Просыпаюсь. Ночь. Часа три, наверное. Вздрагиваю от шороха — это серые тени, шаркая, переползают с потолка на стену, подбираясь все ближе и ближе. Натягиваю одеяло на голову. «Сынок!»— мать зовет из соседней комнаты. Нехотя встаю и иду. Тут уж не до теней. «Сынок, валидол подай».

Мне уже семнадцать, а все мучают ночные кошмары. Надо было поступать на филологический. Сейчас бы записывал сны в тетрадочку, а потом бы издавал. Умные люди бы читали, анализировали, а главное — платили. А еще стал бы известным и больше никогда-никогда-никогда не слышал ни от матери, ни от ее знакомых, что Лидка-то получилась, а я нет. А так я, знакомьтесь, менеджер-бестолочь. Отца никогда не знал. Как в таких случаях говорят, герой космонавт-летчик-капитан дальнего плавания отдал жизнь, служа Родине, так и ни разу не увидев сына. Некоторые даже поговаривали, что мы с Лидкой от разных героев, и что ее герой более героический, чем мой. Я, конечно, обижался, что Лидку с материной подачи все больше любят и ценят, но что я мог сделать, я, бестолочь?

Вы, однако, не думайте, что Лидка шибко умная — у нее в школьном аттестате в основном тройки были. Но мать сказала: «Это из-за ее нестандартного мышления. Она самобытна, неординарна, оригинальна. Не то, что ты, бестолочь, типичный представитель серой массы». Так я и остался для матери навсегда «бестолочь». Что бы ни делал — бестолочь, что бы ни говорил — бестолочь. И друзья у меня бестолковые, и слова мои бестолковые, и даже мысли (она, поверьте, их иногда читала), и те бестолковые. Все у меня бестолковое, кроме матери и сестры, конечно. Про моих учителей, правда, мать ничего такого не говорила, но думала, я уверен. Иначе, как я мог, воспитываемый такой умной и образованной матерью, получиться таким бестолковым? Не в отца же пошел — отец-то у меня герой…

Я тот день очень отчетливо помню. Мать недавно выписали из больницы. Она лежала в своей комнате какая-то вдруг постаревшая и непривычно молчаливая. Ждали врача. Пришел маленький седой старичок в когда-то белом халате. У него был такой вид, будто тот тоже перенес инфаркт, и теперь мы будем ждать еще и его врача. Он посмотрел на меня и с ходу стал сыпать терминами: «Кардиосклероз, аневризма, дисфункция, экстрасистолия». Но мне слышалось лишь: «Оз, изма, ция, столия». Поняв, что со мной говорить бесполезно (вы же не забыли: я — бестолочь), он подошел к матери и что-то долго бормотал. Затем повернулся ко мне и сильно растягивая слова (вдруг не пойму!) начал втолковывать, что с матерью при ее состоянии нужно обращаться «бережно, чутко, сострадательно, внимательно, заботливо и, ах да, бе-реж-но». Никаких плохих известий (я мысленно зачеркнул телевизор, газеты и соседку Нюру Васильевну), никаких резких громких звуков (еще раз телевизор и, увы, магнитолу), никаких волнений (тут уж было слишком много вариантов, поэтому в список ничего добавлять не стал — просто повторил: «Телевизор, газеты, Нюра Васильевна, магнитола»).

«Теперь только хорошие новости», — на прощание сказал врач, подмигнув. И это подмигивание мне показалось таким гадким, будто он говорил мне, что теперь наследство в моих руках, стоит только… Что мне стоит, я не хотел об этом думать. Несмотря на скверный характер, мать была для меня самым близким человеком, и я получил шанс стать самым близким для нее.

Так я растерял по одному своих бестолковых друзей. А потом потерял и Лидку. Затем ее нашел, но об этом позже. А пока…

Звонок раздался внезапно. Посреди ночи. Это меня и спасло. Спасло меня там — во сне. Здесь же, в мире теней, от звонка меня спасти никто не мог. Я схватил свою нокию, поплотнее прикрыл дверь. «Чтоб тебя! — подумал, а вслух сказал. — Але?» — а потом еще: «Еду». Утром мне предстояло собрать вещи, отпроситься с работы, оставить мать на Нюру Васильевну. Решил — матери скажу, что еду в командировку. Подумывал добавить, что в столицу отправляют в связи с моим повышением — вот бы и мной она тоже гордилась, а не только своей Лидкой! Но тут же отбросил эту мысль: во-первых, мать будет выспрашивать, какие будут обязанности, сколько будет подчиненных и кто это будет (с полными анкетными данными, будто сама их на работу принимает) — здесь я бы мог запутаться, а во-вторых, Лидка… Эх, Лидка-Лидка…

