представлять его лексику. Ну, а после того, как я вживую услышал самого Ельцина, мне было легко писать для Бирюкова, пытающегося выступать «под Ельцина».

Еще во время работы в общем отделе я делился с приятелем во время очередного городского семинара своими опасениями в отношении торговли. Общественное мнение утверждало, что в торговле процветает взяточничество. А как мне быть?

— Ходи с «зашитыми» карманами, — посоветовал приятель.

Конечно, он имел это в виду не в прямом, а переносном смысле, но я строго следовал его совету во все последующее время работы в райкоме. Все продукты и овощи я никогда не покупал в своем районе, какими бы привлекательными они ни казались. Если успевал после работы до закрытия магазина, я всегда закупался в овощном на Ленинском проспекте рядом с «Трансагентством», хотя до дома мне нужно было ехать еще около 10 остановок на троллейбусе.

Первое время я еще был очень наивным по поводу реальных взаимоотношений в этой сфере. Однажды я напрямую спросил у Трехалина, директора «Райпищеторга», парня приблизительно моего возраста, с которым мы оказались рядом на каком-то мероприятии в Лужниках.

— Виктор, говорят, что в торговле распространены взятки, а вот мне никто взяток пока не предлагал.

Он посмотрел на меня с искренним недоумением:

— Господи, а тебе-то за что?

Но чем больше я вникал в проблемы районной торговли и общепита, чем энергичнее я старался содействовать внедрению модного в то время хозрасчета, тем яснее становилось для меня реальное положение дел в сфере обращения.

Между тем, в последовавшее после десятилетий «застоя» время страну по-настоящему лихорадило и бросало из стороны в сторону, как на аттракционе «русские горки». С приходом к власти Андропова возродились мечты о порядке у сторонников жесткого курса. Почитатели Черненко, хоть и недолго, верили в приход прежнего спокойствия. А после восшествия Горбачева мы были очарованы его южнорусским говором и надеждами на перемены к лучшему.

Но жить становилось все труднее, а новый генсек все говорил и говорил… Единственно, в чем не было недостатка, так это в информации. Словно открылись шлюзы, загораживавшие умы наших сограждан от соблазнов цивилизованного мира. И хлынул поток всевозможной литературы: от «Лолиты» Набокова до «Розы Мира» Андреева, от эротики Арсан до эзотерики Блаватской.

Признаюсь, я немного злоупотреблял своим служебным положением, но делал я это во имя благородной цели. Парторганизации торговли вели два инструктора. Один, Боря Рыбаков был хороший добрый парень, но в торговле он ничего не смыслил, ибо был, как и я, простым инженером. А вот, Светлана была для меня сущей находкой. Мало того, что она успела поработать заместителем директора крупного универмага, да и ее жизненному опыту, которым, подозреваю, она не торопилась делиться, позавидовали бы многие. Я улучал момент и расспрашивал ее обо всех тонкостях манипулирования дефицитом работниками торговли на разных должностях. Кроме того, я вел проникновенные беседы с начальником ОБХСС района, который не понаслышке знал все нюансы про дефицит, но уже, так сказать, с другой колокольни. Я на практике постигал истинность формулы Аркадия Райкина, о том, что дефицит — великий двигатель «специфических» общественных отношений.

Некоторые факты из жизни советской торговли буквально ставили меня в тупик: зачем было, скажите на милость, тоннами гноить бахчевые на овощных базах или устраивать фактические обструкции такому полезному, на мой взгляд, продукту, как дешевый технический виноград, который хлынул на прилавки в период кампании по борьбе с алкоголизмом? Но поразмыслив, я понимал, что и эти факты, как и многие другие, только дополняют извращенную логику торговли, испорченной отношениями дефицита.

Особенно тяжело приходилось, когда с зампредом по торговле Пашей Филимоновым по какому-нибудь поводу приходилось наведываться в кладовую крупного гастронома и созерцать совершенные невиданные чудеса. Например, бледно-розовые окорока, каких сейчас уже не увидишь ввиду тотального замещения натурального продукта соевыми обманками. Или севрюжий перламутрового оттенка балык, от одного взгляда на который слюнки текли, и наотрез от всего этого отказываться, в то время как тороватый Паша никогда не забывал прихватить с собой какого-нибудь деликатеса, да еще без всякой оплаты.

Занятия в ВПШ при всей своей бесполезности, дали толчок к возрождению моего интереса к теоретической литературе, прежде всего в вопросах экономики. Было ясно, что в стране усугубляется кризис и выйти из него можно, только улучшив экономическое положение страны.

Когда моя учеба в ВПШ перевалила на вторую половину, и мне нужно было выбирать тему моего будущего диплома, сомнений у меня не оставалось. Я буду заниматься вопросами «теневой экономики в сфере обращения». Но меня интересовали больше не конкретные случаи воровства или утаивания нетрудовых доходов.

Эти вопросы казались мне достаточно тривиальными. Меня интересовали причины возникновения, корни этой самой «теневой экономики».

И подсказку для дальнейшего поиска дали мне пересказы (книга была издана уже позже) идей венгерского экономиста Яноша Корнаи.

Идеи Корнаи стали для меня открытием, с помощью которого прояснялась вся запутанная картина реальных взаимоотношений общества и торговали, потребителя и продавца. Правда, сам Корнаи избегал описания проблем в сфере обращения в условиях дефицита, считая их слишком очевидными. Я же полагал, что именно дефицит, как основная проблема и важнейшее понятие, позволяет прояснить если не все, то, по крайней мере, большинство противоречий в торговле.

Ответ на эти вопросы был для меня очевиден. Всему виной «дефицит». Общая нехватка продуктов массового спроса. И система, при которой только немногие имеют практически никем не контролируемый доступ к распределению этих продуктов, т. е. дефицита. При этом основной вывод состоял в том, что дефицит, в общем случае, не является причиной злой воли отдельных людей или организованных групп. Он постоянно воспроизводится самой системой производственных, то есть плановых, то есть «социалистических» отношений.

Корнаи рассматривал дефицит, как понятие, вокруг которого группируются основные проблемы социалистической системы хозяйствования.

И это же понятие является причиной подавляющих диспропорций в сфере обращения. Корнаи считал, что проявления дефицита в торговле является слишком очевидным и не заслуживает особого внимания. Мне кажется, он так думал еще и потому, что в Венгрии дефицит никогда не был таким всеобъемлющим, как в СССР.

