Всё врут календари. Кто-то умный сказал. Правду сказал. Сказанул даже. А люди классики не читают и продолжают календарям верить. Вот и Виктор Германович Кох прочёл в интернете эту хрень и поверил. Не календарь, так и век не тот. Не специально искал, а вечно там всякая ерунда всплывает. Он решил как-то купить себе блесну новую. Мало ли вдруг китайцы чего интересного придумали. У них сейчас гораздо более качественные и интересные вещи, чем дебильные швейцарские или немецкие подделки. Ну, набрал в поисковике, даже нашёл и заказал интересные штучки — дрючки. А все эти проклятые нейросети узнали, что он рыбалкой интересуется и как давай его заваливать всем, что к рыбалке имеет отношение. И не захочешь, а сам откроешь очередную заманчивую картинку, то сачок замечательный, то котелок на треноге. Сволочи! Разорители! Заманители!

Потом, понятно, разочаровавшись в Викторе Германовиче нейросети, видимо, на другого рыбака перебросились, его в свои сети заманивая. Почти прекратилась рыбацкая реклама, но тут неожиданно совсем вдруг всплыл сайт какой-то, где рыбаки советы давали. Ну, страна Советов. Ерунда в основном. Иногда такая ересь, что любой опытный рыбак под елку закатится, это прочитав. Если что, то у ели, особенно растущей на опушке, все ветви от самого низа, сохраняются в отличие от сосен, и под них попробуй закатись. Так про советы. Дебил какой-то написал, что рыба запах одеколона не переносит, так что, идя на рыбалку, не злоупотребляйте парфюмом. Дебил. Виктор Германович представил себя собирающимся на рыбалку, стоит он перед зеркалом и размышляет, а не натереть ли рожу одеколоном на всякий случай, а ну как русалка клюнет, а он без парфюма. Облом-с. Там же говорилось, что запах сигарет ещё рыба не переносит. Не курите, дорогие рыбаки, а то рыба разбежится. Ну, хрен его знает. Кох не курил и потому правдивость совета проверить не мог, не покупать же сигареты специально, чтобы проверить. Не было этого знания шестьдесят лет, ещё десяток, ну, может два, обойдётся без него. А на том свете спросит у рыбаков в раю. Там один чёрт делать нечего, играй в шахматы да про рыбалку разговаривай.

А вот дальше в статье был совет. Ну, чемпионом Свердловской области по рыбалке Виктор Германович не был. Иногда выбирался на пару находящихся недалеко от его сада озер и летом проводил время глядя на поплавок. Не для наживы, так, сам процесс клёва интересен. Озера необычные. В окрестностях их города полно шахт, брошенных и действующих ещё. А в действующих верхние горизонты брошены. Выработали штрек или как уж эта штука называется, Кох не знал, не был никогда шахтёром и даже ни одного знакомого не было, который работал под землёй. Так вот народ говорит, что эти озёра образовались, потому что обрушились эти выработки. Не было ничего, текла небольшая речушка, а потом бамс и два озера одно впадающее к другое нарисовались. В речушке пескари водились и в небольшом озерце, раньше бывшем на этом месте, частью заросшем, развелись гальяны и караси.

Караси с гальянами мигрировали в новые озёра, а потом непонятно каким образом и щуки образовались. Говорят, утка крылом или на лапках может траву зацепить с икрой. Нет, ихтиологом Кох тоже не был. Да и ладно. Главное, что щуки завелись, и на блесну новую китайскую должны покуситься.

А по советам следующее… М… Ну, почему не попробовать. Не корову же проиграет, если даже ничего и не получится.

Первый совет такой: черви, помещенные в банку с творогом за два — три дня до рыбалки, обретут гораздо более насыщенный цвет. Ярко-красными станут. А если нет творога, то можно пропитать червячков в красной губной помаде с добавлением фруктов или ягод. Растворить часть помады в подогретом молоке до однородной смеси, и когда остынет, пропитайть этой смесью червяков — наживка примет глубокий цвет и душистый запах. Сделал Виктор Германович оба варианта. И с творогом, и с помадой. Бляха-муха, помада оказалась дорогой наживкой. Ну, если будет клевать, то не так и жалко. Там на много рыбалок хватит, а ежели соврали в интернете, то впредь наука будет, не верить в хрень всякую, за знания всегда платить приходится. Это только в СССР было бесплатное образование. Где тот СССР?

Был ещё и третий совет. Вот интересно… Одеколон, значит, рыба не любит, а духи что добавляют в помаду любит? Парадокс. А третий вариант тоже душистый: чеснок и укроп придадут значительный запах, а также смак. Нужно измельчить чеснок и укроп, и добавить в контейнер с накопанными червями, тут главное не переборщить с чесночком, а то заготовленные черви не перенесут вони чесночной — сдохнут. А была не была, заготовил Виктор Германович в третьей баночке и таких червяков. Как на озеро приехал, проверил, не переборщил ли с чесноком. Нет. Живы, копошатся. Осталось проверить рецепты.

Кох настроил три удочки. Одну с блесной… Ой, пусть будет для великих знатоков — спиннинг. Виктор Германович привык к слову удочка и про себя так эти изделия китайского великого ширпотреба и называл, чего уж на старости к новым словам привыкать. На вторую удочку надел червячка из коробки с помадой, а на третью с чесноком и укропом. Банка с творожными червями осталась про запас.

Закинул две с червями, потом на рогатки поставил, а сам стал спиннинг настраивать. Вон те заросли рогоза могут из себя представлять отличную декорацию для щучьей охоты. Сидит она полуметровая в засаде и ждёт зазевавшегося карася или гальяна. А тут перед ней китайская блесна навороченная. Никуда не денется. Схватит.

На удочках поклёвок не было пока, и Виктор Германович забросил поближе к рогозу, который народ называет камышами, блесну. И второй раз забросил, и третий, и десятый. Нет. Русская щука на китайскую финтифлюшку ловиться не хотела. А когда в одиннадцатый раз забросил… Нет. Специально не считал, может и десятый, а может и тринадцатый, то на той удочке, что с помадным червяком, поплавок дёрнулся. Подозрительно так дёрнулся. Раз и снова неподвижно качается. На лёгкой зыби. Ветерок небольшой тёплый с запада навевает. Кох подождал немного и ничего не выждал. Решил проверить. Достал, а там пустой крючок. Заодно и чесночного червя проверил. Нет, этот на месте, никто на него не повёлся. Не идет видимо карась с гальяном на чеснок. Перецепив на крючок нового помадно-красного червя, Виктор Германович снова закинул удочку и решил подождать. Ничего. Опять на рогатку водрузил и попрактиковался в забрасывании блесны к зарослям рогоза. Щука не хотела ловиться на изделия криворуких китайцев. Наверное осознавала, что качество низкое у этой поделки.

Тут поплавок той удочки, что с помадным червём, точно, как и первый раз, дёрнулся. Бросив спиннинг, Кох подбежал к удочке и подсёк. Поздно. Нет красного червя.

— Ну, тут вам не там, — погрозил подводным жителям Кох и надел третьего красного пахучего червя. Пожирнее выбрал. И насадил качественно.

Забросил. И не пошёл за щукой. Лучше карась в руке, чем щука в камышах.

— Клюй давай. И побольше, на кило. Уху из тебя сварю… Нет, пожарю в сухариках.

— Не гоже делить шкуру неубитого медведя, — это мозг ему пословицу подсказал.

— А я ни с кем и не собираюсь делить. С кем тут делить, ни одного человека рядом нет? Не с кем делить. Сам всего заберу, — ответил мозгу Кох…

И тут клюнуло. Так же, как и оба прошлых раза. Только на этот раз у подводного воришки не получилось. Успел его Виктор Германович подсечь. Тяжело подводный хитрец из воды пошёл. Прямо как щука какая. А лесочка-то далеко не на щуку. Сейчас лопнет, как струна натянулась. Кох опомнился и вытаскивать рыбину не стал, повёл к берегу, потихоньку отступая. Далеко не получилось. Всё же озёра образовались из-за провала земли и берега были довольно крутые. Плюхнулся на мягкое место, больно ударившись о кусок далеко не мягкой скалы. Поразбросают, блин!

Удочку Виктор Германович не выпустил, и раз отступать некуда, стал подтягивать рыбину к берегу за леску. Подводный монстр упирался, но ничего поделать не мог. Вскоре он сдался, и Кох вытащил его на мелководье. Ну, почти мелководье. Берега крутые и глубины сразу аховые, возможно, и десятки метров. Кто их там мерил?! Как-то попробовал Виктор Германович леской, но шестиметровой не хватило. Так что точно больше. Тем не менее, вода подмывала прибрежную глину и образовалось за несколько лет узенькая в полметра полоска пологого берега. Вот на неё счастливый рыбак и вывел рыбину. Это у страха глаза велики. А так сантиметров тридцать пять. И не между глаз. А от носа до кончика хвоста. Это был карась. Вот только цвет был необычный. В озере водился серебристый карась, а этот был золотой. В первую минуту Кох его даже за карпа принял, но нет. Тело у карпа по-другому выглядит. Карась золотой или золотистый, не ихтиолог был Виктор Германович по профессии и образованию.

— Ух ты! Золотая рыбка! — обрадовался Кох, вытаскивая рыбину из воды. Та дёрнулась, но рыбак добычу призовую сумел удержать.

— А интересно, желание если загадать, то исполнишь? — глядя в глаза добыче, поинтересовался у неё «добытчик». — Молчишь. Ладно, проверю. Хочу быть князем, чтобы дворец и две деревни. А и молодым ещё. Ну, и чтобы… А это уже четыре? Ладно: князь, дворец и две деревни. Сказать волшебные слова надо? Сим-сим откройся. Тьфу. По щучьему велению… А Семён Семёныч… По карасьему велению, по моему хотению.

Карась дернулся, выскользнул из скользких рук Коха и булькнулся в воду, обдав лицо горе рыбака брызгами. Виктор Германович зажмурился.

Глаза щипало. Даже жгло. Нет, всё же щипало. Виктор Германович разожмуриваться не спешил. Попробовал, но защипало ещё сильнее. Он рукавом ветровки попытался вытереть физиономию, но рука не пошла к лицу, ткнулась в грудь. Хрень какая. Кох сосредоточился и попытался еще раз. И заехал себе растопыренной ладонью, всеми пальцами в нос. Да прилично так. Больно. Получилось с третьей попытки. Виктор промокнул рукавом воду на лице и попытался вновь открыть глаза. Нормальная же вода, чистейшая, родниковая. А щиплет почему-то? В глаза ударило солнце и снова защипало, единственное, что успел увидеть, так это то, что вода в озере стала не голубой, а грязно-серой. А ещё запах непонятный от озера шёл, словно от болота. Ничего такого минуту назад не было, пахло креозотом от шпал железной дороги, что поблизости проходила. Дорога эта была не настоящая, а ответвление на шахту, и поезда по ней раз в несколько дней ходили, когда наберётся несколько десятков вагонов концентрата. Тем не менее, за дорогой следили и вовремя шпалы, если это требовалось, меняли. И вот напротив нового озера был их запас складирован. И запах креозота доносился, лёгкий и не раздражающий. Наоборот — запах детства. Когда озеро было одно и маленькое, они пацанами сюда на велосипедах приезжали покупаться и гальянов половить. А запас шпал уже и тогда лежал. Вот с тех пор, с детства, и вызывает этот кому-то неприятный запах положительные эмоции у Коха. Сейчас его не было. Его заменил противный запах гнили и нечистот каких-то. Навоза должно быть. Хрень какая, откуда тут навоз.

Виктор Германович ещё раз попытался протереть лицо и опять рукой ткнул в нос.

— Да что же это такое?! — вслух сказал Кох. — Уу-у буу туту. — Вот чего рот выдал.

— Сашка — дурень, — послышалось издали. Вроде как дразнилка писклявым детским — девичьим голосом.

Ещё и дети тут. Сашка какой-то и дразнилка эта. Что они делают в такой дали от цивилизации? Тоже на великах приехали искупаться?

Всё, нужно было разобраться с глазами и с запахами. Кох по отдельности медленно поднёс руки к глазам и протёр их. Странно, руки словно чужие, так и ладно бы чужие, они не слушались команд. Всё время поражала Виктора Германовича киношная или всамделишная больничная ситуация, когда врач заставлял больного задеть пальцем кончик носа. Как будто можно было промахнуться?! А вот оказывается можно, руки дергались совсем не туда, куда их Кох направлял. Чудеса какие-то происходят.

Виктор протёр глаза и попытался их открыть в очередной раз.

— Сашка — дурень! — вновь послышалось издали. Но поближе уже. Зовут как бы кого-то?

Глаза открылись, пощипывало и слёзы набегали, но открылись. Озеро и впрямь сменило цвет. Мутное, грязно-коричнево-серое с ряской по поверхности почти полностью воду скрывающей. Это однозначно было другое озеро. Да и берега другие — они были пологие. Не провал в земле, частично водой заполненный, а словно выкопанное в чистом поле, даже смотрится идеальным кругом, да и меньше раза в два. А вот заросли молодого прикольного ещё тонкого рогоза были на месте.

— Сашка — дурень, — послышалось уже совсем близко.

Почему-то этот крик — дразнилка эта раздражали Коха. Будто это его дурнем обзывают. Виктор сквозь слёзы огляделся, рядом лежала… Ну, удочка, наверное. Палка метра два в длину и около сантиметра в диаметре, а к концу привязана бечевка и на конце её что-то загнутое. Лежала, пусть будет — удочка, прямо под рукой и Кох решил её поднять рассмотреть загогулину, которая крючок изображала. Руки по-прежнему вели себя странно, они двигались вовсе не в том направлении, куда мозг должен был их посылать. Только с третьего раза Виктору удалось подцепить палку.

— Едрит твою налево! — Кох увидел всё ещё сквозь слёзы миленькую ладошку с кривыми пальцами. И они не хотели сжиматься, чтобы обхватить палку.

— Сашка — дурень. Клюёт? — девичий писклявый голос на этот раз прямо за спиной раздался.

Виктор Германович повернулся. Девочке было лет семь. Кроха. Одета была странна. Словно из мешка платье. Квадрат, в котором сделали дырки для рук и для головы. Потом покачали головой и решили, что рукава не помешают. И наживили их толстой серой ниткой, как уж получилось. На этом Пьер Карден местный не успокоился и сверху фартук повязал из вылинявшей сто лет назад голубой ткани. Шерстяной — толстой. Заканчивал наряд странно повязанный платок из того же серого мешка скроенный, и повязан он был крайне необычно. Так мусульманки носят. Полностью и голову, и шею прикрывает.

— Клюёт? Обед скоро, меня послала барыня. Пойдём, отведу, — девчонка протянула крохотную ладошку. Ну, розовой она была лет сто назад. А, да, девчонке лет семь, ну, семь лет назад она была розовой. Сейчас чёрно-коричневая.

— Руки мыть надо, — ничего не умнее не нашёл Виктор Германович, что-то же надо говорить.

А услышал он: «Уу ммыы наа».

— И не говори. Баня сегодня, мамка отмоет, — согласно тряхнула веснушчатой головой создание, изуродованное Карденом.

— Что со мной? — непонятно у кого спросил Виктор.

— То моно? — произнесли губы.

— Ух, ты разговорился сегодня. Пошли обедать. Барыня зовёт. Сашка, пошли! — создание снова сунуло Коху грязнущую ладошку.

— Куда?

— Ада?

— В терем понятно. Пошли, а то Наталья Адревна ругаться будут, — Не дожидаясь пока Кох протянет ей руку девчушка схватила его за два пальца принялась тащить от озера поднимая.

Зрения во время диалога этого почти наладилось и появилась панорама. Метрах в трехстах, может, чуть ближе виднелся на самом деле рубленный деревянный терем. Не такой красивый, как в сказках рисуют, но всё же даже с луковкой, как у церкви и острым коньком чем-то украшенным. Отсюда было не видно, но по законам жанра должен л был быть петушок — золотой гребешок.

— Пошли, — Кох начал вставать и завалился на колени.

— Опирайся об меня, — рука девчушки стала его поднимать. Неожиданно для семилетней девочки крепкая ладошка оказалась.

Да что, чёрт возьми, происходит?

Виктор Германович лежал на перине и выл. И взаправду голосом выл и мысленно. Что громче было ещё посчитать надо. Выл он от осознания безвозвратности случившегося. Он попал в прошлое… Ну, сам карася золотого просил. Что там было? Три желания? Дворец? Чего уж, этот терем сказочный вполне можно дворцом обозвать. Хотя, где-то читал Кох, что дворцом можно назвать только здание, где… вот тут неточно запомнил, то ли просто побывал король, то ли переночевал. Император тоже, вне всякого сомнения, подойдёт, но тут карась обманул — Государь-император или царь-батюшка в этом тереме не бывал. Так что с дворцом чуть недоработал карась. Князем ещё Кох этого гадёныша просил сделать себя. Вот тут загадка, не силен был Виктор Германович в… Как там эта наука называется? Генеалогия? Да, хоть Гинекология! Один чёрт, ответа на свой вопрос он не знал. Он точно сын князя. Ну, раз его мать — Наталья Андревна — княгиня. Так к ней мужик в английском сюртуке обращался — матушка-княгиня. И мужа у неё нет. Потом нужно будет узнать, а где папашка? Погиб, наверное? Так является ли несовершеннолетний отпрыск князя князем? или княжич? При отсутствии отца? Опять не совсем точно карась золотой выполнил желание. Тут хоть не так криво, как со дворцом. Третьим было — две деревни. Так и есть. Деревни две. Точнее одна — село. Село от деревни отличатся не размерами, а наличием церкви, и как Кох из разговора матушки-княгини с мужиком в сюртуке понял, церковь есть, про пожертвование к празднику говорили. Тринадцатого июня Вознесение Господне. Да одна деревня есть, а вот вторая, как понял Кох, далече и она маленькая — двенадцать дворов. А да, есть ещё и третья, так та вообще возле Чернигова, но там судебная тяжба. Родственники оспаривают. Суд уже тринадцать лет длится. Не спешат судейские. Денег с каждого из истцов вымогают. Снова желание кривовато выполнено.

А только всё это мелочи… Такие мелочи по сравнению с главной проблемой, что и хрен бы с ними. Можно пренебречь. Главная беда… Главную беду Кох увидел в зеркале. Небольшое зеркало в литой бронзовой раме висело в гостиной, и когда Виктор Германович увидел в нём своё отражение, то в обморок чуть не грохнулся, хоть барышней из восемнадцатого века и не являлся. Парнем из девятнадцатого оказался… Вот только дауном. На Коха из зеркало смотрело монголоидное лицо настоящего дауна. Читал Кох, что раньше синдром Дауна назывался синдромом «монголизма». Что-то с веками не так, да и физиономия круглая. А ещё, если память ему не изменяет, три градации у этой болезни. Или не так. Читал-то давно в Википедии, уж зачем и не вспомнить. Ага, вот как раз и вспомнил. Ехал Виктор как-то в поезде и вышел на остановке воздухом подышать. А там из соседнего вагона девушка — молодая мама вышла. Любой конкурс красоты выиграет. Богиня просто и рост, и пропорции, в смысле фигура и выпуклости с обеих сторон, и лицо ангельское, а на руках ребёнок полтора может года. Приличный такой. Ребёнок был повернут спиной и лица было не видно, но девушка — богиня шла по перрону навстречу Виктору Германовичу и вскоре прошла мимо. Кох обернулся, чтобы задние выпуклости точнее оценить, ну с чисто познавательной целью, а на руках у богини, теперь лицо ребёнка было видно, сидел даун с высунутым языком.

Поезд тронулся когда, то Кох на планшете набрал «даун», интересно же было, откуда у такой богини мог этот ребёнок появиться. Оказалось, что пьяный мух или курение не имеют почти к этому отношение. Всё дело в генетике, двадцать первая хромосома имеет не двойной, а тройной набор… Не генетик, в общем. Хоть в школе и институте изучал Виктор это немного. Запомнил, только Кох тогда, что чаще всего дети рождаются с синдромом Дауна, если мать в возрасте. Про его матушку это можно считать причиной стопроцентной. Матушке-княгине сейчас лет под пятьдесят, а значит его… Ну, дауна этого, куда душа Коха переселилась, она родила далеко за тридцать лет. Ведь ему сейчас пятнадцать. Это он точно узнал. Позавчера были именины, об этом Наталья Андревна тоже разговаривала с мужиком в сюртуке, Виктор понял, что это управляющий у княгини. Заодно и время выяснил из того же разговора. Сейчас 1830 год. Июнь месяц. Десятое июня 1830 года.

Да, про градации или степени умственной отсталости при синдроме Дауна, три их по… нет не медик. Как-то синдром этот связан с олигофренией, а у олигофрении три степени… Ну, наверное. Итак: три степени олигофрении: дебильность, имбецильность и идиотия. Как-то это связано с тем, до какого возраста разовьётся мозг. Из того, что Сашенька-дурень, как его та пигалица называла, почти не говорил и хреново двигал руками и ногами, хотя и правильно реагировал на вопросы, у него теперь вторая группа этой олигофрении. Он — имбецил. У него умственное развитие трёхлетнего ребёнка.

Чертов карась! Долбаная золотая рыбка, вот уж удружила. Чем там у Пушкина кончилось? Разбитое корыто? То есть, всё вернулось на круги своя? Это сейчас было заветным желанием Коха. Черт с ним, пусть снова будет шестьдесят лет. Хоть десяток годков пожить ещё нормальным человеком. Так и до восьмидесяти живут. Двадцать лет нормальной жизни… Стоп. А ту ведь не больше. Читал, что рано умирают больные этим синдромом. Даун — это фамилия врача английского. И, конечно, к ней привыкли, но глядя в зеркало — понимаешь, что термин «монголизм» подходит лучше. Ничего против монголов или китайцев Виктор Германович не имел, но лицо, а особенно веки и правда делают похожим больного на азиата именно монголоидной внешности.

— Карась, ну пожалуйста, верни меня назад! — в очередной раз промычал Виктор. А, ну да, Сашенька — дурень.

— Сашенька, что случилось, сходи погуляй, ты уже два дня лежишь. Доктора может позвать? Тимофея Иоганновича? — матушка стояла к кровати чуть боком, видна была Коху только половина её лица, и эта половина не выражала заботу о больном ребёнке. Скорее — усталость. Перегорело за пятнадцать лет. Кара господня на неё за грехи и испытание. Нужно нести и то и это. Не было слезинки в глазу, не было морщинок на лбу. Главное же — не было заботы и участия в голосе, была просто программа. Лежит ребёнок, не встаёт с постели, следовательно нужен доктор. Нужен доктор — выходит его нужно позвать.

— Не надо доктора. (эе ало ото). — Получилось как-то так.

— Машка? Что он говорит? — в комнате, естественно, была та самая пигалица семилетняя, что всюду за ним таскается.

— Не надо, говорит, доктора, — Виктор Германович теперь уже разобрался, что девчонка эта как бы его личный переводчик. Пока непонятно как и почему, но эта крестьянская девочка понимает его даунский и может объяснить это на русском.

— А почему лежит и не встаёт? — как-то в третьем лице о сыне обратилась княгиня к пацанке. Виктор мысленно впервые за всё время пребывания в этом теле улыбнулся. Словно Машка эта теперь не только его мычание будет матери переводить, но и наоборот слова матери будет мычать для Сашеньки-дурня.

— Надо доктора, — не стал дожидаться перевода Кох. Передумал, знал, что микстур от этого не существует, это, блин — генетика. Но в будущем их как-то развивают, упражнения есть специальные. Социализируют. Вон какое слово хорошее вспомнил.

— Так сейчас же и пошлю за Тимофеем Иоганновичем? — выслушав перевод, обрадовалась Наталья Андревна. И решительным быстрым шагом покинула комнату сына.

Мать ушла… Эта мать его моложе. Между прочим, бытует мнение в книгах так точно, что в прошлом люди быстро стареют и в пятьдесят женщина уже старуха совсем. А вот Наталья Андреевна из этого стереотипа резко выделялась. Это была худая довольно высокая женщина, где-то метр семьдесят, с совершенно не обезображенном морщинами лицом, с тонкими кистями и длинными пальцами, с совершенно белой, не тронутой пигментными пятнами, кожей. Платье, вопреки ожиданию, не было огромным балахоном на корсете, с декольте позволяющем до пупа. Нет, оно обтягивало фигуру и было застёгнуто спереди на пуговки почти под шею, тоже не кажущую старой. Возможно есть чисто генетически предрасположенные к этому люди, не стариться рано. Был же в советском кинематографе актёр Кваша, который в семьдесят играл молодых любовников. Из такой породы видимо и княгиня. Да, княгиня, а следовательно, и Сашенька-дурень носили фамилию Болховских и Сашенька был сыном князя Сергея Борисовича Болховского, погибшего в 1814 году в Париже, можно сказать в последний день войны. Насколько понял Виктор из разговора матушки с управляющим, князь был майором артиллерии и прибыл к Парижу буквально за день до смерти. Был он ранен под Лейпцигом. Лечился в деревне у себя, а в четырнадцатом году выздоровел и поехал дальше бить Бонопарту и в последнем бое где-то в предместьях Парижа пуля угодила ему в сердце. Там и похоронен. Ну и во время лечения, перед самым отъездом, у них с Натальей Андреевной и получился Сашенька.

Был ещё один сын у князя Болоховского — Виктор, который погиб под Березиной. Ещё была дочь на десять лет старше Сашеньки, и она теперь в Туле живёт с мужем. Двое детей у них. Самое интересное, что фамилию не пришлось менять княгине. Так Болоховской и осталась. Муж её — прапорщик в отставке князь Николай Иванович Болоховский был ну очень дальним, наверное, родственником, так как церковь препятствий к браку не узрела. Сейчас муж служит или работает, пойди тут разбери, на оружейном заводе в Туле. Кем Виктор пока не понял. Но князь и воевал, явно не слесарем.

Доктор прибыл только на следующий день. Это был маленький человечек с большой лысиной и большими холодными пальцами, которыми он ощупал всего Сашеньку-дурня. Ничего не нашел эскулап и недоумённо уставился на княгиню.

— Есть ли упражнения по развитию речи? — спросил, решившись, Виктор Германович. Получилось, что-то похожее на: «Ес ле нея по витя еси?»

Доктор снова на княгиню взор перевёл, вопросительно брови домиком подняв.

— Машка? — перевела стрелки княгиня Болоховская.

— Спрашивает решеня по убитию печи…

— Ты чего мелешь, дурище?! — бамс, переводчица плюху отгребла.

— У-у! — поднял кривые ручонки Сашенька.

— Что ты говоришь, сынок? Повтори, — оставила девчонку в покое маменька.

— Как научиться говорить? — попытался снизить уровень образованности Кох. «Упражнения» и «развития», да «речь», слова явно не имбецильные.

— Барин просит научить его говорить, — несколько опасливо, оглядываясь на княгиню, пропищала переводчица.

— Упражнения по развитию речи? — дошло до лысенького доктора. — Наталья Андревна! Этого не может быть! Это прорыв в медицине! С такой болезнью таких сложных предложений не произносят!

— Так есть? — напомнил о себе Кох. (ак есь).

— Барин есть просит.

— А, дурище! — опять прилетело девчонке на этот раз пребольно, и та заревела. — Я теперь и сама поняла. Спрашивает Сашенька, есть ли упражнения? Правильно, сыночка? — Виктор кивнул.

— Логопед нужен, — доктор всё ещё улыбался во весь щербатый рот.

— А есть в Туле? — княгиня поманила отскочившую Машку, — Стой тут и не реви, за дело получила. Внимательней слушай.

— Я переговорю с Карлом Христиановичем. Мы к вам через неделю наведаемся. А сейчас могу посоветовать Сашеньке слова с «р» почаще вслух произносить. Ворота. Скажи «ворота». — Доктор медленно с артикуляцией губами, да и всем щербатым ртом, произнёс.

— Ох-а, — попробовал Виктор.

— Замечательно. Так по нескольку часов в день и тренируйтесь, голубчик, — похлопал его по голове лысенький. — Завтра же в Тулу выеду и даже потороплю Карла Христиановича. Небывалый случай в медицине. Он тоже загорится!

— Пойдёмте, Тимофей Иоганнович покормлю вас на дорожку, да и чарочку винца поднесу. В честь такого события не грех. Опять же Вознесение завтра. Ах, вы же басурманин, ну за радость, что Сашенька выздоравливать начал.

Напевал Виктор Германович умываясь утром. Про себя, понятно, напевал. После визита доктора он решил, что, лежа на кровати и проклиная карася, да себя жалея, содеянного не исправишь. Нужно попробовать это тело превратить в нормальное, а не сожалеть о старом. Ежу ясно, что с этой двадцать первой хромосомой ничего не сделать. Она есть, и это не лечится. Не помогут лекарства. А что поможет? Трепанация? Но, с другой стороны, он соображает не как трехлетний ребёнок, а вполне себе как шестидесятилетний взрослый мужик с двумя верхними образованиями и огромным жизненным опытом. Уж говорить нормально точно должен научиться. Ну и ходить. Это же мозг сигналы руками и ногам подаёт. У него теперь с мозгом, наверное, всё в порядке. Опять же видел по телеку, что детей со всякими болезнями в специальных реабилитационных центрах учат ходить, рисовать и всяким другим мудрёным вещам. Значит, все эти таламусы и двигательную кору можно научить двигать конечностями правильно. Это его жизнь, не выбрасывать же на помойку её, другую точно не дадут. У него не тот характер, что руки опустить и хныкать. Нужно побороться. Ну, останется монгольская рожа, чёрт с ним. Девки любить не будут? Беда, конечно. Ну, в крайнем случае крепостные есть. Или это перебор? Ладно — это не главная сейчас проблема. Главная — научиться говорить.

С этого Виктор Германович и решил сегодня начать. Ушёл после завтрака в заросли лещины, что примыкали к озерцу и усевшись под кустами стал «Ворота» проговаривать. Потом и другие слова с буквой «р». Получалось так себя. Но до обеда Кох не прекращал попыток. И параллельно тыкал себя пальцами в нос, добиваясь правильной реакции рук на команду мозга. Хотел после обеда продолжить, но оказалось, что в обед у них гости будут. Об этом рассказала, прибежав и пуская сопли пузырями, разыскав его Машка — переводчица.

— Сергей Александрович с сестрой приехали-с. Обедать маменька зовут-с, — почему-то решила изображать из себя взрослую Машка. Только сопли выдавали в ней маленькую девочку. А так строгая рожица и руки в боки.

— Помоги встать, — он протянул руке пигалице и опираясь об её хрупкое плечико заковылял к терему.

Как выяснилось за обедом, Сергей Александрович — это маменькин жених. Свадьба у них через месяц. Готовятся. Гости уже оповещены. Яства закупаются. Ну, которые за месяц не испортятся. Шампанское там и прочие вины, орехи грецкие из Грузии на днях привезли. А из Грузии потому, что Сергей Александрович Русиев на самом деле князь — Сергиа Сандрович Русишвили. Есть у него село в десяти километрах (верстах) от их Болоховки. Пожаловано Александром I за какие-то заслуги. Чуть ближе его село к Туле. Сосед, одним словом.

— Сергиа по-грузински это высокий, — сообщил за обедом Сашеньке грузинский князь. Как будто тот его об этом спрашивал.

Князь действительно был высоким. Под метр восемьдесят точно. Одет он был не в национальный халат или как уж эта штука называется с газырями. Чоха? Черкеска? Нет, черкеска, наверное, у черкес. Халат, пусть будет. Так одет грузинский князь был не в чоху, а в обычный сюртук по новой английской моде с жилеткой светлой и большими фалдами.

Хотя может это фрак? Кох специалистом в моде середины девятнадцатого века не был, и чем фрак отличается от сюртука представлял слабо. Вроде бы на сюртуке нет выреза глубокого спереди. Нет, в моде точно не специалист. На пуговице у фрака или сюртука была прицеплена золотая цепь, и в кармашке жилетки находились подвешенные на неё золотые часы с крышечкой. Завидный жених. Вот только Виктору Германовичу он сразу не понравился. Князю грузинскому было лет тридцать. А матушке-княгине пятьдесят. Зачем это грузину? Благо бы княгиня Болоховская была мильёнщицей. Так нет, насколько понял Кох из разговоров матушки с немцем управляющим, все было хреново с деньгами у княгини. Даже село и то заложено в Дворянском банке. Не сводили концы с концами князья Болоховские в отсутствии кормильца, а может быть по его вине. Не он ли имение заложил? Что-то такое промелькнуло в разговоре с управляющим, но не точно, типа, карты они до добра не доводят.

Тогда чего нужно высокому князю. Он сам князь. Да и станет ли муж княгини по российским законам князем? Этого Кох тоже не знал. И деньги видимо есть, раз золотые часики носит. И сестра его в шелка и бархат одета, и на ней прилично золота навешано. Ага, а ещё у князя есть серьёзный перстень, и если этот зелёный камень — изумруд, то это целое состояние. Чего хочет получить от княгини их светлость грузинская? Любовь. Ну, матушка у Сашеньки не крокодил, можно и красивой назвать, но двадцать лет разницы. Князь может и шестнадцатилетнюю девственницу найти. А не мать троих детей. Вопросы.

На часть вопросов Виктор Германович получил ответы в эту же ночь. Проснулся от среди ночи от непонятного шума. Что-то трещало и женский голос подвизгивал. Или скулил, как собака, еду выпрашивающая. Кох в два приёма свесил ноги с кровати, задев при этом горшок, тот жалобно звякнул крышкой. Виктор замер, вдруг услышат сейчас и прибегут помогать ему на горшок взгромождаться. Но нет, кроме непонятных звуков других слышно не было, в том числе и шлепков босых ног по лестнице на второй этаж. Лестница — это ого-го.

Снаружи их терем смотрелся высоким и огромным, но на удивление внутри был, если не маленьким, то не огромным точно. Всякие ненужные помещения и излишества архитектурные приличную часть внутреннего пространства съедали. Одна эта лестница на второй этаж чего стоила. Она была шириной метра в четыре, словно архитектор или строители имели задумку по нескольку раз в день рояль спускать и поднимать на второй этаж. Кроме того, он её сделал, ну, архитектор, очень пологой. Получалось, что лестница огромный кусок пространства на первом этаже исключает из оборота, да ещё и на втором этаже метров шестнадцать квадратных выгрызает. Она же делит второй этаж на две половины. С каждой стороны по две комнаты. В одной сейчас живёт маменька. По другую сторону от лестницы, в одной он — Сашенька. Рядом бывшая комната старшей сестры, а за комнатой княгини всегда закрытый кабинет отца — майора артиллерийского. Дальше в углу есть нормальная лестница на третий этаж или вернее — мезонин. Там ещё одна огромная комната — зала, где должно быть устраивали всякие балы. На первом этаже только одна комната хозяевам принадлежит — столовая. В остальных обосновались слуги, кухарка, помощница княгини — Катя, тётка лет тридцати, плотник Трофим, он же садовник, он же дворник.

Придерживаясь сначала за кровать, потом за огромный шкаф, дальше за стенку Сашенька доковылял до двери и приоткрыл её. Не скрипнула. А ведь позавчера ещё скрипела так, словно умышленно это было сделано, чтобы слышно было во всём доме, что Сашенька дверь открыл. Скрип этот чуть не зубную боль у Коха вызывал и через переводчицу он заставил плотника Трофима петли смазать. Да и объяснить, почему они скрипят. Смазать мелкий мужичок с огромной лопатообразной бородой смазал, а вот объяснить не смог. Типа, указа не было-с.

Кох выглянул из двери, попахивающей лампадным маслом, и покрутил головой, определяя откуда странные звуки доносятся. Доносились они со стороны спальни княгини. В принципе, уже стало понятно Виктору Германовичу, что это за звуки, но любопытство потянуло к источнику. Надо сказать, что грузинский князь Сергей Александрович с сестрой остался ночевать у Болоховских. Князю выделили кабинет отца для почивания, а сестрице ейной Тамаре бывшую комнату Сашенькиной сестры, рядом с его покоями. Все грузинки должно быть Тамары?

Виктор Германович вышел в коридор, что вёл к лестнице и огромной лестничной площадке и придерживаясь за стенку покосолапил в сторону комнаты матушки — княгини. Половицы предательски поскрипывали, но звуки из комнаты явно были громче и громкость их только нарастала. Добравшись до двери, Сашенька обнаружил, что она полуоткрыта. Нет ещё в каждой двери на просторах России небольшого замочка с поворачивающей или опускающейся ручкой, который фиксирует дверь и замков-то настоящих с ключом не лишку, в их доме только кабинет погибшего в Париже отца закрывался. Кох уже успел ключ рассмотреть. Простая бородка, можно погнутым гвоздём открыть.

Виктор заглянул в комнату и увидел ожидаемую картину, княгиню-матушку горячий грузинский мачо активно… ну, в общем пытался ей грузинчиков заделать. Скрипела под его весом деревянная кровать и булькала поскуливала княгиня Наталья Андреевна. Не дождалась свадьбы. Ну, её понять можно — пятнадцать с лишним лет вдовствует. Тут скрипы закончились, и князь Сергия попыхтев отвалился от попискивающей женщины. Кох сразу в обратную дорогу засобирался, сейчас как ломанётся грузин к себе в комнату и застукает извращенца имбецила. Позор.

Не случилось застукивания за подсматриванием, успел Сашенька до своей комнаты добраться и даже в постель улечься. Лежал и прислушивался. Не заскрипят ли половицы, но их всё не было. А сон не шёл. Набросились мысли. Как к нему ещё отнесётся новый отчим. На первый взгляд грузин был весёлым человеком, часто ржал как конь над своими же несмешными остротами, но почему-то Кох чувствовал, что человек он плохой и жестокий. Может и закрутить гайки дауну, запереть его в какую больницу для умалишённых, есть же уже, наверное. Не может не быть. Сумасшедшие всегда были. А значит были и места, где их изолировали. В общем, мысли были не радостные и сон не шёл. Потом веки стали всё же сами закрываться, и Сашенька почти уснул, когда в коридоре послышался тот самый скрип половиц, которого он так и не дождался. И скип этот был странный. Он не удалялся, а приближался. Словно грузин решил к нему в комнату наведаться. А чего? зачем всякие сложности с психушкой, сейчас положит ребенку больному подушку на голову и удушит. Поди определи отчего имбецил скончался. Такие вообще долго не живут. Слюной во сне захлебнулся.

Помирать не хотелось. Рывком, ну, уж как получилось, Виктор сбросил обе ноги с кровати, сполз, держась руками за простыню, на пол и закатился под кровать. Блин! Хорошо, что в прошлый раз горшок ночной отодвинул чуть. А то бы сейчас загремел на весь терем. Стоп! А может это и сделать? Если князь грузинский идёт убивать его, то громкий звук, падающей с горшка крышки, его вспугнёт. Кох уже совсем было решил постучать крышкой о горшок, но любопытство победило панику, хотелось посмотреть, что Сергиа собирается делать на самом деле.

Из-под кровати шаги и скрип половиц за дверью были ещё слышнее. Вот грузин остановился у двери в его комнату, и Виктор Германович, вновь запаниковав, решил крышку с горшка ногой уронить, в последний момент, когда нога уже подобралась к животу, и Сашенька примеривался, как поудобнее пнуть горшок, половица снова скрипнула и шаги стали удаляться. Ну, и как бонус за выдержку, удаляться они стали не в сторону кабинета, где постелили князю, а в противоположную, к покоям его сестры. Странное направление. Чего мог забыть их светлость в комнате сестры среди ночи?

Скрипнула дверь… Заскрипела дверь. А и не надо тогда Трофима заставлять смазывать петли на других дверях второго этажа, оказывается, и от лени есть польза. За дверью забубнили и казалось бы, что должно слышно было лучше через стену смежную. Но нет. Тут толстенные брёвна в стене и доской ещё обиты, а между досками и брёвнами мох напихан, так что звукоизоляция очень приличная, а через две двери бубнёжь был еле слышен, но всё же доносился. Поговорить решил князь грузинский с сестрой, поделиться впечатлением от процесса производства маленьких грузинчиков… И тут до Виктора донеслись совсем уж неожиданные звуки. Заскрипела кровать. В том же ритме, что до этого скрипела в комнате у матушки. Что за хрень?! Нет, в принципе в этом времени в Европе женятся на своих двоюродных сёстрах или племянницах. После чего уроды и рождаются в королевских семьях и династии прерываются, но Грузия — это не Европа. Там вроде как настоящие мачо живут. Бред, какой-то!

Сашка решил снова сходить на разведку, благо тут гораздо ближе и самое главное там кроме скрипа и вздохов слышался разговор. Интересно было бы послушать, о чём этот ударник полового труда с сестричкой разговаривает. Выбравшись из-под кровати, Кох, придерживаясь опять за шкаф и стены, добрался до двери и, приоткрыв её, по стене доковылял до соседней комнаты. Дверь была приоткрыта и на этот раз. То, что там услышал Виктор его опять поразило, не меньше, чем инцест. Так и является ли это вообще инцестом? Разговаривали братик с сестрой на русском. Нет, за обедом и после они тоже говорили по-русски, при этом сестра почти без акцента, ещё маменька её похвалила за это, но это в присутствии русских, так сказать — дань вежливости, а во время секса говорить наедине… тут вежливость явно не при чём.

На этот раз скрипела кровать не сильно долго. Вскоре оба запыхтели и перестали нарушать тишину. И вот тут-то самое интересное Виктор Германович и услышал.

— Когда же перестанем прятаться Сержио? — вообще без акцента. Выходит, Тамара эта днём придуривалась.

— Потэрпи. Таня. Вот чэрез мэсяц женюсь, потом ещё пару нэдель, и я её отравлю, тэм ядом, что твоя тётка мнэ дала. — Князь заскрипел кроватью, видимо поднимался.

— А с дурнем её что делать? — говорили довольно громко. Совсем страх потеряли.

— А он утонэт потом. Старуха говорила, что любит у озэра сидэть. Вот там и найдут утоплэнника, — кровать снова заскрипела. И опять в ритме вальса. Вот же производитель. Позавидовать стоит.

— Ох, хорошо. А до этого месяц на что жить будем?

— Не на что. Будем сидэть тихо в имении и носа не высовывать. Все деньги уйдут на оплату закладных. Вот потом продадим этот сарай деревянный и её деревни и уедем в столицу.

— Ох, хорошо! Побыстрее бы.

— Чито? Как побыстрее? Нэ нравится?! — затих скрип.

— Нет, нравится, я про то, что быстрее бы вы поженились, и всё закончилось. Надоело в грехе жить. А вдруг ещё ребёночек появится. Что тогда?

— А настойка твоэй тётки? — скрип возобновился.

— Пока работает.

— Всё, хорош болтать, давай работай там.

Сашка узнал всё, что хотел, и даже больше. Что только теперь с этой информацией делать. Он, опираясь о стенку, дошёл до комнаты и аккуратно, чтобы не скрипеть прилёг на кровать. Теперь сна уже точно, как не бывало. Теперь не просто подумать нужно. А прямо срочно что-то решать.

Мысли путались. Был бы Кох в своём теле… Не в теле шестидесятичетырехлетнего пенсионера, а в теле выпускника харьковского танкового училища… Нет, не так называлось. Длинно и красиво называлось — Харьковское гвардейское высшее танковое командное ордена Красной Звезды училище имени Верховного Совета Украинской ССР. Нда, был бы в своём теле, он, разумеется, нашёл бы способ с этим новоявленным отчимом разобраться. Хотя. Чего? Дуэль? На шпагах или саблях не умеет. На пистолетах современных? Да, он выбивал из пистолета Макарова тридцать очков с двадцати пяти метров. Но это Макаров. Ещё из калаша прилично стрелял, но придётся даже не из Лепажа, а из хрени какой. Кто его этого грузина знает, может он как раз отличный стрелок из современных пистолей. Так что просто меряться пиписьками со здоровущим грузинским князем — дурость. Нужно и в том бы теле крепко подумать. А теперь, когда он ходить без поддержки почти не может и говорит через переводчицу… Ах, да ещё ложкой толком в рот не попадает и держит, как ребёнок её, в кулаке.

И что же делать? Есть время немного на подготовку. Если свадьба через месяц и потом ещё не сразу отравить собирается княгиню Болоховскую эта сволочь носатая, то, скажем, полтора месяца есть. Возможно даже два. И что это меняет? За два месяца он из имбецила превратиться в Эйнштейна? И из человека, ходящего вдоль стеночки в Зорро? Нет. Значит, физические способы разрешения конфликта сразу надо отместь и не думать об этом. Не тратить время. Стоп. Занятий по овладению речью и физические упражнения нужно углубить и расширить. И самое главное — это не афишировать. Пусть пока все за Сашеньку — дурня и держат.

А как ещё можно угробить грузина??? Или как спасти княгиню? Ядом хотел отравить абрек женщину. Ну, странный для горца способ? Явно эта Тамара — Таня придумала, и она же является моторчиком, который всё это дело движет. Как понял Кох, её тётка дала им яд, который потом доктор определить не сможет. Что-то растительное? Множество таких. Чуть не сотня растений даже в их средней полосе России являются ядовитыми. И специалист вполне может изготовить яд, увеличив концентрацию вещества — алкалоида. Тот же «Вороний глаз». Одной ягоды достаточно, чтобы серьёзно даже смертельно травануться, а если ягод будет десять и их сок подмешать к вину. Гарантированно выпивший умрёт. Правда, там тошнота. Определят врачи. А вот Белладонна (Красивая женщина) вызывает паралич дыхания, именно им бы Кох и воспользовался. На Руси растение называется красавкой и бешеницей за сильное возбуждающее действие на человека, доходившее до бешенства и агрессии. А модницы капали в глаза. Тогда расширяется зрачок и глаза блестеть начинают. Там атропин присутствует. Его и сейчас окулисты в глаза закапывают. Плод такая же почти, как и у «Вороньего глаза» чёрная ягода.

Знал всё это Виктор Германович не потому, что был танкистом. Танкистом он и не был почти. Всего с годик. Отслужил в армии и поступил в Харьковское училище, окончил его, полгода прослужил в Таджикистане в 201-й мотострелковой дивизии и был отправлен в Афган и в первом же бою на его взвод напали в горах моджахеды и колонну сожгли, и все три его танка, эту колонну сопровождающие. Виктор был ранен в грудь навылет. Лёгкое задето. Подлатали и комиссовали, присвоив звание старший лейтенант запаса и орден Красной Звезды вручив. Всё же и они пощипали моджахедов. Сорок потом трупов насчитали. И даже несколько стингеров захватили. Посидел месяц Кох в отпуске и пошёл поступать в Свердловский лесотехнический, который через пять лет и закончил. Лесником не работал. Работал много лет в питомниках. Последний был частным, и он дорос там до исполнительного директора. Так что с растениями был знаком не понаслышке. Последний питомник выращивал для уральцев плодовые деревья, кустарники и плодоносящие, и декоративные, а также кучу многолетних и клубнелуковичных цветов. Картофель семенной выращивал. Монстр настоящий был с тысячей почти рабочих. Любимым детищем самого Коха были хвойные, их тоже сотню без малого видов выращивали. Зайдешь весной в молодой ельник из голубых елей и пихт и стоишь дышишь, любуешься всеми оттенками зелёного и синего. Красота. Уволили из-за пожара на складе в прошлом году. Сам уже думал увольняться, но красота не отпускала. Причину пожара не нашли, а его обвинили в недостаточных мерах противопожарных. Огнетушители не сработали. Так не он их закупал. А завхоз, но начальству, то есть генеральному, нужна была кровь, так как ущерб получился серьёзный. Вот и Коха уволили, и завхоза. Не долго он на заслуженном отдыхе просидел. Вот в эту передрягу угодил, будь проклят тот карась золотой.

Ещё яд есть в грибах. И там куча разных, в том числе и очень сильных. Та же бледная поганка (или зелёный мухомор иначе) одна чего стоит. Выдавить тот же сок в бокал с вином или в суп накрошить. Легко можно в Райские кущи угодить. И там есть замечательный временной лаг. Сначала сутки почти человек ничего не чувствует. Отравил и уехал куда, где будешь на людях. Всё, алиби обеспечено. Приедет доктор выпишет порошков или даже желудок промоет, если отравление признает. И человеку полегчает. У него идёт «период ложного благополучия», который наступает на третий день и длится обычно от двух до четырёх дней. А в это время продолжается разрушение печени и почек. Смерть обычно наступает в пределах десяти дней с момента отравления. Приедет горец и похоронит скончавшуюся у него на руках жену.

И что же можно поделать? А ведь можно. И то, что Сашенька — дурень вне всякого подозрения, так как имбецил — просто замечательно. Почему княгиню должен травить грузинский князь? Жизнь она штука не простая, как говорится Земля круглая, за углом встретимся. Появилась У Виктора Германовича мысль, как и мать Сашеньки спасти и в прибыли остаться.

Теперь Виктор Германович эту песню распевал без остановки чуть не по десять часов в день. Букв «Р» там было великое множество. А ещё вспомнил фильм детский про логопеда, какой уже выветрилось из памяти, но там логопед, чтобы исправить дикцию у ребёнка, заставлял его петь. Может это шутка автора сценария была, а может и методика у настоящих логопедов позаимствованная? А не важно. Какая разница, как слова произносить, главное — произносить. Тоже из книжки «Два капитана» Кох почерпнул. Там доктор мальчику немому сказал, что ты лодырь. Просто говори больше и научишься. Так что говорил (читал речитативом) и пел бывший гимн СССР Сашенька — дурень постоянно. Правда, время от времени мешала ему переводчица Машка. Она то ли по команде барыни, то ли по собственному разумению, старалась не отходить от Сашки ни на шаг. Всюду за ним хвостиком бегала, а когда он пытался её прогнать, то начинала плакать. Сопли пузырями пуская и по щекам их размазывая. Виктор девочку жалел и не прогонял тогда. На второй день он нашёл способ, не прогоняя Машку, от неё укрываться. Нет, не прятался. Умнее поступил. Перед выходом в свою лещинную рощицу зашёл на кухню, что была во флигеле рядом с теремом. Там даже крытый переход имелся, и сделан он был мастером. Такая полая внутри кремлёвская стена. Почти горизонтальная площадка сверху, лишу чуть имеющая наклон, для того чтобы вода стекала, но при ходьбе он почти не ощущался. А со стороны улицы шла изгородь из таких же как у кремлёвских стен ласточкиных хвостов. Прикольная штука. Так пришёл Сашенька на кухню и через следующую по пятам переводчицу попросил пирожков, чтобы с собой на озеро взять. Повариха, не в белом халате и переднике, а в грязном фартуке и платке с засаленными концами, подозрительно зыркнула на Машку, сомневаясь в правильности перевода. Небывалое же дело. Кох её за руку дёрнул и покивал головой, мол, верно перевела дивчуля.

— Нетути-с. Сейчас тесто поставлю. После обеда будут-с. Вот, хлебушек только выпекла, горяченький ещё. — Круглый такой белый каравай. А нет, рядом под полотенцем и чёрный есть. Рука потянулась у Сашеньки — дурня к чёрному, но он сам себе по этой руке мысленно другой хлопнул. Вспомнил про гриб. Нет. Не про пирог с грибами, про гриб Спорынья. Он и так-то дурень, а спорыньи наестся так и вовсе дураком станет, а то и хуже. Ноги плохо ходят? Вообще отнимутся. Кстати, это мысль, пришла в голову Виктору идея, нужно заглянуть в… Где зерно хранят? Амбар? Рига? Какие-то сусеки в «Колобке». Ну, Машка должна знать. Так вот, заглянуть и посмотреть есть ли зёрна ржи, полностью заражённые спорыньёй — эдакие чёрные рожки. Отобрать их… ну, дать команду отобрать и размолоть на муку, и из этой муки сделать хлеб для грузинской парочки. Склероций спорыньи содержит высокие концентрации алкалоида эрготамина, который и галлюцинации вызывает и неадекватное поведение, судороги всякие. А если концентрация будет приличной, да несколько раз в день принимать яд, то и смерть вызовет. Человек проблюётся после сытного обеда с хлебушком. Подумает, что отравился, и когда ему предложат ужин, то головой помотает и скажет: «Нет, не хочу, опять отравите, мне только хлебушка с чаем китайским». Ну и всё по новой. Третий там или пятый раз будет смертельным.