Я ехал в дребезжащей электричке — это такое средство передвижения серой массы: так едут никому-не-нужные люди через никому-не-интересные места. Я сидел у окна и вспоминал Лидку. Вспомнил, как однажды в детстве сильно заболел ангиной. Лежал на диване, а сестра читала мне «Муму». Я так не хотел, чтобы она ушла, что притворялся еще более больным, чем был на самом деле: старался сопеть, побольше кашлять, время от времени хрипя: «Ну, все, Лидка, умираю…» Она делала вид, что это ей безразлично, я продолжал сопеть. Лидка читала: «… и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки…» Тут она запнулась и разревелась. Я решил, что если не умру, то обязательно подарю Лидке собаку, жалостную-жалостную собаку.

Искать долго не пришлось, и вот уж тащу по лестнице грязного клокастого пса с перебитой лапой. Я постучал в дверь, предвкушая, как обрадуется Лидка. Она открыла дверь, но тут же закрыла, потом снова открыла, но не Лидка, а мать. Пришлось тащить ненужного друга обратно. Мне не удалось выпросить для него ни крошки: «Нечего его к нашему дому приучать, потом не выгонишь, бестолочь!» Я отвел пса подальше от дома, развернулся и помчался обратно. Я бежал и бежал, но мне казалось, что я все еще слышу тихое поскуливание у себя за спиной.

Я влетел в квартиру, быстро захлопнул дверь, привалился к ней спиной и вытер слезы: так иногда бывает, когда сильный ветер. Когда-то мать мне объяснила: «Это естественная защита глаз от агрессивной внешней среды». «А Лидка-то ничего, держится», — отметил я про себя. Только как можно быть равнодушной к судьбе живой собаки и жалеть ненастоящую Муму?

«Лидка умерла от перитонита в третьей городской, — рассказывала встретившая меня на вокзале Лидкина подруга Оля. — Врачи уже ничего не могли сделать. Ты документы принес?» Я кивнул. Дальше мы нырнули в метро, я старался не отставать от Оли, но она то и дело оказывалась впереди на несколько человек, продолжая рассказывать то старушке с корзиной: «… а я ей: «Лид, ну давай врача вызову»», то мужчине в клетчатом пальто: «…долго сидела на кушетке…», то подросткам: «…аппендицит — дело серьезное!»

Затем мы долго ехали на автобусе. Оля тараторила всю дорогу, но я ее не слушал, хотя был благодарен за то, что она взвалила на себя организацию похорон. Мы ездили по разным конторам. Оля командовала: «Сядь, жди, идем», и опять: «сядь». Я не возражал: шел, садился и ждал, ждал, ждал. К вечеру мы добрались до дома, даже, скажем так: до одного из сотни одинаковых домов, при виде которого Оля вдруг сказала: «Ну, вот, Лид, встречай гостей». Мне было интересно узнать, где жила бывшая студентка МГУ. По правде говоря, буква «г» в названии ее ВУЗа означала «гуманитарный», и не университет это был вовсе, а институт, но зато как радовалась мать: ее дочь сама поступила в МГУ! Мать хотела, чтобы сестра стала знаменитой актрисой, как другие Лидии Николаевны, но дочерью — преподавателем МГУ, младшим научным сотрудником Института русского языка РАН она все равно гордилась. На самом деле, должность Лиды называлась несколько по-другому — официантка.

Лида вместе с Олей снимала маленькую однокомнатную квартирку. Когда мы вошли, нас встретили две девушки и мужчина — чуть не сорвался с языка вопрос: «Не Лидкин ли хахаль?». Я с интересом взглянул на него, он на меня — без. Оля продолжала командовать: «Сядь, ешь, встань». Я продолжал молча подчиняться, попутно думая: «Интересно, на чем спала Лидка — на том продавленном диване или на раскладушке?» Хотя на самом деле сейчас ни в вопросах, ни в ответах на них не было никакого смысла. В комнате из мебели еще имелись старый полированный шифоньер, табуреты, выставленные в ряд, и письменный стол, весь заваленный тюбиками, баночками и прочей косметической ерундой. Над столом на местами ободранных обоях висели постеры, а между ними виднелись темные следы — видимо, раньше отсюда наблюдали за чужой жизнью теперь уже разлюбленные певицы и певцы. «Убогая обстановка, — заключил я. — Хорошо, что мать не узнает».

