Человек вернулся с Донбасса, с навязанной украинцам войны. Вот уже который год, бойня на Донбассе, перемалывала лучшие чувства сущих поколений патриотов, в надежную энергетическую духовность — муку, из которой выпекутся хлеба, которых станет вдоволь для ситного пропитания здоровой украинской нации. Это справедливая война за подлинную независимость страны, которую не сможет выхватить у таких, выпестованное веками колониального существования выпестованное отродье московских паразитов. Нация, которая веками была утапливаемой, своим неизбежным врагом, в крови и болоте, развязанной им эпической коррупции. В обволакивающей корни, грязи, воспроизводилась лишь враждебная плесень. По-прежнему, как по заведенной инерции, процветала отмобилизованная армия внутренних коллаборантов, — сексотов, — устроенных в самом государственном аппарате.

Шпионы-президенты сменяли один одного на самом высшем посту в квази-государстве; а последний — Янукович, — являл собою, дополнительно, законченный вид уголовника-рецидивиста (это, кажется, единственный случай в истории человечества). Никакой народ подобного позволить себе не мог, априори. Навязанный из московского Кремля, как символ вечного владычества, такой “президент”, представлял собою симулякр высшей власти, за которым маячила тень имперской России.

Искусственно создавалась безысходная ситуация, когда Украина неотвратимо следовала, как бы по пути неизбежного, исторического процесса — «воссоединения с метрополией».

Россия, на виду у всего мира, поглощала сформированную «европейскую державу», вроде как отколовшуюся в 1991 году мятежную «окраину», заводя ее в, наспех модернизированное, имперское стойло — “Таможенный союз”. Бесхитростная пропаганда из Москвы, обкатывая этот постулат, подливала масла в огонь.

До победоносных реляций и маршей «под стенами древнего Кремля», оставался небольшой отрезок пути.

В какой-то момент, в планомерный процесс хрестоматийного аншлюса, неожиданно для своры политических проституток в Украине, вклинились патриоты. В Киеве начался традиционный Майдан.

После запланированного в Москве, захвата Крыма, неожиданно началась беспрецедентная война. Откинуты рамки «гибридной войны», как это преподносила пропаганда. Об имперских притязаниях на всю Украину, пришлось делать вид, что забыли. Все это подавалось под видом “внутреннего конфликта на Донбассе”.

Патриоты в Украине, не дождавшись мобилизационных команд от «режима кормления лубянского гауляйтера», взялись за ратное дело.

Сепаратисты притихли, не сумев поднять мятеж сторонников по всей Украине, которых, продолжительное время, агентурными методами, сбивали во внутреннюю «пятую колонну».

Человек пробыл на Донбассе с июля 1916 года. Служа на самоходке 2С7 (нежно называемой «Пионом»).

1

…Я возвращаюсь в осажденный непогодой Киев, с которым связывало много прочных и теплых воспоминаний.

День выдался пасмурным; над головой провисало смурое, неприглядное небо. Дождя не ожидалось, но было сыро и неуютно, что проникало в настроение и мысли.

Я передвигался по уличным лабиринтам, лишь по каким-то внутренним ориентирам, постоянно утыкаясь в какие-то знакомые облики зданий, улиц, парков.

Иногда перед глазами возникал знакомый угол дома (без привязки во времени); целая улица (например: Саксаганского). Я снова, как бы возвращаюсь с хоккейного матча в общежитие геологоразведочного техникума, на улицу Летнюю, что на вершине Черепановой горы (учился там, с 1978 по 1981 год). Вот я стою во дворе техникума, разделенном с какими-то новыми владельцами, разглядываю знакомые до боли в памяти, строения, — и, в то же время, отмечаю про себя, что все вокруг изменилось. И, многое — не совсем к лучшему. Я выпиваю, принесенную водку, прямо во дворе техникума. Сидя на обшарпанном крылечке столовой, в которую я никогда не захаживал во время учебы, предпочитая харчеваться в приличном кафе “Либідь”, что напротив Палаца культуры «Украина», место которого заменяет нынче какая-то элитная ресторация («Одесса»).

…Вот я направляюсь, зачем-то, в Хрещатый парк, на то самое место, на котором когда-то выставляли свои мольберты, киевские художники, чтоб запечатлеть на холстах самые чудесные, днепровские, пейзажи: с Пешеходным мостом и Трухановым островом в центре незатейливых композиций.

Я часто прогуливаюсь в выходные, отдыхаю здесь, после посещений многолюдного Крещатика, который оставался шуметь внизу — многозвучьем главной улицы города. Я являюсь сюда постоянно, заполняя свободные минуты каким-то эмоциональным смыслом. Особенно, когда Киев наполняется буйством от цветения каштанов и спешащих, в своих белоснежных фартуках по школьным делам, совсем еще юных киевлянок.

Город влюбил меня в себя, как это часто случается только в пору своей цветущей юности, когда чувства особенно глубоки, память цепка и избирательна, чтоб как можно больше впитать в себя, осознавая исключительную важность каждого момента в открывающемся перед глазами огромном мире.

Меня захватывают воспоминания той эпохи, когда были художники в Хрещатом парке и старшеклассницы под цветущими каштанами, спешащими на экзамены.

…Я явился в этот парк, как и в тот день, когда получил неожиданное письмо от своей первой, и по-настоящему любимой девушки, с которой я не общался, на тот момент, уже более двух лет…

Еще в школе мы разошлись по разным направлениям в координатах, вполне отдавая себе отчет в том, что мы сотворили. У нас появилось слишком много врагов. Она воспитывалась в той среде, и не смогла им противостоять. Внутренне, они на меня не имели такого влияния.

Ее не столько тянуло ко мне, а, больше — в тот взрослый незамысловатый мир, в который ее приняли те подружки и знакомые, уже прыщеватые парни. Этого ей недоставало во мне? Прыщей? Так их никогда на мне не будет. А может, во мне было слишком много чего-то иного? Много оставалось детского в мои-то 16 лет? Ей нашли “богатого” парня и легко убедили ее, что только “он ей пара”. Она легко поддалась на эту примитивную провокацию. Любовью, очевидно, там и не пахло. Он, покатав ее на мотоцикле, добившись поставленных целей, быстро оставил ее. Это случилось, когда у нас был летний лагерь для старшеклассников, в котором, я, смог наконец-то подружиться с девушкой, которая мне нравилась всегда. Мне не суждено было влюбиться снова, поскольку окружение помогло мне вернуться к НН. Это было кратковременное решение. Но, все буду выкладывать, по-порядку…

На все эти процессы нашего отчуждения, были замешаны огромные силы сексотского воспитания в советских школах. К сожалению в нашем окружении, оказался на воспитании один стукачок (я называю его здесь — Как Бы Друг), — Кальсон, так мы его называли в младших классах, и, поверьте, это его настоящее прозвище, а не те, поздние, которые ему придумал и внедрил его куратор, сельский альфа-сексот, с которым жила его мать. На это тратились огромные силы и авторитет всей местной всесильной кагебистской структуры, с ее многочисленными холуями и провокаторами. Молодежная среда очень безжалостная в этом плане, и дает “погоняйлова”: не в бровь а глаз, как говорится. Это все заслуживается, как почетные звания. С НН расправились по-взрослому, — это был стиль организации. Ее первым парнем стал этот мотоциклист из таких же сексотов. Конечно, они хотели ей только добра, как это ей преподносилась. Богатства ей желали. Парень то хороший, из своего окружения.

Она, в эти годы могла наделать любых ошибок; убегала от меня не оглядываясь, поддавшись, зову, чисто внутренних, развивающихся под воздействием подруг, женских инстинктов. Подругам она уже больше доверяла, чем мне. Гормоны сделали свое дело. Я тормозил стремительное превращение ее в женщину, и этого мне не прощалось. Она чувствовала себя защищенной, и востребованной, в этом окружении. Поначалу ей там было комфортно находиться, ее всячески опекали. Ей помогали жить ощущениями причастности к своим делишкам, к всевозможным интрижкам, в которых давали ей определенные роли. Разыгрывали какие-то спектакли с помощью причастных холуев. Ей давали почувствовать себя участницей сексотского балагана на ролях принцессы (в моих глазах, она быстро превращалась в какого-то монстра).

Потерпев фиаско с присланным любовником на мотоцикле из соседнего села, ее вернули ко мне, как ни в чем не бывало, очевидно не найдя в новом окружении полноценной замены полюбовнику. Ко мне, застрявшему в пубертатном периоде развития. Я отправился навстречу НН, оставив свою новую подружку, которая действительно мне нравилась. Но, сразу же понял, что это уже совсем другая девушка. Она словно бы подтверждала всем известное выражение, что никогда нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Я это сразу же почувствовал. Она была уже: поразвязанней что ли? Совсем другая какая-то: в поведении, в словах; сменила внешний вид настолько, что я едва узнавал в ней прежнюю девчонку. За некоторою развязанностью, исчезли многие углы. За два месяца, практически ничего не осталось от прежней НН. Мне требовались еще: абсолютно чистые отношения. Мне необходимо было еще привыкнуть к ней, любимой, как следует. Как к будущей женщине. По-настоящему влюбиться в нее, пройдя все стадии внутреннего совершенствования. Я хотел ее видеть прежней, какая она была до этого, прыщавого хлыща, которого хотелось поскорее вычеркнуть из нашей жизни. Я видел, скорее чувствовал то, что ее недавнее прошлое вцепилось в нее острыми когтями и держит, не давая вернуться ко мне. Надо признаться — я потерпел сокрушительное поражение. НН, как бы подчеркивала, что прежней девочки уже не будет. Она быстро уходила от меня. Сократив время наших встреч до минимума. Это были уже не встречи, а конвульсии того, что некогда я называл: «любовью». Я, как-то выклянчил у нее признание. И тут же понял, что это не то признание, которое мне необходимо. Какое-то пресное, незнакомое с моими чувствами к НН. Стесняясь спрашивать, что произошло у нее с бывшим любовником (я был почти уверен, что НН не девочка), я истончил любовную ниточку, связывающую нас двоих, до предела. Я не готов был принять ее такой. Романтика, в тот период моей жизни, требовала нашей чистоты. Я был романтиком по-натуре, и даже начинающим идеалистом. После окончательного разрыва, я закопался в себя, что и помогло мне продержаться на первых порах, чтоб не пойти ни на какие примирения и компромиссы с НН. Ей не хватало женского ума (или что там его заменяет в эту пору- чувств ко мне), чтоб выдавить из себя признание или попросить прощения. Чтоб попытаться хотя бы вернуться к началу наших отношений, если я ошибался в своих предположениях насчет ее измены. Компания, к которой она принадлежала, привыкла решать, подобные проблемы, разными интригами. Это были стукачи на побегушках у взрослых сексотов. Они создавали эту среду в школах. Весь Советский Союз был покрыт агентурной сетью. Теперь уже все знают Филиппа Бобкова и Пятое управление КГБ, которое он курировал. Вынужден констатировать факт, что: распутывание подобны интриг, очень помогло мне в дальнейшей жизни. Я готовился к жизни в СССР, как и миллионы стукачей и их будущих кураторов. Школа давала начальное образование в этих вопросах. До глубокого понимания, что такое “стукач”, “сесот” и многочисленных “холуев”-гопниов из подворотен, оставалось не так уж и много времени — каких-то пару лет. Еще не один раз я получу по сусалам, пока не научусь различать эти уличные асты в СССР. И то, что, этими гивнками, руководили активные секссоты. Это понимание придет значительно позже. Только тогда, я окончательно прозрею — откуда взялся тот литвиновский подонок на мотоцикле — ее ухажер. Ничего в той жизни не происходило без участия навербованных гнид, которые в начале семидесятых получили абсолютную власть по селам. Да и городам — тоже. В провинциальном Конотопе, бандиты действовали в каждом районе. В дворовых разборках решались судьбы целого поколения. Им было позволено делать все — они это и делали: ломали жизни многим молодым людям, не входящих в их группировки.

«Мы все в эти годы любили, но мало любили нас», — эти слова из есенинской поэмы Анна Снегина, наверное, были знакомы многим почитателям его поэзии. После измены моей девушки и ее потери, я снова занялся поэзией, заглушая в себе боль существенной потери. Это был настоящий бурный рост внутренней духовности. И в детстве я много читал, а теперь я научился влюбляется в творчество отдельных, любимых писателей. Я а бы учился особенной эмпатии; сопереживания их творческой судьбы. Литература брала на себя очень важную роль — сберечь меня для высшей цели. Запускались механизмы внутри меня; выстраивались четкие линии поведения при определенных обстоятельствах. Я учился противостоять, улавливая мотивы и степень опасности исходящие от советского общества, создаваемого в СССР с помощью спецслужб. Советские коллективы устраивались по единому принципу. В нем был один или два сесота, и ула холуев-стукачей, которые определяли степень поведения всего общества в целом. До утраты своей девушки, я успешно подавлял в себе творческие инстинкты, как бы стесняясь их проявления. После этого меня трудно было остановить. В то же время, я становился целью для работы стукачей и сексотов. Поэзия предельно обогащала мой внутренний мир, что само себе было подозрительным моментом для советского общества. На тупого хохла, я не был уже похож даже в убогой школе. Нерастраченная страсть и внутренний огонь, придавал моей поэзии богатый творческий импульс. Я болел стихами. Стихи Бернса и Есенина, делали в это время гораздо больше для моего образования, чем все учителя вместе взятые. Некоторые стихи, я публикую до сих пор на своих литературных страничках. Досрочно прикончив увлечения тюремной романтикой, которые были вызваны сценарием саморазрушения человеческой личности в сталинской модели школьного образования СССР, которое формировало гомункул гомо советикуса под военные потребности в стиле сороковых годов, я получил аттестат об окончании средней школы. Вместе с прообразом боевого слаживания и неумением глушить водку в кустах. Мне была уготована определенная участь в этом бесчеловечном эксперименте, поскольку мои родители не были стукачами (скорее всего — жертвы). Советское образование проявляло особую озабоченность только к детям сексотов и «стукачей», формируя хозяйственную и культурную — «колониальную» — элиту (оплот); до остальных — дело, особо, не доходило. Лишенные возможности продолжать учебу в вузах, многие выпускники школ, должны были заполнять самые низшие ниши в строительстве коммунистического строя. Школа — служила начальной ступенью выбраковки в этой системе.

Прятая творческие наклонности от менторов, я стремительно развивал их в себе. Это было единственным способом сохраниться в СССР, как творческому человеку. Система выбраковки была безжалостной к таким. Дальше — было еще жестче: обработка «армией»; ее хваленою дедовщиной. После нее, уже, с человека ничего не оставалось! Я сумел перехитрить ее, и остался целым и невредимым. Отчего мои стихи и проза (позже) приобрели необходимую пластичность и глубину правдивости, уже в то время.

2

Наше знакомство с НН произошло на Новый 1977 год. Я собирался встречать его со своими одноклассниками — но, неожиданно, с двумя своими товарищами, — один с них настоящий москвич, — был приглашен в компанию, в которой находилась и она. Возможно, это была ее инициатива, чтоб я так познакомился и пережил это определяющее событие в своей жизни. Хотя как пережил? Эта история повлияла на всю мою жизнь. Лучше б судьба удержала меня от всего этого. Мне нравилась совсем другая девчонка из нашего класса. Но, она, не водилась с нашей компанией, как говорится. О причинах, я могу только догадываться. Летом, после девятого класса, в обязательном лагере, мы немного подержались вместе, — то тогда я уже был болен своей любовью. Мне стало трудно с нею, как и с кем-то другим. С одной влюбленной в меня одноклассницей, это я ощутил сразу, как только обнял ее за талию, — она увлекла меня за село, где росла шикарная пшеница и висела луна над ней, — ей я мог запросто сказать, что люблю другую. Вале не мог, поэтому ушел к НН, как только она освободилась от прыщавого ухажера. Я снова возвращаюсь к встрече Нового года, когда познакомился со своей любимой. Да, я очень любил ее, чтобы потом делить с кем бы то ни было. При нашем знакомстве в клубе, когда меня подвели к ней, я попал под напряжение пресловутой «искры». Это мое ощущение, а не затасканный литературный штамп. Тот, Новый год, естественно, приобрел для меня, очертания ее белого личика и ниспадающих шикарных волос. У нее был ровный носик и милые впадинки на щеках, когда она улыбалась. У нее была прочная, безгрудая конструкция тела. Хотя от такого описания и веет техническим конструктивизмом.