Большинство наших молодых соотечественников только понаслышке знает, что такое отсутствие колбасы и мяса в магазинах и километровые очереди за женскими колготками. Сейчас купить можно все или почти все. Были бы деньги.

Нам же, прожившим с этим большую часть жизни, такого не забыть. Нельзя сказать, что эта проблема никого не волновала и не была популярной. Была, еще как была, но только в выступлениях … юмористов, а не серьезных ученых.

В отечественной же экономике дефицит признавали не закономерным явлением социализма, а его издержками и ошибками. То есть отступлением от «правильных» законов экономического хозяйствования.

Когда, на пороге своего сорокалетия, я снова принял решение заняться наукой, ничто так не согревало меня, как возможность самостоятельно, ни от кого не завися, проводить свои практические исследования на базе целого района Москвы. Вот почему я отмахивался от любого предложения сменить работу, пусть даже на вышестоящую.

Как я представлял себе механизм действия «дефицита»? Прежде всего, что значит «дефицит»?

Это значит, что товар отсутствует при данной цене. Но, скорее всего, его можно купить по цене выше государственной, например, на колхозном рынке или «из-под полы». То есть, фактически стоимость «дефицита» выше. Возьмем абстрактную торговую точку, в которую поступает дефицитный товар. Как она будет с ним поступать? Может продать по номинальной цене. Но тогда в следующий раз эта точка «дефицит» навряд ли получит. Следовательно, она должна реализовать его так, чтобы вышестоящий орган получил вознаграждение за свою благосклонность.

То есть, дефицит однозначно формирует теневые отношения торговли с чиновниками. Но, чтобы реализовать товар по повышенной цене, торговая точка обязательно должна вступить в неформальные, читай, теневые отношения с покупателем. И так происходило по всей нашей необъятной стране.

А кроме дефицита товаров существовал дефицит услуг, дефицит торговых площадей и прочего, и прочего.

Мало того, что нарушались основные экономические законы страны. Но никто даже и не пытался задумываться о моральных последствиях этой жизни «по лжи».

А между тем, даже официальная пропаганда представляла работников торговли рвачами и жуликами, не поднимаясь до осознания того, что сама система толкает их в «тень».

А эта «тень» настойчиво и планомерно разрушала, как это тогда говорилось, «морально-психологический облик» наших людей.

Итак, я увлеченно расследовал проблему дефицита, разговаривал со многими специалистами в районе. Как с торговцами, так и с ОБХСС, так сказать, и с одной, и с другой стороной. И я впервые за несколько лет стал замечать, что не просто «отбываю номер» на службе, а мне просто стало интересней жить.

Появился какой-то смысл.

О том, какой будет практический результат от моей работы, я даже не задумывался.

Я писал и во всем советовался с руководителем моего диплома Виноградовым Владимиром Александровичем. Он, как мне казалось, поддерживал меня во всех моих начинаниях. Я еще подумывал: какой хороший человек достался мне в руководители. И мысленно даже сравнивал его с другим философом, моим наставником в студенческие годы — Алексеевым.

Правда было одно «но». Алексеев прекрасно вел свои занятия и увлекал студентов. А однажды, в виде исключения, я пришел на лекцию к Виноградову и был разочарован. Он читал страшно занудно и еще бестолковее, чем другие.

Но меня почему-то не смутило это несоответствие между его лекциями и поведением со мной. И только после нашего выпуска из ВПШ, мой приятель Миша Долохов открыл истинное лицо моего наставника. Оказывается, руководитель регулярно «стучал» на меня в горком и райком. Миша знал, что говорил, ведь он был зав. сектором кадров райкома.

Тем не менее, я с отличием окончил ВПШ, и даже поступил в аспирантуру. Я продолжал работать над своей темой, но с руководителем мне опять не повезло.

Он оказался бывшим работником ЦК партии. После знакомства с моим опусом у него даже глаза побелели от страха, и в дальнейшем он шарахался от меня, как от прокаженного.

Но я все-таки настойчиво пытался получить профессиональный отзыв о своей работе. Однажды я попросил секретаря парторганизации НИИ труда найти грамотного специалиста по моему профилю и дать ему мою работу для оценки. Солидная, уважаемая мною дама сказала, что у них есть один такой специалист, но, скорее всего, читать мои бумаги он не станет, так как в прошлом уже пострадал за свои убеждения и работников аппарата он терпеть не может.

Но я настаивал и спустя некоторое время меня попросили приехать к ним в институт. Специалист оказался болезненного вида мужчиной лет за пятьдесят. Он подержал в руках уже довольно увесистую папку с моими бумагами, затем положил ее на стол перед собой и сказал, что очень внимательно все прочел.

— Вы очень аккуратно и логично все излагаете, — сказал он, — но отдаете ли вы себе отчет в том, какие выводы должны последовать из вашей работы?

И дальше, видя, что я молчу, продолжил:

— Неминуемое падение этого строя.

Я мог бы ему возразить, что в мои намерения не входит падение строя, а предлагается его реформирование, но я не стал дискуссировать на эту тему, поблагодарил его за внимание и откланялся.

События, которые произошли в последующий год-полтора хорошо всем известны.

Они избавили всех нас от необходимости переживать о торговом дефиците, который скоро стал поистине тотальным, а переключиться на раздумья о дефиците совести и чести у наших руководителей, а это, как известно, категории уже не экономические.

Через пару лет работы в райкоме меня избрали секретарем партбюро аппаратов РК КПСС и РК НК. С той поры в дополнение к своей основной работе в течение нескольких лет на мою долю выпала ежемесячная подготовка партийных собраний.

Уже много лет спустя я иногда просыпался среди ночи в холодном поту при мысли о том, что не провел в срок очередное собрание. Собственно говоря, проведением рутинных собраний работа партбюро аппарата и ограничивалась, только однажды нам пришлось разбирать совсем не тривиальное дело.

Как-то раз первый секретарь райкома Бирюков пригласил к себе меня и членов партбюро аппарата и поручил разобраться с конфликтом в районном комитете народного контроля. Заместитель председателя Пименов Виктор Миронович написал заявление на своего председателя, члена бюро райкома Маркова Валерия Петровича, в котором он обвинял его в пьянстве на рабочем месте и прочих злоупотреблениях.