Для меня на кухню перетащили раскладушку. «Спи», — услышал я от Оли, когда та выключила свет. Я вскрикнул. Оля еще раз щелкнула выключателем и с недоумением посмотрела на меня. Затем она ушла в комнату и вернулась с обмотанной изолентой настольной лампой. Я вздохнул с облегчением — не пришлось ничего объяснять. Заснуть так и не смог. Все думал — какой это мог быть удар для матери: такая заурядная смерть для ее неординарной дочери. Вот если б она умерла от какой-нибудь экзотической болезни, обучая голодных детей Африки русскому языку, а так — всего лишь аппендицит.

День похорон прошел как в тумане. Несли гроб. Оля шла впереди и кидала красные гвоздики, которые Лидка терпеть не могла. Может, ей приятно, что их теперь растопчут? На кладбище скорбящие окружили могилу плотным кольцом, я мог бы так и остаться за их спинами, если б не Оля — она втащила меня в круг и скомандовала: «Бери землю и кидай. Да, прямо на гроб». Я поднял большой ком земли и сжал — мне на секунду показалось, что он будет хрустеть так же, как и те снежки, что мы с Лидкой когда-то кидали друг в друга. Но ком беззвучно рассыпался под натиском моих пальцев и я неуклюже стряхнул крупицы земли с перчаток. «Правильно Лида говорила — бестолочь», — кто-то шепнул. Я отошел в сторону и долго тер глаза: «Ничего, Лидка, это естественная защита от агрессивной внешней среды».

Вернувшись домой, я застал у нас Нюру Васильевну. «Заботливый наш вернулся, — заскрипела та. — Хоть бы матери сувенир какой купил. Мать тебя растила-кормила-поила, а ты неблагодарный!» — «Какой еще сувенир?» Нюра Васильевна ухмыльнулась, а мать только рукой махнула.

«Скажи, хотя бы сестру видел?» — «Видел», — я решил не врать. «Как она?» — «Хорошо», — соврал. «Не отвечай мне односложно, — сердилась мать. — Ничего, у меня через неделю день рождения. Лидочка приедет и сама все расскажет». Я сказался уставшим и закрылся в комнате. У меня еще есть время, чтобы все продумать. Разумеется, на День рождения любимой мамы Лидка не приедет, так как не сможет отпроситься из института: ей нужно будет подготовиться к сверхважной международной научной конференции. Но любимую маму Лидка поздравить обязана — в этом-то и проблема.

На следующий день я рассказал матери, что Лидка была очень занята, разозлилась, что своим звонком я сорвал ей лекцию, и запретила ей впредь звонить, но обещала, что часто будет писать — Лидка дала свой e-mail. «И еще, мама, Лида сказала, что по вечерам беспокоить ее тоже нельзя: она занимается научной работой…» — «Вот и бери с нее пример. Кстати, какая у нее тема доклада?» — «Не знаю. Но, думаю, она напишет». — «Иди, иди. Думает он, бестолочь».

Первое письмо от Лидки мы получили в День рождения матери. Ну как получили. Ночью (все равно не спалось) я отправил себе e-mail с «Лидкиного» ящика, а днем «получил». Ничего особенного, просто обычные пожелания счастья, здоровья, успехов — все, что обычно пишут в таких случаях, и еще причина, помешавшая Лидке увидеть дорогую родительницу: «Мама, ты знаешь, если проект будет успешным, то, возможно, мне предложат работу за границей». Что значит «успешный филологический проект», я не представлял, но и мать не представляла тоже. Куда же «отправить» сестру в случае успеха, я еще не решил: за всю свою жизнь так ни разу и не выезжал из страны. Но отправить Лидку я был намерен куда-нибудь подальше от дома, чтобы матери не взбрело в голову навестить свою очень занятую горячо любимую дочь.

