Во время проведения боевой операции в ущелье Хисарак, я находился на высоте 2921, на посту боевого охранения Зуб Дракона. Соответственно, у меня не было возможности наблюдать события, происходившие на дне ущелья. Но мне было интересно узнать, поэтому я приставал с расспросами к своим дорогим товарищам, и доприставался до того, что сержант нашей Третьей минбатареи Сергей Головатый изложил своё видение вопроса в письменном виде. Приведу его текст в редакции автора, с его личного разрешения, разумеется.
Эта история произошла во время июнь-июльской боевой операции в ущелье Хисарак, не августовской. Материал поступил ко мне недавно, для электронной версии рассказов я размещу его по мере поступления, в август, а в бумажной книге он будет находится там, где положено, перед главой «32 День рожденья — светлый праздник». Рассчитываю, что новые читатели не заметят «сбоя в календаре», а давно знакомые с «Зубом Дракона» всё поймут.
Во время проведения данной боевой операции я находился на высоте 2921, на посту боевого охранения Зуб Дракона. Соответственно, у меня не было возможности наблюдать события, происходившие на дне ущелья. Но мне было интересно узнать, поэтому я приставал с расспросами к своим дорогим товарищам, и доприставался до того, что сержант нашей Третьей минбатареи Сергей Головатый изложил своё видение вопроса в письменном виде. Приведу его текст в редакции автора, с его личного разрешения, разумеется.
На фото: Сергей Головатый (с усами), Виктор Лагутин, Анатолий Грицюк.
В Рухе я служил наводчиком 82-мм миномета. Это значит, что при выходе на боевую операцию я должен был взять: свой автомат, пять снаряженных магазинов в «лифчике», два магазина, скрученные изолентой, находились непосредственно на автомате, запас патронов, плащ-палатку, которая служила и постелью, и одеялом; несколько гранат РГД и Ф-1; воду, как минимум две фляги; теплые вещи, чтобы не давать дуба в горах. Сухой паёк, который выдавался, как минимум, на трое суток, я мог взять не весь, так как должен был нести одну из трёх частей миномета: либо трубу, либо двуногу-лафет, либо плиту. Поскольку рост у меня небольшой, да и весил я немного, мне чаще доводилось носить плиту. Трубу я не носил ни разу, двуногу один раз пришлось. Когда мы поднимались в горы, она мне била по ногам, а когда был спуск, она часто упиралась в землю и пыталась уложить меня ничком. Поэтому мой «сухпай», да и не только мой, нёс кто-то другой.
В июне 1984 года, на боевой операции в ущелье Хисарак я нёс именно двуногу. То, что она била мне по ногам, и часто цеплялась за землю, вы уже знаете. Я матерился, бурчал разную хрень, типа того, что больше никогда не буду носить эту долбаную двуногу, но все же терпел и шел.
Когда мы поднимались в гору, как всегда, растянувшись в длинную цепь, я шел рядом с Назаровым Юрой. Он нес трубу вот только не знаю, почему, если мне не изменяет память, он был связист. Впереди нас была скала. Те, кто шел впереди, уже успели за нее зайти, и тут с противоположного склона по нам начался обстрел, пули засвистели под ногами, Назаров быстро побежал и свалился за камень. Я тоже попытался укрыться, бросился к ближайшему камню и попытался присесть, но долбаная двунога уперлась в землю, и я со всего маха упал, как говорят «мордой в асфальт» и оказался плотно припёртым двуногой к камню. Фляга с водой оторвалась и полетела вниз по склону. Назад подать я не мог, двунога не давала, вперед тоже не мог, так как оказался плотно прижат к камню. Какими матюками я тогда все это обкладывал, пересказывать не буду, но все же, с Божьей помощью, мне удалось выбраться. Сразу мысли были: бежать за флягой, или хер с ней?
Стрельба не прекращалась, и я, уже трезво оценив обстановку, понял, что изначально выбрал неправильную позицию, так как вести огонь мне было очень неудобно. В нескольких метрах от меня была другая позиция, за более крупным валуном, я быстро перебежал туда, хотя и не был оставлен без внимания неравнодушных к нам духов — пули прицельно шлёпались о камень, за которым я расположился. Как мог, я отстреливался и обратил внимание на то место, где укрылся Назаров.
Он всё еще лежал за камнем, но никаких попыток отстреливаться не предпринимал. Чуть позже, когда немного поутихло, я понял, что Юра ранен. Цисаренко Виктор крикнул мне, чтобы мы выбирались оттуда. Я сказал, что Назаров ранен, нужен в помощь человек, чтобы унести трубу. На помощь пришел Алымов Александр, он был водителем Газ-66, но в горы приходилось ходить всем. Мы с ним схватили трубу и побежали выше, где были все остальные. Так как обстрел по-прежнему продолжался, миномет был установлен и по позиции духов начали вести минометный обстрел. За Назаровым тоже пришло несколько человек, чтобы помочь ему подняться выше, ко всем. Его рана оказалась не очень серьезной, его перевязали и, по-моему, он даже сам смог продолжить движение.