Встречали, Новый год, мы у нее дома; медленно кружась в ритмах вальса, как бы привыкая держаться вместе. Это закрепилось уже в ту волшебную ночь, когда меня начали преследовать местные парни. Они, пристроившись сзади к нам, делали мне подножки. НН меня придерживала, чтоб я удержался на ногах. Похоже, что приставленный ко мне стукач, потеряв меня из виду при подготовке к празднованию всем классом, наконец-то вышел на то, куда мы — втроем — неожиданно смылись — смог найти двух свободных холуев и отправить их к двору НН. Я до сих пор могу смаковать этим эпизодом, как мы с НН ходим по пустынной, очищенной от снега, улице, напротив ее двора, а за нами по пятам, бродят два здоровых, колхозных дебила, и все время пытаются заплести мне ноги. Зрелище — эпическое для любого украинского села в ту пору.

Это происходило в соседнем селе, в котором, я — в середине семидесятых, — вынужден был учиться в старших классах. Так бы все и продолжалось, пока бы я твердо не стал на ноги.

Прошло больше месяца — пока я решился на первый поцелуй. Это случилось уже на исходе февраля. До конца марта, я был полон ощущением счастья. Этого ощущения не могли поколебать даже сплетни о ней, которые распускали специально для меня. Этим трудно было поколебать мою уверенность в чистоте НН; хотя — признаюсь — было очень обидно «слушать» тех, кто казалось был близок ко мне. Старшие сексоты, таких, и использовали в этих провокациях. Скоро эти сплетни, прекратились для меня. Я был непоколебим относительно НН. Я, (безумно), любил ее. Потому отбрасывал любые пошлости на самом начальном этапе, не давая им превращаться в нравственную грязь. Я даже предупредил НН, относительно подружки стукача (Кальсона), которая взялась опекать ее со своей гоп-компанией. На второй день, НН чуть ли не в слезах, объясняла мне, что Люба невиноватая, что меня избили из-за нее солдаты-стройбатовцы, поскольку она об этом ничего не знала. Это был интересный случай. Блудливая Мамонша, влюбила в себя стукача Кальсона, и они решили натравить на меня солдат. “Вызывая ревность” в одного из них (Сосновского), она начала крутиться возле меня; тот ударил меня по физиономии, что у меня в глазах засветилось. В это время, к ее Кальсону, для отвода подозрений, приставал какой-то другой солдат. Обидно, не за что получить удар по лицу за то, что кто-то должен отчитаться перед куратором — хахалем его матери.

Потом, произошла первая ссора, которая — мне казалось — станет последней. Впрочем, она дала трещину, которую не удастся залепить. В первую очередь — в самом себе.

Это случилось во время путешествия в Белоруссию, в Витебск.

НН училась классом ниже, но ей разрешили ехать с нами. Видимо, ее новая подружка, Мамонша, способствовала этому. Уговорила ее мать, что она нас в дороге поссорит. Над этим уже дружно работали сексоты двух сел.

Мамонша слыла красивой девушкой; обладающая необходимым набором ярких лидерских качеств. Авторитет ее, в своей среде, был непоколебим. Она поддерживала его всеми своими силами. Она почитала не столько защищать свою кодлу от внешних агрессий, сколько сама служила агрессором. Была она каким-то там, по счету, ребенком в своей многодетной семье. То есть, была адаптирована к условиям выживания в любом советском коллективе, в котором особенно ценились все психопатические (мегаломанические) наклонности.

Она быстро влюбила в себя моего односельчанина Кальсона. Это был ехидный (эту неожиданную характеристику ему дала — примерно в седьмом классе, классная руководительница «Ниночка», как мы ее звали). Я не сразу раскусил этого подлого человека, — начинающего стукача, — за что и поплатился не раз, в том числе и своей настоящей любовью. Он был несимпатичен не только этим. Существо с утиным носом. Весь в колхозную породу своего папашки-алкаша. От этого, наверное, развилась зависть и ненависть, которую он, умело, скрывал за положением своей мамашки — секретарши в сельском совете. Она была любовницей альфа-сексота Бар — кова, которого призвали вербовать несчастных женщин своим членом. Это все, что надо знать о способах вербовки по нашим селам. Я дружил с Кальсоном; точнее — ездили вместе с ним на рыбалку. После того, что случилось, я не перестал утверждать, что дружба в Советском Союзе чего-то стоила. Мать, занимая видное положение в нашем селе, могла рассчитывать, что альфа-сексот позаботится о ее сыне. Жили они в недавно отстроенном шикарном доме, благодаря исключительному расположению альфа-сексота, пахана Бар ____ кова. Как любая мать, его мать души не чаяла в своих чадах — и пользовалась всеми открытыми возможностями, чтоб утверждать их социальное положение. Взрослые часто играли в наши детские, и юношеские, игры, адаптируя потомство.

Мамонше, выживавшей в многодетной семье, этот Кальсон, стал заманчивой мишенью*. Как только мы появились в соседнем селе, после восьмилетней школы в своем селе.

Я носил (временами) очки, хотя, по моему нынешнему убеждению, не обязан был снимать, это грубое приспособление. Что помогло бы сильно уберечь себя от этих жутких последствий, стоивших мне так дорого. Но, в эти годы: так хочется любить, и быть любимым. Перейдя в соседнее село, я избавился от диоптрий, так как ненавидел носить очки. С того самого времени, когда мое зрение в четвертом классе опустилось до «-3». Эта опрометчивое решение повлияло на всю мою молодость.

…Сразу же, как только у меня появилась НН, Мамонша подошла ко мне, и сказала:

— Я дружила со старшей сестрой Нади. Теперь я буду дружить с Надей.

Старшая сестра НН, вышла замуж за киевлянина сразу после школы, и жила в Киеве. Хотя до этого, дружила с местным парнем. Одним из тех, кто заплетал мне ноги на Новый год.

Я уже рассказал историю, когда меня ударили просто так за нее, что это надо было ее Кальсону. Люди на ту пору успешно отучились работать в колхозах, поэтому на сбор урожая присылали, в порядке “шефства”, солдат-стройбатовцев. Осенью жизнь в этом селе, приобретала цвета хаки. Возле клуба, стройбатовцы, в порядке превентивной акции, однажды примерно отхайдокали местных парней. Сделав из них удобную прислугу при добывании самогона. Сами разбрелись по селу с девчатами. Которых — почему-то — в конкретном населенном пункте, — являлось на свет очень много.

Короче, у меня были причины ее опасаться. Лидерские наклонности, всегда вызывали во мне стойкое неприятие. Уже закладывались в черты творческого характера, не очень доверять людям с мегаломанскими наклонностями. С них делали стукачей. Мамонша, была очень красивой девушкой, своей украинской чернобровой красотой; была достаточно хитра, как всякая властолюбивая дама, хотела всеми командовать. Умело используя свой язык, как бритву. Обычное воспитание в советской среде, где запрос на таких персонажей был огромен.

3

…С НН, мы намеревались путешествовать в одном отсеке…

Подражая «как бы друзьям», я за компанию закупил в привокзальном гастрономе в Конотопе, сколько то грамм ливерной колбасы. Выбора тогда практически не имелось. Людям современным — этого не понять. Стадный инстинкт у меня довольно-таки сильно ослаблен. Но, в тот раз, он, почему-то, сработал, как часы. Я хотел побыть с НН, как и все они в своей компании — и, тут же, допустил непростительную ошибку. Я, — влюбившись, — научился быстро изменять своему эго. Я приволок, эту, «собачью радость», в занимаемый нами отсек. НН, поменялась лицом; такой я увидел ее впервые. Я, понял, что я допустил какую-то ошибку. Ее реакция, отвечала каким-то предупреждениям Мамонши? Поэтому, я могу лишь представлять: сколько радости принес всей этой компании, купившись на эту элементарную подставу.

НН, молча, выкладывала на столик вареные яйца… но съесть их, мы не успели.

Мы только что обменялись простенькими, железными колечками, купленными в киоске «Союзпечати» на станции «Бахмач».

От Мамонши явился гонец, и забрал ее в отсек, который занимала эта компания. Она явно курировала все в этой поездке. В итоге, я остался наедине со своими мыслями.

Так и не дождавшись ее, я отправился за ней — и, заметив ухмылки, мог уже догадываться, не обнаружив на их столе злополучной ливерной колбасы, о чем велась беседа с НН.

Теперь она была своей для них. Она стеснялась меня, судя по тому, как прятала свой взгляд. Я мог прочувствовать ее состояние на уровне исходящих флюидов; я сделался сверхчувствительным, относительно того, какие ощущения происходили в любимом мною человечке.

Враждебного состояния, нам хватило на три дня, а мне показалось — прошла целая вечность. Может, уже тогда, и не стоило, было, реагировать на предложение Кальсона: «Помириться с НН»?

Ночь перед отъездом из Витебска, мы провели вместе, на ее кровати. Целуясь.

Скоро ей отыскали повзрослее парнишку, очевидно осознав, что клин вышибается только клином. Какбыдрузья предложили ей равноценную замену. Судя по вторичным половым признакам, — это был уже созревший, прыщавый колхозник из сексотских отприсков. Все признаки были на лице.

Однажды, после уроков, НН повела меня за околицу, каким-то образом решив прекратить наши отношения. Вела себя агрессивно; с ее лица не сходило саркастическое выражение. Что раньше в нее я никогда не наблюдал.

Чтоб сделать дорогу покороче, мы перепрыгивали через какие-то ямки, в которых когда-то брали песок; мои широченные (от бедра) клеш, слегка сползли вниз, обнажив, очевидно, белую полоску той части тела, которую у животных называют филейной.

«— Ослепило!», — насмешливо произнесла она, картинно прикрыв глаза.

Это было сказано с такой ехидной интонацией, что случись, после этого, раздеваться при ней, я не сразу бы решился на это.

Но полноценной ссоры тогда не получилось.

Однако, вечером, ко мне подошла ее «старая подружка», Валя З., и, отведя меня чуть в сторону, сказала:

— НН просила передать: шо вона не хоче з тобою зустрiчатися. — И, задержалась возле меня, чтоб только вдолбить мне еще одну убойную фразу: — Да, я и сама бачу: шо у вас шось не клеїться, в последнее время». — Услышав это, я находился в полном смятении всех своих чувств, чуть не в ступоре; до меня с трудом доходили слова.

Придя немного в себя, я выхлестал из горлышка бутылку какого-то спиртного, и отправился к ней. Не дойдя до угла перед ее хатой, я попал в молодые сосны, совсем недалеко от ее обиталища, и свалился во сне. Что я хотел тогда сделать? — к сожалению, стерлось из моей памяти.

Ночью, протрезвев, я покинул свое неуютное пристанище, чтоб отправиться домой. Идти, в соседнее село, надо было с полчаса, переправиться через Сейм на лодке. Мне показалось, что село пребывает в глубоком сне.

Однако, за поворотом, возле жилища НН, раздался мотоциклетный рык, и — тут же — возле меня, очутился на своей «Яве», дружок ее прыщавого ухажера, — избранник этой Вали З.

— Ти ще найдеш собі подругу, — участливо, произнес этот тип. Все, оказывается, давно были в курсе наших дел. Я его не знал, а этот был в курсе. На тот момент, они все умилялись, что НН нашли достойную пару. Она была тоже счастлива, как и все население села.

Через два месяца (когда у меня появилась другая девушка), ее вернули ненадолго ко мне. Я ее принял такой, как вроде бы ничего не случилось. (Каюсь, я сразу же оставил девушку, которая давно мне нравилась, но, к сожалению, не судьба была в нее влюбиться). За десяток поцелуев, я простил НН ее похождения. Но, она стала другой. В этом я скоро убедился.

Тогда нас подстерегала ее мать — и снова, я оказался не на высоте. В шестнадцать-то лет — я не так представлял встречу с ее родителями — и: шуганулся. Как раз мы подходили ко двору, когда ее родительница перед моим носом отворила калитку. Я — отпрянул. Чем, очень, повеселил всех. Смеялись, потом: и она, и Надя, и я.

«Какой же ты красивый», — сказала мать. При этом, какой-то уродливый тик, исказил ее лицо. Было видно, что она озаботилась судьбой своей дочери. Она была обеспокоена ее выбором.

Можно подумать, что мать запустила процесс разрушения дочкиной связи, в котором уже участвовало, чуть ли не все село.

Логичным продолжением запущенного процесса, было явление ее племянницы.

— Моя двоюродна сэстрычка, — отрекомендовала, ее появление, Надя. — Приїхала з Кролевця…

После танцев, эта сеструха с «крутого» города Кролевца, таскалась за нами с кислой миной, словно я травлю ее своими словами. Я пытался рассказывать какие-то анекдоты, но у меня не получилось никого рассмешить. Она, определенно, была настроена против меня. Кем? Когда? Я смог спокойно вздохнуть, когда она ушла, но, НН, насупившись, не дает мне расслабиться. Она, как грозовая туча. И, вдруг, как молния:

— Ти не такий, як всі!

— Будеш шукать такого! — сказал я.

— Вiн сам мене найде.

После этих слов, сказанных сгоряча, но нельзя сказать, что не обдуманных, мы больше так и не говорили не разу. Я — не хотел. Эти слова сказали мне все о наших с нею отношениях. Добавить было нечего.

Мы еще дошли вместе до ее двора, она уходила не закрыв калитку за собою.

Я не побежал за ней, лишь попросил, вдогонку: «Не уходи». — Слова прозвучали, как-то жалко, словно я попросил милостыню. Она шла не оборачиваясь. Этого я тоже простить не мог.

Накануне, я выклянчил у нее признание в любви. Тогда мне показалось, даже, что это от ее скромности. Это закрепилось бы, если бы она рассказала, вдруг, что в нее, с литвиновским ухарем, не случилось взаимной близости. Я был бы счастлив таким признанием.

Через день, Кальсон притащил записку от нее. В ней были придуманные (Какльсоном?) вроде бы как высказанное мною обещание не появляться в этом селе до начала занятий в школе. Я решил не отвечать на эти сплетни. Укрепляя разрыв того, что уже произошло давно. В чем до этого я не хотел себе говорить. Она никогда не станет любить меня больше чем свое окружение; постоянно будет советоваться со своими б…ми подружками, что мне говорить и как ей поступать в тех или иных случаях со мною. Ее колхозная несамостоятельность начинала бесить меня. Когда против нас выступали все, она всегда шла на разрыв. Меня просто удивила легкость, с какой она это делала. Я ей уже не доверял. Мы смотрели в разные стороны.

После этого, заканчивая выпускной класс, я повсюду искал веские причины, чтоб больше не встречаться с нею. Вспомнил, конечно же, и ее прыщавого ухажера, и поездку в Витебск, когда она впервые оставила меня в пользу компании, и ту злополучную ливерную колбасу, определившую начало разрыва наших отношений. Любовь оказалась очень слабым звеном, связывающих нас. Ее бессилие, подтолкнуло меня к литературе; вначале это были литературные герои, которым я начал подражать, что привело к увлечению настоящей поэзией. Это были все судьбоносные для меня решения, определившие комфортное существование в вакууме одинокости, без которой невозможно всю жизнь выдерживать нахождение в творческом режиме.

4

После этих событий, последующие встречи, происходили только в присутствии ее подружки, которой она будто бы уже принадлежала на правах собственности.

На дне рождения, куда однажды был приглашен и я, очевидно, с откровенной целью, что я и на этот раз, каким-то образом, сошелся с НН, чтоб увести ее от очередного уже порядком поднадоевшего ей «прыщавого избранника». Я расценил его присутствие, как демонстрацию успешности ее выбора. Начал демонстративно подбивать клинья к одной из ее новых подружек.