Я начал с того, что создал папку «Жизнь Л.Н.: правда и вымысел», затем решил, что название не должно привлечь внимание матери, и переименовал в «Моя жизнь», потом подумал еще: «Футбол» — это был последний вариант. В ней создал еще одну папку «Анфас и профиль», куда скопировал все фотографии Лидки с ее страничек в социальных сетях. Потом появилось еще несколько папок: «Страна», «Дом», «Работа», «Семья», «Друзья», «Отдых». Их мне еще предстояло заполнить.

«Мама, меня направляют работать в Институт чешского языка при Академии наук Чехии! Зам. директора по научной работе так и сказал: «Лидия Николаевна — молодой и подающий надежды специалист, занимающийся проблемами развития славянских языков. Кого еще, как не ее, следует отправить в Чехию?» Ты видишь, мама, я подающий надежды специалист! Теперь буду жить в Праге, да, в том самом городе, где появился на свет обожаемый тобою «Ян Непомуцкий, выловленный из реки»1. Мама, а ты знала, что Прага и Москва — города-побратимы?»

Следующее письмо мы получили уже из Праги. Лидка поведала о своих роскошных апартаментах, предоставленных ей, конечно же, принимающей стороной. «Послание» я составил благодаря отзывам путешественников и фотографиям номеров отелей, которые нашел на сайтах турагенств: «Смотри, мама, какая огромная кровать! А какой чудесный вид на город!» Мать требовала: «Пусть непременно напишет, что это за мост. Какой-то ветхий. Видимо, памятник истории». Что это был за мост, я не нашел: столько пересмотрел этих «видов из окна», что, возможно, мост был и не в Праге вовсе. Я решил подойти к рассказу о городе более ответственно — благодаря тем же туристам у меня появились подробные описания Староместской площади, где отсчитывали время в полдень солнечного дня, Карлова моста, приютившего святого Иво, черта и его портретистов, готического Собора Святого Вита, бережно хранящего призрачный сон чешских королей, и опьяненных танцем Джинджер и Фреда, заснятых в камне и стекле. Для большей достоверности я менял лица туристок на Лидкино — мне пришлось намучиться с фотошопом, но результат оказался превосходным: мать обзванивала (ох уж это горделиво-восторженное щебетание: «Непременно! Непременно!») своих подруг, соседей и шапочных знакомых, зазывая всех к нам на чай. Люди приходили-уходили, а я печатал все новые и новые фотографии и письма.

Мать огорчалась, что у Лидочки неустроенная личная жизнь, я тут же бросался искать Лидке жениха на сайтах модельных агентств. Так появился Вацлав Леош — доктор филологических наук из Брно. Мать сетовала, что у Лидочки мало друзей — тут же приходили письма с фотографиями шумных компаний, причем все Лидкины знакомые оказывались несомненно какими-нибудь учеными, на худой конец писателями, а некоторые — театральными актерами. Мать недоумевала, почему в письмах нет ни слова о чешской кухне: «Наверное, Лидочка плохо кушает». «Лидочка вообще не кушает», — огрызался я про себя, но шел печатать фотографии застолий в пражских кабаках: пусть мать посмотрит, с каким аппетитом Лидочка поглощает жареную гусятину, свиную рульку, утопенцы и кнедлики, запивая все это чешским пивом и кофолой.

Незадолго до Нового года мать решила обновить обстановку дома — купила жаккардовые шторы, льняную скатерть и фужеры из богемского стекла: «Предчувствие у меня — Лидочка на праздники приедет. А может, еще и жених ее Вячеслав» — «Вацлав, мама» — «Это он в Чехии — Вацлав, а по-русски — Вячеслав». Я с готовностью согласился — не стал дожидаться, пока мать вспомнит, что я бестолочь.

Ожидания матери не оправдались — Лидка сообщила, что приехать не может, и причиной была радостная новость: Лидка ждала ребенка. Увы, врач не рекомендовал ей перелеты. Конечно же, Вацлав, как только узнал, тут же сделал Лидке предложение. «Но мамочка, — писала Лидка. — я знаю, что у тебя серьезные проблемы с сердцем и ты не смогла бы приехать на нашу свадьбу. Поэтому мы решили просто расписаться без всяких церемоний». Мать не на шутку испугалась: «Сейчас же, сейчас же, слышишь, напиши ей, чтоб и не смела думать отказаться от пышной свадьбы. И пусть пришлет все фотографии — я смогу представить, будто сама побывала там». Лидка сообщила, что бракосочетание состоится в апреле.

