Впервые мы встретились как-то на Пасху — после демонстрации его фильма об абиссинском волке. Он говорил, что звери неуловимы и что высшая добродетель — терпение. Он поведал мне о жизни фотографа-анималиста, рассказал, как сидят в засадах. Хрупкое и изысканное искусство: нужно маскироваться под природу и ждать зверя, не имея ни малейшей уверенности, что он появится. Весьма велики шансы вернуться несолоно хлебавши. Он принимал неопределенность, и это показалось мне очень благородным. В нем было, кроме всего прочего, что-то как будто противостоявшее современности…

А вот я, привыкший мотаться по дорогам и по подмосткам, — смог бы я часами сохранять неподвижность и не издавать ни звука?

Мы затаились в зарослях крапивы, и я во всем слушался Мюнье: ни малейшего жеста, ни малейшего звука. Единственное из самых привычных вещей, что разрешалось, — дыхание. Шляясь Болтаясь по городам, я усвоил привычку беспрерывно болтать — труднее всего было умолкнуть. Сигары — под строгим запретом. «Покурим позже, там, на откосе, — будет темно и ляжет туман!» — сказал Мюнье. Перспектива выкурить гавану на берегу Мозеля позволяла переносить лежачую позу наблюдателя.

Птицы рассекали вечерний воздух в грабовой чаще. Вокруг взрывалась жизнь. Птицы не тревожили покоя гения места. Причастные к этому миру, они не нарушали порядка. Царила красота. В ста метрах текла река. Эскадры хищных стрекоз парили над водой. На западном берегу пускался в разбой дворянчик-сокол. Точный, как ритуал, смертоносный полет — пикирующий бомбардировщик.

Но расслабляться было не время: из норы показались два больших барсука.

Спускалась ночь, и под покровом тьмы мы умилялись, как они забавны и вместе с тем — грациозны и мощны. Должно быть, барсуки дали знак: из лаза показались четыре головы, скользнули четыре тени. Начались сумеречные игры. Наша засада была в десяти метрах, звери нас не замечали. Барсучата боролись, карабкались по земляному склону, скатывались в яму, покусывали друг другу затылки, получали оплеухи от взрослого, присматривавшего за этим вечерним цирком. Черные меховые спины с тремя полосами цвета слоновой кости исчезали в листве, появлялись где-то в другом месте. Звери вышли на охоту — рыскать по полям и у берега. Они разминались перед ночной прогулкой.

Случалось, что один из барсуков подходил совсем близко: был виден вытянутый длинный профиль; голова поворачивалась — он превращался в фас. Темные полосы меланхолическими линиями очерчивали глаза. Зверь подходил еще ближе, ступая на всю стопу; можно было различить его скошенные внутрь мощные лапы. Когти этого маленького медведя отпечатывались в земле Франции; какая-то древняя порода людей, не слишком еще осознававшая себя, нарекла их следами зла.

Такое было со мной впервые — спокойно ждать в надежде на встречу. Я не узнавал себя! Я, исходивший и исколесивший пространства от Якутии до департамента Сена-и-Уаза, всегда раньше придерживался трех принципов.

Неожиданное никогда не приходит само — его надо подстерегать.

Движение оплодотворяет вдохновение.

Скука бежит медленнее, чем человек, устремляющийся вперед.

Можно сказать, я был убежден, что значимость события связана с тем, насколько оно далеко. Неподвижность — генеральная репетиция смерти. Моя мать покоится в склепе на берегу Сены; почтение к ней заставляло меня исступленно мотаться: суббота — горы, воскресенье — морские пляжи. Я не обращал внимания на то, что происходит вокруг. И вот — тысячи километров пути однажды приводят вас к откосу над рекой, где вы лежите подбородком в траву…

Рядом со мной — Венсан Мюнье; он фотографирует барсуков. Мускулистое тело, скрытое камуфляжем, сливается с растительностью, но в слабом свете пока виден профиль. Внятно очерченное длинной острой линией лицо, вылепленное, дабы командовать; нос — повод для насмешек азиатов, скульптурный подбородок и очень мягкий взгляд. Добрый великан.

Мюнье рассказывал о детстве: отец брал его с собой в лес, и они прятались под елкой, дабы присутствовать при пробуждении кораля, то есть большого тетерева-глухаря. Отец, рассказывавший, что обещает тишина; сын, открывавший ценность ночей на замерзшей земле; отец, объяснивший, что высшее вознаграждение за любовь к жизни — появление зверя; сын, который начинал подстерегать зверей и постигать секреты устройства мира в одиночку, учился брать в объектив полет козодоя. Отец, открывавший для себя художественные фотографии сына. Сорокалетний Мюнье, что лежит сейчас рядом со мной, рождался теми ночами в горах Вогезов. Он стал фотографом зверей, самым великим для своего времени. Его безупречные образы волков, медведей и журавлей продаются в Нью-Йорке.

«Тессон, — сказал он, — я поведу тебя в лес смотреть барсуков». И я согласился, потому что никто не отказывается от предложения художника посетить его мастерскую. Он не знал, что на старофранцузском тессон означало барсук. В некоторых говорах на западе Франции и в Пикардии их и сейчас еще так называют. Слово тессон возникло в результате деформации латинского taxos. Отсюда же таксономия — наука о классификации животных, таксидермия — искусство делать чучела животных (человек ведь любит сдирать шкуру с того, кому только что придумал имя). На военных картах Франции попадается термин tessonières — открытые луга, пространства, выжженные когда-то прежде огнем жертвоприношений. Ибо в сельской местности барсука ненавидели и неизменно уничтожали. Зверю вменялось то, что он роет землю и делает дыры в изгородях. Его выкуривали и убивали. Заслуживало ли это тихое ночное животное озлобления со стороны людей? Одинокий зверь стремится быть незаметным, царит в сумраке и терпеть не может гостей. Он знает, что свой мир приходится защищать. И он вылезает из убежища ночью, чтобы на рассвете скрыться опять. Вот человеку и приходится сносить существование этого таинственного тотема, соблюдающего дистанцию и гордо хранящего безмолвие. Биологические описания сообщают, что барсук — «моногамное и оседлое» животное. Этимология связывает меня с этим животным, но по природе своей я на него непохож.

Пантеры снегов занимаются любовью на белоснежных просторах, как тирольские проводники. Период течки у пантер наступает в феврале. Укутанные в меха, они живут как будто внутри кристалла. Самцы дерутся, самки отдаются, партнеры призывают друг друга. Мюнье предупредил: этого зверя можно встретить лишь на высоте четырех-пяти тысяч метров над уровнем моря и посреди зимы. Наградой за тяготы предприятия, может быть, станет радость явления. Примерно как Бернадетте Субиру в Лурде. У маленькой пастушки в пещере, надо думать, мерзли коленки, однако лицезрение Девы Марии в ореоле божественного света стоило, наверное, всех страданий.

Слово «пантера» звенело, как драгоценность. Ничто не гарантировало встречу с ней. Подстерегать зверя — рискованная задача: может не повезти, и вы никого не встретите. Некоторые не обращают внимания на эту формальность и находят удовольствие в ожидании. Однако, дабы удовлетворяться надеждой, нужно обладать духом философа. Я, увы, не той породы. Я желал во что бы то ни стало увидеть зверя, хоть такт и не позволял мне признаться Мюнье в этом горячем нетерпении.

На горных пантер повсеместно охотятся браконьеры; этот промысел — еще один довод совершить путешествие. Можно было оказаться у тела раненого.

Мюнье показал мне фотографии из предыдущих экспедиций. Мощный, грациозный зверь. Электрические блестки — по меху, лапы внизу — как блюдца, длиннющий хвост — балансир. Пантера приспособилась жить в местах, непригодных для жизни, и карабкаться по утесам. Дух гор, снизошедший на землю, пантера царствовала до тех пор, пока беспредельная прыть человека не заставила ее отступить и спрятаться.

Этот зверь напоминал мне о женщине, отказавшейся следовать за мной. Дочь лесов, царица источников, подруга зверей. Я любил ее и потерял. Инфантильный внутренний взгляд бесплодно ассоциировал воспоминания о ней с недостижимым существом. Весьма банальный признак: когда вам кого-то недостает, мир вокруг принимает его форму. Если мне уготована встреча со зверем, я скажу ей потом, что это именно ее я увидел там, зимним днем на заснеженном плато. Такая магия… Боясь показаться смешным, я не говорил тогда об этом ни с кем из друзей. Но думал без конца.

В путь отправлялись в начале февраля. Для облегчения багажа я нацепил высокогорное снаряжение на себя и уселся в электричку до аэропорта в арктической куртке и в китайских армейских ботинках для длительной ходьбы. Вряд ли следовало так поступать. В вагоне ехали два парня народности фульбе — два прекрасных рыцаря печального образа, и молдаванин, терзавший на аккордеоне Брамса, однако все уставились на меня, одетого в нелепый костюм. Я выглядел экзотичнее всех.

Взлетели. Покрыть за десять часов расстояние, которое Марко Поло преодолевал четыре года, — вот оно, определение прогресса (а стало быть — печали). Мюнье очень по-светски представил нас друг другу в воздухе. Я приветствовал друзей, с которыми собирался провести месяц: гибкую Мари, невесту Мюнье, снимающую кино про животных, влюбленную в дикую жизнь и в скоростные виды спорта, и дальнозоркого Лео, полного сумбурных мыслей, глубокого и потому молчаливого. Мари сняла один фильм о волке, другой о рыси — о зверях-охотниках. Теперь она летела снимать новый — о двух объектах своей любви: пантерах и Мюнье. Лео же два года назад забросил диссертацию по философии и стал адъютантом Мюнье. Тому нужен был в Тибете усердный помощник — сооружать засады, налаживать аппаратуру, коротать вечера. Что до меня, я не представлял себе, какая роль может стать моей… Я неспособен носить тяжести из-за травмы позвоночника, совсем не умею фотографировать и ничего не понимаю в выслеживании животных. Моей задачей было не тормозить других и не чихнуть ненароком, появись вдруг пантера. Мне преподносили Тибет на блюдечке. Я отправлялся искать неуловимое животное, и моими спутниками были чудеснейший из художников, женщина-волчица и задумчивый философ.

— «Банда четырех» — вот мы кто, — произнес я, когда самолет шел на посадку в Китае.

Зато умею пошутить.

Мы приземлились на крайнем востоке Тибета в провинции Циньхай. Серые линии домов Юйшу карабкались на высоту 3600 м. Землетрясение 2010 года стерло этот городок с лица земли.

Меньше чем за десять лет китайцы с их невероятной энергией разобрали завалы и подняли из руин практически все. Фонари, подвешенные к проводам, освещали идеально гладкую бетонную клетку. Автомобили медленно и спокойно циркулировали по линиям, строгим, как на шахматной доске. Город-казарма — образ будущего как непрекращающейся всемирной стройки.

Три дня мы пересекали Восточный Тибет на автомобиле. Мы направлялись на юг Куньлуня по краю плато Чангтан. Мюнье знал тамошние степи, богатые дичью.

— Мы доберемся до железнодорожной линии Голмуд-Лхаса, — сказал он еще в самолете, — и поедем на поезде до городка Будунцюань.

— А потом?

— Будем двигаться вглубь на запад, к подножию Куньлуня, до Долины яков.

— Она так называется?

— Так называю ее я.

Со мной была черная записная книжка. Мюнье взял с меня обещание не указывать никаких названий мест, если я буду писать книгу. Те места нужно хранить в тайне. Раскрой мы секрет, туда бросились бы охотники-опустошители. Дабы не наводить на след браконьеров, мы взяли за правило обозначать места вымышленными именами из личной поэтической географии; достаточно образные, они выходили точными: «долина волков», «озеро Дао», «грот муфлонов». Тибет превращался для меня в карту воспоминаний, не объективную, как в атласах, а способную пробуждать грезы и хранящую тайны безопасных убежищ зверей.

Мы катили на северо-запад через резаные ступени горного массива. Одно за другим мелькали ущелья, утесы на высоте 5000 метров над уровнем моря, обчищенные стадами. Зима наслаивалась на склоны редкими белыми пятнами; свирепствовал ветер. Фирны едва оттеняли обнаженную породу.

Надо думать, с хребтов за нами следили глаза диких зверей, однако из машины ничего не разглядишь, кроме собственного отражения в стекле. Волка не было видно; завывал ветер.

У воздуха был жесткий запах металла, что не располагало ни к прогулкам по горам, ни к возвращению.

Китайское государство осуществило свой давний проект контроля над Тибетом. Пекин перестал преследовать монахов. Есть более эффективный способ удерживать территорию, чем принуждение: гуманитарное развитие и благоустройство. Центральная власть несет комфорт, и протест утихает. А в случае какой-нибудь местной жакерии начальство удивляется: «Вы еще возмущаетесь? Мы же строим вам школы». За сто лет до китайцев подобные эксперименты ставил Ленин с его «планом электрификации». А Пекин принял эту стратегию, начиная с 80-х годов. Революционная логорея уступила место логистике. Цель при этом остается неизменной: подчинение населения.

Дорога пересекала водные потоки по новеньким мостам. Над вершинами торчали телефонные вышки.

Государство затевает все новые стройки. С севера на юг старый Тибет разрубила линия железной дороги. От Пекина до Лхасы, города, вплоть до середины XX века закрытого для иностранцев, теперь сорок часов на поезде. Портрет китайского президента Си Цзиньпина красуется на плакатах. «Друзья мои, я несу вам прогресс — кончайте с этим!» — говорили лозунги. «Человеком повелевает тот, кто его кормит», — утверждал Джек Лондон еще в 1902 году.

Мелькали деревни поселенцев, где цементные кубики служили прибежищем китайцам в хаки и тибетцам в синих комбинезонах. Их копошение воочию подтверждало, что современность есть утрата корней.

Перед такой перспективой боги отступали, а вместе с ними и звери. Можно ли встретиться с рысью в долинах отбойных молотков?

Мы приближались к железной дороге; я дремал, покачиваясь в бледно-голубоватом воздухе. Шкура Тибета обнажена. Ландшафт из гранитных зубцов и землистых плит. На санаторном солнышке температура иной раз поднималась выше минус двадцати по Цельсию. Не питая склонности к казармам, мы ехали мимо передовых китайских деревень; предпочитали монастыри. Однажды мы присутствовали на многолюдном собрании паломников во дворе буддистского храма на окраине Юйшу. Они возжигали благовония перед алтарем. Вокруг громоздились грифельные доски с буддистскими мантрами: «Ом, драгоценность в цветке лотоса».

Тибетцы двигались вокруг этих горок под звуки ритуальных барабанов, которых слегка касались кистью. Какая-то крохотная девчушка протянула мне четки — я перебирал их весь месяц. Спокойно стояло лишь одно живое существо — як. Снаряженный по-военному, он невозмутимо жевал картон. Опираясь на деревянные костыли, копошились в пыли болезные, изуродованные артритом или покрытые язвами люди: они пытались получить преимущества в цикле перерождений. Пахло смертью и мочой. Верующие вертелись в ожидании конца этой жизни. Иногда на первый план выдвигалась группа щеголей, будто с подмостков, — физиономии под Курта Кобейна, меховые одеяния, очки Рэй-Бэн, ковбойские шляпы — этакие жутковатые рыцари большого манежа. Как и все славные цыгане, тибетские любят кровь, золото, драгоценности и оружие. Им приходится, однако, выходить без ружей и кинжалов, потому что Пекин запретил ношение оружия задолго до 2000 года. Диким зверям это разоружение населения принесло пользу — меньше стали палить по пантерам. А с психологической точки зрения эффект оказался катастрофический, ибо мушкетер без шпаги — голый король.

— Эта круговерть, хороводы, — сказал я. — Можно подумать, грифы над трупом…

— Солнце и смерть, — произнес Лео, — разложение и жизнь, кровь на снегу; этот мир — колесо…

В путешествии всегда пригодится философ.

Огромное тело Тибета лежало, будто больное, в разреженном воздухе. На третий день мы пересекли железную дорогу на высоте более четырех тысяч метров. Рельсы шли с севера параллельно асфальтовой трассе. Они уродовали степь. Пятнадцать лет назад, как раз когда начиналось строительство железной дороги, я проехал здесь на велосипеде в направлении Лхасы. Тибетские рабочие с тех пор поумирали от истощения, а яки научились смотреть на проходящие поезда. Я вспоминал о том, с каким трудом вырывал километры у горизонтов, слишком широких для велосипеда. Такие усилия не получалось компенсировать привалами среди альпийских лугов.

В ста километрах к северу, около деревни Будунцюань, мы поднимались по обещанной Мунье Долине яков. Путь теперь тянулся на запад, вдоль застывшей светлым шелком заледеневшей речки с песчаными откосами.

На севере пространство окаймляли ледники гор Куньлунь. Вечером горы краснели и отделялись от неба. На южном горизонте чуть виднелся неизведанный Чангтан.

Дорога привела нас к хижине саманов на высоте 4200 метров. Тишина и свет — что за прекрасное вложение в недвижимость! Именно здесь, на узких горных склонах, обещавших скоротечные ночи, расположился на ближайшие дни наш штаб. Эрозия проковыряла в стенах дыры, сквозь которые виднелась линия хребта, — неврастенический пейзаж… В двух километрах к югу от нашего убежища гранитные своды достигали высоты 5000 метров; завтра мы будем вести наблюдение с этих хребтов, а сегодня они торчали перед нами, наваливаясь всей своей мощью. К северу река крутила в ковше ледника свою паутину шириной в пять километров. Это была одна из трех тибетских рек, воды которых текли не к морю, а утопали в песках Чангтана. Даже природные элементы располагаются здесь в соответствии с буддистской доктриной угасания.

В течение десяти дней каждое утро мы шли по окрестностям широкими шагами (надо было поспевать за Мюнье), пересекая горные скаты. С рассветом поднимались на четыреста метров выше домика, на гранитные гребни. Мы приходили туда за час до восхода солнца. Воздух пах холодным камнем. Температура минус двадцать пять градусов по Цельсию; это не располагало ни двигаться, ни говорить, ни впадать в меланхолию. Ошалелые и преисполненные надежды, мы просто ждали появления солнца. Наступал рассвет; желтое лезвие прорезало ночь, спустя два часа солнце рассыпало свои пятна на скатерти камней с торчащей здесь и там травой. Мир являл собой заледенелую вечность. Казалось, рельефы гор никогда не выйдут из холодного оцепенения. И вдруг огромная, на первый взгляд безжизненная пустыня в лучах подступавшего света оказывалась усыпанной черными пятнами: зверями.

Из суеверия я не говорил о пантере — она появится, когда соблаговолят боги (как я почтительно именовал случай). Мюнье в то утро заботило другое. Он хотел приблизиться к диким якам — их стада мы заметили в отдалении. Он с почтением и ласково говорил об этих животных.

— Яков называют drung, именно ради них я приезжаю сюда.

Мюнье видит в быке душу мира, символ плодовитости. Я рассказал, что древние греки умерщвляли их, дабы преподнести кровь подземным духам, дым — богам, а лучшие куски — властителям. Быки считались заступниками, жертва равнялась молению. Однако Мюнье интересовал золотой век, когда жрецов еще не было.

— Яки живут с незапамятных времен; они — тотемы дикой природы и гуляли по этим стенам в эпоху палеолита. С тех пор они не изменились — как будто храп древности доносится из этих пещер…

Косогоры пестрели огромными копнами черной шерсти яков. Мюнье вперивал в них свой светлый и печальный взгляд. Как будто, грезя наяву, он пересчитывал последних владык, совершавших прощальное шествие по хребту. В XX веке китайские поселенцы практически истребили этих животных — лохматые корабли с несоразмерными рогами. Сегодня можно встретить разве что тени их стад по краям Чангтана и у подножия Куньлуня. С начала экономического подъема в Китае государство активно поощряет животноводство. Полтора миллиарда сограждан нужно кормить, унификация стандартов жизни на планете не могла, конечно, оставить их без красного мяса. Ветеринары скрестили диких яков с домашними видами и создали датонга, гибрид, сочетающий в себе крепость и покорность. Совершенное существо для глобального мира: плодовитое, с ровным характером и послушное, хорошо приспособленное для удовлетворения статистической прожорливости. Размеры особей уменьшались, яки хорошо плодились, однако изначальный вид постепенно вырождался. Совсем немного выживших представителей этой опасной расы по-прежнему выгуливают свою всклокоченную меланхолию по горным отрогам. Дикие яки — хранители мифа. Животноводы государственных хозяйств, бывает, ловят одного из них для обновления одомашненной расы. Мощь, сила, тайна, слава древних дрангов, подобно преданию, уходят из нынешнего бесцветного мира. Человек тоже одомашнился в технологичных западных городах. Отлично мог бы его описать — я сам именно таков и есть. Сидя в теплой квартире, гордо управляю бытовой техникой, листаю интернет-страницы; отказываюсь от буйства истинной жизни.