Подумать надо, решил Кох, и попросил опять через Машку отрезать ему несколько ломтей белого хлеба и солью посыпать, сильно её не жалея. Дали, понятно, и даже в тряпицу относительно чистую завернули. Пришёл он на облюбованное место, развернул тряпицу, и корочку каравая, здоровущую такую скибку, девчонке протянул. Та недоверчиво зыркнула по сторонам и взяла. И что удивительное, там весь живот у пигалицы меньше этой скибки, а ведь через пару минут не осталось ни крошки. А ещё через десять минут переводчица дрыхла на пледе, что сама и притащила по наказу барыни. Сытый, забитый по крышку желудок — это лучшее снотворное, особенно для детей. Тогда Кох отощёл… отковылял, придерживаясь за стволики лещины, метров на двадцать, чтобы девочку не разбудить и стал там петь интернационал. А ведь автор гением был. Именно вставай «люд голодный». Сытый, вон, дрыхнет и даже мухи, залетающие под своды кустарника, не мешают. С тех пор целую неделю такие фокусы с Машкой Виктор проделывал. Только теперь не хлебом потчевал. А пирогами. И все семь дней пироги были с разной начинкой. То капусту «покладут» (Проверочное слово кладбище. Если бы было — «положат», то тогда говорили бы «Лежбище»), то рыбный предоставят, а то и с зайчатиной. Есть, оказывается, в имении Болоховских лес в несколько гектаров. Так, лесок, скорее, а там зайцев прорва. Вот соседа позвали этих самых вредных в мире грызунов пострелять, он парочку и презентовал маменьке.

Интересную вещь советская власть с детьми проделала в СССР. Она им задурила мозги так, что чёрное стало белым. Это не про тимуровцев. Тут всё нормально, это про животных и насекомых. Дед Мазай и зайцы — это граната в сельское хозяйство страны. Даже атомная бомба. Самое вредное животное на территории СССР — это заяц. Этот грызун объедает зимой кору у очень немногих деревьев. Выборочно работает. Яблоня, вишня, слива, груша. Не защитишь саженец молодой до тех пор, пока дерево не вырастет, и кора не станет плотной, и можешь попрощаться с ним. Это лет двадцать надо как-то защищать. А летом заяц обязательно серьёзно проредит посадки свеклы и объест горох. Осенью набросится на капусту. В питомнике, где Кох работал, как только не боролись с этой пакостью, а всё одно несли огромные убытки, хоть железный забор ставь двухметровый, да ещё на полметра в землю закапывай. Иначе подкопают. Наняли в штат охотника, и только после этого чуть полегчало. Правда, пару раз штраф заплатили. Мол, в это время охота запрещена. Зайцы почти вывелись в лесах. Дебилы, точно на «Деде Мазае» воспитанные, вывелись и хорошо. Радоваться надо.

Или похожий пример. Вдолбили детям, что муравьи — санитары леса. Это враги хуже зайцев, ладно они под корнями деревьев муравейники подземные устраивают, так они все деревья тлёй заражают. И чтобы тля не перевелась, сохраняют её зимой у себя в муравейниках. Не трогайте дети муравейников — они санитары, они полезные. Это сто процентов придумали ЦРУшники и подсунули нам эту дезу, чтобы ослабить наше садоводство. И ведь удалось гадам. Как удалось и заразить в шестидесятых всю страну колорадским жуком.

Словом, наедалась Машуня пирогами до икоты и дрыхла, пока Кох «Интернационал» распевал и пальцем себе в нос тыкал. Прогресс был. Сам чувствовал Виктор, что говорит он теперь более членораздельно. Но конспирацию соблюдал. При разговоре с маменькой или управляющим старался продолжать мычать. И ложку по-прежнему зажимал в кулаке, хоть и попробовал уже пальцами удержать. Получилось. Только до ликвидации покусителей на его жизнь и жизнь матушки — княгини знать об этом никому не надо.

Вечером Виктор тоже не бездельничал. Двумя делами занимался. Первое было тяжёлым, второе неприятным. Одно из них — чтение. Оно — тяжёлое. Кирилла и Мефодия объявили за это святыми, им идиотам нужно бошки открутить. Чем этих гадов не устроил латинский алфавит? Зачем они изобрели кириллицу? В чём подвиг? Взяли и вполне сносный алфавит изуродовали. Ах там «Ч» неудобно записывать, нужно несколько букв. Хорошо, оставь старые буквы и добавь это «Ч». Нет, все буквы специально исковеркали. Зачем две «Ф»? Зачем твёрдый знак после каждого почти слова? Зачем разные «И»? Когда жил там в двадцатом и двадцать первом веке как-то и не задумывался над алфавитом, созданным этими, мать их, подвижниками. А теперь взял в комнате старшей сестры книгу и охренел просто. Приходилось о значении букв догадываться по тексту. Кстати, на русском была одна всего. Все остальные на французском. И это ведь засада. Он кроме исключений из правил типа жюри, парашют, брошюра и не знает других слов. Нужно заняться его изучением. Среди книг у сестры был и самоучитель. Его тоже изъял. А вот книга на русском была убожеством по содержанию и из-за кучи непонятных и ненужных букв тяжела к восприятию. Называлась книга «Лиза, или Торжество благодарности» автор некто Ильин, Николай Иванович. Это была пьеса. Драматургом господин Ильин был. Нда, если вся остальная литература на русском языке примерно такая же по «мощи», то понятно почему Пушкина превозносят. А ведь он уже натворил дофига чего. Можно заказать маменьке? Нет, отказался от этой мысли Кох. Пушкина он читал, а вот книги ныне дороги, а княгиня Болоховская сейчас явно еле концы с концами сводит. Обойдётся он пока без книг. Этой про идиотку Лизу хватит, чтобы новый — старый алфавит освоить. Сейчас кроме чтения куча дел и главное — выжить.

Второе действие, которое старался вечером несколько раз проделывать Виктор было неприятным. Он поднимался и опускался по лестнице на второй этаж, стараясь как можно меньше руки использовать. Неприятным было не само хождение, а ответы на вопрос: «Куда это ты, Сашенька, собрался»? Мать (её за ногу) вечером сидела у себя в комнате и вышивала. Услышит шаги и бросается к двери: «Куда это ты, Сашенька, собрался? Али нужно чего? Ты скажи, Машка принесёт».

— Ничего не надо, ноги разминаю. (иего е енае хохи миная).

— Я сейчас же Машку позову. Трофим, зови срочно Машку, Сашенька чего-то захотел. Не пойму. Варенья что ли малинового.

Ну, варенье — это вкусно, можно и съесть пару ложек.

Плохо, что княгиня каждый раз выскакивала, как он по лестнице шлёпать начинал непослушными ногами. Не находишься с такой заботой. Получше стало на пятый день после отъезда жениха с «сестрой». Приехал врач Тимофей Иоганнович и привёз из Тулы логопеда Карла Христиановича. Получился у медиков целый консилиум, так как управляющий княгини Болоховской — Иван Карлович тоже был медиком… как бы. Был он недоучившимся студентом Лейпцигского университета, и изучал естественные науки, в том числе и медицину, но был за что-то с третьего курса выгнан. Это он сам поведал двум настоящим докторам, попросив у них разрешения присутствовать на осмотре княжича. Сказал, что отчислен за вольтерянство. Свободолюбив был. Наблюдая за ним уже неделю, подозревал Виктор, что выгнали его за лень. Сидел в столовой и чаи распивал, а не по свинарникам бегал и ригам. Говорили доктора на немецком, который, пусть и с грехом пополам, Кох знал. И в школе учил, и в институте Лесотехническом, и потом много приходилось работать с немцами, когда работал в питомнике, много чего у них закупали, больше, конечно, в Польше, Германия на втором месте была. Ну и главное, всё же он был немцем и в детстве немецкую речь от родителей, а особенно от деда с бабкой, слышал часто.

Немцы заставили его произносить звуки разные, когда общупали всего и по нескольку раз в горло заглянули. Карл Христианович в итоге сказал, что нужно больше говорить. Наказал княгине всякие вопросы всё время больному задавать и так теребить, приставить к нему…

— Машку можно? — вытащила из-за спины Наталья Андреевна сопливую девчонку.

— Можно и Машку. Сами разговаривайте почаще.

— Доктор, а можно мне учиться нормально ходить по лестнице? — когда консилиум собрался покинуть больного, чтобы наливочки откушать с устатку и лапшичку куриную. Получилось — (доа ожо не уся мало оди по леие). И что самое удивительное — Машка не понадобилась. Карл этот Христианович понял вопрос и монокль, тьфу, лорнет выронил, хорошо на веревочке привязан был.

— Однако! Правы вы были Тимофей Иоганнович, далеко не детский вопрос! Конечно же, можете ходить, даже нужно ходить. Интересный экземпляр. Наталья Андреевна, а можно мне приезжать раз в пару недель, наблюдать за успехами Александра Сергеевича. Бесплатно совершенно. И сегодня денег с вас не возьму. Исключительный случай. Может, диссертацию потом напишу.

— Будем рады, Карл Христианович, в любое удобное время для вас приезжайте. Мы затворниками живём-с, всегда застанете.

С тех пор ходить по лестнице стало проще, выглянет княгиня из комнаты, улыбнётся одобряюще и опять за пяльцы. Вся в трудах, аки пчёлка.

Князь грузинский появился следующий раз через две недели. Всё повторилось с точностью до одного стона. Сначала обед, потом прогулка с княгиней вокруг озера. Сестра обманная была, в это время сидела на третьем этаже в огромной бальной зале. Чего уж она там делала Виктор не знал. Сидела. Потом было вновь обсуждение будущей свадьбы с участием управляющего Ивана Карловича. Сашка забился в угол столовой и подслушивал. Ну, то, что он услышал ему понравилось. Княгиня осадила молодого грузина, типа молодая была уже не молода и это не первая её свадьба, тем более что и звать-то некого. Дочь с зятем да пару соседей, с коими иногда общается, а главное денег на роскошную свадьбу взять негде. Лето только началось и рожь с пшеничкой ещё в поле. Скотина только вес набирает, да и кто же скотину летом режет. Не продать выгодно. Это ближе к зиме, когда мясо можно сохранить. Лён тоже в поле ещё. Лес продавать нельзя. Там и так осталось название одно, а не лес. Нету-с денег-с. А у вас, князь, как с ассигнациями-с?

Князь от вопроса ушёл, типа ладно, он тоже сутолоку не любит. И рад что ему такая бережливая жена достанется.

— А ваши родственники, Ваша Светлость? Не собираетесь кого приглашать на свадьбу? — поинтересовался Иван Карлович, чего-то карандашом свинцовым черкая на листке желтоватой бумаге.

— Нэт. Русиевы далэко очэнь. В Херсонэ ест двоюродный брат. А остальные Русишвили в Грузии остались. Нэкого нэ будэт. Только сэстра Тамара, — кивок в сторону спустившейся из бального зала девушки.

Кох в неё вгляделся внимательно. Интересно, а ведь вначале не сомневался, что грузинка. Чёрные волосы, именно не каштановые там, а чёрные, даже темнее, чем у «брата». Нос с небольшой горбинкой. Хм, наверное, в ней какая-то южная кровь есть. Не сильно славянская внешность. Русых кос нет и овал лица не тот. Очень возможно, что есть турецкая или еврейская кровь. Крым отошёл к России. Польша, тоже влилась. И там и там полно смешанных браков. В Крыму так кого только не намешано и греки, и армяне могли иметь русскую жену или наложницу. Да и Кавказ частично присоединили, и оттуда могут быть корни. Тамошние, пусть будут азербайджанцы, тоже покупали русских невольниц. Но она точно не грузинка, теперь зная, что она никакая не сестра этому князю, Виктор Германович внимательней прислушался к акценту. Точно деланный. Иногда забывается и не коверкает слова, а иногда наоборот заигрывается, как плохой актёр Сталина изображающий.

После ужина. Когда все легли спать, грузинский мачо опять оторвался, сначала скрипел кроватью в комнате княгини. Заездил там её. И когда она уснула, то пересёк коридор и принялся скрипеть в комнате сестры. Тут, правда, не так долго. Потом бубнили, разговаривая. Сашка вышел послушать, но ничего полезного не узнал. Говорили гешвистеры шепотом свистящим, так что ничего толком разобрать не удалось, кроме заверения что через месяц после свадьбы он точно отравит жену и продаст её имение.

Сашка лёг назад на кровать и задумался. Так-то действия князя были странные, что он не может ночь потерпеть, зачем рискует и устраивает скрип в доме невесты? А ну как Наталья Андреевна проснётся и застукает их. Странно. Дебил конченный? Так нет. Разговаривает вполне себе нормально, даже вполне разумно. Обнаглел сверх меры? Уверен, что так качественно обслужил княгиню, что она точно не проснётся. Даже не странно. А глупо. Если уж идёшь на такое преступление, то пару ночей можно и потерпеть, тем более что своё уже получил. Или это такой пацанский жест, типа, я такой мачистый мачо, что по две женщины за ночь имею. Урчум бурчум. Вот это похоже на правду. Как там в «Мимино» лётчик деньги в ресторане бросал музыкантам, чтобы армянина переплюнуть. Гонор. Он мозг наглухо отключает.

Утром парочка отзавтракала, чем бог послал, и уехала. Кох немного посидел в зарослях лещины, дождался отбытие грузин и решил прогуляться до леса, нужно же определить, чем травить эту парочку. «Вороний глаз» ещё не поспел. Но сам кустик с четырьмя, бросающимися в глаза, листьями поискать можно. А вот если этой ягоды нет, то нужно будет думать, чем её заменить?

До леса было с километр. Вёрсты сейчас? Почти тот же километр. Это, насколько помнил Кох, в танковом училище зачем-то им вбивали, пятьсот саженей или тысяча шестьдесят шесть метров. А сажень — это когда человек стоит и руки развёл в стороны. Около метра восьмидесяти. Говорят, в прошлом люди маленькими были? Ну, если сейчас у среднего человека эту сажень замерить, то вывод получится обратный. Версту, с его ногами, идти или километр разницы нет. Это как здоровому человеку марафон пробежать. Тем не менее, Виктор решился. Палку в одну руку взял, вторую положил Машке на плечо и покосолапил. Первые метров пятьдесят вполне себе нормально прошагали, а потом вышли на дорогу. Что можно сказать? Про дорогу? Да, нет, про управляющего. Гнать его лодыря надо взашей, как выгнали из Лейпцигского университета. Дорога была… словно по ней колонна танков после многодневного ливня проехала. Две огромные колеи. Глубиной в некоторых местах с полметра и такой же шириной. Как это мешает идти пешеходу? Одному здоровому не сильно. А вот инвалиду, опирающемуся на плечо девочки, вполне себе, мешают колеи. Они, если поперёк дорогу разрезать, делят её на три равные части. Полоска справа, полоска в центре и полоска с левого края. И все три полоски узки для идущих рядом двух людей. Пришлось Коху их тандем перестраивать. Он пустил Машку вперёд, а сам положил руку ей сзади на плечико и попытался так идти. Получалось хреново. Шаги не совпадали у них по длине и скорости. Виктор Германович то натыкался на девочку, то терял точку опоры и падал в пыль, толстым слоем дорогу прикрывающую. Машка начинала визжать и плакать. Приходилось успокаивать. Скармливать пирожок и идти дальше, до следующего падения.

Какой-то староста должен быть в их селе и управляющий немец же, должен быть приучен к порядку, почему не организует крестьян на засыпку этой колеи или колей, как правильно будет? Орднунг (нем. Ordnung) ведь? Пройдя, половину примерно пути до леса, за час и вымотавшись так, что хоть на коленях ползи, Виктор Германович решил передохнуть. Он и в самом деле встал на колени и отполз на край дороги. Мероприятие это было не простое, с обеих сторон дороги были поля. Посажена была озимая рожь, и она уже колосилась вовсю и пожелтела местами, скоро будут убирать. Только пробиться к мягкой земле, чтобы прилечь на неё и вытянуть гудящие ноги было не просто. Между дорогой и полем была полоска в метр, примерно, густо заросшая сорняками. Все какие только представить себе можно сорные и вредные растения будто специально были собраны на этой полосе. Может, против зайцев? Задал себе вопрос Кох. Но нет, заяц проберётся, тогда почему? Ответ напрашивался, тот же самый, что и про колею. Нет рачительного хозяина. Разве много нужно времени, чтобы скосить лопухи, овсюг, лебеду, полынь. Ведь именно из-за этих сорняков даже ему не агроному известно и губят рожь всякие болезни, в том числе и спорынья и мучнистая роса. Или всё плохо ещё с косами?

Вся это полоска уже была в сиреневых шишечках лопуха. Сколько же будет семян осенью — миллионы. А полынь, она так задавит все поля. Овсюг попадёт в рожь и серьёзно снизит урожайность. Так ладно свежие лопухи, вся полоска была и прошлогодними серыми бодыльями двухметровыми утыкана, попробуй через такую стену продерись, весь в репейниках будешь. Пришлось Сашке доползти до стены сорняков и растянуться прямо в пыли дороги. Машка уселась рядом на корточки и опять заревела. Девочку Виктору было жалко. Семь лет, кроха совсем, устала тоже должно быть, а ещё дурень этот на неё опирается. А только себя было жальче. Нужно найти яд, чтобы тупо самому выжить. А для этого нужно лес обследовать, а ну как там вообще нет ядовитых растений? Что тогда делать? Бритвой по горлу и в колодец? Даже если получится, то тогда точно в психушку упекут и там угробят. Опасный для окружающих дурень. Нет, как не жалко девочку, а нужно ещё полверсты до леса дойти, там побродить и потом версту назад прошагать. Ну, заодно и для ног полезная нагрузка, пусть бросают придуриваться и ходить начинают. Тем более, про бритву совсем не уверен был Кох, он ложку-то с трудом удерживает, при этом особых усилий не вкладывая в руку, а нож ведь не только удержать надо, надо ещё с силой по той шее чиркнуть, чтобы не поцарапать, а именно перерезать горло. Нет, сто процентов не справится, нет для него альтернативы яду. И время убывает, меньше двух недель осталось до свадьбы и пусть потом две недели. Месяц. Нужно поспешать.

— Вставай, Маша, пойдём дальше, (ваи аха поем алье) — девочка всхлипнула и уставилась на протягиваемый ей очередной пирожок с луком и яйцом.

— А ещё чуть посидеть? — но в пирожок вцепилась зубками.

— Доешь и пойдём.

Дошли примерно через час. Опять пришлось отдыхать метров через триста — четыреста, девочка совсем разревелась. Пришлось отдать последний пирожок и подождать пока она доест. Смотря на это действо, Виктор Германович с ужасом представил себе обратную дорогу. Ну, а кто сказал, что будет легко. Дошли, перебрались через две колеи на коленях, продрались сквозь заросли сорняков и попали в заросли кустов. Шиповник. Твою же налево! Это видимо с небес за ним какой архангел присматривает, и решил он таким способом от греха убиения ближнего своего спасти. Ну, да пусть он убьёт матушку княгиню и инвалида. Это ведь его грех будет, а не твой. Ударили по левой — подставь правую. Не наш метод. Поймай его за эту руку и вырви с корнем, а потом смотри, как кровью истекает и орёт и читай молитву, проси господа простить. Грешен.

В лес пробрались по-пластунски. Проползли под кустами в одном месте, где ветки были на приличном расстоянии от земли. Кох понимал, что раз в лес народ ходит, то где-то поблизости есть нормальный проход в зарослях шиповника, но так устал, что видимая за кустами зелёная травка манила с силой непреодолимой. Нужно было быстрее свалиться на неё и вытянуть ноги. Тем более что Машка опять начала плакать. Пробрались, пусть и исцарапавшись о нижние ветки шиповника, повалились — растянулись на траве. Девочка сразу приняла позу эмбриона и затихла. Виктор же, чуть полежав, приподнялся на локтях и огляделся. Лес был необычным. Чудным. В нем не было подлеска. Вообще. Отсюда с опушки наблюдалось только два вида деревьев. Берёзы и сосны, в принципе обычный для средней полосы России набор, но вот полное отсутствие кустов и молодых деревьев наводило на мысль, что его крестьяне местные серьёзно прореживают зимой. Об этом и видимые пеньки берёз говорили. А ещё лес был редким. Одно дерево от другого метрах в десяти, не меньше. Вырубают выборочно — однозначно. Так скоро совсем кончится.

Плюс сейчас тоже был. Лес был светлый, солнечные лучи проникали до самой земли и пятнами высвечивали зелёную траву. Красота. Хоть картины пиши. Виктор плюхнулся назад на спину и вытянув руки и ноги, подставив лицо солнечным лучам. Хорошо. Ещё бы родник или ручеек какой найти и вообще замечательно. О воде нужно было подумать заранее. Мог бы и догадаться, отправляясь в такое путешествие с неходящими толком ногами и маленькой девочкой. Теперь чего, в следующий раз умнее будет. Осматривая лес, Виктор Германович покачивал головой из стороны в сторону. Сам себе ответ «нет» давал. Не найдёт он здесь, скорее всего, «Вороний глаз». Это растение в тенистых лесах растёт. А тут вон чего, от одного дерева до другого целое путешествие получится. На «Волчью ягоду» тоже надеяться теперь не стоит. Все кусты вырублены. Что же остаётся? Бледная поганка? Самый непредсказуемый яд. Точнее — носитель яда. Легко и просто найти пару ягод хоть «Вороньего глаза», хоть «Волчьих ягод» и, выжав сок, добавить его в вино. С бледной поганкой так не получится. Там столько сока не выдавишь, да и в соке ли алкалоид содержится. Можно попробовать сделать отвар. Кох точно знал, что термическая обработка не разрушает те яды, которые есть в этом мухоморе, об этом везде написано. А спирт разрушает? Тоже нет, должно быть. Можно сделать и спиртовую настойку и отвар. И в тарелку с супом добавить отвар и в вино влить спиртовую настойку. Чтобы мало не показалось. Но сейчас в самом начале июля искать бледную поганку не стоит — рано.

Поразмышляв и опять себя убогого пожалев, Кох приподнялся сначала на колени, а потом с помощью палки и поднялся. Докосолапил до первого дерева, постоял, опираясь на него, и пошёл так от дерева к дереву с остановкой на отдых у каждого. И у шестого дерева, чуть в стороне увидел зелёные листья, которые ни с чем другим не спутаешь. Эти четыре листа говорили отчётливо и по-русски, и по-латыни, что перед ним «Вороний глаз». Растение цвело. Это такие ниточки незаметные и некрасивые. Ягоды ещё не было. Ничего страшного, у него месяц целый есть. Зато Виктор точно теперь знает, что вот здесь эта нужная ему ягодка растёт, а рядом где-нибудь и вторая найдётся. Не зря себя и девочку бедную мучал. Отольются кое-кому Машкины слёзки.

Повезло в этот день и ещё раз. Только они выдрались из кустов шиповника и пробились через бурьян к дороге, как увидели лошадку рыжую, что неспешно тащила телегу по дороге, как раз в сторону села и барской усадьбы. Мужик в сапогах, а не в лаптях, шёл рядом с телегой, придерживая вожжи одной рукой. Ну, он на телеге бы и не уместился, на ней была копна. Сено, или сено, это когда трава уже высохнет? Здесь была целая телега свежей зелёной травы, чуть подвядшей, но всё же зелёной. Вчера или позавчера накосил и теперь везёт домой. Мужик шёл, вглядываясь в детей, стоящих вдоль дороги, и поравнявшись лошадь осадил, дёрнув за вожжи и степенно поклонился Сашке-дурню.

— Дядя Степан, а можно мы поедем на сене? — пискнула Машка — переводчица.

— А чего, давай подсажу? Как же вы в эдакую даль забрались? Али подвёз кто и бросил? — сдвинул, осерчав на неведомого подвезуна дядька Степан.

— Сами пришли. Доктор приезжал надысь, сказал Сашке ходить больше надо. Вот и пошли, — совсем по-взрослому и вздыхая как старушка развела руками девчонка.

— Эвон как?! В таку даль? Чудно! — Степан это неизвестный Коху подхватил Машку и забросил её под весёлый визг на самую вершину копёнки. — Пожалуйте, вашество, подсажу.

Виктор артачится не стал, с его руками и ногами, непонятно откуда растущими, забраться туда, на верхотуру, не стоило и пробовать.

Приключения по дороге, как и положено приключениям, приключились. Степан этот не зря лошадью с земли управлял. Он так телегу поставил, что она шла между полос колеи. По самому краешку постоянно лавируя, но получалось. А в одном месте, когда уже почти в село въезжали то ли, лошадь оступилась, то ли колея расширилась, но одно колесо в неё въехало и телегу перекосило. Сначала Машка с верхотуры с визгом съехала, увлекая за собой половину копны, а следом и Сашка-дурень. Слава богу уже на упавшую траву. Упал он плечом и мог с такой высоты и сломать чего или вывихнуть.

Дядька Семён обматерил лошадь, потом обматерил какого-то Илью и стал выуживать детей из травы. Достал, поставил и отряхнул.

— Дойдёте до дома, а то мне теперь собирать часец целый. Эх, не успею сегодня серпы поправить, — он опять прошёлся по кобыле — Клуше и неизвестному Илье.

— Вы кузнец? — ляпнул Виктор. Как уж получилось.

Ответила за мужика Машка.

— Это наш кузнец дядька Степан, он моей матери брат.

— Можно я зайду к вам завтра? — обрадовался Кох, он уже запланировал себе осмотреть кузню в ближайшее время, а тут и случай подвернулся. Машка хоть со второго раза, но перевела. Нужно короче предложения строить, решил Виктор.

— А чего, утром и заходьте. Молочком парным угощу.

Кузница несмотря на ранее утро уже грохотала. С зевающей Машкой Виктор Германович пришёл на окраину села к её дядьке Степану до завтрака, на кухне взял для них заготовленные с вечера пирожки, уложил в солдатский сидор, найденный где-то Машкой, и, повесив его через плечо, пошкондыбал. Оказалось, что идти прилично. В Болоховском противопожарные мероприятия соблюдались, и кузницу отнесли на другой конец села, подальше, и от барского дома тоже подальше, чтобы не будил господ перестук молотков и звон железа. При этом и розу ветров учли, чтобы дымила в сторону полей, на восток. Почти тот же километр и получился. Ну, хоть дорога поприличней и про туесок с водой заранее озаботился Сашка-дурень. Как и о том, чтобы через два часа их управляющий Иван Карлович на бричке забрал. Ноги и так ныли с непривычки после вчерашнего путешествия.

Громко. Вот такое впечатление сложилось у Коха, когда он к кузне подошёл. И дымно. Ворота были открыты настежь, но со света, что там творится внутри, не поймёшь. Тут звон прекратился и два пацана вышли из черноты помещения, на ходу кланяясь барчонку. Виктор чуть и сам головой не кивнул в приветствии, вот бы пацаны удивились. Хотя, дурень же, чего с него взять. Дурень может кланяться крестьянским пацанам.

Виктор не просто так из спортивного интереса на кузницу попёрся, во-первых, решил проверить вещь одну. Указ один. У их директора генерального в питомнике на стене в рамочке был красиво оформленный указ Петра. Того самого — первого. За дословность Кох не поручился бы, но общий смысл такой: «Понеже в здешних краях в Курляндии, в Лифляндии и в Пруссах у мужиков обычай есть, что вместо серпов хлеб снимают малыми косами с граблями, что перед нашими серпами гораздо споро и выгоднее, что средний работник за десять человек сработает». Ниже была дата — 1721 год. Сто с лишним лет прошло, интересно было Виктору, а чем сейчас косят сено и всякую рожь? Где ещё узнать, как не в кузнице у кузнеца.

Кузнец вышел, прямо как в фильмах показывают, в фартуке кожаном длинном и с полотенцем, физиономию вытирающий.

— О, Машутка? Доброго здравия, Вашество, — кузнец как-то немного картинно поклонился, — ранняя вы пташка.

— Можно я осмотрюсь? (Оно я омось).

— Саша спрашивает, можно ль поглядеть, — как эта пигалица его понимает? Или почему другие не понимают?

— Осторожно только, горн горячий и сажа там. Ваньша, проводи барчука, а я схожу из лубца молочко свежее, как обещал, достану. Угощу, с хлебушком скусно.

Виктор Германович со свету не сразу привык, но потом освоился и, положив руку на плечо пацану с него примерно ростом, прошелся, заглядывая во все углы. Меха стояли ножные. Вполне себе прогрессивно. На столике прядом с наковальней лежали серпа два и какая-то непонятная штука больше всего похожая на оружие орков, как их в фильмах изображают. Такой непонятный огромный серп. Литовки тоже была. Ну, одно дело сделал, убедился, что косы уже есть в России, даже в глубинке в восьмидесяти километрах от Тулы.

Кох потрогал орочий ятаган и хотел было уходить уже, но тут натолкнулся взглядом на вторую вещь, которую не ожидал здесь увидеть, и которую хотел выпросить у мужа сестры… Как там — шурин? Деверь? Зять? Пусть будет — зять. Приставленный к горну стоял ствол штуцера. Кох попросил парня, мычанием и тыканьем пальца, подать его и когда уже совсем зубами начал скрежетать от бестолковости пацана, тот догадался и сунул Сашке-дурню ствол. Точно от штуцера. Вон нарезы и понятно почему он здесь. Шестигранник был и раздут в одном месте, и трещина шла через весь почти. Именно, стволы бракованные от мушкетов Виктор Германович и хотел попросить у мужа сестра Ксении — прапорщика в отставке князя Николая Ивановича Болоховского. Нет, дальнобойную снайперскую винтовку он изобретать не собирался. Совсем другая была идея, никак не связанная с войной.

Связана идея была…

Услышал разговор матушки — княгини с немцем управляющим Кох можно сказать, что и случайно, он днём обычно до этого под лещинами у озера сидел, Интернационал распевая, а тут повариха выдала им не обычные пирожки с мясом или капустой, а сладкие с малиной. Объеденье, вот эти вкусные пирожки и кончились вдруг неожиданно. Только были в холщовом мешочке, и вдруг бамс, и пришлось с переводчицей последний пополам делить. Жаба поворчала, даже поскулила. Так-то живот оттягивала приятная ноша, а при этом желание не пропало поглощать вкуснятину, пришлось проделать путь до флигеля. Пока Машка ждала заказ, Виктор Германович решил зайти в дом переодеться. Солнце спряталось, и нужно было какой-нибудь пиджачок накинуть, да и девчушке платок какой-никакой на плечи накинуть. Переводчица одна, и её нужно беречь.

Зашёл в дом Кох, а там на чуть повышенных тонах мать — княгиня с Иваном Карловичем разговаривает. Выговаривает, точнее. Виктор заходить не стал, остановился возле шторы, что перегораживала вход в столовую и прислушался. Разговаривали о спиртном. Кох понимал, что грузин — это альфонс нищий и душегубец в придачу, но что он совсем сволочь последняя, не знал. Оказывается, все расходы на свадьбу он взвалил на Наталью Андреевну, в том числе и покупку спиртного для празднования сего события.

— Ведро водки будет десять рубликов на серебро, — сокрушался управляющий.

Кох вспомнил одну штуку интересную, где-то на просторах интернета вычитанную, за достоверность поручиться не мог, специалистом не был, но сама мысль была интересная. До Петра нашего Первого водку варили монастыри. И имели они с этого огромные деньги. Петр Великий отобрал у монасей монополию на производство водки, токмо казенные винокуренные заводы могли водку производить продажными объемами, чтобы легче было контролировать весь процесс. Дворяне тоже получили право варить водку, но только для собственных нужд. Для пития, а не на продажу. И в 1724 году десятую часть годового дохода страны шло уже от торговли хлебным вином. Патриарх Никон осерчал зело на государя за этот грабёж и это послужило одной из причин раскола. Кох тогда глянул в Википедию и начал плеваться. Никон был извержен из патриаршества за полсотню лет до этого. Как после этого верить интернету? Но чёрт с ним с Никоном, дело в самом законе, на ровном месте Пётр кучу денег добыл. А главное, что дворяне имеют право гнать самогон для себя. А про патриарха? Имени последнего патриарха Кох не помнил, но тот не дал Петру отправить жену в монастырь. Возможно, что обида на лишение огромных доходов была тому причиной.

Эта история Виктора Германовича на мысль натолкнула. К этой свадьбе, скорее всего, не успеть, но на будущее иметь у себя жидкую валюту не помешает. В той же статье, которой, как оказалось, верить нельзя, он и порядок цен именно в этом времени прочёл, всех не запомнил, но основные выглядели так: Себестоимость ведра водки на винокуренном заводе составляет примерно пятьдесят копеек! Откупщикам водка продаётся казной уже по оптовой цене в четыре рубля! В розницу же цена ведра достигает десяти — двенадцати рублей, а мелкорозничная продажа ведра чарками приносит выручку откупщику в двадцать рублей с ведра!

То есть, десятая часть бюджета страны — это только четверть того, что получают откупщики. Просто немыслимые деньги. Самыми богатыми людьми в этом времени являются откупщики! Это такие люди специальные, которым казна водку — хлебное вино продаёт, для дальнейшей реализации.

Кох алкоголиком не был. Он был коллекционером. Необычным. Собирал рецепты всяких спиртных напитков и воплощал их в жизнь. Началось всё с того, что родственники на день рождения очередной подарили не сильно дешёвый самогонный аппарат. И пожелали изготовить кальвадос. Благо на даче у него было несколько приличных яблонь, которые яблок давали в десятки, да даже в сотни раз больше, чем он мог с семьёй потребить. Выбрасывал сотнями кило на мусорку, где они в удобрения превращались. Сделал на следующий год кальвадос и из яблок, и из груш, благо тех тоже в избытке — три больших дерева росло на участке. Не сам, естественно, кальвадос получил, а заготовку. Пришлось покупать несколько дубовых бочек и три года там 70 % спирт, полученный на дарёном самогонном аппарате, выстаивать. А пока готовился этот напиток решил Виктор Германович сделать виски. Нашёл в интернете рецепт, посмотрел видюшку и сделал. Опять в бочки залил. Так и пошло, каждый год несколько дубовых бочек покупал и заполнял. Нет, не двухсотлитровые. В основном сорокалитровые. Потом по мере готовности родственникам и друзьям раздавал. И абсент сделал, найдя рецепт и бехеревку, да всего, что только попалось на просторах интернета. Стал специалистом по очистке полученного самогона. Если у государства и получался чище, то не сильно.

Подслушав разговор про разорение княгини с управляющим из-за дороговизны водки и вина, Кох и вспомнил, что он в настоящем времени лучший в мире специалист по производству и очистке спиртов крепостью в 70 градусов. Почему бы не создать полупромышленный самогонный аппарат. Реализация пока не интересна, нужно для себя сначала наделать. Главная часть самогонного аппарата — змеевик. Не простая вещь. Трубка. Тут и вспомнил о стволах пищалей и мушкетов. Там метровая трубка. Маловато. А если кузнечным способом сварить три штуки и скрутить из них змеевик, пропущенный через деревянную бочку с водой. Загерметизировать не сложно. Есть всякие живицы, можно и резину поискать, уж точно сок гевеи уже добывают.

Осталось найти изношенные стволы мушкетов. И тут у него родственник есть. Муж сестры работает кем-то на тульском оружейном заводе. И не дворником точно. Всё же и князь, и офицер, хоть и в отставке. Уж три бракованных ствола отыщет. Второе, что нужно было узнать, а сможет ли кузнец согнуть змеевик и главное — соединить три ствола так, чтобы отверстие осталось. А то спаять-то спаяет, а дырдочки не останется, на кой нужен такой змеевик?

За этим к кузнецу и напросился Сашка-дурень.

Сейчас, разглядывая ствол раздутый, Виктор Германович вспомнил окончание той статьи про самогон. Все называют «самогонный куб» этот аппарат перегонный. А почему? Чего там такого кубического? Оказалось, что никакого отношения к кубу слово «куб» не имеет. Название это произошло посредством искажения широко используемого алхимиками латинского слова «cupa» (емкость, бочка), побуквенно прочитанного в России как «куп».

Кузнец, он же дядька Семён, заверил Сашку-дурня, что смогёт сварить три ствола мушкетных, шоб дырка осталась. Есть способ. Расспрашивать, как это делается, Кох не стал, не металлург ни разу. Зачем ему эта информация? Сделает и ладно — теперь только осталось дождаться родственника и убедить его прислать после свадьбы дурню три бракованных ствола. Не так, как этот бракованный, с трещиной, а раздутый или кривой вполне подойдёт.

Вернулись они с Машкой — переводчицей… переводчицей пирожков, на бричке домой, а там опять жених с сестрой прикатили. Виктор думал, что всё пойдёт по заведённому порядку со скрипом кроватей в обеих комнатах, но окарался, оказалось, что поскрипушки намечаются не у них дома, а у князя грузинского. Приглашает Сергей Александрович Русиев, а на самом деле князь — Сергиа Сандрович Русишвили к себе в имение молодую. Посмотреть, как они там поживают с сестрой. Сашку брать не хотели, но он напросился. Нужно же было оценить будущее наследство. Поехали после обеда на двух пролётках. И через два часа неспешного путешествия с осмотром лугов и полей, сначала самой невесты, а после князя, добрались до его имения.

Что можно сказать? Нищета — можно сказать. Дом барский был одноэтажный. Имелся ещё мезонин небольшой, но небольшой в прямом смысле. Метров шесть на шесть. И балкончик деревянный. Сам дом тоже не великанский, если в ширину метров шесть, до в длину не больше пятнадцати и без всяких крыльев. Сарай деревянный, оббитый дранкой и глиной замазанный, а после покрашенный в рыже-противный цвет. Кухня, как и у Болоховских была отдельным флигелем, но переходом она с самим домом не соединялась, и еду носили через улицу. Осмотрели конюшню, где стояло две очень хорошие лошади. Они одни стоили больше, чем вся барская усадьба. Кони были в холке не меньше метра семидесяти. Оба были вороные. Кох ветеринаром не был, но и без того было ясно, что это жеребец и кобылка молодая. Это им и князь рассказал, мол заложил имение и купил на Кавказе двух английских лошадей у турка какого-то. Порода называется Суффолк-панч.

— Старейшая в Англии порода! — дальше выяснилось, что князь хочет разведением лошадей заняться.

Ещё от предыдущего хозяина усадьбы князю досталась оранжерея. В ней засыхали кустики клубники. Часть стёкол чуть зеленоватых и очень толстых была разбита и вместо них был натянут брезент, скорее всего, или материал на него похожий. Был он выгоревшего зелёного цвета и раньше являлся, должно быть, армейской палаткой.

Больше ничего примечательного у князя Русиева в имении не было. Где-то на заднем дворе прокричал петух, оттуда же изредка мычали коровы и повизгивали свиньи. От всего этого зоопарка несло в сторону дома приличное такое амбре. Про розу ветров строители не догадывались, и выстроен скотный двор был на западе от усадьбы и ветер почти всегда дул на неё. Возможно, по этой причине хозяин бывший и избавился от неё. У Болоховских скотный двор тоже был, но чуть дальше от терема и, на счастье, с востока.

А вот лес у князя был гораздо ближе к дому и лес был настоящий. По дороге они проезжали мимо него. Вполне себе густой и буреломный. Видимо крестьянам туда заходить запрещено, и за этим следят. Хорошо это или плохо — хрен знает. Ничего плохого в том, чтобы собирать сучья и убирать рухнувшие деревья Кох не видел. Да и старые, и больные деревья нужно убирать.

В лес Виктор сходил утром следующего дня, пока в доме готовили завтрак и просыпались. Скрипели ли кровати в эту ночь Кох не знал, день так вымотал его, что заснул он, едва добредя до выделенной ему кровати. Хорошему сну способствовал и запечённый в углях обмазанный глиной кролик. Надо отдать должное князю, всё это он проделал самолично. Ничего вкуснее Виктор Германович до этого не ел. Эх, не тем грузин занялся, открыл бы в Петербурге ресторан грузинской кухни и процветал, а тут до того обнищал, что решил смертоубийством свои дела поправить.

Проснувшись и умывшись, Сашка — дурень ничего умнее не придумал, как взять валяющуюся у амбара палку, скорее всего, сломанную ручку от грабель или вил и, опираясь на неё, поплёлся к лесу. Идти было метров триста. Без помощи Машки получалось плохо. Всё же две точки опоры, считая её плечо, гораздо больше способствовали равновесию. Сейчас на заворачивающихся ногах, имея только палку, получалось медленно. Всё же до леса ему добраться удалось. И тут же возникло странное ощущение, будто кто недобрый за ним наблюдает. Не хищник. Другое ощущение, можно в несколько слов его описать как: «тебе здесь не место». Ноги чуть не сами поворачивали назад. Сопротивляясь этой ереси, Виктор Германович побродил по опушке, почти не заходя в лес, и потом поддался этому ощущению, развернулся и пошлёпал к грузинскому рыжему домику. А в спину теперь взгляд чувствовал. В затылок будто снайпер целится. Ну, если все ощущают то же самое в этом лесу, то понятно, почему он заросший. Не сильно в таком захочешь хворост собирать и деревья валить. Лучше свалить от него подальше.

Как-то незаметно пролетели последние дни перед свадьбой маменьки — княгини. От суеты царящей в доме Сашка — дурень был избавлен практически, единственно к чему его припахали, так это к примерке фрака и панталон, которые для него заказали. При этом выяснилась интересная вещь. Сначала достали фрак тёмно-зелёный, что сшили для Сашеньки в прошлом году зимой в Туле, когда они гостили у сестры. Ничего этого в памяти Виктор не обнаружил, а почерпнул из причитания маменьки. Так вот, оказалось, что за год дурень вырос на пятнадцать сантиметров и прилично раздался в плечах. Приехавший портной совсем не еврейской внешности с цоканьем языком сначала попытался запихнуть имбецила в старый фрак, типа, вставочки сделаем, но попробовав, осознал, что один раз надетый парадный фрак уже настолько мал стал, что его никакими вставочками не увеличишь на такую орясину не натянешь. Нужно шить новый. Обмерил портной Сашеньку, обмерил Наталью Андреевну и укатил.

Все эти две недели Виктор сиднем не сидел. И говорить учился, и ходить, и ложку с вилкой держать. Ему казалось, что всё происходит слишком медленно. И бесило конкретно. Он же всё это умел, почему сейчас нужно заново учиться? А ещё напрягало то, что нужно как можно меньше афишировать успехи. Отдельно от людей, под лещинами, когда Машка дрыхла, налопавшись пирогов, он уже почти сносно говорил, нет не декламатор в театре каком, но всё же слова слышались уже не мычанием и набором гласных звуков, а именно словами и даже время от времени удавалось слово «Враг» произнести с раскатистым «р». Вррраг.

И нужно скрывать. Но в то же время прогресс показывать. Доктор же приезжал, и даже, как и обещал, ещё раз приехал неделю спустя и денег за оба визита не взял. Вот и крутись, как не переборщить с успехами. Судя по тому, каким довольным уехал из Болоховского Карл Христианович, Виктору удалось и прогресс показать и не засветиться с настоящими успехами. С ходьбой было похуже, ноги по-прежнему косолапили и подламывались. Нужно было в них мышцы наращивать. А мышцы — это такая штука, которая за две недели не вырастает. Тем не менее, месяц прогулок и ползаний по лестнице сейчас позволяли Коху проходить несколько десятков метров с помощью одной только палки, не используя плеча пигалицы. Был небольшой прогресс и с правой рукой. На обеде он, как и раньше держал ложку зажатой в кулаке и иногда умышленно проносил её мимо рта, а вот для себя попробовал на кухне, без свидетелей и вполне тремя пальцами, как положено, удержал и не промахнулся С левой рукой было хуже. В нос он пальцем попадал, но если пробовал брать вилку, то она просто выпадала у него из пальцев. Даже из кулака выпадала. Тоже нужно мышцы набирать. Кольцо резиновое или мячик нужен, чтобы пальца качать. Не густо пока с резиной. Кох просто стал брать камень небольшой удлинённый и сжимать его в кулаке. Да, эффект не тот, что от резинового кольца, но лучше, чем ничего не делать.

А за три дня до свадьбы приехала старшая сестра с мужем. До этого Виктор сестры не видел и из воспоминаний Сашеньки — дурня тоже ничего толком не почерпнул. Не чистый мозг, какие-то воспоминания присутствовали. Птица что чирикает на заборе, озеро с лещинами, собака какая-то, которой сейчас не было. Воспоминания о собаке вызывали чуть не слёзы. Жалко её было Сашке-дурню. Но что с ней случилось было не ясно. Так вот, сестра была красавицей. Просто на пять с плюсом. Белокурое чудо с ямочками на щёчках. Родинкой небольшой справа над верхней губой и длиннющими ресницами. А ещё глаза чуть миндалевидные, очевидно где-то в предках азиаты затесались. Маменька как-то обмолвилась, что князь Болоховский был двадцать четвертым коленом на их древе. Рюриковичи природные из Чернигова. Нда, а вот двадцать пятое колено — имбецил — Сашка — дурень, и, скорее всего, на этом род прервётся — двадцать шестого колена не будет. Даже если и научится ходить, говорить и ложку держать Сашка, то уж рожу монгольскую даунскую не исправишь упражнениями и двадцать первую хромосому тоже не исправишь. Никто за дебила и урода дочь не отдаст, а если и отдадут, то, что будет с потомством Кох не знал. Слышал, что в Америке и Англии даунов кастрировали, но если честно, то понятия не имел возможно ли полноценное потомство у людей с нарушенной двадцать первой хромосомой, или этот дефект закрепляется. Если честно, экспериментировать не хотелось. Для своего ребенка такой судьбы Виктор Германович не хотел, тем более что в него-то попаданец с нормальными мозгами не переселится. И в своё-то переселение ещё до конца не поверил.

Кроме всего прочего, ну кроме красоты лица, у сестры Ксении и фигурка была что надо. Она была высокой, не меньше ста семидесяти пяти сантиметров рост и не тощая, а вполне себе в теле. Не жирная, а упругая такая вся. Как прижмёт его к груди, как обнимет. Ух, держите семеро.

Деверь, свояк, шурин, или зять всё же, оказался не сильно молодым человеком. Было ему за сорок и на князя он походил, как Запорожец на кроссовер. Ниже жены сантиметров на десять, с брюшком таким купеческим и окладистой небольшой бородкой. На плечах зятя или шурина был надет явно маленький ему фрак или сюртук — пуговицы не застёгивались на пузике. Одна вещь княжеская была у деверя, на фрако-сюртуке обосновался орден. Не настоящий. На тряпице орден был вышит и потом пришита эта тряпица, плохо обмётанная, к сюртуку. Кох читал как-то, что именно так ордена в основном в этом времени и носили. В бою серебро и бриллианты мешают, а на пьянке если потеряешь, то это серьезная потеря. Ордена заказывали на свои деньги у придворного медальера, и деньги были очень приличные — тысячи рублей. Имение можно купить. А ещё зять был хохотун. Скажет чего и сам заливается. Го-го-го. Этакий весельчак «У» из мультика «Тайна третьей планеты».

Виктор Германович к визиту родственников подготовился. Чтобы не мычать и не телиться потом, Сашка позаимствовал у управляющего Ивана Карловича свинцовый карандаш и нарисовал на листке бумаги змеевик, состоящий из трёх стволов шестигранных, и отдельно на другой стороне листа схематично самогонный аппарат, чтобы не гугукать, объясняя, зачем ему стволы от мушкетов понадобились. Нарисовал, как и привык, в аксонометрии и с четвертью разреза.

Пообнимались. Поцеловались, поплакали мать с дочкой (нашли видимо повод), потом пообедали второй раз за день, так как родственники приехали в три часа дня голодными. Но одни садиться за стол не желали, да и чего на перекусить, раз повод есть. За обедом князь Болоховский открыл бутылочку шампанского, привезённого с собой, и угощал дам. Сам тоже хохотал и угощался. Шуточки у Николая Ивановича были гусарские на грани фола. Дамам нравилось, тоже подхихикивали. Коху этот новый родственник понравился. После обеда, когда князь вышел в ротонду покурить. Кох пошёл за ним и сунул ему свой листок. Молча сунул. Николай Иванович осмотрел одну половину листа, так же молча, потом перевернул и на вторую потратил пару минут, трубка с длинным чубуком, положенная на перила дымила — дымила, да и погасла, но князь забыл о ней. Во второй, а потом и в третий раз перевернув листок, словно разыскивая не нём инициалы Леонардо да Винчи, он положил наконец его на столешницу круглого стола, установленного в ротонде, летом тут чаёвничали, и перевёл взгляд на шурина. Вот, теперь точно шурина.

— Хм?! — Болоховский опять взялся за чертёж.

— Мне надо три бракованных ствола, — Сашка ткнул пальцем, почти не скрюченным, в ту сторону чертежа, где был змеевик. Получилось (ме адо тли браовах стола).

— Хм. Вижу, — без переводчицы разобрал его мычание зять. Ну раз он ему шурин, то точно князь ему — зять.

— Кузнец сварит, — снова ткнул пальцем в чертёж Сашка — дурень.(уец ваит).

— Да, понял, — Николай Иванович, махнул рукой на чертёж, — сделаем на своём заводе. Не вопрос. Сами всё сделаем, — почему-то громко и медленно пояснил он, но потом глянул на чертёж и перестал кричать, — А где ты, Саша, видел такой рисунок?

Кох напрягся. Как-то не так был вопрос задан. Что аксонометрию и наложение разреза на чертёж ещё не изобрели? Да, вот так попаданцы и сыпятся. И не скажешь же, что в книге видел. Попросит ту книгу показать князь, и чего?

— Сам нарисовал. (сан асова).

— Сам? Чудны дела твои, Господи. Генералу нашему покажу, как вернусь. Интересно у тебя получилось. Понятно всё как. Александру Богдановичу понравится. Это командир наш — Александр Богданович Философов, генерал-майор и участник войны 1812 года, как и отец твой. Царствие ему небесное, — князь перекрестился троекратно.

Сашка тоже попытался за ним повторить. Он учился специально креститься. Кох можно сказать, что и атеистом был. А если крестился шутейно, то слева направо, как немец, а не справа налево, как православные крестятся. Теперь переучивался. Дурню, конечно, простительно, но если можно избежать лишнего внимания, то почему не научиться такому простому действу, как крестное знамение.

— Нужно тебя ему показать, Сашка. Он до 1825 года в чине полковника командовал 2-й гренадерской артиллерийской бригадой, в коей отец твой до Парижа дошёл. Такой же боевой артиллерист. Да, были люди в наше время.

Да не может быть?! Лермонтов ещё не написал этого.

— А когда готово будет? К осени нужно. Яблоки пойдут, груши, — промычал Виктор в чертёж тыкая.

— К осени? — Надо же понял зять такое длинное предложение. Или на самом деле прогресс или, как у Машки, интуиция переводить с дебильного на русский помогает. — Все дела брошу и генерала напрягу. С ним и приедем передавать. Ты даже не представляешь, чего твой прожект стоит. Тут высочайшей благодарностью пахнет. Как наглядно и доходчиво всё изобразил. Ишь. Точно бог тебя отметил. Как матушка твоя говорила за обедом. Пойдём, похвастаю Ксении. Да, дела!

Что можно сказать про свадьбу? А можно сказать, что не зря Сашеньку не брали в церковь на всякие службы. Духота. Давка. И самое плохое — нужно стоять. Вот он, пусть и с перерывами, и опираясь на палку и Машку, километр два раза прошагал, а тут просто стоять надо, но это в сто раз хуже, чем если снова километр прошагать. Под конец ноги не выдержали и Сашка сполз на дощатый пол церкви. Благо стоял рядом с матерью и сестрой и там было немного свободного места. Его подхватил Николай Иванович, и после управляющий еще помог, они вытащили болезного из церкви и посадили на скамеечку у палисадника. Князь ушёл назад, ведь там как раз само венчание начиналось, а Иван Карлович остался возле дурня с кислым выражением лица. Кох ещё удивился, он думал, что их управляющий лютеранин или католик, ну, немец же, а оказался православным. Здесь в России несколько лет назад перекрестился зачем-то в православие. Это он сейчас Сашке рассказал. Пока охранял его.

Это происшествие помогло. Больше участвовать во всех свадебных мероприятиях Сашку не заставляли. Он появился только на праздничном ужине, немного поел и отпросился к себе в комнату, сославшись на усталость. А прямо над ним начались танцы. Прибыли из Тулы четверо музыкантов и какие-то мазурки наяривали. Гости топали в мезонине и на Сашку с потолка сыпался мусор всякий.

Как-то давно, чуть не в детстве, попался Виктору томик Салтыкова-Щедрина, и там было описание вот такого вечера с танцами. Он тогда прочитал и сильно удивился, дескать, танцевали, танцевали, выпивали, закусывали, а потом бросили шубы на пол в бальном зале и вповалку там все спать улеглись, так как на такое количество гостей, естественно, в доме кроватей не нашлось. Не хостел же. С трудом себе Кох представлял княгинь и графинь всяких вповалку на шубах спящих на грязном полу. Он бы точно не уснул.

И вот именно это и началось где-то в районе полуночи, натанцеваливась все, наелись, напились и повалились спать прямо на полу в мезонине гости. Так ещё и с шубами непруха. Середина лета. Какие шубы? Принесли им всё, что было в сундуках и чуланах. Всё пыльное и пересыпанное полынью от моли. Сначала гости долго чихали и ворочались, но усталость и алкоголь подействовали, вскоре все угомонились. Ну, ладно хоть князья спали в комнатах. Николай Иванович вместе с женой устроились в своей комнате, грузинский князь в комнате матушки — княгини, а приехавший на свадьбу полковник и тоже князь Болоховский — двоюродный брат отца — Михаил Петрович в кабинете отца с женой и дочерью расположились. Больше там места не нашлось, и муж их дочери — тоже полковник, спал у Сашки в комнате, положили ему всяких тряпок в угол.

