© Составление. Оформление ООО «Харвест», 2010

Проснувшись, он испытал легкое беспокойство, поскольку не понял, где находится.

Это чувство легкой дезориентации в пространстве, наверное, знакомо каждому. Вы просыпаетесь в гостиничном номере или на диване в собственной квартире (после ссоры с женой, например, а то и просто после лишней бутылки пива, выпитой перед телевизором во время футбольного матча) и в течение какого-то промежутка времени не можете сообразить, где и, главное, каким образом очутились. Чтобы его испытать, достаточно просто улечься спать на другой стороне кровати или перевернуться ногами к изголовью, а потом проснуться в темноте или хотя бы при неполном освещении. Вы протягиваете руку, нащупываете пустоту там, где всегда была стена, и, еще не проснувшись до конца, понимаете: я не там, где привык (а значит, должен) находиться.

Дезориентация в пространстве вызывает легкий испуг, за которым следует адреналиновый выброс, прогоняющий остатки сна и мгновенно расставляющий все по своим местам: вы осознаете, где находитесь, вспоминаете, каким ветром вас сюда занесло, и успокаиваетесь.

В данном конкретном случае ничего подобного не произошло. То есть дезориентация, испуг и выброс в кровь энного количества адреналина имели место быть и последовали друг за другом в строгой, установленной самой матерью-природой очередности. Только вот ситуация от этого нисколько не прояснилась.

Вокруг него царила кромешная тьма, не разжиженная ни единым лучиком света. Тишину нарушал доносящийся со всех сторон разноголосый, то глухой и мягкий, то звонкий и отчетливый, перестук капель. Воздух был сырым и зловонным, а в бок, на котором он лежал, больно врезалось что-то твердое и угловатое. Словом, где бы он ни находился, его спальней это место точно не являлось.

Попытка переменить позу вызвала новый испуг, настолько сильный, что это уже смахивало на панику: оказалось, что руки у него связаны за спиной и, судя по ощущениям, стянуты с лодыжками, да так, что пошевелить он мог разве что головой. Он хотел крикнуть, но из заклеенного липкой лентой рта вырвалось только сдавленное мычание. На пробу несколько раз дернувшись и убедившись, что стягивающие его путы накладывал настоящий мастер своего дела, он прекратил бессмысленную (и притом весьма болезненную) возню и попытался хоть как-то разобраться в том, что более всего напоминало кошмарный сон.

Несколько глубоких, на все легкие, вдохов и выдохов помогли вывести из крови излишек адреналина и подавить панику. Мысли перестали беспорядочно скакать в охваченном ужасом и недоумением мозгу, и лежащий на сыром и грязном бетонном полу связанный человек, хоть и с трудом, но все же заставил себя вспоминать по порядку и рассуждать логически. В конце-то концов, он считался очень неплохим программистом, и логика была для него всем – и хлебом насущным, и основой мировоззрения, и любимым коньком.

Он отлично помнил минувший день – скажем так, до какого-то момента. Воспоминания о нем были похожи на луч прожектора, который, исходя из некой четко обозначенной в пространстве и времени точки – семь утра, спальня, кровать, звонок будильника, посещение санузла, утренний кофе – тянулся вдаль, постепенно становясь все шире и слабее, пока окончательно не терялся в темноте. Он позавтракал, добрался до работы, провернул давно наклевывавшуюся выгодную сделку, получил (вот нежданный сюрприз!) электронное послание от Мальвины и наконец-то назначил ей свидание. Соплячка две недели дразнила его игривыми записочками, регулярно приходившими по электронной почте, под различными предлогами уклоняясь от личной встречи. Между тем упомянутые записочки содержали такие намеки, такие двусмысленности, что он иногда начинал сомневаться: полно, да в самом ли деле ей всего двенадцать лет? Если да, то она либо чересчур хорошо развита даже для представительницы своего перекормленного информацией поколения, либо, наоборот, до того глупа, что сама не понимает, о чем пишет, с чем шутит и какими вещами играет.

И то, и другое было весьма неплохо, разве что продвинутая нимфетка, точно знающая, чего хочет, могла не удовлетвориться кульком конфет или поездкой в автомобиле. Чрезвычайно распространившийся в последние десятилетия всеобщий меркантилизм, в том числе и детский, слегка удручал: новую сексуальную игрушку уже нельзя было увлечь ролевыми играми или просмотром видеофильмов, да и запудрить мозги пустой болтовней нынешнему подростку уже не так легко, как прежде. А с другой стороны, там, где все решают деньги, с людьми гораздо проще договориться – надо только знать, что почем, и уметь торговаться.