Здесь не идет снег. Тибет тянет свои сухие ладони к небу, голубому, как смерть. В то утро мы были на посту, на высоте 4600 метров, уже в пять часов. Лежали за хребтом, встававшим над хижиной.

— Яки придут, — сказал Мюнье, — мы на их высоте. Каждое травоядное пасется на определенном уровне.

Неподвижные горы, прозрачный воздух, пустой горизонт. Откуда могло взяться стадо?

Вдалеке на фоне гребня грелась на солнышке лиса, как будто вырезанная по контуру. Возвращалась с охоты? Она растворилась, как раз когда мой взгляд отрывался от нее. Пропала навсегда. Таков первый урок: звери появляются без предупреждения, а потом исчезают, не оставляя надежды увидеть их снова. Нужно благословлять мимолетную встречу с ними, почитать ее за подарок. Мне вспомнились ночи из детства, у Братьев Христианских Школ. Долгими часами мы должны были стоять, обратив глаза вверх, к хорам, и надеяться, что сейчас что-то произойдет. Что именно, священники объясняли невнятно, и неопределенность казалась нам менее соблазнительной, чем футбольный мяч или конфета.

Там, под сводами моего детства, и на этом откосе в Тибете царило одно и то же беспокойство. Смутное и потому не казавшееся опасным, однако не оставлявшее ни на минуту и, следовательно, — не пустячное. Когда кончится ожидание? Но между нефом собора и горами есть разница. Когда стоишь на коленях, надежда не нуждается в доказательствах. Молитва возносится ввысь, к Господу. Будет ли ответ? Существует он вообще? А сидя в засаде, знаешь, чего ждешь. Звери — это явленные боги. Существование их бесспорно. И если что-то случится, это будет награда. А если нет — снимем лагерь и завтра утром вернемся снова. Может, тогда появится зверь — будет праздник. Мы с радостью примем этого незнакомца, он где-то здесь — мы точно знаем, но придет ли он к нам — неизвестно. У тех, кто поджидает в засаде зверя, вера непритязательная.

Около полудня солнце греет сильнее всего. Булавочная головка в бескрайнем пространстве. В полукруглой ложбине у подножия хребта — небольшой кубик. Это наш затерянный сарайчик. Мы расположились на пятьдесят метров ниже плоских вершин; отсюда были хорошо видны каменистые склоны. Мюнье оказался прав: неожиданно появились яки. Они двигались с запада по узкой долине. Осыпи склонов в пятистах метрах от нас пестрят черными пятнами. Яки будто подпирали гору, не давая ей упасть. Приближаться к ним следовало бесшумно: с тыла и против ветра, от глыбы к глыбе. Мы с Мюнье оказались выше стада — на высоте 4800 метров. И вдруг яки бросились назад; теперь они поднимались к хребту так же бодро, как выходили из-за него. Может, заметили наши двуногие силуэты, устрашающие все живое? Яки трусили рысцой по бордовому склону и казались огромными кораблями, погрузившимися по ватерлинию… Или тюками шерсти, которые скользили сами по себе — движения ног были скрыты от глаз подгрудком. Стадо остановилось под перевалом.

— Двигаемся по хребту, — уверенно сказал Мюнье, — мы их догоним.

Мы всполошили улара (тибетскую индейку) и отогнали к северу стадо «голубых баранов» (Pseudois nayaur) — они паслись в глубине долины, а мы и не заметили. Мюнье именовал этих баранов тибетским словом «бархалы»; они, как серны, резвились на каменистых скатах, красуясь скрученными рогами и руном оттенков гризайли. Яки же забрались повыше и там сочли себя в безопасности. Теперь они не двигались.

А мы лежали в сотне метров от зверей на открытом склоне, среди мелких камней. Я разглядывал рисунок лишайника на камнях: кружевные цветы, как на картинках в медицинских книгах по дерматологии, принадлежавших моей матери. Утомившись деталями, я поднял глаза к якам. Они паслись и время от времени поднимали головы, как и я. Два рога медленно разворачивались к небу. Для полного сходства со статуей из Кносского дворца не хватало лишь позолоты… Где-то далеко, на западе, за выходом из ущелья выли волки.

— Поют, — подобрал слово Мюнье. — Их восемь, как минимум.

Откуда он мог это знать? Я различал лишь один жалобный вопль. Мюнье испустил вой. Прошло десять минут — и раздался ответ. Мне никогда не забыть этой невероятной беседы двух живых существ, точно знавших, что им никогда не побрататься… «Почему мы чужие друг другу?» — вопрошал Мюнье. «Чего ты хочешь от меня?» — вторил волк.

Мюнье пел. Волк отвечал. Мюнье замолкал, волк возобновлял песню. Вдруг на гребне самого высокого перевала показался один из них. Мюнье спел в последний раз, и волк побежал по косогору в нашу сторону. Напичканный средневековыми легендами, баснями о Жеводане, историями артуровского цикла, я отнюдь не испытывал радости при виде приближавшегося зверя. Но вид Мюнье успокаивал. Мой друг отнюдь не беспокоился, подобно стюардессе «Эр Франс» в зоне турбулентности.

— Он резко остановится перед нами, — прошептал Мюнье за мгновение до того, как волк застыл в пятидесяти метрах.

Теперь зверь шел по касательной, обогнул нас кружным путем, продвигаясь рысью и держась на одной высоте. Волк повернул к нам голову. Яков лихорадило. Вспуганное черное стадо опять зашевелилось и поплыло по склону. Вот драма жизни в сообществе: покоя нет. Волк исчез, мы углубились в долину, яки достигли хребтов, упала ночь. Волка мы больше не видели. Он растворился в пространстве.

День бежал за днем. В своей хижине мы пытались устроиться поуютней, изводили сквозняки, закупоривали дыры. Выходили перед восходом солнца. Одна и та же мука каждое утро: вытаскивать себя в темноте из спального мешка. И одно и то же удовольствие: пускаться в путь. За пятнадцать минут ходьбы тело разогревалось. День занимался, солнце падало на пики гор, свет стекал по откосам и открывал в конце концов замороженную долину, гигантскую эспланаду, которую снегу было не под силу укутать. Если поднимался шквал, воздух наполнялся удушающей пылью. На лесистых склонах виднелся пунктир следов прошедших стад. Высокая мода природы.

Вместе с Лео и Мари мы шли за Мюнье, который следовал за зверями. Иногда по его приказу мы прятались под линией дюны и ждали антилоп.

— «Дюны», «антилопы», — произносил Мюнье. Африканские слова…

— Эта страна — Эдем. И еще к вашим услугам свежайший воздух…

Солнце сияло, но совсем не согревало. Хрустальный колокол небес сдавливал юный воздух. Холод кусал. Но появлялись звери, и мы переставали об этом думать. Приближения их мы не замечали, они оказывались рядом внезапно, окутанные пылью. Они являлись.

Мюнье рассказывал мне о своей первой фотографии, снятой в двенадцать лет в Вогезах. Снимок косули. «О благородство, о красота простая и истинная», — молился когда-то среди афинских руин на Акрополе юный Эрнест Ренан. А для Мюнье все определила та ночь в Вогезах.

— Я увидел в тот день свое будущее: видеть зверей. Ждать их.

С тех пор он больше времени проводил, прячась за пнями, чем в школе за партой. Отец не слишком его принуждал. Мюнье не сдал выпускных экзаменов и, пока его фотографии не стали продаваться, работал на стройках.

Ученые смотрели на него свысока. Мюнье смотрел на природу как художник. Он ничего не значил для одержимых подсчетами и оценками служителей «царства точного знания». Они окольцовывают колибри и режут чаек, дабы получить образцы желчи; они вписывают реальность в уравнение. Складывают числа. При чем тут поэзия! Углубляет ли это наше знание? Я не уверен…

Наука прячет свою ограниченность за накоплением количественных данных. Стремление исчислить мир издавна почитается за прогресс знания. Но это пустая претензия.

А вот Мюнье всегда интересовало только величие мира. Он славит грацию волка, элегантность журавля, совершенство медведя. Его фотографии — искусство, математика тут ни при чем.

«Твоим клеветникам предпочтительнее наблюдать систему пищеварения тигра, чем обладать полотном Делакруа», — говорил я. Эжен Лабиш в конце XIX века уже предвидел смехотворность самоуверенных претензий науки: «Статистика, мадам, есть наука современная и позитивная. Она высвечивает самые темные факты. Именно благодаря ее кропотливым исследованиям мы теперь точно знаем, сколько вдов прошли по Новому мосту в течение 1860 года».

— Як — владыка, — отвечал Мюнье. — И мне наплевать, что он срыгнул двенадцать раз за утро!

В Мюнье как будто тлела вечная меланхолия. И он никогда не повышал голос — чтобы не испугать вьюрков.

Еще одно утро на пыльных склонах. Шестое. Когда-то здесь была гора, реки перемололи ее в песок. Камни хранят секреты, которым двадцать пять миллионов лет. В те времена эти пространства покрывало море.

Холодный воздух сковывает движения. Небо голубое, как наковальня. Иней тюлем лежит на песке. Легонько нагибая и вытягивая шею, газель ест снег.

Внезапно возник дикий осел. Остановился, настороженный. Мюнье приник глазом к видоискателю. Эта гимнастика схожа с охотой. Мы с Мюнье в душе не убийцы. Зачем губят зверя, который сильнее нас и лучше приспособлен к жизни? Охотник достигает сразу двух целей: бьет живое существо и избавляется от досады, что сам он совсем не так мужественен, как волк, и не настолько статен, как антилопа. Паф! Звук выстрела. «Ну вот, наконец!» — говорит жена охотника.

Нужно понять беднягу: как это несправедливо — быть пузатеньким, когда вокруг бродит столько существ с мышцами, натянутыми, как луки.

Осел не уходил. Если бы мы не видели, как он только что появился, могли бы принять его за песчаную статую. Мы шли над кромкой замерзшей реки в пяти километрах от лагеря. Я рассказывал о письме, которое несколько лет назад получил от г-на де Б., президента Федерации охотников Франции — шляпа с пером, велюровый фрак, — в ответ на статью, где я клеймил охотников. Он именовал меня жалким городским обывателем в мокасинах с кисточками, лишенным чувства трагедии, представлял, как я копаюсь в саду, млею от вида синиц и пугаюсь щелчка затвора. Котик… Я прочитал письмо, вернувшись из путешествия по Афганистану, и, помню, сожалел в тот момент, что одним и тем же словом «охотник» называют человека, убивавшего мамонта ударом копья в живот, и господина с двойным подбородком, выпускающего заряд дроби по жирным фазанам между коньяком и шаурсом. Когда прямо противоположные вещи называются одинаково — это не способствует облегчению мировых страданий.

Бесплодное солнце застыло точкой под сводом ледяного дворца. Странное ощущение — поворачиваешь к светилу лицо и не ощущаешь ласки. Мюнье все водил нас по соседним откосам. Мы не удалялись от хижины больше чем на десять километров. Один раз двинулись к гребням. Другой раз — к реке. Чередовали направления, чтобы встретиться со всеми обитателями этих мест.

Тщеславие в Мюнье без остатка растворила любовь к зверям. Он мало заботится о себе, никогда не жалуется — соответственно и мы не смели заикаться, что устали. Травоядные бродили, подчищая пастбища на границе каменного косогора и зеленого склона. В складке рельефа, где наклон переходил в ложбину, зарождались маленькие источники. Вон цепочка диких ослов, хрупких и грациозных, в одежде цвета слоновой кости, они ступают уверенно и твердо. Вон колонна антилоп, а за ними пелена пыли.

— Pantholops hodgsonii, — в присутствии зверей Мюнье говорил по-латыни.

Солнце превращало пыль в золотую дорожку, переходившую в красную полосу. Разноцветные шкуры зверей мерцали в лучах, создавая иллюзию пара. Солнцепоклонник Мюнье всегда старался встать против света. Перед нами раскидывался тянущийся к небу пейзаж каменной пустыни. Геральдика высокогорной Азии: животные у подножия башни, поставленной на склоне. Проводя дни на выветренных площадках, мы фотографировали видения: хищных птиц, пика (так называют тибетских луговых собачек), лис, волков. Фауна с утонченными манерами, приспособленная к суровым условиям высокогорья.

Высоко поднятая паперть жизни и смерти. Здесь согласно строгим правилам почти незримо разворачивается трагедия: встает солнце, звери гонятся друг за другом, дабы заняться любовью или сожрать жертву. Травоядные по пятнадцать часов в сутки стоят, нагнув головы к земле. Таков их удел, их проклятие: жить медленно, щипать дарованную им скудную растительность… Жизнь хищников — более беспокойна. Их охота трудна и далеко не всегда удачна, но обещает кровавое пиршество, а вслед за ним — сладострастную сиесту.

В этом мире все смертно; плато усеяно тушами, которые разорвали стервятники. Ультрафиолет сжигает скелеты, их вещество снова включается в природный круговорот. Древние греки интуитивно знали, что энергия мира движется по замкнутому кругу — от неба к камням, от травы к плоти, от плоти к земле — и всем этим повелевает солнце; оно дарит тепло и обеспечивает азотный обмен. Тибетская Книга мертвых, Бардо Тхёдол, утверждает примерно то же, что Гераклит и философы, рассуждающие о периодических колебаниях в природе. Все идет, все течет и утекает, ослы прыгают, волки их преследуют, грифы над ними парят: порядок, равновесие, сияющее солнце. Тишина давит. Прямой свет, бьющий сквозь прозрачный воздух. Мало людей. Греза.

Мы пребывали в хрупком и слепящем саду жизни. Мюнье предупреждал, что в этом раю температура — минус тридцать по Цельсию. Жизнь закольцовывается: родишься, бегаешь, умираешь, гниешь, возвращаешься в круг в другой форме. Становится понятной традиция монголов оставлять умерших в степи. Моя мать распорядилась о своих похоронах, а если б не это — я предпочел бы положить ее тело в ложбине на Куньлуне. Его искромсали бы стервятники, а потом их самих перемололи бы другие челюсти… Вещество распределилось бы по другим телам: крыс, ягнятников-бородачей, змей… Осиротевший сын имел бы возможность узнавать мать, видя, как крылья хлопают на ветру, как извивается чешуя, как подрагивают шерстинки на шкуре…

Острый глаз Мюнье восполнял мою близорукость. Его взгляд различал все, о присутствии чего я и не помышлял. «Заставить предмет появиться — важнее, чем осознать его значение», — писал Жан Бодрийяр о произведении искусства. Какой смысл — толковать об антилопах? Вот они — перед нами: сначала едва показываются вдалеке, приближаются, обрисовываются их контуры… Антилопы здесь, но присутствие их зыбко: малейшая тревога — и они исчезнут. Но мы их видели. Это было что-то из области искусства.

Путешествуя с Мюнье от Вогезов до Шансора, Мари и Лео научились лучше различать неразличимое. Иногда они улавливали на пустынном плато среди светлых скал антилопу или луговую собачку, прятавшуюся в тени. Видеть невидимое — это принцип китайского Дао и мечта художника. Что до меня, то я двадцать пять лет топал по степям, но не научился различать и десяти процентов того, что доступно Мюнье. В 1997 году на юге Тибета я встретил волка; находясь на кровле церкви Сен-Маклу в Руане, носом к носу столкнулся с каменной куницей; в 2007 и в 2010 годах я несколько раз натыкался на медведей в сибирской тайге; я даже имел несчастье ощутить, что по моей ляжке ползет тарантул — в Непале в 1994 году. Однако то были случайные встречи, они происходили сами собой, без усилий с моей стороны. Можно до изнеможения мотаться по миру в стремлении его познать и при этом не заметить ничего живого.

«Я много путешествовал, много смотрел и ничего не узнал», — таков был мой новый псалом; я тихонько напевал его на тибетский манер. Резюме моей жизни. Теперь я понимаю, что мы среди невидимых лиц с раскрытыми на нас глазами. Прежнее равнодушие я возмещу удвоенным вниманием, удвоенным терпением. Назовем это любовью.

Я начинал осознавать: сад человеческого бытия переполнен живыми существами. Они присутствуют и не желают нам зла, однако наблюдают за нами. От их бдительности не ускользает ни одно наше движение. Звери охраняют парк, в котором человек играет в серсо. И почитает себя царем. Это было открытие. Не неприятное. Теперь я знал, что не одинок в мире.

Странноватая, чуть склонная к китчу и не слишком прославленная художница начала XX века Серафин де Санлис писала картины, на которых деревья были усеяны широко раскрытыми глазами. В чем-то она была гениальна.

У старого фламандца Иеронима Босха есть гравюра «Лес имеет уши, поля имеют глаза». Он нарисовал глазные яблоки, глядящие из земли, а по опушке леса разбросал человеческие уши. Художники знают: дикая природа смотрит на вас, пока вы этого не ощущаете. А как только человеческий взгляд сосредотачивается на ней, она исчезает.

— Впереди в ста метрах на покатом склоне лиса! — говорил Мюнье, когда мы шли по льду через реку. И я долго сосредотачивался, чтобы увидеть то, что он показывал. Мой глаз уже уловил объект, но разум еще не воспринял его. И я не знал, что вижу зверя. И вдруг — силуэт вырисовывался: оттенок за оттенком, деталь за деталью он вставал передо мной среди скал.

Можно утешиться и порадоваться, что за мной наблюдают, а я ничего не замечаю. «Природа любит прятаться», — говорил Гераклит. Что значат эти загадочные слова? Природа прячется, дабы ее не съели? Потому что сильна и ей нет нужды выставлять себя напоказ? Целостный мир создан не для ублажения человеческого взгляда. Бесконечно маленькое ускользает от нашего разума, бесконечно большое — от нашей алчности, дикие звери — от нашего взгляда. Звери царствуют и, подобно кардиналу Ришелье, шпионившему за народом, следят за нами. Я видел, как они живут, как движутся по лабиринту бытия. Это благая весть. Она делает меня моложе.

Однажды вечером мы пили черный чай на пороге своей хижины, и Мари заметила пелену, поднимавшуюся вихрем в самом низком месте пенеплена (ровной плоскости). Стадо из восьми диких ослов расплывалось вдоль реки в четырех километрах от хижины, идя с востока и направляясь к нам. Мюнье уже был у своего телескопа.

— Equus kiang, — произнес он, когда я поинтересовался научным названием кулана, его именем «для своих».

Ослы остановились на пастбище злаковых растений к северу от нас. В тот день мы почти не видели живых существ в долине, примыкавшей к хижине. Волк, который пел накануне, посеял панику. Звери не танцуют, когда поет волк. Они затаиваются.

Покинув хижину, мы приближались к ослам индейской цепочкой, скрытые аллювиальной насыпью. Над стадом парил королевский орел. Мы достигли каньона, врезающегося в склон, и по сухому руслу, в своих камуфляжных одеяниях, пригнувшись, шли вперед. Ослы нервно щипали траву. Их рыжеватые шкуры, испещренные черными линиями, изысканно смотрелись в пейзаже.

— Фарфор на круглом столике, — сказал Лео.

Куланы, кузены лошадей, не испытали позора одомашнивания, однако китайская армия уничтожала их, чтобы кормить продвигавшуюся вперед армию полвека назад. Эти были выжившими. Мы различали их выпуклые головы, густые гривы, округлые крупы. Ветер раздувал размывку пылью позади их. Животные находились в ста метрах, и Мюнье наводил на них объектив. Вдруг куланов как будто сдуло; они помчались к западу, как ударенные током. Камень скатился нам под ноги. Плато пробило током. Шквалы ревели, свет вспыхивал в пыли, поднятой галопами, кавалькада взбудоражила облака вьюрков, встревоженная лиса удирала со всех ног. Жизнь, смерть, сила, бегство: красота раскалывалась…

Мюнье произнес грустно:

— Моя мечта в жизни — быть совершенно невидимым.

Большинство мне подобных, и я в первую очередь, хотели противоположного: показать себя. Никаких шансов нет у нас приблизиться к зверям.

На рассвете десятого дня мы покинули стоянку и поехали на джипах в западном направлении. Солнце выбеливало землю. «Сердцевина светящихся сумерек», — сказал бы даос. Нашей целью было озеро Аньюголь у подножия Куньлуня в ста километрах от нашей хижины. «Доедем до конца долины, — сказал Мюнье. — Там будут яки». Хороший план на день.

На сто километров по колее понадобился день. С неба стекали черные рельефы гор, вылощенные миллионами зим. Защищенная с севера предгорным ледником, раскрывалась долина. То тут, то там перед нами вставала вершина-шеститысячник. Но кого это могло интересовать? Звери не поднимаются так высоко. Альпинизм здесь не практикуют. Боги покинули те места.