По правде говоря, тут Бирюков словчил, и, вместо того, чтобы самому принять решение, которое было в его компетенции, отправил дело в партбюро, у которого компетенций было в тысячу раз меньше. На сленге партаппаратчиков это называлось «погнать волка дальше в лес». Он, видимо, чувствовал, что дело это кляузное, и интуиция карьериста его не подвела.

Пименов уже несколько лет работал в комитете народного контроля. Я был «шапочно» с ним знаком, но никогда отдельно не разговаривал, просто потому, что предмета для общего интереса у нас не находилось.

Пименов был мой одногодок, среднего роста, скорее щуплый, чем коренастый. В поблескивающих золотом оправы очках, он скорее походил на хлюпика-интеллигента, чем на непреклонного, в чем-то даже по-монашески фанатичного борца, каковым он впоследствии оказался.

Мы по очереди поговорили с Пименовым и Марковым. Попросили Пименова пригласить свидетелей. Марков рассказал, как возник конфликт.

— Мы были вдвоем, выпили, затем Виктор сказал: это была твоя последняя бутылка. Больше я тебе пить не дам!

У Маркова на лице было ясно написано, что пьет он давно и много. Если бы дело было в начале перестройки, когда борьба «с пьянством и алкоголизмом» стала в ряд «первоочередных задач партии», Маркову было бы явно несдобровать. Но ко времени заявления Пименова острота этой борьбы явно выдохлась в виду ее явной бесперспективности, и уже даже аппарат мог позволить себе иногда расслабиться. Поэтому перспектива остракизма Маркова выглядела весьма туманно.

Комиссия партбюро аппарата состояла из трех членов: меня, Саши Горелова и Володи, фамилию которого я назову как «Хрусталев», хотя она была явно не «Хрусталев». Просто Володя был очень похож на этого персонажа из шоу «Вечерний Ургант», с голым черепом марсианина.

Мы приглашали свидетелей, представленных нам Пименовым и по очереди опрашивали. Когда количество свидетелей перевалило за десяток, мы окончательно поняли, что дело это «тухлое». Все они слышали, что председатель комитета РК НК выпивает, но вместе с ним никто из свидетелей в компании не был. Тогда мы вновь пригласили Пименова и порекомендовали ему найти свидетелей других проступков Маркова.

Тот заявил, что приведет свидетелей взяточничества своего председателя. Это было серьезное обвинение. Взятка была уголовным преступлением, но доказательство ее наличия должно было быть очень серьезным. «Свидетели» же Пименова только «что-то слышали», но опять никто не был свидетелем или непосредственным участником.

Мы сообщили результаты работы комиссии самому Пименову и Бирюкову. Однако конфликт и не собирался утихать. Тогда я обсудил на партбюро и вынес на партийное собрание проект решения: «за создание нерабочей обстановки» (или что-то вроде этого) Пименову «поставить на вид», а Маркову «за упущения в воспитательной работе» — «строго указать». Пименов на собрании отсутствовал, решение было принято единогласно.

Накануне собрания у меня с Пименовым состоялся разговор в коридоре райкома.

— Почему вы, честный человек, мне не верите? — спрашивал он, а я все никак не мог понять, как может человек с юридическим образованием таким образом строить свои доказательства.

Видимо, стояло за этими дрязгами еще что-то, чего он не желал рассказывать. В глубине души я ему даже сочувствовал. Ведь у меня тоже несколько лет назад была такая же ситуация в парткоме. Мой секретарь парткома крепко пил, но в пьяном виде его никто на работе не видел. А то, что он прогуливал часто, так на это у него была «отмазка»: больная мама. Честно говоря, за время работы в парткоме я так и не придумал, что с этим делать. Но уж, во всяком случае, я не собирался жаловаться на него в райком.

На некоторое время Пименов исчез из моего поля зрения.

Тем более неожиданным был вызов в межрайонную Тимирязевскую прокуратуру. Помощник прокурора устроил мне форменный допрос по поводу обстоятельств обращения Пименова. Мне скрывать было нечего, я подробно отвечал на все вопросы, хоть и не откровенничал. Ознакомившись с записью, попросил подправить некоторые неточности.

Я рассчитывал, что на этом все закончится, но оказалось, что ошибался. Меня снова вызвали, да не куда-нибудь, а в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Нельзя сказать, что я был сильно взволнован. Я уже научился несколько отстраненно относиться к посещению высоких кабинетов, кроме того был уже не 37-й год. Мой собеседник, как мне показалось, весьма сочувственно ко мне отнесся. Во всяком случае, он ничего не записывал, а в заключение сказал и вовсе неожиданные слова.

— Ты знаешь, парень, тебе надо быть осторожней. Тебя подставляют, и, знаешь, кто? Твой первый секретарь и его помощник.

Я, разумеется, произнес, что этого не может быть.

— Ну, я тебя предупредил, — ответил он и отпустил восвояси.

Но еще более неожиданным оказалось для меня сообщение Саши Горелова, которое он сделал однажды по приходу на работу.

— Видел в районе метро «твоего» Пименова, он бегает по переходу и раздает газетку, в которой на чем свет стоит ругает всех коммунистов, и наш райком, в особенности.

Позже я узнал, что Виктор Миронович сам издавал газету, которая на первых порах называлась «Хроника борьбы народного кандидата с аппаратом».

Первый кооператор в нашем районе появился весной 1987 года, почти сразу после выхода постановления Совмина СССР «О создании кооперативов…».

Виталий Замочников, работник режимного завода, слонялся по кабинетам райкома, маленький, еще худой, умоляюще предлагал попробовать кусочек своей продукции — торта «Птичье молоко».

— Нет, вы только попробуйте, правда, вкусно? — вкрадчиво уговаривал он и просительно заглядывал в глаза.

Он выпрашивал разрешение на использование помещения в жилом доме на улице, имеющей историческую ценность. Для размещения своего производства ему требовалась солидная площадь, к тому же дом, который ему приглянулся, имел статус памятника архитектуры. Если с обычной нежилой площадью ему еще могли посодействовать, то удовлетворить такие его запросы не мог никто, или почти никто, кроме первого секретаря райкома.