На той операции с нами был прапорщик, фамилию не помню, но помню, что при выходе из батареи он был похож на Рембо, так грозно он выглядел в своем снаряжении. После перехода реки Панджшер по висячему мосту, мы стали подыматься на горные склоны. Выше нас подымались царандой, поэтому высоко в гору мы не лезли, шли по склону.
На подъёме, обычно мы никогда не останавливались на отдых на таком коротком расстоянии пути. Но, на этот раз остановки были частыми. Так как товарищ Рембо, не мог идти. Он уже полностью избавился от своего снаряжения, перегрузил на спины солдат всё лишнее, что ему мешало. Плотников Валодя, был связистом, он нес рацию. Ну, и все остальное что необходимо солдату на боевой операции. А сегодня в добавок ко всему был еще одарен прибамбасами Рембо. Да не только он, многим пацанам досталась часть грозного снаряжения товарища Прапорщика Рембо. Сам же Рембо остался в каком-то жилете, который был полностью расстегнут. Мощный пресс прапора свисал так устрашающе, что при одном виде духи могли разбежаться в разные стороны, позабыв про свое вооружение и преимущество укрытия за камнями. Автомат у Рембо был. Он его никому не отдал. Но, с одним магазином патронов много не навоюешь.
Впереди нашей колонны шла разведка. Кто был из пехоты я не знаю. Из наших миномётчиков шли Янсон Ян, Вадим Сушков с трубой, Варонин Саня, Курятников Сергей, я и Плотников Владимир. Царандой поднялся выше нас, и мы его больше не видели, солнце клонилось к закату. Мы прошли кишлак Мариштан, медленно вошли в ущелье Хисарак. Идти было легко, так как в гору мы не поднимались, шли по самому низу ущелья вдоль речки. Она была у нас слева.
Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Как только солнце коснулось верхушек гор, прям как по команде «пли», по нам открыли прицельный огонь. Духи, которые устроили нам засаду, пропустили нашу разведку, дождавшись основной состав нашей группы, из всех стволов одновременно начали по нам херачить. Пули летели со склонов гор, как косой дождь. Поднялась такая паника! Чтобы отстреливаться, у нас была не очень лучшая позиция, да и голову высунуть было просто невозможно. Продолжалась вся это перестрелка до самой темноты. После того как все утихло, было принято решение отойти немного назад, и остаться на ночь до утра. Так как убитых в темноте было невозможно забрать. Сколько было всех раненых я не знаю, из нашей батареи ранило, Янсона Яна.
Только начало рассветать, было определено место куда будет садиться вертушка, чтобы забрать раненых и убитых. Вблизи того места где произошла перестрелка, было не безопасно сажать вертолет. Мы отошли назад, перешли речку на другой берег. Примерно 7 раз, с двумя плащ палатками нам пришлось возвращаться на то злополучное место, где вчера мы попали под обстрел. Чтобы вынести всех убитых товарищей, мало того, что нам приходилось каждый раз форсировать эту хоть и не большую, но довольно бурную речку, так чтобы нам не было скучно, по нам работал снайпер. Все мы вымокли практически по пояс, но эвакуация обошлась без жертв.
После того, как был вынесен последний убитый, оказалось, что в числе живых, раненых и убитых, не хватает одного солдата.
Прилетели вертолеты, забрали раненых, убитых, и всех, кто не мог идти дальне по разным причинам, в том числе и нашего товарища прапорщика Рембо. А нам поставили задачу найти того солдата, которого не оказалось среди убитых, и раненых.
Мы начали прочесывать ущелье. Продвигались все дальше и дальше. Только через сутки нашли нашего солдата. К сожалению, мертвым. Было понятно, что изначально он был ранен, и его скорей всего взяли в плен. Может его пытали, или он не мог идти сам, и от него решили избавиться — пристрелили. И вот мы опять понесли тело на плащ палатке. Назад, на то место где предыдущий раз отправляли на вертушке наших ребят. Идти было далеко, тропа была такой узкой, что местами пройти было очень трудно.
После того как мы заняли н/п Хисарак, нам поступил приказ прочесать ущелье Пини, уходившее от Хисарака на северо-восток. Мы выполнили и эту задачу, а когда возвращались, пошли по самому низу, вопреки всем предосторожностям.
Яркое солнце жарило так, что мы забыли про все, как будто мы были не на боевой операции, а на прогулке в горах. Я и Пивоваров Юра шли на приличном расстоянии от остальной группы, разговаривали про житие — бытие. Увидев одиноко пасущуюся лошадь, задались вопросом: «Сколько «афганей» ходит? Вот, если бы ее продать!»