Потоки царапали откосы, как будто вода не хотела стекать вниз, то есть умирать. Температура стояла — минус двадцать по Цельсию; пустыню оживляли движущиеся линии: ослы расплывались в пыли, газели побивали рекорды скорости. Звери никогда не устают. Хищные птицы стерегли норы грызунов. Пересекались пути королевских орлов и балобанов — с путями голубых баранов; средневековый бестиарий в ледяном саду. Волк, тревожно озираясь, мародерствовал около трассы на аллювиальном скате. Звери вовсю резвились на пятитысячной высоте — и это вызывало досаду. Горело в груди.

Пейзаж выстраивался ступенями, как на тибетских картинах, развешенных в монастырях. Великолепие мира располагается на трех уровнях. В небе — вечный лед. На склонах — скалы, где занимается дымка тумана. В долине — пьяные от скоростей звери. За десять дней мы привыкли к встречам с животными. Я упрекал себя, что явления их превратились для меня в обыденность. Думал о Карен Бликсен, авторе самой прекрасной книги о земном рае. Вот она каждый день невозмутимо завтракает у подножия Нгонго, а перед ней вспыхивают розовые фламинго. Наскучивало ли ей это великолепие? Ее «Африканская ферма» — доказательство, что к неописуемому нельзя привыкнуть.

Чангтан, прелюдия моего свидания с любовью, становился все ближе. Я годами кружился вокруг этой башни мира. Между двадцатью и тридцатью пятью годами я бороздил его паперть пешком, на грузовике и велосипеде, но ни разу не проникал внутрь, не бросал даже взгляда через стены. Изрытое плато размером с Францию в сердце Тибета на высоте примерно 5000 метров, переход между Куньлунем на севере и цепью Гималаев на юге. Просторы плато избежали благоустройства, то есть обезображивания техническими сооружениями. Здесь никто не живет, лишь изредка плато пересекают кочевники. Селений нет, дорог нет. Присутствие человека кое-где может обозначаться клокочущим на злобном ветру полотнищем палатки. Даже картография этой высокогорной пустыни приблизительна: на картах XXI века воспроизведены весьма приблизительные ее очертания, зафиксированные исследователями XIX века. О существовании плато Чангтан хорошо бы знать мертвым душонкам, хнычущим, что «мы родились слишком поздно, в мире нет больше тайн» (перефразированные слова Альфреда де Мюссе: «Мы родились слишком поздно, и мир наш слишком стар»)… «Конец приключения». Для тех немногих, кто ищет темные пятна, тайны и приключения существуют. Достаточно толкнуть правильную дверь, пойти по нужной лестнице. Чангтан — вот она, греза. Однако добраться туда — ох, как непросто!

В 60-е годы это пространство бороздил Джордж Б. Шаллер, американский биолог с мировым именем, плейбой американского флота. Он изучал фауну: медведей, антилоп и пантер. Он первым предупредил о браконьерстве на Чангтане. Охотники ставили западни и опустошали плато. Власти, однако, были в доле с убийцами зверей. Американца никто не слушал. Регион объявили национальным заказником лишь в 1993 году, и только в 2000-х запретили там какую бы то ни было охоту. Книга Шаллера стала нашим евангелием, она лежала перед ветровым стеклом автомобиля. Ее название — «Дикая жизнь в тибетских степях», — по словам самого образованного из нас Лео, означало на современном глобалистском языке: «Дикая фауна степей Тибета». Несколько лет назад Мюнье встречался с Шаллером. Мэтр отпустил нашему другу комплимент по поводу его фотографий арктических волков. Мюнье показалось, что король посвятил его в рыцари.

Шаллер стал чем-то вроде наставника нашей экспедиции по двум причинам. Во-первых, он открыл тайны Чангтана. Во-вторых, в 70-е годы совершил пешее путешествие по непальскому Дольпо с писателем Питером Маттисеном. Двое американцев гонялись за голубыми баранами и снежными барсами. Шаллер с ними встретился, а Маттисен — нет. Последний сочинил путаную книгу «Снежный барс», рассказывающую вперемешку о тантрическом буддизме и об эволюции видов. Маттисен был занят главным образом собой. Рядом с Мюнье я начинал понимать, что наблюдение за животными показывает вам собственное же ваше отражение, только перевернутое. Звери воплощают сладострастие, свободу, автономию: то, от чего мы отказались.

В пятидесяти километрах от озера небо приобретало особую чистоту: в нем отражало свой свет зеркало воды. К югу от нас бежало стадо. Я открыл евангелие по Шаллеру и узнал антилоп. В рамке уточнялось тибетское название: «ширу».

— Стоп! — сказал Мюнье, справлявшийся без Шаллера.

Средства передвижения остались посередине колеи. Силуэты антилоп оживляли сушь пейзажа радостными пятнами. Ширу — обречены из-за своего белого с серым руна мягче кашемира. Браконьеры продают шкуры текстильным производствам, глобальному бизнесу. Несмотря на государственные охранные программы, виду грозит уничтожение. Ореол света мерцал вокруг голов ширу. Вспыхнула мысль, и я не стал ее гнать: шествуя по земле, человек способен оставлять за собой пустое место. Мы решили философский вопрос о своей природе: человек — это чистильщик.

Ну, вот, рассуждал я сам с собой, прижимая бинокль к глазам, шерстинки меха этих существ чудесно закручиваются и ластятся одна к другой, и они предназначены украшать плечи человеческих существ, физически ничтожных по сравнению с ширу… Какая-нибудь Люсетта, неспособная пробежать и ста метров, не постесняется надеть на себя кашне из шерсти ширу.

Я лежал на краю колеи, и передо мной расстилалась плоскость из белых камней, идущая под уклон к северу. Мари снимала схватку двух самцов. Они бились рогами — похоже на бряцание фарфора о лакированную деревянную чашу. У ширу острые рога, выгнутые вперед. Они могут проткнуть живот противника, но расколоть череп — едва ли. Наконец мушкетеры разняли рапиры. Победитель побежал за наградой — к самкам. Мари сложила камеру.

— Они дерутся, а потом идут к девицам… Старая история.

Озеро Аньюголь, священное согласно китайскому учению Дао, висит на высоте 4800 метров среди голой степи. Нефритовая гостия на песке. Мы увидели озеро в сумерках, в глубине чаши, с севера обрамленное клыками Куньлуня высотой более 6000 метров и с юга — зубьями Чангтана. За Аньюголем — таинственное плато.

Мы звали этот водоем «озером Дао». Каждое лето здесь собираются паломники. Они придерживаются идеи об изначальном единстве, некоторые исповедуют бездеятельность. Даосизм принес сюда, на территорию буддизма, тонкую китайскую интуицию. Первое учение рекомендует ничего не делать, второе — ничего не желать. Но как сюда занесло нас, людей западных?

Учение Дао возникло в VI веке до н. э. и вскоре забралось на плато Тибета. Кто принес его в эти пределы? Сам Лао Цзы? Традиция представляет Почтенного покидающим мир верхом на буйволе, после того как он написал «Дао дэ цзин». Мне казалось, что призрак его до сих пор вышагивает где-то здесь, уже под лучами XXI столетия.

На западном берегу озера китайские власти поставили ряд строительных бараков для паломников. Там не было ни души, куски толя хлопали на шквалистом ветру. Развевались красные знамена, в небе парили хищные птицы. Воздух был пуст, жизнь замерла. Темнело. Вода среди теней походила на молоко.

Мы разложили спальные мешки в халупах с металлическими перегородками, эффективно охлаждавшими пространство. В семь часов вечера нам удалось ударами ботинок закрыть отваливавшуюся дверь. В сумерках еще бегали газели, скакали пищухи, парили грифы.

«Может ли твоя душа объять единство мира?» — вопрошает десятая глава «Дао дэ цзин». Этот вопрос оказался великолепным снотворным. Он преследовал меня с того момента, как начались встречи со зверями. Мир представал воспоминанием об изначальной силе, рассыпавшейся на множество агрессивных форм. Источник распался, что-то случилось, и нам никогда не узнать, что именно. Стало ли Дао именем начала или именем разделения и множественности? Я открыл первый стих:

Истоки и существа. Абсолют и предметы.

Мистики искали праматерь. Зоологи интересуются потомками.

Завтра мы будем делать вид, что относимся ко вторым.

На юге высилась безымянная гора. Мы заметили ее сразу, как только очутились на озере: внушительная пирамида над кромкой Чангтана. Обосновавшись на берегу, уже на следующее утро мы гуськом двигались к вершине. Добраться рассчитывали за два дня. Судя по карте, пик достигал 5200 метров, с вершины можно было охватить глазом горизонт. «Это будет наша ложа», — как сказал Лео. Вот что нам было нужно: балкон над пространством. Как если бы мы собирались разыграть там сцену из даосской практики: подняться к небу и созерцать оттуда пустоту… Сначала, однако, нужно было преодолеть заледеневшую реку, и мы толкли ботинками фарфор. На другом берегу начинался подъем по гальке.

Мюнье, Мари и Лео шли, задавленные грузом, как шерпы. Провизия, все, что нужно для стоянки, плюс фотографическое оборудование — вес рюкзаков моих друзей достигал тридцати пяти килограммов. Мюнье тащил все сорок. Сверх того, он не расставался со своим культурным багажом и тащил Шаллера. В порядке компенсации я делал по пути быстрые записи замерзавшими чернилами и на привалах читал их товарищам… «Спуски бороздят черные прожилки — подтеки из Божьей чернильницы, когда Он положил перо, очертив мир». Никакого преувеличения: конусообразные обломки высотой в 5000 метров имели форму поставленных на стол чернильниц с забрызганными черным боками. Вдалеке различались пунктирные пятна — яки, казалось, подвешены в воздухе.

Осыпи на склонах выглядели бронзовой обшивкой. Патина отражала свет, мы дышали светом. И шли вперед, ослепленные холодом, омываемые ветром. Мои товарищи опускались на уступы, чтобы передохнуть. Перед нами открывались темные коридоры каньонов. В такие места забираются три породы людей: созерцатели, искатели и охотники. Мы относимся к первой. Каждая долина влекла к себе, но мы не отклонялись от цели. Поставив палатки на высоте 4800 метров в глубине сухой лощины, мы до наступления темноты поднялись еще на двести метров. На самую вершину, венчавшую ледяную долину. В шесть часов на противоположном хребте в километре от нас показался як. Потом второй, третий… Двадцать яков в лучах угасавшего света. Массивные фигуры вырезали зубцы на стенах замка.

Тотемы, дошедшие до нас через века. Тяжелые, мощные, спокойные, неподвижные. Не наших времен! Они не эволюционировали, не скрещивались. Одни и те же инстинкты управляли ими миллионы лет, одни и те же гены кодировали их желания. Они держались — против ветра, против крутизны хребтов, против смешивания, против каких бы то ни было изменений. Сохраняли устойчивость и чистоту. Застывшие корабли времени. Плач доисторических эпох, и каждая слеза становилась яком. Тени на стенах как будто говорили: «Мы — природа, мы неизменны, мы здесь и в вечности. А вы — куда вы двигаетесь? Постоянно меняющиеся, уязвимые с этой вашей культурой, без конца придумываете что-то новое, не можете остановиться… Куда вы идете?..»

На термометре минус двадцать по Цельсию. Люди не могут здесь жить, мы обречены уйти. Для нашего вида недоступна большая часть поверхности земного шара. Мы плохо приспособлены, не адаптированы ни к каким условиям. У нас есть только мозг с его корой, губительным оружием. Он разрешает нам все. Мы сумели заставить мир согнуться перед нашим умом, научились выбирать себе природные условия. Паллиативом нашего бессилия стал разум. А выбор пространства — нашим проклятьем.

Человек разрывается между противоположными стремлениями. Мы не «лишены инстинктов», как утверждали философы-культуралисты. Напротив, мы обуреваемы множеством противоположных инстинктов. За генетически передающуюся недетерминированность приходится платить нерешительностью. Коль скоро гены ничего нам не предписывают, приходится делать произвольный выбор между всеми имеющимися возможностями. Вот она — суета! Проклятие иметь возможность охватить все! Человек страстно стремится к тому, чего боится, хочет преступить то, чего только что добился, мечтает о приключениях, лишь только возвратился домой, но плачет о своей Пенелопе, как только пускается в плавание. Он может сесть на любой корабль и — обречен на вечное недовольство. Он всегда мечтает о «в то же время». Но «в то же время» биологически невозможно, мало того — психологически нежелательно и политически недостижимо.

Ночами на террасе кафе в Пятом округе Парижа я, бывало, представлял себя в тихом домике в Провансе, но направление мысли тут же менялось и уносило меня на пути приключений. Неспособный определить свое единственное место, колеблющийся между покоем и движением, обуреваемый сомнениями, я завидовал теперь якам, замкнутым в строгом детерминизме. Им дано довольство быть тем, что они есть, жить там, где они могут выжить.

Гении среди человечества — это те, кто смог выбрать единственный путь, кто не отклонялся. Гектор Берлиоз считал условием гениальности навязчивую идею. Качество музыкального произведения он определял по тому, насколько выдержано единство мотива. Если хочешь оставить что-то потомкам, не стоит разбрасываться и гоняться за разной добычей.

А вот звери неизменно пребывают в той среде, куда их занесли случайности эволюции. Они запрограммированы выживать в своем биотопе, пусть даже враждебном. Они адаптированы, и потому независимы и свободны, ибо не испытывают желания находиться в другом месте. У каждого животного — своя навязчивая идея.

Температура резко падала, и нужно было уходить. Мы покинули яков. Те продолжали жевать в неподвижности. Хозяева мира — люди, но какие же слабые и истерзанные! Гамлеты, бродящие по крепостным стенам…

Мы вернулись в лагерь, залезли в спальные мешки. Прежде чем застегнуть молнии палаток, Мюнье бросил:

— Не надевайте беруши — могут запеть волки.

Слышать такие фразы — вот для чего я отправился в это путешествие.

Взошла луна, но тепла от нее нет — в палатке все равно минус тридцать.

Сны замерзали.

Подъем в четыре утра. На термометре — минус тридцать пять по Цельсию. Вылезать из мешка кажется глупостью.

Спасение от холода в подобных условиях состоит в строжайшей продуманности действий. Каждый жест должен быть точен, как в сольфеджио: взять перчатку, зашнуровать ботинки внутри мешка, разложить все необходимые вещи в строгом порядке, снять рукавицы, чтобы застегнуть ремень, мгновенно надеть их снова. Стоит чуть помешкать — мороз хватает за конечность и отпускает уже только для того, чтобы укусить за другую. Холод забирается внутрь организма. Тело человека с течением лет не закаляется. Страдания можно уменьшить лишь с помощью точных действий. У Мюнье такой опыт сворачивания зимнего лагеря от Элсмира до Камчатки, что ему, кажется, удается верными маневрами избежать наскоков холода. Лео двигается правильно и бывает готов раньше меня: рюкзак застегнут, одежда прилажена. Мы с Мари не столь толковы, нам больно собираться в холодном помещении, и мы счастливы пуститься в путь. Согласно учению Дао, «движение побеждает холод». И это соответствует первому принципу термодинамики. В то утро в соответствии с указаниями китайской философии и европейской физики мы добровольно трудились изо всех сил.

Мы поднимались по широкому хребту на высоту 5200 метров. Двигались медленно, потому что не были достаточно акклиматизированы. Вершина, маленькая издалека, оказалась плоской каменной промерзшей платформой. В вышине занимался день; глазу открывалось наконец высокое плато Чангтана. На тысячу километров — плоское пространство, прорезанное белыми пятнами; в воздухе дрожит пелена. Горизонт теряется в тумане. Тут и там в пустоте скрывается жизнь.

Я представлял себе нескончаемый путь с востока на запад. Существуют места, само название которых — греза. Например — Чангтан. Такие магические имена, бывает, становятся названиями картин или поэм. Так, поэт Виктор Сегален грезил о недостижимом для него Тибете (он писал «Thibet», через «h»). Поэт видел в нем бездну, где очищается дух. Словом «Thibet» он назвал один из своих сборников, где признавался в любви к недосягаемым землям. Сегалена обуревала Femweh, германская страсть к скитаниям, тоска по местам, куда никогда не доберешься. А у моих ног лежал Чангтан; бесконечное пространство звало к приключениям. Это царство надо было завоевать, проскакать верхом, колонной, со знаменами. Однажды мы вступим на его иссушенную поверхность. Как я был счастлив видеть это плато на такой высоте! Состоялось свидание с тем, что я не должен был узнать.

Мы провели на вершине два часа, но не увидели ни зверя, на даже хищной птицы. Внизу был отводной канал, прорытый бульдозерами китайцев. Возможно, они искали полезные ископаемые?..

— Опустошили регион, — произнес Мюнье. — Как у меня в Вогезах. Отец бил тревогу еще в шестидесятые годы, совсем молодым: он предчувствовал катастрофу. Рейчел Карсон разъясняла вред пестицидов в «Безмолвной весне». Хотя в те времена они еще не были так распространены, страшная угроза еще не вырисовалась, и Рене Дюмон, Конрад Лоренц, Робер Энар проповедовали в пустоту. Отец проявлял упорство, и его считали леваком. Он заболел из-за всего этого — раком печали.

— В его плоти страдала Земля, — сказал я.

— Если угодно, — сказал Мюнье.

А теперь — о богине. Мюнье хотел достичь Дзадё на крайнем востоке Тибета, в верхнем течении Меконга. Оттуда предполагалось добраться до мест, где обитают выжившие пантеры.

— Выжившие от чего? — спросил я.

— От экспансии человека, — ответил Мюнье.

Человек — самое процветающее создание в истории жизни, по определению. Как виду ему ничто не угрожает: он продвигается, покоряет, строит, тяготеет сплотиться в одном месте. Его города поднимаются к небу. «…Воодушевленный/на Земле живет человек», — написал в XIX веке немецкий поэт[2]. Это был прекрасный проект, наивное пожелание. Оно не реализовалось. Замкнутый в своих башнях, человек XXI века рассматривает мир как коллективную собственность. Он выиграл партию, планирует будущее, имеет виды на ближнюю планету, потому что здесь людей слишком много. В скором времени «бесконечные пространства» превратятся в его выгребную яму. Прошло несколько тысячелетий с тех пор, как Бог Книги Бытия (слова Которого были собраны прежде, чем Он онемел), заявил со всей определенностью: «Плодитесь и размножайтесь, заполняйте Землю и покоряйте ее» (I, 28). Со всей ответственностью (и не оскорбляя религиозного чувства) можно заключить, что программа выполнена. Земля «покорена», и наступило время дать отдых первичной форме. Нас восемь миллиардов человек. Пантер осталось всего несколько тысяч. Человечество уже не в гармоничном балансе с остальной частью живых существ.

Мюнье и Лео в прошлом году были на правом берегу Меконга и наблюдали диких зверей около буддистского монастыря. Одно только название оправдывает путешествие. Имена отдаются в нас, мы тянемся к ним, завороженные. Самарканд, например, или Улан-Батор. А для кого-то достаточно слова «Бальбек». Некоторые вздрагивают даже при упоминании Лас-Вегаса!

— Ты любишь названия мест? — спрашивал я у Мюнье.

— Больше — имена животных, — говорил он.

— И какое твое любимое?

— Сокол. Это — мой тотем. А у тебя?

— Для меня священное место — Байкал.

Мы вчетвером поднимались на джипах, совершая тот же двухдневный путь по горным откосам, по которому прибыли сюда. «По аллювиальному склону эпохи голоцена», как сказал бы мой преподаватель геоморфологии в университете Нантер-Париж X. Холодный воздух похрустывал. Наши машины поднимали дымку мореновой пыли, перемолотой ледниками и откладывавшейся миллионами лет. Геологические процессы не предусматривают уборки.

Мы вдыхали шлаки, воздух пах кремнем.

Мари снимала солнце через тянувшийся за стадами шлейф. Улыбалась, созерцая пустоту. Лео налаживал аппаратуру — дорожные толчки вызывали разбалансировку, а он любил, чтобы системы пребывали в порядке. Мюнье бормотал названия животных.

Дорога на Дзадё была вся в рытвинах, и мы двигались медленно. Гранитные выступы служили защитой плато. Трасса шла по возвышению между двумя полосами грязного фирнового снега; мы радовались, что перебрались через перевал. Дальше приходилось часами петлять по извилистой дороге. Земля пахла мерзлой водой. Бесснежная местность, белая от пыли. Между мной и этими пейзажами, лишенными оттенков, песчаными рельефами и суровым климатом зарождалось дружеское чувство. Откуда оно взялось? Я родился недалеко от Парижа, родители приучили меня к атмосфере Туке. Я бывал в родной деревне отца в Пикардии с ее серым небом. Меня научили любить Курбе, мягкие линии области Тьераш и Нормандии. Я гораздо ближе к Бювару и Пекюше, чем к Чингисхану… И тем не менее на склонах Тибета я — дома. Ощущение, как будто открываю свою собственную дверь среди бескрайних степей Центральной Азии: российского Туркестана, афганского Памира, Монголии и Тибета. Я много бывал в этих местах. Поднимался ветер — и я вдыхал воздух родины. Объяснений может быть два: либо в прошлой жизни я был монголом-коноводом — и гипотезу переселения душ подтверждают горящие миндалевидные глаза моей матери; либо огромные плоские пространства отражают состояние моей души. Я неврастеник, вот меня и тянет в степи. Возможно, за всем этим скрывается некая геопсихологическая подоплека, в которой следовало бы разобраться. Согласно подобной теории, люди сообразовывали бы свои географические предпочтения с внутренней предрасположенностью. Легкомысленные любили бы цветочные луга, ищущие приключений — мраморные кручи, мрачные — подлесок Бренны, широкие души — гранитные плато.