По тому, что однажды он перестал маячить в райкоме, я понял, что до Бирюкова он, наконец, дошел. Скоро Замочников получил свои площади. Сколько законов было при этом нарушено, одному богу известно. Со временем Замочникову этого показалось мало, и он возвел еще стеклянную пристройку, заняв при этом добрую половину тротуара.

Кроме цеха по производству тортов предприимчивый кооператор устроил на отведенной ему площади ресторан, в котором по вечерам звучала старинная музыка. Недавно я вычитал в интернете, что на Замочникова, стремясь отобрать спорные помещения, до сих пор нападают и грозят судом то краеведы, а то экологи.

Скоро его «Птичка» стала знаменитой. После этого Замочников еще не раз появлялся в наших стенах, но уже не в роли просителя, а, скорее, с видом победителя. Правда, он вел себя очень демократично, богатством и известностью не кичился.

Зато Бирюков носился с ним, как «с писаной торбой». Он только что аппарат райкома не водил на кондитерскую фабрику, наверное, чтобы не нанесли невосполнимых потерь вновь изготовленным тортам наши желудки.

Однажды Бирюков повел нас в бывшее бомбоубежище, которое, тоже с подачи щедрого «дяди», «прихватизировал» неугомонный Замочников. Здесь, в глубоком подземелье кооператор поместил пни с колониями вешенок, демонстрируя тем самым, завидную предпринимательскую хватку. Правда, дальнейшая судьба этой теплицы мне не известна.

Зимой 1989 года нас, то есть аппарат райкома партии, отправили на встречу с кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР Б. Н. Ельциным.

Это мероприятие проводилось в ДК «Меридиан», что на «Калужской», можно сказать, по соседству с моим домом. А ехали мы на с другого конца Москвы. Погрузили нас в автобус и, без всяких предварительных объяснений, назвав только номер ряда в ДК «Меридиан», который необходимо было занять, отправили. Причем, что интересно, поехали только, можно сказать, рядовые работники аппарата, а руководство райкома, все секретари остались на работе.

К тому времени я уже заканчивал обучение в ВПШ и дописывал свой дипломный проект, который назывался: «О теневой экономике в сфере обращения». И чем дальше, тем больше убеждался в необходимости перемен в стране. Как, в общем-то, и большинство наших граждан. Но, по-видимому, простые люди и руководители страны понимали перемены по-разному.

Мы приехали к «Меридиану» с определенным запасом времени, выгрузились и отправились в раздевалки. За много лет работы в райкоме я настолько привык к тому, что именно я отвечаю за наполнение и рассадку в зале, а здесь я не только ни за что не отвечал, но и был тем «наполнителем», которым зал заполняют.

Это было не привычно. Поэтому я мог немного расслабиться и посмотреть, чем торгуют многочисленные киоски в фойе.

Приближалось время практически тотального дефицита в государственной торговле, но частная торговля значительно оживилась. Повсюду появлялись коммерческие магазины — «комки» с экзотическими товарами и с не менее экзотическими ценами.

В фойе меня привлек киоск с необычным по тем временам ассортиментом. Позже их назовут секс-шопами. Но будут торговать в отдельных помещениях. А здесь были товары довольно откровенного содержания, и все это располагалось рядом с детскими игрушками и импортными «Твиксами» и «Вискасами».

Я поискал глазами наших, но никого не увидел и поспешил в зал, чтобы позубоскалить с кем-нибудь из ребят по поводу скабрезных товаров. Народу в зале было уже много. Больше того, подойдя к «нашему» 16 ряду, я увидел, что свободных мест на нем практически не осталось. Наши расселись достаточно компактно, а оставшиеся несколько мест были заняты незнакомыми мне людьми. Ну, не устраивать же мне было скандал, требуя освободить место рядом со своими. Тем более, что место было не «купленое».

Я нашел место несколькими рядами ближе к сцене, между какими-то пожилыми дамами. К тому времени уже пару лет в нашу группу входили парторганизации по месту жительства, и я привык общаться с пенсионерами, к которым испытывал безотчетное доверие, и, кажется, это чувство было в большинстве своем взаимным.

Сидящие рядом со мной дамы были «местными». Они жили и работали этом районе, где почти поголовно все «были за Ельцина». К тому времени, когда на сцене появился ведущий и начал собрание, я успел узнать от своих соседок, что это «свой» из НИИ «Проектстальконструкция», с запоминающейся фамилией Музыкантский.

Я уже приготовился к тому, что и в дальнейшем здесь будут выступать совершенно не знакомые мне люди, как услышал хорошо знакомую фамилию и из-за кулис стремительно выскочил Пименов.

Да, да, Виктор Миронович. Он не вышел, а стремительно выскочил. И пристально начал кого-то высматривать в зрительном зале. Я не знаю, удалось ли это ему со сцены, которая была освещена гораздо ярче, чем зрительный зал. Но, может быть, это просто был такой прием, чтобы придать интригу его дальнейшему выступлению.

Наконец, он, вроде бы, нашел тех, кого искал и громко на весь зал выкрикнул:

— Вот они там, в шестнадцатом ряду! Аппарат «нашего» райкома КПСС! А что они тут делают? Кто их звал в другой район, к которому они не имеют совершенно никакого отношения?

Все зрители с первых рядов, в том числе и сидевшие рядом со мной старушки с интересом повернулись, надеясь, видимо, увидеть не рядовых служащих, каковыми являлись мои сослуживцы, а кого-то вроде чертей рогатых, которых предстояло вывести на чистую воду в ходе сеанса экзорци́зма.

Повернулся и я, хотя сомнений относительно того, что мне предстояло увидеть, у меня не было. Выступление Пименова продолжалось совсем недолго. Скорее всего, он был нужен для «разогрева» аудитории.

Затем вышел Борис Николаевич, встреченный горячими аплодисментами зала, и я, так же, как и большинство сидящих в этом зале, не мог не отметить, насколько он был хорош тогда, наш будущий президент.

Ельцин говорил не долго, в свойственной ему манере: четко, короткими, рублеными фразами. Он резко высказывался против привилегий, которыми обладала партийная верхушка. И большинство присутствующих в зале его поддерживало. Ведь он сам еще недавно принадлежал к этой верхушке, и поэтому знал, что говорил. Он выступал против засилья бюрократии, за то, чтобы простому народу, наконец, стало жить легче.