Письма стали приходить почти каждый день. Мне нравилось сидеть с матерью вечерами и обсуждать вымышленную, но такую сладкую, такую романтичную жизнь ее дочери. Я читал письма вслух, а мать одаривала меня ласковой улыбкой, хотя все же не забывала иногда называть меня «бестолочь». После каждого такого обращения хотелось в следующем же сообщении сломать Лидке руку или ногу, но я вспоминал, что к матери должен относиться сострадательно, заботливо и, как сказал врач, бе-реж-но.

«Помнишь, мама, мы клеили цветные картонные домики, а потом искали, из чего бы сделать снег — в нашем игрушечном мире мела метель. Да, те самые домики, что Дед Мороз заранее, еще в ноябре, припрятал в кухонном шкафу. Волшебная пыльца с крыльев фей превратила их в громадины, а Сильный Гонза перенес их прямо с клочьями налипшей ваты и оставил здесь, на набережной. И если подкрасться на цыпочках и заглянуть в замочную скважину, можно увидеть, как сказочные гномы танцуют польку под Рождественской елкой».

«Знаешь, сынок, — как-то сказала мать (я сразу почувствовал беспокойство в ее голосе). — Знаешь, сынок, мне кажется, что Лидочка что-то скрывает — в жизни не бывает все так гладко». В следующем же письме Лидка просила мать о совете — у нее действительно была проблема! «Вацлав, мама, заядлый курильщик. Вернее, был заядлым, но решил с вредной привычкой покончить. А привычка не сдается, что мы только не пробовали! Сейчас я постоянно нахожу нераспечатанные пачки сигарет. Вацлав утверждает, что не курит, но иногда забывает об этом — так эти пачки оказываются в карманах. А недавно мы ездили в Брно знакомиться с будущими родственниками. Был поздний вечер, фары бьюика выхватывали из темноты ветром поднимаемый с дороги снег. Вацлав же, глядя на поземку, говорит мне: «Смотри, будто кто-то огромный окуривает наш путь». Окуривает путь! Надо же! Как такое в голову могло прийти! Мама, что мне делать?» Это все мелочи — жизнь Лидочки почти идеальна. Мать торжествующе улыбнулась, а затем спросила: «А бьюик — дорогая машина?».

Лидкина свадьба состоялась в Замке Конопиште. Игрушечная процессия на фоне величественных башен, прокалывающих уже израненную узкими облаками синь неба. Рассвет или закат? Мать пристально вглядывалась в лица приглашенных. «А это кто — слева от молодоженов — с благородной сединой? Не отец ли Вячеслава? Может быть, у него и дворянский титул есть? Чувствуется порода». Конечно же, он оказался графом. Я вообще удивляюсь, почему Лидка не написала, что Замок Конопиште — это их родовое гнездо. Мать была безмерно счастлива. Я бы разделил с ней радость, если б не упреки: «Посмотри на сестру — сама всего добилась. А ты что? Зарплата меньше чем моя пенсия — даже мать к родной дочери отвезти не сможешь. Стыдно за тебя! Вчера Нюра Васильевна заходила про своего сына рассказать. Вовка всю жизнь двоечником был. А сейчас — в Москву переехал, автомобиль купил, в Египет в прошлом месяце слетал, на работе повышение получил — сейчас он Владимир Викторович. А ты, ты-то что?»

Я ушел к себе и чуть громче, чем следовало, закрыл дверь. Я пытался уберечь мать от пока еще не произнесенных вслух упреков: «Мама, а ты эту машину видела? А в Египте его встречала? Нет? Ну, так и ты Нюре Васильевне скажи, что я БМВ купил и в Германию съездил. Почему не поверит? А, авто не видела. Так и ты не видела, но веришь же. А хочешь, скажи, что у меня…у меня свой остров, — я кинулся к компьютеру и стал остервенело стучать по клавишам, — вот один из Мальдивских островов — мой, а вот один из Амирантских островов — мой, а вот один из еще каких-то островов — придумай сама название — тоже мой! Может, напечатать «доказательства»? А ты, Лидка? Обязательно было устраивать свадьбу в замке? Мало меня упрекали? Мало издевались надо мной, когда в детстве донашивал за тобой розовые колготы с пузырями на коленках? Тебе и сейчас хочется, чтобы меня растоптали?»