Незадолго до того, как ветер донес до нас дегтярный запах железной дороги Голмуд — Лхаса, появился волк. Он трусил, вытянув шею, вдоль склона. Не замедляя хода, оглянулся — удостовериться, что мы не приближаемся к нему. И свернул под прямым углом. Тут выскочили дикие ослы, около сотни. На гигантской сцене разворачивался медленный танец. У каждого свой, строго предначертанный рисунок: волк трусил, ослы бежали; в пятидесяти метрах, в песчаном колосняке, застыла группа антилоп ширу и стадо газелей procapra. Животные соприкасались друг с другом, но не смешивались, ослы неслись, никого не задевая. Звери живут по-соседски, терпят друг друга, но не вступают в приятельские связи. Не стоит все перемешивать — вот разумная организация коллективной жизни.

Волк обошел стадо сзади, держась на приличной дистанции, и удалился по склону. В одну ходку волки могут покрывать расстояние в восемьдесят километров, а этот, казалось, знал, куда направляется. Ослы его заметили. Некоторые поворачивали головы и следили за ним. Ни один не проявлял паники. В мире предопределенности добыча и хищник встречаются и знают друг друга. Травоядным известно, что однажды кто-то из них попадется — такова плата за удовольствие пастись на солнышке. Более вразумительно происходящее объяснил Мюнье:

— Волки охотятся стаей, их стратегия — нападение и истощение жертвы. Одинокий волк не опасен для стада.

Мы приближались к верхнему течению Меконга. У истоков река представляет собой узкий серпантин. Утром в желтой лощине на высоте Белой горы, около фермы, ощетинившейся ритуальными знаменами, мы спугнули на косогоре трех волков. Три головореза пробирались к хребту после схватки. Последний держал в пасти мясо. Собаки рычали до разрыва кишок, но не решались броситься по пятам. Собаки, как люди: ярость у них в голосе, а в животе страх.

Хозяева стояли у двери, вытаращив глаза и всплескивая руками: «Что делать и кто виноват?» — как будто говорили они. А волки продолжали свой путь: безнаказанные, неотвратимые, как солнце, гордые победители. Они поднялись на хребет, самый молодой сожрал кусок, в то время как двое взрослых стояли на страже, с напряженными мускулами, с выпуклыми боками. Прячась за выступом, мы поднимались к ним. Волки исчезли в тот самый момент, когда мы выбирались на гребень. Сова хлопала крыльями, тявкала лиса, газели выбривали склон, но — никаких волков.

— Они тут, недалеко, — прошептал Мюнье.

Отличное определение дикой природы: то, что еще здесь, когда его уже не видно. Осталось воспоминание о трех отчаянных существах, двигавшихся рысью в рассветных лучах под лай собак, которые исчезали в поисках новой добычи. Четверть часа назад волки пели, отвечали на призыв, доносившийся с севера.

— Они идут к своей стае. У них есть точки сбора, — сказал Мюнье. — Когда вижу волка — меня переворачивает.

— Отчего?

— Эхо диких времен. Я родился в перенаселенной Франции, где мощь иссякает и пространство сжимается. Если во Франции волк убивает овцу — животноводы устраивают демонстрацию. Вывешивают плакаты: «Долой волков!»

Волки! Не живите во Франции, в этой стране слишком любят пасти стада. Народ, которому нравятся девушки в военной форме и банкеты, не может перенести, чтобы владыка ночи разгуливал на свободе.

Фермеры возвращались на ферму, пиная по дороге мастифов. На земле газель мчится, волк рыщет, як ворочается, стервятник выслеживает, антилопа исчезает, пищуха греется на солнце… А собака расплачивается за всех.

Любовь на склонах гор

Трасса подошла к притоку, вьющемуся по плато на высоте примерно 5000 метров. По краям долины торчали известняковые башенки. Стены испещряли гроты — будто черные слезы…

— Вот царство пантер, — произнес Мюнье.

До овчарни, где он планировал разместить базовый лагерь, оставалось еще сто километров.

На пике над трассой появился манул, Otocolobus manul: мохнатая голова, клыки наподобие шприцев; желтые глаза добавляют демонического блеска плюшевому очарованию. Все хищники угрожают этому небольшому коту. Он как будто обижается на эволюцию, наделившую его такой боевитостью и одновременно столь симпатичным телом. «Посмейте только приласкать меня, — говорит его гримаса, — вцеплюсь вам в горло». Над манулом на гребне стоял голубой баран, зубцы хребта служили оправой завиткам рогов. Звери следили за миром, как гаргульи, присматривающие за городом с башен. А мы ходим внизу и не подозреваем об этом. Целый день у нас гимнастика. Замечаем зверя, жмем на газ, карабкаемся, нацеливаем объективы. И только мы готовы — никого нет.

Я не смел говорить об этом с Лео, но было очевидно, что Мюнье и Мари любят друг друга. Тихо, не демонстрируя любовь. Он — большой, скульптурный, обладатель всех ключей к природе — поклонялся тайне пластичной гордой девушки. Она, великолепно гибкая, молчаливая, восхищалась мужчиной, который владел столькими секретами, но не посягал на ее загадку. Два молодых греческих бога, воплотившихся в двух прекрасных священных животных. Я был счастлив видеть их вместе, при том что они лежали в колючих кустах при температуре минус двадцать…

— Любить — это значит неподвижно оставаться друг рядом с другом часами, — говорил я.

— Мы созданы для засад, — подтверждала Мари.

В то утро она сняла видео с манулом, а Мюнье изучал складки горы, определяя, какая из луговых собачек погибнет сегодня на этой арене.

Для Мюнье неприемлемо отношение человека к природе, но к некоторым своим ближним он все же испытывает нежность. Она направлена на вполне определенных, конкретных счастливцев. Меня восхищал этот прицельный поток любви. Честное ее употребление.

Мюнье очень сострадателен, но не считает себя гуманистом. Он предпочитает зверя в окуляре бинокля человеку перед собой и отнюдь не ставит человека на вершину пирамиды живых существ. Он знает, что наш вид, явившийся в земной дом недавно, считает себя владыкой и утверждает свою власть убийством всех, кто не есть он.

Мой товарищ посвящал свою любовь не абстрактному понятию «человек», а реальным живым существам: зверям и Мари. Плоть, кости, шерсть, кожа. Прежде чем чувствовать, ему нужно было ощущать что-то руками.

Любовь в лесу

Я тоже любил когда-то. Любовь захватила меня, и все прочее исчезло. Спокойная, светлая девушка жила в лесных Ландах. Вечерами мы гуляли среди деревьев. На болотах разрослись посаженные полтора века назад сосны, им было хорошо за дюнами. От сосен исходил острый горячий запах: пот мира. Дорожка была упругой, мы ступали мягко. «Нужно двигаться шагами сиу», — говорила она. Мы видели зверей, птицу, косулю. От нас удирала змея. Люди Античности — мраморная мускулатура, белые глаза — считали, что, если приходят звери, это является бог.

«Он ранен и не может убежать, он его заметил, он погибнет». Такие фразы я слышал постоянно в течение месяца. В тот вечер бродячий паук — «тарантул», говорила она, — загнал какое-то рогатое насекомое за лист папоротника. «Он впустит ему смертельную дозу, а потом сожрет». Она знала такие вещи, как и Мюнье. Откуда эта интуиция? Какое-то древнее знание. Чутье на природу дается некоторым без специального обучения. Они провидцы и проникают в загадки устройства вещей там, где ученые возятся с изучением лишь одной детали целого. Когда раскрывался песчаный колосняк, она говорила: «Цветок молится своему божеству, солнцу». Она спасала муравьев, унесенных водой по канавке, улиток, запутавшихся в колючках, птицу со сломанным крылом. Глядя на скарабея, говорила: «Он — с герба, его надлежит почитать, он — часть мироустройства». Однажды на паперти церкви Сен-Северен в Париже ей на голову сел воробей. Пришла мысль: достоин ли я женщины, на которую птицы садятся отдохнуть. Она была жрицей, и я следовал за ней.

Мы жили в сумеречных лесах. У нее было коневодческое хозяйство, несколько десятков гектаров в Ландах, к западу от дороги, колдобины которой казались лучшей гарантией уединения. Она соорудила из сосны хижину за лесной опушкой. Центром владений был пруд. Вокруг него отдыхали кряквы; пили лошади. Сквозь песок прорастала густая трава, на ней топтались животные. В хижине было все, что нужно: печка, книги, ружье «Ремингтон 700», все необходимое для приготовления кофе, навес, чтобы этот кофе пить, и помещение для седел, где пахло травой. Царство сторожил босерон, французская овчарка, точеная, подтянутая, как курок «Беретты 92». Пес был расположен к тем, кто вел себя почтительно. Но загрыз бы любого нежелательного пришельца. Я этой участи избежал.

Иногда мы сидели на дюнах. Океан гневался и подрагивал, волны обрушивались снова и снова, никогда не уставая. «Какой древний спор — между морем и землей…» Я произносил что-то в этом роде, а она не слушала.

Ее волосы пахли самшитом, я утыкался в них носом и слушал, как философствует она. Человек появился на Земле несколько миллионов лет назад. Он обосновался без приглашения, как только был поставлен стол, появился лес, в котором блуждали звери. Неолитическая революция, как положено революции, обратилась к террору. Человек провозгласил себя главой политбюро всего живого, прорвался к вершине лестницы и нафантазировал кучу догм, чтобы узаконить свое господство. Все они защищали лишь одно: его самого. «Человек, — говорил я, — это похмелье Бога!» Но она не любила хлестких формул. Упрекала, что я палю петардами вхолостую.

Теперь на дюнах Тибета я излагал Лео идею, позаимствованную у нее. Звери, растения, одноклеточные существа и кора головного мозга — проявления одной и той же поэтической сути. Она говорила о первичном супе: четыре с половиной миллиарда лет назад праматерия сбивалась в воде. Целое предшествовало частям. Что-то формировалось в той похлебке. Одно отделялось от другого, происходили бифуркация форм и усложнение каждой из них. Каждое живое существо она почитала как осколок единого зеркала. Подбирала зуб лисицы, перо цапли, хоботок каракатицы и шептала, разглядывая эти остатки: «Мы происходим из Того же».

Стоя на коленях среди дюн, она говорила: «Этот догонит свою стаю, его просто привлек сок заячьей капусты, а другие пошли более коротким путем».

Речь шла о муравье, который спешил за процессией, сделал крюк к желтому бутону. Откуда бралась ее нескончаемая нежность к подробностям жизни зверей? «Как они стремятся все сделать хорошо, — говорила она, — как они точны. А мы, люди, — несерьезны».

Летом небо было светлым. Ветер приводил зыбь в беспорядок, за облаком тянулась кильватерная струя. Воздух становился горячим, а песок влажным. Пляж — сплошь человеческие тела. Французы потолстели. По вине экранов? Начиная с 60-х годов общество ведет сидячий образ жизни. А с появлением компьютеров тело и вовсе застыло: это картинки бегут перед ним.

По небу пролетал самолет с рекламным флажком сайта любовных встреч. «Можно представить себе пилота: вот он облетает пляж и замечает свою жену, лежащую рядом с господином, которого она нашла на сайте», — сказал я.

Она не отрывала глаз от чаек, паривших на ветру прямо к солнцу.

Мягкими шагами мы возвращались в хижину. Теперь ее волосы пахли воском. Шелест деревьев был для нее полон смысла. Листья служили алфавитом. «Птицы не демонстрируют свой голос из мелкого тщеславия, — говорила она. — Они поют только патриотические гимны или серенады: я у себя, я тебя люблю». Мы возвращались в хижину, она откупоривала бутылку вина с туманных берегов Луары, засыпанных песком. Я пил, по жилам растекался красный яд. Во мне поднималась ночь. Кричала сова-сипуха. «Я ее знаю, она местная; гений ночи, главнокомандующий всех мертвых деревьев». Одним из ее любимых занятий было перестраивать классификацию живых существ: не по линнеевской структурной модели родства, а поперек нее, так чтобы животные и растения соединялись вместе. В ее системе действовали гений пожирательства, объединявший акул и растения-хищников, гений взрыва — он определял суть паука-скакуна и кенгуру; гений долгожительства — суть черепах и секвойи; гений скрытности, воплощенный в хамелеоне и палочниках. Если живые существа обладали одними и теми же талантами, становилось не важно, что они не принадлежат к одному и тому же биологическому филуму. «Кукушка и лютик жгучий, — заключала она, — с их умением приспособиться и тонким знанием своих жертв, больше похожи друг на друга, чем на некоторых членов их собственных семейств, с которыми у них нет ничего общего». Живой мир разворачивал перед ней коллекцию стратегий войны, любви и движения.

Она вставала и приводила лошадей домой. Прерафаэлитское видение: неторопливая, непреклонная, светлая и точная в движениях женщина, шагающая под луной в сопровождении кота, гуся, собаки, лошадей без недоуздка. Под звездами недоставало только пантеры. Все они скользили с высоко поднятыми головами, неощутимо и беззвучно, не задевая друг друга; идеально выстроенные, на идеальном расстоянии друг от друга, точно знающие, куда идти. Организованный отряд. Звери, подобно рессорам автомобиля, отвечали на малейшее движение хозяйки. Она была сестрой святого Франциска Ассизского. Если бы она верила в Бога, приобщилась бы к ордену бедности и смерти, к мистическому ночному коммунизму, где к Господу обращались бы без посредничества духовенства. Впрочем, то, как она обходилась с животными, и было молитвой.

Я ее потерял. Она отказалась от меня, потому что я отказывался предаться любви к природе и утратить свободу. Мы жили бы с ней в глубоком лесу, в хижине или среди каких-нибудь руин, сосредоточившись на созерцании животных. Мечта растаяла, и я увидел, как она уходит. Так же тихо, как приблизилась, бок о бок со своими зверями в сумеречном лесу. Я вновь пошел своей дорогой, пустился в путешествия, прыгал с самолета на поезд и кричал на бесконечных конференциях (и проникновенным голосом), как важно человеку перестать суетиться. Я носился по земле, и всякий раз, когда встречал зверя, передо мной неизменно вставало ее ускользнувшее лицо. Я следовал за ней повсюду. Когда Мюнье на берегах Мозеля рассказал мне о пантере снегов, он и не подозревал, что предлагает мне обрести ее вновь.

Когда я встречался со зверем, мне являлась моя единственная любовь, воплотившаяся в пантеру. Каждая из встреч — подношение воспоминанию о ней, которое отступало все дальше и дальше.

Дыхание прерывается

После Дзадё трасса пересекла ущелье на высоте 4600 метров. Теперь мы находились в овчарне Бапо на левом берегу Меконга в пятистах метрах от берега реки. Это место мы назовем потом Каньоном пантер. Три самановых сарайчика размером с пляжные домики; входить приходилось гуськом, вдавившись в карст. Белые хребты, изъеденные бордовыми пятнами, поднимаются более чем на 5000 метров и открываются на огромные пологие склоны, где пасутся стада. Ниточка заледеневшей воды просачивается сквозь стены и рисует три меандра, прежде чем впадает в реку. Путь до берега составляет двадцать минут; домашние яки каждое утро проделывают его в надежде, что сегодня пастбище будет слаще, чем вчера.

Водопровода нет, электричества нет, отопления нет. Ревет ветер. Усердные собаки истово охраняют пределы. По склону, параллельно реке, бежит трасса, иногда по ней приносит кого-нибудь. Для хозяина яков джип — единственный способ оказаться в современном мире, в Дзадё, расположенном в пятидесяти километрах восточнее.

Семья кочевников проводит здесь зиму, спокойно перенося ночные температуры ниже минус двадцати по Цельсию и владычествуя над двумя сотнями яков. Люди ждут весны, когда стихнет ветер. А утесы — это рай для пантер. Во впадинах и складках можно прятаться. Яками и голубыми баранами можно питаться. Что же касается людей, они тут не слишком хитры. Наша четверка собиралась провести здесь десять дней.

Тела у детей — сухие, как плети. Красивый разрез глаз и белые зубы. Нервная подвижность спасает их от холода. Шестилетний Гомпа и две его старших сестры — Жиссо и Джиа — на рассвете водят стадо на луга, а вечером возвращают его домой. Весь день дети носятся по горам на ветру и командуют животными, которые больше них в шесть раз. За свою десятилетнюю жизнь они встречали пантеру, по крайне мере, однажды. По-тибетски снежный барс зовется «саа»; малыши произносят это слово очень отчетливо, как междометие, с характерной гримасой. Указательные пальцы при этом подносятся ко рту, обозначая клыки. Здесь детей не укладывают спать сказками Перро. В долине Верхнего Меконга, случается, пантера уносит младенца, сказал их отец.

Туже, глава семьи, пятидесяти лет, предоставил нам самое маленькое из своих строений. Соблюдены все условия люкса: дверь выходит на утесы, где бродят звери. Собаки держатся миролюбиво, печка согревает комнату. Один час в день, на самом теплом солнышке, в речке напротив лагеря течет вода. Дети иногда наведывались к нам. Долгие часы холода, спокойствия и безлюдья, неподвижный пейзаж, застывшее небо, строгий геологический порядок гор вокруг и холод — неизменность наших дней была гарантирована. И мы понимали свой шанс.

Форсированные марши чередовались с часами, похожими на зимнюю спячку.

Вечером мы ходили в гости к семье в соседний домишко. За деревянной дверью висела теплая влага. Мать сбивала чай с маслом, в тишине слышался ритм. На Тибете семейная комната — это теплое пространство, чтобы прятаться в непогоду, когда идет град. Тут спала кошка с разбавленной кровью пантеры в жилах. Вольную охоту и удовольствие пустить кровь яку кошки сменили на похрапывание в тепле. Рысь, отдаленный их родственник, ведет дикую жизнь, предпочитая муки оцепенению. Будда посверкивал позолотой в свете масляной лампы, легкий гул в воздухе гипнотизировал, так что мы могли подолгу в упор смотреть друг на друга, не произнося ни слова. Желания исчезали. Верх брал Будда с его неприятием суетного бытия: он погружал в состояние онемения. Отец перебирал четки. Время шло. И молчание было знаком почтения по отношению к нему.

А утром мы пускались в путь по каньону. Мюнье расставлял нас по уступам скалы или на вершине хребта над ущельем. Иногда мы делились на две группы, Мюнье уводил Мари в соседнюю складку. Вдалеке тряс белой шевелюрой Меконг.

Мы ждали, что явится та, ради кого забрались сюда, пантера снегов, ирбис, согласно научному названию. Владычица, оказавшая милость этому каньону. Мы пришли лицезреть ее явление миру.

Искусства и звери

На Земле сейчас пять тысяч ирбисов. Человеческих существ, одетых в меховые манто, статистически больше. Пантеры снегов обитают в центральном массиве афганского Памира на Восточном Тибете, от Алтая до Гималаев. Среда их обитания совпадает с картой исторических авантюр на плато высокогорной Азии. Экспансия монгольской империи, психопатические рейды барона Унгерн-Штернберга, путешествия монахов-несторианцев через Синьцзян, усилия по советизации окраин СССР, археологические раскопки Поля Пейо в Туркестане — все это происходило в ареале расселения ирбисов. Люди вели себя там, как настоящие дикие звери. Что касается Мюнье, он обследовал восточный край этой зоны уже четыре года. Но шансы встретиться с миражом на пространстве в четверть Евразии оставались невелики. Вот если бы мой друг специализировался на портретах людей — его ремесло ожидало бы большое будущее. Полтора миллиарда китайцев против пяти тысяч пантер! Этот парень, на самом деле, ищет трудностей.