На этом приключения не закончились. На второй день танцы и пьянка продолжились, хорошо хоть к пяти вечера гости стали разъезжаться и ночевать остались только туляки. Эти отправились домой рано утром на третий день. До Тулы восемьдесят километров. За день не доехать. Лошадь столько не выдюжит. Так что ночевать им придётся где-то по дороге, в селе большом, на станции.

Перед отъездом Сашка ещё раз «обговорил» с зятем, что самогонный аппарат нужен к осени, он надеется на родича и брагу поставит. Николай Иванович крутил головой, что нет, мол, не забудет. Опять, как с глухонемым, разговаривая.

Потом два дня в доме были всякие перестановки и уборки. С грузинским князем «сестра» приехала. Куда же без неё? Она поселилась теперь уже на законном основании в комнате Ксении и приказала выкинуть оттуда все её вещи, а взамен в сундуки и большой гардероб напихала своих шмоток, платьев в основном и парочку шуб.

Сергей Александрович Русев занял кабинет Сашкиного отца и перевезя небольшую коллекцию холодного и огнестрельного оружия развесил их на стенах. Добавил к тем пистолетам и саблям, что были в кабинете майора. Сашка, когда князь уехал на четвёртый день переселения в Тулу на четыре дня, зашёл в кабинет и осмотрел коллекцию. Наверное, эти чёрные длинные мушкеты и есть те самые карамультуки. Кара — это вроде бы чёрный на каком-то из горских языков. Виктор осмотрел ствол. Он был на одном нарезным, а на втором гладкоствольным. Вроде бы читал Виктор Германович, что должен бить тот, что с нарезами метров на триста, а гладкоствольный метров на двести пятьдесят. Это намного больше, чем бьют, стоящие сейчас на вооружении у всех европейских армий, мушкеты. А достигается это огромной длиной ствола. В сантиметрах Сашка его измерить не мог, но оно точно выше его роста. А он, по прикидкам, где-то метр шестьдесят. Получается, что длина карамультуков под метр восемьдесят. С прикладом, понятно. Прицельных приспособлений у ружей не имелось. Ни мушки не видно, ни прицела какого с прорезью. Можно стрелять куда-то туда. Пуля — дура.

Закрыв дверь в кабинет нового отчима… Или как? Просто отчима. Другого же не было. Закрыв дверь, Сашка отправился на кухню. Всё, игры закончились. Сейчас в Туле князь Русиев оформит все нужные бумаги и официально станет владельцем имения Болоховских. А значит, над матушкой — княгиней занесён будет меч. Затикают часики с обратным отсчётом, и там не так много времени. Говорили заговорщики о двух неделях. Выходит, у Сашки всего десять дней есть, чтобы этих сволочей опередить. А у него яда, как не было, так и нет. Нужно опять идти в лес с Машкой. Опять километр. И нужно надеяться, что ягодка «Вороньего» глаза' поспела, и что её не склевали ещё птички. Тут Виктор задумался, а на самом деле, как размножается эта ядовитая ягодка. Обычные ягоды разносят птички склевав, а после освободившись от семян в другом месте, а как с этой? Если она для стокилограммового человека смертельна, то что будет с птичкой сто грамм весившей? Или есть специальные птицы, для которых это не яд. Едят же олени мухоморы и для них это лакомство, а не отрава.

Ладно, чёрт с ними с птичками и оленями, завтра нужно идти в лес и нужно подготовиться и пирожков для мелкой взять побольше и воду в туеске. Без этого в такое путешествие он больше не пойдёт, а ну как обратной телеги не подвернётся. Два километра прошагать — так себе при его ногах удовольствие.

Любопытство сгубило кошку. Есть такая английская пословица. Звучит так: Curiosity killed the cat. На русском аналог есть: «Любопытство до добра не доводит». Любой сто раз слышал, и про нос Варвары тоже все слышали. А кто хоть раз последовал этой пословице? Кох не последовал, и это обернулось серьёзной бедой. Куда уж бедей. Бедей просто не бывает.

По ягоды он сходил удачно. Больше месяца тренировок сделали своё дело. Ноги не так сильно заплетались и первые пару сотен метров он прошёл, просто опираясь не палку, не нагружал Машку. Потом метров ещё сто уже с помощью девчонки прошел, но только для равновесия за плечико держался. Сделали привал, треть пути преодолев. Поели сладких пирожков, запили из туеска водой и дальше покосолапили. Теперь Виктор за плечо придерживался, но тоже не опирался. Ещё триста местов отмахали. Тут навстречу попались крестьянки с серпами, возвращались домой с полей. Пришло время косить озимую рожь. Дальше вдоль дороги поля уже все были утыканы этими снопиками. Бабы раскланялись с Сашкой и поинтересовались не нужна ли помощь, но Машка их турнула, сами типа справимся, идите куда шли. Бабы засмеялись снова отвесили поклоны и пошли дальше, переговариваясь и смеясь. Решили с Машкой, раз уж остановились, то опять перекус устроить. С третьей попытки добрались до леса, полежали на траве и Сашка пошёл к примеченному дереву, посмотреть на ягодку чёрную. На месте оказалась, и созрела уже. Он её аккуратно, чтобы не раздавить, в аптекарский пузырёк, в доме-тереме найденный, положил и пошёл за следующей. Тоже вскоре нашлась, там, где и была им подмечена в прошлый поход, никто пока не покусился на неё. Назад к переводчице, спящей под деревом, Сашка решил другой дорогой возвращаться и наткнулся на ещё одну ягодку. Теперь точно должно хватить.

Назад шли с теми же тремя передыхами и перекусами. Кох порадовался, всё же постоянные упражнения и тренировки работают, он гораздо легче преодолел эти два километра, чем километр в первый раз. Да и ноги уже меньше косолапили и запинались. Так лет через пятьдесят ежедневных занятий научится ходить не хуже нормального человека.

Дома Виктор Германович растолок ложечкой ягоды в том же аптекарском пузырьке и запасённым ещё со свадьбы вином заморским разбавил. Получилось грамм пятьдесят яда. Осталось теперь только каким-то способом долить это в фужеры грузина и его негрузинской «сестрицы». И нужно это сделать в ближайшие несколько дней.

Один способ Сашка нащупал. Он был не стопроцентный. На свадьбе во время обеда праздничного и на следующий день он заметил, что матушка — княгиня не пьёт белого вина. Не водки, а немецкого — виноградного, которого грузин закупил пару дюжин бутылок. Наталья Андреевна предпочитала вина красные. Князь купил и их, вот на красные княгиня и налегала. Кох это заметил ещё в первый день свадьбы, и потом на второй день присматривал за «молодой», проверяя вывод. И он подтвердился, княгиня отказывалась от белых вин. Только красные пила, да и то по чуть-чуть, видимо перебрала в первый день свадьбы.

Сейчас, приготовив яд, Сашка спустился в погреб, где хранились остатки купленного на свадьбу алкоголя. Было там три бутыли по четверти ведра с водкой. Зря её столько закупили, желающих пить водку почти не нашлось. Из купленных четырёх бутылей только одну выпили. А вот вина осталось мало. Стояло три бутылки шампанского и по паре бутылок белого и красного вина. Бутылки были заткнуты пробками. Кох попробовал одну из бутылок с белым вином открыть, но ничего у него не вышло. Пробка сидела туго. И не с его крючковатыми пальцами лезть к ним. Даже с помощью штопора не факт, что сможет. Остаётся только носить всегда с собой аптекарский пузырёк с ядом и долить в фужеры отчиму и «сестрице» его во время очередного застолья. Благо, что грузин за обедом всегда белое вино употребляет.

Стоп, хлопнул себя по голове Сашка, ведь если доливать в фужер, то яд должен быть тщательно профильтрован, а то бухнет он его в фужер, а там шкурка ягоды. Князь не дурак, да даже если и не поймёт, то прикажет вино заменить, не будет с «грязью» пить. Пришлось опять пузырёк открывать и профильтровывать, переливая зелье в стакан через тряпицу, а потом снова трясущимися руками в пузырёк. В результате треть зелья пролилось и на тряпке, впитавшись, осталось. Смотрелось совсем мало. Думай теперь и переживай, а хватит ли. Второго шанса точно не будет. Хоть ещё за ягодами иди.

В эту ночь Сашка в очередной раз проснулся от скрипа кровати и уханья с повизгиванием в маменькиной комнате. Он перевернулся на другой бок и попытался заснуть, утром ведь опять нужно идти в лес за ягодами, решил он, что «маловато будет», ещё бы пару «Вороньих глаз» не помешает. Не спалось. Или не засыпалось, поворочавшись Сашка с удивлением обнаружил, что грузинский князь своих привычек не меняет. Прошлёпали мимо его двери босые ноги к двери «сестрёнки» и вскоре там тоже кровать заскрипела. И не боится же? А потом там забубнили.

И тут любопытство кошку — Сашку сгубило. Он подумал, может преступная парочка будет обсуждать сроки действа по отравлению княгини, и решил подслушать. Он вышел в коридор и подкрался к двери «сестры», там продолжали разговаривать, но слышно не было о чём. На этот раз дверь была прикрыта. Сашка легонько потянул за ручку, и она поддалась. Всё одно слышно было плохо, и дурень потянул сильнее. А дверь возьми и заскрипи. Князь в два прыжка оказался возле двери. Увидел дурня, подслушивающего, и не раздумывая впечатал кулаком ему в физию.

Темнота. Конец первого акта.

Чирикали птички. М… Хорошо, хорошо, чириканьем назвать стрекотание сорок — это небольшая натяжка. Ага, вон и ворона… прочирикала. Громко как, прямо над ухом. Голова и так у Сашки раскалывается, а тут такая громкая песня. На этом птичий хор не остановился. Дятел нашёл шишку. Вставил её в свою наковальню и стал долбить, проникая прямо в центр головы многострадальной. Где-то там находятся… в башке в смысле монголоидной зрительные нервы, и дятел умудрился сидя на дереве по ним попасть, так как голова до того просто болевшая, заболела и в конкретных местах. Глаза на этот раз заболели. Потом заболел лоб. Гайморовы пазухи. Следом взорвался болью затылок. Если так дальше пойдёт, то на голове и внутри неё мест не болящих не останется.

Виктор Германович попытался дотянуться до головы руками, чтобы её общупать, но руки оказались связанными за спиной. Тут в больную голову начала рывками возвращаться память. Это его князь грузинских кровей Сергей Александрович Русиев, а на самом деле — Сергиа Сандрович Русишвили прямым панчем в область носовой перегородки угостил. За дело, если честно, нечего нос совать куда не просят. Получается, он его вырубил, связал руки и в лес отвёз или отнёс. Почему в лес, понятно, если сороки и вороны могут обитать возле усадьбы, то дятлы живут в лесу. Это не голуби и не воробьи, прижившиеся возле человеков.

Нос вдруг Сашке жалко стало, на его монголоидном даунском лице хоть он по-человечески выглядел, теперь будет кривым или проломленным, как у многих боксёров. Тьфу, залезет же в голову такая чушь. Если князь привёз его в лес, то живым не оставит. Он и раньше планировал от него избавиться, а теперь придётся ему это сделать. Неудачно он решил новости из первых рук узнать. Рука оказалась тяжёлой. Тут Сашка решил, что раз жив, то нужно попробовать освободиться. Возможно, князь занят копанием могилы и удастся сбежать. Он поёрзал и попробовал перевернуться на живот. Глаза не открывались, на лице была тряпка зачем-то повязана. От попытки перевернуться боль опять набросился и не желая того Сашка замычал.

— Сейчас потерпи, я тебя развяжу, — раздался над ухом чуть хрипловатый женский голос.

Это что похороны откладываются?

Сквозь волны головной боли Сашка почувствовал, как что-то прикоснулось к его руке. Теплое. И верёвка, впившаяся в руки, задергалась, причиняя очередную боль, теперь в руках. Кох застонал.

— Потерпи, узел тугой. — Голос раздался откуда-то из-за спины. И опять что-то тёплое коснулось кисти. Ага, это женщина ему зубами пытается узел на верёвке развязать.

Дёргание продвигалось у освободительницы не шибко удачно, видимо, так как затянулось на целую вечность. Волна за волной боль в голове накрывала Сашку и вместе с очередной пришло беспамятство. Какое-то не полное. Он почувствовал, как освободились и загорелись болью руки, должно быть налаживался кровоток, потом его за руки тащили по сырой земле. Было холодно и больно теперь и спине. Потом его брякнули головой о деревяшку. Больнее и хуже не стало. Куда уж хуже?! Затем его приподняли под руки и по частям взгромоздили на что-то покрытое какой-то мягкой тканью шелковистой. Последнее, что запомнилось сквозь волны боли — это как ему приподняли голову и влили в рот из глиняной кружки шершавой горько-сладкую водичку.

Опять пели райские птицы. Павлинов же ими считали на Руси. А уж у павлина та ещё песня. Ворона музыкой покажется. Вот ворона и каркала. Долго и противно. Должна была эта песня шурупами в больную голову вкручиваться. Должна… а не вкручивалась, так голова и не болела. Прелести это песне не добавляло, но хоть терпеть можно было. Сашка открыл глаза. В помещении, где он находился, был полумрак. Свет шёл в небольшую круглую дыру под потолком. Ну, хотя, потолок — это такая горизонтальная поверхность над головой, здесь поверхность была наклонная. Дизайнеры начудили. Врываясь в помещение столб света был видимым. Он проходил через тысячи малюсеньких пылинок, которые чётко ограничивали его, делали видимым. Пылинки летали в разные стороны, совершая броуновское движение, и за ними, как за огнём, рекой и работой можно было, ни о чём не думая, наблюдать часами. Сашка всё же смог от их пляски оторваться и перевёл взгляд на стол, стоящий в углу. Там царил беспорядок. Лежали пучки трав, стояли кринки и стаканчики. Было небольшое корыто с сечкой внутри, такое Кох в музее видел, гид говорил, что мясо так в фарш превращали. Нужно надеяться, что попал он не к бабе Яге в дом, и фарш будут не из него делать. Над столом на верёвках тоже болтались пучки сушёных растений. Отдельно чуть сбоку была ещё одна верёвка и на ней были причудливые коренья развешены. Ну, точно к бабке Ёжке попал, решил Виктор, и попробовал руки с ногами, не связаны ли. Нет. Всё двигалось. Правда, при этом выяснилось другое. Он лежал на шкурах, так и ладно бы, почему Яге не застелить шкурами топчан этот, но дело в том, что лежал он голый совершенно. Хоть бы тряпочкой пиписку прикрыла. А с другой стороны, если на фарш пускать, то зачем заморачиваться.

Тут логика чуть прихрамывала. Если на фарш, то должна была хозяйка избушки обездвижить потенциальное мясо. А то ну как в бега будущий фарш пустится. Гоняйся потом за ним по буеракам. Кох ещё повертел головой, чуть опасливо, правда, в предчувствии, что боль вернётся. Но нет. Голова была ясной и только чуть нос саднил. Так чего бы ему не саднить, если по носопырке угодил кулак грузинского князя. Там килограмм девяносто веса и прилично силушки.

Удар такой должен был вмять в черепушку парные боковые хрящи, сломать сошник (кость) и вертикальную пластинку решётчатой кости. Виктор помнил, что в последний миг он чуть отклонился назад, и очевидно это движение позволило остаться живым, но нос хоть как сломан, потому и побаливает.

Больше угол зрения увидеть ничего не позволял и Сашка рискнул приподняться на локтях. Приподнялся и тут же выпал в осадок, так как прямо перед ним появилась хозяйка. Голова хозяйки. Бляха муха. Точно не баба Яга. Всё ещё хуже. Это нечисть была какая-то. Огромная копна зелёных волос с торчащими из них ветками и травинками. Огромные тёмно-зелёные круги под глазами и рубище на плечах, всё в лохмотьях и веточках с травинками, как маскхалат на снайпере из фильмов современных.

Есть такое правило… Да чего там правило — целая аксиома. Если в твоей жизни началась чёрная полоса, то можешь не переживать, она рано или поздно закончится, так как ты не бессмертный.

Виктор грохнулся на шкуры и попытался завопить, но вопль застрял в горле. Перегородил его полностью, воздух не пропуская. Лежал и как рыба рот раскрывал Сашка, круглыми глазами уставившись на кикимору эту.

— Пить хочешь? — голос был чуть странный, хриплый какой-то.

Странный? А какой голос должен быть у нечисти?

— Попить дать? — кто там ещё бывает в лесу? Навка? Шишига, Карачун какой-то есть? Может и карачунья тоже обитает.

— М… — рука совершенно неверующего Коха потянулась, чтобы сделать крестное знамение, чёрт с ним, хоть слева направо, хоть задом наперёд, но сделать. И по дороге эта богохульная рука наткнулась на титьку склонившейся над ним карачуньи. Обожглась… Или обморозилась, но сама назад вдоль тела улеглась, больше попыток Иисуса на помощь позвать не выказывая.

— Сейчас, — навка исчезла, но вскоре появилась опять с пиалкой коричневой. Она подсунула руку Сашке под голову, приподняла её, а второй рукой поднесла к губам пиалку. Откормить хочет, прежде чем нашинковать сечкой. А! Отпоить?

Сашка сделал глоток. Это была не вода. Настой там или отвар, как их отличить? Вкус был так себе. Горьковатый и чуть прелью что ли отдавал, но первый глоток пошёл соколом, а после и остальные — мелкими пташками.

— Хватит пока, — кикимора отобрала пиалу и положила его голову назад на лежанку.

— М… — решил поблагодарить карачунью на всякий случай Сашка.

— И не говори, знаю, что вкусно, а помногу нельзя. Из мухомора снадобье, голова заболит.

— М…

— Сейчас поспи ещё, я скоро вернусь, поесть приготовлю, — бабка Ёжка молодая исчезла. Точно откармливать перед разделкой собралась, а специи в виде мухоморов внутрь вливает, очевидно ферментация произойдёт, чтобы он вкуснее получился.

Голова не заболела, а закружилась. Не как, если на карусели перекрутишься, а как перед потерей сознания. Уплывало всё куда-то, сиреневым туманом накрываясь. Последнее, что Сашка услышал — это как железка обо что-то тоже железное звякнула. Это понятно. Сейчас яга будет печь топить. Кочерга брякает. Блин, а справится карачунья, сможет его на лопате в печь засунуть. Он хоть и худой, почти как после Освенцима, но чуть откормился за этот месяц. Килограмм сорок весит?

Вопрос остался без ответа, сиреневый туман полностью поглотил Сашку и утянул в черноту сна. Ничего не снилось.

Выдернуло Коха их этого состояния подёргивание за плечо. Настойчивое, но не болезненное.

— Вставай, поесть тебе надо.

Точно шишига же его откормить собиралась. Виктор Германович, не открывая глаз прислушался к организму. Ну организм хотел одновременно две противоположные вещи сделать. Хотел исторгнуть из себя чего-нибудь, о чём громогласно вопил мочевой пузырь и хотел запихать в себя хоть чего, о чём скулил желудок. Вздохнув, Сашка открыл глаза. Ничего в антураже не изменилось. Рядом с ним сидела на краешке топчана зелёная кикимора. Столб света за её спиной чуть сместился, видимо солнце по небу немого пробежало, а так всё та же хижина бабы Яги.

— А где тут… удобства? — решил сначала зову ниже расположенного органа последовать Сашка. (а де ут уобсва).

— По нужде? — кикимора зеленоволосая почесала переносицу деревянной ложкой. — Ладно. Пошли, — она поставила чашку, тоже деревянную в изголовье на «журнальный столик» и подсунув правую руку под шею болезному помогла ему сесть. Виктор Германович заметил, что одежды на нём не добавилось, даже фигового листка не появилось. Хотя чего Яге мучиться то одевая, то раздевая его. Всё одно шинковать. Так что, чтобы два раза не вставать…

Сашка попробовал встать, но его качнуло. Навка фыркнула как-то непонятно и плечо ему подставила. Правда к концу прогулки по апартаментам Виктор приспособился и сам. Только чуть опирался на шишигу. Дверь, когда открыла кикимора, то солнечный свет почти ослепил Коха. Он зажмурился и встал столбом. Проморгался только через пару минут. Всё это время навка стояла за ним, дверь-то узкая и придерживала его двумя раками за титьки. Своими к нему прижимаясь. Озноба, нечисти это прикосновение, не вызывало. Даже можно сказать, что и приятно.

— Пошли.

Пошли. Оказалось, что они находились в землянке. Ну, по крайней мере, ступени ввели не вниз, а вверх. Четыре довольно высокие ступени, сантиметров по двадцать пять — тридцать, так что пол избушки — землянки был ниже уровня земли на метр с лишним. Без помощи шишиги Сашка бы не поднялся по этим крутым ступенькам. Понимая это, видимо, кикимора его подхватила под мышки и помогла подняться.

— Там твои удобства, — она указала Сашке на кусты, — Ямка за ними.

И отпустила. Метров пятнадцать идти и без Машки, и без палки. А куда деваться? не просить же шишигу повести и пипиську подержать, пришлось потихоньку аккуратно ноги переставляя самому справляться. Кох уже пробовал сам без палки ходить. С переменным успехом, то падал, а то и не падал. Но метров на десять не больше и стенку для страховки рядом имея, а тут нет стенок. Травка под ногами примятая и пятнадцать метров пустого пространства. С богом.

В тарелке варево, пока он туда-сюда и там ходил подостыло. Кикимора вознамерилась его с ложки кормить, но Сашка у неё орудие производства местного Конёнкова отобрал и попробовал сам орудовать. Дома привык к серебряной, вес разный и конфигурация разная, но со второго раза в рот попал.

— Что это? Мухоморы варёные? — поинтересовался Сашка у шишиги, поддев непонятную серую субстанцию с вкраплениями чёрной.

— Это корни лопуха с черникой. Ешь. Вкусно и полезно тебе, — всё-таки странный голос у кикиморы. Хрипло-нарочитый. Как у Bonnie Tyler. Фурор бы в двадцать первом веке на эстраде произвела.

Сашка в себя ложку сунул. Сладковатая и слизкая на вкус бурда. Насчёт «вкусно» он бы поспорил. Но не противно. Пролетела и не заметил первая ложка, бамс и уже последняя выгребленная со дна.

— Ты кто? — решил познакомиться с кикиморой Виктор Германович. Это секс не повод для знакомства, а кормление вполне себе повод.

— Анна, — ну, а чего исчерпывающий ответ. Кикимору или шишигу звали бы по-другому: Берислава, Бажена или Вышемила, на худой конец. Выходит… Ну, нет. У человека такой внешности не бывает. Нечисть. Однозначно.

— А так кто? — Машка не требовалась, всё же за это время с помощью силы воли и логопеда намного дикция улучшилась и тут спектакль играть не надо было, ну и, видимо, как и Машка, всё же карачунья его интуитивно понимает.

— Дочка бабки Аглаи.

— Вона чё? Не Яги? — передал Анне Сашка деревянную миску, заодно чуть нагнулся и в глаза глянул, осмелился.

Нет, глаза были карие и с обычным зрачком, не вертикальным. Хотя, большим специалистом по славянской нечисти Кох не был, да и маленьким тоже не был. Все уроки из фильмов и книг. Как и Википедии верить им вряд ли можно.

— Ха-ха! — нда, необычный голос, как ворон прокаркал.

— Ты человек? Почему так выглядишь? И как я здесь очутился? — решил озвучить весь список вопросов Виктор Германович.

Карачунья поставила миску на «журнальный столик» взяла с него ту саму пиалку, вновь полную какой-то гадостью, пахнувшей болотом и молча ему протянула.

— Пей. Человек. Людей из леса гоняю, чтобы не губили. Про тебя потом поговорим. Сейчас пей.

Пиалка оказалась под носом у Сашки, и чтобы не нюхать, пришлось испить из её кубка. Рот связало сразу. Точно отрава. Потом тепло побежало. Как после рюмки коньяка по пищеводу. А после глаза сами стали закрываться.

— Баба Яга! Ха-ха, — последнее, что услышал Виктор Германович. Это, судя по всему, кикимора веселилась, что её — природную нечисть с какой-то сказочной бабкой спутали.

Проснулся или очнулся Кох в темноте. На этот раз он был какой-никакой дерюгой прикрыт. Выпутавшись из-под неё, он попытался на слух определить есть ли хозяйка землянки дома. Храпа богатырского слышно не было. Хотя не факт, что кикиморы храпят, может они посвистывают. Но свиста тоже не было. В дырку на потолке какой-то свет всё же попадал и зрение понемногу к нему привыкало. Сашка поднялся с топчана. Теперь желудок и мочевой пузырь гнали его совместно к ямочным удобствам. Добрался, чуть пошатываясь, до двери Сашка и приоткрыл её. И чуть назад не выпал. Не от страха. От красоты. Придерживаясь за дверь, он вышел в летнюю, стрекочущую сверчками всякими, ночь и задрал голову. Лепота! Лепота-то какая. Всё небо было в мириадах звёзд. Прямо над лесом на западе висела почти полная чуть откусанная слева луна и яркой полосой перечёркивал небо, деля его пополам, Млечный путь.

— Лепота! — не заметил, как вслух произнёс.

— Знамо дело, — блин, чуть под себя не наделал. На куске бревна сидела вся зелёно-чёрная в лунном и звёздном свете кикимора Анна.

— Напугала, — сообщил ей новость Кох.

И сам удивился своему голосу. Нет не голосу, а слову. Он его чётко произнёс.

— Делай свои дела и поужинаем. Тебя ждала, сидела. Горазд ты спать барчук.

На этот раз размазня пахла мясом. Специалистом Виктор Германович в этом вопросе не был, но судя по вкусу и волокнам это был заяц.

— Анна, а как я сюда попал? — выскребая остатки на дне решил, что самое время прояснить ситуацию, Сашка.

— Ирод этот тебя в мешке в озеро скинул. Ты и утоп.

— Так я нежить теперь? Зомби? — не поверил Виктор Германович.

— Зомби? Это обзывают тебя так? — повернула свои страшные очкастые глаза к нему шишига Анна.

— Мертвец оживший…

— Ха-ха! Мертвец. Нет. Нерусь эта уехал сразу, а я тебя вытащила и воду из тебя вылила, да откачала. Задышал. Без сознания был, так много не попало. Воды-то. Легко откачала. За что князь тебя сюда?

Виктор задумался. Можно ли всё этой кикиморе рассказывать? Хотя? А кому ещё?

— Отравить? — кикимора Анна практически без движения и эмоций на страхолюдном лице слушала повествование Сашки — дурня, пока он не дошёл до подслушанного разговора об отравлении матушки — княгини. Тут она выгнулась вся и титьки вперёд выпятила. Ну, это как в фильмах, качки выходят на подиум и напрягают грудные мышцы. Шварценеггеры недоделанные. У кикиморы Анны титьки были поменьше шварцнеггерских. Те, значит, выходят и начинают мышцами играть титьки приподнимая, ух, титьки так титьки. А тут два острых бугорка выпятились из-под зелёной дерюги. Долго шишиге этой качаться до Шварца.

— Да, вроде как, тётка этой Тамары — Татьяны дала им зелье, которым человека можно отравить, а доктора и не поймут. Скажут, что причина смерти естественная. Сердце, например, остановилось. Или удар апоплексический. Инсульт, — Сашка так увлёкся, что и забыл, что он хреново пока некоторые согласные буквы выговаривает.

— Исуль? Заморское слово должно? — карачунья титьки убрала. — А как получилось, что нелюдь эта тебя утопила?

— Свадьба же была. Я потом через несколько дней услышал разговор за стеной и пошёл к двери подслушать, думал они назовут дату. Когда травить станут матушку. А дверь заскрипела и грузин меня ударил кулаком в лицо. А потом я очнулся, когда, ты мне руки развязывала.

— Исуль просто сделать, — кикимора, бросила взгляд на стену за топчаном.

Виктор Германович тоже повернул туда голову, там была конструкция. Из верёвок сплетена, как бы это назвать? Сетка что ли. И вставлены несколько кусочков доски. Вроде как полочка получилась. И на этой полке стояли кружки глиняные и горшочки небольшие. Страшные колдовские зелья — должно быть. Из пауков, жабьих лапок, сердец невинных младенцев и ногтей мертвецов сваренные.

— А ты ведьма?! — чуть отстранился от зелёной шишиги Кох. — Колдунья?

— Сам ты ведьма, дурень. Я — Анна. — Да, чего уж, исчерпывающий ответ и неубиваемый аргумент. Разве ведьму могут Анной звать?

— Слушай Анна, а ты как в лесу оказалась, и где этот лес находится? Не в тридевятом царстве? — а чего он ей про себя рассказал, теперь алаверды положено.

— Я…

Тут Виктор Германович вспомнил, что один важный вопрос забыл задать.

— Подожди. Анна, а почему я голый?

— Голый? — кикимора глянула в угол, туда как раз добрался столб света, чего-то там было свалено, брошено.

— Так рубашка на тебе вся рваная была в крови и тине. Стирать бесполезно, да и тащила пока от озера я тебя и на спине порвалась и рукав оторвался. А у меня нет других. Только эта, чтобы людей пугать и ещё одна, за едой в село ходить. Я тебе из мешковины после робу сметаю.

Что можно сказать? А не богато ноне ведьмы живут, не катаются, как сыр в масле, это не двадцать первый век. Там без пяти тысяч рублей к ведьме и сунешься. А уж к тем, кто в «Битве экстрасенсов» засветился, и с тысячей баксов должно не сунешься, две потребуется.

— Понятно. Всё. Молчу, теперь про себя расскажи.

Сбитая с толку наводящим вопрос про голую княжескую жопу, карачунья минуту сидела молча, Кох уже хотел подбодрить её каким междометьем. Ась, мол, чего заснула, но кикимора сама очнулась.

— Мы в селе нашем Басково жили с отцом, матерью, тремя братишками моими и бабкой Аглаей, — тут нечисть опять забылась на минуту, видимо вспоминая семейство.

Из рассказа довольно долгого и часто зависанием процессора прерываемого Виктор Германович вынес следующее. Он эпидемиологом и историком не был, но про холерные бунты слышал. Самое интересное, что они вот-вот начнутся, прямо со дня на день. Слышал Кох про бунт в Санкт-Петербурге, а будучи в Севастополе на отдыхе на экскурсии им рассказали и про бунт в Севастополе. В Москве, кажется, обойдётся без бунта, но холера и тут погуляет. Будет ли в Тульской губернии, Кох не знал, но от Москвы не сильно далеко, какая-то часть эпидемии на излёте и до сюда докатится. Так вот, в Севастополе тётенька-гид говорила, что эпидемия 1830 года — это первая эпидемия холеры в России и её завезли с Кавказа. Выходило из рассказа кикиморы Анны, что в позапрошлом году, то есть в 1828 или 1827, поди их разбери, как в деревне года считают, может, ещё как до Петра по сентябрю, тоже была эпидемия холеры, хоть и не всероссийского масштаба. Но до Тулы, откуда-то тоже с юга добралась. Мельком вспомнил Виктор, что слышал про эпидемию холеры в Астрахани. Возможно, это про неё.

Итак. В позапрошлом годе в их селе Басково вспыхнула моровая зараза — Птица — Юстрица. Зараза эта — птица со змеиными головами, ещё её называют «повальной болезнью». Мол, летает пакость сия над деревнями в виде огромной черной птицы со змеиными головами и хвостом. Летает ночью, и где заденет воду железным крылом, там разразится мор. От беды сей уходят православные в нетопленую баню, залезают на полок и притворяются умершими. Также запирают двери в домах: болезнь решит, что никого нет, и уйдет. Все представляют холеру старухой со злобным, искаженным страданиями лицом, носит погань красные сапоги, может ходить по воде, беспрестанно вздыхает и по ночам бегает по селу с возгласом: «Была беда, будет лихо!» Где она остановится переночевать, в том доме не уцелеет в живых ни одного человека.

Анна не помнила заходила ли к ним баба эта гадкая в красных сапогах, но от заразы умерли и папка её и мамка и трое братьев, которые были младше Анны. Только бабка Аглая уцелела и Анна. Она тоже заболела, но бабка её вылечила. Бабка у неё была знахаркой и этому же учила и мать, и внучку. У матери плохо получалось, всё ей недосуг да некогда. Ну, дак корова, лошадь, три козы и четверо детей, пойди, найди время на уроки природоведения. А Анна у бабки многому научилась и как отвары делать, и как собирать травы и в какое время. Да ещё как зуб больной заговаривать и грыжу вправлять.

Когда зараза стала косить людей по всему селу, кто-то крикнул, что это колдунья Аглая её накликала из-за того, что ей мало заплатили за лечение лошадей весной. Чем-то заболели почти все лошади в селе, и бабка их выходила. Народ возбудился, запер оставшуюся в живых баку с внучков в дому и подпалил его. По счастью в доме был глубокий погреб, и они там спаслись. Князь, испугавшись, что пожар перебросится на другие дома и его конюшню драгоценную приказал потушить подожженный дом. Потом он забрал бабку и Анну и отвёз их в Тулу, где продал за гроши, лишь бы в Басково их не было. Бабку с внучкой купила старая барыня, но кучер, что её сопровождал в Тулу на рынок, рассказал в той деревне, куда их привезли, что барыня купила ведьму, и она на всех Птицу — Юстрицу нашлёт, раз их пока миновала беда. Злопамятная мол ведьма, сама пострадала, теперь будет всем мстить. Ночью мужики пришли на подворье, где пока на сеновале поселили ведьму с ведьмочкой и забили бабку Аглаю кольями. А Анна зарылась в сено и её не нашли. Тогда она ночью следующей, пролежав сутки в соломе, выбралась и пошла в своё село. Дошла через три дня, ягодами да кореньями питаясь, и тут поняла, что жить-то негде. Сгорела изба. Тут-то девушка и вспомнила, что в княжеском лесу жил несколько лет дурень один — дедок. И построил там избушку — землянку. Умер года два как, но землянка цела, боятся туда люди ходить, говорят в ней нечисть поселилась.

Анна дошла до избушки, осмотрелась и осталась. А чтобы люди к ней не совались придумала такую маскировку. Ходит вся зелёная в тине по лесу и пугает пришедших туда людей. Кикиморой представляясь. Выйдет на грибников руки к ним вытянет и воет. Ну, те бросают всё и бегут из леса. За два года всех отвадила, народ в лес вообще соваться перестал, до опушки дойти боятся.

Воду берет из родника, который небольшим ручейком потом в озеро, откуда она Сашку — дурня вытащила, впадает. Питается в основном кореньями и ягодами. Только изредка ходит в Болоховское в нормальной одежде и меняет там у барыни — матери дурня ягоды на зерно. На зайцев и прочую мелкую живность силки ставит, которые нашла после дедка — бывшего хозяина землянки.

Единственное, кто не боится и ходит в лес охотиться — это грузинский князь. Так его сама Анна боится. Он с пистолем ездит и с ружьём. Стрельнёт в нечисть и ку-ку. Теплых чувств к грузинскому князю Анна не питает и, если Сашке нужно правильного яда, который не тошноту вызывает, а почти неминуемую смерть, то выдаст. А перед смертью человек становится бешенным и на всех кидается.

Наверное, Белладонна и есть. По крайней мере, без неё это средство не обошлось. Те самые симптомы.

Следующий разговор с Анной у Сашки состоялся на следующий только день. После завтрака кикимора долго возилась с кореньями и пучками трав, а потом устроила в землянке настоящую баню. Она растопила очаг, подвесила над ним солдатский медный котелок и пару часов кочегарила под ним, пока отрава, которую она в нём варила не упарилась до состояния густой массы типа варёной сгущёнки. Цвет только другой был. Грязно-зелёный или болотный. Сказать, что от массы пахло адом, ну, там серой, или воняло болотом, так нет, шёл такой сладковатый запах. Горько-миндальных чёрточек в этом аромате тоже не было. Может и не яд. Ну, как и чесноком не пахло, то есть, мышьяка в вареве тоже не было. Терпеть процесс приготовления зелья, находясь в землянке, было невозможно. Никакой русской печи, куда баба Яга на лопате подсаживает детишек не было. Опять наврали в сказках. Да сейчас на всей территории России может ещё нет русской печи ни одной. Это же не всё так просто. Куча литых чугунных приспособлений нужно, опять же заслонка из железа. Кирпич правильный. Дофига чего нужно. И чего получается, что сказки про то, как Емеля на печи катается. Про гусей-лебедей и про бабку Ёжку — это сказки, придуманные в лучшем случае в конце девятнадцатого века, когда до всего этого можно уже дотянуться. В землянке был простой очаг сложен из камней разной формы и размера. Он был снаружи чуть обмазан растрескавшейся глиной, вот и вся печь. Дымил очаг неимоверно. Дым вытягивало в дыру на потолке, но только после того, как он занял собой всё небольшое помещение.

Закашлявшись, со слезящимися глазами, Сашка выбрался на полянку, окружающую землянку, и вдохнул полной грудью. Эх, столько хитина за один раз до этого Кох не потреблял. Озеро лесное было инкубатором комаров и мошек. Их было… мириады. Интересно, сколько в мириаде нулей? Больше девяти? Количество мошки и комаров вокруг озера можно было измерять именно девятизначными цифрами. Углядев свежую добычу, они все бросились на «новенького». Етическая сила. За минуту Виктор Германович покрылся полностью кровью. Он раздавливал за раз десять комаров и на это место тут же пикировало сто мошек, которые жалили гораздо больнее. Раздавишь их, и опять десяток комаров на квадратный дециметр кожи. А если учесть, что Сашка — дурень всё ещё щеголял практически голым, Анна только выкроила из его ночной рубашки полоску, которой можно срам прикрыть, то дециметров пригодных для питания гнуса было хоть отбавляй. Через пару минут, понимая, что эту битву не выиграть, окровавленный дурень, споткнувшись на высоких ступенях, вкатился назад в землянку.

— А-а-а! — сказал дурень Сашка.

— Дурень, — сказала Сашке кикимора.

Чего на правду обижаться. Где-то читал Кох, что организм у настоящих лесовиков, охотников, геологов и прочих лесопроходцев привыкает к укусам комаров и мошек и не больно уже, и не чешется, но геологом себя Виктор не мнил и потому всегда репеллентами пользовался, а вот тут в начале девятнадцатого века, как с ними? Да, хреново с ними.

Комары послетали с Сашки и обидевшись на него из дымной комнаты вылетели на свежий воздух. Он окинул помещение вновь заслезившимися глазами. Вон, у топчана, в самом низу, дым как-то закручивался и вверх поднимался. Если там улечься на пол, то можно и выжить. Что Сашка и проделал, стащил одну из шкур на земляной пол и улегся на неё, носов в мех зарывшись. Вскоре Морфей его своими объятиями задушил. Проснулся Виктор только под вечер. Ему шишига выдала немного этой варёной сгущёнки и заставила всё съесть.

— Что это? От чего? Что-то у меня болит? Вроде нормально себя чувствую? — завалил её вопросами Кох.

— Это от дурости. — Кратко пояснила кикимора Анна и сунула ему после сгущёнки зелёной коричнево-чёрный отвар. Едва Виктор Германович допил чуть горьковатую бурду, как его в сон начало клонить. Сон был странный. Коммерческий.

Стоит это Кох на рынке в Москве. В Лужниках. Сравняли стадион с землёй, всё одно никто на футболистов смотреть не ходит, чего на них смотреть, если они раньше всем проигрывали, а теперь их даже проигрывать не пускают. Стоит и торгует этой зелёной сгущенкой, по синеньким майонезным баночкам разложенной. На вывеске перед баночками от руки криво нарисованная табличка: «Средство от болезни Дауна. Цена один мильён рублей или один мильён долларов для иноземцев. Отпускается по паспорту». И очередь огромная к нему стоит из иноземцев в основном. А он кричит им супостатам, не занимайте больше, количество товара ограничено. Те возмущаться давай. Подходит к нему пузатый немец и говорит: «Я есть не занимайт, я есть платить сто мильён ойро». А Кох ему: «В очередь, сукины дети»!

К чему такие сны снятся? А да, перед тем как заснуть Анна — кикимора сказала, что сварила зелье от дурости его. Неужели такое возможно? Нет. Это же не болезнь. Это гены чего-то там не так разъединились, а после собрались. Жаль, конечно.

— А ведь есть поговорка: «мы то, что мы едим». А если зелёную сгущёнку есть, то вдруг…

— Семён Семёныч! Такой большой и в сказки верите.

— Эй, барчук, вставай, — кикимора потрясла его за плечо. — Завтракать сейчас будем. Я зайца поймала в силки. Тушёный будет с корнями камыша. Иди пока ополоснись в озере, весь в крови засохшей.

— Ага, я выйду, а они меня облепят. Кровь не засохшая будет, — то ли средство подействовало, то ли полтора почти месяца распевания Интернационала, но даже сам себя Сашка понял.

— Держи. Это от комаров. Отпугивает их, — в кринке такой небольшой была очередная сгушёнка. Эта была чистого зелёного цвета и пахла хвоей.

— Весь намазаться должен? — не понял, как это действует Кох.

— Дурень. Пальцем макни и несколько полосок на теле нанеси. Когда искупаешься и назад пойдёшь, опять нанеси.

— А вчера почему не дала, я мучился тут, дым глотал, — обиделся Сашка.

— Дурень, дым тоже лечебный был.

— Аромотерапия? — догадался Виктор Германович.

— Ароматная, — не стала спорить кикимора.

— И…

— Иди. Нам потом совет держать надо, как с князем разобраться. Яд-то есть, а вот как ему его преподнесть.

Ага совет в Филях. Сидят эдак в роденовских позах дурень Сашка и кикимора Анка и держат совет, как здоровенного князя грузинского повалить на землю и вливать ему в рот пару галлонов настойки Белладонны.

Средство действовало противокамаринное на троечку. Гнус всех мастей, в том числе и слепни сразу на него набросились, кто и отлетел, а кто и присосался, размахивая руками и даже забыв думать про равновесие в непослушных ногах Сашка добежал… ну, добрался до озера и хотел в него плюхнуться. Хрена с два. Берега илистые и топкие. Болото это, а не озеро. Он побрёл вдоль берега и нашёл место, видимо тут и кикимора купается. Берег был каменистый. Возможно, она и накидала камней. Молодец тогда, гальки были мелкие и не острые и позволили зайти в воду почти по пояс. Присев, Виктор Германович принялся сорванной по дороге травой, как мочалкой, смывать с себя кровь и комариные трупики. Лепота.

Назад. Опять чуть мазнув себя зелёной сгущёнкой, Сашка, добрался вновь до землянки почти вприпрыжку. Его жахнули в спину пару оводов и в лицо, которое он не намазал, несколько десятков комарих. Ссуки!

— Держи сбор от простуды, а то голяком шастаешь, ещё заболеешь, — шишига очередную коричнево-зелёную бурду сунула в глиняной чеплажке.

— Спасибо. Слушай Аня, а ты говорила, что в наше имение носила ягоды и меняла их на зерно, а ты не можешь сходить сегодня на разведку туда? Узнать, что там творится? Что с княгиней? Не ищут ли меня? И если ищут, то кто и как?

— А ягоды где? Их собрать надо? — да без труда не вытащишь и рыбку из пруда.

— Пошли собирать…

— Разве что малина поспела уже. Так ты голый пойдёшь, малина колючая? — оценила набедренную повязку кикимора.

— Ну, дай мне чего?

— Только бабкино старое платье.

Берестяные туески объёмом примерно литра в три наполнили малиной юные предприниматели только к обеду. Малину… м… ягоды малины размером с фалангу большого пальца ещё не вывели. Ягодки были мелкие и частью зелёные. Так что пришлось обобрать две плантации. Птиц шугнули расклевывающих красные ягодки, а медведя, положенного по закону жанра, не появилось. Кох попробовал несколько ягод. Читал книжки про попаданцев, и там, попав в прошлое, индивид малохольный начинает восторгаться воздухом и вкусностями всякими. Ну, вот попал. Колбасы вкусной нет. Вообще пока колбасу не пробовал в этом времени Виктор Германович. Немцы должно делают сосиски, набивая кишки свиные кровью и ливером, а во что набивать молочную колбасу? Вопрос. Только в те же кишки. Но в доме княгини Болоховской колбас не было. Ели каши. Очень редко с мясом. При этом не со свининой тушёнкой, а с петушками молодыми и изредка с зайчатиной. И это были не французские каплуны, а наши совсем не каплуны, поневоле вспомнишь бройлерных кур. Сюда бы того писателя идиота, который продуктами из прошлого восторгается. Сволочь!!! Ну, да бог с ним, если выживет и станет наследником имения, то попробует наладить быт, пока не до того.

А малина была мелкой и кислой. До вкусных специально выведенных крупных сладких сортов чуть не пару веков.

Набрали два туеска, и навка — кикимора пошла к озеру марафет наводить. Волосы от тины отмывать, сучки из них выковыривая, и маску зелёную с лица смывать. Княжич Сашка — дурень не утерпел и стал из-за большого ивового куста подсматривать. А чего, она его раздела и голого со всех сторон видела. Должна же быть справедливость на свете. А. Так себе. Ничего интересного. Худая, да даже тощая девка. Как говорится. Ни си… ни пис… и ж… с кулачок. Бросил это дело Виктор Германович и отковылял к землянке. Нет, он бы может и ещё посмотрел, но комары. Они стеной встали на защиту шишиги. В землянку их тоже успело немного набиться, но тут скорости шлепков хватало, чтобы кровь сволочи не всю выпили, а оставили на развод. Интересно, а чего они на карачунью не слетаются со всего леса, она там в самом доступном виде? Хотя, понятно. У него же княжеская голубая кровь — экзотика, не так много князей по лесу шастает. Вот на него и бросаются комарихи.

— Чего смотреть бросил, не понравилась? — зайдя в дом огорошила его кикимора Анна.

— Нет. Тоща, — рубанул правду матку Сашка — дурень. Потом подумал и добавил, — ещё комары за тебя стеной стоят. Не дают своих в обиду.

— Ну тут полюбуйся. Или отвернись, переодеваться буду. — Девица была завёрнута в кусок мокрой грубой, почти как мешковина, ткани. А ведь из конопли сейчас делают ткань и крапивы, нужно спросить. Может джинсу удастся получить. На сто процентов был уверен Виктор Германович, что первые джинсы Леви Штраусс делал из парусины, то есть, из конопли. И до них ещё двадцать с лишним лет. Можно попробовать опередить?

Рассматривать мослы вблизи не хотелось. Кох отвернулся к стене. Ещё маньяком вуайеристом посчитает.

Кикимора возилась не долго и пары минут не прошло, как она позвала:

— Смотри теперь. Оделась.

Сашка повернулся. Анна была в белом платье, не как невеста со всякими кружевами и пышными юбками. Так, просто чуть расклешённое белое платье с рукавами. По вороту шла незамысловатая вышивка крестиком, поверх платья повязан передник или фартук, чем они отличаются ещё бы знать? Он был из бледно-зелёной ткани. Голову украшал, полностью скрывая почти каштановые волосы, белый платок, повязанный как у мусульманок. Зелёные круги под глазами исчезли, и девушку даже милой можно было назвать. Нет, не обернёшься, и не будешь стоять рот открыв, если она мимо пройдёт, но если с его монголоидной харей сравнивать, то топ модель.

Сашка кивнул на немой вопрос, крутанувшейся перед ним кикиморы. На три с плюсом.

— Дурень ты, — обиделась шишига.

— Иди. А то, как назад возвращаться, тут около десяти вёрст.

— Не в первой. Ты очаг запали, чтобы гнус не одолевал.

Девушка подхватила в каждую руку по туеску и вышла из землянки. Провожать Кох не пошёл. Скорости разные.

Он убил ещё пару десятков комаром и решил последовать совету карачуньи. Стал очаг разжигать. После завтрака там ещё тлели угольки. Сашка набросал поверх щепок и веточек небольших и попытался раздуть. Зола поднялась в воздух и вместе с дымом залезла в глаза, уголёк, вроде еле тлевший, вдруг ярко вспыхнул, и поднесённая близко к нему монгольская рожица мигом осталась без бровей и ресниц. Красивей не станет, а уродливей уже некуда, так что — не беда.

— Твою налево! — сообщил костру Кох, но не прервал занятия. Остаться один на один с тысячами комаров было пострашнее Фауста Гетте. Получилось с энной попытки, щепочки с веточками вспыхнули и вскоре вполне приличный костерок получился. Дыма только не было. Виктор выбрался из землянки, сломал несколько еловых веток, вырвал пук травы и с этим вернулся в землянку. Дыма стало хоть взаймы давай. Комары потянулись на выход. Интересно, в этом лесу ели есть, а в его нет. Вопрос?

Подбросив ещё дров, точнее, веток, что были заготовлены Анной, и сырой травы, Виктор Германович добился массового излёта гнуса в открытую дверь и дыру в потолке. После чего он закрыл дверь и улёгся на топчан. Подумать было о чём. Про грузинского князя без разведданных, за которыми отправилась Анна, думать не стоило, что толку переливать из пустого в порожнее. Была другая тема. Холера.

Кох сейчас знает об этой болезни больше всех в мире. Даже народное средство, которое надо давать больным не точно, но помнил. Читал он как-то роман про попаданцев, и там была глава или две про холеру. Не поленился после Виктор и в интернете набрал: «лечение холеры народными средствами». Понятно, что убить насмерть эту индийскую бактерию жгутиковую отваром малины нельзя. Тут нужны специальные антибиотики. Зато резко можно ослабить тот вред, что сейчас медики наносят больным, пытаясь их лечить от холеры, и кроме того, нельзя бороться с самой болезнью без антибиотиков, но с её последствия почему нет? В общем, народное средство он нашёл, проверенное в будущем настоящими учёными с настоящими приборами.

Рецепт был простой и Кох его запомнил. Нужен корень репейника, листья лесной земляники, ежевики, малины и розы, ну, можно, наверное, шиповником заменить, да и сами ягоды шиповника добавить. Хуже не будет. На грамм сырья двадцать пять миллилитров кипящей воды и выстоять в темноте сутки. Этот отвар давать больным, чем больше, тем лучше. Если скоро холера доберётся до Москвы и Тулы, то уже следует заняться заготовкой ингредиентов.

Лежал Виктор на топчане и вспоминал, что осталось в голове о неправильном лечении холеры. Растерянность докторов понятна. Они привыкли к одним болезням и плохо ли, хорошо ли с ними справлялись. Чума ушла и ничего беды не предвещало, а тут эта птица — юстрица. Откуда не ждали явилась. Из Индии. Черт бы её побрал. Ещё и Гиппократ со своими жидкостями здесь явно был не в тему.

Вместо того чтобы предоставить заболевшему доступ к чистой воде, больному давали рвотное. Это чтобы вся желчь вышла наверняка. А ещё в обязательном порядке проводили кровопускание. И это при очень ослабленном организме. В некоторых больницах сверх этого бедным больным прописывали ртутные соли как лекарство, так что если человек сумел ни с того ни сего выжить после столь интенсивного лечения, то накопленная ртуть в почках не позволяла его назвать здоровым.

В Париже, как читал в той же статье Кох, лечились танцами. Кружились в вальсах новомодных по залу. Упал танцор, обделавшись, в обморок, и ничего страшного, унесли слуги, а остальные на паркете с фекалиями танцевать продолжают.

А ведь Левенгук давно микроскоп изобрёл. Ага. Ещё вспомнил Виктор Германович, что причину болезни очень долго не могли определить. Не верили врачи в вирусы и бактерии. Фамилии Кох не запомнил, но обнаружил один учёный возбудители холеры, а ему не поверили. Потом тот самый Кох, может даже и предок дальний, что туберкулёзную палочку открыл, вновь переоткрыл возбудитель. Только и ему не поверили. Группа учёных собралась, взяла мензурки с холерным вибрионом и выпила. И ни один не заболел. Так ещё на много лет отодвинулось понимание, как надо лечить холеру, и как она переносится.

В конце той статьи, которую прочёл тогда Виктор была как бы шутка, что прославилась борьбой с холерой гомеопатия. В модных тогда гомеопатических больницах, которые давали разведенные в невероятных дозах с водой лекарства или, если честно, то просто воду, и обматывали своих пациентов мокрыми полотенцами, люди выздоравливали. Выживаемость холерных больных у гомеопатов была в 5–8 раз выше, чем в классических медицинских учреждения. Просто нужно как можно больше воды давать, ведь причиной большинства смертей — банальное обезвоживание.

Не заметил, как с мыслями о спасении человечества заснул Сашка. Разбудил его стук закрывающейся двери. На пороге с приличным таким мешком за плечами, вся мокрая, стояла Анна.

— Рассказывай! — набросился на неё, вскочив с топчана, дурень.

— Пошёл ты в ж… — ладно, чуть мягче, — Помоги лучше. — Девушка стала сползать по стенке.