Надя Месяцева была, кажется, самая прыщеватая из всех. И, сиськи у этой Нади, были как для ее возраста, а не то, что у моей бывшей. Что, очевидно, постоянно угнетало мою бывшую подружку.

Я, социально, адаптировался. Что, сразу же, стимулировало к быстрому опьянению собравшейся компании, и, изрядно испоганило весь праздник. Короче — это мероприятие закончилось ничем. Бывшая подружка сильно напилась, и ее утащил новый избранник в неизвестном направлении.

Наступили времена открытой мести. Меня третировали какие-то уже почти взрослые мужики, запрещающие мне появляться в оговоренных местах. Я начал подозревать, что это были проделки этой самой компании.

Новый наступающий год, я отказался с ними встречать (впрочем, это было предложение уже как бы вскользь). Я решил никуда не идти. Но, в наше село, явились какбыдрузья (до этого случая, я их в нашем селе никогда не появляющиеся) и, все-таки, уговорили меня. На автобусной остановке в соседнем селе, мы крепко выпили еще до встречи Нового года, — и здесь я окончательно вырубился. Они куда-то меня тащили… Оказалось, что там празднуют две компании одноклассников. Сразу же началась какая-то пьяная драка: я дрался с ними, — и мне крепко досталось. Со временем, я уже подумал, что я не случайно оказался в том месте. НН тоже была там. Прошла перед глазами, когда начали мириться. Короче, мне все это не понравилось, и я ушел домой.

После этого случая, я — просто — доучивался еще полгода, в этом селе. Просиживая «бесформенной массой» на передней парте. Хотя мог бы уйти еще с девятого класса, без особого вреда своему интеллекту.

Коротая долгие зимние вечера, за игральными картами. У моей квартирной хозяйки, собирались на посиделки.

Баба Манька, потрясающе гадала на картах, и могла погадать мне: рассказывая: что было? И: что будет? Она рассказывала многое о войне, чего нельзя было прочитать в советских книгах. О том, как в 1941 году, через Сейм, переправлялась армия Родимцева, та самая, что обороняла потом Сталинград; и, как налетевшие «аэропланы», гонялись за красноармейцами по лугу. «Хиба ж можна було переправитись посеред білого дня? — вопрошала баба Манька. — Я баба — и то знаю: нельзя! Якась вражина приказала так зробить? Стільки молодых хлопців полягло на Плавлях! Ноччю — вси переправылись…» О партизанах-ковпаковцах, которые приходили ночью за хлебом, который им здесь пекли. Они всегда наступали со стороны леса. Сосновый лес назывался Бубны. Местная полиция, обычно разбегалась. Затем, со стороны Кролевца, появлялись мадьяры. Баба Манька прожила незамужней женщиной. Души не чаяла в своем старшем брате, который остался, отсидев срок за кражу на зоне в Ивделе, что в Свердловской области. Скоро оттуда явится племяш, который охранял зону, в которой «парился» его родитель. Напившись, он начал травить мне тюремные байки…

Окончив десятилетку, я благополучно поступил в геологоразведочный техникум. Став походить на крепко сбитого человека, активно увлекающегося единоборствами. Что, сразу же, начало сказываться на физиономиях «какбыдрузей».

Я уже рос идеалистом, превратив любовь в свой идеал, служивший мне литературным камертоном; музой.

Еще раз — если не изменяет мне память — меня пригласили на день рождения дочери ее друзей — Мамонши и Кальсона.

В тот раз, я приехал домой, чтоб взять отцовские сети для рыбалки в Житомирскую область, где мы проходили учебные практики.

Мамонша не доучилась с нами. Она рожала в самом начале лета, когда у нас были выпускные экзамены. Проживала она у своей свекрови, в шикарном каменном доме, теперь уже в нашем селе. У нее часто гостила моя бывшая подружка, НН. Возможно, что она никогда не была моей подружкой, проводя со мной время в ожидании прыщавых ухажеров? Я уже полностью охладился внутри для творчества; мне легко было изображать равнодушие к ней. Учитывая то обстоятельство, что мне не хотелось с ней мириться: не узнав правды о ее сексуальной жизни, как теперь говорят. Любое подтверждение очевидного, автоматически ставило бы крест на наших отношениях, перешедших в летальную форму.

Меня позвали с дороги, когда я направлялся к сельскому клубу. За столами оставалась еще некоторая молодежь. Почему-то, на сей раз, НН оставалась без очередного своего прыщавого поклонника. Я поздоровался со всеми.

— НН, надо провести додому, — сказала Мамонша. Я никак не отреагировал на эту фразу. Ждал подтверждения, этих слов, от НН. Она, по-прежнему, корчила из себя гордую девушку. Это еще больше меня разозлило чем то, что она не признавалась о своих любовных связях и продолжала играть невинную девушку. Выглядела прекрасной, в своем белом платье. Меня они явно здесь не ожидали. “Значит нарядилась для кого-то другого”, — думал я, глядя на ее цветущий вид. Приглашая меня с дороги, Кальсон не словом не обмолвился, что НН у него, опасаясь, очевидно, что я сразу же откажусь побывать от именин его дочери. Он правильно думал. Не дождавшись моей реакции, НН пригласила меня на белый вальс. Я уже отметил, что в ней отталкивало меня. Во мне уже прочно поселилась ее копия (матрица, симулякр), которая отличалась от оригинала их юностью. Та, что жила во мне, была все той же девчонкой, до поездки в Витебск. Мы, молча? потоптались на месте. Что заставило ее пойти на это сближение? Какое-то остаточное подобие «любви»? Хотя — я повторюсь — она больше любила тот социальный круг, к которому себя причисляла. Ее бывшие прыщавые поклонники, которых становилось все больше, не добавили мне энтузиазма, поухаживать за нею. Она это поняла. Она быстро засобиралась куда-то уходить. И, Мамонша, возбужденным голосом, объявила: «НН ждет Коля», — очередной её прыщавый избранник. (Прыщей у меня не было, в достаточном количестве, а если и появлялись, — в единственном экземпляре, — то прятались под густыми волосами).

Выбравшись в столичный мир, я обзавелся идеалами, которые привели меня к серьезной литературе.

…Я провел, не один год в столице. Пережитый любовный стресс, мешал мне найти новую подружку. Тяжелый осадок покоился на дне моего сознания. Я создал в себе иллюзорный мирок из мечтаний и разных вариаций на похожие темы.

Скоро, пришло письмо… с предложением дружбы…

Она поступила в Г…кий педагогический институт. Она выбрала модную на селе профессию учителя. Педагоги необходимы были всегда. Село, по сути дела, было уже разрушенное колхозной системой, но оставались еще люди. Молодые девушки могли бы выйти там замуж за каких-то остающихся при делах авторитетов, спасая их потомство от олигофрении.

НН, вполне могла вписаться в ту социальную систему. Мне что-то пытаются порассказать о ней, но я сознательно, старательно, избегаю всяких сплетен.

…Едва оправившись от неожиданного потрясения — я отправился, словно сомнамбула, бродить по Киеву. Это случилось в субботу, после занятий…

После третьего письма, я пришел к выводу, что нет смысла в этой переписке. Я не мог гарантировать ей передышку возле меня, пока будут налаживаться отношения внутри ее самой. Скоро она и сама это поняла, что история не имеет сослагательного наклонения.

… Начало осени, выдалось очень теплым. Я зашел в Крещатый парк. Глядя на холсты художников, я думал о ней: о том, что мой рассудок уже никогда не примирится с моими чувствами к ней. Он многое может простить другим, в том числе и женщинам (уже много раз прощал) — а ей: нет. Рассудок учил меня многому, что необходимо было такому инвалиду, потерявшему в жизни — свою любовь.

На следующий год, НН повторила новую попытку сблизиться. Она возобновила переписку. Но рассудок не позволял мне соглашаться на какие-то компромиссы.

Мне нужна была муза, а не подделка под нее.

«Мы все в эти годы любили, Но, значит, Любили и нас», — так заканчивается поэма С.А.Есенина. Так заканчивается и этот рассказ о первой любви.

Вместо эпилога

…С Хрещатого парка, Человек пошел по аллее в Городской сад, мимо стадиона «Динамо» перешел Мариинский и вышел Грушевского, и по ней, уже — до станции «Арсенальная».

Человек вошел в вагон метро… и обомлел… «Мать честная! да как они схожи, и хоть снова записки пиши», — есенинские строчки, «выплывают из мрака». В вагоне метро — НН со своей подружкою. Его первая любовь!

Девушка была похожа на нее — словно две капли воды. Только сопровождающая ее девушка, выглядела по-иному. Не такая, как из его прошлого. Эта — рыжеволосая. У его воспоминаний — естественного, затемненного цвета волос

Но, как они были похожи! Поразительное подобие! Хоть записки пиши!

Девушка посмотрела на военного человека. Смотрела через голову подружки, как через прожитые годы… Что ей было до пятидесяти шестилетнего человека, только что вернувшегося с войны?

Одетый в военную форму мужчина, должен привлекать хорошеньких женщин. Все правильно; шла война, и мужчины должны воевать. Он, по прежнему, не такой как все. Потому что, такие как все — в Украине не воюют. Такие как все, голосуя за рецидивистов и проституток, выбирают их себе в поводыри вражеских агентов, приглашая супостата на свою территорию.

…Девушки покинули вагон на «Дарницкой», а он проследовал еще одну остановку — до «Черниговской»…

Автору остается только поблагодарить прекрасную незнакомку за дорогие его сердцу воспоминания, которые послужили ему для написания этого рассказа.

* Финал этой примерной мелодрамы, выдался драматическим. Мамонша, не обретя к богатствам свекрови, любви (вот уж чего нельзя купить не за какие коврижки), — по всей видимости — научилась: как быть «первой дамой на селе», не утруждая себя узами Гименея, воспроизводя точную копию ее отношений с альфа-самцами; занимала завидную чиновничью должность (как, собственно, и свекровь), в то время, как Кальсон, сексотил в бывшей гэдээр, на путинскую разведку; настучав там на целую «Волгу», которой и задавил свою попутчицу, когда та возвращалась из своих похождений, — был, как и водится в сексотской юриспруденции: «оправдан», — и, в сложившейся в Украине сложной политической обстановке, был «направлен» для выполнения важных агентурных заданий (Вроде, бы, в Харьков). Где, как раз ожидали подхода «русской весны».

26 сентября 2017 года

С прожитых вершин — видится многое; если не все.

Родители делают все от них зависящее, чтобы их потомство развивалось в социально полноценных членов сообщества, даже если это противоречит общему смыслу существования всего рода человеческого; в государствах тоталитарного — "каннибалистического" — подобия.

Лишь Высший Космический Разум заботится о творческом начале в своем земном воплощении, определяя ему, дальнейший путь.

Новый рассказ, начинается с определения «божественного» в творчестве. У всякого напоминания об ушедшем времени, существует прообраз ближайшего будущего. Когда сек. соты и стукачи становятся настоящим страны.

…Однажды, во втором классе одного, «ненормального» класса, случилось прибавление в лице еще одного первоклассника-головастика: к тринадцати особям мужского пола, присовокупилось еще одно творение родителей предвоенного выпуска, детство которых было опалено войной. Эти родители жили, в подавляющем большинстве своем, выживали без своих родителей, поскольку многих забрала пиррова победа в только что прошедшей кровавой бойне. (Противоположный пол, в этом классе, представляли собою только пять женских лиц). С таким мрачным гендерным перекосом, очередное советское поколение, сделало вескую заявку на будущую войну. Состав девчонок, периодически, варьировался — на одну и другую особь. Арифметически, эту перманентность не сложно изобразить, взяв в основу картинку в их первом учебнике арифметики: с цифрами-воробушками-девчонками, рассевшимися на ветках-годах-классах: 1968… 1976, — и, соответственно: 4… 5…4… 3. 14/3 с таким балансом они закончили Х… восьмилетнюю школу.

Середышкин Коля — воплощение ангелочка во плоти, срисовавшегося с советского воспитательного плаката: расплющенный носик еще не портил светлый образ образцового советского школяра и патриота на его личике. Он был как все, читал советские книжки, а позже стал забрасывать одноклассников пропагандистской макулатурой, которую через завербованную с помощью члена, мать, передавал альфа-сексот Бар — ков. Они вместе работали в сельском совете: он — председателем, она — секретуткой.

Коля был большеголовый, как и все мы, в столь юном возрасте. Одет он был, как и все мы, тогдашние ученики, в начальных классах: в костюмчик из толстого голубого сукна, в брюках которого, вместо ширинки, был открывающийся клапан (который надо было опускать вниз, при справлении малой нужды).

Колька НЕ ходил в спортивных трико с оттопыренными пузырями на коленках, как его фигуристая мать (обстоятельная женщина, как воплощение навязываемого — советским кинематографом — стилем, если быть строго привязанным к тому времени), — и как две капли воды, похожий на свое дитя, отец.

Отец принадлежал к тому поколению, отрочество которых, опалено только что отгремевшей войной. Стойкая пристрастие ко всякого рода взрывоопасным находкам и к оружию, сохранила о нем много мифов в односельчан. Многим, подобные увлечения, правда, стоили жизней. Старший Середа — выжил. Хотя, по многим преданиям, был самый бесшабашный со всех своих послевоенных сверстников.

Старшая дочь, смахивающая фигурой на мать, щеголяла тоже в таких же диковинных штанах, как и родители. За что, новоприбывшие получили заслуженную кличку — «Кальсоны».

Кальсоны приехали электрифицировать село. Работать в трико было удобно: делая связки на проводах, и лазая по электрическим опорам.

Спортивные трико, — наравне с китайскими кедами, — уже вплотную подобралось к селу. Застряв где-то на уровне пригородного Загребелья в Конотопе.

К концу 60-х, трико проникло в наше село, на семействе Кальсонов. К новшествам, с колхозном селе, относились с едким презрением. Одеваясь еще по военной моде: в ватники, галифе и плюшевые пальто. Кто пренебрегал подобным дресс-кодом, получал язвительные прозвища, типа — «Кальсоны».

Первая учительница. Г.Й., — построила в шеренгу мальчишек по ранжиру, — воткнула новенького куда-то в самый хвост шеренги (автор стоял вторым спереди, поэтому не в силах припомнить даже место Кальсончика в этом «воинственном» строю).

Война накладывала свой отпечаток на поведение школяров. Они вели себя как партизаны на допросах, если дело касалось каких-то признаний. Никто не был исключением. Мы все тогда играли «В войну».

Случилось, что, однажды: автор невзначай плюнул в проход между парт. Что неожиданно выросло в предмет послеурочных, классных разбирательств. Толстая, похожая на жирную гусеницу, Г.Й, затеяла показательный процесс. Она пыталась играть роль строгого надзирателя; и ей это, по большей части, удавалось. Не гнушалась рукоприкладства, если это помогало.

Она оставила весь класс после уроков. Девчонок отпустила, по логике (они не будут плевать). Остальным пообещала, что уйдут только после чистосердечного признания. По ее словам, выходило, что она давно знает, кто это сделал, но ждет добровольного раскаяния, которое нарекла «смелостью». Автор был уверен, что она ничего не знает, а только делает вид. Учительница, углубившись в ученические тетрадки, всем своим видом показывала, что может сколько угодно просидеть в одной позе. Весь класс, затих в предвкушении развязки…

Вдруг, над партой, вырос невысокий Коля Кальсончик.

— Я нэ робыв, — говорит он, выходя из-за парты. — Вытру, бо нэ хочэться тут седить тут до вэчора. — Берет тряпку, и вытирает плевок. Он пытается завоевать авторитет среди учеников. Это ему не скоро удастся. Только когда его начнут уже приучать следить за нами и провоцировать на нехорошие поступки. Он будет слушать радио “Свобода”, приносить в школу брошюрки типа “Коли кров холоне в жилах”, об украинских националистах “ и американском летчике летевшем на самолете-разведчике У-2 Пауэрсе, сбитом над Свердловском 1 мая 1960 года. А также о сифилисе и других венерических заболеваниях, где можно было увидеть нарисованную женскую сиську и даже пах. В самом красивом на селе, только что выстроенном доме, — с паровым отоплением, несколькими комнатами, “залой” и водяной колонкой, — одноклассники могли полистать очень красивую кулинарную книга “О вкусной и здоровой пище”, а также — подшивки глянцевого “Огонька”, за многие годы.