И все горячо одобряли его слова, потому что не было в зале ни одного человека, кто был бы против этого призыва.

В том, что говорил будущий президент, не было ничего нового, по сравнению с тем, что он говорил и публиковал в московских газетах раньше. Но от него и не требовалось ничего нового. И большинству людей было достаточно увидеть своего кумира. Убедиться в его уверенности и непреклонности.

Потому что всем до чертиков надоела пустая болтовня советской верхушки и все ухудшающиеся условия жизни.

Встреча продолжалась около двух часов. Представитель предвыборного штаба зачитал подготовленную резолюцию, которая была принята большинством голосов. На выборах в марте 1989 г. Борис Николаевич Ельцин с триумфом был избран депутатом Верховного Совета от города Москвы.

Потом мы узнали, что Виктор Пименов был одним из организаторов групп поддержки Бориса Ельцина во время кампании по выборам в народные депутаты СССР. В 1990 году он и сам был избран народным депутатом РСФСР и депутатом Моссовета. Пименов продолжал свою деятельность в Верховном Совете вплоть до 95 года и был активным антикоммунистом.

Вот какой богатой и насыщенной, хоть и не очень продолжительной, оказалась политическая карьера одного моего знакомого, которая начиналась, вроде бы, как банальная кляуза.

Один известный искусствовед нашел такие слова об открывшейся в период перестройки экспозиции этого музея:

— В Москве есть хорошие музеи, а есть один гениальный.

Конечно, я тогда и подозревать не мог, что окажусь причастным к этому событию.

Осенью 1988 года по звонку из отдела культуры горкома партии меня откомандировали в комиссию по разбору коллективного письма работников Музея Владимира Маяковского.

В состав комиссии вошли представители разных музеев: истории Москвы, искусства народов Востока, Московского Кремля и Революции.

Две дамы были пожилыми, хотя, наверное, моложе, чем я сейчас, а двое были, приблизительно, моего возраста: Алексей Левыкин и Татьяна Метакса. Люди хорошо известные в настоящее время.

Передавая мне письмо, инструктор горкома, отбывающая в отпуск, посмотрела на меня долгим взглядом, и с некоторым ударением посоветовала мне «как следует во всем разобраться».

По странному совпадению директор музея также отсутствовала, а встречала нас ее заместитель, которая, вроде, и не была в числе авторов письма. Однако уже при первом знакомстве она проявила редкую осведомленность о его содержании, и прозрачно намекнула на близкое знакомство с курирующей музей инструктором горкома, передавшей мне это письмо.

Одним, словом, интрига была налицо. Я уже не раз сталкивался с «традицией» партийной номенклатуры решать деликатные вопросы чужими руками. Подозреваю, что включению меня в эту комиссию невольно поспособствовал мой товарищ по ВПШ Алексей Казаков, курировавший в горкоме подготовку к празднованию 1000-летия Христианства на Руси

Итак, мы встретились с комиссией в еще не открывшемся после долгого перерыва музее на знаменитой Лубянской площади. Экспозиция этого музея была совершенно не похожа на те, которые мне приходилось видеть в других мемориальных музеях. Основное, что бросалось в глаза: в нем как будто были отменены законы тяготения.

И поэтому все, что составляло реалии стихов Маяковского: стулья, столы, бюст Ленина — плавали в невесомости. Силу тяготения заменяли линии — строчки, которые выстраивали из них пространство так, как строился стих. Всё получалось лесенкой. Всё будто куда-то двигалось и падало. И было только одно место, которое оставалось спокойно. К нему, собственно, и сходились все линии.

Это комната Маяковского, единственное историческое место в этом музее. Комната была буквально превращена в «комнатёнку-лодочку», где он прожил «три тыщи дней». Прожил, а потом застрелился.

По существующему в то время правилу, старшим в комиссии был назначен партийный работник. Вполне вероятно, учитывался и тот факт, что я работал не в отделе идеологии, где, при всей, в общем-то, необразованности и серости аппарата, еще попадались культурные люди. Но в орготделе или в общем отделе? Нет, это исключено.

Так, скорее всего, рассуждала дама из горкома, направившая меня в эту комиссию.

А дальше, скорее всего, должно было произойти следующее. На меня должна была произвести впечатление новая экспозиция музея. Да, но только в отрицательном смысле.

Увидеть вместо привычного порядка изложения нечто сумбурное, вызывающее, непонятное. И тут должен был сработать защитный, охранительный инстинкт, присущий партии в целом на последнем этапе своего существования.

Как и большинству работников аппарата, носителям этого духа, в частности.

Это знаменитое «не пущать» из рассказа почти забытого писателя-народника Глеба Успенского как нельзя лучше характеризует то состояние произвола и самоуправства, которое вообще свойственно любому обществу в период его загнивания и упадка. Так было при царизме.

То же самое повторялось и в период «развитого» социализма. Так что в явном расчете именно на меня «синдром вахтера», скорее всего, и должен был сработать.

Но не сработал. Почему?

Во-первых, я вовсе не собирался быть тупым орудием кого бы то ни было и позволить «таскать каштаны из огня» моими руками. А, во-вторых, я еще в юности прочел не только «советские» произведения Маяковского, но все собрание его сочинений, разумеется, включая и ранний его период. И прекрасно помнил его дореволюционные произведения. И представлял не «залакированный», а настоящий его облик.

Но все же, я не мог отнести Маяковского к своим любимым поэтам. Гораздо ближе для меня был в студенческие годы Александр Блок, а позже — Борис Пастернак. Именно его строчки вертятся у меня в голове, когда я вспоминаю обстоятельства этого дела:

К третьему году службы в исполкоме Паша Филимонов заметно округлился в области живота, а щеки его приобрели характерный цвет свежего окорока, до которого, как я успел заметить во время наших совместных походов по магазинам района, он был так охоч.

Встречаться мы с ним стали гораздо реже. Меня одолевала обычная текучка. А Паша без конца заседал в комиссии по развитию кооперативного движения в районе, в которой был заместителем председателя. Возглавлял ее, разумеется, председатель исполкома райсовета — Николай Петрович Драч. Аналогичной комиссией в столице руководил Лужков.