Стервятники, сменяя друг друга, несли свою погребальную службу. Гребни гор раньше всех приветствовали день. Сокол благословлял долину с высоты. Меня гипнотизировала смена караула хищных птиц. Они присматривают, чтобы все на земле происходило, как следует: чтобы смерти доставалась положенная порция живого, которое обеспечивает кому-то пропитание. Внизу, на огранявших ущелье крутых склонах, паслись яки. Невозмутимый Лео лежал в засаде среди мерзлой растительности и рассматривал сквозь очки каждую скалу. Мне недоставало его дотошности. Терпение имеет свои границы, у меня они проходили где-то в долине. Я размышлял о расположении зверей на ступенях иерархии этого царства. Пантера пребывала на самом верху, невидимость подтверждала ее высокий статус. Она царствовала и не нуждалась в том, чтобы показываться. Волки представали вероломными принцами, яки — толстыми, укутанными буржуа, рыси — мушкетерами, лисы — провинциальными дворянчиками; голубые бараны и ослы воплощали народ. Хищные же птицы символизировали духовенство, они ведали небом и смертью, им присуща двусмысленность. Церковники в ризах из перьев, они ничего не имели против, если бы с нами что-то стряслось…

Каньон вился между башенками, утыканными гротами, арками и покрытыми рваными тенями. Пейзаж серебрился на солнце. Ни дерева, ни лужайки. Хочешь мягкости ландшафта — сбавляй высоту.

Хребты гор не сдерживали ветра. Он выстраивал облака и управлял вспышками небесного света. Картины с привидениями в духе Людвига II Баварского, исполненные китайским гравером. По склонам скользили голубые бараны и золотые лисы, пересекая дымку тумана и придавая композиции законченность. Мы любовались полотнами, созданными миллионы лет назад силами материи земли, силами жизни, разрушения…

Понимать искусство я учился, разглядывая пейзажи. Чтобы оценивать красоту форм, нужно воспитывать глаз. Изучая географию, я узнал, что такое наносные почвы, котловины ледников. Школа Лувра приобщила меня к нюансам фламандского барокко и итальянского маньеризма. Я не думаю, что творения людей стоят выше совершенных рельефов, а флорентийские девушки грациознее бхаралов (голубых баранов). С моей точки зрения, Мюнье в такой же степени художник, в какой и фотограф.

Что же касается пантер и семейства кошачьих, я знал их только по изображениям художников. О картины, о времена! В римскую эпоху животные бродили вдоль южных границ Империи, воплощая дух Востока. Клеопатра делила с пантерой сан царицы окраинных земель. Мозаичники создали множество изображений зверей на полах домов в Волюбилисе, Пальмире, Александрии; пантеры танцуют там орфические пляски со слонами, медведями, львами и лошадьми. Пятнистая шкура — «пестрое платье», как называл ее Плиний Старший в I веке н. э., — являлась символом мощи и сладострастия. Плиний с уверенностью утверждал, что «звери эти весьма горячи в любви»[3]. Проходила пантера — а римлянин уже воображал ковер, на котором будет кувыркаться с рабыней.

Прошло тысяча восемьсот лет, и кошки стали очаровывать художников-романтиков. На Салонах 1830-х годов публика эпохи Реставрации открывала для себя дух дикой природы. Делакруа писал хищников, вцепляющихся в лошадиные шеи. Его образы неистовы: мускулы, жар, пыль, вздымающаяся сквозь пастозную живопись. Романтики влепляли пощечины классицистической умеренности. Делакруа, впрочем, удавался и отдыхающий тигр, чье мощное тело предавалось неге перед кровавой охотой. Живопись, прежде воспевавшая девственность, отныне упивалась дикостью.

У Жана-Батиста Коро есть картина «Вакханка с пантерой». Пропорции нарушены. Младенец Вакх верхом на пантере направляется к лежащей женщине. В странной, как будто хромающей картине проступает мужской страх. Опасная двусмысленность: мужчине совсем не нравится, что мурлычущее чудовище становится игрушкой для младенца и пышнотелой вакханки. Женщина опасна. Ей ни в коем случае нельзя доверять. Изображая пантеру, художник имел в виду роковую фею, обутую в сапоги жестокую Венеру! Известно, что для хищниц мужчина — на один зуб, их красоты следует опасаться. Такой породы была миледи в «Трех мушкетерах» Александра Дюма. Оскорбленная деверем, она однажды «испустила глухое рычание и отпрыгнула в угол комнаты, как пантера, которая приседает, прежде чем броситься»[4].

Конец позапрошлого века вдохновлялся мифом о Мелюзине. Не вполне уравновешенный бельгийский художник-символист Фердинанд Кнопф в 1896 году создал таинственное полотно «Ласки». Пантера с головой женщины ласкает своего уже побледневшего любовника. Страшно себе представить участь юноши.

Хищники — не редкость и в струистых творениях прерафаэлитов. Принцессы в дезабилье или утомленные полубоги выступают в слащавом свете, сопровождаемые пантерами, манекенами в пятнистых шкурах. Этих художников интересовала лишь красота мотива. Эдмунд Дюлак и Брайтон Ривьер превращали зверей в прикроватные коврики, дабы в полной безопасности предаваться сверхизощренным грезам.

Потом звериная мощь пантеры стала наваждением художников ар нуво. Совершенство этой породы так отвечало идее эстетизации мускула и стали. Пьер Жув согнул пантеру, как лук. Она становилась оружием, больше того — превратилась в Бентли Поля Морана. В ней воплощалось совершенное и беспредельное движение, освобожденное от силы трения. В отличие от ягуара, пантера не врезалась в дерево. В предельно вылощенных скульптурных образах Рембрандта Бугатти и Мориса Проста кошка вышла из лаборатории эволюции и свернулась у ног брюнетки 1930-х годов, держащей бокал шампанского перед маленькими острыми грудями.

Спустя еще сто лет мотив «леопард» появился на сумках и обоях в Палава-Ле-Фло. У каждого возраста — своя элегантность, каждая эпоха делает, что может. Наша загорает в плавках.

Мюнье не равнодушен к тому, как искусство обращается со зверями. Он и сам борется за то, чтобы не забывали о диких зверях. Прямолинейные умы упрекают нашего друга в том, что его интересует лишь чистая красота. В эпоху всеобщей тревоги и морализации это рассматривается как преступление. «А где посыл? — настаивают они. — Где про таяние льдов?» А в книгах Мюнье волки носятся по бескрайним арктическим пространствам, японские журавли смешиваются в своем танце, а медведи, как снежные шары, растворяются в тумане. Ни одной черепахи, задушенной пластиковым пакетом, — только звери и их красота. Еще немного, и можно подумать, что пребываешь в Эдеме. «Меня обвиняют в эстетизации мира зверей, — возражает Мюнье. — Но о катастрофе свидетельствуют многие! Я же ищу красоты и возвращаю ей свой долг. Таков мой способ защищать ее».

Каждое утро мы ждали в нашей долине, что красота спустится по Елисейским Полям.

Явление первое

Мы знали — она бродит вокруг. Иногда я видел ее… Но оказывалось — это всего лишь скала, всего лишь облако. Я жил в ожидании. Находясь в 1973 году в Непале, Питер Маттисен так ни разу и не увидел пантеру… Если его спрашивали об этом, он отвечал: «Нет! Не правда ли, чудесно?»[5] А по-моему, my dear Peter, это вовсе не было «чудесно»! Не понимаю, как можно радоваться разочарованию! Просто уловка разума. Нет, я хотел увидеть пантеру, я приехал сюда ради нее. Ее появление должно было стать моим подношением женщине, с которой я расстался. Пусть моя вежливость или лицемерие означали для Мюнье то, что я шел за ним из одного восхищения его фотоработами, — на самом деле я жаждал пантеры. У меня были на то свои собственные, интимные причины.

Трое друзей, не отрываясь от окуляра, оглядывали местность. Мюнье мог целый день снова и снова рассматривать камни, сантиметр за сантиметром. «Достаточно заметить след мочи на скале», — говорил он. Встреча произошла на второй день пребывания в каньоне, когда мы возвращались к жилищу тибетцев. Слабый свет еще струился с неба. Мюнье увидел ее в ста пятидесяти метрах к югу от нас. Он передал мне подзорную трубу, точно указав место, куда целиться. Я, однако, долго присматривался, пытался понять, на что смотрю. Просто зверь, живой, мощный, но неизвестный мне. Сознанию требуется время, чтобы обработать неизвестное. Глаз видит реальность, а мозг отказывается ее принять.

Она лежала у подножия выступа уже темневших скал. Отдыхала, скрытая кустами. Ручеек вился по ущелью в ста метрах ниже. Можно было пройти в одном шаге и не заметить ее. Мистическое видение. Память о первом появлении стала священна и была сродни таинству.

Пантера подняла голову, втянула воздух. На ней была вся символика тибетского пейзаж. Одеяние, инкрустированное золотом и бронзой, говорило о дне и ночи, о небе и земле. На нем были хребты и фирны, тени ущелья и хрусталь неба, осенние склоны и вечный снег, колючки на косогорах и кусты полыни, тайна бурь и серебряные тучи, золото степей и саван ледников, смертная мука муфлонов и кровь серн. Целый мир развертывался на шкуре зверя. На мантии-образе. Пантера, дух снегов, одевалась вместе с Землей.

Я подумал, что она маскируется под пейзаж, однако при виде нее исчезал как раз пейзаж. Кинематографический эффект наезжания камеры: всякий раз, когда глаз падал на зверя, все вокруг отступало, полностью рассеивалось в его чертах. Возникшая из пространства, пантера становилась горой и выходила из горы. Она явилась, и мир исчез. В ней воплощалось греческое Physis, латинское natura, понятие, которое в религиозном духе определял Хайдеггер: «То, что возникает из самого себя и таким образом появляется»[6].

Короче, огромная пятнистая кошка выпрыгнула из небытия и заняла свое место в пейзаже.

Мы не уходили до ночи. Пантера безмятежно дремала. Другие животные рядом с ней кажутся бедными созданиями, которым все время что-то угрожает. Лошадь брыкается, стоит вам шелохнуться, кошка удирает при малейшем шуме, собака вскакивает, почуяв незнакомый запах, насекомое скрывается в убежище, травоядное боится любого шевеления за спиной; даже человек не забывает оглядеться, входя в комнату. Параноидальный страх — условие выживания. А пантера уверена в своем могуществе. Она отдыхала, абсолютно независимая, неприкосновенная.

В бинокль было видно, как она потягивается. Укладывается снова. Владычествует над жизнью. В ней прячется гений места. Ее присутствие означало власть. Мир служит ей троном, зверь подчиняет себе пространство, где пребывает. Вот оно — воплощение таинственного понятия «тело короля». Истинный суверен довольствуется тем, что существует. Он избегает действия и тратит себя только на явление. Само его бытие составляет основу могущества. Это президенту в демократиях нужно без конца суетиться: это он — главный аниматор хоровода.

В пятидесяти метрах бесстрашно паслись яки. Они не ведали, что неподалеку на скалах распростерлась их убийца; они были счастливы. Для добычи психически непереносима мысль о близости смерти. Жить можно, только если не знаешь об опасности. У всех живых существ есть врожденные шоры.

Мюнье передал мне очки с самыми сильными линзами. Я впивался в зверя, пока глаза мои не высохли от холода. Черты пантеры сходились в линию силы. Животное повернуло голову. Глаза застыли на мне. Два горящих и холодных кристалла презрения. Пантера встала, вытянула шею к нам. «Заметила нас, — подумал я. — Что будет делать? Прыгнет?»

Она зевнула.

Вот такое впечатление производит человек на тибетскую снежную пантеру.

Повернулась к нам спиной, потянулась и исчезла.

Я вернул очки Мюнье. Это был самый прекрасный день в моей жизни с того момента, как я умер[7].

— Теперь долина не такая, как была, — произнес Мюнье. — Мы теперь видели пантеру…

Мюнье тоже был роялистом, то есть веровал, что явление Существа освящает место. Мы спускались в ночи. Я ждал видения и получил его. Ничто во всем мире не могло отныне сравниться с этим животворящим присутствием. И ничто — в глубинах моей души.

В пространстве-времени

С того дня мы каждое утро взбирались вверх, не удаляясь от жилья тибетцев больше чем на шесть километров. Мы знали, что пантера где-то здесь, мы могли встретить ее снова. Мы лазили по хребтам, бродили, искали следы, сидели в засаде — подобно охотникам в сафари. Иногда мы делились на группы и, общаясь по рации, обменивались результатами поисков. Мы ловили едва заметные движения вокруг. Внезапный взлет птицы, например…

— В прошлом году, — рассказывал Мюнье, — я отчаялся увидеть пантеру. Сворачивал уже стоянку, как вдруг весь хребет всполошил большой ворон. Я стал за ним наблюдать, и тут появилась пантера. Ворон предупредил о ней.

— Что должно случиться с душой у человека, способного выстрелить в голову такого существа? — произнесла Мари.

— Охотники говорят, это «любовь к природе», — отвечал Мюнье.

— Так не нужно пускать охотников в музеи! — сказал я. — Глядишь — изорвут Веласкеса из любви к искусству… Странно, однако: редко кто пускает себе пулю в рот из любви к собственной персоне.

Каждый день камера Мари и объектив Мюнье собирали сотни видов. Мы накапливали сотни впечатлений, уникальных воспоминаний, важных для осмысления себя. Быть может, нужных, чтобы спастись… Первый, кто замечал зверя, давал сигнал остальным. Как только мы видели животное, наступало умиротворение и одновременно — охватывала дрожь. Противоречивые ощущения: возбуждение и внутренняя наполненность. Встретить зверя — это как дыхание юности. Глаз ловит мерцание. Зверь — как ключ, открывающий дверь. А за ней — то, что передать невозможно.

Долгие часы сосредоточенного ожидания были полной противоположностью привычному для меня ритму жизни путешественника. В Париже я беспорядочно кидаюсь от страсти к страсти. «Наша жизнь — спешка», — как сказал поэт. А здесь, в каньоне, мы вглядываемся в пейзаж… Не имея гарантий. Ждем появления тени в тишине перед лицом пустоты. Терпим холод без уверенности в результате — что-то вроде вывернутой наизнанку рекламы. В противоположность эпилептической жажде «всего и сразу», свойственной нашему времени, мы сидим в засаде, руководствуясь принципом «очень может быть, что ничего и никогда». Какая роскошь — целый день ждать маловероятного!

Я клялся себе, что, вернувшись во Францию, буду продолжать в том же духе. Необязательно лезть для этого на пятисоттысячную высоту в Гималаях. Сидеть в засаде можно везде и все время, если делать, что нужно. В своей комнате у окна, на террасе ресторана, в лесу или на берегу, в обществе или в одиночестве на скамейке… Достаточно широко раскрыть глаза и ждать: что-то произойдет. Если не будешь начеку — не заметишь, и оно пройдет мимо тебя. И даже если ничего не происходит, все равно твое время течет совсем по-другому, потому что ты внимателен и сосредоточен. Засада — это модель поведения. Нужно сделать из нее стиль жизни.

Умение становиться невидимым восходит к искусству. Мюнье тренировался в этом тридцать лет, сочетая самоотречение с целеустремленной сосредоточенностью. Он просит время дать ему то, что путешественник ищет в перемене мест, — смысл жизни.

Если быть начеку, пространство не проходит мимо. Время обеспечивает подробности, дает ощущения. Зверь приходит. Является. Надеяться полезно.

Мой товарищ ждал прихода мускусных быков в Лапландии, волков в Арктике, медведей на Элсмире, японских журавлей. День и ночь на посту, он отморозил себе большие пальцы ног. Он верен снайперским принципам: не замечать боли, не обращать внимания на время, не поддаваться усталости, не сомневаться в успехе, нажимать на курок только в самый выигрышный момент. В советско-финскую войну 1939–1940 годов элитные стрелки-финны победили в карельских лесах, несмотря на численное превосходство противника. Они применяли на войне правила охоты в зимнем лесу. Горстка стрелков подстерегала большевика, распределившись по тайге. Финны терпеливо ждали, держа указательный палец на курке снайперской винтовки «М-28» при температуре минус 30 градусов по Цельсию. Жевали снег, чтобы не испускать пара. Возникали то тут, то там из засады, всаживали пулю в череп русского танкиста и исчезали, потом снова стреляли — мобильные, неуловимые, невидимые и на самом деле — очень опасные. Они превратили лес в ад.

Самый знаменитый финский снайпер — Симо Хяюхя, маленький солдат ста пятидесяти сантиметров росту — убил в промерзшем лесу больше пятисот красных. Его называли «белой смертью». Однажды советский снайпер заметил Хяюхя, и пуля из Мосина-Нагана, русского «М91/30», снесла стрелку челюсть. Он был изуродован, но остался в живых.

Финским снайперам полагалось растворяться в пространстве, проявлять упорство и сохранять невозмутимость — быть холодными монстрами. Слово «sisu» по-фински означает комплекс качеств, сочетающих постоянство и сопротивляемость. Как перевести этот термин? «Духовное самоотречение», «забвение самого себя», «ментальное сопротивление»? После капитана Ахава, гонявшегося за белым китом, никто, кроме финского снайпера, так полно не воплощал в каталоге всемирного героизма образ человека, завороженного единственной целью.

Мюнье невидим и терпелив, как финский снайпер. Он живет в sisu. Только он не убивает, не желает никому зла, и по нему не стрелял до сих пор никакой коммунист.

Искусством маскировки отлично владеет Тринадцатый батальон драгунов-парашютистов французской армии. Драгуны могут просочиться на территорию противника, чтобы шпионить за его передвижениями. Они сливаются со средой, не оставляют мусора, не испускают запахов, оставаясь на посту целыми днями. Скрытый за изгородями, с объективами, завернутыми в отрепья цвета хаки, Мюнье похож на такого человека-елку, человека-скалу, человека-изгородь. Существенная разница в том, что у пантер и арктических волков органы чувств несравненно восприимчивее, чем у воинственных магометан.

Иной раз, вытянувшись рядом с Мюнье и пребывая во власти sisu, я предавался идиотским фантазиям: вот я — драгун-парашютист, прячусь в низинке. И тут появляется парочка, счастливая, что нашла наконец уединенное место. Месье опрокидывает даму — на драгуна, маскирующегося под скалу. Вот он — удел агента тайной службы! Растворяться в пространстве для выведывания государственных секретов и наткнуться на Мориса, тискающего Марселину. Мюнье ничего такого не рассказывал, но подозреваю, что-то подобное случалось в его практике…

А сейчас — идет время, и ничего не происходит. Вот над нами завертелся ягнятник-бородач — подозревает, что мы трупы. Тенью мелькает бессовестный волк. Как мрачное напоминание из небесной памяти, пролетает ворон. Очаровательный манул со смущенным видом высовывается из убежища. Он пришел бы в ярость, попробуй кто-нибудь приласкать его. Три полных дня мы рыщем по долине. Пантера может оказаться скалой, но и каждая скала — пантерой. Смотреть надо предельно внимательно. Она видится мне повсюду: в пятнах на траве за глыбой, в тени. Я думаю только о пантере. Обычный психологический феномен: зверь становится наваждением, он является вам беспрестанно. Как мужчина, сильно любящий женщину, видит ее во всех других, поклоняется одной и той же сущности в разных проявлениях. Пойдите объясните это обиженной супруге: «Дорогая, это тебя я люблю в каждой!»

Слова, чтобы рассказать о мире

«Синдром Моби Дика» у Мюнье проявляется в безобидной сухопутной форме. Вместо кита он ищет пантеру и хочет ее сфотографировать, а не загарпунить. Однако в нем горит тот же огонь, что и в герое Германа Мелвилла.

Друзья мои изучали каждую деталь окружающего мира, а я тем временем подкарауливал идею — хуже! — подбирал словечко. Чуть только предоставлялась возможность — я пускался записывать афоризмы. Непростое занятие в этих условиях — пальцы потрескались и кровоточили. Но я считал, что если у человека есть блокнот, наилучший способ поклонения природе — это то, что придумал Жюль Ренар, автор «Естественных историй». Ренар воспевал красоту мира при помощи того единственного, что у него было: слов. Он учил понимать вещи, воссоздавал жизнь, рассказывал, кто обитает в траве, в небе, в пруду… «Всю ночь, пока царствует луна, он окутывает мир покрывалом в ее честь», — это про паука. «Черный и гладкий, как замочная скважина», — Ренар повстречал таракана. «Исполненное непосредственности дитя треснувшего камня», — вспугнул ящерицу. Я убеждал себя, что подобные фразы выскакивали в сознании автора в готовом виде. Как если бы фотоаппарат сам открывал затвор и делал снимки.

Жюль Ренар описывал пейзажи со светлыми рощами и зверей с лубочных картинок. На что он вдохновился бы, столкнувшись с миром Мюнье, где царили лед и волки? Ну вот — я упражнялся в сочинении «естественных историй». Зачитывал афоризмы друзьям и собирал урожай смущенных улыбок или вежливого одобрения.

Газель: спешащая, отдувающаяся женщина; приспосабливающаяся к окружению.

Дикий осел: обладает чувством собственного достоинства, которое свойственно непонятым.

Излучины реки: китайцы изобрели лапшу, потому что все время смотрят на реки Тибета.

Бог воспользовался пантерой как бюваром, чтобы стереть чернила со своего пера.