2

Зачем я сознаюсь в этом? Пишу рассказ о школьных взаимоотношениях. Мне интересно наблюдать это с вершин прожитого, на развитие наших гомункулов. С тех пор, как я разглядел в нем скрытного и талантливого агента-стукача; он превращается в субъект моих литературных наблюдений. Стартовые позиции не равные; но — скоро — он вырвется далеко вперед. Благодаря маме-секретутке. Физическая сила уже не будет столь важна. В селе, с развитием брежневско-андроповского произвола, начала действовать соббранные из сексотских холуев, банда, для внесудебных расправ. Первым делом, расправившись с моим отцом. Дети, естественно, во всем копировали взрослых, организовывались в подобные шайки.

…Мы, долгое время, дружим. Собирались, даже, путешествовать на плоту по Сейму. Притащили, по глубокому снегу, из леса на плечах несколько тяжелых бревен (около двух километров!), и попрятали в лозах. Весенний паводок лишил нас такой возможности. Правда, к тому времени, мы уже полностью остыли от этой затеи. Мы и без этого: много плавали на лодке, рыбача вместе. Весной: отправлялись в лес за ореховыми удилищами. Мы сварганили не одну юшку из выловленных ершей и пескарей. Мы были предоставлены солнцу, ветру и другим стихиям. Однажды, нас чуть ли не до смерти напугала волчица, когда мы отправились на колхозное поле за молодым, зеленым горошком. Глаза волчицы, выскочившей на дорогу перед нами, горели фосфорическим огнем. Мы тогда спрятались под стеной пшеницы и безостановочно курили сигареты “Лайка”. Когда мы, решались снова идти к селу — волчица, подхватывалась в пшенице, и шумно бежала рядом. Спина ее, переливалась в лунном свете, голубыми оттенками. Она проводила нас почти до самого села. Даже: когда мы сорвали жерди, огораживающие поля, и несли их на плечах.

Вначале, семейство Кальсонов поселились в крытой соломой халупе своей матери (свекрови и бабушки), и ускоренными темпами, возвели каменные чертоги.

После электрификации села, кальсончикова мать, Шура, стала секретаршей. Я уже упоминал это. На завидную должность, она попала благодаря тому, что приглянулась Бар — ву — альфа-сексоту. Колхозники до самого 1974 года, не имели паспортов (по сути дела, они являлись государственными рабами). Любая государственная должность, делала обладателя — рабовладельцем на селе. Сам, альфа-сексот Бар — ков, курировал благоустройство семейки сексотов. Их перестали поносить на словах, за преславутые кальсоны.

Это было время разгула «андроповщины», когда, по украинским селам, только сформировались агентурные сети.

Управляющий всеми делами в сельсовете Бар — ков, утвердил Шуру, своей секретаршей и агентом. Эта адюльтерная связь, стала воплощающать эру брежневской стабильности, на селе. Семейство Кальсонов было в авторитете. Дети холуев (да и не только), в это время, получая паспорта, начала массово покидать село.

3

Впервые мы увидели телевизор, — с маленьким экранчиком (запомнилось, как мы смотрели «Сказку о Мальчише-Кибальчише»), — в Кальсона. Пройдет совсем немного времени, и телевизор появиться чуть ли не в каждой сельской хате. В 1968 году голубой экран засветился и у нас (Зорька-2): установили как раз на похороны первого космонавта — Юрия Алексеевича Гагарина.

Весной 1973 года, отец опрометчиво берет, вместе со мной, за компанию, Кальсончика в Харьков. Ездили к его двоюродному брату — моему крестному. По возвращению, у отца пропадает моток капроновых нитей для вязки сетей (подарок брата) и, вроде бы, случайно, отец увидел такую же бобину у кальсончикового отца. После взаимных обвинений, отца показательно избили те, которых принято теперь называть: «титушками». Гебнявые, за счет колхоза, организуют отряды сельских гопников, для внесудебных расправ. Гопники летом тусуются на уборке зерна, а зимою — жируют: пью водку в буфете, в котором поставлена заведующей жена их “главаря”.

С соседом, Ленькой К., мы заходим к Кальсончику погулять. К нашим услугам подшивки глянцевых журналов. Листаем знаменитую, поваренную книгу «О вкусной и здоровой пище». У Кальсончика появляется приемник ВЭФ; наши разговоры вклиниваются его пересказы «забугорных новостей». Он их — оказывается — слушает уже не первый раз. Мы слышим лишь завывания «глушилок» — «голосов» практически не слышно. «Ноччю, — признавался Кальсончик, — можно багато чого можно разобрать…»

Он затягивал нас в какую-то агентурную игру. Это, скорее всего, его «хитро-мудрая» мать, натаскивает свое чадо. Мы становились питательным бульоном для вскармливания ее талантливого отпрыска.

В четырнадцать лет, мы еще едва ли представляем для органов особого интереса: с нами — просто — развивают способности будущего провокатора. Он стучит на нас. Мы, же… проживаем свое неповторимое детство: для общения, часто захаживаем друг к другу.

Заходя к своему однокласснику, мы разгадываем кроссворды в подшивках «Огонька».

Ленька К., воспитывался у деда Коляды и бабы Любки. Его мать, недавно, вышла замуж, и жила на другом конце села, с киномехаником Батуниным. За сплетнями, которые активно транслируются на волнах сарафанного радио, бабы — практически — не бывала дома; дед К., (служил в свое время в немецкой комендатуре: писарем). В шестидесятые, вел незаметную жизнь при колхозной кузнице в бригаде № 2. «У телефона немецкий писарь». — В насмешку, припомнили ему сельчане невольные прегрешения против советской власти. Противным, — по-воспоминаниям переживших оккупацию, — был «полицаем». Смывал это кровью в штрафбате: ему прострелили одну ногу, после чего, он, всю оставшуюся жизнь, накульгивал. Особенно, когда был изрядно выпивши. Чем был опасней штрафной батальон, в котором «смывал кровью» дед К., свои прегрешения перед советской властью, от участи «освобожденных» мужиков, которых бросили, безоружными форсировать Днепр, до сих не возьму в толк.

У моего отца была не безупречная репутация: угодив в плен, в 1942 году, под Харьковом. Чтоб избежать конотопского концлагеря, где ему пообещали обязательную смерть и «обгрызать кору деревьев», он принял предложение вступить в полицию. Спасая молодежь от «поездок на заработки» в Германию, он спас себя. Через три месяца, после «освобождения села», его, вместе с не обмундированными призывниками, в составе 60 армии, отправили разминировать своими телами минные Приднепровья. Он рассказывал об этом, только изрядно «приняв на грудь». Люди, — украинцы, — бегали по минным полям, и ожидая смерть, звали мать: «Мамо! Мамо!». Никто их не спасал. Отец свалился в ров и не спрятал руку. Немецкая пуля попали именно в нее. Это спасло ему жизнь в том бою, где погибли практически все.

Понятно, что и я, для Кальсончика, превратился в желаемую мишень. В первых классах, я состоял в активе класса; в числе первых, меня назначали: октябренком, пионером и комсомольцем. Писал что-то и рисовал в редколлегии.

Первое стихотворение, я сочинил в том же пятом классе, вместо обязательного сочинения. Оно, оказалось, весомее тех «знаний», полученных в этой школе. Мать Кальсона заставляла его писать оное, — я взялся и себе сочинить. Вышло — на славу! Учительница, Катерина Федорівна, зачитывала перед классом. А, потом, еще целый год, пыталась пробудить во мне творческое начало. Я — молчал как партизан. Она — даже обиделась на меня.

4

Знания были необходимы только для вникания в суть коммунистических лозунгов. Дальше: в дело получения очередных дипломов вступали родители, с их общественным положением. Специфичность учебного процесса в советской системе образования, не оставляла одаренным возможности пробиться через это статусное положение.

Я пристрастился к чтению приключенческой литературы. Благо ее было много в нашей сельской библиотеке. Запоем перечитал всего: Жюль Верна и Н. Обручева. «Без помощи образования», — подсознательно, — запустив в себе механизм самореализации.

Кальсончик, оказывается, много читал. «Бронзовая птица» А. Рыбакова, «Сильные духом» Д. Медведева, «Шхуна «Колумб»» Н. Трублаини. Книги о разведчиках и шпионах — это подпитка его юношеской романтики. Они производили на него такое впечатление, как на меня рассказы известных путешественников и фантастов.

…Основная дифференциация учеников проходила в выпускных классах; и калибровались точными предметами. Резкое ухудшение зрения в четвертом классе до — 3 диоптрий, что сделало естественной невозможность следить за школьной доской, помогли мне сориентироваться на литературе.

Кальсончик, особо, не выделялся своим рвением; сек. соты готовили ему иную судьбу: стукача. Он должен был «вписывался» в социальную среду обитания не знаниями.

…Летом я снимал очки, превращаясь в обычного пацана…

Я давно уже обживал первую парту, тогда как Кальсончик дрейфовал в засаду, за спины своих товарищей. Он был наблюдательным пареньком, и эта позиция ему нравилась. Им, вовсю, интересовались скороспелые девочки из младших классов. Моя влюбленность в девочку, вызывала у нее только насмешки. Очки, изуродованы изоляционной лентой, убивали мой романтический образ, придавая ему окончательный вид гадкого утенка, из сказки Г-Х Андерсена.

Кальсончик здорово катался на коньках и лыжах. У меня все это было, с той лишь разницей, что ботинки на моих коньках были куплены на пять размеров больше (на вырост), а беговые лыжи служили только не для прыжков с трамплина. Всякий раз, неуклюже падая на горках, я подымался — и тащил тонкие изогнутые лижи с самодельным креплением наверх, чтоб снова грохнуться на склоне. Если возле нашего села — это были небольшие трамплинчики, после которых оставалось только струсить снег с болоньевой куртки, то, однажды, Кальсончик предложил мне отправиться в соседнее село Камень (там жила его тетка), чтоб прыгнуть с более крутого — двойного! — трамплина.

Трамплин сработал под моими лыжами катапультой. Лыжи, слава богу, слетели с меня уже на первом — большом — трамплине. Я летел аки камень из пращи, после чего меня бросило на лыжню, а, потом, еще появилось метров шесть чистого снега, после чего, я зарывшись головой в сугроб, лежал ощущая сильную боль, повредив большой палец на левой руке… Таков был итог этого безумия.

С коньками, дела пошли по той же схеме. Для заполнения объема в ботинках, я вставлял туда суконные бурки, в которых трудно было удержаться. Я передвигался на них, словно Алексей Маресьев в известном фильме, на обмороженных ногах. И некому было объяснить мне, в чем состоит проблема!

Кальсончик, уверенно держался на коньках; его приглашали в хоккейную команду. Мне же позволяли постоять немного на воротах (всего пару раз!).

Советский Союз облачился в трико; семейство Кальсонов отбросило обидное прозвище. Лишь у Кальсончика оставался этот атавизм, как хвост у обезьяны. Сверстники более безжалостны к его заслугам, выстроив устойчивую иерархию. Эта среда признавала только силу и ловкость. Что-то компенсировалось подвешенным языком, как раз на самые малозначительные роли в мальчишеских компаниях.

Тогда, за дело взялись сельские сек. соты и их холуи…

Во время очередных проводов в армию (была такая традиция в СССР) на танцах… вдруг появился Кальсончик: наступающий с ножичком на заигранного активиста. Он «заступался» за свою сестру? Нас заставляли уважать его.

С курением у Кальсончика, вначале, не заладилось. Накурившись до одури (весь позеленел!), к нему, потом, пришлось вызывать врачей. Он скурил, при всех, а ж две пачки «Новости»! пряча сигареты за спиной.

В восьмом классе, закурил и я. Началось все с «Казбека», две коробки которого, долгое время, пылились на серванте (как «нагрузка» за мешок муки).

В преддверье выпускного, Кальсончик впервые (с Ленькой К.) сдал нас, с потрохами. Мы заканчивали учебу в восьмилетней школе, и, видимо, старшие сексоты выбрали момент, чтоб испортить нам характеистики. Это их стиль — портить жертвам документы. Словно метили жертву; делали ее изгоем в обществе. Советский Союз славился наличием изгоев и диссидентов! Для тюрем тоже готовился контингент еще в школах.

Мы, втроем (хотя в нашей компании было много парней), «организовались», чтоб встретить «Международный женский день 8 марта», подобающим образом. Задолго до этой даты, мы запаслись спиртным. «Прятали» выпивку в кальсончиковом сарае, под сеном.

Две бутылки вина «Билэ мицнэ», на троих, и одна бутылка ядреной самогонки, внесенной им, — выпитые в заливчике реки, — было явным перебором.

«Отпраздновав» день рождения Клары Цеткин на льду небольшого озерка, к селу мы направлялись с песнею (Кто 3,14дит о море?). Мы падали в сугробы, и дико орали.

На следующий день — ведущая наш класс учительница, Ниночка, вплывая вперед животом словно каравелла, начинала урок математики со слов:

— Крим Свинаря, у нас з' явились щэ два пьянычки! — Были обнародованы две фамилии. О, Кальсоне, она, словно забыла.

Был запущен слушок, что наш вокал, якобы, не понравился дядьку Копоносу. Он «случайно», слышал наш концерт. Что делать этому холую в это время на берегу, живущему вдалеке от берега?..

5

Летом, в нашем селе появлялся лагерь для малолетних преступников из Конотопа. Это были уже сливки малолетних преступников, состоящих на учете в детской комнате милиции. Они носили «взрослые» татуировки. Своим девиантным поведением, они выделялись в кругах конотопских подворотен. В начале 70-х прошлого столетия, город разделялся на районы, которые враждовали между собой. Это были подопечные ст. лейтенанта Белкиной.

Во дворе старой школы, с утра до ночи звучали патриотические песни. Слова из песни вдолбили мне в память как из: «Отче наш»:

«Упал я на границе в первый бой,

Закрыв ладонью рану на груди.

Сама земля стонала подо мной,

И жизнь уже казалась позади.

И только тверже выходила из огня

Суровая, доверчивая Русь.

— Ну, как ты обходилась без меня?

А я вот без тебя не обойдусь!..»

Вначале, у меня складывались приятельские отношения с начинающими уголовниками; я часто бывал у них в гостях. Все местные пацаны старались с ними дружить.

От этих посещений, у меня осталась замечательная книжка, на украинском языке, Нодара Думбадзе: «Я, бабуся, Илико та Иларион». Чтение — одно из украшений моего детства. Я стал зачитываться этой книгой.

Для начинающих сек. сотов наступала горячая пора испытаний.

И, вот… конотопчане, «сдали» мне первого стукача. О «полицействе» моего отца явился поведать сын сельского альфа-сексота Б., и внук старосты колхозного двора во время оккупации.

Конотопчане отводят меня в кусты, где ожидает начинающий сек. сот… и… заставляют его «ответить за свой базар». Я надавал, тогда, ябеднику по сусалам. Больше он не появлялся в наших компаниях. Взрослые «приберегли» для высоких должностей*.

Впрочем, уже через год, сек. соты нашли подход к начинающим уголовникам. Без женского ума, и интуиции кальсончиковой мамани, здесь не обошлось. Сынок ее уже сделал себе наколку на руке; приходил гулять к ним. Очевидно, он сработал более тонко.

Поэтому мои отношения с малолетними преступниками — в конце концов — испортились до откровенной вражды? Становится ясно. «Кэпэр», он же, «Кипарис» — бессменный лидер, станет его местным другом. Тот же: «Телескоп». Они предупредили меня: не показываться больше в Конотопе». Об этом известил Кальсончик, найдя меня на Сейму, где я ловил рыбу — и передал эту угрозу.