Развитие кооперативного движения набирало обороты, и вновь создаваемые пекарни, «комки» — комиссионные магазинчики, закусочные, ночлежки, по-теперешнему, хостелы — нуждались в помещениях, а их, эти помещения, можно было получить только через решение районной комиссии. Одним словом, это был просто внезапно открывшийся «клондайк» для сребролюбивых чиновников.

Свободного места для всех не хватало, и это, как всякий дефицит, приводило к коррупции, или, как тогда говорили, взяточничеству. Если взяться за дело по-государственному, с появлением кооперативов можно было сделать много хорошего для жителей близлежащих домов, а можно было и сильно навредить им бездумным засильем злачных мест и питейных заведений. Но кто тогда задумывался о нуждах нищающих, на глазах, стариков и инвалидов, или подростков, которым стало некуда деваться после закрытия и так не очень многочисленных спортивных секций и клубов по интересам?

Особенно напряженная ситуация сложилась в центральной части района внутри Садового кольца. Здесь был буквально сконцентрирован клубок кричащих проблем.

Общаясь по долгу службы с секретарями пенсионерских организаций, а, зачастую, и беспартийными пенсионерами, а то и вовсе не с пенсионерами, — звонками и встречами у меня был заполнен едва ли не целый рабочий день, — я во все возрастающей степени выслушивал жалобы на беззастенчивое взяточничество, которое процветало в райисполкоме.

Больше всего жалоб сходилось на Филимонове. Паша был просто отличной фигурой для того, чтобы вовлечь его в теневой оборот: жадный, неразборчивый в методах работы, и, главное, всегда готовый услужить вышестоящему начальству.

И вот я сижу в его кабинете на втором этаже, а кроме нас с Пашей две девушки из отдела торговли исполкома.

Было заметно, что в последнее время Паша чересчур как-то заматерел. Вот и сейчас он витийствует, захлебываясь от самодовольства.

— Что, взятки? Конечно, беру. Вернее, мне их сами приносят. И складывают вот в этот, второй ящик моего письменного стола, — он с удовольствием стебался, будучи, видимо, совершенно уверенным в своей безнаказанности.

Через минуту он уже забыл об этом разговоре и продолжал нести какую-то чушь до тех пор, пока не зазвонил прямой телефон на его столе.

— Да, Николай Петрович, слушаюсь, Николай Петрович! — он схватил, какую-то бумажку на своем столе и помчался в кабинет председателя исполкома. Беспредметный разговор с исполкомовскими девицами продолжался, когда прямой телефон зазвонил снова. Я снял трубку. Филиппов просил найти какую-то бумажку и продиктовать с нее данные.

— А где искать эту бумагу? — спросил я.

— Поищи где-нибудь в ящиках стола, — был ответ.

Я посмотрел на столе, затем выдвинул первый ящик, потом второй. Бумага оказалась в этом втором ящике, на который указывал Паша, как на хранилище взяток.

Я продиктовал по телефону нужные сведения, я хотел было вернуть бумагу на место, но увидел в этом втором ящике стянутые резинками тугие пачки денег. Они лежали россыпью, и их было не меньше десятка. Я позвал девиц, и они ахнули, увидев так же, как и я, возможно, впервые в жизни, такую кучу денег. Я положил бумагу, задвинул ящик и вернулся на свое место за общим столом.

Вскоре пришел Паша. К нему уже успела вернуться обычная развязность. Он с ленцой поблагодарил меня и спросил, где я нашел нужную бумагу.

— Да, вот тут, — ответил я, — во втором ящике твоего письменного стола.

Кровь отхлынула от обычно розового Пашиного лица, и оно сделалось уж совсем мертвенно-бледным. Больше им не было сказано ни слова. Мы тоже молча разошлись.

Разумеется, я доложил обо всем виденном своему первому секретарю Позднееву Василию Федоровичу. Он молча и несколько отстраненно выслушал меня с таким видом, будто этот вопрос был ему давно знаком и не заслуживал особенного внимания. А ведь речь шла, ни больше, ни меньше, — о коррупции в исполкоме райсовета. Скорее всего, ему успели доложить еще раньше меня.

Кто? Уверен, тот же Драч. Ведь они были приятелями еще со времен комсомольской юности. Я заметил, что, слушая меня, Позднеев в задумчивости сделал очень характерный жест: прикрыл лицо ладонью, оставив прищуренный глаз между раздвинутым указательным и средним пальцем — как будто там был монокль. Очень странный жест, такой случайно не изобразишь. Не исключено, что этот жест был чем-то вроде пароля у комсомольского актива. Так посматривал на меня и мой бывший начальник орготдела, и Драч, бывший секретарь райкома.

Эти комсомольские активисты всегда были между собой «своими», и так и останутся своими на многие годы. У них был особый код опознавания: «свой — чужой».

А я был для них «чужим». И у меня был свой код опознавания: «добро — зло». Я считал, может быть, и ошибочно, и старомодно, что это должен быть обязательный код для каждого порядочного человека.

В этом деле я не собирался пороть горячку. На вопрос Позднеева, что я планирую делать дальше, я ответил, что хочу вынести на бюро райкома партии вопрос о работе коммунистов исполкома райсовета по развитию кооперативного движения в районе. Как известно, бюро являлось высшим партийным органом в районе. А что я мог предложить еще?

Ведь хватать Пашу за рукав было бессмысленно. Вызывать милицию — тем более.

Возражать Позднеев не стал, поэтому я с чистой совестью внес этот вопрос в план своей группы на конец января 1990 года, то есть, через два месяца.

Как обычно, я тщательно готовил материал, благо, факты, как говорится, были налицо. Еще раз все перепроверив, из таких бесспорных материалов я подготовил записку для бюро райкома и к записке проект Постановления, в котором председателю исполкома, как не обеспечившему должного контроля за развитием кооперативного движения в районе объявлялось партийное взыскание — поставить на вид. Нужно заметить, это было самое малое из того, что я мог предложить.

Позднеев, разумеется, знал, что я готовлю разгромный материал, но ни разу не позвонил и не поинтересовался, как идут дела.

Вместо этого ко мне несколько раз заявлялся «засланный казачок» в лице яйцеголового «Хрусталева», который с невинным видом что-то выписывал из моих материалов. Я хорошо помнил, как он пришел в аппарат неловким, но, кажется, порядочным человеком, и как потом Бирюков «купил» его преданность за разрешение приобрести вне очереди модную тогда «восьмерку», именуемую в просторечии «зубилом». С уходом Бирюкова он, в порядке наследования сделался холуем у Позднеева. Именно с той поры «прикольный» вид настоящего Хрусталева вызывает у меня не усмешку, а приступ застарелого раздражения.