Прозвучал одиночный выстрел. Пива пригнулся, я ему говорю:
— Чё ссышь, не по нам стреляют!
Он говорит:
— Каждый выстрел может быть твой!
Идем дальше — еще один выстрел! До нас не дошло, что беда уже совсем рядом и нужно принимать какие-нибудь меры, хотя бы осмотреться, откуда стреляют, или подумать о каком-нибудь укрытии. Как назло, местность — как на ладони, ни единого большого валуна в пределах нашей видимости.
Прогремела очередь, пули легли прямо у наших ног, вот тут-то инстинкт самосохранения сработал, и мы побежали в противоположную от выстрелов сторону. Пива бежал по правую руку от меня, пули свистели. По счастливой случайности, мне первому удалось добежать до укрытия. Поля там были построены в виде мозаики, выложенной из камней.
Едва я только успел спрыгнуть с такой террасы, только успел поджать ноги, так как пули улеглись прям в гребень моего укрытия! Пива пробежал еще несколько метров — ему до такого укрытия было немного дальше. Только он успел добежать до края террасы, я услышал, как он вскрикнул и свалился вниз.
Перестрелка продолжалась не очень долго. Когда подтянулись все наши, командир нашей батареи капитан Черняк спросил, где Пивоваров. Я сказал, что он, наверное, ранен. Когда мы пришли к тому месту, где был Пива, мои слова подтвердились — он действительно был ранен в бок. Кроме него было ранено несколько человек из пехоты.
Тем временем уже стемнело. Мы остановились на ночлег в кишлаке, раненые были помещены в небольшом сарае. Наверняка, когда-то там держали скот: окон не было, потолки были низкие. Чтобы не быть в полной темноте, мы соорудили лампу из гильзы. Я зашел поговорить с парнями. Во время разговора один из раненых заметил в полумраке какой-то сверток вверху столба, служившего подпоркой так называемого потолка. Я встал и взял этот сверток в руки. Что там было, мы, конечно, не знали, говорили, а вдруг это бомба? Начнешь разворачивать, и она взорвется! Встав спиной к столбу, я завел руки назад и стал разворачивать сверток (как будто, если бы это была бомба, и она бы взорвалась, меня бы этот столб спас!) Но это оказался пистолет, самый что ни есть настоящий пистолет, в кобуре! У меня глаза так и загорелись, так мне хотелось забрать его себе! Но, так как не совсем я его нашел, а всего лишь достал, по той причине, что раненый сам не мог встать и это сделать, было решено бросить жребий, в виде двух спичек, длинной, и короткой. Жребий выпал в пользу меня, обид ни у кого не было, пистолет достался мне. Но была еще одна проблема — все найденное оружие, нужно было сдавать. Я не знал, как поступить в этом случае, поэтому решил рассказать об этом своему земляку, Морозову Сергею. Он сказал, чтобы я не сдавал, а оставил у себя: — «Потом решим, что с ним делать, хотя бы постреляем из него, а потом видно будет».
Наутро раненых отправили вертушкой, а мы, уже благополучно, вернулись в свое расположение
Трофей я хранил в каптерке и ждал того момента, когда представится возможность из него пальнуть. Не то, чтобы я не настрелялся, нет, просто было интересно, помимо своего автомата, втихаря взять с собой трофейный пистолет.
Вот почему-то, когда на боевых выходах происходили разные опасные встречи с жизнью и смертью, я почему-то испуга особого не испытывал. А когда возвращались в батарею, меня брал какой-то мандраж. Я понимал, что на месте кого-нибудь из убитых, или раненых, мог оказаться я. Но, после того как в очередной раз, я слышал свою фамилию в списках кто идет на операцию, у меня не было мыслей, как бы это увильнуть, и не пойти, даже когда я заболел, у меня была очень большая температура, и меня вообще изолировали от остальных в каптерке, чтобы от меня никто не мог заразиться, и то я говорил что пойду на операцию, но конечно меня не взяли, да и какой из меня тогда был боец, я даже на обед не хотел вставать, так было мне хреново.
Обычно наш комбат, капитан Черняк, оповещал нас, что завтра или послезавтра будет очередная операция, зачитывал нам списки расчетов — кто идёт с кем и с какой ротой. Каждый из нас уже знал, что ему нужно готовить, чтобы, проснувшись утром взять всё свое снаряжение и выдвинуться вместе со всеми. И никто не филонил, все втянулись, привыкли и было пофиг куда направят. У нас даже поговорка появилась: «Если тебе трудно идти в гору, значит ты жирный. Значит ты — прапорщик Рэмбо».