Я старался, с тех пор, не отсвечивать возле Универмага. Эта специфическая публика появлялась в поисках приключений, возле центрального проспекта. «На Миру», как принято говорить в Конотопе. Под сенью высоких тополей, на которых жили крикливые вороны. Весь тротуар под ними был усеян белыми «парашютиками».

Я вынужден был, — приезжая в Конотоп, — “крутится” возле Вокзала; в районе Деповской улицы. Эта полу уголовная топонимика — знаковая для понимания того, что творилось в этом городе, в начале 70-х годов прошлого столетия.

6

В К…кую десятилетнюю школу, в походе за средним образованием, высадился внушительный десант. Это было недалеко от дома; всего 3,5 км, и — через Сейм.

На начальном этапе, мы обязательно возвращались после уроков домой на велосипедах, дабы не оставаться в интернате, в котором заправляла истеричная Волкова. Существо удивительно мелочное, нервное и злобное; имеющее уже несколько детей и воспитывающее без мужа. Я не мог ее терпеть; как и она меня. Дома все было привычным. Поэтому, мы возвращались в свое село. Ходили в клуб, играть на бильярде. Здесь, меня дважды нокаутировал, некто, Райденко (Рая). Словно, от нечего делать.

Очевидно, его попросили это сделать, и он (в компании какого-то статиста, нервном и злобном.), пришел к нам (так по нашим селам назывались те же районы), и, встретив меня, с ходу, уложил меня кулаком на песок. Я не ожидал всего этого, и, поэтому, даже не сопротивлялся; упал на землю, словно подкошенный. Этот Рая, по нынешнему определению, «качёк»; хорошо физически развит. Из семьи потомственных холуев. Отец подавился хлебной коркой. Учился Рая в Конотопе. Авторитет у него был незыблем в нашей среде. Он показал мне уровень кальсоновой поддержки.

— Казалы, шо ты, возбухаеш? — сказал Рая. Видимо, даже собаку трудно ударить беспричинно. Он не считался отморозком. Поэтому мог оправдывать свое поведение. Его послал, скорее всего, Бар — ков.

— Хто таке миг сказать? — спросил я, подавляя внутренний страх.

— Колька просыв, — сказал Рая.

— Який, Колька? — спрашиваю.

— Кальсончик, — выдавливает он из себя неблагозвучное прозвище. — Он просил поговорить с тобою.

У Раи не было врагов; он вел себя откровенно. Он “выдавал заказчика», чтоб не выглядеть беспредельщиком.

— За шо? — Я так это понял. Долгое время, оправдывал Кальсончика, думая, что начинающему холую просто захотелось показать свой авторитет. На Кальсончика, я не стал держать обиду. Это были проделки его куратора. С этим я расправлюсь, потом.

Кальсончик, уже тогда, должен был бы уже превратиться, в моих глазах, в настоящего подонка. Но, сек. сотов еще не существовало для меня.

Мать, похоже, используя преимущества фаворитки, учила его жизни, используя изгоев в качестве наглядного пособия? Несмотря на это, у меня не прекращались с ним отношения. С этим лживым и подлым, уже, человеком мы зачастили в соседнее село к своим одноклассницам. Они, после восьмилетнего монашества во время предыдущей школе, были для нас целым миром. У Кальсончика, скоро, появилась красивая подруга, Люба.

Теперь они вместе могли подставлять меня под кулаки ее ухажеров. Солдат. С…вский залепил мне кулаком в лицо, когда она пристала ко мне, словно обозначая ему жертву. Солдат симпатизировал ей; очевидно рассчитывая на взаимность. Я получил этот удар за Кальсончика, который — в это время — изображал драку с другим солдатом. Все происходило показательно; но и после, я продолжал с ним дружить.

7

С Нового года у меня появилась своя любимая девушка. С которой, стараниями этой сладкой парочки привилегированных «кальсонов», я навсегда расстался.

Вышло так, что, несмотря на мои предостережения, она всегда доверяла им намного больше, чем мне. Я мог винить, конечно, родителей своих и ее, и беспаспортных колхозников, которые с подозрениями относились не к таким как они. Кальсончик был для них своим, из привилегированного сословия. Я — чужим, врагом.

Он (подлостью) подыгрывал матери моей девушки. Моей возлюбленной, была навязана дружба (до этого, у нее имелась иная подруга). Через свою авторитетную подругу, Кальсон (активно задействовал местных в этой долгоиграющей интриге), мог подавлять у моей девушки инстинктивный бунт против своих родителей. Так, ли?.. Она, даже, не сопротивлялась. Если у женщины, девушки, отбирают любовь, на первый взгляд, она должна инстинктивно сражаться за нее. Находя в ней жизненную опору. Это у них более развито, чем у мужчин, в которых остается еще много разных дел, и целей, в жизни (призвание). Для женщины же, основное призвание — это: способность воспроизводить потомство. Остальное — на втором плане. Инстинкт матери — он же доминирующий у подавляющего большинства женщин. К этому, единственный путь — через любовь.

Я, уже, не выползал из мелких интриг, и спасение видел только в том, как бы все это поскорее закончилось. Меня, постоянно, предавал любимый мною человек. С которым начался ад; тогда как без нее — виделось: полу ад. Кальсончик возвышался над этой возней. Это говорит о таланте этого подонка.

…Это Кальсончик, уговорил меня поехать в Конотоп за фотографиями…

Ему, зачем-то, срочно «понадобились» фотографии? Сейчас я вижу, что это была какая-то зачетная работа его матери: при воспитании в нем начинающего сек. сота?

В районе спортивного магазина нас поджидали три гопника. Они даже не спрашивали ничего. Один из них запустил в мой нагрудный карман руку и вытряхнул из него всю мелочь. Подобная процедура довольно-таки унизительная, как за замыслом, так и за исполнением. Словно позабыв о Кальсончике. Он стоял в стороне, наблюдая за происшествием, глазами стороннего наблюдателя.

И, тогда, я озвучил «легенду», с которой я жил в то время.

— Я из «Порта». — Называю каких-то авторитетов, которых знают многие в том месте. Я иногда гостил у своей двоюродной сестры и знал эти клички. Это была моя легенда, позволяющая безопасно передвигаться в пределах определенного района.

Гопники переглянулись.

— Пойдешь с нами, — Будто вспомнив о Кальсончике, обратился к нему один из них. — Есть о чем потолковать.

Они ушли за дом. Возле меня оставался дежурить только один из гопников.

Я уже не упомню: вернули ли они мои деньги?.. Но факт остается фактом, что гопники исчезли. Что-то пошло не так?..

— Вони тебе «трусили»? — спросил я, у Кальсончика.

— Нее, — с задумчивым взглядом, ответил тот.

Мы шли молча, добираясь до автовокзала.

…Скоро я отправился учиться в Киев и на очень долгое время потерял его из виду.

Он женился еще в выпускном классе; его мать оформила им акт бракосочетания в родном сельсовете. Окончил строительный техникум в Конотопе. Служил ОСВГ. Здесь, между нами произошел, единственный, обмен письмами.

Он скоро стал уважаемым сек. сотом; жил своей, семейной, жизнью. Поселясь (после службы), в том же, таки селе, где встретил свою будущую жену. Работал в какой-то там строительной бригаде. Получил квартиру, к своим 26, как и все популярные сек. соты. Браконьерничал на Сейму. Вместе с такими же, как и сам.

8

Отбарабанив «службу» на космодроме Байконур (эту творческую командировку в этот стройбат, иначе не назовешь), я возвратился в родное село лишь к новому 1983 году, застав в нем, отслужившего Леньку К., который и посоветовал мне зайти к Кальсончику, в соседнее село. Делать было нечего. Когда я пришел к нему, мы крепко выпили с ним. Засиделись до поздней ночи. Мне постелили, здесь же, на раскладушке. Уйдя утром на работу, «забыв» разбудить меня. Проснувшись, мне, естественно, захотелось по малой нужде. Но дверь оказалась запертой. Посредине кухни был оставлен чугун, накрытый крышкой. Это было похоже на провокацию, и я — стиснув зубы — решил перетерпеть. Черт знает, как они хотели это использовать, среди своей агентуры. Первой явилась Люба — и, сразу же, полезла к крышке чугуна. Я не стал задерживаться, выскочив на улицу.

Жизнь в селе отдает запахом смертельной рутины, начинаясь с безденежья. Ему, снова, пришлось отправиться на службу в ГДР. Или его призвали туда?

Жена шла по следам свекрови, и, однажды, пожаловалась мне, когда мы оказались с ней рядом на сидении автобуса, едущего в Конотоп.

— Ты знаешь, — говорила мне бывшая подруга моей первой любви, в запоздалом на несколько лет порыве сказать откровенное слово, чего я от нее совсем не ожидал. — Это очень противно, жить в селе. Даже о Миньке спорят, как о моем любовнике. Я не знаю, что с этим поделать. Это какой-то ужас.

Минька — это такое полутораметровое рыжее существо с яйцеподобным веснушчатым лицом и оттопыренными ушами, которое не имело даже отдельного места в нашем классе. Минька, всегда, подсаживаться к корпулентной и некрасивой Ольге Г., которая подходила ему, габаритами, скорее как мать, чем подруга.

Я, отвечал ей, какими-то успокоительными словами. Даже с заведомыми подлецами, я предпочитаю держать себя в рамках вежливости. Может я подспудно, тогда, ждал возможности отомстить ей? За убийство первой любви?..

Это, скорее всего, была исповедь.

Скоро вернулся её муж на черной «Волге», — и задавил ею свою боевую подругу. Суд, конечно, оправдал его; прикрывшись какими то заслугами…

Последнее, что я слышал о Кальсончике, как раз перед вторжением в Украину «Русской весны»: он проживает в Харькове.

* После смерти своего отца, повесился в 2017 году. Не дождавшись прихода «русского мира».

3

Постоянные возвращения в родимые пенаты из дальних странствий, были сродни явлению из неоткуда. Словно птица, возвращающаяся домой, после (не)долгого зимнего пребывания в дальних странах.

Вначале это никак не связывалось с его творческими потугами; он просто приезжал, отдыхал и быстро отправлялся в новое путешествие; ему казалось, что он сможет где-то влюбиться и зажить (в каком-то месте) спокойной жизнью простого обывателя. Но всякий раз, в последний момент, что-то опять складывалось не так. Он доходит до мысли, что за ним неустанно следят многочисленные глаза стукачей; кому-то постоянно что-то докладывают о нем, что приводит к незамедлительным расстройствам его дел.

В Сказочной империи (СССР), в которой правила бал идеология, принято было наблюдать за всеми инакомыслящими. Перед наушниками (доносчиками, филлерами, стукачами) открывались, известными ключиками, все возможности благодатного, жизненного устройства. По их доносам, диссидентов изгоняли отовсюду, не принимали на работу; в конце концов, подводили под уголовные статьи, чтоб изолировать в лагерях и тюрьмах — поэтому Шроо, почти до тридцатилетнего возраста, "укрывался под крышей геологии", спасаясь там от "их всевидящего глаза и всеслышащих ушей". Приличная заработная плата, позволяла Шроо не ощущать голода, и всегда иметь приличный, опрятный вид, вполне соответствующий его молодому возрасту. Он научился, легко, уходить от сексотов и стукачей; петляя по своей судьбе, словно заяц от погони.

Каждый раз, возвращаясь на круги своя, он заставал отчаянные перемены в судьбах своих домочадцев. Тетка творила конфликт с его матерью (заварила судебную кашу); прожив почти век одной семьей, где, каждая, воспитали своих детей. Причиной этих распрей — была небольшая, отцовская, хата.

Тетка, всю жизнь подготавливала почву для аннексии жилища. После смерти своей матери, она, планомерно, выжила (старшего) сына сестры, а потом принялась за устранение следующего препятствия — ослепшую, с трофическими язвами на ногах, сестру. Создавая, с помощью власти, ей, невыносимые условия существования.

Мать Шроо теснилась отдельно, на "своей половине" хаты. Тетка угрожала ей "перекрыть кислород": законопатить в тесной комнатушке, отошедшей "по договору". Как и всякая колхозная стерва, всю жизнь подлизывавшее задницы колхозному начальству, подпевавшая сек. сотам (разнося по селу выгодные начальству версии), она рассчитывала, и получала, поддержку от них. Сплетничая по селу, она могла рассчитывать на желательное "общественное мнение" и заступничество в суде: когда дело дойдет до настоящего раздела имущества. Мать, проработавшая учительницей, оплачивающая корма для домашней животины, которых всегда был полный двор, вынуждена была, теперь, терпеть эти паскудства.

Тетка давно проживала в Козолупе, у своей дочери и мечтала устроить той дачу в этой хате (в те времена, сельское жилье, гарантировало уровень выживания в городе).

Шроо, вникал в эти семейные ристалища, и грозился тетке; защищал свою мать.

Как и в прежние годы, приезжая домой на побывку, Шроо, отправлялся в свои заветные места — на луг и в леса, — прогулочным шагом добираясь к местам своего босоногого детства. По дороге, он мог встретить приятного знакомца: в виде дерева или камня, лежащего в придорожной пыли. В свою очередь, Шроо, был для них таким же родственным объектом, — что, каждый насельник этих мест, старался попасть ему на глаза и засвидетельствовать свое присутствие — разными, приходящими, мыслями. Шроо, с целой гаммой приятельских чувств, отзывался к ним. Шроо, мог, буквально, раствориться в них мыслями.

Погружаясь в этот мир — как и в свой собственный — Шроо, выглядел странно.

Чем всегда пугал зашоренных колхозных бездельников; только недавно обзаведшихся своими паспортами. Став относительно поздно свободными гражданами своей Сказочной империи; до этого они числились государственными рабами-колхозниками.

Гегель: "Ни один человек не может быть героем для своего лакея. Не потому, что герой — не герой, а потому что лакей — только лакей. Крепостное право отменили в прошлом веке, 46 лет назад; только в 1974 году освободили колхозников. Можно сколько угодно жертвовать жизнью ради лакеев, холопов и рабов, но это не сделает их свободными людьми.

У колхозников никогда не возникало желания стать свободными людьми; хотя многие из них перебрались в город, устроившись на многочисленных козолупских предприятиях. Они видели свою свободу в рабстве. Рабство, считали они, это и есть: самая настоящая свобода, когда хозяин выдает объедки и позволяет лизать собственные сапоги.

Дочь тетки, делила полученную прапорщиком-мужем квартиру с тремя детьми, зарабатывала себе авторитет сексота. Обычно, запуганными гебнявыми кликушами и всевозможными агентами влияния, колхозники, находились под влиянием тех же сексотов и провокаторов, и их многочисленной челяди. Пропаганда пугала засильем в стране педофилов и педерастов — поэтому "отверженных", легко, превращали в объект травли. Тетка и ее дочь, — уже, как сформированные агенты влияния, стукачи, — находили в этих сплетнях путь к захвату его жилища; они принимались всячески педалировать распространение сексотских небылиц.

С приобретением необходимого авторитета, дочь-доносчица проходила как бы инициацию для вступления в сексотскую касту; выдала своего сына-инвалида за внучку альфа-сексота, Бардака, — успешно встраивалась в козолупскую псевдо-элиту. Теперь ее дети могли успешно учиться в университетах по их квотах; оставаясь такими же недалекими, как и она сама.

По окончанию последней Мировой бойни, оставшиеся без своих мужчин, — бездарно утопших и угробленных сталинскими военачальниками, поименованными в сводках СовИнформБюро: "командующими фронтов, членами политсоветов и "маршалами СССР", в осенних водах Днепра, или на заминированных подступах к оному, — женщины, выносили на своих плечах всю тяжесть устройства среды обитания для нового поколения сексотов. Они же, учились в этих условиях выживать: став основной, "обстукивающих своих ближних", категорией населения; требуя за эти услуги, некоторых привилегий для своего потомства. Их детей, поголовно, зачисляли стукачами. Они стучали на Шроо, у которого отец, побывав в плену, спасаясь от концлагеря, — оказался в немецкой полиции, — после чего уже не мог не на что рассчитывать в Сказочной империи (в Украине, как ее части), кроме того, как быть постоянной жертвой.