Виктор бросился к ней, прислонил к стене и попытался мешок из рук вырвать. С первого раза не получилось. Пальцы судорогой, что ли, свело у кикиморы. Еле разжал. И ощутил вес мешка. Это килограмм пятнадцать… Ага пуд. То есть, она — эта соломинка, тащила пудовый мешок десять километров. Двужильная. Дальше вдвоём, поддерживая друг друга добрались до топчана и Сашка сгрузил Анну на шкуры. Она улеглась, как покойница, вытянулась вся в струнку и руки сложила на Солнечном сплетении. Лежала тяжело вздыхала и глаза даже не открывала. Сначала снедаемый любопытством дурень хотел её подвигнуть на рассказ вопросом, но глянул на худую девочку, жалко её стало, подсел на топчан и стал по голове поглаживать. Платок сбился на шею, высвободив красивые плотные такие и толстые каштановые волосы чуть на висках в кудри закручивающиеся. Ну, плоек сейчас не лишку, так что природная кудрявость.

Мурлыкать кикимора не стала, но затихла как-то, перестала дышать даже. А потом как откроет свои карие глазищи. Интересный цвет у радужки, он, конечно, карий, но не коричневый, а почти золотой, необычные глаза. Такие ведьме и положены.

— Ты чего, дурень? — не меняя позы, одними губами спросила Анна.

— Тяжело было нести, пожалел, — застеснялся Виктор Германович.

— А-а. Да. Тяжело. А жалеть не меня надо, а тебя. — Кикимора села на топчане, оперлась спиной на доски стены. — Померла твоя матушка. Говорят, во сне умерла, тихо. Сердце не выдержало. От горя мол, что сынок сгинул.

— Не успел… — Сашка встал и направился к выходу. Одному захотелось побыть. Эта женщина была ему никто. И она любви материнской к нему не сильно-то выказывала. Или может перегорело за пятнадцать лет. Намучалась с дауном. Но он хотел её спасти. И не успел. Сам виноват, чего полез подслушивать, чего нового хотел услышать? Надо было просто по плану действовать. Яд был. Вино было. Уж придумал бы как объединить две жидкости. А теперь что?

— А теперь что делать будешь? — прочитала его мысли подкравшись сзади ведьма Анна.

Сидели вместе на топчане, смотрели как потрескивают прогоревшие угольки в очаге, покрываясь серым налётом пепла.

— Жизнь, тоже как пеплом сейчас покрылась, — Сашка махнул рукой, прогоняя непонятливого комара. Дымили же. Чего не ясно? Вам тут не рады.

— Жалко тебя, дурень. Что теперь делать-то будешь? — кикимора взяла его ладонь в свои и сжала. Холодные ладошки. Нечисть. Одно слово.

Сашка тряхнул головой, дурные мысли из неё выбрасывая, хватит жалеть себя. Вон, девки уже утешают. Докатился.

— Что задумали, то и буду…

— Будем. Тебе, дурень, без меня не справиться, — кикимора ткнула его кулачком игрушечным в бок. Острый какой и жёсткий кулачок. Последние сопли из головы выбил.

— Ай! А чего ты меня дурнем обзываешь? — Интересно же.

— Так ты дурень и есть. Ты себя видел? Сходи к озеру глянь. Как есть дурень! — фыркнула шишига.

— Я есть Грут.

— Чего? Какой кнут? Ох, дурень. Что делать будем? Яд у меня есть. Он без запаха, и цвета почти нет. Если в бутылку с вином, как ты хотел булькнуть, то и незаметно будет, — снова ткнула его в бок Анна. На этот раз локтем. Не повезёт её мужу будущему, все конечности у неё острые. И там острое все…

— Там штопор нужен, — вспомнил проблему Виктор Германович.

— Топор? — ну с дикцией получше стало, но до идеала далеко.

— Ш… топор. Это такой инструмент, пробки из бутылок вынимать. Закручиваешь в неё и дергаешь потом. Винт. — Кох показал, как вкручивают штопор.

— А без него нельзя? По-другому открыть можно?

— Гусары саблей открывают. Как-то выбить ещё можно, но не с нашими силёнками, — замахал вновь культяпками Сашка — дурень. Комар не отставал, назад припищал.

— А где этот ш-топор достать? — кикимора тоже ввинтила чего-то.

— В буфете лежит. Но с моими руками не завернуть и не вытащить потом, — показал тоненькие ручки Сашка с кривыми пальцами.

— Так а я? Вдвоём пойдём. Собак не слышала? — повернулась к нему шишига. Ух ты, в свете догорающих углей глаза просто волшебные стали. Прямо жёлтые с красным отливом. Не страшные при этом, а притягательные, так и хочется в них заглянуть.

— Нет у нас собак. Мать лая не переносит. М… Не переносила.

— Ну, будет себя жалеть. Некогда. Потом я тебя пожалею. Нет собак и хорошо. Сегодня идти надо. А то послезавтра похороны. И народ соберётся, а сейчас если вино откроют, то только сами умрут.

— А если не будут пить? Потравим родственников и соседей? — вдруг дошло до Сашки.

— Дурень. Как им на радостях не выпить. Собирайся, пошли. Нам ещё десять вёрст до твоего Болоховского идти. Хорошо, хоть небо ясное и луна на небе, — кикимора Анна вскочила с топчана и дёрнула дурня за рукав бабкиного платья. Так в нём и ходил. Нет ведь другой одежды. Унисекс.

— Я десять вёрст не дойду? Больше километра мне не пройти.

— Чего, какие киметра? — остановила порыв девушка.

— Больше версты мне не пройти, я пробовал, — ткнул пальцем в свои ножки худенькие Кох.

— Тогда лошадь нужна. Сиди здесь, я к реке. Уведу у пацанов. Они сейчас в ночном, там больше двух десятков лошадей, а эти трусишки, как меня увидят, так разбегутся. Переодеться и намазаться надо.

Не было шишиги с час. Санька даже закемарил и заснул бы, но пара надоедливых комаров крутилась у уха. Одного прогонит… А! Одну прогонит, вторая подбирается, пищит, но лезет. Это не про… Это про комаров.

Потом топот раздался. Сашка подорвался и полез в ночь из землянки. А ведь красота. Опять всё небо усеяно звёздами. Опять млечный путь полноводной яркой рекой пересекает небо. Опять, чуть обкусанная с боку правого луна, с оспинами своими, сияет, готовая указывать дорогу паре молодых отравителей. Мстителей.

— Наша мстя будет страшной, — пробулькал под нос Виктор Германович, и тут увидел коня, которого умыкнула у пацанов в ночном кикимора.

— Твою мать! — это про себя. Девочка же сирота. — Это же конь князя?! Он как всё ваше село стоит.

— Ему на том свете не пригодится. Подержи его за уздечку. Сейчас принесу зелье и поедем.

— Так поедешь, — Кох мотнул головой на кикиморский наряд намекая.

— Так и поеду. Если что, от страха помрут. А не помрут, так обсерутся.

Залезали на великанскую почти лошадь… на великанского почти жеребца (не перепутаешь платья нет) долго. То пытались подтягивать вверх Сашку. Кикимора взгромоздилась на спину и попыталась за руку подтянуть дурня. Не вышло. Нет сил ни у того, ни у другой. Потом Анна слезла и решила снизу подтолкнуть дурня и попала рукой в… и схватила рукой за… А чего трусов-то нет.

— Теперь я обязан на тебе жениться, — сообщил кикиморе Кох, когда всё же оба взгромоздились на вороного жеребца.

— Чего напиться?

— Поехали.

Вороной жеребец летел по дороге, чёрная грива его развевалась на ветру… Да, хрен там. Дорога до Болоховского от леса кикимирного была чуть лучше той дороги с двумя огромными колеями, но мчаться по ней галопом или рысью ночью было бы дуростью. На вороном коняке сидели точно два дурня, один так со справкой, вторая просто безбашенная, но и у них хватило на двоих одной извилины, чтобы ехать шагом. Сорвётся нога жеребца в ямку и кувыркнутся они с этого монстра о твёрдую землю. Можно и к праотцам отправиться, а можно к имбецилизму добавить перелом позвоночника и ходи потом… под себя, прикованным к топчану. Не хотелось.

Виктор Германович вспомнил песню, что Никулин про зайцев пел и припев напевал:

— Ты чего мычишь, барчук? — Анна ехала впереди и Сашка — дурень прижимался к ней, держась руками за талию. Сначала. Но дальше не заладилось. Ехать на лошади охлюпкой Виктору Германовичу довелось в первый раз. Ах да, не охлюпкой тоже первый. Ни разу до того Кох на лошади на ездил. А уж на огромном жеребце и подавно. Потому, трясясь всем телом и непрерывно колотя коня по брюху голыми пятками, не от того, что быстрее хотел, а от того, что они — пятки сами телепались, Сашка стал сползать боком со спины великаны. Пришлось вцепиться в кикимору сильнее и плотнее прижаться. Ну и запел песню. Это чтобы не бояться.

Потихоньку стал привыкать и тут сообразил, что обвил тонкую фигурку шишиги руками почти крест на крест и ладонями прижался к бугоркам непонятным. Правой к левому, левой к правому. Чуть не отдёрнул, сообразив, чего это за бугорки с пипочками.

— Песню пою. Про нас, — руки не отдёрнул. Страшно. Ну и приятно… чуть.

— Громче давай.

Ехали долго. Ну километров семь в час скорость пешком у коня. Так что больше часа. Дорога эта от грузинской вотчины до Болоховского проходила так, что село само оставалось в стороне. Подъезжали с северо-запада. Обогнули поле небольшое и около озера с лещинами спешились. Первым Анна спустила, придерживая за руку, Сашку, и он сразу повалился в траву, так устал с непривычки. Девочка спрыгнула, привязала уздечку к стволику лещины и склонилась над болезным.

— Ты чего, дурень? — лоб зачем-то потрогала ему.

— Устал.

— Ты, барчук, брось это. Скоро светать начнёт, а у нас ещё конь не валялся.

— Повали. Сейчас ноги чуть отдохнут и спина, — промычал Санька.

— Вина? Чего вина, мне за вином идти? — кикимора поближе рожицу, вымазанную зелёным, к нему придвинула.

— Сейчас пойдём. Помоги встать.

— Спать? Ты чего мямлишь, дурень? Какой спать, светает, говорю, скоро. Пойдём! — она схватила его за рукав бабкиного платья и… оторвала почти. Материя хлипкая затрещала по шву.

— Встаю.

Со второго раза получилось. С первого кикимора не удержалась, и они вместе рухнули в траву. Рукав оторвался до конца.

А ведь хорошо, что собак нет. В усадьбе тишина. Всхрапнули кони в конюшне, когда они к крыльцу подкрадывались, но ржать и звать хозяев не стали, наверное, признали Сашку — дурня. Кох читал где-то, что чутьё — нюх у лошадей лучше, чем у собаки. Из них нужно было питекантропам выводить сторожевых псов. Зубы больше, нюх лучше. В общем, не ту страну обозвали Гондурасом, как скажет через сто восемьдесят лет Николай Фоменко.

На первом этаже в буфете штопор должен был находиться. Буфет был красивый такой — резной, а потом белой краской покрашен. Стоял он в углу гостиной сразу у входа. Нужно было зайти в парадное, потом пройти метров пять по холлу и справа будет дверь в гостиную. Обычно её всегда закрывают, а то толпы мух налетят. Эти писатели, что попаданцев в прошлое забрасывают про мух совсем не думают. Они себе «Вишневый сад» Чехова, начитавшись, представляют. Девушки в белых платьях, веранда, чаёвничают, а оттуда вид на вишнёвый сад весь бело-розовый. Красота. Ну, да. А то, что рядом с барским домом конюшня, птичник, коровник и свинарник, а в большинстве поместий и собачник, тьфу — псарня, забывают писатели. Мух всё это приманивает мильёны. Ложкой из воздуха черпать можно, и как не закрывай двери, всё одно тучами по дому летают. У Болоховских даже мальчик был специально обученный, который ходил и мухобойкой снижал поголовье. Целый день. И до нуля ни разу не довёл. Новые налетали. Звали пацана Кириллка и был он старшим братом Машки — переводчицы.

Дверь чуть скрипнула. Выпороть всё же их плотника надо. Опираясь на кикимору Анну, Сашка зашёл в гостиную и направил девчонку к буфету. Стеклом понятно никаким он не был застеклён. Не те времена, не стеклянные. Дверь была глухой, деревянной из тонких дощечек набранная. На полке, как и запомнил Виктор, лежал штопор. Орднунг это хорошо. Каждая вещь лежит на своём месте.

— Эта штуковина, — ткнул пальцем Кох в штопор.

Анна взяла и головой мотнула, мол, веди к вину, чего опять за титьку схватился. Само получилось. Когда Анна открывала дверь, то чуть ею не зацепила имбецила. Он отшатнулся и рукой потянулся, опору разыскивая. За что получилось, за то и вцепился. Привычка опять же.

— Пошли, это в подвале, — с неохотой отцепился. Нет, не из-за вожделения медицинского этого прыщика, из-за боязни равновесие потерять.

Подвалом или винным погребом это помещение назвать было неправильно, наверное. Дом строили на холме и получилось, что в этом месте склон. Архитектор это обыграл грамотно и построил под половиной дома цокольный этаж. Метра в два высота. Из холла туда вёл коридорчик и пару ступенек вниз. Дошли гуськом, открыли дверь. Темнота. В гостиной луна вполне себе все рассмотреть позволяла. А тут окон не было. Выключателей тоже. Зажигать шарик светящийся в руке ведьма Анна не умела, а чиркать тут кресалом, чтобы огонь высечь и свечку запалить не правильно бы было. Услышат ещё наверху. Пришлось идти на ощупь. Чуть-чуть свет в открытую дверь из холла попадал. Сашка довёл кикимору до угла ближнего, где и стоял шкаф открытый или этажерка, должно быть, так нет, боковые стенки-то есть. До конструкции довёл, где последний раз вино видел. Общупали. Стояло всего две бутылки.

— В обе? — пропищала-прошипела ему в ухо шишига.

— Да. Как показывал, вкручивай в пробку.

Назад, когда на дорогу выбрались, что к лесу ведёт заповедному с кикиморами и шишигами, уже светать начало. Не вставал восход, как в стихе:

Нет пока просто небо посерело и мириады звёзд стали потихоньку растворяться, остались сначала самые яркие — Бетельгейзе, должно быть, всякие. Ещё бы знать, где она. Потом вскоре и они попрятались, и только Венера на востоке сиять осталась. Поспешали. Анна время от времени пятками пинала животик вороного великана и тот с задумчивого шага на короткий период переходил на вдумчивую рысь, но ленивый был англичанин этот. Как там грузинский князь его обзывал Суффолк-панч? Суффолк — это графство в Англии, а что такое «панч»? Эх, не занимался Кох никогда скотоводством… лошадиноводством. Тут специалист нужен. Всю жизнь рассаду выращивал. Саженцы. Если вдруг придётся этими княжескими конями заниматься, то надо специалиста искать.

Сашка сидел опять позади шишиги Анны и трусил, обхватив её и прижавшись. Кикиморе видимо нравилось, раз не дёргалась, или притерпелась уже, смирилась, как с неизбежным злом. Ну подумаешь, дурачок за титьки схватил. Пусть ему. Нечего радости убогого лишать.

Приехали, Анны сгрузила опять на грешную землю молодого отравители и пятками в очередной раз брякнула конику по пузе.

— Отведу мальчишкам в ночное, а то их запорют до смерти.

Виктор Германович согласно кивнул. Он и не подумал о мальчишках деревенских, и взаправду, за утерю коня стоимостью в полторы тысячи рублей на серебро забьют ребят до смерти. Ускакала навка, а Сашка кое-как доковылял до леса и там, выбрав палку поровнее, стал переходить от дерева к дереву по тропинке узкой, направляясь к землянке. А потом надоело зайцу бояться… да, надоело. Отбросил палку и пошёл. Нужно же учиться ходить? Сколько можно?! Нет, чуда не произошло. Не Иисус. Но от дерева к дереву по нескольку шагов делал.

В избушке он свалился на топчан, прикрылся тем куском серой материи, что использовала вместо банного полотенца Анна и отрубился. Получается, всю ночь не спал. Да не просто бодрствовал, а мотался на коне за три девять земель, да ещё и яд в бутылки с вином подливал, что душевному спокойствию тоже не способствовало. Пусть и не сам, а кикимора лила, но он ведь рядом стоял и, выходит — полностью причастен. Пока всё это творил, то не думалось, что это убийство двух человек. Не из пистолета палил, не шпагой тыкал. Капнула Анна пару капель в бутылку, заткнула пробкой и назад на полку поставила. Ни крови, ни грохота выстрела. А вдруг не отравятся? Укладываясь на топчан, Виктор думал, что мучимый совестью, не уснёт. И ошибся. Только вытянул ноги и уже вырубился, и ни кошмаров не снилось, ни других снов. Отрубился — правильное слово.

Разбудила его Анна. Растолкала.

— Барчук просыпайся, уступи место девушке. Я обед сварила и лекарства тебе от дурости, ты суп похлебай и выпей вон в той кринке отвар. Как солнце садится начнёт, меня разбуди.

Кикимора в своём кикиморском наряде вытянулась на шкурах и засопела. Кох брякнул себя ладонью по лбу, потом по жопе, потом по плечу. Нет, не честно так, они такое дело сделали, так намучались, на смертоубийство пошли, а комарихи, как пытались его голубую княжескую кровь испить — продегустировать, так и не изменили своего намерения, при этом над лежащей шишигой ни одного, а над ним туча. Пришлось сначала идти на улицу опростаться, потом искупаться, потом дровами загрузиться, ну и травой прихватиться. Когда дым заполнил землянку и комарихи полетели через распахнутую дверь и дырку в крыше на улицу, Виктор, наконец, добрался до харчей. Это была каша. Из тех, видимо, зёрен, что принесла вчера навка. А как каша из зёрен пшеницы называется? Про полбу Пушкин писал, может она и есть. Хрень это, а не полба, за что там бился с попом хитрец Балда из его сказки. Не вкусно. Пресно. Мяса нет, даже маслица постного и то нет. Про маслице нужно подумать, вспомнил Виктор Германович, вроде ещё не начали давить из семечек. Нужно будет опередить конкурентов.

Кое-как, несмотря на голод, Сашка запихал в себя разваренную пшеницу и перешёл к десерту. На этот раз средство от дурости было другим, не сгущёнка зелёная, а напиток по цвету грузинский кофе напоминающий и по консистенции тоже. Один осадок. Как эти грузины эту бурду пьют? Пришлось их подвиг повторить. Нет, Кох был вполне себе разумным человеком с двумя верхними образованиями и с огромным жизненным опытом, и понимал, что генетические болезни ни сгущёнкой, ни кофе недоделанным вылечить нельзя, но надежда умирает последней. Чего мы знаем про народную медицину и знахарок, как-то зубы заговаривают, как-то от бесплодия лечат, почему не могут эту двадцать первую хромосому разделить на три части и одну лишнюю выкинуть?

Словом, допил, постелил рядом с костром, догорающим, тряпку и прилёг.

— Барчук, просила же на закате разбудить? Вот дурень!

— Ой, прости, Аня! — Виктор Германович потряс тяжёлой со сна головой.

— И что теперь делать? — зыркнула на него кикимора.

— А чего делать? Ты не сказала зачем тебя будить? — Аргумент же.

— Хотела к вам в усадьбу сходить, узнать…

— На разведку?! — тяжко вздохнул Сашка и развёл руками, ну, да, на разведку надо. А то ведь ему ещё нужно появиться в Болоховском и объяснить своё отсутствие.

— Теперь утром только, ночью не пойду. У кого там спросишь? — Кикимора глянула в пустую чашку. — Нужно поесть приготовить, проголодался небось, барчук?

Сашка прислушался к организму, со сна и не поймёшь, но поесть — это всегда хорошо.

— Сейчас бы пирожков с малиной.

— Ох, дурень, навязался ты на мою голову. Где я тебе пирогов возьму? Выбирай каша та же или каша из корней лопуха.

— Не Мишлен. Давай ту, которую быстрее. — Это Коху пузо подсказало, что-то там вовнутрях забулькало и засосало.

С кашей из корней лопуха и прочими корешками Анна провозилась больше часа. Часов нет, но живот булькал и говорил, да сколько можно ждать, так что час… Наверное.

Гадость. Была гадостью, гадостью и осталась и даже голод не помог.

Весь час до еды, во время самого ужина и подготовки ко сну и не думал даже Виктор про грузина и его сестру ложную. Отравятся — хорошо, не отравятся, нужно будет после похорон и после того, как родственники разъедутся вновь наведаться в имение. Рубикон перейдён, Гордиев узел разрублен, Карфаген должен быть разрушен.

Сволочи. Нейроны в голове. Всё, поели, угнездились, кто на топчане, кто рядом и нужно спать, утром ведь Анне идти, а Сашке переживать, её ожидаючи с вестями. А нейроны спать не захотели устроили гадалки. Нет, так-то вопросы задавали правильные. Он их изредка и сам себе задавал, ответа только не получал. Вот, отравится князь и помрёт насмерть, и сестрица издохнет. И придёт он в… бабкином платье в Болоховское. И чего???

— А где ты был, дурень? — спросит его Иван Карлович. А Трофим — плотник косорукий, у которого двери скрипят и из-за которого он здесь оказался, добавит, — Ась?

И чего говорить.

— Я, товарищи, четыре дня по лесам и буеракам ходил.

— Да, ты брешешь, дурень, ты ходить-то не умеешь без Машки, а тут четыре дня? — скажет управляющий. А плотник добавит, — Ась?

— А я ползал на брюхе, потому и долго, — промычит Сашка.

— А почему ты в платье бабкином, дурень? — спросит вороватый управляющий Иван Карлович, а плотник косорукий, который и дверь-то смазать не может, чтобы не скрипела при подслушивании, и кровати чтобы не скрипели при… ну, не скрипели, скажет, почесав затылок блохастый, — Эвась?

А если серьёзно? Что говорить? Где был четыре дня? Вопрос.

А больше всего Сашку теперь заботило, что ли, что будет с ним. В предварительном плане по отравлению грузинского князя и его мнимой «сестры» получалось, что матушка — княгиня остаётся живой и всё продолжается, как и было до того. Он учится ходить и говорить и пытается порегрессорствовать, а матушка с управляющим деньги проматывают и воруют. Идиллия.

Теперь так не получится… Наверное. Нет Натальи Андреевны. Даже если грузины эти отравятся и в ад отправятся, то его никто в имении рулить не оставит. Чтобы имбецилы имениями управляли — это перебор, а несовершеннолетние дауны, чтобы хозяйством в одиночку занимались, так совсем фантастическая фантастика. Сто процентов, что сестрица Ксения заберёт его в Тулу к себе. Ну, плюсы были, имея под рукой Тульский оружейный завод с его тысячами мастеров двигать вперёд прогресс проще. Ту же маслодавилку — пресс для подсолнечных семечек пойди в деревне изготовь, а в Туле не должно быть проблемой.

Под такие мысли и мерное потрескивание угольков в очаге Виктор Германович и заснул. Сны не снились, даже комары перестали донимать. Проснулся Сашка от того, что на него Анна наступила, слезая с топчана.

— Вставай, дурень. Нужно поесть, да пойду я в Болоховское, новости узнаю.

— Осторожнее там.

— Ты тут осторожнее, не спали хижину.

Как там? Ждать и догонять хуже всего.

Умный человек придумал. Ждать пришлось Коху долго. Бесконечно долго. Считать Виктор Германович умел. Даже интеграл знал. Не помнил какой, но знал. Раньше. Давно. В школе. Так про счёт. Тут можно без интеграла обойтись. Десять вёрст до его имения от лесной избушки. Надо думать, что это реальный мир, и порталов никаких нет, тогда назад ровно те же десять вёрст. Итого — двадцать один километр. При средней скорости человека в пять километров в час, получится — четыре часа пешкодралить, плюс нужно разведку Анне произвести, с дворовыми пообщаться. Ещё час. Итого: раньше, чем через пять часов ждать Анку — пулемётчицу, тьфу, Анку — разведчицу не стоит. А если учесть, что это хрупкая девушка, и ей нужно, может, и сесть отдохнуть, то и больше получится. Это математика. А чуйства говорили, что блин всё пропало — вокзал отходит, бери чемоданы и беги. Напридумывал, что поймал князь грузинский Анну и выпытал у неё огнём местоположение избушки, кочергой раскалённой, и теперь он с ружом мчит сюда на вороном коне. А, ну да, на вороном не может. Они тут остались, ладно, на гнедом мчит.

Даже вылез из землянки Санька и спрятался среди ёлок. Надолго на получилось, через ветхое бабкино платье комары вонзились в него со всех сторон. Пара за губу цапнула, десяток за многострадальный нос, который и без того побаливал, а тут он по нему ещё и ладошкой шваркнул. Сопли и слёзы сразу побежали. И плюнул Виктор на страхи. Принёс в землянку хвороста, принёс травы и веток еловых и устроил в очередной раз дымовую завесу. Полегчало. Забился в щель перед топчаном и, закрывшись с головой тряпкой, затих. Нет, не заснул, лежал и продолжал выдумывать напасти. Но время шло, а напасти на гнедом жеребце не появлялись.

Анна пришла уже после полудня. Солнце в дырке в крыше сместилось прилично. Виктор даже на основе этого большого солнечного зайчика на полу попытался часы нарисовать. Настоящие солнечные, палку воткнул в пол. Так себе получилось, но полдень точно прошёл.

Рожица была у Анны задумчивая. Девушка села к очагу на корточки и поворошила веткой угольки. На Сашку поглядела странно, вздохнула и выдала.

— Померли.

— Князь Русиев и сестра его подложная? — уточнил Сашка — дурень.

— Они тоже.

— Тоже?

— Душегубцы мы, дурень. Этих твоих гадов не жалко. Кроме них отравился управляющий ваш — Иван Карлович и дворовый Трофим, — Анна замолчала, сидела тихо и помешивала угольки веткой. Та вспыхнула и только после этого словно очнувшись, девушка её выбросили и креститься стала размашисто, — Душегубцы мы!

Кох от известий на топчан плюхнулся. Ну, «шалость удалась». Всё случилось не так, как планировал он, и даже не так, как они с кикиморой задумали, но главное получилось. И Сергей Александрович Русиев, на самом деле князь — Сергиа Сандрович Русишвили и его сестра Тамара, а в заправду Татьяна какая-то, мертвы и ему теперь ничего не грозит с их стороны. А со стороны закона? Связать дурня с отравлением не просто. Во-первых, он и есть дурень, а во-вторых, его не было дома четыре дня. Кстати, пора бы уже и двигать домой, а то до темноты не успеют. Стоп. А как он прошагает десять вёрст? Точно не на свих культяпках. Это на сутки растянется… Стоп. Именно это и надо. Он должен добраться еле живой и прошагав десять километров. Тогда его версия, что он бродил по лесу, пока не вышел на дорогу и полз по ней, будет гораздо более правдоподобной, чем если он чистый и пропахший конским потом появится. Нельзя ехать на лошади. Нужно идти пешком и прямо сейчас — голодным, чтобы видно было, что он голодный, что голодал пять дней, ягодами и грибами сырыми в лесу питаясь. Шишками ещё. Не шутка. У матушки — княгини варенье было из молодых шишек сосновых. Вкусное.

А управляющий с Трофимом?

— Если тебе легче станет, то я уверен, что управляющий наш был вором, и именно он разорил имение, а из-за этого плотника князь меня и утопил. Лодырь был и пьяница.

Анна кивнула. Чему непонятно, то ли, что легче, что не приличные люди погибли от её руки… рук. Двумя же руками наливала яд в вино. Или кивнула, что управляющий — вор. Все управляющие — воры. Что же это за управляющий, который личную шерсть не путает с государственной.

— Слушай, Аня, я тут вот чего надумал, — и Кох рассказал девушке про квест десятикилометровый.

— Правильно. А сможешь дойти? — вынырнула из идолопоклонничества кикимора.

— Нет, конечно. Ты поможешь. Отдыхать будем.

— Хорошо. Я только перекушу, а то сама не дойду, и воды из родника наберу.

Вернулась Анна через пять минут с туеском полным воды и достала из сумки, что с собой таскала в Болоховское, ломоть чёрного хлеба.

— Кухарка ваша дала. Пожалела сиротинку, я нищенкой прикинулась.

— Ты и есть сиротинка и нищенка, — донёс до навки правду матку Сашка — дурень.

— Это я-то не така, два бидона молока, сзади два окорока… — не так немного, — Это я-то нищенка! Смотри. — Девчонка шмыгнула под топчан, отклячив острый и совсем не аппетитный зад. На такой и не покусишься, разве совсем с голодухи. Вылезла в саже, земле и паутине перемазанная назад шишига с горшочком. Не сильно большим, не с таким, как в кино про Буратино кости Карабас кидал, а так — с поллитра. Тряханула им. Послышался звон. Анна подползла на коленях поближе к Сашке и высыпала ему под ноги грязно-чёрно-босые монеты из горшочка. — Вон сколько богатства!

Сашка нагнулся. Монеты были разных государей, но после Екатерины второй не было. Он пересчитал, тринадцать золотых империалов или десятирублёвиков Екатерины и двадцать восемь серебряных рублей разных государей. Чуть не полный набор, разве Петра третьего не хватает. Клад, наверное, нашла кикимора в лесу?

— Это я здесь в землянке нашла. Богатство? — глазёнки золотые блестят, в них золотые монеты ещё отражаются.

— Для кого как. Десятирублёвики золотые они есть — стоимостью десять рублей. Рубли стоимостью рубль так и остались. То есть, тут пусть сто шестьдесят рублей. Дворовая девка, от управляющего слышал несколько дней назад, тридцать рубликов на рыке стоит. Можно пять девок купить. Это много. А графья и князья всякие проигрывают в карты десятками тысяч рублей. За ночь. В сотню раз больше, чем здесь. Конь этот вороной стоит в десять раз дороже, чем твой клад. А что ты делать собираешься с ними?

— Выкупиться хочу!

— Ох, едрит твою налево. Не получится у тебя, Анна. Ты в бегах, тебя полиция ищет. Поймает и на каторгу отправит в Сибирь, а деньги просто отнимут.

— Как отнимут? — не поверила шишига.

— Не время сейчас, спрячь на место свой клад. Вот я стану хозяином Болоховского и выкуплю твою… мёртвую душу у той барыни, а потом вольную дам.

— Обещаешь?

Кох кивнул и вдруг осознал, что они так долго говорят, а Анна его хорошо понимает, да и он сложные слова типа «десятирублёвик» почти без запинки произносит. Неужели настои, отвары и сгущёнка зелёная, что Анна его потчевала, сработали, и он стал нормально говорить. Или это два месяца упражнений и логопед помогли?

— Поела? Прячь горшок и пошли. Нам в такую даль переться.

Шёл отряд по берегу, шёл издалека, шёл в обносках бабкиных даун лишь пока. Голова повязана, на скуле синяк, след за ними тянется, тут прошёл дурак.

Синяк Сашка заработал, оступившись и приложившись скулой о дорогу. Сначала по ней шли. Потом вдали за полем, Сашка увидел речку и говорит человеческим голосом.

— А рядом с нашей усадьбой речка протекает. Это она?

— Тут других нет, — пожала плечиками Анна.

— Пойдём тогда вдоль реки, а то кто-нибудь проедет по дороге и увидит нас.

— Пошли.

Тоже квест — по стерне ходить. Ржаное поле убрано и даже снопики уже увезли, а стерню, гады, оставили. Босиком по ней идти с непривычки удовольствие на троечку. Зато потом по травке идти стало легче. Не долго. Скорость. Через каждые двести — триста метров приходилось останавливаться, садить на эту травку и отдыхать. Вода в туеске кончилась и, профильтровав через бабкино многострадальное платье, взяли воду из реки. Сашка пил внутренне напрягшись. Холера уже начала свой загул по России матушке. Только от этой гадости сейчас не хватает помереть. В такой ситуации не простой выжил, а от поноса умрёт — обидно. Сколько они так прошли Виктор Германович посчитать не мог, только приблизительно. Они остановок десять сделали, если по двести — триста метров проходили, то получается около двух с половиной вёрст прошли. Четверть необходимого. А уже закат. На западе Солнце забежало за лес.

— Зря мы к реке вышли, — присаживаясь в очередной раз на траву, буркнула кикимора. — Ночью по дороге всё же легче идти, там дальше берег будет заболоченный.

— Сейчас передохнём и можно назад вернуться, — не стал спорить с ней Сашка.

— Дурень, ты. Дорога, вон, вдоль леса идёт, до неё теперь чуть не верста. Так мы никогда не дойдём. Пойдём уж вдоль реки. И я дура, тебя послушала.

В грязь ночью залезли. Почти болото. Все изгваздались с ног до головы, а следом сразу залезли в настоящие заросли шиповника. Хотели обогнуть, а там овраг, а с другой стороны, заболоченная пойма. Решились переться сквозь шиповник, как и все оптимисты думали, что тут не может быть его много. Лучше двадцать саженей по кустарнику, чем пару сотен по болоту. А оказалось, что заросли может и больше двухсот саженей. Все в кровь изодрались и сотни занос во все места посадили.

Рассвет застал туристов в том месте, где река сворачивает на восток от Болохово. Дальше нужно будет с полверсты идти по полям. Слава богу, это не озимая рожь уже скошенная, а яровая пшеница, и она ещё в молочной только спелости. С голода и такая штука — еда. Набирали полный рот и жевали, потом мякину и ости выплёвывали. Анне был проще, она шла впереди и руки у неё свободные, а Сашка шёл за ней, держась за поясок передника одной рукой и за палку второй. Приходилось останавливаться, отпускаться от кикиморы, набивать рот неспелыми колосьями и только потом снова шагать.

Тут-то их и заметили.

— Всё, дурень, ты дальше сам, нельзя мне попадаться, а то сдадут в полицию, — хлопнула Сашку по плечу кикимора и упав на колени, чтобы её не видели, поползла с поля к реке.

— Помни выкупить обещал! — услышал её голосок Сашка и упал на землю. Силы кончились окончательно. Сознание не покинуло, но всё дальнейшее он видел как бы через пелену. Вот над ним крестьянки склонились, вот его мужики за руки и за ноги выносят на дорогу. Вот укладывают на телегу. Вот… А вот дальше ничего не помнит.

Конец второго акта.

Что-то капнуло на щеку. Это Сашку и разбудило. Он открыл глаза. Над ним склонилось лицо Ксении — старшей сестры. Из обоих карих глаз стекали ручейки слёз и каплями уже пикировали на болезного, сидела сестра на стуле возле кровати и капали слёзы в основном на грудь, а тут сестра решила чего-то привстать, муху, может, отогнать с братика и слёзы стали скапывать на побитую Сашкину физиономию. Живая вода его и разбудила.

— Сашенька! — Ксения увидела, что братик проснулся. — Доктор, он проснулся! — Повернувшись в сторону двери, закричала сестрица.

Протопали шаги по лестнице, по скрипучим ступенькам, (блин блинский почему в этом доме всё скрипит), потом протопали по коридору и в комнату влетел доктор Тимофей Иоганнович.

— Ну-ка, ну-ка, позвольте-с сударыня! — даже не помыв руки полез трогать дурня эскулап. Он ему веки задрал, рот нажав пальцами на щёки открыл, глянул в него и даже закрывать не стал. Потом привалился ухом к груди. Точно стетоскопы изобретут после этой эпидемии. Нет пока. Приходится врачам касаться ухоб больного, что при холере явно не желательно.

— Дыхание слабое… Пульс неровный, глаза тусклые, язык белый… — доктор потрогал синяк на скуле. — Плохо всё… Но жить будет. Говорить можете, молодой человек?

— Могу. (оу). — Специально промычал Кох, не нужно пока весь прогресс показывать.

— Хорошо. Это хорошо. Думаю, нужно, чтобы больной неделю полежал. Бульончиками его покормите. Рыбным, куриным, с мукой. Прямо туда и замешивайте при варке, такая густая чтобы получилась консистенция.

— Тимофей Иоганнович, а не лучше его в Тулу к нам перевезти? — подошёл сзади князь Николай Иванович Болоховский — муж Ксении.

— Конечно же лучше, Ваша Светлость, непременно-с надо в Тулу-с перевезти… Но не сейчас. После-с. Сейчас уморите в дороге. Недельку сказал, не меньше. Я через неделю появлюсь, осмотрю Сашеньку и решим тогда. А сейчас извините-с, ещё больной есть, у Третьяковых что-то случилось, тоже отравились видимо. Рвёт-с у них кого-то, прискакал от них мужик. Извините-с за натурализм.

— Холера, — забыл, что надо мычать Сашка.

— Что вы говорите, молодой человек? Мера? Чего мера? Бульона? Так сколько влезет. Но лучше понемногу. Через пару часиков ещё понемногу и питьё тёплое.

Выходит, не так он и здорово говорит. Или слово «холера» ещё не известно?

— Прощевайте-с. Поеду.

Сашка, уже совсем было решивший про обильное питьё больным холерой рассказывать, остановился. Не спине же рассказывать. Быстренько доктор из его комнаты вышел, выбежал почти, к тем самым Третьяковым спеша. Ну, может и хорошо. Начнёт сейчас умничать про холеру и методы её лечения. Как это со стороны будет смотреться? Имбецил учит доктора как ему больных лечить?

— Сашенька, потерпи, сейчас я на кухню сбегаю и дам команду, чтобы куриный бульон с мукой сварили. Потерпи, — убежала вслед за доктором и Ксения.

Остался в комнате только князь Болоховский. Или князья? Вот он теперь один в семье, стал ли он теперь князем? Или нужно ждать совершенолетия? А во сколько оно сейчас в России наступает. В СССР было с восемнадцати лет. А чего не спросить бы? Стоп. Он же по легенде ничего не знает. Ага, сейчас спросит и засыпится. Николай Иванович не дурак и выводы сделает.

— Кхм, Александр… — князь присел на стул, что раньше Ксения занимала, возле кровати. — Александр, тут мне нужно тебе плохие вести… да… сообщить нужно, тут… Ох. В общем, Александр мужайся. Маменька твоя, Наталья Андреевна померла. Сердце не выдержало-с. Вот. Беда. Сирота ты теперь…

— А князь? (а нясь).

— Ох, да. Тут история такая. Ничего не понятно. Вином и князь Русиев отравился, и сестрица его, и управляющий ваш Иван Карлович Беккер. Так что полная, значит… да… сирота полная. Я естественно опекунство оформлю до совершеннолетия твоего…

— До скольки лет? (осольки ет).

— До скольки лет? Ну до совершеннолетия. Тебе скоро шестнадцать… А понял. Тут так получается. В суде принимались свидетельства от подростка с пятнадцати лет. Поступить на службу можно уже с шестнадцати лет — совершеннолетний значит. Жениться в Российской империи юноша может с восемнадцати лет, девушки с шестнадцати лет. Ну, это тебе рано. И со службой… Да чёрт с ней со службой. Вот. А тебя вот что касается, заключать договора и вообще управлять имуществом наследник при наличии попечителя может с семнадцати лет и только с двадцати одного года без попечителя. Что ещё? Ну не знаю? А почему нет-то? Участвовать в Дворянском собрании допускается тоже с двадцати одного года, а участвовать в выборах с двадцати пяти лет.

— Хорошо. (олошо).

— Да… Чего хорошо? Что матушка твоя умерла и князь Русиев? — подпрыгнул со стула Николай Иванович.

— Хорошо, что не бросите меня. (олошо то не осите ея).

— Понятно не бросим. Ты же — брат Ксении, и родственников других у тебя нет. Так что я буду попечителем. Опекуном, значит. Ох, проблем сколько будет. Ещё ведь и непонятно что с имением Русиева. Он усыновил тебя, как я понял. Выходит, ты теперь и его имения наследник. Не знаю, есть ли у него родственники? Да, конечно, есть. Как не быть, у грузинских князей полно родни. Ещё налетят, да судиться будут. Ох, непонятная ситуация и расходов будет столько. И ваши две деревни в залоге и его тоже. Не потянуть мне с моим-то жалованием. Беда. Не слушай меня. Это я так. Про себя. Ты выздоравливая, Саша.

— Александр Сергеевич Болоховский? — Сашка полусидел на кровати. Под спину ему две большие подушки ткнули и кормили только что. Не с ложечки. Сестра держала поднос оловянный с тарелкой жиденького супчика, а он его ложкой пытался в рот засовывать. Иногда мазал специально, дурня косорукого изображая.

Вот, а тут приходит полицейский и просит разрешения с переговорить с мальчиком. Он по-всему раньше дауна Сашку не видел, новенький или нечего полиции делать было у Болоховских, зашёл в комнату, глянул на облитую супом монголоидную рожицу и посмурнел. Так себе свидетель или потерпевший. Ну, совсем так себе. Сашка ещё и улыбнулся ему и «му» сказал, ткнув в шляпу пальцем, скрюченным специально.

Полицейский был таким здоровым прездоровым усатым дядькой. Ростом под два метра. И в плечах сажень. Ужас. Монстр. Таким преступников ловить не надо. Зная, что у них эдакий монстр в полиции служит ни один человек не рискнёт преступления преступать. Господин полицейский был не в штатском. Он был яркий такой весь — в форме. Форма эта состояла из мундира с отворотами и подбивкой темно-зеленого цвета, ворот и манжеты красного цвета с золотой нитью, на пуговицах был изображен герб губернии. Брюки у великана были в тон мундира, сапоги со шпорами. Дополняли форма одежды шпага и треугольная шляпа черного цвета, прямо как у Джека Воробья. Если чего и напоминал этот мундир, да и сам полицейский, Коху, то Перта первого на картинках. Зелёный с красным преображенский костюм и рост соответствовали, а усы так и подавно, кошачьи такие. Может, зная о своей похожести с царем, их такими специально вырастил полицейский.

— Сашка я. (аша я) — снова улыбнулся Виктор Германович чину и на шпагу указывая засмеялся.

— Он — Саша, — перевела разысканная срочно и на руках для скорости принесённая Николаем Ивановичем Машка.

Великан вздохнул, всё больше погружаясь в уныние.

— А скажи, Саша, как ты в лесу оказался?

Кох над этим думал. Если он расскажет правду… Ну, что его вырубил князь Русиев и, завезя в свой лес, утопил в озере рядом со своим селом Басково, а потом его кикимора спасла, она же беглая холопка Анна, то это будет пипец. Во-первых, тогда полиция устроит облаву, и Анну выловят. Выловят и отправят в Сибирь. Во-вторых, если поверит полиция в то, что князь Сергей Александрович Русиев утопил Сашку, то как это отразится на усыновлении? А если усыновление отменят, то станет ли он наследником имения князя? Сто процентов, что нет. Заберут в казну или отдадут его грузинским родственникам. В-третьих, заподозрят Сашку и Анну в отравлении четверых человек. И посадят понятно, ну его в дурку, а Анну всё одно в Сибирь. Так что говорить о том, как он оказался в лесу, нельзя. Пусть, что хотят думают. Лунатизмом страдает. Пошёл, да и заблудился.

— Заблудился. (аблуил я).

— Сашка говорит, что аблуил он.

— Дурище, — полицейский махнул рукой на переводчицу, — он говорит, что заблудился. Это понятно, Саша, а как ты до лесу в Басково дошёл, это далеко, а ты, говорят, плохо ходишь.

— Заблудился. (аблуил я).

— Мы с ним в лес ходили два раза. Это далеко. Он с палкой ходил, — помогла Виктору Машка.

— С палкой. Ох-хо. А там чем питался? Четыре дня тебя не было? — косящий под Петра нашего первого полицейский четыре пальца Сашке показал.

— Ягодами, грибами. Малина вкусная. (яодами бами аина усная).

— Малиной? — отмахнулся от набравшей в рот воздуха, чтобы перевод озвучить, пигалицы полицейский, — понятно, гляжу тощий совсем. Понятно. Что же это вы не присмотрели за мальчиком? — грозно повернулся чин к Ксении и князю.

— Так мы в Туле были. Вчера на похороны приехали.

— На похороны, — и Ксения пискнула.

— Охо-хо. Странные тут у вас дела творятся. Ничего я не пойму. Говорят отравили, а дворня говорит, что князь грузинский с топором бегал за управляющим. Может он и отравил, а потом и себя? А?

— Немец, — грозно сообщила Машка.

— Уберите её отсюда! — вскочил полицейский, — Ладно, Саша, выздоравливай. Пойду ещё раз дворню опрошу. Ишь, немец! Егоза.

Это раньше Виктор Германович думал, что ступени у лестницы скрипят. Вот, как надо скрипеть. Это был царский скрип. Всем скрипам скрип. Центнер не меньше в чине.

Ксения, ещё раз протёрла полотенцем… м… рушником монгольскую физиономию и поманила всех за собой.

— Ты теперь поспи, Сашенька, пойдём, Николай Иванович, нужно похоронами заниматься.

А Сашка и в самом деле вскоре уснул.

Больше полиция ему вопросов не задавала. Через неделю он узнал, что во всём, как и решила Машка, виноват немец — управляющий. Он проворовался и решил всех отравить, когда его князь Русиев вывел на чистую воду. А потом и себя отравил. Самоубивца похоронили, хоть он и был православным не на погосте. А возле свинарника. И никаких крестов на могиле не поставили. На похоронах Сашка не был. Да и не звали его. Он болен, отощал и четыре дня скитался шишками питаясь. Ослаб. Пусть лежит и набирает сил на переезд в Тулу.

Через неделю и поехали. Сашку нарядили в тот самый парадный фрак, что ему к свадьбе матушки — княгини построили. Он сидел в бричке, обтыканный подушками и с тоской глядел на удаляющееся Болоховское. Он тут планов понастроил, как реорганизовать «Рабкрин», самогон гнать, селекцией заняться, кукурузу и подсолнечник завести. Подумать о выведение сахарной свеклы, а его бац и в город увозят. Тула. Весь город делает оружие. Ну, оружие — это тоже интересно. Автомата Калашникова он не изобретёт. Сто раз разбирал, но затвор не повторит, да и стали сейчас не те. Цельнометаллический патрон? Смешно. Хотя?

Дебил! Научись сначала ходить и говорить, отвесил себе мысленно затрещину Виктор Германович.

— А ты знаешь, Сашенька, какую замечательную историю мне отец Феофан недели две назад рассказал? — Ксения сидела в пролётке рядом с болезным, а князь ехал на вороном жеребце, которого он прихватизировал в Басково у почившего не в бозе отчима своей жены. М… Приемного свёкра? Свёкр был моложе зятя лет на десять — пятнадцать. Ему в аду кони не нужны. С имуществом пока ничего не понятно, но лошадей стоимостью в три тысячи рублей на серебро князь Болоховский решил в бесхозном ноне селе не оставлять, ещё угробят крестьяне, ненавидящие грузинского князя, а то и сведут. Серьёзная потеря, у князя Николая Ивановича денежное довольствие на Оружейном тульском заводе за год в десять раз меньше, чем цена этой пары. Так что, сам князь ехал сейчас в Тулу на жеребце — Вороне, а кобылку Кару (черная) привязали к задку пролетки, где сидели Сашка — дурень и Ксения Сергеевна.

— Расскажи. (аскаши). — Сашка вертел головой к вечеру второго дня путешествия они достигли Тулы. Ночевали в каком-то селе в доме крестьянина. Там была станция, но ни одного свободного места ни в ней, ни в доме гостевом, стоящего рядом трактира, не нашлось. Дом, в котором они остановились на ночлег по совету станционного смотрителя, был с земляным полом, вонючим и однокомнатным что ли. Студия такая на древний лад. Лучше бы на сеновале где-нибудь разместились. Плакал ребёнок всю ночь, мычала корова за стенкой в хлеву, орали на всю мощь петухи чуть не с четырёх часов утра. А ещё пищали по углам мыши, а по голове ползали тараканы. Это был писец, Сашка ни на минуту не сомкнувший глаз ночью, как только они, позавтракав молоком и свежеиспечённым ржаным хлебом, тронулись, его сразу вырубило и только вот подъезжая уже к Туле проснулся. Сейчас сидел с кринкой молока в руке и слушал болтовню сестрицы старшей.

— Отец Феофан рассказал, что император Пётр Алексеевич, чтобы привлечь в Тулу молодых мастеров дал указание в казённых деревнях провести смотр, выбрать пару сотен самых высоких и красивых девушек на выданье и привезти их в Тулу, где и выдавать мастерам в жены.

Ни хрена себе. Такого Сашка точно не знал. Евгеника настоящая. У Томмазо Кампанеллы в его «Городе Солнца» есть интересная программа, как род человеческий улучшить. Он предлагал толстым в жёны давать худых и наоборот. Мысль интересная, тем более что всё же ожирение — это не только образ жизни, но и неправильный обмен веществ. Может и сработала бы идея этого фантаста, если кто задумал бы проверить и воплотить в жизнь его идеи. А вот идея Петра нашего первого? Красота девиц и рост плюс ум и изобретательность мастеров. Могли вполне себе получиться продвинутые индивиды, а если учесть, что Тула не самый большой город был в то время, и оружейники, скорее всего — закрытая каста и женятся между собой, внутри клана, то за сто с лишним лет, за шесть поколений могли получиться вполне себе умные и красивые люди.

В Туле в прошлом — будущем Виктор Германович не был. Даже не сильно представлял, где она находится. Понятно, что южнее Москвы, но не сильно. Километров сто. Раз город-герой, то война до неё докатилась, и фашистов там остановили на подступах к Москве. А что за река бежит в городе? А чёрт его знает. Когда город основали? Какие там достопримечательности кроме оружейного завода? Теперь узнает.

Въехали под щебет Ксении в город. Дороги, если и лучше той ужасти с колеями, что у них в селе, то не сильно. Деревянные низкие дома, покосившиеся заборы, вонь свинарника, хлева и птичника вместе. И всё это ароматное богатство лепешками и конскими яблоками прямо на улице. Свиньи и куры гуляют бесхозно по дорогам. Европу в попаданческих романах принято грязной и немытой называть? Ну, тут поспорить за первенство с Парижем Тула точно могла. Правда, чуть дальше стали сначала деревянные тротуары попадаться, а уж совсем к центру и мощённые булыжником улицы. И тут Сашка, вертевший головой, ощутил в полной мере, что такое когнитивный диссонанс. Они подъехали к Кремлёвской стене. Самой настоящей. Гости столицы видят в основном Спасскую, Сенатскую и Никольскую башни, что стоят на Красной площади. Они высокие и стена там высокая. А в остальных местах и башни ниже и стену Бубка с шестом свободно преодолеет. Вот именно к такой стене, что расположена со стороны Москвы реки и подъехала их пролётка. Не сильно высокие башни копии Тайницкой или Безымянной, из красного кирпича, и стена с теми же самыми ласточкиными хвостами, что и в Кремле московском. Взяли Московский Кремль и перенесли на сотню вёрст.

Дальше ехали по улице, что эту стену огибает, как называется не написано, ни одной таблички нет, но Кох бы её Кривой обозвал. Потом пролётка свернула в радиальную улицу. Она тоже была замощена булыжником и даже Ксения — говорушка вынуждена была замолчать, прикусив язык. Кроме самого Кремля Виктора Германовича ещё и храмы — церкви — соборы местные поразили. Их было сотни. Словно люди в городе поставили себе цель войти в книгу рекордов Гиннеса по количеству культовых сооружений на душу населения. И храмы с соборами были великолепны. Умеют строить русские мастера. Высоченные колокольни, многоглавые купола. Высокие стрельчатые окна. Красота. Многие купола покрыты сусальным золотом или медью. Остальные покрашены и видно, что за зданиями следят и ухаживают, чего не скажешь о жилых домах и улицах города. Гнать нужно городничего.

Сами жилые дома вдоль этой улицы, на которую они теперь свернули, были комбинированные в основном. И одинаковые что ли. Архитектурой тут и не пахло. Цокольный каменный этаж, примерно в два метра высотой, а потом нормальный этаж, но деревянный. Иногда каменный. Хотя не факт, может просто заштукатуренный, а так тоже сделан из дерева. На тех домах, что побогаче и каменные оба этажа, есть ещё и мезонин. Почти всегда с балкончиком. Все дома вдоль улицы со ставнями. Есть просто грубо вырезанные и покрашенные, а есть с причудливой резьбой.

— А вот наша Коробковская улица, — Ксения вновь ожила, указав рукой на короткую улочку, в которую свернул ехавший впереди на вороном жеребце князь Болоховский.

— Ух, ты! — такого Кох не ожидал. Из-за поворота показался настоящий дворец. Ну, ладно, домина. Дом был, как и стена Кремля сделан из красного кирпича. Оба этажа и первый и второй были настоящие, никаких полуподвальных цокольных. Ставен не был и дом смотрелся из-за этого современным и величественным. Он был под железной крышей. Огромные деньги должно в этом времени. Стёкла отражали лучи заходящего солнца.

— Это ваш дом? — показал сестре большой палец Сашка.