Великий герцог: солнце в конце концов поднялось, чтобы увидеть, кто это пел всю ночь.

— А человек? — спросила Мари. — Он не имеет права на афоризм?

«Человек? — подумал я. — Бог играл в кости. И проиграл».

Договор об отказе

День заканчивался, и мы собирались оставить засаду. Спокойный Меконг, как бок дохлой рыбы, отсвечивал на холоде. Солнце садилось, над извивающейся рекой алюминиевого цвета поднималась тень, гася вершины одну за другой. Свет лежал еще лишь на самых высоких пиках. Температура быстро падала. Горемычный час холода и смерти. Жалость к зверям, борющимся в ночи… Все ли спасутся в убежищах, все ли выстоят перед морозом минус тридцать пять?.. Что до нас, мы спускались к доброму теплу.

— Печка зовет! — кричал я Лео.

Пройдет полчаса — и у каждого из нас будет по чашке горячего чая в руках. Нам не на что жаловаться.

К жилищам возвращалось и стадо домашних яков. Нас, как и их, вел голод. Вопреки мнению, что человек творит себя сам, личность исчезает перед тарелкой супа. Идя вниз по склону к неподвижной реке, я вспоминал похороны матери. Помню нашу оторопь — она умерла внезапно. К неизбежному никто не оказался готов. Церемония была греко-католическая, гроб стоял перед иконостасом. Для некоторых жизнь в тот момент была непереносима; казалось, бесстыдная смерть унесет и нас вслед за ней. Шли часы. И вдруг мы почувствовали голод. Безутешное, как оно думало, собрание вмиг оказалось у стола в греческом ресторане. Мы жевали жареную рыбу, потягивали густое вино. Желудок требовательнее слезных желез, и я думал в тот день, что аппетит лучше всего утешает человеческое горе.

Я искал пантеру. А чего мне не хватало на самом деле? Вот истинное значение погони за зверем: ждешь встречи с ним, а начинаешь вспоминать мать.

Пейзаж лежал перед нами веером. Суровые голые склоны торчали на фоне припорошенных белым. Снег припудривал складки скал — драпировка богов… Мюнье сформулировал суть не столь выспренно:

— Снег работает в черно-белом, как фотограф агентства «Магнум».

Десять горных баранов удирали по крутому западному спуску, оставляя на склоне пух и вызвав обвал. Их паника нарушила порядок. Причиной ее могла быть пантера. До нас уже доносились звуки становища: стук, урчание генератора, лай. Долину прорезывало мычание. Дети бегали за яками, сгоняя их к укрытию; животные, как игрушки, скатывались в глубину каньона. Малыши не больше метра ростом ударами пращей управляли лавой. Незаметное движение шеи яка взрезало бы им живот, но травоядные гиганты принимали власть маленьких двуногих. Огромная масса подчинялась. Так сложилось на территории Благодатного полумесяца за пятнадцать тысяч лет до рождения распятого анархиста. Люди собрали огромные стада. Быки променяли свободу на безопасность. Их род всегда помнил о договоре с человеком. То отречение привело животных в хлев, а людей в город. Мы и сами — из расы людей-скотов. Я живу в квартире. Мои действия и поступки регулирует власть, она старательно ограничивает мою свободу. А в обмен — предоставляет канализацию и центральное отопление, другими словами — сено. Яки этой ночью мирно жевали в своей тюрьме. А в холодной ночи рыскали волки, бродили пантеры, дрожали, прижимаясь к стенам, муфлоны. Что же выбрать? Скудную жизнь под открытым небом или пережевывание пищи взаперти, в стаде теплых тел подобных тебе существ?

До жилища оставалось около трехсот метров. Утесы падали к берегам Меконга. Яки смотрелись зернышками в степи. Поднимался голубой дым печки. Мороз крепчал, ничто не шевелилось, мир спал. Мы спускались по серпантину к лагерю и вдруг услышали рык. Душераздирающий, совсем не восхваление. Мощный, печальный, подхваченный эхом, он прозвучал десять раз. Пантеры призывали друг друга — продолжить свой пятнистый род… Откуда неслась песня? С берегов реки или из гротов на склонах? Долина наполнилась горестным мяуканьем. Требовалось усилие воображения, чтобы слышать в нем песнь любви. Пантеры рычали и убегали. «Я люблю его, я бегу от него», — признавалась королева пантер Береника у Расина. Я уже выдумывал теорию, согласно которой любовь пропорциональна расстоянию между существами. Редкость встреч гарантирует прочность чувства.

— Напротив, — возразил Мюнье, которому я излагал свои поверхностные построения. — Они зовут, стремятся к встрече. Они выбирают друг друга, ищут. В их рыках звучит взаимопонимание.

Дети долины

По вечерам на становище нас встречали сестры Гомпы. Они брали нас за руки и вели к печке. Девочки перенимают манеры и жесты своей матери, чтобы потом передать их собственным дочерям. Мы помогали детям носить воду, по-азиатски: два ведра свешиваются по краям бамбуковой палки; от реки до домиков — двести метров. Такая ноша была практически неподъемна для моей покалеченной спины. А Жиссо, тридцати килограммов веса, спокойно таскала воду. Гомпа передразнивал меня: гримасничал, прихрамывал, складывался пополам. А потом все дремали в тепле комнаты. Будда улыбался. Неуловимый аромат исходил от свечей. Мать разливала чай. Отец, закутанный в меха, просыпался после дневного отдыха. Центром жизни являлся очаг. Вокруг него кружились семейные созвездия: порядок, равновесие, безопасность. Снаружи доносился шорох жевания. Там отдыхали животные-рабы.

Она не появлялась. Мы бороздили склоны, изучили все впадины. Мимо проходили лисы, зайцы, большие стада голубых баранов, но ни разу — пантера. Угрожающими кругами кружились над моим разочарованием ягнятники-бородачи.

Приходилось смириться. Эволюция в этих местах не делала ставку на многочисленность потомства. Такой способ утверждения жизни характерен для тропических экосистем: тучи москитов, кишение членистоногих, обилие птенцов у птиц. Сперма там распространяется динамично, бытие отдельной особи кратковременно, стремительно, они взаимозаменяемы. Природа восполняет плодовитостью то, что транжирит в неразборчивом пожирании. Для Тибета же характерна малочисленность особей, которая компенсируется продолжительностью жизни. Животные обладают сопротивляемостью, они индивидуализированны, запрограммированы на длительное выживание. У них тяжелая жизнь. Травоядные беспрестанно стригут чахлую траву. Грифы разрезают пустой воздух. Хищники возвращаются с охоты несолоно хлебавши. Выждав время, они снова пустятся в разбой, выслеживать новые стада. Они могут стеречь часами, без малейшего движения, почти без дыхания.

Ветер вырывал из склона ошметки снега. Мы держались неплохо. Суть засады состоит в том, чтобы терпеть неудобства в надежде, что смысл им придаст встреча. Для того чтобы переносить ожидание, хватало мысли, что она тут была и мы ее видели, что, возможно, она видела нас и в любой момент может появиться снова. Я вспоминал, как Сван в «Поисках утраченного времени», влюбленный в Одетту де Креси, испытывал удовольствие просто при мысли, что она могла бы находиться рядом, даже когда он с ней не встречался. Эпизод я помнил смутно, отыскать строки и прочесть их Мюнье стало возможно только по возвращении в Париж. Марсель Пруст отлично бы понял смысл наших бдений, только при температуре минус двадцать он в своей норковой шубе простудился бы и начал кашлять. Достаточно вместо имени «Одетта» вставить в текст «белую пантеру»: «Пусть он и не видел Одетту, пусть не было возможности ее увидеть, но какое для него было счастье ставить ногу на землю, где точно неизвестно, в каком месте и когда, но она присутствовала, и рождалось трепетное чувство, что в любой момент она может внезапно появиться снова…» Посреди гор трепетала возможность явления пантеры. И лишь на эту возможность мы уповали, дабы поддерживать напряжение надежды, достаточное, чтобы переносить тяготы.

В тот день трое детей вслед за Гомпа, самым маленьким и самым неудержимым, увязались за мной. Они заявились на место моей засады, гарцуя в болтающихся обтрепанных куртках, волосы развевались на ветру. С песнями дети направились прямо к тому уступу скалы, где я прятался, они свели на нет мои усилия раствориться в пространстве и давали понять, что такая маскировка никуда не годится. Дети заметили мое укрытие с расстояния в пятьсот метров, из глубины долины. Они устроились около меня, живые, забавные, не ведающие ни о чем, кроме этой долины, кроме ясных прозрачных дней, жизни рядом с дикими зверями и послушными яками. В восемь лет эти малыши с соплей под носом и улыбкой в уголке рта имеют понятие о свободе, самостоятельности и ответственности… Печка — их вторая мать, и на них лежит забота о стаде гигантов… Дети боятся пантеры, но носят на поясе маленький кинжальчик и стали бы защищаться в случае нападения. Страх они заклинают, истошно вопя песни в заледенелом воздухе. Их не надо учить ориентироваться, эти умеют бегать по горам. Каждый день они крутятся среди расщелин и проходов к перевалам, что уходят за горизонт… Им неведом позор европейских детей: педагогика; их не принуждают воспитанием, у них не отнимают радость. В их мире — свои ограничения: ночью властвует холод, летом — тепло и приятно, зима несет страдания. Их царство защищено башнями и стенами, которые топорщатся зубцами и утыканы арками. Никогда в жизни они не смотрели на экран, и, быть может, их грация обусловлена отсутствием широкополосного Интернета. Мюнье, Мари и Лео, прятавшиеся у подножия стены правого берега, присоединились к нам. Не было ни малейшего шанса увидеть пантеру, и мы просто болтали до вечера, сидя среди скал.

Мюнье показал детям фотографию, сделанную год назад.

На первом плане — палевый сокол, усевшийся на скалу в лишайнике. А сзади, чуть-чуть слева, за известняковым контуром скалы, невидимые не предупрежденному взгляду — глаза пантеры. Они уставились прямо на фотографа. Голова зверя сливается с пейзажем, и зрению требуется время, чтобы ее разглядеть. Мюнье отрегулировал окуляры на перья птицы и не подозревал, что за ним следит пантера. Он заметил ее лишь два месяца спустя, изучая фотографии. Мюнье, непогрешимый натуралист, был одурачен. Я, увидев фотографию, не разглядел ничего, кроме птицы. Моему другу пришлось ткнуть в пантеру пальцем, чтобы я осознал ее присутствие. Самостоятельно я ее не различал, потому что отвлекало то, что непосредственно бросалось в глаза. Увидев же ее однажды, теперь всякий раз, глядя на фото, поражаюсь. То, чего я не замечал, стало очевидным.

Эта фотография содержит в себе урок. В природе на нас всегда смотрят. Наши же глаза тянутся к самому простому, ищут подтверждение того, что мы знаем и так, заранее. А восприятие ребенка меньше обусловлено предшествующим опытом, поэтому он схватывает тайны задних планов и тех, кто хочет спрятаться.

Наши тибетские друзья не дали себя обмануть. Их пальцы немедленно указали на нее. «Саа!» — закричали они. Не потому, что жизнь в горах обострила их зрение. Просто их детский глаз не ведется на стереотип. Дети все время исследуют окружающую реальность.

Именно таков и взгляд художника: он видит диких зверей, прячущихся за ширмой обыденности.

Явление второе

Второй раз она явилась заснеженным утром. Мы расположились на известняковом хребте у южного выхода из долины, над аркой, выщербленной ураганами. Заняли пост на рассвете; ветер бил в лицо.

Мюнье стоически и невозмутимо склонялся к окулярам. Его внутренняя жизнь определяется внешними обстоятельствами. Возможность встречи лишает его чувствительности к боли. Накануне мы говорили о его близких. «Они считают меня тронутым: кругом такие важные вещи, а я, не отрываясь, слежу за поползнем». Я отвечал, что как раз наоборот: невроз — это когда оглушенный информацией мозг распыляет внимание. Я — пленник города, он непрерывно подкармливает новым, мельтешит, и есть ощущение, что моя человеческая сущность скукоживается. Ярмарка в разгаре, работает стиральная машина, экран светится. И не приходит в голову подумать: а чем это твит Трампа интересней полета лебедей…

В долгие часы засады я предавался воспоминаниям: переносился на год назад к пляжам Мозамбика, вспоминал картину в музее Гавра, представлял себе любимое лицо. Старался сосредоточиться на вызванных образах, не упускать их. Но они угасали, как искры под дождем. Ум ловил огоньки, и внимание рассеивалось. Как следует сконцентрироваться не получалось. Время, со всеми неприятными ощущениями, в конце концов проходило. Солнце освещало мир, и видения постепенно таяли.

С другой стороны долины, на той же высоте, что и мы, расположились голубые бараны. Над хребтами вставало солнце, и все звери одним движением повернулись к свету. Солнце — бог, и оно, должно быть, считает зверей более ревностными своими приверженцами, чем люди, равнодушные к его сиянию и суетящиеся под неоновыми лампами.

Пантера вышла на гребень. Она спускалась к голубым баранам. Продвигалась, припав к земле, крадучись — каждый мускул напряжен, каждое движение выверено, — совершенный механизм. Мощное орудие убийства размеренной поступью приближалось к предназначенной жертве в рассветный час. Тело пантеры текло между глыб. Бараны ее не видели. Пантера нападает на добычу внезапно. Слишком тяжелая, она неспособна догнать ее (это не гепард африканской саванны) и делает ставку на маскировку: приближается к жертве против ветра, делает прыжок с нескольких метров. Военные именуют такую тактику «молниеносной»: неожиданность и неистовая сила. Если все получается, враг не успевает развернуть защиту, даже если он сильнее и многочисленнее. Он терпит поражение. Захваченный врасплох, терпит поражение.

В то утро атака не удалась. Один из бхаралов заметил пантеру, вздрогнул, и тревога передалась всему стаду. Бараны, к моему удивлению, не удрали, а просто повернулись к хищнику, показав, что приближение обнаружено. Если стаду известно об угрозе — защита обеспечена. Голубые бараны преподнесли нам урок: самый опасный враг тот, которого не замечаешь.

Как только присутствие пантеры обнаружено, партия окончена. Охотница пересекла долину под взглядами бхаралов. Продолжая за ней следить, они просто отошли на несколько десятков метров, чтобы дать ей пройти. При малейшем движении пантеры травоядные рассеивались среди камней.

Пантера рассекла группу, забралась по глыбам на гребень, появилась еще раз — контуром на фоне неба, и исчезла с другой стороны хребта. Там ее поймал в объективы Лео, располагавшийся в километре от нас в северной складке. Как будто мы передоверяли друг другу наблюдение. Он шептал в радиопередатчик отрывочные фразы, держа нас в курсе:

— Она на линии хребта…

спускается вдоль склона…

пересекает долину…

ложится…

снова идет…

она поднимается на другой берег…

И, слушая эту поэму, мы целый день ждали в надежде, что пантера вернется на наш склон. Она двигалась медленно — впереди у нее была жизнь. А у нас — терпение, которое мы посвящали ей.

В сумерках мы увидели ее снова в «бойницах» хребта. Пантера лежала, потягивалась, потом поднялась и ушла вразвалку. Хвост хлестал воздух и изгибался, вырисовывая вопросительный знак: «Выстоит ли мое царство перед напором ваших государств?»

Исчезла.

— Они живут восемь лет и большую часть жизни спят, — сказал Мюнье. — Когда предоставляется возможность — охотятся, пируют, а потом целую неделю постятся.

— А когда не охотятся?

— Дремлют. Иногда по двадцать часов в сутки.

— Они видят сны?

— Кто знает?

— Когда они смотрят вдаль, они разглядывают мир?

— Думаю, да, — сказал он.

В каланках Касси я часто наблюдал за эскадрами чаек и спрашивал себя: смотрят ли звери на пейзаж? Белые птицы на полной изготовке держали старт и взлетали над закатным солнцем. Всегда исключительно чистые: незапятнанный пластрон, жемчужные крылья. Они разрезали воздух, не хлопая крыльями, паря на атмосферных слоях над полыхающим горизонтом… Они не охотились. Казалось, птицы любуются зрелищем — вопреки убеждению, что животные полностью подчинены инстинкту выживания. Как бы ни был рационалистичен человек, чайкам трудно отказать в «чувстве прекрасного». Назовем чувством прекрасного счастливое осознание того, что ты живешь.

В жизни пантеры чередуются кровожадные нападения и блаженные сиесты. Я представлял себе, как, наевшись, она растягивалась на известняковых плитах и мечтает о мирах, где много дымящегося мяса, оно все — для нее, и не нужно прыгать на жертву, чтобы получить свою долю…

Каждому зверю…

Пантера живет восемь лет, и жизнь ее полна: тело — чтобы наслаждаться, сны — грезить о подвигах. Примерно так Жак Шардон понимал предназначение человека в «Небе в окне»: «Достойно жить в неопределенности».

— Это ж прямо про пантеру! — сказал я Мюнье.

— Погоди! — произнес он. — Можно допустить, что звери наслаждаются солнцем, полнокровием и блаженным отдыхом, можно им приписать осознанность чувств — я делаю это первым! — но не надо воображать, что им ведома мораль.

— Наша человеческая, слишком человеческая мораль? — уточнил я.

— Вот ее у них нет.

— Порок и добродетель?

— Им нет до этого дела.

— Чувство стыда после убийства?

— Невозможно себе представить! — подхватил начитанный Лео.

Он вспомнил фразу из Аристотеля: «Каждому зверю положена своя доля жизни и красоты». Одной формулой философ характеризовал в «Истории животных» все взаимоотношения живых существ в дикой природе. Участь животных Аристотель сводил к жизненным функциям и к совершенству форм, никакие рассуждения о морали здесь неуместны. Интуиция философа была великолепна и совершенна, суждения взвешенны, он излагал предельно внятно и исчерпывающе — как подобает греку! У каждого в природе свое место, животные не преступают границ, что очерчены эволюцией, которая движется на ощупь и стремится к равновесию. Каждый зверь — часто целого, гармоничного и прекрасного. Каждый зверь — драгоценность в короне. А диадема должна окропляться кровью. И в этой системе правил нет места ни морали, ни кровожадной жестокости. Мораль изобрел человек, которому было и есть в чем себя упрекать. Жизнь напоминает партию в микадо, а человек оказался слишком груб для столь тонкой игры. Он применяет насилие, далеко не всегда обусловленное необходимостью выживания. Более того — его насилие выходит за пределы им самим установленных законов!

«Каждый зверь сеет свою долю смерти», — мог бы добавить Аристотель. Двадцать три века спустя этот постулат подтвердил Ницше в «Человеческом, слишком человеческом»: «Жизнь происходит уж точно не из морали». Нет, у истоков жизни стоит сама жизнь, ее непреодолимое стремление к самоосуществлению. Звери в нашей долине, все звери на свете живут за пределами добра и зла. Их не обуревает жажда первенства или власти.

Их насилие порождено не яростью, их охота — не травля.

Смерть в природе — всего лишь трапеза.

Як — жертва

— Я нашел пещеру в двухстах метрах над трассой. Встанем там — это лучший вид на восточный склон.

Такими словами в то утро нас разбудил Мюнье. Мы провели здесь уже неделю. В сарайчике стоял мороз, Лео включил печку. Заварили чай и приготовили снаряжение. Чай — чтобы проснуться, снаряжение — чтобы вынести холод. Мы тащили фотографическое оборудование, очки для наблюдения, спальные мешки для минус тридцати девяти градусов по Цельсию, продукты и мой экземпляр «Дао дэ цзин».

— Проведем на высоте два дня и две ночи. Если пантера пройдет, этот грот — наилучшая точка для обозрения.

В сером воздухе мы поднимались по дну долины, лежавшему под стенами каньона. Потребовалось время, чтобы достичь крутизны. Моим друзьям приходилось нелегко. Лео тащил на себе тридцать пять килограммов, и из его рюкзака торчал огромный объектив. Даже метафизики, размышлял я тем временем, способны делать усилия. А я шел налегке, вышагивая, как восточный повелитель в сопровождении слуг. Но колониальные караваны ни при чем — у меня позвоночник покалечен.

— Там что-то темное! — сказала Мари. Это был агонизирующий як. Он лежал на левом боку, еще дышал, пар вился вокруг его ноздрей. Ему пред стояли умереть — здесь, в глубине ущелья. Конец прогулкам под радостным солнцем. В его шею вонзились клыки пантеры, на снег лилась кровь. Животное дрожало.

Пантеры охотятся именно так: прыгают на загривок жертвы и вцепляются мертвой хваткой. Несчастный зверь несется по склону с хищником на горле, и в конце концов охотник и жертва падают. Они катятся по склону, летят с крутизны, их ранят удары об уступы. Бывает, что хищник в схватке ломает себе хребет. Или, избежав смертельного удара, остается калекой. Мотив леопарда на холке представлен на золотых скифских фибулах. Вихревое сплетение мускулов, слипшихся шкур, танец нападения и бегства… Самое распространенное следствие встречи двух существ.