Звериное племя сексотов, выживало за счет самых жутких вымыслов, чтоб хоть как-то благоустроиться в настоящем.

…Уходя в луга, Шроо — отдыхал здесь душой и телом. Шроо уходил в себя, в свои ощущения, в свои прикосновения, сравнимыми с погружениями в глубины своей памяти.

Кокетливые розовые крестики луговых гвоздик в траве, смотрелись гораздо приятнее эфэсбешных присмотрщиков за местными нравами колхозных бездельников; ясновидение полевых ромашек, с белоснежными лепестками и солнце видной срединой, по сравнению с колхозными ведьмами, не могли никак угрожать его неясному будущему. В маревах разгорающегося дня (он выходил в 10 часов и бродил, обычно, до полудня), его взгляд цеплялся за общий луговой порядок. Раскиданные по лугу, подсохшие в летние дни, султаны коровяков, с листьями — от салатных до бурых расцветок, — и усеянные бахромчатыми мелкими щетинками из ложных колючек — служили ему надежными ориентирами в зеленом царстве. Сразу же за выросшими, Соснами, кое-где мелькали, искорками в сухой траве, красные звездочки луговой гвоздики, повисшие на упругом и жестком стебельке. Синие цветочки черноголовок, ладно сидящие на низких стебельках, обитающие во влажной низине, что между озер: Малий та Великий Скориків. За солнечными цветочками куриной слепоты и голубеньких глазок незабудок, поселившихся между лоз, на берегу — озерные чаши; не задерживаясь, он следовал дальше, к лесу Буривня, радуясь солнечному дню (или хмурому утру, если идет дождь); он ежедневно спешил в ту сторону, наблюдая щедрую красоту, насыщая свои клетки радостями нового дня. При этом — испытывая приливы радостного настроения, как и в былые времена своего детства. Наблюдая гусиные лапки, — желтые невзрачные цветы с парными замысловатыми листочками под босыми пятками в детстве, и, теперь, теми же ажурными коврами, лишь сняв модные туфли, ощущая своей плотью все те же прикосновения зеленого бархата. Брел дальше, попадая в известную пропасть давно ушедшего времени, по песчаным откосам вдоль речки; глядя на торчащие у воды, гладкие лозо-подобные стебли сусаков, с чуть розовыми соцветиями-коронами. Пока не оказывался стоящим у какого-то, запомнившегося ему с давних времен, места, навевающим ему какие-то светлые воспоминания. Прошлое для него, как для творящего человека, служило материалом, из которого можно создать что-то настоящее — стихи? или прозу?

И это происходило всегда, под стрекот и улюлюканье (на насекомом языке) кузнечиков, цикад, птичек и прочей разного вида живности, которая в летнюю пору, заполняла все пространство.

Шроо, всякий раз, подчиняясь какому-то бессознательному импульсу, исходящему изнутри, уходил сюда, на Плавни. Пересекая неглубокий ручей, Перебродку, связывающую обе Ковбані — длинные колбасо-подобные заливы, в летне-осеннюю пору соединенного между собою естественной водной перемычкой, — подымался на возвышенный берег… Строго на север — село Кремень, до него чуть более трёх километров. Село как бы возникало на возвышении, разрастаясь по мере приближения к нему. Приближаясь к нему, Шроо, как бы, шел вперед к своему прошлому. Время тяжких раздумий и житейского выбора. Следуя в направлении озер Великого і Малого Закругів; он безошибочно рассчитывал свой маршрут — всякий раз, попадая в проходы между каскадами из цепи более мелких озер, находя среди них, дорогу.

Добравшись до Буривні, он прогуливался по дороге до ухоженной могилки. Возвращался на опушку, к вековым дубам. Отсюда, с высокого места, он мог наблюдать все Плавни. Это: на полпути между селами. С каждым из этих сел у его в памяти хранился целый ворох воспоминаний. Совершая очередное путешествие в сторону своего прошлого. Во время становления андроповской системы доносительства, агентурных сетей и сексотских кланов. Время, когда завербованных начальников, заставляли проходить в вузах тренинги (по нынешней классификации), чтоб иметь дипломы о “высшем образовании”, чтоб уже на "законных основаниях" руководить своими кланами. Время, когда колхозники получили паспорта. В это время Шроо, впервые влюбился.

Из села убегает, на жительство в Козолуп, практически вся молодежь.

Впервые Шроо сталкивается с предвзятым к себе отношением; с подлостью тех, с кем предстоит налаживать социальные связи. Они, уже тогда, приучаются к агентурной работе. Такие, они были, будущие стукачи и провокаторы — сержанты советской армии. Они не привыкли церемониться с предназначением творческих людей. Шроо, все же, удавалось как-то еще ладить с будущими кирпичиками "оплота российского колониализма". С самого детства он привыкал к их подлостям и предательству, хотя их интрижки по капельке сливались в чувствительные потери. Многих из этих, бездарных и тупых, постоянно обучаемых и натаскиваемых, нащупывающих социальные связи между собой на самом низу человеческих отношений, власть готовила на: "авторитетов" и "элиту", — в свое светлое будущее, — из сексотов и стукачей-провокаторов (не из талантливых людей, с творческим началом, как у Шроо). Родители колхозников приучали своих чад, сызмальства, быть на подхвате, холуями, у сексотов (армия корректировала). Демобилизовались, напялив на себя потешные жупаны с галунами, "получали" жен; работу на одном из многочисленных козолупских заводов; квартиру, согласно статусу в сексотском клане: к 26 годам ("добровольным" стукачам из народа — к 40-ка).

Шроо, должен был потерять, к этим годам, все; его родители не состояли в сексотских сообществах-кланах. Он не стремился одевать потешных мундиров, в которых возвращались домой советские дембеля. По купленным мундирам и значкам на них — принято было встречать. Вследствие этой возни, у Шроо, чувствительность к аксессуарам совка была сильно притуплена, после долгой социализации.

…В 12 лет он потерял тридцать процентов зрения, в 16 свою первую любовь, к 22 годам в нем не оставалось никакого доверия к сказочной власти. Вид престарелых советских вождей — вызывал в нем отвращение. Старший брат по матери, попавший в обойму директора школы — сексота по-призванию — получивший высшее образование (благодаря этому), вынужден был защищать от его нападок престарелых членов политбюро. К 30 годам, он уже не верил в семейную идиллию. В свои 34 года, он избавился ложных иллюзий, относительно вступления в "официальную литературу". Оставалось верить только в себя, в собственное эго — как проявление высшего человеческого (божественного) присутствия.

В чувственной юности: чувствительная потеря первой любви, — для развивающегося человека: знаменует переход к следующему этапу развития. Что — и: определило направление его развития, с точкой опоры — на литературу.

Шроо сочиняет стихи, но этого уже недостает для выражения собственного эго. Он старается подавлять в себе поэтические инстинкты. Большая любовь, воспламеняющая столь ранние, глубокие чувства, не став завязью для образования новой семьи, лишь влияет на выбор жизненного пути; выжигает чувственность изнутри, оставив заполнять его духу, работой холодного рассудка.

Роберт Бернс (книга стихов, подарок на день рождения) и Сергей Есенин (присвоение братовой собственности), по сути дела, трудились над его юношеским восприятием мира; формировали стиль его понимания действительности; заставляли делать осмысленные шаги в литературе; помогали репродуцировать мысли; нащупывать прочные связи между словами. Возникла потребность много читать, чтоб мысли получали необходимую объемность. В его сознании происходили сложные метаморфозы: литературные образы, вплетались в его мечты о собственном будущем.

Происходила постоянная, внутренняя деятельность — литературный стиль.

…Заключительные школьные годы. Соседнее село. Шроо не живет в общежитии; мать снимает жилье.

В общежитии, он прожил чуть больше чем полгода. Все шло как бы нормально до тех самых пор, пока он не влюбился. Дальше последовала дикая череда придирок и травли. Взрослые колхозники охотились за ним — 16 летним пареньком. Даже не осознавшим себя отдельной личностью; стоящим на пути освоения жизненных путей к самосовершенствованию. Как это не странно, они поставили его на первую ступень высокой лестницы — дав понять, как следует сформировать внутренний стержень, чтоб противостоять внешним угрозам, исходящим от среды обитания. Школьными уроками, впрочем, он пренебрегал. Четко уловив их бессмыслие в своем будущем: ученики подвергались идеологической обработке пропагандой, ничего общего не имеющей с образованием. Это была обязательная программа, чтоб определенный контингент учащихся-сексотов, мог на законных основаниях претендовать на вузовские дипломы — заменив собою дряхлеющих колониальных чиновников. Вузовский диплом вводил его обладателя в когорту неприкасаемых чиновников.

Школьные сексоты, возглавляемые дебелым директором С., гнули эту линию. В этой школе, Шроо, уже, не претендовал на приличный диплом, позволяющий ему избежать советской армии, получить высшее образование, получить должность, жениться и получить от государства жилье. Так, доучился. Эти, особые привилегии, получали только сексоты и дети, приравненные к ним.

Хозяйка, бывшая колхозница, ладная пожилая женщина, представилась бабой Манькой (на украинский манер), — жизнь, прожившая вне семьи; бездетная "ведьма", с которой, он неплохо уживался целых полтора года под одной крышей. Она преподавала ему азы эзотерических познаний: учила "символам веры": сновидений, гаданий, предсказаний и врачеваний. Она, позиционировала себя, как ворожея. Своего ремесла она не скрывала. Она рассказывала юному Шроо о своем таинственном ремесле.

Обычно, перед сном, между ними затевались, неторопливые, разговоры.

— Хіба це вперше таке життя на землі? Нi, не вперше… — слышался ее голос из-за занавески. — I, колись було вже таке, шо люди жили на цiй землi. Відкопують, же, волосся. Згодом, все зникало. А тодi, знов, появлялось. С тих пiр, ми й живемо.

— Спочатку були велетенськi ящури, якi повзали навкруги. Це все знищив метеорит який впав на землю. Згодом, почали пастись мамонти на землi. Потiм, в процесi еволюцiї, з обизяни, появились й люди. — Шроо, старательно, доводил до нее понимания, суть теории эволюции, Чарльза Дарвина: "О происхождении видов". — У зайцiв с короткими, заднiми ногами, було наименьше шансів врятуватися вiд ворогiв. Тому, виживали: лише з довгими. Аж пока всi зайцi не обзавелись потужними, заднiми кiнцiвками.

Хозяйка, терпеливо, не отвергая это, выслушала его научные аргументы — снисходительно выдерживая длинную паузу (бывало, что на целые сутки), словно примиряясь в душе с его, путь и детскими, но наивными заблуждениями, и, снова, спустя определенное время, возвращалась к выстраданным убеждениям:

— Ми живимо так, уже не вперше на цiй Землi. Звiдкiлясь же приходять до нас вищi сни? Хтось нами опікується, там, на небі. Ми, люди, зовемо його: Бог…

Это было время, когда от Шроо уходила его любимая девушка. Уходила, словно пряталась в сумерках его сознания. Оглянувшись, лишь дважды. После чего, сгустившаяся темень, окончательно поглотила ее стройный силуэт: во времени и пространстве.

Это был сон. Они расстались. Лишь дважды, потом, она предпримет слабые попытки к сближению; он — отринет. За ее спиной уже маячили персонажи того колхозного бытия, высовывая свои прыщавые морды. Эта девочка ими превращалась в своего монстра. Она ставала населением колхозного мира. Смысла звать ее за собой в тот мир, в котором он мечтал поселиться — не было уже никакого резона. Она превратилась бы в обузу для жизни в социальной невесомости, в какой проживают все творческие люди.

Хозяйка бросала перед ним карты на стол — и говорит об этом же. Она оглашала ему все, как приговор времени:

— Ви нiколи не будете з нею разом. — Он молча слушает жестокий вердикт ведьмы, прячась за безразличие на лице. Мол: "никто теперь не помешает мне стать поэтом".

Нескоро все сможет поменяться ему в лучшую сторону. Он еще юн, и красив своей романтической чистотой. Контуры сильного внутреннего характера все еще изобилуют острыми шипами, выпячиваясь, где надо и не надо, в неясной манере выражать свое отдельное мнение. Он пытается много говорить, но голос его души не слышим. У него нет еще никаких социальных связей. Он заблудился в глухом, социальном лесу. Он еще должен пройти инициацию творческим процессом, чтоб докричаться до народонаселення Сказочной империи?..

Его разрыв с девочкой случился на летних каникулах; его уже со всех сторон обложили сексоты (учителя видели в нем неудачника: селяне — "полицая", посягателя на их свободу и дочерей; сексоты — изгоя, диссидента — это была их мерзкая работа, поганить людей из зависти).

Запутавшись в интригах, травле и сплетнях, Шроо уходит глубоко в себя (в глухую защиту). В этой какофонии раздающихся со всех сторон голосов, он отчетливо улавливает арию ведьмы — своей хозяйки. Социальный шабаш темных сил, у которых появилась шанс при дряхлеющем Брежневе. Коммунисты и сексоты — превратились у вампиров в Сказочной империи; в этом симбиозе они проживут до окончания сказки. Поэты это прочувствуют на своей коже.

По принуждению или в силу жизненных обстоятельств, хозяйка поделилась своими откровениями-заклинаниями. Ее ложь не была сопряжена с правдой, поэтому Шроо легко ее перенес, так как прилежно учился переживать все невзгоды: внутренней твердостью. "Вроде бы, какой-то (имярек) пришел к Шроо, когда он лопал сало, и не поделился со своим товарищем".

Это были показательные сплетни, для всей Украины. Сало — мерило достатка и процветания. Символ уровня социальной адаптации. Таким образом, ведьма, по замыслу Сатаны, открывала для поэта врата социального ада.

Это была ложь чистой воды. Ложь уже потому, что никакие товарищи к нему никогда не заходили (он к ним ходил). Ведьма пользовалась авторитетом в социальной среде обитания, при удобном случае, раздвинула масштабы территории для своего влияния. Она использовала инфернальные возможности. Она сыграла на страхе родителей той девчонки, которую Шроо полюбил — превращая своих слушателей в кикимор. Она создавала химеру того, что жители охотно смогли воспроизвести в своем воображении. Она руководила тучами неправды, испортив для него социальную атмосферу.

Распустив сплетни, ведьма укрепила свое социальное положение в обществе. Ее жизнь — это существование энергетического вампира. Ей нужен был этот молодой человек; его молодые, жизненные соки. Было чем утолить бесконечную энергетическую жажду; напиваясь из чистого источника.

Ведьма "Манька", оказалась еще той жрицей инфернального мира: настоящей энергетической вампиршей. Смотрелась авторитетной женщиной; у нее всегда гостили подружки.

Шроо, получил примерный урок. Пошлая, ведемская ложь, никак не могла повредить его творческой целеустремленности. Она была рассчитана на колхозный мирок. Он, по-прежнему, оставался влюбленным в жизнь, юношей; несмотря на существенную потерю первой любви, которая формирует основную парадигму развития личности. Любовь к той девочке, как заноза в его сердце продолжала ныть ежедневными мыслями о ней. Он учился настраивать возвышенные мысли, словно на внутренний камертон. Пока не появятся и окрепнут узлы приложения его мыслям. А, девочке-принцессе, как и полагалось, в созданном сексотами (в том числе: и с помощью этой ведьмы), сказочном мирке — уже оперативненько подыскали прыщавого, колхозного, принца (Шроо увидел их вместе на танцульках; она нежно льнула к нему).