Сестра смутилась. Опустила голову. Потом чуть кисло улыбнувшись, покачала головой.

— Нет, это соседа нашего, купца Коробкова. Он помер лет десять назад, так что сейчас тут проживают купеческие дети Афанасий и Александр Коробковы. Александр сейчас в Германию уехал, там что-то строит, а Афанасий тут живёт у него железоделательный завод. А наш следующий дом.

Да! Это не Рио-де-Жанейро. Тут в белых штанах на походишь. Вроде и дождя не было, а весь двор дома, где жили князья Болоховские — это одна сплошная лужа. Настелен от дома деревянный тротуар, от крыльца далеко не пафосного к брусчатке самой улицы. Дом двухэтажный и тоже первый этаж каменный и цокольный. При этом окна первого этажа как бы не ниже уровня земли, так как там ещё и приямки выкопаны. Второй этаж из крашенных известью брёвен. Есть мезонин. Метра четыре на четыре без балкона. Крыша покрыта чёрными некрашеными старыми досками. Ну, хоть ставен нет. Или наоборот? Денег даже на ставни не хватает? Рядом с домом к забору купеческого особняка прилепился каретник и чуть дальше конюшня. По дороге Ксения сетовала, что двух новых коняшек и ставить некуда, конюшня у них небольшая. Придется пока проситься к соседям. Теперь стало ясно к каким соседям.

Почему в городах сейчас все дома с цокольными этажами Виктор Германович догадывался.

По той же самой причине, почему в Европах не сильно дружили с мытьём ежедневным в полной ванне горячей воды. Всё дело в доступности энергии. Нет ещё электричества, нет газа. Более того, практически нет угля. Даже металлургия вся практически на древесном угле. Только-только в Англии начали пробовать плавить чугун на угле. Там куча проблем с серой. Железо и серо вещи несовместимые. А в угле каменном этой штуки полно. Изобрели ли уже коксовые батареи Кох не знал, не на того учился. А вывод такой. Сейчас дома топят только дровами и из деревьев делают (как это не странно) древесный уголь. Чтобы протопить огромный каменный дом нужно море дров, и они в городах не дёшевы. Потому, первые этажи и заглубляют в землю. Так легче сохранить тепло и вторые этажи из брёвен не только потому, что так дешевле и проще, но и потому, что дерево лучший теплоизолятор. Нет ещё шлака, а значит каменные стены промерзают зимой, а зимы в России в это время очень холодные. Особенно, эта будет, и прошлая была. Вот этот кусочек истории Кох знал. Этот изучал.

Не в институте. Там такого не преподавали. Хотя должны были. Сам уже в зрелые годы заинтересовался и всё, что можно и интернете нарыл.

В апреле 1815 года произошло извержение вулкана Тамбора в Индонезии. Далеко от России. Вот только извержение было настолько мощным, что всю Землю накрыл так называемый вулканический аэрозоль, состоящий из сернистого газа и мельчайших частичек серы. Опасность заключалась в том, что этот аэрозоль отражает и рассеивает солнечный свет. В результате до поверхности планеты дошло меньше тепла, чем обычно, температура упала и наступила нечто похожее на ядерную зиму. К весне 1816-го покрывало из вулканического аэрозоля добралось до Европы и Америки. Это был год без лета, или, как его прозвали в США, «тысяча восемьсот насмерть замерзший». Среднегодовая температура в некоторых областях упала на 3–5 градусов, и этого было достаточно для мировой катастрофы.

Все жители старушки Европы чуть ли не ежедневно проводили массовые молебны. Люди были уверены, что их наказал бог за грехи. Пастбища из-за чередования проливных дождей и заморозков превратились в грязевые поля. Трава не росла. Голодную скотину пришлось забивать. Во Франции назревала очередная революция, немцы покидали свои города и отправлялись массово в далекое путешествие к берегам США, обнищавшие швейцарские фермеры бродили по городам в поисках пропитания, а в Англии хлеб стал роскошью, недоступной даже аристократам.

Пекари пытались с помощью опилок и прочих бесполезных с точки зрения пищевой ценности добавок решить проблему отсутствия муки. Их подмешивали в драгоценную муку и пекли «опилочный» хлеб. Повсюду процветало воровство и грабежи. Ослабленные голодом люди умирали на улицах. На этом всё не закончилось, вскоре пришла другая беда — холера. И ее истоки также лежат в извержении Тамборы. В водах восточной части Индии всегда жили бактерии холеры, которые жили в каких-то местных рачках и никого не трогали. И тут извержение повлияло на климат Индии, продлив влажный сезон. Это привело к бурному размножению бактерий холеры и их мутации, которой не смог противостоять иммунитет местного населения. Ну, а дальше через Иран и англичан, уже хозяйничавших в Индии, холера двумя потоками устремилась в Европу и Россию.

— Саша. Ты что заснул? Мы приехали. Вылазь! Вот и дома наконец, — Ксения тряханула задумавшегося о спасении мира Сашку — дурня за плечо и спрыгнула в грязь.

Нда, прежде чем мир спасать, наведи порядок у себя на дворе.

Племянники выскочили из дома и бросились под копыта вороного жеребца. Кох лошадей не любил… не так. Он с ними просто не пересекался никогда. В детстве Виктора, в городе, где он жил, их ещё использовали в магазинах или ещё где в виде тяглового транспорта. А потом в большом городе Свердловске, а позже Екатеринбурге он их годами не видел. Только по телевизору и мог лицезреть. Потому, здесь, в прошлом, когда столкнулся с этими животными, большими и непонятными, то любовью не воспылал. А ещё от них воняло. Просто чудовищный, противный запах. Тошнотворный. Это было настолько ужасно, когда вот не сталкивался никогда, а тут бамс и пришлось ехать на огромном вороном жеребце из Басково до Болоховского охлюпкой, что любви не только не добавилось, но и усилилась отвращение и боязнь.

Почти испугался за пацанов Кох, когда они под ноги этому гиганту бросились. Но жеребец Ворон оказался умнее Виктора Германовича. Он спокойно стоял, как вкопанный и только тряс иногда головой, когда эти два мелких двуногих совсем начинали борзеть, дергая его за гриву или хвост.

Племянники, позабавившись с Вороном, подбежали к пролётке, из которой уже выбралась Ксения и пытался выкарабкаться Виктор Германович.

— Маман, это Сашка — дурень?! — воскликнул младший. Пацан тут же отгрёб подзатыльник от старшего. Старшему было лет семь, а любопытному около пяти.

— Виктор?! Что это такое? Это твой дядя. Это Александр — мой младший брат. Поздоровайтесь и идите в дом.

— Бонжур, маман. Бонжур, Александр, — пацаны тряхнули чёрными чубами и побежали домой.

— Ксения Сергеевна, — князь подошёл к пролётке, — веди брата в дом. Пусть ужин собирают, я сейчас готов целого телёнка съесть. Я пока прогуляюсь до Афанасия Яковлевича, попрошусь на постой с английскими лошадьми. Не должен отказать.

— Привет Инессе Петровне. — Ксения помогла Сашке слезть с экипажа. Ступенька высоко, с его ногами не сильно попрыгаешь. Потом, поддерживая, сестра, отвела его в дом, дверь в который услужливо приоткрыла худая сморщенная какая-то тётка в чёрном глухом платье и белом переднике.

— Это — Тома, наша кухарка, — кивнула сестра женщине и повела Сашку дальше. — Готова ли комната для Сашеньки?

— Вестимо, как привезли от вас записку, так и приготовили, да чего там готовить, там всегда прибрано.

Комната оказалось, как у Гарри Поттера. На полном серьёзе. Под лестницей. Весь дом князей Болоховских на вскидку метров одиннадцать — двенадцать на восемь, наверное. И посреди дома есть лестница довольно широкая на второй этаж, не такая широкая, как у них была в тереме, метра два с половиной. Она была прямой без всяких поворотов и сбоку от лестницы шел коридорчик, в котором была под лестницу сделана дверь. Зашли они туда… Да! Протиснулись они в дверь, и Сашка осмотрелся. Ну, это не чулан — имелось окно. И потолок был только сначала наклонный, а потом прямой. Высота в прямой части была чуть больше двух метров, а вся комната юного волшебника была три примерно метра на три с половиной. В низкопотолочной части была деревянная кровать шириной чуть больше метра, закрытая не балдахином, а так занавеска спускалась с потолка. Ещё в комнате был большущий сундук, табуретка и небольшое бюро. А нет, ещё под окном, где в будущем будут батареи отопления ставить, имелась полочка. Типа обувница. Назначение её было не понятно. Ни книг, ни обуви на ней не было.

Не богато. Не княжеские хоромы. Хотя по виду и размеру дома было ясно, что князь Болоховский — нищета. Живёт на жалование и еле-еле сводит концы с концами. Скорее всего продукты им отправляла матушка — княгиня. Блин. Лучше бы они его оставили в Болоховском.

— Сашенька, мы специально эту комнату тебе выделили, тебе же тяжело на верх подниматься по ступенькам. Располагайся. Скоро ужинать будем.

За ужином младший сынок Ксении строил рожицы Саньке, за что был по-французски отчитан батянькой. А ужин был не плох. Давали жареную рыбу в панировочных сухарях. Давали суп луковый французский, ещё были котлетки из мяса птицы с рисовой кашей. То ли специально для гостя наготовила кухарка, то ли за неделю по господам соскучившись… хотя может тут всегда хорошо едят. Разморённый едой и устав как тысяча чертей за дорогу, Сашка после ужина забился в свою комнату и сразу свалился на кровать. Так и уснул толком не раздевшись. Сквозь сон чувствовал, что приходила Ксения и пыталась его заставить раздеться, но потом сжалившись оставила эти попытки, просто прикрыла его одеялом.

Проснулся Виктор рано. Блин, вроде город. Более того — губернский город, а проснулся от заполошного крика петухов. Они орали со всех сторон. Не нужны пока народу будильники, тут есть горазда более надёжные механизмы. Им на кнопочку не нажмешь. Нет кнопочки. Разве голову открутить. Так орало сразу с десяток. Всех не перебьёшь!

Сашка нашёл под кроватью горшок, освободился от компота несладкого и лёг назад в кровать. Нужно было строить планы. Там у него было озеро и рощица ореховая и можно было и говорить учиться, и руки разрабатывать, без всяких свидетелей. Тут всё, наоборот. От этих пацанов не избавиться, они ему спокойно учиться не дадут. И здесь никто его не отведёт в место, где нет людей. Да тут может и нет такого места. И что делать? Нельзя бросать заниматься, тем более что прогресс на лицо. Он почти нормально уже говорит, а если сравнивать с тем, что было всего два месяца назад, так день и ночь. И он прошагал десять километров. Это в тысячу раз больше, чем мог пройти в первый день своего попадания сюда. Нужно заниматься. Хоть ходить из одного угла комнаты в другой. Руки тоже ничего не мешает здесь разрабатывать и можно поговорить с зятем и узнать, есть ли уже резина, и можно ли ему из неё, если она есть сделать шарик для упражнений. А речь? Ну, поискать нужно место, хоть в каретнике. Лето. Опять же раз есть лошади и конюшня, то должен быть сеновал. Ну и нужно племянников приручить. Он взрослый дядька неужели не сможет увлечь чем-то пацанов?

— Разрешите представить вам Ваше превосходительство?! Это мой… Это — князь Александр Сергеевич Болоховский, про которого я вам рассказывал.

Мужик, вставший навстречу вошедшим в его кабинет Болоховским, был немного на Николая, который сейчас император, похож. Как-то был Кох на экскурсии в Эрмитаже и там был портрет Николая первого, который Палкин. Так вот, экскурсовод, как страшную тайну, сообщила группе, что рост императора составлял сто девяносто два сантиметра. Высокий и в будущем, а в те былинные времена, так просто монстр. А ещё запомнилось Виктору на портрете царя бакенбарды. Прикольные такие. Не как у Пушкина расхристанные и жиденькие, а аккуратно, двумя рыжими полосками, спускающимися к уголкам рта, где встречались с тоненькими подкрученными усами, тоже рыжими. И при рыжих волосах были яркие голубые глаза. Редкость должно быть. Вот и генерал в полной форме при куче орденов, вставший с кресла, чтобы приветствовать вошедших, был с такими бакенбардами аккуратными со щегольскими усиками, и рост имел за метр восемьдесят точно. Сашка со своими полутора метрами и зять с его метром шестьдесят пять где-нибудь, смотрелись представителями другой расы. Гномы. А ещё генерал был могуч, не дрищ какой, а монстр настоящий, с плечами под полтора метра. При виде его так и хочется явно в приветствии каблуками щёлкнуть.

— А, Николай Иванович, проходите, — генерал мотнул короткостриженой головой в сторону заваленного бумагами стола, — К инспекции готовлюсь. Император Николай Павлович прислать обещал. Слышали про бунт в Севастополе? То-то! Как бы и до нас холера не добралась. Говорят, в Москве уже есть случаи заболевших и в Нижнем. Ох, наказывает господь нас грешных.

Выйдя из-за стола, генерал остановился перед Сашкой.

— Вот ты какой, Александр Сергеич?! Да, не похож на отца. Тот… А ты знаешь, Саша, что князь Болоховский был мне лучшим другом. Вместе и под Аустерлицем вое… бежали, прости господи, чуть не утопли в том озере, и я ему помогал батарею переправлять, не хотел пушки французу бросать отец твой. А потом через два года в 1807 вместе в осаде Измаила участвовали. А уж в 1812 под командованием графа Петра Христиановича Витгенштейна вместе били француза под Смольной. Да! Ох и времена были. Боевые были времена-с. Потом ранили отца-то твоего и больше я его и не видел. Под Парижем при последнем штурме погиб, — генерал, смахнул набежавшую слезу. — Да! Ты садись, Александр. Сколь годков-то тебе?

Усадив обоих гостей, Александр Богданович Философов — командир Тульского оружейного завода грузно прошествовал сам по скрипучим половицам до своего огромного, явно под его фигуру изготовленного кресла и сел, поёрзав ещё для основательности.

— Шестнадцать исполнилось на днях, — Сашка думал — думал, да и бросил придуриваться. Всё, следствие больше не интересовалось им. Насколько он понял, всё свалили на управляющего Ивана Карловича, мол, отомстить решил грузинскому князя за то, что тот за ним с топором бегал, да и подлил яду братцу с сестрой. А после раскаялся и сам выпил, ну, а дворовый Трофим Александров увидел на столе господском недопитое вино и так как был пропойным, то и покусился на чужое себе на погибель. Так что изображать из себя Дауна больше не нужно. Мгновенное преображение тоже было бы подозрительным и две недели, что Санька провёл у сестры в доме он потихоньку прогресс показывал, теперь говорил почти нормально, чуть при этом кривился рот и некоторые согласные иногда не получались, так не останавливался Кох на достигнутом, кроме того чуть не каждый день к ним теперь заходил доктор Карл Христианович и так как кроме общей практики ещё и логопедом был, то подбрасывал Сашке разные упражнения и скороговорки, которые нужно было сотни раз в день повторять. На фоне этих посещений доктора прогресс был не удивительным, а ожидаемым. Надо отдать немцу должное, денег, как и обещал, он за посещение не брал, надеясь потом представить Александра в Москве перед научным сообществом, где намеревался диссертацию защитить.

— Показывал мне Николай Иванович диковинку эту — чертёж твой. Занятно. Я нашим мастерам показал, потом спросил мнение. Удивляются все. Нет ни у немцев, ни у французов таких чертежей. Уникум ты. А если Александр я тебе сейчас деталь дам от паровой машины в руки, то сможешь так же её изобразить?

Чего уж теперь, так попаданцы и палятся. Нет ещё аксонометрии, не придумали. Ну, даунам можно. Они как там их потом называть будут? То ли «Солнечные дети», то ли «поцелованные Солнцем». Солнечные? Это из-за дебильной улыбки? Или из-за того, что не могут понять, что они горе родителям. Вечно улыбающиеся. Нда. А с чертежами. Ну, как учили на черчении в танковом училище, так и нарисовал. Там черчение любимым предметом было, легко давалось. Как потом и «инженерная графика» и «детали машин».

— Попробую.

Видимо подготовился к экзамену командир Тульского оружейного, взял колокольчик бронзовый со стола и позвонил. Звонко и громко так, что Сашка сморщился, прямо по нервам ударил. Тут же дверь в кабинет распахнулась и на большой доске два прилично одетых господина внесли лист бумаги, а следом ещё один тоже во смокинге внёс деталь. Это был шатун. По большому ободу он сломался. Виден был чугун на сломе. Крупнозернистый. Металлургом Кох не был, но всё же понимал, что чем меньше зерно у чугуна, тем он прочнее.

— Карандаш и линейку…

— Конечно, Саша, — князь Болоховский кивнул головой и один из несунов достал из кармана два карандаша и деревянную линейку с несколькими плохо видимыми штрихами на ней. И потом ушёл и через минуту вернулся с деревянным транспортиром.

А ведь это засада. Сейчас нет миллиметров и сантиметров. Все в футах и дюймах. Виктор Германович соотношение примерно знал, но работать с этими единицами измерения не доводилось. Чего уж теперь, назвался груздем — съедят под водочку.

Говорить — это одно, а чертить другое совсем действие. Мелкая моторика рук. Если нужно всё время распевать «Интернационал» чтобы губы, язык и прочие гортани научились шипящие согласные произносить и букву «Р», то с мелкой моторикой те же самые проблемы. Когда сознание Виктора Германовича вселилось в тушку Сашки — дурня, то он ложку мог только зажав в кулаке держать и ещё, и частенько её мимо рта проносил. Упражнения с камнями и просто постоянное движение пальцами позволили ложкой в рот сначала попадать, а потом и держать её тремя пальцами. Занятий Виктор не прекращал и теперь вполне себе уверенно не только ложку, но и карандаш мог тремя пальцами удержать. Но это всё правой рукой с левой пока так не получалось. Еле-еле добился того, чтобы вилка из не вываливалась.

Карандаш был без всяких надписей. Он не был покрашен и был значительно большего диаметра с наруже, чем привычные Коху карандаши. Виктор взял его в руку и повертел, разглядывая. И офигел. Это был полный пипец. Карандаш был цельным. В цилиндре умудрились высверлить отверстие, а потом как-то впихать туда грифиль.

— А где делали? — поинтересовался у генерала Сашка, вращая в руках карандаш.

— В Англии закупаем, — за командира ответил один из штатских.

— Понятно, — Виктор Германович как-то смотрел передачу по телеку про Ломоносова, там рассказывали, что сей муж ещё чуть не век назад организовал производство карандашей в Архангельской губернии. Несколько деревень делало. Это понятно. Летом мужики на промысле в море, а чем зимой заниматься. Сидят в избе и карандаши делают. И делали они их по пять штук в день. Не быстрый процесс. И небыстрый он именно потому, что делался цельным. Разбавленную водой смесь графита, глины, жира, сажи и клея заливали в отверстие в деревянной палочке и специальным образом выпаривали. В Европах деревянную палочку сначала делали в основном из красного или вирджинского кедра. Но из-за дороговизны сырья, американские и европейские производители перешли на калифорнийский кедр. С вирджинским кедром и у нас побежали, зато в нашей стране растет много липы и ольхи, поэтому для производства карандашей использовали именно их.

Выходит, сейчас даже в Англии всё ещё продолжают делать карандаши из цельного цилиндра? Интересно, а ведь полвека прошло. Кох решил подумать о производстве клееных карандашей. Он понятия не имеет о точном составе смеси для изготовления стержня, ну слышал про сажу, графит жир и глину, зато точно понимает, что карандаш нужно склеивать из двух половинок. И знал, что просто прорывом станет, когда карандаши станут делать шестигранными, чтобы они со стола не скатывались. В той же передаче показывали, как это делается на современных заводах. Изготавливают две дощечки с кучей бороздок. Устанавливают в нижнюю графитовые стержни и промазывают деревяшки и верхнюю и нижнюю клеем, чтобы он грифеля не коснулся. Склеивают и под пресс, а только потом разрезают на отдельные карандаши и делают шестигранными. И в конце красят и сушат.

Если взять в компаньоны химика и купца пронырливого, то можно и состав грифеля, и параметры сушки быстро определить оптимальные и наладить производство. И разорить купцов, что возят их из Англии.

Пока мозги строили грандиозные планы по обогащению, руки действовали. Он обмерил сломанную детальку паровой машины и стал на листках бумаги изображать её сначала в трёх проекциях с указанием размера. Когда с этим справился, то на новом листке начертил оси под 120 градусов, разметил примерно волосяными линиями и стал откладывать на осях размеры. Следом соединил их пожирнее и сделал штриховкой обозначение четверти разреза. Самое тяжёлое оказалось нарисовать овалы отверстий. Специальной линейки нет и пришлось это делать от руки. Получилось немного кривовато, Виктор хотел попросить резинку, но вспомнил, что их точно ещё не изобрели. И над этим точно стоит подумать. Тоже можно стать монополистом и кучу денег заработать.

— Чуть криво получилось, — развёл он руками, передавая готовый чертёж в аксонометрической проекции.

Штатские забежали за спину генерала и уставились на чертёж. Князь Болоховский сначала остался сидеть с победным видом глядя на сослуживцев, но потом не утерпел и тоже прошёл к столу.

— Да, господа. Это не та ерунда, что нам от англов приходит. Вот, мать вашу, как надо чертежи рисовать. Геннадий Петрович, Николай Иванович, нужно срочно организовать курсы на нашем заводе, и всех, кого следует обучить такому способу чертежи изготавливать. А Александра… А Александра Сергеича нужно немедленно ввести в штат завода и поставить обучать этих выбранных мастеров и конструкторов.

Не пошло. От слова «пипец». Такого фиаско Виктор Германович не ожидал. Никогда Кох не выступал перед аудиторией. В армии командовал? Танковый взвод это четыре танка и пятнадцать человек. И это сплочённый войной коллектив, где в принципе роль командира взвода не речи произносить, а биться вместе со всеми. Там главная речь: «Делай как я». Потом в институте Лесотехническом ни в старосты, ни в комсорги не лез. И не сошёлся с группой, они отдельно, он отдельно. Дети. Эти несколько месяцев в Афгане и потом в госпиталях в Душанбе и Москве сделали его взрослым. Другие цели в жизни, танцы не манили. В питомнике после тоже как-то не до собраний было, сначала выживали в девяностые, потом он производством занимался и люди вокруг собрались нормальные, не нужны были собрания. Так и дожил до пенсии, толком ни разу перед большой аудиторией не выступив.

Когда он вошёл в отгороженный деревянной стеной не до крыши, а как бы сплошным забором кусок мастерской на Тульском оружейном заводе, то сразу разволновался. Сидели взрослые усатые и бородатые дядьки, курили трубки или жевали с растеленых на коленях платочков хлеб, и тут он весь такой монголоидный нетвёрдой походкой и с дебильной улыбкой на лице появляется. Ещё и зять его за локоть поддерживает. Мастеров, конструкторов и прочих инженеров собрали и сказали, что сейчас их будет учить правильные чертежи чертить молодой гений. Собрались ждут гения, а входит в дверь дурень, который сам ходить толком не умеет.

Народ загалдел. Народ зашушукался, а потом и в голос заговорил, обсуждая «преподавателя». Дурнем пока не обозвали, но вопросы друг другу задавали примерно такие: «Василий Васильевич, ты чего-нибудь понимаешь? Этот и будет нас учить… ребёнок?».

И Сашка разволновался. Он достал из кармана мел и подошёл к поставленной в углу доске, чёрной краской покрашенной, хотел нарисовать оси системы координат, но не сумел от волнения мел в руке удержать. Тот упал на доски пола и раскололся на два кусочка. Сашка попытался нагнуться и поднять куски эти, до первого дотянулся, а ко второму нужно было шагнуть. Шагнул. Нога предательская скосолапила и подвернулась, и он плюхнулся на пол. Князь Болоховский бросился его поднимать, чуть резко вздёрнул от испуга за руку и вывернул её. Сашка закричал. Николай Иванович совсем растерялся выпустил руку и Сашка опять рухнул на грязный пол. Подошёл ещё один мужчина в военной форме и вдвоём с князем они всё же придали лектору вертикальное положение. Мел при этом опять на полу оказался. Николай Иванович нагнулся, поднял кусочки и чуть повысив голос попросил:

— Господа, успокойтесь. Продолжим.

— Елтес наа анала в ех ециях, — от волнения даун в голове Сашки победил Коха и вместо связной речи получилось мычание. Он попытался взять себя в руки, сделал шаг к доске, но нога опять предала его, и Сашка полетел на пол. Князь и военный его почти поймали. Но ухватились за сюртук так, что центр тяжести сместился к голове и Сашка носом клюнул в доски пола. Его тут же подняли, а из носа кровь идёт.

Всё, на этом работа его на Тульском оружейном заводе закончилась. Князь Болоховский увёл его на улицу, нанял там пролётку и Сашку увезли домой. Там он сам не помнил, но как-то доковылял до своей каморки под лестницей и завалился прямо в сюртуке и ботинках на кровать. Зарылся головой в подушку и заплакал. Дурень в голове отвоевал почти все позиции, что два с лишним месяца завоёвывал Виктор Германович. Сквозь вату в голове он слышал, как приходила Ксения и пыталась его растормошить. Потом приехал на обед Николай Иванович и получил взбучку от Ксении. За то, что своим неумеренным желанием выделиться, погубил ей братика больного. Князь что-то булькал, потом зашёл к Сашке и попытался его растормошить утешить.

— Ничего страшного, Сашенька, мы с Геннадием Петровичем всё мастерам рассказали и показали твои чертежи на листках. Восторгались господа, сетовали, что от тебя всего не услышали. Выздоравливать желали. — Ваты в голове меньше не стало, он не пошёл обедать, отмахиваясь руками, на настойчивое приглашение сестры и князя. После ребята приходили и просили поиграть с ними в шашки. То ли сами взаправду хотели, то ли Ксения их подсылала. Не важно. Кох не мог выгнать из головы Сашеньку — дурня. Руки тряслись, слёзы сами катились, а попытка сказать «ворота» закончилась полном провалом.

Сон сморил в конце концов дурня и, видимо, в это время и смог даун успокоиться и отдать часть позиций Виктору. Проснулся Сашка с петухами. Ну, выходит, часов пять утра. А чего, самое время приниматься за работу. Он потыкал пальцами обеих рук себе в нос, вроде получилось. Тогда Кох встал и прошёлся из угла в угол комнаты. Чуда не произошло, он всё ещё чуть косолапил, но хоть сразу ноги не подворачивались. Слово волшебное «ворота» получилось нормально произнести только через час. Примерно к этому времени и ноги перестали брыкаться.

А окончательно прийти в себя помогли племянники. За две недели жизни в Туле Виктор Германович их почти приручил. Младший Виктор и старший Николай купились на шашки. Кох увидел в кладовке шахматную доску, достал её и проверил фигуры. Вместо тридцати двух присутствовало двадцать одна. Тут ему и пришла мысль научить племянников в шашки играть. Шахматы для пятилетнего Виктора ещё сложновато. Он попросил Николая Ивановича изготовить кругляшки и покрасить их в разные цвета. На следующий день и начали учиться. Сначала освоили чапаевцев, а после принялись и за шашки. При этом, чтобы играть было интересно, играли не просто так, а на интерес. Не деньги. Приседания. Кто проигрывает, тот приседает пятьдесят раз. Николенька выигрывал у Витеньки, а Кох у Николеньки, так что за две недели пацаны уже и по сто раз спокойно приседали и перед провальным походом на завод Сашка предложим им перейти на отжимание.

После завтрака, на котором все насуплено молчали — Ксения дулась на мужа, а Николай Иванович, не знал, что и говорить, мальчишки потребовали продолжения банкета.

— Пошли играть на отжимание. Маман, ты судить будешь, — потребовал старший.

Пришлось и Ксению обучать сложной игре в чапаевцы… и шашки. А вечером князь Болоховский принёс дорогие из кости выточенные фигурки шахмат.

— Это командир наш Александр Богданович Философов распорядился выдать тебе премию за чертежи, и я решил шахматы купить. Ты умеешь играть, Александр? — Ксения прыснула. Типа, где даун и где шахматы. Кстати, в Болоховском Сашка шахмат не видел.

— Научите?

Кох чемпионом мира по шахматам не был. В детстве ходил в городской шахматный клуб, и в училище играл с друзьями, а после с завхозом в питомнике, но ни разряда, ни участия в каких серьёзных соревнованиях. Расставили. Выпала Сашке играть за чёрных. Зять показал, как конь ходит, как ладьи и слоны. Чего делает король, то есть, прячется всегда. Начали играть, и Виктор Германович понял, что князь толком сам играть не умеет. Зевает фигуры и легко попадается на вилочки. Разбил в общем, разделал, как бог черепаху. Вторую партию ещё быстрее. Опять у зятя когнитивный диссонанс. Он раньше в полку играл и всех побеждал, а тут дурень первый раз, по его словам, играющий, его как кутёнка.

— Тебе надо с генералом нашим сыграть, он первейший шахматист в Туле…

— Николай Иванович! — зарычала на него Ксения. Ну, сестру понять можно. Сходил уже один раз братик к генералу… И чем закончилось?

Генерал Философов пришёл сам. Приехал. В карете настоящей. Да ещё позади ехала телега с закрытой парусиной чем-то на этой телеге. Штука была приличная. На метр выше телеги топорщилась и на всю длину.

Сашка — дурень был на дворе, дождей не было две недели, и все лужи высохли. Более того, там даже несколько островков зелёной травы обнаружилось. На дворе, с помощью нанятого Ксенией на один день мужика, была оборудована небольшая площадка для игры в крокет. Лунок насверлили, воротиков наколотили, для специалистов — деревянные калитки. (Или они должны быть проволочные). Этот же мужик, столяр по основному месту работы, сделал и сам деревянный мяч, и молоточки деревянные. Кох ни разу не играл в эту игру, и правил не знал. Более того, он сомневался, нужны ли лунки в крокете или там только воротики. Потому, играли два племянника Сашки и двое сыновей купца Афанасия Яковлевича Коробкова — соседа, по правилам, которые сам Виктор Германович и разработал. Каждый должен за десять ударов молотком по мячу забить его в максимальное количество ворот или в лунок. Шуму, визгу стояло, смеха детского столько, что все дети с улицы Коробковой сбежались, и стояли с завистью смотрели в воротах двора. Чуть не полсотни головорезов всех возрастов. Кучер зычно гаркнул с облучка кареты на детвору голоногую и обутую и те нехотя, кто и языки показывая, расступились. Кавалькада генеральская въехала на двор к князю Болоховскому и из кареты сначала сам Николай Иванович спрыгнул на крокетное поле, а следом за ним и Александр Богданович во весь свой огромный рост нарисовался.

Игроки в крокет прервали свои интересные занятия и выстроились с молотками на плечах вдоль крыльца. Сашка со своим деревянным молотком стоял рядом и старался не улыбаться. И так дурень дурнем, а если улыбнётся, то совсем имбецилом будет выглядеть.

— Александр Сергеич, — генерал заметил Сашку и направился к нему. После Сашки он заметил молотки, а после молотков воротики, когда одно раздавил.

— А, сломал! Гадкий дядька! — возопил пятилетний Виктор.

— Ох. Чёрт! — Философов осмотрел дело ног своих. — Что это такое? Извините, не заметил. Медведь. Что это Александр Сергеич?

— Игра английская, крокет называется. Князь Русинов рассказывал, я правила точно не знаю, сам придумал, — фух, хорошо теперь есть на кого ссылаться. Мёртвый грузинский князь теперь точно его слова не опровергнет.

— Расскажи, Саша, — кивнул головой Николай Иванович, подбадривая шурина.

Рассказал. Через пару минут генерал уже играл с пацанами. Проиграл и Сашке, и Николеньке, и обоим купеческим сынкам. А потом уже в доме, за чаем и после оного, три раза подряд проиграл Сашке — дурню в шахматы. И это не испортило настроению командиру оружейного завода.

— Интересный ты человек, Саша. Удивляюсь прямо. Где ты мог так в шахматы научиться играть, чертежи такие чертить? Жаль не получилось у тебя оболдуев моих научить чертежи правильные делать. Ну, да Николай Иванович теперь сам подучит, тут главное — принцип понять. А так просто всё, даже диву даёшься, почему раньше так не делали.

Виктор Германович молчал. Если крокет можно грузинским отчимом объяснить, то чертежи с шахматами лучше и не пытаться объяснять. Есть же сестра, и она пусть и уехала из имения десять лет назад в Тулу, всё же пару раз в год наведывалась, и как живут её родственники знала. Отговорка, что управляющий научил в шахматы играть могла сработать, он появился в имении после выдачи за муж Ксении, но лучше промолчать, авось за умного сойдёшь.

— Я тебя тоже удивлю сейчас, пойдём на двор, подарок тебе сделали на заводе. Лично смотрел, чтобы всё по уму сработали, — генерал поманил рукой Николая Ивановича и встал, заняв сразу половину небольшой столовой князя Болоховского.

На улице пока они играли в шахматы и чаи распивали парусину с телеги сняли. И теперь агрегат, который она скрывала, был виден и сиял на весь двор свежей краской.

— Вот, принимай, Александр Сергеич — перегонный куб.

Суффолк-панч Ворон в телегу запрягаться отказывался. Бил копытом и зубы скалил, норовя укусить конюха. Пришлось бросить эту завиральную идею Николаю Ивановичу. Пролётка была нужна, из неё лошадей не выпряжешь, а телега нужна, так как собирались на рынок за покупками.

Интересно, а чем рынок отличается от базара? Разве, что на базаре должны быть базарные бабы, а на рынке обязаны быть рыночные отношения.

За покупками на городской рынок Тулы семейство князей Болоховских начало собираться ещё в пятницу, телегу попросили на денек у Коробкова Афанасия, а вот с лошадью затык, понадеялись на огромного Ворона, а он огромную кучу яблок навалил перед телегой, а запрягаться отказывался, родословная ему не позволяла. Пришлось Николаю Ивановичу идти опять к купцу — соседу и ещё и лошадь для телеги одалживать. Афанасий Яковлевич был чуть подшофе по случаю субботы и праздника и легко выделил требуемую скотину. Но все эти действия привели к тому, что на рынок попали уже к обеду, когда там многие продавцы уже сворачиваться надумали. Кто распродал товар, а кому домой полдня добираться по дорогам не понравившимся Буонопартию. Нужно было всех пленных французов не домой отпускать, а отправить дороги ремонтировать, воплощать мечты их императора в жизнь.

А чего вдруг телега целая понадобилась? Так грандиозный самогонный аппарат с котлом на пятьдесят литров стал той соломинкой, которая спину верблюду сломала. Сашка уже несколько дней приставал к родственникам. Чтобы отпустили его домой. Плохо ему в Туле. Тесно. И негде развивать тело.

Сестра категорически против была. Как же, дурень Сашка один будет в имении. Там и управляющего толком нет. Сейчас за имением присматривал управляющий князя Русиева Кузьма Иванович Рыжов. Только жил он в Басково, там и дом у него имелся и жена с дитями, а в Болоховское наезжал иногда, рулили в обоих деревнях старосты. Скорее всего, всё это управление было хреновое, себе тащили. Боялся Сашка, что и подушную подать нечем будет платить.

Эти доводы приводил, а ещё сказал, что плохо ему в городе. Голова болит. Говорить вот хуже стал. Ксения плакала. Но отпускать одного не хотела. Николай Иванович вздыхал и молчал. А тут и самогонный аппарат подоспел.

— Я разумный человек. Не пропаду в родном доме, — отозвал он в сторонку князя, — убеди сестру.

— Охо-хо. Попытаюсь.

Ксения опять поплакала, но махнула рукой.

Тут Сашка и выдал им в очередной раз.

— Мне нужно на местный рынок съездить и по рядам пройтись. Хочу кое-каких семян купить.

— Да что ты, дурень в семенах понимаешь?! — чуть не так сестрёнка сказала, — Саша, разве ты что-то в семенах понимаешь?

— Увидим. Много не возьму. Не разоримся.

Раз уже махнула рукой Ксения, махнула ещё раз:

— Покупай, только я с тобой пойду и посмотрю, чего ты там хочешь купить.

О! Хотел Виктор Германович купить многое и помногу. Однако огромного БелАЗа у него не было. Была телега и лошадь. Можно было в районе полутонны закупить всего. Потому, Кох даже список составил семян, которые в первую очередь потребуются.

Если делать Бурбон, то нужна кукуруза. Да она и так нужна. Даже если не вызреет, то можно пустить на силос, а значит, возможность появится к увеличению поголовья коровок. Нужна картошка. Чтобы там ни говорили, а урожайность у неё на порядок выше, чем у пшеницы или ржи. Даже не на порядок, а раз в двадцать, а то и тридцать. Они в питомнике продавали картофель, в котором производитель заверял урожай в пятьсот центнеров с га. А пшеница сейчас и пятнадцати не даёт в самый благоприятный год. Пусть сейчас таких сортов нет. Пусть будет триста при правильной агротехнике. В двадцать раз и получается.

Следом стоит поискать семечки. Где-то в это примерно время должен на территории России появиться высокоурожайный сорт с крупными семечками, и из него начнут давить масло, почему бы и ему не поучаствовать? Уже конец августа и должны на рынке появиться яблоки, их тоже нужно купить, для селекции, разных напокупать, добыть семечки и посадить осенью. Да, процесс не быстрый, но у Мичурина получилось вывести новые сорта, уж у Коха и опыта больше и знаний о селекции и генетике. Хотелось бы и сливы прикупить. Тоже заняться выведением более урожайных и сладких сортов.

С зерновыми Виктор Германович так решил. В этом году закупить у нескольких продавцов из разных сёл озимой ржи и озимой же пшеницы. Их как раз скоро сеять нужно.

Ну, и для себя, поискать помидоры или томаты, кабачки, баклажаны. Крестьяне такие штуки не выращивают, но вдруг какой не сильно богатый помещик привезёт на рынок, чтобы подсобрать денег на уплату подушного налога.

Дом встретил Сашку неприветливо, промозгло как-то, пусто. На полу следы сапог грязных. Исчезли бархатные шторы, что отделяли гостиную от коридора. И даже буфет тот самый белый, где лежал штопор, исчез. Вместе со штопором. Не иначе пример практической телепортации. Не плохо бы с телепортатором познакомиться.

— Николай Иванович, что это? — указал на пропажу Санька.

— Кхм. Да. Тут, брат, плетей нужно кое-кому всыпать. Агафон, заноси вещи князя.

Агафон — это подарок Сашке от князя Болоховского. Подошли они на базаре к лотку мужичка неказистого, даже дедка, скорее, купить подарки пацанам. Свистульки в виде животных из дерева вырезаны. Подошли, выбирают свистульки, надо отдать должное мужичку — очень прилично получились, и тут мужик перекрестился и спрашивает:

— Ваша Светлость, Николай Иванович, да вы ли это? Мы же похоронили вас, — и опять крестится.

— Агафон?! Ох, ты, встреча какая!!! — обниматься князь Болоховский не полез, но по плечу заехал Агафону сему. А нефиг.

— Так вы живы, Ваша Светлость? — не останавливаясь крестится мужик, еле устоявший на ногах.

— Да, жив, подобрали меня немцы и в Лейпциге в больницу положили. Выходили.

— Ох, Ваше благородие, а народ в роте убивался тогда, жалко вас было, молоденький совсем. Ой, простите, Ваша Светлость.

— А ты, Агафон, как здесь очутился, ты же рязанский, если память не изменяет?

— А всё, отслужил, своё. Отставной козы барабанщик. Теперь вольный. Да только в Рязани помёрли все мои, и пожар был, дома нет. Да и какой из меня теперь пахарь. Охромел немного, — мужик прошёлся туда — сюда пару шагов, демонстрируя хромоту. Ну, чтобы назвать это «охромел» нужно быть большим оптимистом и жизнелюбом. Нога не гнулась, видимо, в колене, и он её просто волочил за собой, опираясь на палку.

— А здесь как оказался?

— Так братец меньшой тут в Туле мастером на оружейном заводе, а я при нём прихлебателем. Он выкупил себя у барина нашего, да и обосновался тут. Может слышали — Аким Неустроев?

— Нет, много мастеров на заводе, я тоже там работаю на испытаниях оружия. Женился? Дети есть?

— Да нет, Ваша Светлость. Только полгода как отслужил. Пока туда — сюда мотался.

— А свистульки твои помню. Покупают? — Николай Иванович повернулся к жене и Сашке. — Это денщик мой бывший. До Лейпцига от Смоленска вместе дошли.

— Берут, но не разбогатеешь. А если жениться, то дом поднимать надо. Опять жить на что-то. Ох, пуля та черкесская — будь она неладна.

— Так ты потом на Кавказе был? — князь повернулся к Сашке, который дёргал его за рукав.

— Был…

— Николай Иванович, можно я с Агафоном поговорю? — все повернулись теперь к Сашке.

— Говори, конечно, — пожал плечами князь Болоховский.

— Агафон, а не хочешь ко мне в село перебраться. Пока в тереме нашем поживёшь, а зимой срубим тебе дом. Просто помогать мне будешь, ну как раньше Николаю Ивановичу. А то мне одному в огромном тереме неуютно будет.

— В деревню, значится? И дом срубите? Так я с ногой своей какой помощник? — наклонил голову мужик, наверное, чтобы радость не так видна была на расплывшемся в улыбке лице.

— Там есть кому работать. Ну, найдём. А вот за порядком в доме следить… — успокоил отставного солдата Кох.

— За хозяйством? А что я до каптенармуса дослужился. Можно и съездить. Далече ли село ваше…

— Это мой шурин. Так уж получилось, что он тоже Болоховский. Князь Александр Сергеевич Болоховский. А село в восьмидесяти верстах южнее Тулы. А ведь правда — замечательная мысль. И тебе Агафон на старости сытость и достаток, и за Сашеньку я буду теперь спокоен, ты его в обиду не дашь. Соглашайся Агафон, мы послезавтра выезжаем. Успеешь собраться? — обрадовался Николай Иванович и как-то победно на жену глянул. Вот, мол, какой помощник будет у братца твоего.

Ксения вздохнула, радости мужа не разделяя. Хромой, дедок, заросший волосом весь и со свистульками — тот ещё защитник.

Кроме Агафона привезли в Болоховское и нового управляющего. Парень был молодой. И не немец, что по нонешним временам необычно. Он был греком. Был, правильное слово. Выходец из Крыма — Андроникос Константинович Павлидис. Работал помощником управляющего у купца Афанасия Коробкова, а когда через сыновей хозяина узнал, что Сашка отправляется в имение, и что там нет управляющего, сам пришёл к князю Болоховскому и предложил свои услуги.

— Не нравится мне в городе. Суета. Грязь. Я до семнадцати лет в ауле жил в Крыму. Там богатые виноградники у отца… Были. Помер от чумы и мать и братья, а домом и виноградником дядька мой завладел, а меня выжил. Вот я к дальнему родственнику в Тулу и подался, но не нравится мне здесь. Я грамотный и книги амбарные вёл. Почитай всё содержание дома на мне было. Справлюсь с хозяйством, не переживайте Ваша Светлость.

Другого кандидата искать было некогда, и Сашка к тому же, дёрнул за рукав князя и кивнул. Так и появился в их кавалькаде новый управляющий. Он же посоветовал купить на рыке пару девушек в прислугу. Ксения сначала замахала руками, но поглядев на монгольскую рожицу брата согласилась. Действительно в доме нужно кому-то за порядком следить и Сашку обихаживать.

— Пару много. Что одна не справится? Купим одну девку.

Так появилась Машка. Помощница будет у тёзки — переводчицы. Машку выбирали по фигуре, ну мало ли, вдруг Сашеньке плохо станет и его тащить придётся. Потому купили деваху под метр восемьдесят и с плечами за метр. Богатырша такая. Про неё Некрасов, наверное, и напишет. Точно коня на скаку остановит. Да конь просто обделается, когда она его за уздечку схватит. И при этом девушка была вполне миловидная. Русая коса толстая, серые глаза умные, и веснушки на носу. Прикольные.

Добирались до Болоховского на пяти телегах и пролётке, целый «санно-гусеничный» поезд. Санно, потому что один из нанятых возчиков болел энурезом или что с почками у него, но он каждые полчаса останавливался и нырял в придорожные кусты. Одна телега занята самогонным аппаратом, вторая семенами, что Сашка на рынке закупил, в основном мешки с озимой рожью и пшеницей, и с картофелем ещё. Всё это специально в небольших количествах Сашка закупал у всех продавцов, чем вызвал неудовольствие Ксении в очередной раз.

— Чем эта картошка от той отличается, что перед этим купили? Та даже крупнее была.

— А если… — Кох себе мысленно оплеуху со всей силы влепил. Дебил! Давай начни про фитофтору рассказывать и скороспелость, про лёжкость ещё.

— Чего если? — не дождалась продолжения сестра.

— А если этих мелких будет больше в кусте? — вывернулся Сашка.

— Мне тоже не понятно, Александр? — покрутил в руке небольшую картофелину князь. — Больше в кусте. Меньше по размерам. В сумме то на то. Так не горох этот.

Нужно было рассказывать про условия, про удобрения, про скрещивание, наконец. Интересно бы на это было со стороны посмотреть, но на сторону не станешь, вопрос в лоб задан.

— Вам жалко пяти копеек? — классный ответ.

— Хм. То есть, сейчас не скажешь, следующей осенью узнаем, — развеселился Николай Иванович. Он уже устал причудам шурина удивляться.

— Точно, осенью.

Кроме трёх основных культур купили и много всего разного, Сашка, если честно, от 1830 года такого изобилия диковинных овощей не ожидал. Подсолнух был. Семечки продавали в трёх местах, и у двоих если и не огромные были зёрнышки, то и мелкими не назовёшь, обычные семечки из детства Коха, когда их жареными стаканами покупали у бабок на площади или на базаре за двадцать копеек. Или стопочку стограммовую можно было купить за десялик. Купили по мешочку семян у всех троих, опять под мотание головы Ксении. Кукурузы купили два мешка на виски будущий и у разных торговцев опять понемногу на семена. Были у одного мужика баклажаны. У него же были и томаты. Сашка, узнав цену в рублях измеряемую, офигел. Копейку стоит два фунта пшеницы или ржи. А тут два рубля за полтора фунта помидор. И два с половиной рубля за два фунта баклажан. Пять почти рублей. Это же четыреста кило пшеницы. Восемь мешков! Ксения чуть не умерла от жадности.

— Сестрёнка, обязательно надо купить. Не пожалеете. Осенью с огромной прибылью верну.

— Саша, это очень большие деньги, ты не понимаешь! — и крестится, что Господь дурня вразумил.

— Ксения Сергевна, пусть, не обеднеем. Я в Сашу верю, — вступился в очередной раз за Сашку князь.

— А делайте, что хотите. Я тут с вами словно не княгиня Болоховская, а купеческая дочка, торгуюсь хожу. Делайте, что хотите, зря с вами пошла.

Дальше Ксения и правда ходила молча, только иногда глаза закатывала.

Ячмень продавали двое всего. Пока так далеко на север эта культура не распространилась. Но Кох по мешку у продавцов взял. Если, подумать, то может и не нужно выращивать. Найти специалиста по варению пива. Хмель здесь расти должен. Этот сорняк, где хочешь, вырастет.

Прикупил Виктор Германович и гороха. Даже фасоль была у одной торговки. А вот бобов найти не удалось. Тыквы тоже не попались. Хотя может и рано ещё. Это осенний овощ. И уже уходя с базара Сашка наткнулся на очередную диковинку. Тётка торговала кедровыми орехами. Весь мешок у неё Сашка выревел. Опять огромные деньги — полтора рубля серебром, но и мешок не маленький — килограммов семь — восемь. Орех легче воды, так что ведра полтора — два.

— Всё, Николай Иванович, я устала, поехали домой, — решительно дёрнула за рукав Ксения отсчитывающего серебряные монеты мужа.

Сашка в поездку эту напросился. На пролётке и телеге отправились в Басково. «Немец» управляющий, что остался теперь присматривать за тремя селами… за двумя сёлами — Болоховское, Басково и деревней Заводи не появился в Болоховском ни в день приезда хозяев, ни на следующий, и Николай Иванович сам решительно собрался управляющего навестить. Немцем его Ксения обзывала. На самом деле управляющий был природный русак — Кузьма Иванович Рыжов. Жил он в Басково, там и дом у него имелся и жена с дитями. А немцем его сестра прозвала потому, что любил немецкие слова вставлять при разговоре управляющий грузинского князя. Гутен таг, там, или всё будет в полном орднунге, битте вам, госпожа княгиня.

Генерал Философов, когда узнал, что дурня Сашку отправляют одного в деревню, был удивлён и расстроен.

— Мальчонку м… неразум… м… неопытного управлять имением? Да в уме ли вы, Николай Иванович? Дела! Сам? Мало ли, что сам, вы над ним опекун, вам и решать. Шестнадцать, а вы м… Ну, молод же. А я и не говорю, что больной. Другому бы здоровому его голову. Меня, как щенка слепого, в шахматы обыгрывает, а ведь я в Туле лучше всех играю. И чертежи… Да. Разумен. И шестнадцать… Ох, боязно мне за него. Сам? Ну, сам, с усам. Ребёнок же. Ладно. Решили и решили, чего я буду в ваши семейные дела лезть. В общем так, десять дней вам… м… Командирую вас в Болоховское с сохранением жалованья на десять дней, для заготовок… м… Конский волос нужен. Вот и озаботьтесь. А сколько добудете, всё хорошо. А пока волос-то добываете, то и осмотритесь там, и наладьте, как лучше, жизнь Александра Сергеича. Эх, с кем теперь в шахматы играть буду? Нет больше достойных. Я бы глядишь и сам лучше играть стал. Эх! Ступайте, батенька.

Так что, с учётом четырёх дней на дорогу, у князя было шесть дней для налаживания быта Сашки, и среди важных дел было и посещение Басково. Во-первых, пока, если никаких родственников не объявится у князя Сергея Александровича Русиева, а на самом деле князя — Сергиа Сандровича Русишвили, то Сашка является наследником. Завещание князь грузинский не оставил, но зато успел оформить в Туле и брак с княгиней Болоховской, и усыновление её несовершеннолетнего сына. Могут появиться родственники у грузинского князя и подать иск в суд. Но пока нет таковых, и, выходит, рулить Басково тоже нужно князьям Болоховским. И не только рулить, но и платить подушную подать и проценты Дворянскому банку по закладной на имение. В сумме: проценты на закладные за два имения и налоги за всё это богатство, получалась сумма совсем не маленькая. Жалования Николая Ивановича на Тульском оружейном заводе еле хватает сводить концы с концами самому, а тут такие огромные траты. Нужно было продавать выращенный на барских полях урожай и ту часть ржи и пшеницы, что в виде оброка отдавали крепостные.

Ну, и кроме денег был вопрос у князя Болоховского к управляющему, какого чёрта он воровством имущества в имении Сашки занялся. Оказалось, что сей индивид не только буфет со шторами умыкнул, но ещё и бюро из кабинета князя Сергея Борисовича Болоховского — отца Сашки и Ксения, а также наградную шпагу и ордена с мундира. Нужно бы по идее ехать с приставом, но не скакать же восемьдесят вёрст в Тулу за полицией. Решили пока своими силами обойтись. Тем более, ну как заявит «немец», что это не украдено, а умышленно перевезено в Басково, чтобы крестьяне и дворовые не растащили в бесхозном дому.

На всякий случай, а чего, кто его этого «немца» знает, Николай Иванович взял с собой пару заряженных пистолетов, а Агафону Неустроеву князь ещё в Туле вручил новый кавалерийский укороченный штуцер с пулелейкой. Тоже подарок Сашке от командира завода — генерала Филосовова. Пулек отлили и зарядили штуцер. Кроме Сашки и самого князя, в пролетке отправившихся, на телеге позади ехал Агафон и новый управляющий Сашкин Андроникос Константинович Павлидис, которого Николай Иванович обзывал Андроном, а Сашка Андреем или Андрюхой. А чего, парень молодой и весёлый, самое подходящее имя — Андрюха. Голова, два уха.

Осень со дня на день наступит, а погода вполне летней и даже жаркой выдалась. Ехали, обливаясь потом и отмахиваясь от слепней. В Басково в отличие от Болоховского усадьба барская почти в центре села расположена. Чуть на бугре, а рядом как раз и большой новый пятистенок стоит под крытой новым светло-жёлтым ещё тёсом крышей. Это и есть дом управляющего княжеского — Рыжова. Кузьма Иванович в этом новеньком дому и нашёлся. Был он несмотря на дообеденное ещё время в доску пьян. А это плотники в доску напиваются. А управляющие? В стельку — сапожники. Портной — в лоскуты. Охотник — в дупель. До потери сопротивления — физички, до выпадения в осадок химики, менты, как известно, напиваются в то, что его жена надевает раз в году, да и то на ходу. А управляющие имениями? Ага, вон свинарник у него во дворе, выходит, напился до поросячьего визга. Или немец же — тогда в сосиску. Валялся «немец» на лавке в сенях, то ли прохладней тут, то ли до кровати дойти не смог.