В начале 1990 года я, как и планировал, вынес на бюро райкома партии вопрос о работе коммунистов исполкома по развитию кооперативов в районе, где полагал обнародовать, как мне казалось, вопиющие факты коррупции. Правда, у меня ничего дельного из этого не вышло. Ведь я был просто «мелкой сошкой», а всем руководил первый секретарь.

Председатель исполкома и все его заместители, а также районный прокурор вдруг срочно «заболели». На бюро присутствовали только начальники служб. Буквально у меня на глазах начальник РУВД, совершенно меня не стесняясь, шантажировал участкового, моего основного выступающего, что если тот произнесет хоть слово, то обещанной ему квартиры — не видать.

Подготовленную мною записку, которую я, как и положено, за несколько дней передал первому секретарю, членам бюро даже не показали. Что касается Позднеева, то он просто спустил все на тормозах, да еще выйдя из зала бюро, произнес с деланым сочувствием:

— Извини, так получилось.

Однако была в этом злополучном заседании бюро и своя польза: оно окончательно все расставило по своим местам.

Стихи с этим названием были написаны мною, наверно, уже полжизни назад. Я их не то, чтобы стеснялся, но с припиской — занудство — задвигал каждый куда-нибудь подальше. Наверное, в них, действительно, маловато новизны, сравнения заезжены, а единственное свежее словосочетание «музыка души» звучит как-то напыщенно.

А потом я подумал:

— А почему, собственно, это неловко. Ведь прошедшая другая половина жизни была проложена как будто по этой кальке.

Да, было трудно, да, был не раз бит судьбой и предан людьми, которых я считал если не друзьями, то уж, во всяком случае, товарищами.

Но ведь каждый раз я поднимался, пусть и не сразу, и находил какой-то выход, порой неожиданный даже для самого себя.

Вот и сейчас я уже почти восемь лет пишу автобиографический роман в коротеньких рассказах, которые я однажды назвал «клипами». Этих клипов у меня накопилось уже пару сотен, которые поместились в девять глав. Сейчас пишу главу десятую, или первую, потому, что она посвящена моему детству.

Весной 1990 года из Конституции убрали пункт о «руководящей и направляющей роли КПСС», а Горбачев стал президентом СССР.

В апреле я был на альтернативной основе избран депутатом районного совета города Москвы. Эти выборы были особые. Райком КПСС уже не руководил ими.

В начале агитационной кампании первый секретарь Позднеев Василий Федорович посоветовал работникам аппарата выдвигаться самостоятельно. Что я, собственно говоря, и сделал.

Своими доверенными лицами я выбрал Инну Аполинарьевну, работавшую до выхода на пенсию заведующей парткабинетом в бывшем моем Институте и Нину Яковлевну, беспартийного активиста, проживающую в одном из домов моего округа. С этими двумя женщинами мы провели пару встреч с избирателями и выиграли с большим преимуществом среди полутора десятков кандидатов.

В моей программе было два основных пункта: развитие самоуправления и борьба с коррупцией в исполкоме райсовета. И это был не лозунг. Уже на первой сессии я зарегистрировался как независимый депутат, и мы создали группу из сторонников самоуправления, в которую входили депутаты самых различных политических убеждений: от бывшего аппаратчика (это я) до сторонника монархии (был и такой депутат). С одним из таких бывших депутатов — Александром Давыдовичем Щербаковым — я поддерживал знакомство много лет.

Наша группа была довольно активной, и большинство наших предложений принималось райсоветом. Вот только председателем райсовета — в новом составе появилась и такая должность — избрали Позднеева, первого секретаря райкома. То есть в нашем маленьком районе повторилась история с выборами в Союзе, только там избрали Президента, а у нас Председателя.

Но зато исполком райсовета поменяли без разговоров, мне даже выступать на сессии не пришлось, до того этот состав был скомпрометирован. Так что основная цель, ради которой я, собственно, избирался в депутаты, была выполнена. Я старался, более или менее, активно участвовать в жизни совета, поддерживал связь со своей группой, но в руководящие органы не лез, чем, кажется, обманул ожидания моих бывших коллег. И только однажды не сдержался, и ввязался в открытую перепалку.

Скажу откровенно, мне удавалось бывать далеко не на каждой сессии. Но одну, как я ни был занят, пропустить я не мог.

— Твои райкомовцы хотят скинуть Замочникова, — предупредил меня по телефону Щербаков.

— Какая ерунда, — пытался отнекиваться я, — ведь он в этой должности без году неделя. И кому это он успел насолить за это время? Он и в депутаты прошел, и председателем исполкома был избран, налегая на то обстоятельство, что он теперь богатый человек и брать взятки не станет, и своим подчиненным не позволит.

— А ты приходи, посмотришь, — ответил мне Щербаков.

На сессии после довольно краткого доклада председателя исполкома начались выступления в прениях. Буквально с первого выступающего мне стало ясно, что налицо заготовка моих бывших коллег. Каждый выступающий зачитывал по бумажке какие-то свои претензии к Замочникову, и в заключение не забывал добавить, что товарищ Замочников не оправдал доверия и поэтому должен уйти.

— Так, вот выступил представитель рабочего класса, — мысленно загибал я пальцы, — теперь Позднеев должен дать слово женщине.

Действительно, следующей выступала женщина. Все это было мне знакомо, знакомо до тошноты. Я полистал доклад Замочникова, который был размножен и представлен каждому депутату. Удивился тому, насколько грамотно и профессионально он был составлен. Ни «воды», ни лишних заверений. Все четко, ясно и по делу.

— Браво, Виталий Алексеевич, — подумал я, — у Вас, оказывается, есть очень толковые друзья, но и врагов, Вы, кажется, тоже успели завести немало.

В перерыве ко мне буквально подбежала Светлана Ивановна. Еще несколько месяцев назад она работала в моей группе, а сейчас была секретарем исполкома.

— Геннадий Вениаминович, — чуть ли не со слезами на глазах взмолилась она, — что же это такое делается? Какие-то интриги, мелкие обиды, а по существу — ничего. Это просто заговор с целью убрать неугодного им Виталия Алексеевича. Вмешайтесь, ради бога, хоть Вы.