Утром я не услышал будильник. Собирался впопыхах. Опоздал на работу. И ко всему прочему мобильник забыл дома. Это меня не сильно беспокоило — такое случалось не раз, но только вечером я понял, какая я бестолочь.

Вернувшись домой, застал мать в слезах: «Звонила некая молодая особа Ольга, спрашивала что-то про памятник. Я ответила, что если Лидочка такое открытие совершила, что ей даже памятник решили поставить, то пусть обращается по вопросам финансирования в академию наук. Она разозлилась. «Причем здесь академия наук? — говорит. — Кладбище «Рожки», номер…» номер не помню». — «Мама, о чем ты? Какое кладбище? Мы только вчера смотрели свадебные фотографии, ты помнишь? Это завистники тебя разыгрывают. Душит их жаба и заставляет звонить». Мать, казалось, успокоилась, но уже через пару часов ее забрала скорая, а еще через неделю матери не стало.

Не знаю зачем, но я пришел в последний раз взглянуть на ее палату. Я стоял и смотрел на опустевшую кровать, когда меня окликнула медсестра. «Она все Лидочку звала в беспамятстве». — «А обо мне что-нибудь говорила?» Девушка замялась, и я понял, что та собирается соврать: «Да, да, что-то припоминаю…» Как же надоела эта вязкая, липкая, склизкая ложь!

Последнее Лидкино письмо я получил в день похорон матери. Она сообщала, что Вацлав купил квартиру на Целетной улице недалеко от Пороховой башни. Как всегда, о себе, да о себе, эгоистка, даже о здоровье матери ни разу не справилась! Я подумал, что бессмысленно скрывать от сестры кончину матери, и будет честным, если я сообщу об этом, глядя в быть может полные раскаяния Лидкины глаза. Молодожены собирались после свадьбы поехать в Карловы Вары, санаторий Карлсбад Плаза, кажется.

«Доброе утро. Вы можете помочь? Мне жизненно необходимо узнать, находится ли здесь моя сестра Лидия Леош». Оказалось, что такой гостьи нет. Наверное, она остановилась под своей девичьей фамилией — снова неудача. Может быть, мистер Вацлав Леош снимает в отеле номер? Будет позже? Я остался ждать в холле, и лишь спустя около пяти часов мне указали на тучного брюнета преклонных лет. Такое нелепое и досадное недоразумение!

Я вспомнил, что Лидка писала про новую квартиру, приехал в Прагу, но куда-то пропала моя решимость. Я бродил по знакомым местам: вот «Золотая наковальня» — здесь, писала Лидка, подают самый вкусный суп в хлебе, вот телебашня, на смотровой площадке которой Вацлав сделал Лидке предложение, а это тот самый Институт чешского языка.

Сам не заметил, как оказался на Целетной улице — улице с необычными названиями домов: «У Черной Мадонны», «У трех королей», «У черного солнца», «У коз», «У грифа». Какой же из них Лидкин? Я шел вдоль по улице, пристально вглядываясь в лица прохожих, доходил до последнего здания, разворачивался и плелся обратно. Так я провел несколько дней пока однажды в толпе не заметил знакомый силуэт: «Лидка!» Я бежал как сумасшедший: «Лидка!» Она свернула в какой-то переулок. Я помчался за ней. Кажется, Лидка вошла в этот подъезд. Я рванул дверь на себя, вломился в полумрак парадной и застыл в недоумении: безгласное пространство сохраняло для меня лишь двойной звук ударов моего же сердца…

Боже мой, сам себе удивляюсь! Хотя нет, знал, что бестолочь! Конечно же, это провидение: я не должен был встретиться с Лидкой — как я мог не подумать, что она в положении, а я хотел рассказать… Нет, я обязательно напишу ей, напишу о том, что матери гораздо лучше — она пошла на поправку («Медицина шагнула далеко вперед!»), что звонила Оля, передавала привет и поздравления со свадьбой («…деток вам побольше. Помнишь, ты обещала, что я буду крестной?»), что Нюра Васильевна просила прислать сувенир (или, может быть, настоящего чешского пива для Вовки?), и, как всегда, черкну пару строк от имени мамы…

Титовы.

Ярослав Гашек