Пробовали водой окатывать, уши массировать, даже Агафон его по толстеньким щёчкам нахлопал. Ничего не помогало, немец мычал, что-то неразборчивое. Нужно было Машку переводчицу с собой брать. Но кто же думал, что такое ответственное лицо, так безответственно будет выглядеть. Оставив немца на грека и Агафона, Николай Иванович и Сашка прошлись по дому управляющего. Дом бы поделён на три части, как бы кухня имелась с плитой дровяной, топящейся по белому, и ещё две комнаты, между которыми стояла печь голландка. В одной из комнат, которая побольше, нашлись и пропавшие у Болоховских вещи. Стоял сервант, стояло в углу княжеское бюро. Висели в проходе из комнаты в комнату бархатные шторы. А на стене висели карамультуки, что Сашка видел в кабинете у князя Русиева и отцова наградная шпага. Посмотрели в ящиках бюро. Нашлись ордена, и их было на один больше, чем висело на парадном мундире князя Болоховского — майора артиллерии, выходит один у грузинского князя был, или этот немец и до того у кого-то его спёр. А ещё там нашлась шкатулка с драгоценностями. Не так чтобы уж много совсем, но с десяток всяких колец, серёг и подвесок имелось, посверкивающих золотом и драгоценными камнями. Украшения матери Сашки — Натальи Андреевны забрала Ксения, и надо полагать — это драгоценности «сестры» князя Русиева.

И опять непонятно, то ли себе прихватизировал всё это богатство господин Рыжов, то ли убрал из барских домов, чтобы крестьяне и дворовые не растащили.

Нужно было ждать пробуждения немца, чтобы получить ответы. Он уже чего-то орал матом на дворе, где его продолжали приводить в чувство, окатывая колодезной холоднючей водой, Агафон и Андрюха.

 .

Пока окончательно приводили в чувство Кузьму Ивановича, Виктор Германович, опираясь на купленную на рынке в Туле красивую резную трость, дошёл вместе с князем до имения. Внутрь дома пошёл Николай Иванович, а Сашка прошёлся по хозяйственным постройкам, сопровождаемый псарём Никодимом.

— А вот и собачки наши… ваши. Ваше Сиятельство.

— Ваша Светлость. Я князь, а значит — Ваша Светлость. Так Русиев тоже был князем. Как ты его называл? — они остановились перед огромным вольером. Метров десять в длину и метра три в ширину. Он был разделён на четыре куска примерно одного размера. В прошлое посещение Басково Сашка до этого места не дошёл, решил в противоположном направлении прогуляться к лесу. Лай собак слышал, но пиетета к блохастым никогда не испытывал. Собак дома тем более не держал, издеваясь над совсем не комнатными животными. Так что, задрав хвост, посмотреть и погладить няшек таких не побежал. Лают и лают. Сейчас вот дошёл и стоял головой качал. Собак было много. Десятка два. Всех размеров. Нет, это была одна порода. Кавказская овчарка. Огромные лохматые собаки. Грузинский князь хвастал, что вот в этом году они уже прилично размножатся и можно будет большую часть щенков пустить на продажу. Русиев рассказывал матушке — княгине, что привёз четырёх щенков, купленных от разных хозяев с Кавказа, и когда они достаточно размножатся, он начнёт их продавать и прямо озолотится, мол, щенков будет по пятьсот рублей продавать. Ну, если учесть, что крестьянская большая семья стоит дешевле, а дворовую девку можно за тридцать рублей купить, то собаки и в самом деле могли отравителя и душегуба озолотить. Специалистом Кох не был, но где-то читал, что русскую борзую продавали и за большие деньги. Но русская борзая — это охота. Это страсть дворянская. А кавказцы — сторожевые собаки. Пастухи. Так дворянам до пастухов дела нет. Пастух в разы дешевле собаки стоит и легче несколько мужиков купить, даже с ружьями для охраны стада, чем одного такого лохматого монстрика. На вскидку, вон тот потемнее, кобель, больше семидесяти сантиметров в холке и весит под сотню кг. Пусть пушистость увеличивает размеры, но всё одно монстр.

— А что, Никодим, обращался ли кто-нибудь уже за щенками? — псарь-то должен знать.

— Как не обращались, Ваше Сиятельство, двое уже приезжали, говорили, что Сергей Александрович им осенью щенка обещал и даже деньги в задаток взял, — охотно сообщил мужик, почёсывая за ухом огромного монстра.

— Я — Ваша Светлость. Хотя. Чёрт с тобой. И? Что дальше было? — поторопил зависшего Никодима Сашка.

— А ничего не было, узнали, что представился, поругались сначала, а потом стали узнавать у управляющего, где новых хозяев найти. Тот обещал написать письмо в Тулу с вопросом.

— Давно это было? — точно никакого письма не обсуждали Ксения с мужем.

— Да давненько. Больше седмицы.

— А ты этих господ знаешь? Соседи? — решил навести ясность Сашка.

— Да, соседи. Акунин приезжал и Соболевский. Так раньше и другие интересовались щенками.

Сашка задумался. А чего? Может и не рушить пока это предприятие грузинского князя? Если это прибыль будет приносить, то пусть будет.

— А сколько сейчас щенков можно продать? — в крайней вольере явно были щенки, лежали на земле или игрались, вырывая друг у друга куски полешек.

— Дюжину…

— Двенадцать?

— Да, дюжину. Побыстрее бы продать, а то вырастут, кому взрослую собаку нужно? Всем щенка подавай.

— Что ты тут застрял, Александр? — подошёл князь.

— Тут надо решать, Николай Иванович, нужно обязательно отвезти двух щенков соседям, за них князь Русиев уже аванс взял. И нужно вам десять штук с собой забрать. В Туле продать. Вот, Никодим говорит, что князь Русиев хотел их по пятьсот рублей продавать. Так может, если продать десять щенков, то денег хватит подушную подать заплатить в этом году.

— У нас в Тульской губернии подушный оклад с прошлого года подняли до одного рубля пятнадцати копеек. У кня… у матери твоей… у тебя, пусть, было двести пятьдесят две души мужеского пола в обоих деревнях, а у князя Русиева… не знаю, но душ сто. Итого, пусть будет, триста пятьдесят душ, да по рубль пятнадцать… Будет? Триста…

— Четыреста два рубля пятьдесят копеек, — посчитал в уме Сашка не дожидаясь зятя.

— Ох, опять ты меня поразил, Александр. Ну, как так? Ох-хо-хо. Вот что случилось с тобой при показе чертежей, ты же умнейший парень?

— Четыреста рублей ведь хватит, если даже не десять щенков продать, а одного всего? Может, и не надо будет зерно на продажу в город отправлять? Там вместо прибыли одни расходы получатся. Если кило… два фунта стоят копейку ржи или пшеницы, то на телеге можно увезти всего, в пересчёте на деньги, на пять — шесть рублей зерна. Так ещё и возчику за два дня платить. Как матушка справлялась, ума не приложу? Копейки сущие.

— Так, да не так всё, Саша. Перекупщики сами приезжают. Только скажи сколько, сразу заявятся. Это мне сама Наталья Андреевна рассказывала. Но ты прав, я разговаривал на эту тему с Натальей Андревной, не просто ей было и подать платить и процент в банк. Так, а куда ты собираешься зерно девать, испортится и хранить столько негде?

Бизнес-план Сашка уже разрабатывал. Да, дворянам нельзя производить водку на продажу. Монополия государства и… И кто мешает продавать лекарственные настои. Боярышник растёт, его в лесу Сашка видел. Можно корни всякого лопуха придумать вместо него или те же орехи лещины. Главное — не что в спирте замачивать, а как это называться будет. Ничего по сравнению с двадцать первым веком не изменилось. Водкой торговать нельзя, а настойкой боярышника — пожалуйста. И себестоимость будет копеек пятьдесят при массовом производстве за ведро, за десять литров, а продажная цена рублей двадцать на разлив. А из пятисот кило зерна можно… Ну, в разы и разы больше, чем пять рублей за столько же килограмм пшеницы.

Всегда продукт более полной переработке дороже сырья.

Бабах. Настолько близко, громко и неожиданно грохнул выстрел, что Сашка исчез за долю секунды из головы дурня и на его место влетел лейтенант, командир танкового взвода Виктор Кох. Душманы рядом.

— Ложись! — и сам плюхнулся в затоптанную коричневую землю двора.

Виктор привычно ушёл в перекат и короткими перебежками дёрнул к укрытию. Углу дома. Всё. Теперь со стороны выстрела он не виден. Можно выдохнуть и осмотреться.

Блин блинский. Что за черт. Не Афган никакой. Он лежал за углом коричнево-оранжево-рыжего дома князя Русиева. Где-то там, за поворотом стены, фасад с крыльцом и именно оттуда стреляли.

— А-а-а! У-у-у! — завыли из-за угла. А потом потопали шаги в его направлении.

Кто это мог бежать? Друг или враг? Да, мать его! Кто тут вообще враг? Центр России, и до ближайшей войны четверть века. Холерные бунты? Так они, кажется, в следующем году будут. Или опять всё врут календари? Но ведь, не слышно было ничего про эпидемию, где-то там в Крыму и Астрахани. Это далеко. Шаги продолжали бухать, неизвестный приближался. Кох решил на всякий случай подножку поставить и сразу навалиться. Пора. Он выставил ногу и бегун, как и положено, зацепился за неё и кувыркнулся через голову. Виктор приготовился к прыжку, но по заметной шапке с красной тульей понял, что это грек Андрюха. Тогда он бежит от врага и его нужно затащить за угол, — мгновенно созрело решение в голове Коха и он, ухватив управляющего за ворот кафтана, дёрнул на себя.

— Что там? — когда грек оказался за углом, навис над ним Виктор.

— Ку…Кузьма этот Агафона убил! — выпучил глаза грек Андрюха.

— Что тут происходит?! — к ним пригибаясь и поддерживая свою вычурную высокую шляпу — цилиндр подбежал князь Болоховский.

— Кузьма этот — управляющий, Агафона убил из пистоля! — чуть больше информации выдал грек.

— Да что ты мелешь, он пьян вусмерть! И откуда у него пистоль? А здесь вы откуда? — вывалил кучу вопросов на кудрявую греческую головушку Николай Иванович.

— Так он вырвался от нас и к барскому дому побежал. Я споткнулся, упал, а Агафон чуть меня опередил. Хоть и хромой. Пока я поднимался, да отряхивался, он и обогнал. А тут Кузьма на крыльцо из дома выскакивает и из пистоля стрельнул в Агафона. Тот и свалился, я кровь увидел и за дом побежал, — чуть успокоился Павлидис, но продолжал на угол дома оглядываться с опаской.

— В пролётке коробка с двумя пистолями, и они заряжены, — вполне так хладнокровно сообщил им князь и огляделся, очевидно выискивая путь к пролётке, чтобы из княжеского дома видно не было. Далековато, это надо весь хозяйственный двор, вполне себе не малый, обходить и потом ещё по дороге с полкилометра. Напрямик всего метров триста, может и меньше даже, но это всё время будешь на виду у стрелка.

— Николай Иванович, может он нас за грабителей принял, — пришла Сашке в голову интересная мысль. — Он же ни грека, ни Агафона никогда не видел, а тут они его из ведра поливают и бьют по щекам.

— Хм, а какая разница, кого он за кого принял? Он Агафона убил, а значит — преступник. Ему теперь каторга пожизненная в Сибири. Так он ещё и с похмелья не соображает ничего. Ладно. Чего рассусоливать! Я пойду в обход за пистолями к пролётке, а вы тут тихо сидите. Да, Андрон, Никодим, за Сашку головой отвечаете, что с ним случится, сам вас пристрелю. Тихо тут сидите.

Сашка уже очнулся. Он сидел за углом дома и удивлялся, как это он и в перекаты уходил, и своими не сильно послушными руками сумел, не самого лёгкого в мире грека, пару метров по земле проволочь. Правильно говорят, что жить захочешь — не так раскорячишься.

Князь, пригибаясь, побежал в обход псарни, а потом коровника со свинарником. Далеко бежать. Это минут десять при такой скорости уйдёт у Николая Ивановича. Может, нужно было за ним двинуть, нет не за пистолетами, просто подальше от крыльца?

И в это время за углом вновь затопали шаги. Сашка и хотел бы отползти подальше, но некуда, прямо за ним сидел, прислонившись к стене дома собачник Никодим, а сбоку полулежал, опираясь спиной на ноги псаря, грек. Замуровали демоны, с трёх сторон замуровали. Топот приблизился, пока Сашка оглядывался. Сейчас бы снова перевоплощение в лейтенанта Коха не помешало, но ничего такого не происходило. Нужно было действовать самому, тем более что все движения по стреноживанию Павлидиса Сашка точно помнил. Он отцепил от себя руку Андрюхи и приготовился вытянуть правую ногу, чтобы подставить подножку.

Сначала появилась рука с пистолетом. Ну, матёрый преступник или диверсант какой выставил бы шапку на палке, видимо, Кузьма Иванович матёрым не был. Просто осторожный человек голову бы выставил, огляделся. Так, где осторожность, и где пьяный управляющий?! Кузьма Иванович просто вышел из-за угла. Сашка ногу выставил, и неосторожный Кузьма полетел к земле.

Бабах. От неожиданности товарищ этот нажал на спусковой крючок и пистоль выстрелил. Острая боль обожгла ногу дурню. И в голове от боли, адреналина туда хлынувшего и грохота выстрела лейтенант Кох вновь проявился. Виктор прыгнул на спину упавшего управляющего и схватив за правую руку того сначала вырвал пистоль, а потом и заломил её.

— Держите ему ноги! — заорал Кох на грека и собачника.

Не сразу, но подействовало. Оба, толкаясь и мешая друг другу вцепились в ноги стрелка. Не тут-то было. Кузьма дёргался и вырывался, даже несмотря на то, что Виктор ему руку заломил. Оба держателя ног послетали и отскочили напуганные. Пришлось Виктору дотянуться свободной рукой до пистолета, взять его за ствол и садануть по голове управляющего. Потом ещё и ещё раз. После третьего удара, пришедшего куда-то в ухо, дёргающийся убивец затих. А на виске кровь появилась.

— Сашка, живой! — к ним бежал со стороны свинарника князь Болоховский. Не успел добраться до пистолетов.

Сашка вернулся в свою монголоидную голову и скатился с Кузьмы. Первым делом глянул на ногу, светло-серые штаны от парадного фрака были в крови. Попал, таки, гад в ногу, но боли почти не чувствовалось. Шок очевидно.

— Съездили за шторами! — вытягиваясь рядом с управляющим, прошептал Сашка.

— Что? Что ты говоришь? — склонился над ним с перекошенным лицом князь.

— Нормально всё, Николай Иванович, нужно мне ногу перевязать и посмотреть, что там с Агафоном. И связать этого…

— Как тебя? Эй, псарь!

— Никодим, Ваше сиятельство…

— Оставь ногу в покое, принеси две верёвки этого ухаря связать, — нет, пришлось Николаю Ивановичу сдергивать за шкирку с лежащего неподвижно управляющего Никодима и толкнуть в сторону угла. Тот вцепился в ногу и не хотел никуда бежать.

Пока Никодим бегал за верёвками, князь оттащил Сашку к стене дома и стащил с него штаны.

— Ерунда! Повезло. Пуля просто кожу содрала, — зять общупал ногу Сашке, — Андрон, сбегай в дом, воды принеси и кусок тряпки чистой. Нужно Сашке ногу перевязать.

— Там Агафон, — напомнил князю Кох.

— Чёрт! Где этот… псарь.

— Никодим, — напомнил Сашка.

— Никодим! — гаркнул князь Болоховский.

Сразу и выскочил искомый из-за угля рыжего дома. В руках канат целый.

— Свяжи ему ноги! — сам князь взялся за второй конец верёвки и обкрутил сначала запястье одной руки, а потом и вторую к этому кокону примотал.

Нда, не ходил за языком его Светлость, сделал вывод Сашка. Нога теперь стала побаливать. Но всё вроде кончилось, можно и расслабиться.

— Николай Иванович, мы тут справимся теперь, проверьте Агафона, — напомнил о денщике Болоховскому Кох.

Князь вернулся вместе с Павлидисом. Они промыли ногу Сашке и замотали принесённым полотенцем.

— Ранен Агафон в плечо. Придётся срочно его везти в Тулу. Тут пулю достать не смогут. Да и тебя нужно везти.

— Нет, царапина же, нужно промыть хлебным вином и перевязать чистой тряпкой. А в дороге грязь и трясти будет. Только хуже будет, ещё нагноится. А Агафона вам срочно нужно в Тулу везти.

— Ну, не знаю, как я тебя раненого здесь брошу, да меня Ксения Сергевна убьёт, — повращал головой князь. — А с этим что? — Болоховский кивнул на Кузьму.

— Мне тут мысль пришла интересная. Андрюха, принеси воды ведро.

— Чего ты задумал? — скорчил недовольную физиономию зять.

— Сейчас его поспрошаем про неправедно нажитое, — усмехнулся Сашка.

Павлидис принёс ведро воды и вопросительно глянул на князя Болоховского. Тот на Сашку с тем же выражением.

— Возьми пистоль и сядь этому гаду на грудь, а пистоль ему к носу приставь. Не сразу. Никодим, возьми ведро воды и как я скажу, так облей лицо Кузьмы. А ты Андрюха, как Никодим выльет на него воду, и он очнётся, тыкай ему пистолет в нос, в глаз, и кричи: «Куда деньги спрятал, гад?», и матерись на греческом языке.

— Да что ты такое придумал, Александр?! Какие деньги?! — выпучился на него князь Болоховский.

— Давайте, сделаем так, Николай Иванович. Ворьё всякое, оно всегда деньги в схроны прячет. Добудем и хоть Агафону на лечение и старость отдадим.

— Ну, не знаю? Его в полицию нужно сдать. И вещи украл и тебя с Агафоном ранил, тут каторга однозначно. А ты деньги? Где это видано…

— Николай Иванович! — надавил голосом Кох.

— А! Делай, что хочешь. Только быстрее, нужно солдата старого в лазарет срочно везти, — махнул рукой князь.

— Начинайте, — махнул рукой Никодиму Виктор.

— Эх, получай, гад! — и псарь ливанул на окровавленную физиономию Кузьмы ведро воды.

— А-а-а! — заверещал тот очнувшись, но ему сразу в лицо сунул незаряженный пистолет Андрюха и закричал:

— Куда деньги спрятал?! Говори, а то пристрелю! — И чего-то ещё по-гречески прокричал, видимо, как и немцы про погоду интересуясь, в смысле: «Донер ветер» (Donnerwetter). Что переводится, как гром и ветер.

— А-а-а! — продолжал верещать управляющий.

— Говори гад! Где деньги спрятал?! — тыгнул стволом прямо в глаз бедолаге Павлидис.

— А-а-а. В погребе под лестницей в кувшине закопаны. В дому.

— Всё! Хватил, Андрюха, а то ты ему глаз выдавишь. Тащите его к пролётке.

Князь Болоховский, смотревший со стороны за этим спектаклем, только руками развёл.

— Что творится?! Опять ты меня, Александр поразил. Ужас просто! Расскажу кому не поверят.

— Про деньги? Не рассказывайте, а то полиция себе приберёт.

— Да уж. Никодим, Андрон, тащите этого в пролётку, а потом и Агафона туда. Нужно в Тулу срочно возвращаться. А с тобой что делать, Саша? — вдруг остановился уже совсем было собравшийся бежать к экипажу князь.

— Ерунда. Я тут в барском доме полежу денек, а потом меня Никодим домой отвезёт. Царапина же простая. Заживёт быстро.

— Аня! Аня! Аня, отзовись! — это был полный пипец. Сашка заблудился.

Он ведь никогда со стороны села к избушке — землянке не ходил. Они всегда с кикиморой выходили по тропке прямо на дорогу, что из Басково в Болоховское вела. Собираясь к шишиге, Кох хотел сначала пройти по дороге до той тропки, а потом уже идти по ней к избушке. Благо и не очень далеко и дорога знакомая. И понятно, что зазнайство победило. Что он не сможет с этой стороны землянку найти? Если по дороге с полкилометра и тут тропка чуть наискосок шла, ну, пусть семьсот метров, не больше. Плюс триста до леса. Итого верста. Он уже не раз и не два проходил столько, да и по лесу, если есть возможность в случае чего опираться о стволы, идти легче, чем по дороге.

И пошёл. Шёл себе шёл и даже мысли не возникло, что заблудиться может. Где тут заблуждаться? А вот оказывается, мать его за ногу, можно. Неладное Виктор почувствовал, когда упёрся в ручей. Если этот ручей бежит в озеро, то ни хрена не понятно. Он же со стороны дороги бежит из родника, а Виктор должен был идти параллельно почти дороге, неужели он прошёл мимо избушки. Сашка остановился. Если Болоховское на юг от Басково, то ему надо сейчас, наверное, на северо-восток повернуть. Повернул. Шёл, шёл, а озера нет с землянкой.

— Дебил, — обругал себя Виктор. Можно было просто по ручью идти, да берега кое-где заболоченные, но просто идти можно, не выпуская его из глаз.

Кох развернулся, нашёл солнце и пошёл на юго-запад. А ручья нет.

— А не пора ли паниковать?! — спросил у берёзы Виктор Германович и сам понял, без подсказки, что пора. Нога ещё побаливала. Всего два дня и полежал. Ему нужно было срочно возвращаться в Болоховское. Среди семян, что он напокупал, были озимая рожь и пшеница. И все сроки по их посадке уже прошли. Если срочно не посадить, то год можно потерянным считать.

Потому, не дожидаясь, пока нога окончательно заживёт, Сашка и решил отправляться на поиски Анны. Во-первых, ему нужно её выкупить, он ей обещал. А во-вторых, он же собирался разбогатеть в следующем году на производстве средства от холеры, а значит, нужно заготавливать уже сейчас листья малины и шиповника, сам шиповник, да и листья земляники тоже пора. Вопрос был с корнями лопуха или репейника. Насколько помнил Кох их заготавливают либо осенью, используя корни первого года. Но можно и весной следующего, тогда нужно выкапывать корни второго года. Кашу маслом не испортишь, зелья нужно будет тоннами для лечения, а потому лучше и осенью заготовить и весной. Организовать для сбора крестьян не проблема, но нужен руководитель сбора, ведь детей в основном отправят. Лучше знатока леса, чем кикимора ему не найти. А ещё, если себя за дурня не держать, то он соскучился по кикиморе. Одна на всем свете сейчас родная ему душа. Сестра не в счёт, она скорее матерью ему сейчас себя считает и у неё одна цель — опекать больного мальчика. Зять мужик неплохой, но Кох уже столько раз заставлял того глаза от удивления выпучивать, что лучше какое-то время контакты сократить. А то уже и не понятно, как свои знания и чудачества объяснять.

— Аня! Аня, ты где?! — возопил в очередной раз Сашка и вправду запаниковавший.

— Дурень, ты чего на весь лес орёшь, всех зайцев мне распугал.

Фух. Кох не испугался. Вздрогнул от неожиданности, но сразу в улыбке расплылся. Нашёл. Он её нашёл.

— Аня, я тебя нашёл, — так прямо и заявил.

— Нашёл? Дурень, это я тебя нашла. Ты чего тут ходишь, орёшь на весь лес?

— Тебя искал. Переодевайся иди, и нужно в Басково выбираться. Там пролётка есть. Нас отвезёт домой.

— Чего это нас. Я никуда не собираюсь, — фыркнула кикимора.

— Перестань. Ты мне нужна. Будешь в тереме жить, питаться нормально. Зима же скоро. Замёрзнешь тут, — Сашка стоял и лыбился, разглядывая кикимору. Она опять была в своём маскхалате, опять сучки и трава в волосах, опять зелёные круги под глазами. Красота!

— Вот дурень, чего скалишься, барчук? — Анна подошла и посмотрела на перемотанную белой тряпкой ногу Сашки. — Это в тебя этот изверг стрелял? Упекут теперь на каторгу! Туда ему гаду и дорога. Он… Ладно. Чего теперь. Бог шельму метит. Что делать собираешься? Смотрю, говорить получше стал. И сам вон куда забрался. Работает моё зелье?

Сашка в этом ключе о своём прогрессе не думал. Неужели то, что он стал почти нормально говорить и то, что теперь лёгкой тросточки для ходьбы хватает — это заслуга той зелёной сгущёнки, что ему шишига давала? Да, нет! Нет лекарства от строенной двадцать первой хромосомы. Это просто тренировки его.

— А что я у тебя делать буду? — кикимора встала и почти нос в нос уставилась на Сашку. Ух, а он уже почти забыл какие красивые у неё глаза. Золотые с несколькими зеленовато-коричневыми точками.

— Жить. Я тут… Ага… Ну, я вычитал в книге рецепт лекарства от холеры. В газетах пишут, что в этом году эпидемия холеры была только на юге, а в следующем году по всей России прокатится. Мы лекарства этого наделаем и продавать будет. И людей спасём и на жизнь заработаем. — А как ещё объяснить свои знания кроме газет и книг. Уж их-то в лесу кикимора точно не читает, — Анна, а ты грамотная?

— Немного. По буквицам слова складываю.

— Научу. Собирайся. Мне спешить надо. Дело есть одно срочное.

— Не, дурень, ты иди. Я через несколько дней сама приду. У меня тоже дело срочное есть.

— Точно придёшь? — забеспокоился Сашка, не ожидал отказа.

— Вот, дурень, конечно приду. Доделаю дела и приду. Деньги приносить? — она опять нос к носу встала и в глаза Сашке своими глянула.

— Возьми, купим тебе одежду на зиму.

— А вольную?

— И вольную купим. Я тебя ждать буду. Один теперь в Болоховском жить буду. Да, ты только скажи, куда идти, а то я заблудился.

— Дурень!

Проснулся Кох от ощущения взгляда. Проснулся, привстал на локте и чуть не обделался от страха. В комнате была практически полная темнота, за шторами небольшим серпом прорывался иногда из-за туч месяц, но и стекла не сильно прозрачные, и шторы шёлковые часть света задерживали, так что света от окна поступало чуть. И в этом слабом свете, почти в полной темноте рядом с ним на кровати угадывался силуэт человека. Человек лежал на подушке и смотрел на Сашку. Слабенький свет всё же отражался от белков глаз.

— Я пришла, дурень, — произнёс чёрный силуэт в полуметре от Коха.

— Фух. Анна! Ну ты напугала меня. Так заикаться начну…

— Вот, дурень, ты и так заикаешься. Замёрзла я, дождь на улице.

— Я сейчас свечку зажгу…

— Не надо, я мокрое платье сняла. Пялиться будешь.

— А ты чего заикаешься? — кикимора и правда говорила странно, на заикание похоже.

— Замерзла же, говорю. Я под одеяло залезу? — она шебуршнулась там.

— Хм. Залезай.

— Только ты за титьки меня сразу не хватай. Бр, холодно. Дурень, обними меня, — девушка повернулась к нему спиной и тоненькой худенькой льдинкой прижалась к Сашке.

Кох не знал куда руки деть, но потом насмелился и обнял трясущуюся кикимору.

— Не хватай за титьки!

— Грею.

— Греет он! Спи давай. Тёплый ты, дурень. Хороший и тёплый, — шишига поворочалась немного, стараясь вжаться в Сашку, и затихла.

— Аня а ты…

— Спи. Устала я и замёрзла. Утром поговорим.

Кох поплотнее прижал правой рукой девушку к себе за плечи и не удержался, рука скользнула к маленькой холодной груди.

— Дурень! Ну, ладно, тёплая какая ладошка. Спи.

Шишига ещё чуть поворочалась, как можно плотнее прижимаясь к Сашке и затихла, а вскоре и засопела. Уснула. А Сашке не спалось, давненько он с восемнадцатилетними девушками в обнимку не лежал. Женился на двадцатитрехлетней, в танковом училище как-то не сложилось в Харькове зазнобу завести, так что с восемнадцатилетними и не спал, обнявшись, ни разу. Сейчас юношеские гормоны взыграли и сделали своё дело, кровь по жилам разогнав и кое-куда загнав. Как тут уснёшь?

Чтобы отвлечься, Кох стал проделанную уже работу в имении на виртуальных счётах костяшками вправо отмерять, а то, что не успел, в голове прокручивать, как бы быстрее и лучше сделать.

Это не придурь какая была, а привычка. Давно, как-то лет пятнадцать назад, когда он устроился на новый питомник, ему бухгалтерша подарила счёты древние деревянные, мол люди будут заходить в кабинет, видеть счёты и за умного сойдёшь. Вредная была бабулька, но оказалась права. Нет, не за умного сошёл Виктор Германович. Он их приспособил. Завёл привычку на неделю план важных дел составлять и записывать. А потом эти пятнадцать или там двадцать строчек откидывал на счётах костями вправо и, как сделает дело, бамс косточку назад. Удобно, видно, что на недоделанной стороне ещё полно кругляшей, и это заставляло не лениться и рукава засучивать.

Сашка за последнюю неделю успел немало. Он съел все яблоки и груши, что привёз с собой из Тулы. А, сливы тоже почти съел. Потом нашёл кусок барского поля, чуть на холме, и на солнечной юго-восточной стороне посадил несколько сотен косточек, что остались после пиршества. Яблоки и груши на рынке в Туле он брал у всех подряд, у кого окажутся, у тех и брал. На размер и цвет внимания не обращал. Чем больше будет материала для скрещивания, тем лучше, а маленькие, но сладкие или ароматные яблоки лучше больших на вату по вкусу похожих. Если честно, то ассортимент яблок на базаре не радовал. Как раз мелкими все и были. Можно ранетками назвать. В основном сантиметров пять в диаметре. Другой бы на месте Виктора расстроился, а дурень обрадовался. Он точно знал, что ранетки — это оптимальный вариант для селекции. У них несколько качеств просто незаменимых. Главное — они скороплодные. Чем селекция яблок от селекции тюльпанов отличается? А тем, что результат на следующий год не увидишь. Получишь плод, возьмёшь оттуда семечку и посадишь. Уже год прошёл. Потом лет пять нужно ждать первых яблок. Это на ранетке чуть меньше, а на серьёзных сортах и все шесть или семь лет. Можно чуть ускорить, срезав веточку и привив её на взрослую яблоню, но всё равно ранетка быстрее даст урожай. Ещё эти яблони, выведенные из сибирских и китаек очень зимостойкие, и в качество подвоя просто незаменимы. Ну и скрещивая ранетки с их насыщенным терпким вкусом с крупноплодными яблонями можно получить вкусные сорта.

С яблоками на этом эпопея не закончилась. У Болоховских было девять яблонь старых. Не совсем ранетки, чуть покрупнее яблоки. Двух сортов. Один зелёный, кто же его знает, как он называется, а второй с красными яблочками похожими штришками тёмно-красными на Анис, но чуть отличающиеся по вкусу. Прямо уж великим селекционером Виктор Германович не был, но в разговорах с сотрудниками нахватался знания за десятки лет. Помнил, что анисов много: «Анис бархатный», «Анис розово-полосатый», «Анис серый», «Анис расписной», возможно у них в саду один из таких сортов. Яблоки собрали, раздолбили в бочках и поставили бродить, благо выпало несколько тёплых деньков, а в подполе нашлось несколько бочонков небольших десятилитровых примерно, забродившего прошлогоднего варенья. Сахар дефицит и дорого, как уж матушка — княгиня то варенье делала Сашка не знал, но попалось оно вовремя. Яблоки сразу забродили в бочках.

Груш у Болоховских было шесть. Урожай получился небольшой, возможно отдыхали в этом году деревья, а может груши уже старые или попали под весенние заморозки, к тому же неизвестно, как тут с пчёлами, лес далеко, а ульев у них Кох не видел, может в России ещё и нет ульев. А возможно и в мире ещё нет? Как-то специалистом по пчёлам Виктор Германович себя не считал. У них в питомники пасека была. Опылять же нужно и цветы, и деревья. Кох по долгу службы закупал чего от него два пасечника требовали, то улья новые, то соты, то дымовухи эти, то костюмы специальные, а то и рои целые, так что, как устроен улей внутри, и как нужно за пчёлами ухаживать, знал. Теперь ещё узнать бы — придумали такую конструкцию или нет. Груш хватило на две двадцативёдерные бочки. Размололи — раздавили, добавили забродившего варенья и поставили бродить рядом с бочками, в которых яблочная брага готовилась.

Купленные десяток сортов груш тоже были съедены, составлено какое никакое описание, ну там: цвет, размер, вкус, форма, и косточки посажены. Рядом и десяток косточек слив в землю воткнул Сашка. Воткнул и десяток косточек абрикоса. Сушёные ему попались на рынке, мужик говорил, что из Астрахани привёз. Курага как бы. Только почему-то с косточками. Лодыри в той Астрахани живут. Косточки-то воткнул Кох, но, если честно, то сильно вырастить абрикосовые деревья, которые будут урожай давать не надеялся. Всё же Тула не Астрахань. В питомнике они продавали саженцы абрикоса, но это были специально выведенные районированные зимостойкие сорта. А имея один единственный южный сорт даже не сильно понятно, как можно селекцией заняться.

Рожь озимую и пшеницу тоже уже в землю запрятали. Тут целая эпопея получилась. Всё же дисциплина маломальская в имении князей Болоховских имелась. Сашка, если честно, то худшего ожидал. Бывший управляющий — вор и немец помер, цар… гореть ему аду. Вор и управляющий князя Русиева в Болоховском почти не появлялся, только дом княжеский ограбил, «дальняя дорога» ему заслуженная награда. А вот старосты села и деревни оказались хозяевами нормальными и людьми ответственными. Все поля барские были сжаты и зерно обмолочено, а частично и продано уже откупщикам. Пшеницы яровой оставили только на семена и поесть. А озимую так даже и посеяли уже. С рожью чуть хуже. Её собрали и озимую, и яровую, обмолотили и немного озимой посеяли, но тут Сашка подоспел и это дело частично остановил.

— Будем сеять, как я покажу, — обрадовал он старосту Пахома Хромого. Хромал мужик не сильно, но чуть ногу всё же подволакивал или даже просто косолапил, как Сашка.

— Как скажите, Вашество.

— Смотри, Пахом, делим поле на широкие полосы, после каждую широкую полосу на узкие пятиметровые полоски…

— Чего пяти, Вашество?

— Блин! На полоски по три сажени, — Сашка раскинул руки.

— Понятно, теперича.

— Первая полоска с озимой рожью, что я привёз. На сколько хватит, только не раскидывайте, как обычно делаете, а поставь детей, пусть они небольших бороздок нароют через два — три вершка и в них аккуратно зерно посадят и заровняют потом землёй.

— Это зачем? Вашество, мы знаем как рожь сеять. — Ну понять мужика можно, он всю жизнь крестьянствует и справный хозяин, а тут дурень в прямом смысле этого слова, который вчера только мычать и лыбиться мог, указивки раздаёт, как нужно рожь в землю прятать. Небывалая небывальщина.

— На следующий год узнаете. Тайна это великая. Обделаетесь. Когда узнаете, — четыре десятка лет Кох людьми руководил и вывел для себя версию такую, как заставить людей сделать работу качественно и именно так, как в техпроцессе записано или как начальство сказало, а не заниматься самодеятельность. Нет, путей много. Есть тотальный контроль, есть кнут. Есть пряник, она же — личная заинтересованность. Всё работает. Но можно и по-другому. Нужно удивить. Сказать, вот сделаете так-то и так-то, а «невоттак-то» и охренеете просто от результата, увидите, что получится. Даже если и заподозрят люди подвох, даже если и придурком сто раз назовут, даже если брюзжать будут, но в этот раз сделают всё точно и качественно. Главное, не обманывать людей. На самом деле результат их должен если и не удивить, то впечатлить.

В этот раз в результате Виктор Германович был уверен на сто процентов — всхожесть зерна, заделанного в землю качественно в разы выше, чем у посеянного сверху разбрасыванием из руки и потом заборонённого. Треть примерно не взойдёт. Так как останется на поверхности или будет в самом верхнем сухом слое.

— Потом одну полоску такую же по ширине пропустите, будем весною картофель сажать. Потом ещё пропустите точно такую же, будем горох весной сеять. Четвёртую полоску занимаете озимой пшеницей. Сеете так же, как и рожь. Пусть пацаны не ленятся, всем от меня небольшие подарки потом будут. Дальше снова полоска пустая, она для фасоли. И потом ещё одна пустая, весной ячмень посадим. Ну, а дальше снова рожь.

— Вашество, рожь-то лучше рядом с рожью сеять, так она урожай больше даёт, — всё-таки решил вставить в прожекты Сашки свои пять копеек Пахом.

— Я знаю. Рожь — ветроопыляемое растение, и если рядом с полоской ржи будет такая же, то урожай и, правда, будет больше. Пыльца, если во время созревания, ветер будет боковой, то перелетит на соседнее поле. Но я хочу получить чистые сорта не переопылённые. Хочу вывести рожь, что будет в два раза больше урожай давать. Вот для этого промежутки и нужны.

— Эвон оно как? Ветер, значится. Мудрено. Что ж, сделам. Посмотрим. Укажу ребятне.

Природа решила Сашке помочь. Вообще, он прилично запоздал с посадкой озимых. Положено в этих широтах в середине августа сеять, а не в начале сентября. Но поговорку: «Дуракам везёт» знающие люди придумали. Только пацаны справились с посадкой, как зарядили дожди. Три дня не переставая поливали. А потом сразу без всяких переходов наступило бабье лето. Прямо как настоящее — жара. И рожь с пшеницей стройными рядами полезла из земли. Сейчас снова дожди зарядили и уже осенние холодные, но бабье лето свою работу сделало. Озимые взошли на диво, а тепло позволило полностью яблокам и грушам перебродить в бочках. Можно будет заняться на днях производством кальвадоса.

Вроде заснуть не мог, а проснулся Сашка неожиданно от тычка по рёбрам чем-то острым.

— Дурень, хватит меня щупать. Просыпайся и убери руки с моей груди, — ещё один тычок по рёбрам.

— Ань! Перестань, больно же, — отодвинулся Сашка.

— А ты брось меня лапать, — кикимора повернулась сначала на спину, а потом и лицом к дурню. При этом высвободилась немного из-под одеяла и прелести свои детские плюгавенькие засветила.

— И пялиться брось. Где тут у вас удобства, как ты их называешь? — шишига одеяло натянула по самые ноздри.

— М… Горшок под кроватью, а если на улице, то с той стороны флигеля, домик такой под часовенку замаскированный. Коричневый.

— Горшок?!

— Горшок. Вынесут потом.

— Отвернись. Я голая.

— Сашка послушно отвернулся, — промямлил Кох и на самом деле перевернулся на другой бок.

— Ой, платье всё ещё мокрое. Что делать? Холодно.

Сашка хотел повернуться и порешать проблему, но тут зажурчало с той стороны, и он передумал.

— Это что тут творится?! — рыкнули от двери. За журчанием Кох и не услышал, как Машка поднялась по лестнице на второй этаж. Скрипели, наверное, ступени, но вот не услышал. Машка была не та, не переводчица, а та, которая богатырь — девица, и которую купили для ухаживания за болезным Санькой. Но девка попалась боевая и с командирской жилкой, и за эти пару недель из помощницы превратилась в хозяйку дома. При этом каждый день про неё Кох узнавал что-то новое и некоторые факты, если честно, поражали.

— Что это тут за Джульетта на горшке?

— Ты читала Шекспира? — повернулся удивлённый Сашка. Шишига «Джульетта» с горшка не соскочила, но из-за подушки видны были только худенькие плечики.

— Был у барыни перевод на французский. Чего, спрашиваю, эта шкирля на барском горшке восседает? Кто тебя сюда запустил, и чего ты голая? — Как-то сразу опознала в Анне Машка крепостную.

— Так ты и французский знаешь? — что Машка вполне по-немецки шпрехает Виктор Германович уже выяснил.

— Я и на машинке могу, — послышалось.

— Я и веник могу принесть! Ты кто такая?

— Успокойся, Маша. Это Анна. Она меня из озера спасла и вылечила потом. Она лекарка. Теперь будет у нас жить. Если вы подругами не станете, то я… То я… нефиг. Маша, найди Анне одежду у неё платье мокрое. И это, её откормить нужно. Вон она какая худая. В лесу жила, кореньями питалась.

— Вот как? Лекарка? Лекарка — это хорошо. Пойдём лекарка, я тебе из старых платьев Ксении Сергевны, что подберу, там сундук полный её детских платьев. На тебя как раз будут. Ох и худющая ты. Ничего, как Александр Сергеич сказал, так и сделаем. Откормим. Колобком будешь кататься.

Вторичное появление Машки Сашка встретил уже в спортивной одёжке. Шастать по двору и дорогам осенью во фраке — это полный перебор, потому, из куска материи, что была найдена в сундуке у матушки — княгини, тёмно-синего цвета довольно тонкое сукно, Машка сшила ему по эскизам и словесному поносу что-то типа спортивных штанов на верёвочке с такими же тонкими верёвочками на щиколотках. С резинками сейчас всё плохо. Куртку сшить Машка не смогла, всё же швеёй профессиональной не являлась. Поэтому, нашли его старый фрак, обрезали фалды и из получившегося материала лишнего сделали вставки и вместо лацканов соорудили стоячий воротник мягкий. Вышло коряво. Но ходить, разрабатывать ноги, пусть и на виду у нескольких человек дворни, никто Сашке в таком прикиде запретить не мог.

В этом костюме он и встретил Машку, почти на пороге столкнулись. Та поднялась опять почти бесшумно по скрипящей под остальными лестнице. Ещё одно необычное умение у бой девахи.

— Брыкается лекарка. Александр Сергеич, вы приструните её. А то ведь зашибу.

Сашка спустился под причитание Машки, и в гостиной был приятно поражён. Анна в старом чуть коротком ей платье Ксении таком зеленовато-жёлтом с зелёными рукавами и белыми кружевами на вороте смотрелась на пятёрку, и походила больше на лесную нимфу, а не на кикимору. Волосы ей расчесали, и они каштановыми волнами ниспадали на плечи. Худоба в пышном платье и не видна была почти, только впалые щёки и огромные жёлтые глаза говорили, что в девочке тридцать кило. Ну, тридцать пять, может. А ведь она чуть выше Сашки, в котором сейчас метр шестьдесят с копейками.

— Красивая, — сообщил фее лесной Сашка.

— Я в этом платье себя как дура чувствую, не удобно мне. Воланы эти на рукавах. Кружева, шею давят. И грудь голая.

— Аня, ты красивая. Не придумывай. Носи. Потом пригласим портного, и он тебе попроще сделает платье. А кружева. Ну кружева можно и отпороть, наверное, но лучше этого не делать, тебе это платье идёт, ты словно фея из леса прибежавшая. Сейчас сказки будешь рассказывать и лечить всех травами. Всё, пойдёмте завтракать. Я проголодался, а потом пойдём самогон варить. Сегодня первую партию кальвадоса нужно получить. А то скоро брага на кукурузе подойдёт. Перекиснет ещё.

Сидели и из фарфоровых чашек попивали китайский зелёный чай с мёдом и пирожками с малиной. Вкуснятина.

— Аня, а как та деревня называется, где бабку Аглаю… Ну как деревня называется, куда вас барыня привезла, что в Туле вас купила, — Сашка не забыл обещание выкупить девушку и дать ей вольную. Сейчас, когда можно было эту операцию под кодовым названия «Свободу лесным обитателям» уже начинать он вспомнил, что кикимора ему ни название деревни, ни фамилии барыни не говорила.

— Откуда я знаю?!

Бабам! Интересная новость.

— А как же так? Ты не знаешь, как называется деревня, в который жила?

— Я там не жила, а одну ночь на сеновале пряталась. Дорогу до Басково смогу показать. Далеко это, почти три дня шла.

— Нда Не просто всё оказывается. А как фамилия твоя и бабки? — Должны же документы оформляться, что-то такое было в «Мёртвых душах».

— Александровы мы. А барыни той не знаю. Вроде Марфой звать, что-то про Марфу кричали мужики, что с колами нас с бабушкой Аглаей убивать пришли.

— Ну, хорошо не Ивановы. Даже не знаю с какой стороны теперь и распутывать этот клубок.

— Нужно мне с кем-то пройти назад той дорогой, которой я в свой лес пробиралась.

— Тогда нужно чуть подождать. Агафон вернётся с ним и поедете, — Письмо от сестры и зятя вчера пришло. В том числе там сообщалось, что Агафону сделали операцию в Туле и он выздоравливает.

Все видели какую-нибудь передачу про Францию или Португалию, где рассказывают про виноделие. И у всех в головах отложилась картинка. Стоит огромная четырёхсотлитровая бочка дубовая, в которой пять лет вызревает коньяк. Или экзотика — кальвадос грушевый. А что не так? Да, нет, всё так. Единственная оговорка… А зачем нужна дубовая бочка? Понятно для…

Пусть будет так. Особенности состава и особым свойствам дубовой древесины позволяют обогатить алкоголь приятным вкусом, ароматом и придать красивый коньячный цвет. Присутствующий в дубе танин свяжет и осадит вредные соединения, которые имеются в любом самогоне, хоть в промышленном, хоть в домашнем. Правильно заготовленная и обработанная, древесина дуба может придать алкоголю самые разнообразные вкусовые оттенки: цветочные, ванильные, дымные, черносливовые, вишневые. При этом древесина дуба имеет целебные свойства, которые она частично отдает при настаивании алкоголю.

А теперь немного физики. Чтобы процессы шли все эти полезные нужен контакт дуба со спиртом или с самогоном. Чем больше бочка, тем меньше соотношение площади поверхности к литражу. То есть, те же процессы, которые идут в показанном ролике в огромных бочках пять лет в столитровой бочке пройдут за три года, а в пятнадцатилитровой за два, скажем, и качество коньяка будет не хуже. А даже лучше. Ещё можно поиграть температурами. Нагревать воздух вокруг бочки, и тогда древесина будет отдавать спирту танины и цвет, и охлаждать, и тогда она будет их впитывать. Несколько раз за год сыграть таким образом и ваш коньяк будет гораздо ароматней и красивей. Далее, не говорится в том ролике, но перед тем, как заливать спирт или самогон в бочку её обжигают изнутри. Тогда и процессы все нужные идут лучше и можно ещё и привкусами поиграть. При незначительной прожарке бочки алкоголь приобретет ванильно-ягодный привкус и аромат; при средней — карамельно-миндальный; при сильной — шоколадный с дымком.

И вывод. Который знают все самогонщики и изготовители домашнего коньяка — дубовая бочка — это от тупости и бедности. Лучше всего для производства коньяка или кавальдоса, да и любого виски, подойдёт дубовая щепа. Её только предварительно нужно прожарить в духовке при температуре в 150 градусов пару часиков.

Со щепой ещё ведь нужно и не переборщить. Да, можно создать настоящий бульон, и ещё и подогревать его время от времени, и тогда весь процесс получения коньяка займет месяц, скажем, а если держать дольше, то он станет жёстким чересчур и горьким, и цвет будет чересчур насыщенным. Но и слишком быстро настоять не получится. Настойка не обретет в полной мере целебных свойств, а цвет коньяка не получится насыщенным. Оптимальный вариант Кох знал, он не одну сотню литров на своей даче коньяка произвёл с кальвадосом и раздал друзьям и соседям. Нужно взять пять — десять грамм прожаренной дубовой щепы на литр самогона. Выстаиваться при таких соотношениях коньяк должен полгода. Ну и чуть добавками не грех поиграть. Можно добавить немного мёда, можно жжёного сахара. Есть рецепты, где нужна гвоздика и душистый перец, есть с кориандром и зверобоем. И обязательно нужно раз в день открывать ёмкость и давать коньяку или виски подышать, а то появляется запах затхлости. Между самогоном и крышкой обязательно нужно оставить воздушную прослойку, а открывать емкость ежедневно на один час.

Опыт, как говорится, не пропьёшь. Был нюанс. Все эти рецепты предполагались для стеклянной тары. А если нет? На счастье Сашки, выход нашёлся сам. Даже не нашёлся, а нашёл его сам.

Стоит Сашка перед бочками с сидром и решает в голове проблему тары, и тут приходит управляющий Андрюха и приводит прилично одетого мужика. Купец эдакий с окладистой бородой и в хромовых сапогах начищенных. При кафтане из хорошего сукна тёмно-серого.

— Вот, Александр Сергеич, привёл раба вашего. Выкупиться он хочет.

— Я раб Господу токмо…

— Да, молчи ты!

— Подожди, — Кох остановил рукой перепалку купца этого с Павлидисом, — Как тебя звать?

— Изотовы мы, а звать Акинфий, — чуть поклонился «раб».

— Акинфий Изотов. Как-то мать говорила, про тебя должно быть, что в крепостных есть чуть не купец, лавку и мастерскую держит в городе. Про тебя?

— Я разговора того не слыхал, и лавки у меня нет. А вот мастерская есть. Бондари мы. На всю Тулу наши бочки славятся, — степенно как уважающий себя купец пояснил Изотов.

У Сашки сразу планов громадьё в голове выстроилось. А чего, дурень он думкою богатеет. Решил часть своих думок Виктор Германович озвучить.

— А чего лавки-то нет?

Акинфий Изотов снял… А чёрт его знает как эта шапка называется? Пусть будет малахай. Есть же такое слово? Акинфий снял малахай, почесал под горшок подстриженную голову, потом сунул руку в бороду и её помял.

— Так не мильёнщик. На жизнь хватает, а вот на лавку… Да и что продавать в той лавке? У меня и так все бочки расходятся без лавки.

— За какую же сумму ты выкупиться хотел?

— Я ежегодно уже пять лет матушке вашей княгине Наталье Андревне платил налог в сто рублёв по договорённости. А теперь хочу разово отдать пятьсот рублей на серебро с тем, что вольную получить для себя, сына Кольку и всех девок и баб наших, — Акинфий достал из-за пазухи свёрток, завёрнутый в кусок белого материала, и развернул. Там был приличный такой кирпичик облигаций. Были они синего цвета. Все. Так как в СССР традиции царской России по цвету купюр сохранили, то нужно понимать, что это были пятирублёвые ассигнации. Пятьсот рублей — это сто бумажек? Хрена с два, неуёмное печатание не обеспеченных ни товаром, ни золотом, денег привело к тому, что сейчас курс был двадцать семь копеек серебром за ассигнационный рубль. Итого Изотов должен был принести чуть не две тысячи рублей или четыреста пятёрок. Именно так пачка и смотрелась. Весомо эдак. Экие, мать его деньжищи.

Дальнейший разговор Кох перенёс в дом. Разговор серьёзный и на ногах его говорить не стоит. Не нищеброды же. Солидные люди. Люди расселись в гостиной за столом, и Машка, которая дылда, принесла им пирожков вечных малиновых и поставила чашки. Из-за шторы выпорхнула кикимора в барском наряде и уставилась глазищами на Изотова.

— Садись, Анна, с нами почаёвничай. У нас с Акинфием разговор серьёзный будет, а ты посиди послушай, подкрепись.

— Указом от 1824 года крестьянам дозволяется производить торговлю и промышленность, но не иначе, как со взятием особых свидетельств, — выдал Андрюха Павлидис едва они уселись.

— У купцов гильдии же есть… — начал было Санька, но грек уже понял, о чём тот хочет спросить и выбежал вперёд паровоза.

— Так же, как купцы, торгующие крестьяне на разряды поделены указом тем. Первый разряд даёт права купца 1-й гильдии, второй соответствует 2-гильдии третий — 3-й. Вот только платить за свидетельство крестьянин должен в разы больше, чем купец. Так, купец 3-й гильдии платит двести двадцать рублей, а крестьянин 3-го разряда четыре тысячи рублей. Это на серебро.

— Ага, — Виктор Германович ткнул пальцем в бородача, — ты выкупишься. Станешь вольным, запишешься в купцы и сэкономишь тысячи рублей, — правильно понял Павлидиса Сашка и сурово глянул на Изотова.

Акинфий сник, бороду в стакан макнул, понял, что не видать ему вольную. И напрасно.

— Смотри, Акинфий, у меня к тебе предложение есть. Тебе надо открыть лавку в Туле… Две лавки. В одной будешь своими бочками торговать и прочими туесками. Нужно подумать, что крестьяне наши смогут для твоей лавки производить. Хоть веники берёзовые для бани. А во второй лавке ты будешь продавать лекарственные зелья. С хлебным вином сложности всякие. Там государственная монополия и откупщики, не с нашим калашным рылом в их свиной ряд залезать. А вот лекарственные настойки спиртовые продавать можно. И отвары всякие, для полезности спиртом разбавленные. Типа рюмочной. Пришёл покупатель в лавку твою лекарственную и говорит: «А налей мне, милой, четок настойки боярышника». (Четвертинка, она же четок, она же чекушка по сей день имеет объём 0,25 литра). А второй следом подходит и достаёт серебряный рубль, и говорит гордо: «А мне, любезный, вон из того штофа два шкалика заморского лекарства плесни — яблочного кальвабоса». «Сам ты кальвабос», — отвечаешь ты этому любителю. — «Сие лекарство хранцуское называется кальвадос, и оно от всех болезней душевных помогает». (Кружка либо штоф вмещает 1,2 литра или 3 фунта воды. Это 2 водочных бутылки, 1/10 ведра, 10 чарок или 20 шкаликов; в полуштоф соответственно входила ровно бутылка пива или водки).