Я пообещал. После перерыва выступили еще один или два человека, и продолжили нести по бумажке все такую же невнятицу, и только в заключение с жаром потребовали отставки Замочникова.

— Ну, что, товарищи депутаты, мне кажется, все ясно? Будем подводить итоги? — начал, как ему казалось, заключительную часть заранее подготовленного сценария Позднеев.

— Ясно, что там продолжать, — раздались голоса подголосков. И тут, желая проявить свою демократичность, Василий Федорович совершил досадную ошибку:

— А может быть кто-то еще хочет высказаться?

Он произнес эту фразу скороговоркой, в явной надежде, что никто не успеет поднять руку и взять слово между этой и уже готовой прозвучать заключительной фразой об окончании прений.

Но не тут-то было. Я уже успел вскинуть руку, и, не дожидаясь приглашения, двинулся к трибуне.

С тех пор прошло уже тридцать лет, и я не ручаюсь за то, что повторю это выступление слово в слово. Но основную его логику я передам верно. В груди у меня все кипело от возмущения, но я говорил тихо и не спеша, чувствуя, что меня слушают и мне верят большинство из двух с половиной сотен депутатов.

— Уважаемые коллеги, — начал я, — я не первый год работаю в этом здании, и поэтому могу с легкостью отличить руку моих бывших коллег, которую они очень сильно приложили в желании сформировать общественное мнение против недавно избранного нами председателя исполкома. Я довольно давно знаком с Виталием Алексеевичем, но не являюсь ему ни другом, ни даже единомышленником. Но доклад, который он нам представил, является очень дельной и профессиональной программой, в которой все мы крайне нуждаемся. И что же? Разве кто-нибудь из выступающих хоть словом обмолвился по существу этой программы? Вместо этого какие-то высосанные из пальца обиды. Мол, про кого-то он что-то не так сказал. Но, во-первых, у нас здесь не институт благородных девиц, и эти стены слышали немало резких слов, когда нужно было призвать к порядку нерадивых работников. Ведь необходимость убирать снег на улицах и тротуарах у нас никто не отменял. И товары в магазинах сами по себе не появятся. Не так ли? Ну, и потом, в этом зале присутствует достаточно много опытных коллег, которые могут запросто подойти к нашему еще недостаточно опытному коллеге и по-товарищески подсказать ему, если он где-то бывает резковат. Как вы считаете, коллеги? В заключение я предлагаю предоставить возможность Виталию Алексеевичу поработать на этой должности и реализовать изложенную им программу.

По растерянному лицу Позднеева я прочел, что сейчас он ни за что не осмелится поставить на голосование вопрос об отставке председателя исполкома. Так что запланированный переворот не удался. В очередной перерыв ко мне прорвался очередной подголосок Василия Федоровича, бывший боксер.

— Дать бы тебе в морду, — мечтательно произнес он.

— А ты попробуй, если нет других аргументов, — ответил я.

С той поры я все реже мог приходить на сессии, и каждый раз я с огорчением замечал перемены в настроениях депутатов. Распалась прежде дружная наша группа. Больше того, наш коллега Падалкин, избранный, по нашему настоянию, заместителем Позднеева, переметнулся во вражеский стан и стал непримиримым врагом самоуправления.

Но с еще большим сожалением наблюдал я такую картину: теперь мои коллеги все чаще появлялись в закутке, где их отоваривали разного рода заказами. Причем это делалось не гласно, для всех, а одним доставалось больше, другим меньше. Так формировалась почва для подкупа депутатов.

Не случайно поэтому фокус с низложением Замочникова, который не удался после моего выступления, прежние мои коллеги повторили уже без всякого обсуждения, просто набрав необходимое количество подписей депутатов с требованием уволить неугодного предиспокома.

И уж совсем анекдотичным оказалось появление нашей коллеги — депутата райсовета в рекламе МММ — в образе «простой одинокой женщины из народа Марины Сергеевны, мечтающей о новых сапогах, машине и загородной даче». Для многих из нас это было настоящим шоком. Но эпопея взлетов и падений отечественных финансовых пирамид только еще начиналась.

И опять у нас под окнами на Ленинском проспекте по ночам ходили танки. Это было уже слишком. Но теперь мы ничего не ждали ни от ближайшего, ни тем более отдаленного будущего. Мы понимали, что идет борьба за власть. Для большинства из нас в этой борьбе уже не было героев. Что-то темное и зловещее висело над страной и придавливало к земле сильнее всякой пурги.

Было ясно, что в России начинается гражданская война. Однако о ней никто не говорил. Каждая противоборствующая сторона обвиняла другую в попытке государственного переворота. Последовала попытка штурма Останкино, а затем осада и расстрел Белого дома.

Из всех моих знакомых только один человек мог пострадать в результате этих событий — Виталий Алексеевич Замочников.

Совсем неожиданно для нас он стал первым заместителем Председателя РФФИ (Российского фонда федерального имущества) и прямым антагонистом Анатолия Борисовича Чубайса. Несколько раз я приходил к нему в кабинет, расположенный, если мне не изменяет память, на двенадцатом этаже министерского здания на Новом Арбате, и он рассказывал, что ведомство Чубайса находится этажом ниже и там всем заправляют «консультанты» из США, которые ногой открывают двери в его кабинет.

Одно время получил известность «четвертый вариант приватизации», который предлагал Замочников. Он предусматривал больше прав трудового коллектива при проведении приватизации государственных предприятий, в отличие от чубайсовских, совсем уже грабительских и одиозных вариантов. Замочникова сняли с должности весной, а с ним «похоронили» и его вариант, но зато он уже никак не был стороной в развернувшейся осенью войне.

После победы Ельцина стало совершенно ясно, какой удел на долгие годы избирает для себя огромная страна — служить задворками западной цивилизации.

Лужков, мэр Москвы, входивший в команду победителей, разогнал Моссовет и все районные Советы, а все районы Москвы, под предлогом оптимизации управления, ликвидировал, создав несколько округов и огромное количество мелких райончиков.

Спешно приняли новую Конституцию, благословляющую президентскую форму правления, а о самоуправлении, так же, как и о других принципах демократии, потом долгое время и не вспоминали.