Сексотский упыренок, которому Шроо был определен в качестве потенциальной жертвы, подтвердил на нем свой статус. Расправа над его первой любовью сильно отразилось на его жизни. Упыренок же, поучаствовал в настоящем дельце — в агентурной разработке которого, принимали участие его мать, мать той девочки и сам, альфа-сексот. Хозяйка-ведьма, служила им винтиком в этой глубоко продуманной интрижке упырей, делая необходимые вбросы. Вот за это власти будут поддерживать призрачные мифы: о всесилии колдовской магии. Сексотский выродок из другой деревни, которого они наняли в “любовники” для его девушки НН, быстро лишил ее невинности, чем определил дальнейшую жизнь всего сексотского клана. Почти все они погибнут нехорошей смертью. От его девочки тоже ничего не осталось, как и прежнего Шроо, который вынужден был сконцентрироваться лишь на литературном процессе. Со временем, он научился придавать своей работе — глобальный характер. Чтоб расти дальше; подниматься над собой.

Сознание колхозников постоянно находится в состоянии инфернального болота, с поселенными в нем вымышленными персонажами из мифов и сказок, служащих страху. Этот страх используется властью. В его плоть, мастерски, вселяют пропагандистские ужасы о мире капитала. Над этим работают целым кагалом. Чтоб поддерживать социальный страх, ему приносят жертвы. Шроо созревал для этой, сакральной жертвы. Жертва — должна стать настоящей (нацистом и диссидентом, для конкретного времени), поэтому ее кто-то должен постоянно содержать в идеальном жертвенном теле. Жертва выглядеть ярко, чтоб все видели в нем таковую.

Советское общество — было теургическим по своему нутру.

Ведьмы пристроились быть посредниками между коммунистами и богами.

С миске с именем “Шроо” прикрепили кормиться свеже выпекаемого кенделя из этой системы кормления — стукача, а потом и настоящего агента спецслужб — сексота (при определенном системой, уровнем внедрения и влиятельностью кураторов). У начинающего Кальсона в кураторах ходил сам альфа-сексот Бардак, да еще и директор восьмилетки Лебедь Микола Петрович (он же Петруня). Не могли поделить “талантливого” наушника. Его влияние растет с каждым доносом. "Кальсон", на глазах кураторов, с помощью такой же агентуры в Кремене, превращается в настоящего сексота, как и сотни тысяч других, таких, в Украине. И все благодаря: блудной матери.

Мать этого утырка, числилась фавориткой альфа-сексота, Бардака. Она выращивала из своего чада, элитную протоплазму для совковой империи. Никакими такими, полезными талантами, Бог не наградил советского Кальсона; на благо Сказочной империи выращивались только такие таланты. Империя с самого рождения жила воровством технологий. Что-то добывалось во время бесконечных войн. Кальсоны заменяли империи все, начиная от заполнения технологических ниш в наукоемких процессах производства, до самых примитивных форм управления крестьянскими массами. Если давать объективную характеристику Кальсону, пытаясь обрисовать его будущее: "хороший человек: с будущим и гарантированными привилегиями". Высоко он не мог подняться в структуре, до уровня шпиона, в силу умственной ограниченности. Управляемые кураторами холуи гарантировали ему авторитет среди колхозников. Сякое-такое образование козолупского техникума позволяло ему занять должность бригадира в гражданской жизни; сержанта и прапорщика в "несокрушимой и легендарной" армии Сказочной империи. Заботясь об агентурном будущем собственного чада, мать трудилась во благо этой империи — не отвлекаясь от ширинки альфа-сексота Бардака. А, поскольку, Кальсон, обязан был выглядеть в глазах современников безупречно, биографию ему начали выправлять — начиная с досадной детской лацыны: из "Кальсона"; благодаря вышедшему на экраны талантливому фильму Данелия с популярным Л. Куравлевым в главной роли, за созвучностью фамилии Охоня, ему, элегантно, превратили фамилию в прозвище: "Афоня". (Ради этой метаморфозы, пришлось улучшать, качественно, несколько "погонял" некоторым безнадежным холуям — так, в селе появился свой "Доцент" (Фильм, "Джентльмены удачи")). Провокаторство, было истинным призванием целых поколений статусных шлюх; превращая службу органам в настоящий, социальный лифт. Их детей вели; они получали квартиры…

Сказочная империя превратилась — в мрачное, инфернальное узилище. Не столько ведьмы, в силу своего ничтожного социального положения, а вполне реальные исчадия ада — коммунисты и кагебэшники, парторги и руководители первых отделов, — имели досье на всех граждан. Достаточно было выпросить в Первом отделе характеристику, и в головах у них возникала четкая картина: что из себя представляет человек в этом инфернальном болоте! Досье предоставляло власти всю необходимую информацию. Они, сексоты, превращались в "богов" "в Сказочной стране победившего социализма".

Придумывая интригу о сале, ведьма "Манька", подтверждала свой социальный статус. Она раскручивала пружины некоторых интриг.

В таких случаях принято говорить, что Шроо, никому не делал зла, как и его отец. Он относился к людям, которые ставали "жертвами".

За Шроо, на каком-то астральном уровне, с помощью литературы (в статусе такой жертвы), он превращался в настоящего охотника и чистильщика — на том же Кальсоне, чтоб истреблять эту инфернальную нечисть. Это тоже была учеба. Шроо стал настоящим артистом. Но, чтоб выучиться подобному артистизму, надо пройти огонь, воду и медные трубы. Началось все это на том же законченном подонке — Кальсоне. Притворяясь жертвой, Шроо станет ему мстить…

Никому Шроо ничего никогда не давал, ни у кого ничего никогда не просил, и ни перед кем не оставался в долгу. Это стало его неизменным правилом на всю свою оставшуюся жизнь. В том обществе, без неукоснительного выполнения всех условий заложенных в нем, оставаться человеком было невозможно (от слова — вообще). Это было базовое правило выживания!

"Судьба приучала его к изгойству", заставив оставить свою юношескую привязанность. Любовь застыла в его сущности сформировавшимся уже цветком — в форме полуоткрытых ярких лепестков, уст, для нежного поцелуя, — оставшись в таком гербарийном виде, навсегда, словно памятный коллекционный раритет. До полноценной сексуальной жизни, как плодовой завязи, дело не дошло, словно уберегая его сущность от непомерной огненной страсти более высокого порядка; ведущей "к развратным плодам" настоящей любви. Дав взамен, полную свободу, способствующую к раскрытию его литературного дара (Для сексуального разврата ему понадобятся другие женщины, которые никак не повлияют на его увядшие чувства, чтоб влиять дальше на его внутренний мир). Они приходили в его жизнь, оставались в нем надолго, но не навсегда. Теперь, он делал в жизни все, что ему заблагорассудиться или могло прийти в голову. Он продолжал учиться великому терпению.

Как-то в школе, ему сожгли магнитофон в общежитии (его любимую игрушку); он не подал виду, как ему сделалось больно. Он терпеливо привыкал к таким потерям. 220 рублей (нешуточные на то время деньжищи, в нищем селе). Деньги отправились одному, сексотскому котенку, под хвост. "Нечего им по школам устраивать музыку", — оправдывала сексотиха проступок своего дитяти, готовая сражаться за свои деньги по судам (завербована альфа-сексотом; никакой суд бы не вернул эти деньги Шроо).

Выдрессированная "общественная мораль", всегда оставалась на стороне сильных мира того, — на стороне: стукачей и прочих провокаторов, — и не было никакого смысла заморачиваться было с советскими судами — самыми “гуманными” в мире. Убитая вещь, как и первая любовь, уже не могли вернуться; делая его другим. Это Шроо понял давно, и никогда уже не оспаривал право агентов влияния распоряжаться чужими жизнями (как и вещами) в стране непуганых сексотов и их холуев — в СССР: в Сказочной империи Зла.

Шроо продолжал ходить в общежитие (как ни в чем не бывало), если только не писал стихи, лежа под радиоточкой. Слушая радио, он думал о только что покинувшей его девушке. Любовь выжигала его изнутри, словно он таскал в груди раскаленный камень. Он учился великому Терпению, ради великой звездной победы.

Мать поведала ему "историю о съеденным им сале", которую придумала ведьма "Манька", у которой он жил. Он — вытерпел и это; скрыв за артистической улыбкой.

Мать вынуждена была рассказать это ему, вернувшись из родительского собрания. Она договорилась: о продлении пребывания его на квартире у этой ведьмы. На другую квартиру, стараниями ведьмы, он не мог претендовать. Хозяйка согласилась взять Шроо, скорее всего, не от осознания собственной вины, а от обещанного ей, энергетического пиршества: высасывание из Шроо энергетической крови, приносило ей сытость и раздвинуло границы ее территорий. Тело молодого поэта, — его юность и будущее, — становилось ареной битвы энергетических вампиров, за пользование ими; властями (в том числе и потусторонними). Он же, удовлетворяя свои потребности, учился бороться и побеждать их (уже скоро развалится СССР (погубив многих сподвижников). Сексотам придется срочно превращаться в украинских чиновников, не прекращающих попытки воссоздать Сказочную империю 2.0, во главе с новым вампиром из КГБ.

Деньги, которые регулярно платила ей мать Шроо, служили ведьме хорошим подспорьем. Поэт приобретал так необходимую ему свободу — для упражнений по стихосложению.

…Мать находилась в глубоком раздумье; очевидно, под влиянием услышанного о ее сыне. Словно ей дали заглянуть на ту социальную помойку, где предстояло выживать ее сыну, благодаря тому, что она вызвала его на свет божий, не спросив разрешения у этих, так называемых, педагогов. (Однажды, к Шроо заглянут его соученики из этой школы, мать — даже — не появится к ним. Шроо (совсем недолго) будет упрекать ее в этом, пока ему не откроется глубокий смысл "содеянного"). Мать, как смогла, так и ответила на вызов общества. Она лишь проявила любовь к сыну (если бы так умели любить все женщины?)

Шроо заканчивал десятилетку, уже наглухо закрывшись в себе. С потерей самой чувственной привязанности, высвободилось много времени для творчества. Стихи спасали его от нахлынувшего одиночества, открывая новый мир познания и творческого покоя, в котором царит воображение, интеллект и внутренний диалог. Это была весна, когда все это расцветает эпитетами и метафорами. С хрустальным мостом в реальный мир, которые связывает мечта. Литература отлично справлялась с этой задачей; взяв шефство над новым своим “лишним” героем (в советской интерпретации). Шроо полностью растворялся в поэтической стихии. Когда нащупывались связи между отдельными словами, что определяло энергичное насыщение и пластичное развитие языковых форм общения с вечностью. Река поэзии, наполнялась определенным, жизненным смыслом. Шроо, уже не надеялся на приличный аттестат; мечтательно выглядывая лишь поэтическую насыщенность в будущей жизни. Он образовывался в Высшей космической школе — открывая в себе, шлифуя свой дар. Самообразование — как и всякий тяжкий труд, поднимало над окружающим миром, превращало дарвиновскую обезьяну в человека, — словно аттестат зрелости который, получал в подарок — отличительную творческую судьбу.

Шроо доучивался в Кременской десятилетке. Директором которой был: С…ко, — грузный воспитатель будущих сек. сотов и провокаторов. Учитель по украинскому языку и литературе, Р…нюк, ему под стать, такой же, тучный, рослый мужчина, с выпирающим животом; седовласый и с крупным лошадиным, рыхлым лицом, получивший от учеников прозвище "Пуп" (производивший впечатление законченного холуя; выныривающего на школьных линейках из-за спины своего патрона) образцово-показательно демонстрировал своими повадками: высший образец социального "подхалимажа". С…ко и Пуп, олицетворяли собою всю мощь "образцового" советского образования. Они не оставляли никому из своих питомцев шансов выбраться из прокрустового ложа сексотских порядков (в методику обучения не вводились выявление творческого потенциала — кроме, как дифференциации их, по социальному статусу их родителей, определяющего парадигму их дальнейшего развития в Сказочной империи). Убогою, выглядевшая украинская литература и язык, в исполнении такого качественного ее представителя в школе, как Пуп, полностью вписывалась в пространство той, сказочной, Украины. Вся цепочка: одни создавали пропагандистскую продукцию — эти "спiлчанскi генiї"-сексоты, как законченные кремлевские проститутки-провокаторы от литературы, — а другие травили ею мозги украинцев. Шроо смело вычеркнул эту "литературу" из своей жизни. Уже учась в Киеве, в геологоразведочном техникуме (распорядилась судьба), при наличии многих тамошних редакций, он слал стихи в Москву, иногда получая оттуда какие-то снисходительно-обнадеживающие отклики, хотя, позже он осознает им цену, что никто, никогда, и, ни при каких обстоятельствах, не станет их публиковать о официальной печати. Он учился создавать литературу, как бы для себя, и в себе, обустраивая ею свое внутреннее пространство. Словно заполняя строчки мелким бисерным почерком, после техникума, в его судьбе произошло какое-то событие наподобие: армии и тюрьмы в миниатюре — стройбат, — куда его преднамеренно запихнули на два года. (Отвечая, качественно, за выжившего отца на той войне, вынужденного "спасать свою шкуру", которому дважды удалось побывать в Красной армии, в качестве расходного материала и влезть в полицаи, чтоб не умереть в лагере смерти). Отец не делал никому зла — поэтому выжил. А также — освобождая двухкомнатную квартиру в районе Восход города Новосибирск для своего агента Леши Лобова.

С таким скверным "социальным наследством", Шроо не мог рассчитывать на удачу и признание. Он стал думать только о литературе. Это была подсознательная попытка выжить в том социуме, достичь признания; как нелюбимый ребёнок, пытается заслужить любовь своих родителей.

С отцом, сексоты, расправились двумя тюремными сроками. Охота на его сына — становилась ему расстрельным приговором уже при правлении андроповско-брежневского дуумвирата. Из сына, каплями, выдавливали его жизнь: убили первую любовь, устроили пытку стройбатом, лишали средств к существованию, лишали работ и признания. Любовь к литературе — слабые надежды на реинкарнирование в будущем в нормальной стране. С СССР, надо было убегать сразу, как только поднялся на ноги, как это делали евреи.

Молодость, привязанность к чтению, геологические маршруты, окружающая природа Сибири, люди с необычными судьбами, все это питали лишь его надежды на нормальный статус. Он часто оставлял какое-то свое занятие ради литературы (когда возвращался домой). Он стремился быть полезным своей земле, которая давала ему внутренние силы. Он, узнавал цену своим словам. Это был его внутренний мир. Со временем, он начал искать призвания в прозе (в поэзии ему не будет хватать воздуха (СССР будет доживать последние, голодные годы)).

Полки советских магазинов окончательно опустели, уже, к концу восьмидесятых.

После Чернобыля, будущее Сказочной империи Зла покрылось густым мраком. Началась ее агония, — "перестройка".

Шроо, в это время, не писал стихи; обратившись к прозе. Он создает себе новый стиль. Он поступает на один из козолупских заводов, в качестве мастера.

Пытаясь наладить творческий быт, Шроо сходится с женщиной. Оксана обещает обеспечить ему творческую свободу. Он старается использовать свой внутренний потенциал. Ему не хватает литературного опыта. Нельзя писать без определенных навыков. Чего никогда не поймут "засланцi" в литературу, стремясь ключиком — дипломом о наличии высшего образования, — утвердить свой творческий потенциал.

1

Тетка — у Шроо — в существе своем: социалистическая ведьма. С арсеналом всех советских стандартных заклинаний, типа: "наркоман", "пидарас", "не такий, як всi" и т. д. В бабских шалманах она играла одну из первых скрипок — сексоты ей доверяли разгонять по селу самые невероятные слухи. Властолюбивая ведьма, "Олена", жаждала власти над людьми, пусть и на самом низком, колхозном уровне; намереваясь с помощью "бранных" слов, улучшить свое материальное благосостояние. Она стучала на всех, как и те, многие колхозники, для которых были открыты уши влиятельных (авторитетных) сексотов. Собственно, любой альфа-сексот, опьяненный властью и покорностью вверенного ему колхозного быдла, завербовав такую Олену, получал возможности, создавать для себя любую модель управления, исходя из своей дикой, извращенной, фантазии. Самое потрясающее, что все пароксизмы "управления" возникали в головах управителей на всех уровнях руководства на территории Сказочной империи; в полном отрыве от существующей реальности. Идеологическое поле оказалось очень пригодным для этих проявлений. Каждый советский колхоз и управляющий им (рабовладелец-чиновник-сексот-латифундист) становился для своих подчиненных, всем: высшим судом и божеством.