— А калашники тут причём? — странный вопрос задал Акинфий.

— Хм. Калашники? Ну Это я так для связки слов в предложении.

— Дурень он! — махнула на него пирожком кикимора. Часть малины выплеснулась на спортивные штаны Сашки.

Вообще, в отличие от довольно многих людей, что слышали или употребляли эту поговорку, Кох знал, кто такие калашники. Это просто калачники, то есть люди, которые продают элитный белый хлеб для господ — калачи. И первоначально там никаких свиных рыл не было. Вместо свиных звучало: «с мякинным рылом», то есть, с дешевых с мякиной смешанным хлебом. Сразу и понятно всё становится, нельзя хлеб для бедных продавать рядом с хлебом для богатых. Очевидно, сейчас еще в ходу старый вариант пословицы. Потому Акинфий и не понял.

— Что вы такое говорите… барышня. Очень разумное предложение! — Аж вскочил бондарь.

— Не слушай её, Акинфий. Это Анна с голоду. Не хватает питания мозгам, вот и несёт чушь всякую. Чушь, Анна, это турецкое слово, «пустой», переводится.

Так, что Акинфий Изотов откроем на паях такие лавки? — погрозив кикиморе пальцем, вернулся к разговору Виктор.

— Хм, я бы с радостью, вашество, но все деньги, что были, в выкуп вложил, даже занял под продукцию готовую, — опять скуксился бородач, ну хоть снова не макнул её в чай.

Деньги. Вот придумали люди себе на беду. Не было бы денег, как бы всё хорошо тогда было. Да!??

А деньги появились. Не прямо уж мильоны, но чуть появилось. Спасибо «немцу» управляющему — Рыжову Кузьме Ивановичу. В «кладе», про который он рассказал, и который в тот же день «кладоискатель» Андрюха Павлидис нашёл, было почти две тысячи рублей ассигнациями и двадцать пять десятирублёвок золотых Александра первого. Кох слышал, что царь этот был скромняга и свои портреты на монетах не чеканил. Ну, или боялся, что не фотогеничный, смеяться люди над ним будут и обзывать там «курносыми рублями». Эти десятки золотые были из этой же оперы. На аверсе изображён герб Российской империи — двуглавый орёл, который располагается в центре. А вокруг воспроизведена крестообразная композиция из гербов Московского, Казанского, Сибирского и Астраханского царств. В сумме, если на серебро переводить, получилось восемьсот рублей. Если добавить пятьсот выкупных рублей от бондаря, то получится тысяча триста рублей. По нонешным временам вполне себе деньги. Дом двухэтажный в Туле стоит столько. Уж на лавку должно хватить. А большего пока и не надо.

— Найдём деньги Акинфий. Главное, чтобы у тебя желание было купцом первой гильдии стать.

Инструктаж купца будущего затянулся на обед и даже на «five o’clock tea», «файв-о-клок». Чай, между прочим, как Сашка от сестры в Туле узнал, ноне не больно дёшев. Меры веса чуть не те, но чего уж сложного перевести. Так вот, сестрица, ожидая пока кухарка разольёт по чашкам бледно-жёлтый напиток посетовала, что цветочного чаю два фунта стоит шестнадцать рублев на серебро.

— А сахар? — поинтересовался у прижимистой (от бедности) родственницы Сашка.

— Сахару голову в 10 фунтов (четыре кило) если покупать, то будь добр выложить шестнадцать рублей девяносто копеек, а если голову сахара в 15 фунтов — двадцать пять рублей тридцать копеек. Мы чай на развес берём, а вот если коробку китайского жасминового брать в китайской же коробке, то аж сорок рублей на серебро.

Сашка мысленно присвистнул. Ведро водки восемь рублей, а такое же количество сахара обойдётся в пятьдесят рублей. И это при том, что Машку огромную они купили за сорок рублей, так она два языка знает. Где Машка умница и где коробка китайского чая? Так ещё и зелёного. У кикиморы Анны из травы всякой лесной вкуснее получается.

Во время разговора с бондарем пришла Коху мысль в монголоидную голову. Он её туда — сюда покрутил там, да и озвучил.

— Акинфий, смотри… Я не специалист, и в городе не жил никогда. М… Вот люди богатые, да и просто не бедные, покупают же водку и вино в бутылках стеклянных.

— Вестимо, — потянулся за последним пирожком с малиной будущий купец. Гад. Ребёнка, в смысле, кикимору, опередил.

— Нда. А вот если их скупать у питухов этих и разливать в них наше лекарство. Закажешь в типографии этикетку, и будешь клеить на бутылку. Там название и рецепт, ну, там «шкалик перед едой» или «полшкалика перед сном». Будут же покупать? — Сашка ткнул пальцем в пустое блюдо из-под пирожков, подозвав ходящую туда-сюда и подслушивающую взрослые разговоры Машку. Шпионка, блин.

— Да и так и эдак покупать будут. Особливо ежели чуть дешевле, чем в монополиях и кабаках.

— Ну, это понятно, просто нужно же и для богатых иметь товар.

— А вон чего! То есть в бутылках дорого продавать? — вытер вспотевший от поедания горячего пирожка лоб Акинфий, — Так, а где бутылки брать. Не слышал, чтобы в Туле их выдували.

— Плохо. Стоп. А вот выпил человек вина заморского или водки там, куда он потом бутылку девает?

— Не знаю. Я не пью вообще. Грех это.

— А узнай. Может, их купить у слуг можно или у самих любителей выпить? Можно нанять пару мальчишек, пусть они оббегают все дома в Туле и спрашивают у дворовых или слуг, кухарок, про пустые бутылки и покупают, ну, скажем, за десять копеек серебром. Зато хранцуское лекарство кальвадос можно не за рубль фунт продавать, а за два рубля бутылку.

— Хитро. А чего. Найму парнишек. Беспризорных хватает в городе. У храмов трутся. Воровать не будут ли?

— Выбери. Раз полно, да и пригрей. Дай место в сенях там. Вырастут помощниками станут, да и богоугодное дело — сироте помочь, — Машка принесла новую порцию пирожков сладких и чаепитие возобновилось.

— Спаси господь, тя Александр Сергеич, и точно, то будет богоугодное дело. Там, у ворот, зачтётся. Так и сделаю.

— Стоп. И мне парочку парнишек подыщи. Есть у меня работа.

— Конечно, непременно.

Работа и действительно была и ею все три… все два села и одна деревня — Заводи занимались засучив рукава. Есть среди прочих обязанностей крестьян крепостных барщина. Со времён бедного Павла Петровича первого положение о крепостных крестьянах не изменилось и по-прежнему количество дней в неделю на барщину равнялось трём, причём помещик не мог заставлять крепостного работать на него в воскресные дни, в двунадесятые праздники, день апостолов Петра и Павла, в дни св. Николая и в храмовые в каждом селении праздники; строжайшее за сим наблюдение возложено было на губернское начальство через посредство местной полиции. Ну, Виктор Германович сильно и не злобствовал. Он дал всем крестьянам задание — накопать корней лопуха. От каждого двора ведро. Хоть за час накопай, хоть до снега. Дворов, между прочим, оказалось в трёх селениях сто три. Больше всего в Болоховском пятьдесят четыре двора. Когда давал такое указание через Андрюху и старост, то думал, что махом всё принесут. Хренушки. Понял свою ошибку. Нужно давать точные сроки и должен быть пряник. Вновь собрал старост и переиначил задание. За собранное ведро корней лопуха — освобождение от одного дня барщина на усмотрение самого мужика и десялик серебром. И срок седмица. Вот тогда повалило. Весь дом в Болоховском завалили корнями. Даже пришлось опять девок нанимать в селе, за тот же десялик, всё промыть и порезать на кусочки. Теперь сохнет.

Следующей работой Кох объявил сбор малинового листа. Нужен мешок опять от одного двора. Ну и десялик за труд. Уже распробовавшие халяву крестьяне снарядили детей в лес и на берег реки. За пару дней завалили мешками с листьями малины. Анна ругалась. Их же сушить надо, а где такую прорву высушить? Хорошо бабье лето помогло. Почти высохли листья разложенные прямо на дворе, и в палисаднике. Перед дождями успели собрать и занесли в дом и баню. Там досушивали под ворчание Машки, что дом в сеновал превратили.

Теперь на повестке стояли листья и плоды шиповника, как раз созрели уже.

Ох и прожорливая штука получилась у тульских оружейников. Самогонный куб — аппарат на пятьдесят примерно литров требовал кочегарить и кочегарить огонь под котлом, подбрасывая полешки каждую минуту, а Машка с Анной и пару пацанов лет пятнадцати непрерывной вереницей сновали от колодца до бочки, что являлась холодильником. Но и производительность была у аппарата роскошная, не капли капали, а струйка настоящая бежала.

Сашка на суету подбрасывания дров и подливания холодной воды не отвлекался. Он столкнулся сразу с двумя проблемами. Да не проблемками, а настоящими проблемами. Десяток лет занимался самогоноварением и думал, что круче крутого яйца. И тут бамс. А двух приборов просто необходимых для получения качественного самогона нет. И даже не придумали ещё должно быть. Историю физики Кох не сильно знал. Если уже и придумали, то до Тулы точно ещё сии приборы не дошли.

Как обойтись без спиртометра и термометра? Ну как-то же все подпольные самогонщики — бабки всякие в горбачёвские времена обходились. Да и сейчас делают хлебное вино. У Сашки в подвале имелось. Он его и осмотрел под всяким углом и обнюхал, и попробовал даже. Мастерство, как говорится не пропьёшь. На вкус дрянь, на запах вонь, а на крепость, ну градусов тридцать. То есть, скорее всего — это продукт одной перегонки. Именно такая штука при первой перегонке и получается, не крепкая и вонючая. А делать нормальную очистку ещё не научились, нет ни активированного угля БАУ, ни кокосового угля… да просто знаний нет. Скорее всего, профильтровали через дерюгу и ладно. Алкашам пойдёт.

При одной перегонке приборы в принципе и не нужны. Можно и на вкус определить момент окончания процесса. Гораздо хуже со второй перегонкой. Там нужно отделить голову и хвосты от тела. Пришлось прибегнуть к объёмному методу. Пятнадцать процентов посчитал Виктор головой, потом семьдесят процентов тело и опять пятнадцать процентов — хвосты. А очищать стал народными методами. Опять же, где взять марганцовку и лимонную кислоту? Может в Москве и есть, хотя не факт, перманганат калия у каких-нибудь профессоров в университете, но не поедешь же за ним в Москву.

Кох решил чистить молоком, в деревне проще ингредиент не найдёшь. На пятнадцать примерно литров залил полный стакан молока. Почти прозрачный самогон стал белым, и стоявшая над душой Машка стала охать. Но когда на следующий день Кох отфильтровал через кучу тряпок полученную жидкость, сначала показав охольшице белые хлопья на дне, то Машка бурчать перестала, чистый как слеза самогон получился. На второй день Кох попробовал очистить яйцом, на тот же объём белок от десяти яиц, тщательно взбитых. Остатки, то есть, желтки пожарили кикиморе. Пусть вес набирает. Опять мутная жидкость и опять бурчание Машки, что продукт испортил. Отстояли, профильтровали и перегнали второй раз с отделением голов и хвостов от тела.

Виктор попробовал. Чистейший самогон совершенно без посторонних запахов получился. Крепостью под семьдесят градусов и с лёгким привкусом яблок.

Как раз к этому времени и бочки пришли из Тулы от Акинфия. Сразу с дубовой щепой. Её он даже прожарил, как Сашка научил. Такой лёгкий серо-шоколадный цвет у кусочков дуба получился. Нужно грамм пять на литр. В бочке двести литров, получается, два пишем семь на ум пошло, необходимо около кило дубовой щепы на одну бочку. Отвесили, засыпали, залили. Получили пять бочек самогона семидесяти (наверное) градусов. Да, а сидра была в десять раз больше. Ну, так по расчётам и должно было получиться. Яблоки — это не винные сорта винограда, тут больше семи процентов алкоголя в сидре даже у самых сладких яблок не получишь.

Как-то был Виктор Германович в Анапе у родственников, и они его виноградом угостили. Винным, сорта теперь не вспомнить, а вот то, что это гадость, которую есть невозможно — это запомнилось. Там сахара процентов двадцать пять. Есть невозможно, приторный и без вкуса почти. Гадость, одним словом.

На этом эпопея с яблоками и грушами закончилась, и нужно было приступать к гораздо более сложным операциям. Следующим по плану был бурбон или виски из кукурузы. Кукурузы всего два мешка, если на вскидку, то сто кило приблизительно. Это для перегонки отделили от привезённой из Тулы кукурузы, и около мешка Сашка отложил на посадку весной. Всю её мальчишки перебрали, выбирая крупные зёрнышки без дефектов. Часть придётся садить через рассаду. А то может и не вызреть, но сам процесс нужен не для получения кукурузы, всегда можно купить уже готовую. Просто Кох решил районировать кукурузу для Тулы, для местного климата, а способ один пока, до генетики ещё век как минимум, значит — селекция. Посадить и из сотни растений выбрать несколько тех, которые успеют вызреть. Вот и весь метод. На следующий год опять выбрать и посадить самые ранние. Хорошо бы съездить куда в Румынию, не зря их мамалыжниками называют и купить в разных местах у разных хозяев понемногу. Но не те ноне времена, чтобы путешествовать за семенами. Не дешёвое и небезопасное мероприятие.

Этот день, или, правильнее, эти сутки принесли целую кучу неожиданностей. Началось всё с того, что пришла вечером Машка и стала порыкивать за ужином на Андрюху несчастного. Тот и так крутился один на три селения и это осенью, когда самые работы крестьянские в разгаре. Вот и выпустил одну детальку из виду. Всё Сашка — дурень виноват. Он со своим огромным самогонным монстром сжег трёхмесячный запас дров, что имелся в имении. Всё сжёг до последнего полешка. Хоть забор разбирай.

— Смотри, что на дворе творится, черт нерусский! Замёрзнем ночью! — Ткнула «домоправительница» пальцем на окно, грозно встав против неказистого управляющего.

Понятно почему такую видную деваху за бесценок продали. Устали, видно, хозяева от её норова. Машке бы генералом родиться, вот порядок бы в той дивизии был. В армии или корпусе нет, там уже политиком нужно командиру быть, а для полка или дивизии все качества у Машки на месте. Даже грудь колесом имеется. И глотка лужёная, и кулаки пудовые, и глаза молнии пущающие.

— Где же я на ночь глядя дрова возьму? Укроемся двумя одеялами, утром, обещаю, привезу из Басково пару подвод дров. Там-то они без надобности.

За окном выл ветер, хлестал дождь и было холодно. Ну, градусов пять не больше, как-то бабье лето махом в позднюю осень превратилось.

Так и легли в еле протопленном дому, для голландки несколько полешков нашли и щепок всяких.

Сашка завернулся в два одеяла и из сундука достал ещё тулуп заячий и его сверху на одеяла бросил. Поворочался в холодной кровати, но потом угнездился удачно и согрелся. Только заснул, как бедолагу разбудили холодные руки его общупывающие, чуть не заорал с перепугу. Или заорал?

— Ты чего орёшь, дурень?! — вслед за руками обвивать его ещё и холодные ноги стали.

— Ты Анна в уме ли? — затрясся Сашка. Такую неслабую грелку наоборот под бок сунули.

— Сам ты дурень! Кто все дрова спалил? Повернись и обними меня, я закоченела просто, — укусила его за ухо шишига.

— Ай! А ты не голая там? Опять ругаться будешь? — не решился сразу перевернуться Кох.

— Ты глупости не говори… хотя, дурень же. Я в рубашке. Уж и тепла от неё. Вон, горю вся, — она сунула ледяную ладонь ему за пазуху.

— А-а!

— Не ори, разбудишь всех.

Пришлось повернуться и обнять прижавшуюся к нему кикимору.

— Всё, как в добрые старые времена. Слушай, Аня. А чего ты вес не набираешь, как была шкирля шкирлёй, так и осталась? Вон, все рёбра пересчитать можно. Может, у тебя глисты? — он говорил, а рука сама к груди продвигалась по рёбрам, но через рубашку не тот эффект.

— Какие ещё глисты? — прихлопнула его поползновения кикимора, но потом сама взяла его ладошку и на титьку положила. — Тёплая. Держи так.

— Ну, какие, я не доктор? Аскариды, бычий или свиной цепень есть. Острицы, Кошачья двуустка… Да много всяких.

— Вот ты дурень, нет ничего такого, всё ты выдумываешь. Сам ты — Кошачья двуустка.

— А ты точно травница? Я не специалист, но слышал сок чеснока помогает, и еще то ли отвар, то ли настой из пижмы.

— Из пижмы? Ладно, дурень, спи. Полночи ворочалась. Заснуть не могла, холодно, сейчас ты с разговорами. Ты титьку не щупай, а грей, а то уберу руку. Спи, барчук. Сварю я тебе отвар из пижмы.

Проснулся в следующий раз Кох от того, что его опять щупали, но на этот раз тёплыми руками. Они успели во сне развернуться и теперь кикимора прижималась к его спине. В комнате видимо совсем стало холодно, так как зарылись они под одеяло с головой.

— Ты чего делаешь? — сонно поинтересовался Сашка.

— Ищу…

— Ниже.

— Дурень, помнишь ты про кубики на животе рассказывал. Вот и решила поискать. Нету. Плохо тренируешься? Я Машке, чтобы она тебя гоняла, скажу.

— Ладно, давай спать. Рано ещё. Вообще не вылезу из-под одеяла, пока Андрюха дров не принесёт и печь не растопит.

— Ага. И я не вылезу. Давай снова поворачивайся, спина у меня застыла, — повернулись, и правда, спина холодная. Титька тёплая.

— Два индейца под одним одеялом не замёрзнут, — вспомнил Кох фильм из детства.

Не дали весь день проваляться под одеялом. Прибыли Агафон. Не опечатка. Заржали кони во дворе и началась перебранка. Несколько мужских голосов и Машка на них с командным голосом… щебечет.

— Что удумали, ироды?! А вот это не видели?! Выкусите! Ишь в дом их сели, корми. Это кто так решил? Ах, Агоофон! Так и того Агоофона сейчас выселю.

— Анна, встаём. Агафон с кем-то приехал, скандал назревает, — толкнул в бок кикимору Сашка.

— Нет, дурень. Только пригрелась. Иди, если хочешь.

— А тебе в лес за травами не надо? — Сашка прыгая на одной ноге по холодному полу пытался натянуть штаны от «спортивного» костюма. Нога скукожилась и не слушалась. Чуть не грохнулся. Хорошо кикимора выскочила из-под одеяла и подержала.

— Ох, намучаюсь я с тобой, — пообещала шишига и улизнула в свою комнату одеваться.

Сашка бегом спустился к разгорающемуся скандалу.

— Чего тут кричите? — оглядел сцену Кох.

Возле крыльца стояла телега, полностью забитая всякими узлами, а рядом стоял Агафон с красным лицом и ругался с Машкой, тоже красноватой.

А ещё у телеги стояли два мужика в солдатских одеждах и мальчонка лет десяти. Мужики были лет сорока пяти здоровенькие на вид, вот только у одного не хватало кисти, а второй был обезображен сабельным ударом. Через всё лицо шёл шрам глубокий, а кончик носа вообще отсутствовал. А вот мальчишка был цел. Ну если не считать того, что был он худ, нечёсан, не стрижен и в лохмотьях.

— Агафон, Машка, прекратите! — встал между ними Сашка. — Объясните мне, что тут у вас творится?

— Так вон, ентот дармоедов двух с собой притащил и пацанёнка ещё вшивого да блохастого, Машка встала горой на крыльце, не объедешь на Мста-С.

— Агафон? — Кох повернулся к ветерану.

— Так это однополчане мои. С Астрахани. Тоже отслужили своё. У них там мор. Всё село сгинуло, в Астрахани бунт. В деревне у них все перемёрли. Они и подались в Москву, а в Туле меня встретили. Я их к вам и пригласил. Ежели меня прокормите, то и ещё двоих-то… а жить потом будут в том дому, что мне поставим. Они люди работящие. Ентот — Кузьма. Он плотник знатный. Да и бондарь. А Ерофей, не смотри, что однорукий. Он у нас самый добытчик. А сам из семьи бортников. Бортничеством и хочет теперь заняться. С мёдом завсегда будем.

— А вшивый? — рыкнула Машка.

— Так прибился к ним в Астрахани, все родичи у него от холеры помёрли.

— Бортник? Бортник — это хорошо. И столяр. Это совсем хорошо. И вшивый. Ну, желтуху будем лечить вшами с него.

— Чего? — открыла рот и выпучила глаза генеральша.

— Маш, дай команду кухарке накормить работников. Агафон. Сейчас Андрюха поедет в Басково за дровами, вы с ним, возьмите по телеге. Нужно баню топить. В дом и, правда, всех вшей ваших не тащите. Сначала баню истопите, потом там сами помойтесь и налысо побрейтесь, и пацана тоже. Вещи все прожарьте, да… Там в Басково про лес узнайте. Нужно купить, да и начинать вам дома строить.

Ещё одной неожиданностью был под вечер приезд бондаря Акинфия. Сам приезд Сашка ждал. Пока самогон яблочный в бочках с дубовыми стружками дозревает, Кох решил идею с лекарственными настоями обкатать. Отправил сенных девок и ребят в лес за боярышником. Набрали они три огромные двухведёрные должно корзины. Из одной ягоды раздавили, добавили немного воды и вскипятили. Потом отфильтровали отвар и сыпанули туда ягоды из второй корзины. Получилась такая трёхвёдерная бочка этим «раствором» полностью заполненная. Её отвезли в Тулу. Там Акинфий купил пять ведер хлебного вина, очистил молоком, как ему велел Сашка, и смешал в большой бочке с привезённым отваром. И в новой своей лавке стал «лекарство» на разлив по шкалику продавать. Ягоды боярышника специально не вылавливали из водки. Лекарство же. Продавали его по цене чуть дешевле, чем в кабаках и прочих рюмочных отпускали. Если на ведро пересчитывать, то по пятнадцать рублей ведро.

Сначала торговля не пошла. Народ заходил, смотрел на компот и морщил нос. Но по чуть-чуть брали. И распробовали. Молва пошла, что лекарство вкусное и дешевле, чем в монополиях и кабаках. Потянулись завсегдатаи. Они привели друзей. Бамс и нет лекарства. Прибыли от этой операции не так и много вышло, за четыре рубля купили пять ведер хлебного вина, итого двадцать рублей на серебро, и за пятнадцать семь ведер продали лекарства в сумме получили чуть больше сотни целковых, по итогу получилось всего восемь червонцев прибыли. Из остатков отвара сделали ещё одну порцию. Эта уже махом ушла. Ещё восемьдесят рублей. Не велики деньги сто шестьдесят рублей. А если посчитать не так. Если посчитать, что две корзины боярышника продали за сто шестьдесят рублей. Тридцать кило ягод за три с половиной килограмма серебра. Весомо.

Но боярышник-то кончился. Вот Акинфий и снарядил с кучей бочек, изготовленных под самогон, караван телег в Болоховское с «требованием» срочно прислать «лекарственный» отвар. Но не утерпел и сам потом догнал караван. А неожиданностью для Сашки в этом караване стало то, что бондарь не забыл его просьбу и двух пацанов лет восьми прислал. Беспризорников. Нищих. Обоих звали Кольками. Теперь трое стало пацанов ничейных в Болоховском вместе с Ваняткой, что дембеля из Астрахани привезли.

Баню уже как раз растопили, вещи прожарили солдатские, и теперь там сами солдаты бывшие и Ванятка брились и парились. От вшей и блох избавляясь. К ним двух Колек Машка сразу и отвела. Бегом пацанчики туда не рвались, и она их схватила, как котят, за шкирки и отнесла обоих сразу. Умеют же делать женщин в русских селениях. Тут для изготовления нужен особый прибор.

Встал вопрос с расселением. Вообще, у матушки — княгини был специальный барак для дворовых. Дом, пусть будет — дом, был одновременно с теремом и флигелем сделан из тех же самых брёвен. Пятистенок — это когда для соединения срубов используется обычная стена из тех же самых брёвен. Получаются, как бы два помещения. Здесь построили не пятистенок, а восьмистенок. Не две комнаты в результате, а пять под одной крышей. Здание получилось около шести, может чуть больше, метров шириной и за тридцать метров длинною. Барак, в общем. В нём дворовые и жили. Пристроен он был почти вплотную к флигелю и получалась вся постройка вместе с теремом, флигелем, переходом и бараком огромной буквой «Г».

Дворовых было не мало. На глаза они попадались редко и ощущения многолюдности не создавали, но вот если в барак этот — людскую войти вечером, когда там все собираются, то мама не горюй, сколько народу. И каждый при деле. И что интересное — каждый в теле. Объёмные все и могутные. Как на подбор. Может и на подбор. Выбирала матушка — княгиня серьёзных людей.

В самом ближнем… В самой ближней комнате… Это всё же не комнаты. Ну ладно, пусть будет, комнате, стояла нормальная печь. Не русская, а такая плоская с чугунными конфорками в виде колечек и чугунной дверкой. И точно такая же стояла в пятой последней комнате. Не должны зимой мёрзнуть. В первой комнате жил конюх Ефим с женой и двумя маленькими мальчиками. Одному лет семь. Второму пять. Жена опять с пузом ходила. Она помогала Машке по дому, помыть полы или где пыль протереть. Во второй комнате было женское общежитие. Там обитало шесть дворовых девок, основной задачей которых было прясть… льняную пряжу. Или это как-то по-другому называется. Почему-то слово кудель Коху на ум приходило. Но девки сидели и дёргали волокна льна с лопасти (это они так эту расчёску деревянную называли) и скручивали из них нить, а потом наматывали её на веретено длинное, которое раскручивали на полу.

Как устроена ножная прялка или ножная швейная машинка Кох представлял. Ничего сложного, у его матери была ножная швейная машинка, и он сможет механизм повторить. Нужно только выкроить время и цель себе поставить. Ну и на всякий случай проверить не изобретает ли он велосипед. Стоп, а велосипед? Кажется, его изобретут именно в 1830 году. Это из-за вулкана, и наступившей зимы среди лета, в Европе передохнут все лошади и кому-то в Германии или во Франции придёт в голову придумать самобеглый экипаж. Но там он будет без цепи и звездочки, просто рама на двух колёсах, а отталкиваться нужно ногами от земли. Тоже можно попробовать изобрести. Сашка себе цель наметил, повторить или изобрести прялку с ножным приводом. Не было столяра в имении, отравился же тот неумеха у которого всё скрипело, но вот теперь Агафон привёз. Возможно, вместе и соорудят. Ну, а после прялки и на самобеглый экипаж замахнуться можно. Цепь — это вряд ли. А если ремень попробовать? Да для прикола можно и те, что с педалями на переднем колесе, сделать. Сто процентов богатая публика захочет иметь, а если ещё при продаже говорить, что это новомодная хрень из городу Парижу, то очередь выстроится, и цену можно ломить несусветную.

В третьей комнате барака обитал свинарь. Тоже мужик сурьёзный, как и конюх, с женой и тремя детьми, из которых два мальчика десяти и восьми лет и девочка лет пяти. Жена помогала мужу работать в свинарнике. И надо этой паре отдать должное, там был почти что порядок, и животные выглядели упитанными и здоровыми и залежей навоза не наблюдалось. Таскали только навоз в деревянных вёдрах больших. Нужно им тачку построить, решил Сашка.

В четвёртой комнате жил пастух, что ли. Или как называется человек, который за коровами ухаживает. У Натальи Андревны — матушки — княгини было в хозяйстве четыре коровы и бык. Молока всегда было вдоволь и сметану делали и творог. А вот сыр нет. Сашка уже написал Ксении, чтобы она через мужа или соседа нашла специалиста по производству сыров. Теорию Кох знал. Чего-то там, какой-то сычуг нужно взять из желудка ягнёнка. Добыть нужно этот сычуг и в тёплое молоко влить. Но теория — это теория, лучше бы переговорить со специалистом, а ещё лучше на демонстрацию напроситься или сюда в Болоховское пригласить. Должны же быть специалисты в России, не везут же весь сыр из Швейцарии. Ждёт пока Сашка, не ответила Ксения.

Жена пастуха была доярка. Тоже, в общем, семейный подряд. И тоже трое детей. Только наоборот — две девки двенадцати и десяти лет и парень восьми годков.

В последней пятой комнате жил птичник и птичница, точно всё, как и у предыдущих — вдвоём работают. Яиц полно, кур хватает. Даже цесарки есть. Более того княгиня — матушка была любительницей и собирала коллекцию, что ли, разных пород кур. Штук семь разновидностей Сашка насчитал, когда ревизию проводил. И вот эта парочка за порядком в птичнике следила так себе. Полно навоза и куры какие-то грязные, то ли разленились со смертью хозяйки, то ли такие и были. Не куры — птичники. Сашка грека привёл и дал команду провести субботник силами конюха, свинаря и пастуха и их жён заодно, а птичников посадить во дворе и кормить пирога и китайским чаем поить из дорогущего фарфора. Одного раза хватило. Игнат — птичник весь синий ходил на следующий день, и жена с бланшем. С тех пор в курятнике или птичнике, раз ещё и цесарки есть, чистота и порядок. И ведь никакого насилия.

Кох так-то обещал Агафону дом зимой срубить. А пока дома нет, поселить ветерана в доме барском. Есть кабинет отца, можно туда занести топчан и пусть поживёт несколько месяцев, ничего страшного. Мужик вроде чистоплотный и в армии за четверть века к порядку привык. Да! Но это одного Агафона. А теперь три мужика и три пацана. Есть ещё дом барский — грузинского князя в Басково. Но туда десять километров в одну сторону. Зачем они там? Охранять дом? Ну, тоже мысль. Только хотел, раз уж эти люди появились на горизонте, Виктор Германович их к делу определить. Столяру Кузьме Коробову дать задание изготовить прялку с ножным приводом, лисапед и ульи за зиму. А однорукому бортнику Ерофею Сидорову дать команду обойти с кикиморой Аней все окрестные леса и найти деревья с дуплами, где пчелиные рои гнездятся. Сашка уже спросил Анну, не видела ли она в лесу пчёл, и не знает ли, где те квартиру снимают. Шишига заверила, что два роя точно покажет. Один прямо у озера живёт.

— Аня, а что дальше за лесом, который ты охраняла, ну бывший князя Русиева? — соображая, что два улья — это хрень, не стоит и заморачиваться, пока они до пятидесяти сами размножатся жизнь закончится.

— Лес дальше, что же ещё? — пожала плечиками острыми кикимора, — граница по небольшой речушке или даже ручью проходит, что потом в реку впадает.

— Может и чей знаешь? Он большой? — обрадовался Сашка.

— Генерала Соболевского. А вот большой ли нет ли, не знаю? Я около часа раз шла, лес не кончался, но редкий совсем стал. Как твой, дурень.

Ну, тот бурелом, что теперь ему от папаши приемного перешёл, явно почистить надо. Полно упавших и стоящих мёртвых берёз, полно кустов всяких в вперемежку с молодым ельником и осинником. И заболачиваться начал. Нужно отдать крестьянам на частичное разграбление. Пусть мёртвые деревья свалят, пусть сучья соберут, трухлявые берёзы тоже увезут. Там береста ещё на растопку вполне годная. Только нужно сначала пройтись и пчёл диких разыскать, чтобы эти деревья не трогали ни в коем случае. Пусть зимуют спокойно.

Решили после бани с солдатами так. Они пока отправляются вместе с пацанами в Басково и живут там в доме княжеском, а в это время тут нужно собрать народ и быстренько пристроить к бараку ещё три комнаты. На первое время сойдёт. А уж зимой строить всем троим настоящие хорошие дома.

Однако на следующее утро Сашка часть плана переделал. Наступило втрое бабье лето. Похолоднее, но вполне себе годное для похода в лес за его дарами всех от мала до велика. Потому пацанов оставили в имении и отдали под начало кикиморы, ей же передали и всех дееспособных пацанов и девок из барака и вдобавок всех шестерых прялок, или прях. Никуда лён за несколько последних солнечных дней в году не денется. Нужно набрать ягод боярышника, корней лопуха, листьев малины, земляники и шиповника. А столяру Кузьме Коробову Кох нарисовал прялку на основе привода от ножной педали и предложил показать свои умения.

— Станочек бы токарный? — вздохнул Кузьма.

Читал же Кох «Войну и мир». Там у старого князя был станок токарный, и насколько Виктор помнил именно от ножной педали и приводился в действие.

— Так сделай сначала станок. Я могу тебя отправить в город вместе с купцом и написать записку мужу сестры — князю Болоховскому, чтобы он тебе помог…

— Это было бы хорошо! — обрадовался бывший солдат.

— Вот и замечательно. Завтра поедете.

Если ты лезешь в мышеловку за сыром, то, как человек разумный — сапиенс, должен понимать, что с большой вероятностью тебе лапку прищемят. Виктор Германович залез в водочный бизнес чуть ли не случайно и рвать сразу к тотальному доминированию не собирался. Понесло просто. А почувствовал, что начало получаться и понесло ещё сильнее. Не думал, что рынок занят серьёзными игроками, и если он туда влезет, то это игрокам не понравится? Думал. И ничего не сделал. Типа, будем решать проблемы по мере их поступления. К тому же он князь и Рюрикович, хоть и обедневший и какой-нибудь купец на князя не полезет.

Сейчас этот наивный чукотский юноша (во всех отношениях, в морде лица тоже) сидел и слушал понуро вещающего своего бывшего крестьянина Акинфия Изотова, что чудом удалось потушить подожжённый кем-то его новый дом. А на следующий день попытались поджечь и лавку, где лекарственным хлебным вином торговали. В наглую днём плеснули из ведра масла и бросили зажжённую тряпку под дверь второго рабочего хода. Масло не керосин, пусть с трудом, но погасили. Крыльцо чуть пострадало, но это не беда, можно заменить пару балясин и досок, беда в другом. Акинфию доходчиво дали понять, что конкуренцию некие серьёзные люди терпеть не намерены.

Сашка отправил Изотова назад в Тулу с указанием пока спиртным не торговать, бочками можно, сборами лесными пожалуйста, а настойками лекарственными пока повремени. Нужно подумать, как проблему решить.

Сидел и всякие фантастические планы строил. Типа, в эту игру можно играть вдвоём, взять и поджечь кабак в Туле. Или устроить засаду, поймать поджигателей и вызвать полицию. Ну, и сам себе ответил, полицию купит водочный откупщик, он мильонами ворочает, что ему полицейского за сто рублей ассигнациями купить. А поджечь кабак, так тот же полицейский к Изотову первому и придёт, и выбьет признательные показания. И тут уже хрен его знает поможет ли княжеский титул. А главное, не известно же, кто этот недоброжелатель, в Туле десятки заведений спиртным торгуют и неизвестно, хозяин которого, решил устранить конкурента. А может там всё поделено, и это не один человек решил выдавить конкурента, а целый картель. Против всего города воевать?

Нужен был другой ход. Умный. Вот сидел — думал.

Нужна разведка? Серьёзно? У нищего почти помещика? Да все три имения заложены, и с трудом удалось в этом году заплатить проценты «Дворянскому банку» и налог подушный. При этом само тело кредита или залога не изменилось. Выжить бы, не лишиться имений, а не о войне с откупщиками думать. Разведка! Ладно, нужен продажный полицейский, который возьмётся за небольшие деньги найти поджигателей, потом размотать цепочку дальше и найти заказчика. Ну, предположим…

Сашка махнул рукой. Опять всё то же «с сильным не борись, с богатым не судись». Интересно, а Пушкин написал уже «Дубровского»? Нужно идти другим путём.

Хм, Виктор Германович перестал шагать по отцовскому кабинету и сел за бюро. А не надо ничего делать. Всё само сделается. Через несколько месяцев в России начнётся эпидемия холеры. В том числе и в Москве и в Туле. И он один знает, как уменьшить смертность. Нужно открыть не питейное заведение сейчас, а больницу. И вылечить богатых и влиятельных людей. И тогда уже при больнице открыть аптечный киоск, который будет настойками и прочими кальвадосами торговать. А пока нужно гнать бурбон и просто водку из зерна и делать настойки и наливки. А ещё нужно пропиарить свою продукцию. Как только созреет кальвадос и яблочный, и грушевый нужно будет разлить его а бутылки, наклеить этикетки и через зятя подарить верхушке Тульского оружейного завода. А уж генерал Философов имеет контакты с руководством губернии.

А ещё…

— Ань, а ты можешь проклясть человека? Порчу на него навести? — кикимора принесла ему в кабинет опять кружку зелёной сгущенки.

— Ты — дурень. Я травами лечить могу, да и то мне до бабки Аглаи далеко. Ты сказок наслушался в детстве? — Шишига вернулась из леса злая. Они потеряли одного мальчика и вместо сбора трав у них ауканье на два часа получилось. А этот гад, Ванятка, тот самый сирота из Астрахани отбился оказывается и набрёл на их землянку, а там взял залез на топчан, да и уснул. Всыпали конечно, но день почти насмарку, а небо на западе хмуриться к вечеру начало, как бы опять дожди не зарядили.

Есть такой замечательный писатель (Да что там есть — был) Анатолий Рыбаков, тот самый, который «Кортик» и «Бронзовую птицу» написал, а потом скатился до «Детей Арбата», сказал он, вложив это в уста Сталина: «Нет человека — нет проблемы». Виктор Германович не успокоился, гнал самогон, заготавливал травы и корни, а сам думал, как наехать на водочных магнатов в ответ. И вот до этой формулы додумался. Вызвал он, из отправленных в Басково дембелей, Агафона и, усадив в беседке подальше от любопытных ушей, начал разговор. Он ему не нравился. Не Агафон, а разговор. Не был Виктор спецназёром, диверсантом и киллером, и участие его в войне в Афгане особого опыта не принесло. Только прибыл, и во втором уже конвое его подстрелили. Словом, боевого опыта, если и не ноль, то близкая к тому величина. Ноль целых хрен десятых. Опять же, он учился воевать на танке, а в 1830 году с танками так себе. Разве, как Леонардо Да Винчи нарисовал, сколотить из дерева. Ну, а опыта диверсионных операций ещё меньше, чем боевого опыта. Всех знаний — из книг и фильмов. С другой стороны, сейчас ещё по-прежнему идут рыцарские войны, в том смысле, что войска стараются какие-то правила соблюдать. А диверсии — это всё из далёкого будущего.

— Агафон, — подвинув к ветерану кружку с напитком от кикиморы, начал Сашка, — ты ведь в курсе про то, что нашу с Изотовым лавку пытались сжечь. И дом его тоже.

— Как же! Нехристи! Найти бы этих гадин, да открутить головы, как курёнкам! — неказистый Агафон показал, как он головёнки курёнкам откручивает. Ну, только на курей у бывшего каптенармуса сил бы и хватило. С ним и Машка справится. Так он её и побаивается.

— Найти сначала надо, — забросил Кох удочку.

Дембель набрал в рот воздуха, чтобы ответить, мол сыщем, не волновайся, Вашество, но не успел, мозг включился, и ветеран понял, что найти поджигателя в городе с населением в пятьдесят тысяч человек не просто.

— Надоть…

— Вот. Есть два способа. Люди любят болтать и тот, кто это сделал, проболтается рано или поздно. И проболтается он в кабаке под выпивку. Знать будут половые или сам кабатчик. Только они не скажут. Наши лекарственные настойки у них клиентов отбивали, и кабатчики нам не друзья. Возможно один из них и заказал акцию эту.

— Акацию? — бросил пирог жевать Агафон.

— Поджог.

— Возможно, — жевание продолжилось.

— Есть способ ещё — выйти на криминал.

— Кри манал?

— Воров и прочих преступников…

— Понятно. А как их найти?

— Хороший вопрос. У нас ведь оба Кольки из беспризорников, может они знают? — вовлекать пацанов во взрослые разборки не хотелось Коху.

— Поспрашаю.

— Третий способ ещё есть, и он самый надёжный, но тут надо смелых и боевых мужиков к делу приспособить, — Сашка специально чуть отодвинулся, и как бы оценивающе, осмотрел неказистую фигурку каптенармуса. То уловил взгляд и плечи дугой расправил.

— Так мы… — купился каптенармус.

— Точно. Вы и есть — прошедшие войну и опытные боевые мужики, — разве это лесть? Это изложение фактов.

— И что делать надобно? — снова бросил поглощение пирожков Агафон.

— Засаду надо организовать. Я дам команду Акинфию, и он опять начнёт настойки лекарственные продавать. Через несколько дней поджигатели придут. Нужно круглосуточно следить за лавкой. И как явятся, нужно их избить колами, скрутить, и выбить показания, какая такая гнида их послала.

— Хитро! Так мы с робятами и пойдём, — ветеран ещё круче плечи расправил.

— Ещё нужно одного. Могут прийти дом Акинфия поджигать, а могут лавку. По двое нужно дежурить. Ну и чтобы один из Колек ещё с чердака или из проулка наблюдал, и в случае неудачи просто прокрался за поджигателем и определил, к кому или куда тот пошёл, — Сашка успел последний пирожок с груздями выхватить у разошедшегося воина — борца с пирожками.

— Я знаю надёжного человека в Туле. Он не однополчанин нам, но жизня у него схожая. Тоже отслужил, а возвращаться некуда, так в одном из кабаков вышибалою устроился. Могутный муж. Александром кличут. Думаю, и к нам перебраться захочет. Там-то на дом век не заработать.

— А если он и есть поджигатель? Мог его хозяин кабака послать?

— Хм. Нет, не пойдёт он на это. Верующий человек. Нет. Не пойдёт.

Четвёртого октября 1830 года, сразу после праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, пятеро диверсантов — разведчиков отправились из Басково в Тулу. Сашка не пожадничал. Выдал всем троим дембелям по пистолету с запасом пороха и пулелейками. Кроме того, подготовились и на случай рукопашной. Всем троим по руке плотник Кузьма выстругал дубинки, типа бейсбольных бит, только чуть помогутней. А пацанам, чтобы вдруг чего, от сверстников отбиться, были кистени сделаны. Выковал кузнец им болваночки грамм в пятьдесят с кольцом, в который пропустили ремешок из кожи сплетённый. От сверстников точно отмашутся. Ну, а от взрослых убежать должны, на то и пацаны.

Вместе с ними поехал и грек Павлидис. Не один поехал. Всех почти мужиков справных из Басково и Болоховского организовали. Сашка из кукурузы и ржи нагнал самогона, часть отправил в бочки с дубовыми чипсами в виски и бурбон превращаться, а часть превратили в боярышниковое и другие «лекарства», вот тележный поезд из двадцать трёх телег и поехал в Тулу с бочками «лекарством» наполненными. Всё же телега с одной лошадью — это так себе транспортное средство, всего по две двухсотлитровых бочки и может неказистая русская лошадка крестьянская увезти. Да и то, дорога дождями размыта, и в одиночку не осилить маршрут, вот и сбились караваном. Не все телеги с бочками. Чудес не бывает, брага по щелчку пальцев не появляется, бочек всего пятнадцать, остальные телеги везут зерно на продажу. Урожай получился вполне себе, особенно порадовало Басково. Так что — триста с лишним пудов озимой ржи и пшеницы Сашка решил продать. Хранить-то негде. Сашка зубами скрежетал и дал себе зарок построить элеваторы — хранилища для зерна. Получались такие копейки, что просто жалко отдавать. Пуд ржи стоил всего сорок копеек, даже пуд ржаной муки редко когда за девяносто копеек заходил. И это если в Туле на рынке торговать. А откупщики в селах в два раза меньше предлагали, по двадцать копеек за пуд ржи. Пшеничка на десять копеек дороже. За триста пудов, получалось, можно выручить сто сорок рублей на серебро. А вот если эти пять тонн зерна пустить на самогон, то… Считать устанешь.

Еще везли всю переработанную льняную нить — пряжу. И тоже, когда Сашка цену узнал, то понял, что лён он сажать точно больше не будет. Транспортировка дороже получается, чем проданный лён.

Нужно сажать подсолнух. Подсолнечного масла Сашка на базаре не видел. А вот прованское или оливковое было. И цена заманчивая. За безмен, что значит два с половиною фунта (или килограмм), просили три рубля за это масло. Масло из подсолнуха пусть в два раза дешевле будет. Даже по рублю если. Так всего за кило. А урожайность подсолнечника примерно равна урожайности пшеницы. Так ещё и халву можно делать и жмых для корма свиней. Словом, точно в десять раз выгоднее. Сашка не сомневался, что масло подсолнечника быстро приобретёт большую популярность в России, во многом благодаря тому, что его употребление не запрещено в дни Великого Поста. Отсюда, между прочим, и происходит второе название подсолнечного масла — постное масло.

Эту сходку Виктор Германович организовал в субботу 2 октября за день до отправки каравана. Народ весь собрался в церкви, праздник же Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. Это, как Кох понял, день, когда в четвёртом веке крест, на котором распяли Христа, нашли. После службы Андрюха — управляющий собрал мужиков, выходящих из церкви, отдельно. Сюда же вскоре подъехали на подводах и предупреждённые хозяева дворов с Басково. К сходке Сашка подготовился. Он, конечно, не какой-то там Людовик по счёту, который, чтобы внедрить картошку у себя во Франции, проводил балы в Версале с непременной розеточкой цветов картофеля, приколотой к кафтану. Нет, Сашка попроще будет. Опять же крестьяне на бал могут и не пойти. Нет у них кафтанов парчовых. Так вот, придумал Кох другой способ возбудить в крестьянах своих интерес к новым культурам, а заодно и к селекции.

Из привезённых с Тулы семечек Сашка дал команду кикиморе выбрать несколько побольше и несколько поменьше. То же самое сделал с картошкой. Нашёл самые большие три картофелины и самые маленькие. Аналогично поступил с рожью, пшеницей и ячменём.

Собрался народ. На маковку церкви крестится и шушукается, спрашивают друг друга, чего опять дурень начудить собирается. Если бы кто другой их детишек гонял в лес за кореньями лопуха или листьями малины, то за доктором бы послали, явно с ума барчук сверзился. А тут и посылать не надо, и без того все знают, что барчонок — дурень. Причём, совсем дурень — с придурью. Да и разговаривать только к шестнадцати годкам научился. Чего с дурня взять? Пусть балуется. Главное, чтобы обществу не во вред.

— Мужики! — начал Сашка, подняв руку. — Вот у меня в руке золотой пятирублёвик. Хочу одному из вас его отдать.

Народ безмолвствовал. Дурень, конечно, но незлобивый же, жалко. Цену деньгам не знает. Так — дурень. Разорится и продадут их злому барину, который и сечь будет и семьи разлучать, продавая девок. Нет, лучше этот малохольный, при нём всякие послабления начались.

— Вашество. Это большая деньга, — решил донести правду матку до дурня староста Болоховского.

— Знаю. И отдам я его не просто так, а за самый тяжелый пакетик из ста зёрен ржи.

— Чегось? — не хором, но почти две сотни ртов спросили.

— Тогось. Вы выбираете самые большие зёрна ржи из тех, которые у вас есть, и приносите мне… нам с управляющим Андреем Константиновичем. Мы их вот на этих весах взвешиваем. На одну чашку сто зёрен от Фомы. А на другую сто от Ерёмы. Пусть, Ерёма победил. Тогда зёрна Фомы убираем и насыпаем зерна Егора. Смысл понятен? — Сашка показал народу весы, которые нашли в доме князя грузинского. Такие у статуи богини Правосудия тётечки Фемиды ещё в руке. — Победителю я выдаю золотой пятирублёвик, за второе место серебряный рубль. То же самое за пшеницу озимую. А теперь главное! — Сашка достал золотой червонец Александра первого. — Вот этот золотой червонец я отдам тому, кто осенью мне принесёт три самые здоровые картофелины.

Народ галдел минут пять. Кох их не перебивал. Зачем, сами успокоятся. Успокоились, только самые заполошные ещё мутили воду.

— Теперь проходите мимо и вон на столе лежат бумажки на них пример, что зерно — зерну рознь. Есть большие и есть маленькие. И ещё, для самых умных. Ну, вон, товарищ с рыжей бородой, уже хитро сощурился, он же самый умный. Можно взять зёрна, да и замочить перед взвешиванием. И зерна маленькие, но мокрые сухие перетянут. Так не получится. Перед взвешиванием мы с Андреем Константиновичем все зёрна замочим. Вес у всех будет сырого зерна. Так что жульничать не стоит.

— А зачем, Вашество, это? — тот самый мужик с рыжей бородой насмелился задать вопрос, что всё общество волновал.

— Хочу вывести рожь и пшеницу, которая будет в два раза больше урожай давать. Скажем сам — десять.

— Эка хватил! — рыжий шапку смахнул и об землю шмякнул. — Не бывало такого!!!

Эх, знали бы они какие урожаи ржи в двадцать первом веке в Чехии или Германии выращивают. Обделались бы прямо тут посреди поля от цифры. Там за пятьдесят центнеров с гектара урожай, и это на круг. При посеве, скажем, в сто пятьдесят кг на гектар, это получится урожай сам — тридцать.

— Так, а где же мы картоплю возьмём, — задал правильный вопрос староста из Басково.

— Могу дать парочку штук каждому весной. А можете сами купить на рынке. Только учтите, что хранить зимой картофель нужно в подполе. И чтобы там не сыро было. А как выращивать правильно, я вас весною научу.

— И червонец золотой за три самые большие картопли? — опять рыжий.

— Точно. И рубль серебром за второе место. А за третье серебряная полтина.

— Разве попробовать?! — снова шапку рыжий о землю шмякнул.

— И последнее мужики. Вот лежат семечки. Это семена цветка одного красивого. С ним то же самое. Что и с зёрнами ржи или пшеницы. Сто сырых зёрен взвешиваем. И за них будет приз, как за картофель. Золотую монету в десять рублей за первое место. И дальше рубль и полтину за второе и третье.

— Это по божески…

— И самое главное, мужики, такие взвешивания будут теперь производиться каждый год осенью. Назовём это — праздник урожая.

Дикий подсолнух

Караван через пять дней вернулся. Понятно, что без его… м… спецназа. Три калеки и два пацана восьми и девяти лет, чем не спецназ? Кстати, насчёт пацанов. Все попаданцы в эти времена открывают у себя в имениях школы для детей. Сашка на эту тему задумался. У него есть Машка, которая умеет писать, читать. Вполне себе цифры складывать может, без фанатизма, интеграл точно не возьмёт, да и зачем ей интеграл, если она и так что захочет возьмёт. Кто ей в имении помешает? Нет у них самоубийц. Есть зато у неё знание двух языков. Словом, готовая учительница. А ещё у него есть кикимора Анна. Её сейчас активно учит грамоте Машка, время от времени затрещинами стимулируя. Та, правда, грозится напоить учительницу отваром из секретных травок, чтобы Машка три дня с горшка не вставала, но Сашка обещал обеих выпороть лично и вдумчиво, ещё и жопы потом солью присыпать, и пока дальше угроз дело не пошло. Так вот, пацанов учить Сашка в этом году не собирался. Нужны тетрадки, учебники, ручки, то есть перья, чернильницы, карандаши. Не, не потянуть сейчас. В смысле: «Где деньги, Зин»? Да и главное — нужно отапливаемое помещение — школа. Не потянуть. Разве на следующий год. А вот дворовых девок, всех шестерых, прядильщиц — мотальщиц и дочерей работников в коровниках и птичниках усадьбы выучить за зиму писать и читать вполне можно. Ну, чтобы понять размер проблемы, с которой придётся столкнуться при строительстве и эксплуатации настоящей школы. Машка, узнав о новой придури барчонка, крякнула и схватилась за голову.

— Ничего, за двух битых дают одного избежавшего бития, сиречь — умного.

Сама кикимора Анна не только училась. Но и учила и свою преподавательницу — Машку, и всех тех девок, коих Машка писать и читать обучает. Учила травки понимать. Сказать, что на лекаря учила, так куда там? Лекарь он же дохтур немец ведь зуб должен вырвать и кровь пустить, и пульс посчупать, и рану заштопать, и ложку в рот сунуть, этого ничего Анна не умела. Учила тому, чему её бабка научила, и пока большинство занятий проходили на природе. Лучше всего показать лекарственную травку в месте её обитания — в лесу. Вот и ходили девки гурьбой в лес заготавливали под поучения шишиги лекарства.