Пантера услышала нас. Она пряталась среди скал в тревоге, что эти двуногие — проклятая раса среди всех живых существ! — отнимут у нее добычу. Хищница ошибалась: намерения Мюнье были изысканнее и не заключались в краже у зверя. Як испустил дух.

— Нужно оттащить его метров на десять в глубину ложбины по оси пещеры, — сказал Мюнье. — Если пантера вернется, мы будем ее видеть!

Пока не стемнело, мы так и сделали. Теперь як лежал на траве, а мы устроились в двух пещерах, одна над другой. «Дуплекс!» — произнес Лео, заметив углубления в породе, разделенные выступом в тридцать метров. Мари и Мюнье заняли нижнюю пещеру (императорскую анфиладу), а мы с Лео — верхнюю (служебные помещения). Як лежал на сто метров ниже. Там был погреб нашего замка.

Страх темноты

Сколько ночей в своей жизни я провел на стоянках в пещерах? В Провансе, в Приморских Альпах, в лесах Иль-де-Франса, в Индии, в России, на Тибете… Я спал, овеваемый ароматом инжира, между выступами гранита, в вулканических впадинах, в нишах песчаников. Каждый раз, входя в пещеру, я переживаю священное мгновение: узнавание мест. Никого нельзя тревожить. Мне случалось повергать в панику рукокрылых или сколопендр. И всегда одни и те же действия: низ пещеры постараться сделать насколько возможно плоским, разместить пожитки в уголке, где не дует.

И вот я снова входил в пещеру — вместе с Лео. Кто-то в ней жил когда-то давно. Под ногами чисто, потолок почернел от копоти, камни — сложены в круг, что значит — очаг. Изначально, в скудные первобытные времена, человечество селилось в пещерах. Каждая из них становилась чьим-то логовом; и так было, пока вихрь неолитических перемен не повлек людей вон из убежищ. Человек рассеялся, начал возделывать земли, одомашнил скот, придумал единого Бога и принялся эксплуатировать Землю… Прошло десять тысяч лет — наступил триумф цивилизации: пробок и ожирения. Перефразируя афоризм Блеза Паскаля: «Все несчастья человека происходят оттого, что он неспособен спокойно сидеть дома», — можно сказать: несчастье мира началось, когда первый человек вышел из первой пещеры.

Я слышу в них магическое эхо древнего расцвета. Тот же вопрос встает, когда входишь в неф собора: что здесь было? Как любили под этими сводами? Быть может, скалы впитали в себя беседы древних, подобно тому как псалмы, распеваемые во время мессы, впитываются в известняковые стены цистерцианских храмов?

Бывало, на стоянках в Провансе друзья поднимали мои рассуждения на смех. Хихикали, лежа в спальных мешках: «Старик, это все — сексуальная озабоченность! Нарушение логики, навязчивые идеи!.. К психоаналитику тебе надо!» Они замучили меня сарказмом!

А я люблю пещеры, архитектуру незапамятных времен, результат химического распада и бесконечных усилий воды, люблю укрытия, призванные приютить путника на ночь.

Перед нами с Лео возникло божество: вход в пещеру загораживал горный баран. Тотем смерти и силы на уступе скалы. Лео настроил аппаратуру. С нашего места была видна туша яка внизу. Мы принялись ждать. Ягнятник-бородач парил с распахнутыми крыльями, будто хотел сблизить два берега долины. В каньоне поднимались сумерки, холод делал тишину заметнее. Постепенно я проникался осознанием, что значат долгие часы без движения на тридцатиградусном морозе. Начинала тяготить тишина, я проклинал свою болтливость. А Лео был великолепен в роли статуи. Он едва шевелился: незаметно покачивал очки, осматривая местность. Кончилось тем, что я удрал в глубину пещеры. Открыл варежкой «Дао»: «Действуй, ничего не ожидая». Спросил себя: «Ждать — это же и значит действовать?» Засада — форма действия, ибо путь мыслей, путь надежды остается свободным? «Путь Дао» порекомендовал бы в данном случае ничего не ожидать от ожидания. Эта мысль помогает продолжать сидеть в пыли. У Дао есть это преимущество: рассуждение вертится по кругу и занимает сознание даже в полумраке скального морозильника на высоте 4800 метров. Внезапно нарисовалась форма: в глубину пещеры забирался Лео. В отдалении на склоне паслись яки. Иногда один из них скользил по фирну — огромный клубок шерсти скатывался на несколько метров. Знали ли эти гигантские стражи, что час назад потеряли одного из своих? Несчастные существа, сосчитанные и приговоренные быть добычей хищника, умеют ли они пересчитать друг друга?

Наступала ночь, пантера не возвращалась. Мы погасили передние лампы с красными фильтрами, как те, что используют в темное время на кораблях военного флота, чтобы не отсвечивать. Мне нравилось воображать себя на мостике тихого галеона, продвигающегося в ночи среди рыскающих по своим делам пантер.

Дети загоняли стада, к нам доносились их крики. Наступила полная темнота. На утесе напротив великий герцог устанавливал караулы. Его крик возвещал начало охоты. «Уу! Уу! Толстые травоядные, спите и прячьтесь! — объявляла сова. — Сейчас взлетят хищные птицы, выйдут волки и станут бродить с расширенными зрачками в темноте, а в конце концов появится пантера, и лапа ее разорвет живот кому-то из вас».

В горах от неба не требуется ранним утром больших усилий, чтобы засыпать снегом остатки ночных оргий.

В восемь часов вечера к нам пришли Мари и Мюнье. Лео приготовил на маленькой плитке суп. Мы говорили о жизни в пещере, о страхе, побежденном огнем, о том, как огонь породил разговор, о снах, превратившихся в искусство, о волке, который стал собакой, и о дерзости человека, перешедшего черту. Потом Мюнье говорил о том, с какой яростью человек заставил позже всех живых существ платить за те страдания, что ему пришлось переносить палеолитическими зимами. Мы разошлись по пещерам.

Залезли в спальные мешки. Если пантера придет ночью, она учует нас, несмотря на холод. Нужно было принять эту малоприятную идею: «Земля пахнет человеком»[8].

— Лео? — сказал я, прежде чем погасить лампу.

— Да?

— Вместо того чтобы подарить женщине меховое манто, Мюнье везет ее сюда — посмотреть на зверя, который в нем ходит.

Явление третье

Мы выбрались из мешков при первых проблесках солнца. Прошел снег. Зверь был около яка, с мордой, красной от крови, и мехом, обсыпанным снегом. Пантера вернулась перед рассветом и спала с набитым животом. Мех сверкал жемчугом в голубых отблесках. Не зря ее зовут пантерой снегов; она является тихо, как снег, и уходит на бархатных лапах, растворяясь в скалах. Она разорвала плечо яка, взяла себе королевскую долю. На черном одеянии яка вырисовывалось ярко-красное пятно. Пантера заметила нас. Повернувшись на боку, она подняла голову; наши взгляды скрестились. Холодный огонь. Глаза говорили: «Вас нельзя любить, вы ничто для меня, ваша раса возникла недавно, а моя — древнейшая, вы заполняете пространство, нарушая гармонию поэмы». Морда в крови являла душу изначального мира, где сумерки и рассветы неизменно следуют чередой. Казалось, пантера не беспокоится. Быть может, она слишком быстро ела. На короткие мгновения она засыпала. Голова покоилась на передних лапах. Потом просыпалась, принюхивалась к воздуху. Мой мозг гвоздила любимая фраза из «Секретного рассказа» Пьера Дриё ла Рошеля. Близость зверя предписывала молчание, иначе я произнес бы ее Мюнье по рации, выразил бы обуревавшую меня боль: «…я знаю в себе что-то, что не есть я, но что гораздо ценнее меня». Сейчас эта мысль звучала во мне так: «Вовне меня есть что-то такое, что не есть я и не есть человек, но что ценнее и является сокровищем, хотя человеческое тут ни при чем».

Пантера оставалась на месте до десяти часов утра. Два бородача прилетали за новостями. Два ворона прочертили в небе линию энцефалограммы.

Я забрался сюда ради пантеры. И вот она — дрыхнет в нескольких десятках метров от меня. Та дочь лесов, которую я любил давно, когда был другим — до того как упал с крыши в 2014 году и меня сплющило, — умела замечать невидимые мне детали. Она объяснила бы сейчас, что в голове у пантеры. Это ради нее я изо всех сил смотрел на зверя. Интенсивность, с которой люди переживают реальность, есть моление, обращенное к отсутствующим. Им понравилось бы здесь. Мы любуемся пантерой для них. Этот зверь — как мимолетный сон, тотем исчезнувших существ. Моя умершая мать, покинувшая меня женщина… Явление пантеры возвращало их мне.

Она встала, прошла за скалой, снова появилась на склоне. Ее масть сливалась с кустами, оставляя пестрый след (poikilos). Это древнегреческое слово означает пеструю шкуру хищника. Тот же термин означает блуждание мысли. Пантера ходит по лабиринту, подобно языческой мысли. Подрагивает на холоде тело, вписанное в окружающий мир. Трепещет красота. Пантера вытягивается среди неживых камней, мирная и опасная, мужественная и зовущаяся женским именем, неопределимая, как самая высокая поэзия, непредсказуемая и вызывающая тревогу, пестрая, переливающаяся — poikilos пантеры. Мысль перестала блуждать — так же неожиданно, как возникла. Пантера испарилась. Рация потрескивала:

— Вам ее видно? — спросил Мюнье.

— Нет. Пропала, — сказал Лео.

Приятие мира

Наступил день сидения в засаде. На юге Ливана в глубине округа Сидон стоит часовня, посвященная Святой Деве: Богоматерь Ожидания. Этим именем я окрестил и нашу пещеру. Лео стал каноником. Он до вечера стоял, прильнув к объективу и изучая гору. Мюнье и Мари, должно быть, делали то же самое в нише внизу, если только не проводили время иначе. Иногда Лео становился на четвереньки и полз в глубину пещеры, чтобы выпить глоток чаю, затем возвращался к посту наблюдения. Мюнье разговаривал с нами по рации. Он думал, что хищница пересекла каньон, чтобы выйти на террасы скал на противоположном склоне: «Она отправилась отдыхать, приглядывая за добычей, рыскать в расщелинах напротив на той же высоте».

В эти часы мы платили свой долг миру. Я сидел, скрестив ноги, и рассматривал гору. Любовался пейзажем сквозь пар собственного дыхания. Между небом и землей, как будто в корзине воздушного шара… Я, всегда искавший в путешествиях сюрпризов, «безумно приверженный разнообразию и своим капризам»[9], я довольствовался заледеневшим склоном в оправе. Превратился ли я в поклонника У-вэй, китайского искусства «неделания»? Ничто так не склоняет к подобной философии, как тридцатиградусный мороз. Я ни на что не надеялся, ничего не делал. При малейшем движении к моей спине пробирался поток холода — это не располагало к выстраиванию планов… О, разумеется, я был бы в восторге, если бы перед глазами возникла пантера! Однако ничто не шевелилось, и я спокойно пребывал в состоянии зимней спячки-бодрствования. Засада — азиатское упражнение. Ожидание — одна из форм единого, Дао…. И еще немного от учения Бхагавадгиты: отрицание желания. Появись зверь — в настроении ничто не должно было бы перемениться: «Оставайся неизменным в успехе, как и в неудаче», — увещевает Кришна в песни Второй.

Бесконечное время втягивало дремотные мысли… И я говорил себе, что эта наука засады, к которой меня приобщил Мюнье, есть противоядие эпилепсии моей эпохи. В 2019 году наша пре-киборговая цивилизация уже не довольствовалась реальностью, не удовлетворялась ею, не принимала ее, не гармонировала с ней. А здесь, в храме Богоматери Ожидания, я просил мир не лишать меня того, что уже есть.

Мы, восемь миллиардов человеческих существ, страстно покоряем природу в своем начале XXI века. Мы вычищаем землю, окисляем воду, отравляем воздух. Доклад Британского зоологического общества утверждал, что за пять десятилетий исчезли 60 % диких видов. Мир отступает, жизнь уходит, боги скрываются. Человеческая раса чувствует себя хорошо. Она устраивает ад по своим правилам, готовится преодолеть границу в десять миллиардов человек. Самые оптимистичные радуются, что на земном шаре, возможно, будет жить четырнадцать миллиардов людей. Если считать, что жизнь сводится к удовлетворению биологических потребностей ради воспроизводства вида, то перспектива обнадеживающая: можно совокупляться в бетонных коробках с подключением к вайфай и есть насекомых. Но если в течение путешествия по Земле нам требуется своя доля красоты, если жизнь — партия, разыгрываемая в волшебном саду, — тогда исчезновение животных становится катастрофической новостью. Наихудшей из всех. Но она принимается равнодушно. Железнодорожник защищает железнодорожника. Человек занимается людьми. Гуманизм — такая же синдикалистская ограниченность, как всякая другая.

Деградация мира всегда сопровождалась остервенелой надеждой на лучшее будущее. Чем больше реальность приходила в упадок, тем громче звучали мессианские проклятия. Постепенное забвение прошлого вместе с растущим упованием на будущее прямо пропорционально уничтожению живого. «Завтра будет лучше, чем вчера», — отвратительный лозунг нового времени. Политики обещают реформы («Перемены», — визжат они!), верующие ждут вечной жизни, лаборанты из Силиконовой долины объявляют о появлении расширенной версии человека. Словом, нужно потерпеть, ожидается ослепительное завтра. Один и тот же надоевший припев: «Мир создан наспех, позаботимся об улучшении!» У врат надежды — всегда толпа: ученые, политики и люди доброй воли. Но совсем немного людей собирается, чтобы сохранить то, что нам уже дано.

Тут трибун с баррикад звал к Революции, и его воинство неистовствовало с лопатами наперевес… Там пророк вещал о потустороннем мире, и его паства простирается ниц, веря обещаниям… Тут Фоламур-2 (Стрейнджлав, герой Кубрика) творит постчеловеческую мутацию, и его клиенты поклоняются технологическим фетишам. Люди сидят на морских ежах. Условия жизни им сносны, они ждут благодеяний за ее пределами, но не ведают, как их получить. Ценить то, что уже есть, труднее, чем грезить о луне на небе.

Все три способа: революционная вера, мессианская надежда, технологическое переустройство — прячут за лозунгом спасения глубокое равнодушие к настоящему. И даже хуже! Они избавляли и избавляют нас от достойного поведения здесь и сейчас, позволили не заботиться о том, что у нас еще есть.

А тем временем ледники таят, пластик заполоняет мир, животные гибнут.

«Придумывать другой мир — значит полагать, что наш лишен какого бы то ни было смысла»[10]. Этот реактивный снаряд Ницше красуется на видном месте в моем блокноте. Я мог бы выгравировать эту фразу у входа в нашу пещеру. Девиз тибетских долин.

Нас немало — в пещерах и в городах, кто не хочет разрастания огромного мира, кому нужен мир, справедливо разделенный на части, где каждая славна своей собственной красотой. Гора и небо, сумасшедшее от света, бег облаков и остановившийся як. Все на своих местах, всего достаточно. Если чего-то не видно, оно может появиться. А если не появляется, значит — хорошо спряталось.

Вот оно — языческое удовлетворение, языческое довольствование, древняя песнь.

— Лео! — сказал я. — Я изложу кредо, — сказал я.

— Слушаю, — вежливо отвечал он.

— Уважать то, что перед нами. Ничего не ждать. Крепко помнить. Воздерживаться от надежд, витающих над руинами. Пользоваться тем, что дано. Узнавать символы и верить в поэзию более прочную, чем вера. Довольствоваться миром. Бороться, чтобы он сохранялся.

Лео внимательно рассматривал гору в объектив. Он был слишком сосредоточен, чтобы на самом деле внимательно слушать меня. Это давало преимущество — можно было продолжать разглагольствовать…

— Поборники надежды зовут «смирением» наше довольствование тем, что есть. Но они ошибаются. Это любовь.

Явление последнее

Наш восторг и ее равнодушие встретились лицом к лицу. Мюнье увидел пантеру сразу. Она устроилась на другом склоне в трехстах метрах к востоку на одной с нами высоте. Появилась около десяти часов. Пантера дремала на каменной глыбе, поднимала голову, бросала взгляд на яков. Может, проверяла, не набросились ли на добычу стервятники? Вытягивала голову к небу и снова опускала ее, пряталась в меха. Пантера дремала весь день. До нее было очень далеко, и мы могли говорить громко, зажигать сигареты, включать нагреватели… Потянуть супчик в этом морозильнике было все же совсем неплохо… Каждые две минуты я подползал к треноге, приклеивал глаз к окуляру, чтобы посмотреть на ее точеное лицо и свернувшееся в собственном тепле тело. Это зрелище — электрошок. Взрывается ощущение блаженства. Так воздействует только удостоверяемая глазом реальность. В то утро пантера была не мифом, не предметом пари Паскаля. Она здесь. Она высшее проявление реальности.

Пантера не возвратилась к своей добыче. День проходил. Траурная служба некрофагов (стервятники, бородачи, вороны) патрулировала, но не вмешивались. Мюнье говорил по рации: «Крохаль на западе, красноклювые клушицы над аркой». Везде, куда падал его взгляд, он видел животных или догадывался об их присутствии. Это напоминало то, как изысканный знаток архитектуры на обычной прогулке показывает вам классическую колонну, барочный фронтон, неоготическое украшение лан. У Мюнье особая география, его дар позволяет путешествовать по земле неизменно прекрасной, безгранично щедрой, трепещущей разнообразной жизнью… Обо всем этом и не подозревает взгляд профана. Мне понятно, почему мой товарищ живет в Вогезах обособленно. О чем беседовать с ближними человеку, который замечает, как хищные птицы пикируют на невозмутимые стада, и знает, по какому случаю над местом кружат вороны? Вот книги могли трогать его. «В семнадцать лет я ушел из школы, — сказал он мне, — чтобы войти в лес. С тех пор я не открывал школьного учебника. Но я прочитал всего Жионо».

Наступил вечер, и пантера ушла. Она поднялась, стекла за глыбу и исчезла. Мы провели вторую ночь в пещере, надеясь на ее возвращение. Утром пантеры не было около скелета, туша яка долго сохранялась на холоде, прежде чем клювы, челюсти и клыки не изорвали ее в клочья. Его плоть стала частью других живых существ, чтобы затем стать пищей для других охотников. Умирать — значит переходить в другое состояние.

Вечное возвращение вечного возвращения

Мы свернули лагерь и возвратились к очагам тибетцев. Мюнье, Лео, Мари и я — все четверо мы шли молча. В мыслях была пантера, а грез не оскорбляют болтовней.

Я давно полагаю, что верования определяются ландшафтом. Пустыни взывают к суровому Богу, на греческих островах богов, кажется, можно встретить на каждом шагу, города возбуждают только любовь к себе, в джунглях прячутся духи. Верность белых священников явленному Богу в тропических лесах, где кричат попугаи, всегда представлялась мне подвигом.

Ледяные долины Тибета усмиряют желания и порождают идею великого цикла. Изнуренные бурями высокогорные плато свидетельствуют: мир — это волны, а жизнь — преходяща. Моя душа всегда была слаба и подвержена влияниям. Я впитываю религиозность тех мест, где оказываюсь. В деревне езидов я стал бы молиться солнцу. Попав на равнину Ганга — я согласился бы с Кришной («Смотри одинаковым взглядом на страдание и на удовольствие»). В горах д’Арре в Бретани мне мнился дух смерти Анку. Только ислам не имел надо мной власти — у меня нет вкуса к уголовному праву.

А здесь, в разреженном воздухе, души бродят по временным телам, продолжая в каждом свой путь. На Тибете я все время думал о соотношении жизней зверей, следующих одна за другой. Если гений места воплощается в пантере снегов, какое прибежище она найдет после семи лет кровавой охоты? Какое другое создание могло бы нести этот груз? Как ей выбраться из цикла?

В каждого, кто ловит ее взгляд, проникает дух доадамовых эпох. Те же самые глаза разглядывали мир, в котором древний человек охотился маленькими группами, не имея уверенности, что победит и выживет. Что за плененная душа скрывается под этим мехом? Когда несколько дней назад пантера предстала передо мной, мне показалось, что я узнал лицо покойной матери: круто очерченные скулы и жесткий взгляд. Моя мать умела исчезать, любила тишину, была сознательно непреклонной и властной. В тот день пантера стала моей матерью. Идея переселения душ внутри гигантского планетарного хранилища живого — идея, оформившаяся в V веке до Рождества Христова одновременно в столь отдаленных географических точках: в Греции и на индо-непальской равнине, Пифагором и Буддой, — показалась мне эликсиром, приносившим утешение.