Тетка стучала на мать; стучала на Шроо. У матери Шроо, учительницы, были свои каналы стукачества — директор школы, Лебидь М.П (Петруня). Для Шроо, колхозные ясли были закрыты, что собственно спасало его внутренний мир от принудительной советизации. Благодаря ее стараниям, Шроо выпал из сказочной реальности. Тех порядков — которыми жило все население, Шроо не был обученным. Что открывало ему другие возможности: стремиться вскочить в социальный лифт для тех, кого вело образование, — кому выпадала роль жертвы уже, личностном, геноциде. Шроо, как бы от самого рождения, в той социальной среде, инициировался в разряд: "отщепенца", "диссидента" и "не бинарного человека". Хотя, по большому счету, Шроо не числил себя в этих ипостасях; он больше склонялся к мысли, — уповая на свою сексуальную нормальность, — что он: обычный аутотелик.

…Теткиного мужика забрали в 1943 году "сплясать смертельный танец на минном поле перед Днепром, под аккомпанемент вражеских пулеметчиков; так "лошадиные" и "насекомые" маршалы, с помощью немцев расправлялись с украинцами. "Хохлы" не входили в планы послевоенного обустройства территории на которой украинцы проживали с незапамятных времен. Однако же, когда вся военная лабуда устаканилась в пользу кровожадной Сказочной империи, некоторое количество украинского населения, сильно разбавленного подзаборными российскими вышкребками, все же, пришлось использовать в экспериментальном, селекционном отборе. С последующей корректировкой популяции голодоморами, в конце концов, вывела на свет божий манкурта с набором определенных качеств. Они не только выучились выжИвать за счет других; но и вЫживать тех из своих жилищ.

Тетка отжимала у сестры их домик, используя колхозную, сексотскую мафию. Школы уже практически не существовало в селе. Пока была жива бабушка Шроо, это стало невозможно сделать. Потом, когда мать осталась одна, тетка развязала себе руки. Шроо вынужден был вмешаться в эту канитель.

Это было время, когда с геологией было уже покончено, раз и навсегда. Опыт губит романтику; создает дискомфорт в мировоззрении. Когда молодому человеку уже около 27 лет от роду, самое время — отыскать более надежное пристанище своему формирующемуся духу. Наступили времена его безнадежных поисков дорог, ведущей на Запад — это время: горбачевской перестройки.

Все чаще закрадывались мысли о бегстве из СССР. Живя в имперской колонии, человек со сложным внутренним укладом, — мыслящий иначе, чем большинство населения, — мечтает проникнуть в более сложный мир, чтоб пройтись по его географии, посмотреть на новые ландшафты, пожить где-то на самом краю света, в незнакомых городах, окунувшись в атмосферу романтического путешествия в никуда. Не только выживать у черта на рогах, — но и, покудова природа наделяет молодость огромными силами для планетарного покорения, попытаться как-то там устроить свою судьбу: "чтоб не было мучительно больно", потом, за неиспользованные шансы, когда окажется, что некого будет винить за то, что не использовал предел своих сил.

Шроо ощущал себя: молодым и сильным, но живущим в "заколдованной" безнадёгой и беспросветностью Сказочной империи Зла. Ему надоело, что его безжалостно использовали, как трудовой ресурс, словно присматриваясь и приценивались к нему: сможет ли он работать, в том или другом коллективе, когда ему: почти ничего не платить? почти не кормить? забрать любимую девушку? А, выдержит ли он в грязной "общаге"? в бараке? Безнадежность "решения жилищного вопроса" в Сказочной империи, была очевидной, для гонимых людей…

Коллективы, с имперской начинкой, состояли, как правило, из банальных бывших колхозных трутней или собравшихся, по-безысходности, бичей.

Было время, когда он сошелся с одной маленькой женщиной. Ей был нужен он, Шроо, нужна была его мужская твердость.

Ему требовалась женщина, для устойчивости. Он потерял устойчивость в провинциальном Козолупе. Женщина предлагала ему эту устойчивость. У нее был ребенок, девочка. Она разошлась со своим мужем. Бывший муж зарабатывал в Сибири; собирал живицу. Маленькая женщина была полна сил и энергии.

Они встретились на заводе. Она перешла в торговлю, в магазин в городе торгующий спортивными товарами. Оксана.

Они устроились, вдвоем, на небольшом пространстве.

Летняя кухня — маленькая квартирка, перегороженная пополам шифоньером, с печкой; плюс постоянное наличие к ней топлива и секс — создавали "молодым" уют, здесь, даже в сильные зимние морозы.

Он мечтал о писательстве, читал газеты и ждал ее с работы. Она приходила; готовила им в ужин в доме на газовой плите. Кормила дочь. Они ужинали всегда вместе; смотрели телевизор, и ложились отдыхать. В ее жизнь, он никогда не лез (без особой надобности).

У Шроо появилась работа, о которой мечтал любой советский обыватель. Двое суток он работал в день и ночь, по двенадцать часов ежесуточно, а на третьи сутки он отдыхал и получал выходной. Невостребованный в той стране талант, обычно так стремился наладить свой творческий процесс. Иногда он ездил обивать пороги иностранных посольств в Москве (таких поездок было три).

Оксана пользовалась тем, что он был с нею рядом. Секс заменял им настоящую любовь. Создал прочную семейную идиллию долгих пять лет.

Он писал и работал, она, не вмешиваясь в его литературные дела; растила свою дочь и занималась домашними делами.

Это было честное деловое соглашение с обеих сторон. Секс в спокойной и домашней обстановке, насыщенной сравнительными бытовыми удобствами. Что еще можно было себе пожелать большего? Любви? Но в любви он не нашел себя. Но в "сказочном мире", — он знал это — не выпросишь у сексотов. Они все разрушали, что в силах были разрушить. Его социальные связи; его настоящую любовь. И, он, всего изведав на собственном опыте, что такое истинная любовь в Сказочной империи — и, поэтому, у него теперь не было на этот счет никаких иллюзий; он наслаждался тем, что стало ему доступным (он знал, что скоро придет время и он должен будет покинуть это уютное гнездышко). Он строил планы лишь на ближайшее будущее. Строил, часто в чужеземных посольствах, какие-то запасные аэродромы. Часто отправляясь в Москву. Мечтал выбраться из Сказочной империи: хоть к черту на рога, лишь бы не травиться затхлым воздухом обветшалой пропаганды. Он не видел в сексотской стране своего будущего.

… В какое-то мгновенье, Шроо показалось, что его затягивает в свой омут обывательская рутина. Все меньше сил оставалось в нем на реализацию своих литературных проектов. Все труднее становилось настраивать себя на максимальный результат. Все ленивее становились его мысли в голове. Он переставал чувствовать время, в котором жил. Он заплыл жиром: как внутри себя, так и снаружи. Ему хотелось иметь ребенка. Навязчивые мысли, он гнал от себя.

После невольного аборта, после пьяного секса, у Оксаны, однажды, не получилось забеременеть. Он решил покончить с такой жизнью.

Заканчивалась перестройка. Надежда сделать из СССР, что-то предсказуемое для всего мира, и его будущих поколений, таяла, как мираж в пустыне. Стало недоставать элементарных бытовых вещей. Страна превращалась в огромную бомбу, начиненную ненавистью, с фитилем у руках секретных сотрудников КГБ.

Шроо, еще живя с Оксаной, все чаще отправлялся к своей матери.

Будучи там, Шроо, спасал мать от ее сестрицы-ведьмы (после смерти бабушки, их матери). Жилище было уже разделено между сестрами.

Любая женщина всегда может придать себе силу и авторитет, не останавливаясь не перед каким ухищрениями, может — запросто — объявить себя ведьмою. Шарлатанство заложено в ее характере самой природой. Взять, хотя бы, "коварную" внешность? Женщины разукрашивают себя, устраивают хирургические вмешательства в свое физическое естество, только с единственной целью: привлечь к собственной персоне, как можно больше внимания у окружающих самцов. Эту ложь, они, называют шармом.

Колхозная жизнь — придала их поведенческим характерам, определенные социальные черты.

Демоническая сила, будоражила неокрепшее сознание советского человека. Многие молодые люди, кто еще застал поздний СССР, а также те, кто родился сразу после его кончины — могут помнить двух главных "телевизионных гипнотизеров" — Чумака и Кашпировского. Лечение болячек через экран и "зарядка воды" в банках, указывали, в каком плачевном состоянии находится общество "развитого социализма". В целом — народ прибегал к разного рода сказочным способам лечения, так как часто видел в них последнюю надежду — официальная медицина лечить либо не могла, либо не хотела, либо и то и другое вместе. В Сказочной стране привыкли верить в мифы и легенды.

Силой управления людьми в Сказочной империи, — владели советские чиновники, ибо обучались этому ремеслу в институтах. В полной мере, применялась эта сила лишь чиновниками-сексотами.

Склонные к шарлатанству женщины становясь ведьмами, чтоб получить доступ, тоже, к такому себе управлению. К услугам, которых, повсеместно прибегали и чиновники-сексоты. То есть, в таком случае — ведьм наделяли "сверхъестественною силою"; они могли "отравлять" их врагам жизнь; они становились оружием.

2

Детство Щроо проходило на реке. Она заметно окрашивала его одиночество особым смыслом существования. Он полюбил гоняться за речными рыбами. В колхозные ясли, — Бог, смилостивился, — его не брали. Разве могло колхозное начальство допустить, чтоб с детьми колхозников находился отпрыск бывшего полицая? Хотя дети других полицаев, без всяких исключений находились среди колхозных ушастиков. Шроо, на их безобразном фоне, выгодно отличался. Угадывался в нем уже сызмальства некий замысел Творца. Разве такое кощунство могли допустить те, которые считали, что они держат его за бороду. Они давно уже не верили не в Бога, не в черта — считая себя самих таковыми. И, они были в чем-то правы…

Шроо уважал своего отца, угодившего в плен под Харьковом в мае 1942 года. С той поры, отец был вынужден "искупать свою вину" перед всеми "визволителями України": от немецкого Вермахта, до советской НКВД-МГБ-КГБ, — служа и прислушиваясь им, среднестатистическим, вечно виноватым, хохлом". Мировых головорезов, — Сталина и Гитлера, — надо отдать ему должное, — он ненавидел одинаково. Как и советскую власть, которая отняла у него детство.

После смерти своего отца в 1922 году от тифа, состоятельного землевладельца, ведущему свой род из мелкой казацкой старшины, отец, вынужденный был много лет скитаться, обычным, беспризорником. Сначала, со старшим братом, они укатили на Северный Кавказ, спасаясь от голода (специально пускали слухи, что там много лучше живется). Там старшего брата убили бандиты. Отец еле ноги унес оттуда. "Драв, дорогою, — рассказывал он сыну о своих мытарствах, — воронячi гнiзда, шоб хоть якось вижить". — Это значит: доставали яйца из вороньих гнезд. Скитался по коммунах — пока не ушел в Красную Армию. И до самого пленения, честно воевал за новых хозяев жизни. Никакой своей вины он не чувствовал за то, что не захотел идти в концлагерь, нарядившись в полицейскую форму, так ненавидимую в советской Украине. Людей не трогал, спасал их по мере своих скромных возможностей, от отправлений в Германию. Да и прослужил он в этой форме, всего-то несколько месяцев, как вернулись Советы. Снова, Красная армия: судьба "черносвитника на минном поле". Он поведал Шроо: как молодими украинцами разминировали минные поля на подступах к Днепру. А, потом, пошло и поехало: восстановление шахт Донбасса, побег и ГУЛАГ, со всей гулаговской, таёжной эпопеей. Строительство БАМа, в районе Тайшета. Шроо он прищепил, надо отдать ему должное, не стеснятся его прошлого. Он научил его стойкости; это многого стоит. Мать дала жизнь и кормила его; отец дал характер и способности. Со сверстниками у него сложились ровные отношения. А поскольку отец не научился ладить с колхозными сексотами, то и сын не стремился к этому.

Сейм — тихая и спокойная река. Течет вода меж глеистых круч и покрытых изумрудной травкой берегов; все больше обросших густыми лозами.

Чего только не пряталось под водой в этой речке. И поднимающиеся над водою кашки рдеста и плавающие листочки водяной гречихи и много красноперок между ними — как и среди кувшинок, — и водяных лилий, что на тонких темно-зеленых розоватых стеблях опускаются в темную речную глубину на подводных ямах, словно притрушенными по всей длине серой бахромой из ила, с плавающими, словно подкрашенными снизу, круглыми листьями, на поверхности воды, из приятными для взора белоснежными цветками, которые закрывают на ночь свои плотные чашечки, чтоб утром раскрыть их снова, чтоб все увидели эту утонченную красоту, которая так легко ассоциируется с нежностью и свежестью точеного, девичьего, личика.

Шроо, выступал эмпириком, имея тяготение к развитию собственного ума и добродетели, проживая в наблюдениях за окружающей действительностью; колхозники же, искали постоянного спасения в низменных инстинктах, в благополучии своей социальной группы, в теплоте древнего племенного сообщества. Два миры постоянно соприкасались между собой, входя во всевозможные конфликты интересов, они в чем-то, даже, способствовали развитию друг друга. "Хитрожопые" колхозники стучали на него альфа-сексоту, чем поднимали себя в его глазах, Бардак концентрировал на нем острие агентурной работы; Щроо оттачивал литературной мастерство, приобретал опыт борьбы в условиях приближенных к военным. Шроо постоянно ругал бывших колхозников за "дебилизм", присущий примитивным формам жизни; колхозные трутни, вымуштрованные вековым рабством, огульно и хором, напирали на то, что "он не такой как все" (огульно записывали его в гомосексуалисты (с подачи тетушки-ведьмы, которая придумала эту фишку, чтоб сподручней было его травить)).

Шроо отказывался сражаться с "мельницами" в ветреных головах (это был не его метод).

Шроо взялся проводить много сложную стратегическую операцию — длинною в саму жизнь — и, прежде всего, он принялся за искоренение зла в самом себе. Очищая свой внутренний мир от засилья, он создавал плацдарм (тыл) для этой борьбы. Освобождая самого себя от внутреннего врага, Шроо представлял собой модель свободного мироустройства, а, значит, в том мире получали свободу все его населенцы от диктата альфа-сексота. Флюиды влияния которого блокировал в себе Шроо. Борьба за окружающий мир началась такая, что не оставалось камня на камне от прежнего сосуществования.

Шроо организовал в себе литературную учебу, оплачивая добросовестным усердием. Уходили огромные средства: самое дорогое, что ему выделялось в избытке — свободное время и воинственная молодость. Необходимо было учиться зарабатывать себе на жизнь в обескураженной и нищей социальной среде, которую представляло собою, украинское село, в первые годы собственной независимости. Удержаться какое-то длительное время на плаву, чтоб выкристаллизовался тот отдельный, особый почерк, — стиль, — через который он должен представить миру свое собственное, творческое начало. Зачем? Это потребность в осознании собственной гениальности должна закладываться в каждом творческом гомункуле. Как и Манихейский бред и всякие прочие достоинства, на грани умопомешательства, с которыми, — с приходом раннего опыта и мудрости, — индивидуальность справляется, не позволяя себе впасть в настоящий бред. Надо возвести себя в ранг хотя бы чуть повыше тех, кого выбрал себе в поводыри. Каждой мыслью, каждой строчкой, каждый день, доказывать себе, что ты лучше своего кумира. Много лучше. Современнее. Как тетива натянутого лука, должен извергать звук, отправляя в будущее острый снаряд. Уйдут многие годы ожиданий, чтоб перепроверить это по многу раз.

Книжный Мартин Идеен, не раз отправлялся в свое плаванье, обогащая жизненный опыт свежими впечатлениями, чтоб найти пути к совершенству. Успех у людей — это производные от своей внутренней реализованности.

Автор должен научиться работать исключительно для себя. Только в постоянной борьбе с собой, из гадкого утенка может выпростаться прекрасный лебедь.