Когда же Машка стала бабье царство пытаться грамоте выучить, то сразу и наметились проблемы. И главная — нет Азбуки или Букваря. Сашка, с караваном отправляя в этот раз Павлидиса, наказал тому зайти в книжный магазин и купить Азбуку. В продаже не оказалось таких книг. Но в этом же магазине имелась, ну можно сказать библиотека, платно выдавали книги с возвратом. За пятьдесят копеек на полгода Андрюха одну Азбуку привёз. Это был полный пипец. Полистал её Кох. В 1814 году петербургский издатель Плавильщиков выпустил эту азбуку под названием «Подарок детям в память 1812 года». Сначала шли буквы, потом таблица умножения, а вот следом, как бы пояснения к буквам, в виде миниатюрных копий с карикатур разных художников, посвященные типам московских разносчиков, с которыми дети постоянно встречались на улицах. «И» например — продавец с лотком детских игрушек, «К» — продавец детских книг.

Закрыл Сашка Азбуку и задумался. А ведь он точно знает, как должен Букварь выглядеть. Сам по нему учился, дети учились и внуки даже. И эти буквари в тысячу раз лучше продуманы. Ну, кое-какие буквы, точнее картинки у букв нужно заменить. «М» — мяч — это не поймут сейчас. Пока мячей в России не лишку. Но есть меч и его все знают. С Арбузом тоже не всё просто. Эта ягода пока в изобилии не растёт, и крестьянские дети их точно не видели. Но Аист есть или Ангел. Кто же сейчас ангела не видел? Ну, ладно, никто не видел. Но все же знают, как он выглядит. И с мамой, моющей раму, пока так себе. Мамы-то у всех есть, а рамы… Да, с рамами застеклёнными пока не очень.

В общем, сел Сашка, вооружился, подаренным на Тульском оружейном заводе, карандашом и стал на основании имеющейся у него хрени создавать азбуку, максимально приближенную к той, по которой сам учился. Четыре дня убил. Но ведь сделал. Теперь можно нести в типографию и издавать. Благо типография в Туле имелась.

А тут сразу и дело в Туле нарисовалось. Вернулись спецназовцы с известиями. И ещё кое с чем… кое с кем.

Приехал Агафон один. Остальные диверсанты остались бдеть. Мало ли, вдруг урок пойдёт не в прок. Приехал ветеран на бричке, что ему на неделю одолжил, поставленный в известность о случившемся, зять Сашкин — князь Болоховский Николай Иванович. И привёз с собой языка. Язык был связан по рукам и ногам и ещё и мешок надет на голову. Ночевал дембель не на постоялом дворе или у кого из крестьян, сдающих жильё путникам. Ночевал в лесу у костра, свернув с проезжей дороги. Конспирировался? Есть такое слово? Шукался.

Вообще, захватили «наши» двух языков, но везти к Сашке обоих посчитали избыточной мерой дознания. Одного хватит, тем более что поджигатели уже все рассказали. Сработали познания Коха в…

Ну, да по порядку.

В этот раз сидеть в беседке, продуваемой всеми ветрами и промокаемой всеми дождями, зарядившими пару дней назад, ни Сашке, ни Агафону не хотелось, и перенесли совет в Филях в кабинет Сашкиного батяньки. Царствие ему небесное.

— Машуня, — выловил Виктор Германович домоправительницу, — стой на лестнице и никого на правую половину второго этажа не запускай. У меня там секретный разговор с Агафоном будет.

— Это с Агафоном-то секретный. Да к вечеру вся усадьба знать будет, — фыркнула Машка, но позицию заняла.

— Рассказывай, — убедившись, что караульный стоит на лестнице, затащил в кабинет разведчика Сашка.

— Кхм, так что разрешите доложить, Вашество, всё получилось. Как было приказано. Потерь с нашей стороны нет. Только Кольке Черному зуб один в драке выбили…

— А зачем вы ребенка в драку втянули? — покрутил головой Сашка, удивляюсь такому повороту.

— Да сам полез. Неслух. Вот и получил случайно. Ничего, зуб молочный. Новый вырастет.

— Ну, не перебиваю больше, рассказывай, — в этот раз пирожков не было, отвлекают они дембеля, мешают на рассказе сосредоточиться, опять же дикция с пирожком во рту не та.

— Так что докладаю… Ага, прибыли мы в Тулу и, как водится, зашли перекусить в тот трактир, где Александр Коморин робит. Сразу его на нашу сторону и уговорили перебраться. Он не против, и в Болоховское по завершению войны сей переберётся, ежели дом построите. Он в мастерстве особо не замечен, особливо крестьянском. Зато Александр говорит, что он поднаторел мушкеты и пистоли чинить. Может, надобен нам такой мастер, а нет, так он согласен к кузнецу пойти в помощники.

— Я думаю, что пригодится, обязательно привезите его потом. Какая разница три дома строить или четыре. Ты не отвлекайся, Агафон, рассказывай, что дальше было, — Сашка резко встал и подошёл к двери. Приоткрыл. Нет, никто не подслушивал. На лестнице коринфской колонной высилась Машка.

— Ага, докладаю. Передали Акинфию мы лекарство и на следующую ночь и заступили в дозор, двое я и Алесандр у лавки, а Кузьма с Ерофеем Одноруким в дому у Акинфия, в сенях расположились, а на чердаке у них пацанчик, значится, и у нас в проулке, что на пустырь ведёт, тоже Колька, ну которому зуб сломали.

— Правильно, — так Сашка им и советовал.

— Ага. В первую ночь ничего не было. И во вторую. Мы уже думали пацанят-то отправить крималов твоих, Александр Сергеич, искать, но решили ещё ночку выждать. И точно! — Агафон, скинул безрукавку овчинную, в доме натопили так, что можно париться. Хоть за веником посылай.

— Поджигатели? — Сашка снова дёрнулся к двери, какой-то шум послышался. И точно, кикимора хотела пробраться, но Машка встала грудью. Ну, у неё в разы больше. Тут десять Анькиных «нада», чтобы одну Машкину заменить.

— Они, Александр Сергеич. Двое с ведром крадутся вдоль забора. Колька тявкнул, как оговорено, мы и насторожились. Похоже эдак, как мелкая собачонка. Присмотрелись. Ну, точно поджигатели. Крыльцо облили из ведра маслом и достали кресало, чтобы, значится, подпалить лавку. Тута мы и выскочи с дубьём. Я одному-то успел только по руке шкваркнуть, чтобы запалить, стало быть, не успел. А Александер по хребтине второму, но тот-то юркой. Увернулся и нож выхватил из сапога. В сапогах оба были. Не простые парни. Тут на него сзади Колька и кинулся. Ворог-то пока изворачивался, да Кольку стряхивал, успел от Александра по ноге получить дубьём. Упал на колени, но зверь истинный, рычит и руками машет, тут и прилетело Кольке в харю. Зуб и выбил. Но я ему по башке сразу саданул, он и прикорнул в лужу масла. А второй ворог тоже нож хотел достать, да я ему пальцы сломал. Он нож не удержал и завыл. Ну, Колька не него бросился и за ухо укусил. А после мы уж набросились вдвоём и повязали. Того, со сломанной ногой и башкой разбитой, мы в погреб сунули. Выживет — его счастье. А не поджигай дома чужие, ну, а представится, так черти ему в аду гарный костерок-то сообразят. Сбудутся думки его.

— Молодцы. Награжу вас всех. Ну, допросили языка? Что говорит. Али молчит? — Сашка мысленно потёр руки. Вроде и в самом деле всё не плохо получилось.

— Допросили. Как водится, шило, как ты, Александр Сергеич, и говорил, к глазу поднесли, да спросили с вежеством: «Кто послал, курва»?

— И?

— И сознался. Чего ему с шилом в глазу запираться? — осклабился ветеран, показывая, что и сам пару зубов не уберёг когда-то.

— Как с шилом. Я же напугать сказал? — опешил Кох.

— Так, когда одного глаза-то нет, ловчей пугать. Во всём сознался. Послал его поджечь Ерофей сын Иванов Костин купец второй гильдии. Откупщик казенного хлебного вина. Ещё грозился ворог-то, что сестра этого Костина замужем за главным почти богатеем Тулы — Иваном Сергеевичем Ломовым. Это те братья Ломовы Иван и Василий, что самовары делают и другую латунную посуду, ещё завод у них медерасковочный в Крапивенском уезде в селе Крутом. Первой гильдии купцы, али второй, не знаю, не родич, но богатеи. Дом-то у них в том же Коробковом переулке, что и у Николая Ивановича.

Сашка задумался. Ну, никакой неожиданности. Он и предполагал, что это один из откупщиков хлебного вина решил конкурента устранить. И чего теперь, вот, знает он имя ворога? Убить? Это второй пункт ультиматума. Не написанного ещё. Всегда должен быть и пункт один. Уймись, товарищ, а то… А чего «ТО»? У Коха было время осмыслить. Придумал он следующее. Нет терроризму в этом времени? Правда. Кто-то ляпнул из писателей, что сейчас не те времена — благостные, рыцарские. А откуда тогда взялось слово аманат? Аманат — в восточных языках слово, означающее заложника. В старорусском языке было своё слово — таль. Забирали детей у врагов, и соседей воинственных, чтобы сидели на попе ровно. Так нужно чуть дальше пойти. Зачем нужен сам ребёнок, нужно показать батяньке, что его действия по устранению конкурента могут ох как далеко завести.

— Агафон. А ты не в курсе у этого Ерофея Ивановича Костина есть дети?

— Как же, сам видел, как в бричку дамочка садилась с двумя пацанчиками, лет десяти и чуть постарше, — Агафон показал рукой размер пацана.

— Собирайся назад. Этих двух нужно закопать, чтобы ни слуху ни духу о них никогда не появилось. Потом проследите за пацанами. Когда один из них окажется в таком месте, где его можно затащить к пролётку, нужно его похитить. Облить маслом, вручить письмо и отпустить. И предупредить, что если он письмо не принесёт матери, то мать убьют и брата его.

— А чего в письме будет? — сощурился ветеран.

— Ну, думаю написать, что если он не уймётся, то вдруг чего с детьми случиться может. Лучше сходил бы он к Акинфию и выпил мировую, а за волнение того, и за упущенную выгоду, подарил чего золотого и тяжёлого.

— А ежели он в полицию пойдёт?

— А в письме будет, что, если он в полицию пойдёт, у нас есть его люди в плену. Которых той полиции предъявим, и потом, Акинфий об этом письме не знает. Это Робин Гуд местный — корнет Дубровский решил справедливость восстановить. Увидит он полицейских возле дома Акинфия, и может даже не пытаться прятать родственников Костин, корнет до них даже в Австралии доберётся. Десятки людей за ним следить теперь будут. Пусть ходит и оглядывается.

— Хитро, а кто это корнет Дубровский?

— Это друг тёзки моего.

— Вона чё! Ясно. А кто этот тёзка? — решил получить побольше знаний за бесплатно дембель.

— Всё, Агафон. Иди спать, утром тебе в обратную дорогу. Да ещё и с пленным сделать тебе чего-то надо. Или там в Туле закопаете?

— Тама.

— И ладно. Пошёл я письмо писать.

Братья Василий и Иван Ломовы сидели на большой дубовой лавке у стены под иконами почти и напряжённо слушали рассказ зятя — купца Ерофея Ивановича Костина. Тот, как бы сидел на лавке, что стояла у противоположной стены, но всё время с неё вскакивал и подбегал почти к окну, чуть шторами бархатными занавешенному, и из-за шторы высунув бороду смотрел на улицу. После чего добегал до лавки, плюхался на неё и продолжал рассказ. Недолго. Опять вскакивал.

— Ты зад-то прижми к лавке, зятёк, — неодобрительно покрутил головой младший из братьев — Иван, — чего выглядываешь? Поздно выглядывать. Нужно было думать.

— И верно! — старший Ломов — Василий хлопнул себя ладонями по коленям, — Ты, Ерофей, совсем дурень?!

— Чего дурень? — пытавшийся вскочить Костин сел, обиженно глядя на родичей. Он был женат на их младшей сестре Ольге.

Сидели купцы в кабинете родоначальника династии… или, точнее, сына родоначальника. Осип Петров сын Ломов, которому на тот момент было 65 лет разбогател на торговле в Туле, а так как он был крепостным дворянина Матвея Борисовича Хрущева, то и решил выкупиться. Вдова дворянина получила за Осипа Ломова выкуп и освободила его. Вот сын Осипа — Сергей и основал династию купцов, что занялись производством самоваров из латуни и меди, а также другой кухонной утвари. Сергей Осипович умер в 1801 году, его семья перешла в мещанское сословие, но все равно вела торговую деятельностью. В 1811 году его сыновья Василий и Иван смогли вновь стать купцами 3-й гильдии. А теперь пять лет назад и во вторую перешли. В прошлом годе на их фабрике выпустили более тысячи самоваров, которые изготавливали из меди и томпака. Выпускалось и около сотни других изделий — умывальников, в основном. А на их заводе в Крапивенском уезде в селе Крутом, в 1823 году, было изготовлено семнадцать тысяч пудов листовой латуни, да три тысячи пудов листового томпака.

— Чего это — дурень? — обиделся Костин.

— А как тебя ещё назвать? Дурень и есть? Ты чего хочешь, чтобы сестру нашу спалили? Да детей её. Да я сам тебя прибью сейчас. И скажу, что с лестницы упал. Это ж надо! А ведь выглядел, прикидывался нормальным купцом. Рассудительным. Не отдали бы Ольгу за тебя, дурня, зная, что такое учудишь. — Василий Ломов встал повернулся к образам в Красном углу и троекратно с поклонами перекрестился.

— Точно — дурень. А чего к нам не пришёл, когда решил у Изотова этого лавку спалить да дом. А ежели погорели бы Изотов с жёнкой и дитями, — Иван подскочил к Костину с отвесил ему затрещину, от которой тот слетел с лавки.

— Чего молчишь? — зыркнул Василий на поднимающегося Ерофея.

— Так разорения мне выходило сплошное от этого Изотова с его лекарственными настойками, — почёсывая ухо левое, по которому пришлась оплеуха, пробурчал откупщик.

— Не ври! Ой, дурень. Ой, дурень! Не ври! Найди мужика в селе тёмного, неграмотного и ему ври, мне, нам, зачем? По четыре рубля ведро берёшь хлебное вино у казны и по пятнадцать — двадцать продаёшь. А лекарства те по пятнадцать продавал, сам говоришь, Изотов. Так продавай по двенадцать, и имей тройную выгоду, а этот хитрован разорился бы. Ох, дурень!

— А кабаки содержать. А подношения чинам всякие…

— Ты, Ерофей, совсем за дураков нас считаешь? — насупился Иван.

— Чего опять…

Бамс. Это Василий зятю по тому же уху стеганул ладонью в ковшик сложенной. Опять Ерофей с лавки слетел.

— В общем так… Я не знаю, есть ли тот корнет Дубровский, или это придумал Изотов, но если с головы Ольги или детей её упадёт хоть волосок единый, то я своими руками тебя задавлю, как вошь вредную. И на каторгу потом со спокойной душой пойду. И придумал же. Тать! Одно слово — тать. Возьмёшь в банке сто червонцев золотых, сходишь к Изотову и скажешь, что это подарок от тебя и от нас за радение о здоровье горожан в Туле.

— Сто червонцев? — попытался подскочить Костин, но Василий Ломов прижал его к лавке, надавив на макушку.

— А ты хоть узнал, откуда сей Изотов берёт настойку эту? — подошёл к зятю Иван.

— Узнал. Присылают из села Болоховского от князя Александра Сергеевича Болоховского.

— То есть, всё ещё хуже! — чуть не врезал в рожу зятю Иван, но Василий опередил, зарядил третью оплеуху.

— Да он — дурень! — поднялся с пола Костин.

— Кто дурень?

— Пацан этот — Сашка Болоховский. Помните рядом с Коробковыми кони знатные появились. Это из того села. А хозяин теперь этот парень, так он — дурень настоящий. Рожа такая круглая, как у калмыка какого, и говорить толком не может. Может он и есть тот корнет Дубровский?

— Это ты дурень. На князей замахнулся. А Дубровский этот… Сам же говоришь, что говорить не может. Всё, закончили на этом. Деньги отнесёшь и уймись. На время. А сам и за Изотовым соглядатая поставь и про Болоховских осторожно всё разузнай. А ещё поспрашай в округе, не слышал ли кто про корнета Дубровского? Да, отправь-ка пока Ольгу с детьми к нам в Крутое. Пусть поживут в доме на берегу реки. И парочку человек поздоровше с ними для охраны пошли. А мы со своей стороны тоже поузнаём и про Дубровского, и про Изотова, и про дурня того — Болоховского.

— Так я пойду, — за оба уха теперь Костин держался.

— Ступай.

Сашка проснулся от того, что его толкал кто-то в плечо. День был тяжёлый. Сам виноват. Сам себе злобный Буратино. Сашка привёз же из Тулы полмешка, даже три четверти мешка, кедровых орехов. Привёз и поклал, не положил же, в угол своей комнаты. Чтобы не забыть, и как дожди пойдут, посадить кедры в лесу и у Болоховского, и у Басково. Там тысячи орешек и, если вырастет хотя бы тысяча кедров, и лет через сорок — пятьдесят начнут плодоносить, то можно считать, что одно из мужских дел, в смысле, посадить дерево, выполнил, не просто дерево посадил, а кедр. Останется два мелких, дом построить и сына кому заделать.

Кто-то продолжал толкать Сашку в бок. Мало ли что он там устал. А устал он потому, что вспомнил про орехи кедровые, кто-то из дворовых сказал проходя мимо: «дождь собирается», и Сашка вспомнил про кедровые орешки, вернулся в комнату к себе и огляделся. Нету мешка. Неужели мыши сгрызли вместе с мешком. Нет, тут не мыши, а Маши явно постарались. Кох чертыхнулся на дырявую память и пошёл Машку разыскивать. Но большая не попадалась. Зато попалась маленькая — переводчица.

— Машуня, ты мешок с орехами не видела куда делся из моей комнаты?

— Чего это делся? Нечего он не делся. Стоит у нас в людской и девки орешки грызут.

— Ссука! Веди. — От волнения ноги заплелись, и он с лестницы сгрохотал. Хорошо она покатая не крутая, на третьей ступеньке остановился. Ну, на скуле и на локте кожу содрал.

Поднявшись и придерживаясь, как и раньше, за Машку, Виктор Германович добрался — дохромал до людской. И сразу мешок увидал. Тот стоял на сундуке, на всеобщем обозрении, и серьёзно так похудел. Точнее, в росте потерял. Как бы и не на половину. При этом главная Машка с кикиморой сидели и щёлкали орехи, прямо перед ними горкой насыпанные на столе.

— Отставить! — опять от волнения вслед за ногами и губы стали отказывать. Получилось: «Осави»!

— Александр Сергеич! — видя его перекошенное монголоидное лицо вскочила дылды стоеросовая. (Дубина стоеросовая. (По-старорусски: дубина стоеРОСЛАЯ, т. е дубина стоящая рослая, без веток и листьев).

— Оехи! Оехи хуки! Пилят! — никак не мог совладать с собой Сашка. Подошёл и отгрёб ещё и непослушной рукой кучку орехов от гадин этих. Змей подколодных на груди пригретых. Потом сел и голову руками обхватил. Ещё и слёзы брызнули. Совсем расклеился. Дурень явно в голове победил.

Минут пять так сидел. Ни на какие причитания девок не реагируя. Они ему воды совали, отвар впаривали, настойку целебную пытались подсунуть.

— Пошли вон! — наконец смог членораздельно произнести.

Не привыкшие к такому и распустившиеся в конец девки исчезли со скоростью сорвавшегося при надувании воздушного шарика. Хаотичные движения и бамс нет их.

Сашка ещё пять минут сидел, тупо уставившись в мешок. И тут новая волна паники накатила. В сундуке ещё ведь и семечки должны лежать, если эти вредительницы ещё и их съели, то точно даст команду Андрюхе выпороть их. Всё, блин, что нажито непосильным трудом…

Опять пришлось сидеть и до ста считать. вроде прояснилось в мозгах.

— Ворота.

Ох, етить, колотить! Сука тот карась золотой. Чем он такое заслужил?!

— Машка! Аня! — стояли явно за дверью, подслушивали, сразу появились.

— Александр Сергеич, мы это, не того…

— Умолкни. Собираете всех девок от десяти до замужества и всех пацанов от десяти до… до пятнадцати и идём в лес. Прямо сейчас. Кедровые орехи нужно посадить. Делать будем так… Берёте с собой острую палочку… м… В лесу пробиваете сантиметров… м… на вершок землю и опускаете туда расщёлкнутый орешек. Показываю. Берёте в рот там поперекатываете, чтобы чуть слюной смочился, потом зубами нажимаете легонько до щелчка, орешек не должен сломаться и развалиться. Только скорлупка должна треснуть. Если кто раскусит на половинки, выколоть глаз. Шучу. Но постарайтесь. Вы уже столько вреда принесли. Хоть там не портите. Потом ямку затрамбовывайте и следующий орешек точно так же сажаете. Не уйдём из леса пока все не посадим. Закапывать не ближе пяти мет… двух саженей одно семечко от другого. Понятно?

— Понятно, Александр Сергеич, — о, хором получилось.

— Где чёрные семечки? Тоже съели?

— Нет, в сундуке лежат. Александр Сергеич я думала, что раз лежат два месяца почти бесхозные, то это вы нам подарок купили и забыли отдать, — всхлипнула Машка большая, а за ней и маленькая. Точно её проделки, в смысле маленькой. Она живёт в доме как барыня, всё ей дозволяется. Переводчица, блин.

— Час вам на сборы. Я с вами поеду и буду мёрзнуть и мучиться пока не посадите. Это вам такое наказание будет. — Сашка бы и так тренировку не пропустил. В любую погоду ходил по километру примерно вокруг имения, и либо с переводчицей о жизни разговаривал, если кикимора занята, либо с Анькой стихи ей читая. Не для того, чтобы очаровать шишигу, а для улучшения дикции и кроме того, почему и не повспоминать стихи, вдруг пригодятся.

Кедры посадили, сколько уж при надкусывании, разгрызли дети, хрен знат. Можно было и не расщёлкивать. Только Виктор Германович вспомнил, как-то смотрел передачу про такой способ посадки, и там говорилось, что в разы больше так всходит. Не хватает, мол, сил у ростка скорлупу сломать, а так при её надтрескивании всхожесть увеличивается.

Посадили, но Сашка и правда намучился на холодном ветру, потому, как пришли назад, попил чая горячего и спать брыкнулся. А тут гады какие-то даже ночью до него домогаются.

— Чего надо?

Сашка проснулся, почему не проснуться, если тебя толкают пару минут. Или пару пар минут?

— Чего надо?!

— Подвинься, дурень, — толкнули его в очередной раз.

Ага, сидит он на рельсе. А тут Анка-пулемётчица подходит и говорит:

— Подвинься, дурень.

Сашка повернулся к пулемётчице, лёг на спину.

— Ты чего, Ань, опять не протопили дом что ли? — явно переутомился днём. Тело ныло и озноб какой-то. Или точно протопить забыли?

— Подвинься, говорю, дурень. Холодно стоять босой.

Ну, чего делать? Подвинулся. Кикимора заползла под одеяло, и как в лучшие времена, прижалась к нему костлявым задом.

— Ты, хороший, дурень. Не злой. Мы не будем больше орехи грызть…

— Это извинение такое? Однако…

— Дурень. Обними меня. Видишь, ноги холодные?! — сама пулемётчица была вполне себе тёплой под ночной рубашкой, а вот когда ступни прижала к его ногам, то да, ледяные. Как у покойника. Бр-р. Тьфу, тьфу, тьфу.

— Как обнять? — Сашка имел в виду крепко или нет.

— Дурень. Можешь и за титьки обнять, — она там поворочалась немного, а потом освободилась от рук и повернувшись на спину обхватила его голову одной рукой и сказала, — Закрой глаза.

— Хм…

— Закрой, говорю, глаза, дурень!

Пришлось Сашке зажмуриться. Он почувствовал её тёплое дыхание, чуть с запахом мяты, а потом что-то клюнуло его в губы. Шишига снова сразу заворочалась и повернулась опять спиной, надёжно вписавшись своими изгибами мосластыми в Сашкины.

— Обними меня.

— Хорошо…

— Эх, дурень, ты даже целоваться не умеешь. Точно — дурень.

— Сама ты…

— Ничего, я тебя научу, — это угроза, наверное.

— Да? — Сашка представил… несколько клевков… ну, чего, бывает.

— Всё спи… Сашка. Ты не лезь под рубашку. Охальник!

— Я не лезу, — правда не лез. Мечты у кикиморы.

— Дурень. Спи.

Сашка лежал, обхватив рукой кикимору, слушал её сопение во сне и думал. А какие такие чувства он к лесной фее испытывает? Вожделение? Ну, нет. Хотя чего-то там шевелилось, и рука к титькам острым тянулась. Но он ведь старенький старикашка. И он ведь — даун. Да. Только детей даунов ему и не хватает для счастья. Анька, скорее, как сестра ему была. Она была — ребёнком что ли? Да, девке девятнадцатый год шёл, и многие сверстницы уже по паре ребятишек имеют, но шишига в своём лесу не повзрослела. А ещё она беззащитная какая-то была, так и хотелось её прижать к себе и защитить от опасностей этого злого мира. Кох представил, как Анька пряталась в соломе, когда мужики из неизвестного села забивали в нескольких метрах от неё её бабку Аглаю кольями. Ссуки! Сволочи! Сашка поплотнее прижал к себе кикимору. Та ворохнулась, почмокала во сне и снова засопела, затихла.

Ночью Сашка пару раз просыпался. Казалось, что, вот, проснётся он, а рядом нет шишиги. Вообще нет её больше. Аж холодный пот пробивал.

Проснулся Сашка от ощущения пустоты. То, чего и боялся — случилось. Рядом никого не было. Паника шибанула по мозгам.

— М…

— Снег идёт. Иди сюда, дурень! Смотри красота какая! Да, иди сюда, говорю, чего мычишь. Снег выпал и сейчас идёт. Красиво как… как в сказке.

Отпустило. Сразу от голоса шишиги потеплело вовнутрях. Виктор Германович поднялся с кровати и хотел подойти к Анне, но не обнаружил тапок. Не совсем тапок, конечно. Это были валенки с полностью обрезанными голенищами. Чуни, наверное. Так не было чуней. В чунях у окна стояла кикимора. Понятно, кто первый встал — того и тапки. Пришлось, обжигаясь о холодный пол идти к ней босиком. Интересно, а сможет он тёплый пол изобрести? Трубки металлические? А давление? А насос? Не тривиальная задача. Хотя. Паровая машина уже существует. Даже паровозы уже по старушке Англии катаются. Более того, не в этом ли году Николай Павлович — Палкин начнёт делать железную дорогу из Санкт-Петербурга в… Куда там её провели в Царское село? Хотя нет, чуть позже. А вот через год или два построят отец и сын Черепановы промышленную железную дорогу с собственным паровозом.

Ну, да бог с ними, железные дороги он точно строить не будет. Но в паровозе есть котёл, который создаёт давление и там есть куча трубок, наверное. Получается — были бы деньги… Да, было бы много денег и вполне можно на систему тёплых полов в его тереме замахнуться. Осталось дело за малым. Нужно заработать деньги. А, Семён Семёныч, прежде тёплого пола нужно рассчитаться с банком. Там десять тысяч рублей основного долга… Да. Нет, в смысле. Там ведь ещё четырнадцать тысяч за Басково. Двадцать четыре тысячи рублей. Это куча денег. И не ассигнациями, а серебром. Чёрт бы их побрал все эти банки. Пока их не много.

А за окном и впрямь была красота. Праздник Покров Пресвятой Богородицы в этом году был бесснежный. Даже морось в виде дождя вместо пушистого белого снега с неба падала. И ещё уже больше недели прошло, почти конец октября, а снега нет. И, вот, выпал, наконец, и, правда, не останавливается. А продолжает сыпать, словно на небе развязал какой-то нерадивый ангел мешок. Да и отвлёкся. Забыл его назад завязать. Всё и так уже в белых шапках, а сыпет и сыпет. Стеной целой белые хлопья летят к земле.

— Красиво?

— Красиво, — Сашка обнял за худенькие плечики Анну. — Ты чего не толстеешь?

— Успею. Скажи, красиво? — Она прижалась к нему спиной.

— Красиво. Нужно будет лыжи и санки сделать. Кузьме завтра закажу. Нужно съездить к ним в Басково. Или лучше сюда позвать.

— Санки?

— Увидишь.

— Сюда зови. Я пойду, Андрюхе скажу, чтобы быстрее позвал.

— Вот, кикимора. Ты оденься сначала.

Лыжи получились. Лыжи получились тяжёлые. Лыжи получились офигенно тяжёлые. Они каждая по паре кило весила, а в сумме ваще хана. Это есть, вроде, бы такая тренировка у легкоатлетов, они приделывают к ногам и рукам из свинца браслеты, и так тренируются, бегают. А потом на соревновании их снимают и налегке всякие рекорды множат. Если эти лыжи рассматривать с такой стороны, то оно конечно. Замечательные тренировочные вышли. А если прокатиться для удовольствия. То так себе удовольствие — гири на ногах носить. Плюс, у древесины, как ты качественно её не шлифуй, есть ворс и этот ворс Кузьма сделал на одной лыжине правильно. А на другой — наоборот. Навстречу движению.

Сашка надел валенки, вставил их торжественно в ременную петлю, взял в руки палки, и… шагнул. Лыжи не поехали. Это снегоступы настоящие. А не лыжи никакие.

— Не поехали? — кикимора сдвинула брови и эдак многообещающе посмотрела на ветерана Отечественной войны 1812 года. — До Парижу, говорил, доедут?

Кузьма не так чтобы уж испугался, ну не вылезет из нужника неделю, и чирей на заднице вскочит, не отравит же насмерть. Или отравит? Порчу нашлёт на естество, а он деваху молодую присмотрел среди сенных девок — льнопрядильщиц. Да, нет, не покусится на енто.

— Исправим, Вашество! — стараясь не смотреть на шишигу, перекрестился Кузьма, — Вот, истинный крест, исправлю.

— Нет.

— Как так нет, Вашество, да запросто исправим. Тут стругнём, там заузим. Тута…

— Да, погоди. Не мельтеши. Мысль есть. Смотри, Кузьма, вот их «покладёшь» ровно, и в трёх местах скрепишь поперечными дощечками. Ну, в полтора фута. М… нет. В два фута дощечки. И к ним присобачишь сидение невысокое со спинкой. И будут это сани. Чуть укороти лыжины. С ворсом уже ничего не сделать. Ты их от всей широты души вымочи. Чтобы ворс совсем дыбом встал и после этого натри воском. А потом над огнём проведи и воск камнем плоским или деревяшкой другой в лыжину вотри. Ясна мысль?

— Могём. Чего сложного-то? — покосился вновь на Анну Кузьма.

— А зачем это? — не оставила гипноз кикимора, по-прежнему давила взглядом бракодела.

— Анна, не стреляй в пианиста. Он играет, как умеет. А санки тоже замечательная вещь. Мы в них запряжём кавказскую овчарку, и она быстрее лошади повезёт. Да, Кузьма, ты там впереди саней предусмотри кольцо железное, чтобы собаку запрягать.

— Сделам, чё не сделать. А лыжи? — с чуть меньшей опаской на кикимору покосился ветеран.

— Ну, а чего… Теперь все ошибки осознал. Делай, естественно. На этих будет чуть меньше ошибок, а как двадцатую пару изладишь, то и выйдут какие нужно, — стараясь не улыбаться и сделав монгольскую рожу задумчивой «благословил» столяра на труд Сашка.

Санки получились на диво. И собака… и собак Барс тянул их с визжащей шишигой легко, даже не вспотел. Или собаки не потеют? А не — это мёртвые не потеют. Сашка и сам несколько раз промчался. Но недолго народ радовался обновке. Села своей попкой на сидение Машка и на первой же небольшой кочке лыжина переломилась.

— Я тебе такого в чай намешаю с супом, что ты неделю будешь углы головой считать! — бросилась на несчастную с кулачками кикимора.

— Брейк! — Сашка встал между девками, — починит. Это для лыж они были тяжеловаты, а для саней хлипки. Чего ты на всех кидаешься? Выселю в лес. Сегодня лыжи обещал принести Кузьма. С горки будем кататься. А он пока сани починит.

А для себя Сашка решил, что влагостойкую фанеру пора изобрести.

Лыжи у Кузьмы получились на четвёрку. Чуть короче и толще привычных для Коха, но уже и не первые снегоступы, а надраенные парафином так ещё и скользили вполне себе. Опять правда одни, и на всех не хватало. Ещё ведь и три пацана захотели попробовать. Воспитанники полка, которые. Два Кольки, так вообще заядлыми лыжниками стали.

И вообще с Кузьмой Саньке явно повезло. Мужик оказался и трудолюбивый, и не вредный. А самое главное — рукастый. Сначала токарный станок с ножным приводом собрал, потом прялку с таким же приводом соорудил. Теперь вот сани и лыжи смастерил. Осталось всё это теперь размножить.

— Вашество, не успеваю всего. Мне бы помощника! — взмолился Кузьма, когда после испытания прялок и лыж Виктор Германович ему количество озвучил.

— Так я не против. Денег немного появилось. Продаются настойки. А есть кто на примете?

— Есть. У Агафона племянник. Ему семнадцать годков. Хороший парнишка.

— Агафон? — понятно, что тот рядом оказался. Договорились аспиды.

— А чего, могу и сгонять в Тулу-то. Чего по снегу-то не сгонять. Оно и погодка налаживается. Вёдро. Солнышко так и брызжет. Сгоняю.

— Привози родичи, да сильно не задерживайся, в понедельник, как и все важные дела, начнём вам дома рубить. Лес завезли, пора начинать.

— Так за пять дней и управлюсь, — быстро закивал головой ветеран Отечественной войны.

Как чуть позже выяснилось, очень вовремя старый солдат отправился в Тулу.

Не срослось с помощником столяра. От слова… хрен вам, а не лыжи всем желающим. Там, на небе, решили, что перебор это, когда крестьянские дети катаются на санках и лыжах. Фиг вам.

Агафон примчался на взмыленном коне, выпряженном из саней под вечер второго дня. Сашка сидел в беседке, очищенной от снега, на скамье, и просто дышал свежим воздухом. Весь день гнали в сарае очередную порцию самогона и напробовался, нет же спиртометра, и надышался парами, чуть штормило. Вот и решил, просто посидеть с тарелкой горячих пирожков с мясом на коленях, посмотреть, как кикимора Анька с построенной из снега горки катится на дощечке в сугроб с ребятнёй дворовой под визг и хохот, и продышаться. Это была последняя партия браги, которую нужно было перегнать. Решил Кох устроить себе каникулы. Новый год скоро, праздник. Хотя сейчас ещё не отмечают. Потом будет Рождество, вот это на самом деле праздник. Здесь. А — сейчас.

Сидел, значит, никого не трогал, кроме пирожков, и тут с топотом копыт по притоптанному снегу к крыльцу терема подлетает Агафон на Саврасом, сигает с него и вбегает в дом. Неожиданно. Сейчас должен был инвалид к Туле подъезжать, а тут, вон, нарисовался, и взлетел по крыльцу, даже позабыв, что вторую ногу серьёзно подволакивает. Решил Кох не отвлекать Агафона, хай побегает, не одному ему сегодня пусть достанется.

Через десять минут хмель, благостное настроение и лень с Виктора Германовича как корова языком слизнула. Новости привёз ветеран борьбы с Наполеоном неожиданные и требующие немедленного принятия решения. Так и решения, какие бы не принял Сашка, ни к чему хорошему привести не могли. Был один вариант. Сбежать, отсидеться в лесу, а потом гнать в Тулу под защиту родственников и полиции. Но вариант был так себе. Могли по дороге перехватить. Тогда совсем хана.

Агафон из дома через пару минут выскочил. Пар от него идёт на морозе. Как и от Саврасого. Клубами клубится.

— Тут я! — помахал каптенармусу бывшему Сашка.

— Вашество! Беда! — по целине снежной, хоть тропинка всего в пяти метрах, напрямки бросился ветеран к беседке. Бросился — это в его понимании. Так-то пошкондыбал. Ногу по целине больную тяжело волочить. Благо не сильно далече, всего метров двадцать.

— Что случилось? — Сашка поднялся навстречу Агафону, уж больно лицо у того даже под бородой было перекошено.

— Беда! Вашество! Беда. В Басково они едут. Через пару часов, край к темноте, там будут, — Агафон схватил с тарелки пирожок и в рот себе целиком засунул, и выбыл на минуту из диалога. Ничего, как раз Сашка ему успел вводных накидать для более вдумчивой беседы.

— Кто будет? Почему беда? И почему в Басково?

— Чав, чав. Они енто. Ням, ням.

— Агафон?! — отодвинул Виктор тарелку подальше от инвалида — это так сейчас ветеранов называют. Ну, за дело в основном.

Тот плюхнулся рядом на скамейку. И сипящим шёпотом, оглянувшись пару раз, вдруг подслушивает кто, начал более подробный рассказ.

— Я до Вырубовки доехал, и решил там заночевать. Дни-то короткие ужо. Я там у вдовы одной, бывает, останавливаюсь. Вот и в этот, выходит, раз так получилось. У вдовы. А у неё конюшня, как раз так построена, что задняя стенка обсчая с другим подворьем, что за ней, значит. Разнуздал я Саврасого и овса ему задал с отрубями, а тут вдруг голос слышу за стеной. И что поразительно говорят на грузинском языке.

— На грузинском? Ты знаешь грузинский? — вот полгода живёшь бок о бок с человеком, и вдруг про него такое узнаёшь. Не самый ходовой язык в Туле. Один грузинский князь был, да и тот кончился.

— Я ж в Тифлисе пять лет служил, пришлось нахвататься немного. Языка не знаю, но кое-что, многие слова, понимаю, — попытался Агафон потянуться за едой, но не получилось, Сашка ещё дальше тарелку отодвинул.

— Говори про разговор.

— Да, так вот, я язык грузинский услышал и стал прислушиваться. Не всё понял, но Басково, и Болоховское сумел различить. Тогда я совсем ухом к стене прильнул и вот что понял. У них такое выражение есть, которое с Тифлиса запомнил: «is unda mok’la», можно перевести как: «его нужно убить». Словом, я понял, что едут они в Басково, чтобы отобрать его у вас, Вашество, и убить вас. Один из них вроде брат князя Русиева. Зовут главного у них князь Сандро Русишвили.

Есть расхожее выражение у спецслужбистов: «Нет проблем уберечься от опасности, про которую ты знаешь, тяжело уберечься от неизвестного».

Врут, гады. Вот знает он теперь, что отряд в девять грузин едет его убивать, ну если верить Агафону, и чего? Девять, кстати, не точное число. Может быть больше, не факт же, что все они остановились на одном подворье, может быть, не влезли просто все на это — соседнее. Почему бы ещё и на другом столько не быть. Но и меньше может быть. Девять коней — не факт, что и людей столько. Ведь и пристяжные могут быть или заводные. Может грузин быть меньше. Человек пять.

Услышав про убить и про Басково с Болоховским, Агафон затаился, а потом перелез через забор и осмотрел коней в соседской конюшне. Девять. К дому он тоже сползал. Там пили чего-то спиртное и громко разговаривали, но все говорили одновременно и узнать ничего нового разведчик не смог. Он вернулся к своей вдове, и задумался. И решил, что нужно срочно возвращаться. Но не ночью же. Опять же, как понял Сашка — вдова под боком. Выехал Агафон рано утром и гнал Саврасого не жалея того. Конечно опередил грузинцев. Часа на три. И чего теперь?

Александр Коморин, Кузьма Воротников, Ерофей Кобозев по прозвищу и по факту Однорукий и Агафон Неустроев, вот и всё войско. Сейчас на двух санях они мчались в Басково. И командиром у них аж целый старший лейтенант запаса или по-современному — поручик Болоховский, тьфу, Кох. Та ещё инвалидная команда. Один — даун. Пусть и чуть подлечившийся. Второй — с одной рукой. Хорошо, правая есть. Третий — Агафон можно сказать, что и одноногий. Покоцан и столяр Кузьма, нет куска носа и сабельный шраб во всю морду лица. И только здоровяк Александр — бывший подпрапорщик целый — цел. Хоть и с придурью. Его контузило на Кавказе и при смене погоды начинает сильно голова болеть. На стены лезет от боли. Лез. Чуть подлечила кикимора.

И этому спецназу будут противостоять всего девять молодых и здоровых грузин. Да разве это соперник?! Наполеона гоняли с Шамилем, или с кем они там на Кавказе воевали, а тут самая миролюбивая нация с этих гор — грузины, не о чём беспокоиться. Тем более все вооружены… наши. Ну, как вооружены? Ну, нормально вооружены — есть четыре пистолета, которые зарядили, и есть отлитые для них пули, на вскидку миллиметров двадцать в диаметре, такие массивные свинцовые шарики. Есть два карамультука. Один из них с нарезкой в стволе, и есть тоже отлитые для них пули, благо в коллекции князя грузинского пулелейки к этим ружьям были. Есть отцова шпага у Сашки и есть сабля грузинского князя. В Басково ещё на стене кавалерийский укороченный штуцер новенький на стене висит — подарок генерала Филисофова. Танка нет. Вот был бы танк, и Кох им всем показал Кузькину мать. (Кузькой в древности на Руси называли проказливого, плохо исполняющего свои обязанности домового, а «кузькиной матерью» считалась Кикимора, насылавшая несчастья на заблудившихся в лесу путников. Ею вечно пугали детишек, а пожелать кому-то увидеть «кузькину мать» считалось недобрым пророчеством). Но танк ещё Кошкин Михаил Ильич не построил. Придётся без него обойтись.

Повезло, что все ветераны были в Болоховском. Дома себе рубили. Лес наконец привезли, доски и брус тоже, так что работа началась. Бросили, погрузились в двое саней, а нет, сначала вооружились, и поехали на операцию под кодовым названием «Шота Руставели». Это чтобы никто не догадался. Плана у операции не было. Какой там план, если даже количество противников не известно. Более того, остальные члены Сашкиной инвалидной команды скептически встретили пророчества Агафона.

— Это что Польша, что ль? Это Россия, не могёт того быть, чтобы грузинцы по ней шастали и князей русских убивали. Напутал ты Агафон. Нашёлся тоже знаток грузинского, а ну скажи как титька по-грузински? — ткнул в него культей Ерофей.

— Дзудзу. Это все знают. Ихним барышням офицерик наш Попов все время кричал, мол, дзудзу покажи.

— Ладно. Правильно. И что едут они из Тифлису убивать князя нашего от нечего делать? Зачем? Его же их князь Сергей Александрович Русиев усыновил, когда на княгине Болоховской женился. Зачем им своего родича убивать? — самый рассудительный в этом квартете инвалидов Кузьма правильный вопрос шебутному Агафону задал.

— Я не знаю, с Тифлису или с Москвы, но главным у них старший брат этого князя Русиева или, как Их Светлость говорит, Русишвили. Может, он хочет у Александра Сергеича имение отобрать, родственник же, ему тоже чего по наследству полагается. А ежели он Их Светлость у… умертвит, то всё ему достанется. Нет же других наследников.

Сашка знатоком грузинских традиций первой половины девятнадцатого века не был. Как и не знал всех тонкостей наследования имущества в этом времени. Тем не менее, с одним грузинцем, как их Агафон называет, он уже столкнулся и тот именно убить его хотел. А яблоко от тыквы далеко не укатится, так что второй брат — некий Сандро, мог быть вполне себе таким же убивцем. Что для него дурень деревенский?! Нет, скорее всего, не подойдёт и прямо на глазах у всей дворни в него пистоль не разрядит. А вот вызвать на дуэль? На шпагах, саблях или пистолетах может, и убить во время дуэли. Да, за это можно от Николая Палкина схлопотать. Дантеса в Париж отправили, в ссылку. Так это за Пушкина, а за деревенского дурня можно в Тбилиси в ссылку загреметь. Продаст два села и деревню, даже если они заложены, всё одно может продать. Пусть дешевле. Явно три эти населённых пункта и два имения стоят дороже двадцати четырёх тысяч. Получит, пусть тысяч двадцать — тридцать рублей серебром и поедет в свой Тбилиси отбывать ссылку при деньгах. Так что Сашка в версию Агафона, что грузины едут его убивать, поверил сразу. А раз умирать в его планы не входит, то нужно защищаться. И напасть первыми. Потом с полицией легче договориться, чем с богом. Тот может назад и не отправить. Опять же не слышал Сашка про договор с богом, с дьяволом да, а вот с богом вроде не было в книжках.

Войско у него было. И не факт, что грузины лучше. Эти воевали. Эти двадцать пять лет в армии. Эти до серьёзных чинов все четверо дослужились для тех, кто без образования в рядовые пришёл из крестьян. Один каптенармус, двое сержанты и один целый подпрапорщик, ещё хвастал Коморин, что один в полку был подпрапорщик не из дворян. Получается, с какой стороны не посмотри, все они унтер-офицеры с боевым опытом. Стрелять народ обучен. И оружие какое никакое есть.

— Что ребята повоюем? — оглядел Кох ветеранов.

— Грузинцы народ подлый, чего бы не повоевать, — оглядев инвалидов, за всех ответил Коморин.

Так строители неизвестные устроили, а потом садовники или ландшафтные дизайнеры, что с дороги дом князя Русиева не видно. В отличие от храмов этот чертог рыжий построен не на холме, а в низинке небольшой, на самом её дне, и потом вокруг вырастили из берёз и осин настоящий лес. Родные сосны там или ели давно спилили и посадили лиственные деревья в правильном порядке. Кольцами такими расширяющимися и пронизанными аллеями из лип. Осенью красиво, если с дороги смотреть. Круг жёлтых берёз, потом круг красных осин, снова жёлтые берёзы и в шесть радиусов липовые аллеи, тоже жёлтые, но другого бурого оттенка. Сейчас зимой вроде бы с дороги должен быть виден рыжий дом со всеми хоз постройками, листва-то облетела. Ан нет. Круги эти так плотно стоят и такие большие и старые уже деревья, что даже чернотой веток голых могут скрыть от путника постройки.

Привычно свернули ветераны на одну из липовых аллей уже почти в сумерках и оказались возле рыжего дома. Барский дом стоял не освещённый, темно в окнах, ни малейшего огонька. А вот во флигеле оба окна, выходящие на юг, на дорогу, были освещены. Свечи, ироды, жгут дорогущие. На всякий пожарный, а ну как горцы их уже опередили, отправили Коморина на разведку. А чего — один из них здоровый.

— Не могёт того быть, я нёсся, чуть коня не запалил, не могли они успеть сюда, — бурчал вслед бывшему подпрапорщику Агафон.

— А ну как… — махнул на него рукой Сашка, глядя вслед пригибающемуся Александру. Шёл тот прикольно. Согнулся буквой «Г» и от одного дерева к другому по снежной целине, как гусак, высоко ноги задирая, шествовал.

— Я огонь и воду прошёл, знаю, что не могут они так быстро появиться. Девять человек завсегда медленнее одного едуть.

— Знаешь, Агафон. Как эта поговорка заканчивается?

— Яка? — Агафон тоже прошёл несколько шагов за Комориным, но тут с ветки берёзы спланировал ком снега и прямо ему за воротник тулупа. Стоял сейчас извивался.

— Прошёл огонь, воду и медные трубы… да попал к чёрту в зубы. — Сашка тоже двинулся следом. Так-то согласен был с ветераном, не могли грузины успеть. Он даже вообще сомневался, что они сегодня пожалуют. Побоятся по темноте ехать, явно не местные и дорогу точно не знают, поопасаются ночью в приличный морозец по лесам и весям шастать. Можно и дуба дать. Где войско Наполеона Буонопартия? То-то и оно. А зимою дни коротки.

Так и оказалось. Во флигеле не грузины были, а наши посконные. Сидели три дворовых мужика и пользуясь отсутствием ветеранов бражничали. Верховодил псарь Никодим. Увидев вошедшего Сашку с инвалидами, мужики повскакивали и стали «совершенно незаметно» прятать под стол большую бутыль на четверть ведра. Руки только слушались уже плохо хозяев, и бутыль брякнулась на пол. Хорошо — деревянный.

Сашка проследил, как бутыль катится по полу выбулькивая из себя «живительную», но мутноватую влагу, и сурово эдак оглядел выпивох.

— А вы знаете, робяты, что ставить брагу и гнать хлебное вино можно только дворянам?

— Так мы енто… мы не того. Это не хлебное. Это свекольное. — Никодим можно сказать, что и связно объяснил.

— Так это же другое дело! — обрадовался Кох. — Это ладно тогда. Эх, пороть вас некому. Ничего, найдем товарища. Стоп. А скажи, Никодим, твои собачки, если «фас» скомандовать, бросятся на человека?

Псарь сел, поднял по дороге бутыль, взгромоздил её в центр стола, а потом стал репу чесать.

— Так оно, понятно, бросятся. Только не обучены они на такое. Бросятся и будут бегать, рычать. Горло там перегрызть, али за ногу цапнуть не приучены. А надо было? — Вот, оказывается, какое полезное действие чесание репы.

— Ну, нет, конечно. А сколько можно спустить?

— Хм, — теперь чесалось ухо, — шестерых можно. Камка ощенится скоро, Вихрь приболел. Ногу порезал об лёд. А Марго не бросится на человека. Ласковая.

Сашка задумался. Не станут грузины стрелять в своих грузинских собачек. Если их спустить на горцев, то собаки, как сказал Никодим, будут просто скакать вокруг абреков и задерживать их. А в это время можно успеть перезарядить пистолеты и карамультуки и произвести ещё один залп. Если же собаки даже пострадают, а ну как грузины начнут всё же стрелять в собак, ну жалко собак, но люди — это люди. Да и свою тушку жалко. Другую вряд ли дадут.

Выпрягли лошадей, отправили их в конюшню отдыхать, разогнали дворовых кроме Никодима. Псаря отправили на улицу снег чисть. Не потому, что это прямо необходимо было, а чтобы протрезвел, и когда понадобится, выпустил собачек из клеток и натравил их на ворогов. Сами Аники-воины сели проверять оружие во флигеле опять выслав в разведку Александра. (Н. А. Некрасов в своём произведении «Кому на Руси жить хорошо» написал: Эх вы, Аники-воины!

Со стариками, с бабами Вам только воевать!).

Обошёл Кох с инвалидами дом барский и решил, что оборонять такое большое строение, имея из огнестрела только четыре пистолета, у которых убойная сила не дальше пятнадцати — двадцати метров, не получится. Куча мест непростреливаемых, и строения псарни и конюшни дополнительными укрытиями для противника будут. С флигелем лучше. Он и к дороге ближе на десяток метров и к нему ни одно строение не примыкает. Есть глухая стена с севера, но зато на севере же на чердаке есть оконце круглое.

— Я пойду с карамультуком на чердак, — решил начать совет в Филях Сашка, когда флигель три раза по кругу обошли.

— А заряжать? — вон какой правильный вопрос Агафон задал.

— Я же зарядил его перед выездом. Раз зарядил, второй проще будет, — на самом деле был тот ещё квест, он эту длиннющую, выше его ростом, винтовку заряжал минут десять. Но второй раз и, правда, должно быстрее получиться. Так, может, и не придётся стрелять. Дорога с юга приходит, если грузины будут атаковать, то с той стороны. А тут на всякий случай, если какой особо умный (нормальный герой) решит пойти в обход.

Проверили ещё раз пистолеты все четыре, проверили второй карамультук, притащили с княжеского кабинета штуцер кавалерийский и его тоже зарядили. Теперь можно и повоевать на пять стрелков восемь пуляющих огромными круглыми пулями дивайсов.

Распределили окна. Сашка сползал по лесенке на чердак, прикинул, как откроет небольшое круглое оконце. Оно было застеклено. Ну, до прозрачности стёкол двадцать первого века очень далеко, да ещё в почти полной темноте. Ни луны на небе ни звёзд. Стемнело окончательно. Небо всё тучами затянуло. Самая воровская ночь.

Вскоре вернулся замёрзший Коморин.

— Нет, не приедут сегодня, где-то у соседей видать заночевали.

— Давайте так. Мучить и морозить вас, думаю, глупо. Спим спокойно здесь до утра. А как светать начнёт, так и будем в дозоры по очереди ходить. И Никодима нужно не отпускать, а то он опять, где брагу найдёт. Кто утром собак натравливать будет?

Как спали остальные, Сашка не знал. Он просто вырубился. Присел на топчан поближе к печке. И тут его уже толкают.

— Вашество, светает. Пора в дозоры ходить, — рядом красная рожа Агафона.

— Что у тебя с лицом? — потянулся Кох.

— Снежком растёрся. Хорошо, сразу весь сон как рукой.

Ждали долго. Чуть не к обеду гости дорогие пожаловали. Сашка перед этим в алее липовой дежурил. Только сменил его Коморин, как тут же и назад во флигель примчался:

— Едуть.