Мы прибыли к жилищу скотоводов. Пили чай в тепле. Напротив — неподвижные фигуры детей; отблески огня ласкают лица… Тишина, сумрак, туман. Тибет в зимней спячке.

Ветвление источника

Мы провели десять дней в каньоне пантер. Теперь Мюнье желал отправиться фотографировать источники Меконга. Целый день мы рулили вниз к стойбищу скотоводов у подножия ступени каньона. Плато защищало степь, которую со страшной силой палило солнце. На севере торчали белые вершины. Чета владельцев стада яков зимовала в бараке, покрытом перегретым толем, — островок в пустоте. Сотня яков пыталась урвать жухлой травы у безжизненной зимней степи. На следующее утро в четыре часа мы покинули печку и пошли по полосе, которую карты обозначали как Меконг. «Будете подниматься четыре часа. Котловина и источник — на высоте 5000 метров», — объяснил нам сторож Цетрен.

Так вот она, река драконов: замерзший ручей. Хрустел лед. Мы шли по мягкой кромке, как предусмотрительные курортники на замерзшем канале в Баден-Бадене. Заметили скелет яка, убираемого хищными птицами. Они рвали мясо, отнимали друг у друга куски, дрались. Прежде я находил эффектным пожирание трупов — как средство будущего перевоплощения. Однако эти покрасневшие шеи и фурии в перьях поколебали мое намерение предназначить свое тело стервятникам. Раз посмотрев на бешеных от крови птиц, начинаешь ценить прелесть цветника с хризантемами на кладбище в Ивлин.

Мы медленно поднимались, и я заставлял себя верить, что это Меконг. Река кхмерских слез, желтой тоски, 317-го взвода и живого Будды, хрупких апсар и цветов лотоса! Ручеек цвета луны, еще не оскверненный плевками.

На высоте 5100 метров мы нашли стелу с китайскими иероглифами, обозначавшую, скорее всего, рождение реки.

Здесь, в скалистом амфитеатре под серым небом бьет источник главной артерии рисовой культуры. Меконг длиной примерно в пять тысяч километров пересекает Тибет, Китай, Индокитай до дельты, где жил любовник Маргерит Дюрас (роман и фильм «Любовник»). Воды омывают труды и дни, частные истории и общественные деяния. Случались и битвы. Само начало великой реки — воплощение вечного вопроса Востока: почему всякому источнику надлежит ветвиться? Для чего это разделение?

Скатерть из льда цементировала гравий. Мы находились у основания. Дао Меконга, точка ноль, будущий роман. Потом ручьи соединятся, найдут свой путь в горах. Теплый воздух оживит струйки воды, они наполнятся жизнью: сначала появятся крохотные существа, потом рыбы, все более и более прожорливые. Река заботится о них. Рыбак забросит сети, жители деревни утолят жажду, завод станет сбрасывать отходы — у людей все заканчивается клоакой. Ниже по течению появится ячмень; еще ниже — чай, рожь и, наконец, рис. Фрукты на ветках деревьев. В реке будут купаться буйволы. Иной раз леопард утащит ребенка и сгрызет его в тростниках. Но детей рождается много, и родители утешатся быстро. Все ниже и ниже: теперь женщины уже набирают воду, зараженную бактериями, люди превращают русло в каналы. Плывут шкуры. Девицы сушат оранжевые простыни на выложенных камнем берегах, подростки грузят лодки. Еще дальше течение замедляется, излучины растягиваются среди собственных наносов, река выходит из берегов, открывается горизонт. Теперь это как будто залитая водой равнина, освещенная электростанциями выше по течению. В базарные дни бок о бок двигаются баржи, змеи плавают между полусгоревшими трупами, государства бьются друг с другом за берега, превратившиеся в границы. Патрули проверяют проходящих. Дела будут идти своим чередом, пока наконец воды реки не смешаются с морем. Здесь на волнах качаются туристы с совершенно белой кожей. Ведают ли они, что пантеры лакали эту воду еще в те времена, когда она принадлежала небу?

Эта история начиналась здесь. У зверей, за которыми гоняется Мюнье, тоже было начало. Потом они разделились. Пантера снегов появилась в этом ветвлении пять миллионов лет назад. Как у реки, у жизни на земле есть свой исток, свое русло, свои мертвые рукава. Она течет дальше, и никто не знает, что там в дельте.

Что касается нас, людей, наша ветка — совсем недавняя. В книгах по биологии, что были в моем детстве, дерево Эволюции изображали графически, ветвление напоминало речной эстуарий. А рождающиеся источники не ведают, на что способны.

Мы провели на гравии час. Потом пошли обратно по скользкому спуску. Мюнье высматривал зверя. Безжизненный пейзаж для моего друга — подобен склепу. К счастью, на высоте 4800 метров по фирну катался волк. Мюнье остался доволен.

Достигнув лагеря, мы рассказали о встрече с волком, а пастух осведомил нас об обычных визитах: один-два раза за зиму — пантера да волки каждый день. Говоря об этом, он так раскочегарил печку, что мы заснули. Сон унес видение источника.

В первичном супе

Мы возвращались в Юйшу. Дорога шла по высокогорным равнинам и возвышенностям на высоте 4800 метров. На закате дня мы достигли трассы, ведущей к спрятанным в утесах горячим источникам. Яркой вспышкой в сумерках мелькнули перед фарами два волка. Шафрановый мех сверкнул в пучке света. Мюнье выскочил из машины. Двое пройдох брели в темноте, ища места отдыха… Их вид воодушевлял моего друга. Он жадно вдыхал ноздрями холодный воздух, ловя запах хищника. Он видел в своей жизни сотни волков: в Абиссинии, в Европе, в Америке. Но ему все не хватает.

— Если идет человек, ты не выходишь, — сказал я.

— Человек встретится снова. А волк — редкость.

— Человек — волк человеку, — сказал я.

— Если бы только ему, — сказал он.

Мы подъехали к водоемам. Разбили лагерь на противоположной стороне утеса. В десять часов вечера Мари, Мюнье и я плескались в горячей воде при температуре воздуха минус 25 градусов по Цельсию. Нас окутывал пар. Лео стерег лагерь на ветру с другой стороны. Вода бурлила под выступом скалы. Нужно было проскользнуть под нависающий выступ. Мюнье знал это место с прошлого года. Он рассказывал, как макаки купаются в горячих источниках в Парке снежных обезьян в Нагано: пар кипит вокруг красных рож, шерсть вздыбливается сталагмитами.

Мы, однако, в тот вечер походили скорей на русских чиновников в сауне, занятых дележкой региональных ресурсов… Мы курили хорошие кубинские сигары («Эпикур № 2»), потягивая их через алюминиевые трубки. Кожа наша походила на лягушачью, а сигары — на стебель просвирника. Вверху трепетали звезды.

— Мы плещемся в изначальном месиве. Мы — бактерии начала мира, — сказал я.

— Обеспеченные, впрочем, получше… — заметила Мари.

— Бактерии не сумели бы выбраться из этого булькающего котелка, — сказал Мюнье.

— И у нас не было бы тройного концерта Бетховена, — сказал я.

Ископаемые, инкрустированные в своды над нами, относились не к началу мира. Они были всего лишь недавним эпизодом приключения. Жизнь зародилась в растворе воды, материи и газа. Это было четыре с половиной миллиарда лет назад. Биологическое вещество проникло во все щели и принялось бессвязно варьироваться. Формы жизни объединяла только воля к распространению. Появились лишайники, киты-полосатики и мы.

Дым сигар ласкал ископаемых. Я знал их по именам, потому что в детстве, между восемью и двенадцатью годами, коллекционировал их. Я громко перечислял, и чреда научных названий воспринималась как поэтическая литургия: аммониты, криноиды, триболиты. Этим существам — больше пятисот миллионов лет. Тогда они царствовали. Занимались делом: защищались, питались, продолжали свой род. Крохотные и такие далекие. Они исчезли, и теперь — с недавних пор и на неизвестный срок — на Земле царствуем мы, люди. И нам наплевать на этих существ. И тем не менее их жизнь была ступенькой на пути к нашему пришествию. Внезапно живые существа выскочили из бани. Самые бесстрашные зацепились за берег. Впервые глотнули воздуха. Все мы, люди и звери, разгуливающие на просторах, обязаны этому вдоху.

Вылезать из водоема — это был не самый приятный момент… И потом топать голышом по горячим водорослям, прыгать в китайские ботинки, застегивать огромную канадскую куртку и нестись к палаткам при температуре минус 20 градусов по Цельсию.

Короче, вылезать из супа, ползти в темноте, искать и обретать убежище. История развития жизни.

Может быть, возвратиться!

На следующий день мы рулили к Юйшу через плато. Машина буксовала. Шофер бормотал молитвы, где говорилось что-то о лотосе. Казалось, он торопится возвратиться, может быть, умереть. Жужжание баюкало, и миметический эффект заставлял напевать Panta Rhei Гераклита — «Все течет, все изменяется», которое я трансформировал в псалом собственного производства: «Все умирает, все возрождается, все возвращается, чтобы погибнуть, все питается самим собой». Попадались уже бродяги в лохмотьях, бредущие к храму. Они думали, как Гераклит, но не радовались такой всеобщей флуктуации. Паломники стремились получить вознаграждение и не перевоплотиться в собаку или хуже — в туриста. Они стремились избежать вечного возвращения. Для них бесконечное возобновление — это проклятие. Шофер замедлялся, оказываясь рядом с ними: не хотел раздавить паломников и усугубить тем свои грехи. Он следил за их вереницей сквозь стекло. Наша техницистская эпоха повинуется принципу мобильности, присущему животным. В начале XXI века на Западе преобладает идея благотворности движения — перемещения людей, обращения товаров, флуктуации капиталов, обмена идеями. «Метлой!» — командуют планетарные центры управления. Цивилизации прошлого развивались, следуя принципу растений. Они стремились укорениться в веках, впитать все, что можно, из территории, сооружали себе опоры и осуществляли экспансию под своим же солнцем, защищаясь от соседнего растения соответствующими колючками. Ныне все по-другому: теперь нужно быстро и беспрерывно шевелиться, передвигаться по глобальной саванне. «Вперед, люди Земли! Перемещайтесь! Нового, на которое можно посмотреть, осталось немного!»

На последнем перед Юйшу перевале забарахлили тормоза. Шофер тормозил вручную, и при проходе виражей страстность его мантр усиливалась. Следуя странному буддистскому патологическому рефлексу, он нажал на ускорение, когда понял, что тормоза не слушаются. Его счастливый фатализм повлиял на меня: в конце концов я тоже стал считать такое поведение логичным. Почему бы и не покончить со всем в это чистое утро! Горы сверкают, звери царствуют на хребтах. Несчастный случай с нами ничего бы не изменил в жизни последних пантер.

Обуздание дикости

Был бы я сильно разочарован, если бы не встретился с пантерой? Трех недель в озоне недостаточно, чтобы убить во мне европейца-картезианца. Я всегда предпочитал оцепенелой надежде осуществление мечты.

В случае неудачи восточные философы, прожаренные на тибетском плато или пропеченные солнцем на берегах Ганга, предоставили бы мне утешение в виде практики отречения. Если бы пантера не пришла, я радовался бы ее отсутствию. Фаталистическая метода Питера Матиссена: считать суетным то, чего не удается заполучить. Именно так действует Лис у Лафонтена: выказывает презрение к винограду, когда понимает, что тот недостижим.

Я мог бы отдаться божественному духу Бхагавадгиты, последовать предписанию, данному Кришной Арджуне: с одинаковым чувством смотреть на успех и на неудачу. «Пантера перед тобой — радуйся, а если ее нет — радуйся ровно так же», — прошептал бы он мне. О, какой опиум — Бхагавадгита, и как прав был Кришна, когда хотел видеть мир равниной без рельефа, воспевал полный душевный покой, иными словами — сон!

Но можно было также снова обратиться к Дао. Я начал думать, что отсутствие — то же самое, что присутствие. Не видеть пантеру стало бы для меня способом ее видеть.

На крайний случай оставался Будда. Принц садов утверждал, что ничто так не болезненно, как ожидание. Достаточно было избавиться от желания подстеречь животное, шествовавшее по горам.

Азия — неисчерпаемое хранилище целительных снадобий для духа. Но и на Западе есть свои лекарства. Первое содержится уже в христианстве; второе — современной выделки. Католики укрощают страдание с помощью одновременно нарциссической и превозносящей христианское смирение идеи приятия разочарования. «Господи, если я не увидел пантеру, так это потому, что я недостоин ее, благодарю Тебя за то, что Ты избавил меня от суетности встречи с ней». У современного человека — другой способ спасения: он упрекает других. Достаточно посмотреть на себя как на жертву, и признавать неудачу не приходится. Жаловаться можно было бы примерно так: «Мюнье плохо расположил засады, Мари слишком шумела, мои родители сделали меня близоруким! К тому же богатеи перестреляли пантер. Ох, как я несчастен!» Искать виноватых можно долго, к тому же эта тактика позволяет обойтись без самоанализа.

Однако утешать себя не было необходимости. Я увидел прекрасное лицо духа камней. Во мне поселился образ пантеры, прокравшийся под веки. Закрываю глаза и вижу лицо надменной кошки, ее черты и складки изящной и устрашающей морды. Я видел пантеру, я украл огонь. Я ношу в себе головню.

Я узнал, что высшая добродетель — это терпение. Самая элегантная и наиболее прочно забытая. Терпение помогает любить мир, прежде чем стремиться его изменить. Оно побуждает сесть перед сценой и наслаждаться зрелищем, пусть это будет хоть трепетание листка. Терпение — это поклон человека тому, что дано.

Какая черта требуется, чтобы написать картину, сочинить сонату или стихотворение? Терпение. Оно всегда дает вознаграждение, потому что одновременно несет в себе риск чувства, что время течет слишком медленно, и способ не заскучать.

Ждать — это молитва. Что-то приходит. А если не приходит, так это потому, что мы не умеем смотреть.

Спрятанное лицо

Мир был сундучком с украшениями. Драгоценные камни оставались редкостью, поскольку сокровищами завладел человек. Иногда что-то сверкающее еще появлялось. Тогда земля светилась и переливалась. Сердце начинало биться сильнее, дух обогащался зримыми образами.

Звери производили впечатление, ибо были невидимками. Я не строил себе иллюзий: разгадать тайну зверей невозможно. Они принадлежали к истокам и биологически оставались очень далеки от нас. Мы, человечество, объявили им тотальную войну. Истребление почти закончено. Нам нечего им сказать, они отступили. Мы восторжествовали, и вскоре всем нам, человеческим существам, предстоит в одиночестве задаваться вопросом, как это мы сумели так быстро произвести уборку.

Мюнье подарил мне возможность приподнять край завесы и поразглядывать блуждание владык Земли. Последние пантеры, тибетские антилопы чиру, куланы выживали с трудом, преследуемые и вынужденные прятаться. Встретить одного из них означало наблюдать очень древний, почти исчезнувший порядок: договор незапамятных времен между зверями и людьми — одни приходили на службу, другие поэтизировали зверей и придумывали богов. По необъяснимой причине мы с Мюнье испытывали ностальгию по этим старым верноподданническим чувствам. «Темная верность павшим вещам»[11].

Земля была величественным музеем К несчастью, человек не был хранителем.

Засада требует, чтобы душа все время оставалась начеку. Я открыл секрет благодаря засаде: всегда выигрываешь, если регулируешь частоту воспринимаемых ощущений. Никогда я не переживал такого острого трепета органов чувств, как в эти недели в Тибете. Оказавшись дома, я продолжал смотреть на мир изо всех сил, изучать его скрытые стороны. Не важно, что теперь в порядке дня не было пантеры. Подстерегать — это линия поведения. Если ее держаться — жизнь не проходит мимо. Можно устроить засаду под липой около своего дома, под облаками и даже сидя за столом у друзей. В мире происходит больше вещей, чем мы думаем.

Самолет, огромное средство передвижения. Он нес нас в Чэнду утренним рейсом. Лео читал. Мари не отрывала взгляда от Мюнье, смотревшего в иллюминатор. Ну то есть любовь не означает «смотреть в одном направлении» («Земля людей» Экзюпери). Мари думала о будущем, Мюнье прощался с пантерами. Я думал о своих потерянных любимых. Их образы вспыхивали во мне при каждом появлении пантеры.

Чэнду, неизвестный европейцам пятнадцатимиллионный город. Для китайцев — средний. Для нас — исходная матрица в жанре кошмаров Филипа Киндреда Дика, где лампочки освещают переулки, а куски мяса, привязанные к потолку в мясных лавках, отражаются в лужах.

В полночь мы шли в спокойной однородной толпе, колыхавшейся медленными волнами. Для меня, мелкобуржуазного француза, это было странное зрелище. Огромная масса народа упорядоченно двигалась шагом, не смешиваясь, хотя ею никто не командовал, никто не приказывал.

На следующий день нам предстояло вернуться в Париж. А сейчас надо было убить ночь. Мы направились к парку в центре города. Вдруг Мюнье закричал:

— Смотрите вверх!

Ошалевшая сова удирала в парк, хлопая крыльями в пучках света. Мюнье и здесь ловил сигналы дикого мира. Сообщничество человека с миром зверей делает переносимым пребывание на городских кладбищах. Я рассказывал Мари и Лео историю потерпевшего кораблекрушение полинезийца Тавае, которого долгие месяцы носило в лодке по Тихому океану. Он каждый день разглядывал планктон, зачерпнув его ведром, и, бывало, даже беседовал с крошечными существами. Это занятие позволило несчастному избежать слишком близкой встречи с самим собой, то есть депрессии.

Смотреть на животное означает приникнуть глазом к дверному глазку. За ним — скрытые миры. Не существует слов, чтобы эти миры описать, нет такой кисти, что могла бы изобразить их. Можно только уловить мерцание. Как писал Уильям Блейк в «Пословицах ада»: «Ты что же, не понимаешь, что самая малая птица, прорезывающая воздух, это огромный мир наслаждений, недоступный твоим пяти чувствам?» Да, Уильям! Мы с Мюнье понимаем, что мы не понимаем. И для нас это достаточный повод для радости.

Иногда даже необязательно видеть животных. Бальзамом может быть одно упоминание о них. Роман Гари в начале «Корней неба» рассказывал, что депортированным в лагеря смерти становилось легче от описания зрелища отстрела слонов в африканской саванне.

Мы пришли в парк. Там гремела ярмарка. Мелькали карусели, что-то бормотали громкоговорители, пар от пирожков обволакивал мерцание огней. Это не понравилось бы даже Пиноккио. Кругом плакаты с партийными лозунгами. Китайские народ проиграл на двух досках. Политически он подчинен социалистическому принуждению. Экономически — вертится в стиральной машине капитализма. Индюк с двумя головами из современного фарса с молотом и программным алгоритмом на знамени.

Какое место оставалось сове в этом лазерном мире? Могут ли пантеры вернуться в мир глобальной ненависти из одиночества и тишины, последних радостей несчастных?

Но в конце концов — чего тосковать? Есть еще волшебные аттракционы и мороженое. На что жаловаться? Ярмарка в разгаре, почему не присоединиться и какое значение имеют звери, когда хоровод продолжается?

Мюнье умолял нас уйти из парка. Карнавал стучал по его нервам. При том, что они у него крепкие. Проходя через ворота, он ткнул пальцем в небо: «Посмотрите на луну!» Она была полная.

— Единственное, что осталось от дикого мира на расстоянии взгляда. В парке луну не было видно из-за гирлянд.

Он не знал, что год спустя китайцы установят искусственную на скрытом экране.

Вот так мы покончили с Землей.

Скоро Вселенная поймет, что такое человек.

Наступает тьма.

Прощайте, пантеры!

Фотография фауны Тибета, сделанная Венсаном Мюнье во время его многочисленных пребываний на высогорном плато, опубликована в альбоме «Тибет: камни, звери» (издательство «Kobalann», стихи Сильвена Тессона).

Переводчику известно, что panthère des neiges по-русски — это снежный барс или ирбис. Однако прекрасное трудноуловимое существо, на поиски которого отправляются герои книги Сильвена Тессона, — женского рода… Поэтому и по-русски здесь будет употребляться не точное видовое название животного, а более широкий термин — пантера. (Здесь и далее примеч. перев.)

Гёльдерлин. В прекрасном голубом.

Плиний Старший. Естественная история. Книга восьмая.

Дюма А. Три мушкетера.

Matthissen Peter. Le léopard des neiges.

Heidegger Martin. Remarque sur Art-Sculpture-Espace.

В 2015 г., после падения с большой высоты, Тессон некоторое время находился в состоянии клинической смерти.

Ylipe. Textes sans paroles.

Gérard de Nerval. Aurélia.

Nietzsche. Crepuscule des Idoles.

Виктор Гюго. Возмездие.