Торговаться Артемон (такой псевдоним Антон Нагибин выбрал на этот раз, просто не сумев удержаться) умел – сказывался богатый опыт, не так давно едва не обошедшийся ему в энное количество лет лишения свободы. Тот раз, когда его чуть было не посадили, сделал его предельно осторожным: за проволоку он не хотел, тем более что хорошо знал, что там, за проволокой, происходит с насильниками и педофилами. Именно потому, что не хотел рисковать, он позволил малолетней сучке, подписывавшей свои электронные послания ником «Мальвина», полных две недели играть с собой, как с сопливым одноклассником.

И она таки отвела на нем душу. Читая ее послания, Антон постоянно задавался вопросом: если девчонка так мастерски вертит мужиками в двенадцать лет, что же будет, когда она повзрослеет и наберется опыта? Ее письма и фотографии, на первый взгляд вполне невинные, а при более внимательном рассмотрении почти такие же развратные, как самое откровенное порно, действовали на него похлеще самого мощного афродизиака, заставляя по ночам часами ворочаться с боку на бок, а затем, в качестве последнего средства, прибегать к известному всякому здоровому мужчине способу снятия напряжения. О, что она с ним творила, эта маленькая мерзавка!

Впрочем, сучкой, мерзавкой и иными, порой куда более сильными эпитетами Антон называл Мальвину только мысленно и исключительно в минуты вызванного ее уклончивостью раздражения. На самом-то деле он относился к ней так же, как и ко всем своим прежним партнершам (а случалось, что и партнерам) – с трепетной отеческой нежностью, которая сохранялась еще пару дней после того, как он добивался желаемого. Потом интерес к очередному объекту начинал угасать, и Артемон снова пускался на поиски – входил в Интернет или, напротив, выходил из квартиры и рыскал по улицам, как охотничий пес, вынюхивающий след желанной дичи.

А Мальвина была желанной, и за две недели переписки желание Антона Нагибина возросло многократно. Есть на свете женщины, которые, не будучи писаными красавицами, не блистая умом или какими-либо ярко выраженными талантами, буквально сводят мужчин с ума. Такая способна за две минуты, не прилагая к тому ни малейших усилий, а порой и против собственной воли, превратить седого профессора с безупречной (а главное, целиком и полностью оправданной) репутацией прекрасного семьянина во взбесившегося самца, который не в состоянии думать ни о чем, кроме примитивнейшей случки. Мальвина обещала со временем стать одной из ярчайших представительниц этой породы; упрятанный в ее хрупком, не до конца сформировавшемся детском тельце сверхмощный заряд сексуальных флюидов передавался даже через километры проводов и оптических волокон, заставляя Антона терять хладнокровие и скрежетать зубами от неутоленной жажды обладания. Ее бледное, будто фарфоровое, голубоглазое личико в обрамлении рыжеватых вьющихся локонов и приоткрытый, словно от изумления, ротик с пухлыми розовыми губками сулили райское, ни разу до сих пор не испытанное наслаждение. Это была сама невинность, мечтающая быть попранной и растоптанной, давно разработавшая подробный, полный сладострастных деталей план своего попрания и изнывающая в ожидании момента, когда оно, наконец, произойдет.

Словом, это было как раз то, чего искал Антон Нагибин. Будучи человеком неглупым, он, конечно же, осознавал, что это ощущение приближения к воплощенной мечте возникало у него всякий раз, когда очередная охота близилась к завершению, но это ничего не меняло: он все равно чувствовал себя археологом, раскопавшим собственную Трою, и наслаждался этим чувством. Возможно, именно ради этого чувства он и выходил на охоту; возможно, именно ради него он и жил – ну, по крайней мере, отчасти.

Их письма друг другу постепенно становились все откровеннее. Мальвине нечего было бояться (не считая отцовского ремня да встречи с педофилом, к которой она явно стремилась); Артемон напоминал себе пресловутую пуганую ворону, что боится каждого куста, но и он мало-помалу терял осторожность, все шире приоткрывая перед потенциальной партнершей двери в мир своих тайных фантазий. Он был очень неплохим программистом и потратил немало свободного времени, придумывая новые действенные способы запутывания следов в мировой паутине. Электронных ищеек он не боялся, какую-то опасность могла представлять разве что личная встреча и все, что за ней последует. Но встреча со всеми вытекающими последствиями была именно тем, к чему он стремился. Роман в письмах его никоим образом не устраивал, ему не терпелось вместо клавиатуры компьютера коснуться кончиками пальцев нежной, по-детски шелковистой кожи и накрыть ковшиком ладони не пластиковый горбик оптической мыши, а трогательную выпуклость едва начавшей формироваться девичьей груди. Поэтому накануне, доведенный почти до неистовства не столько ее манерой дразниться, сколько собственным нетерпением, он отправил ей коротенькое электронное письмо, содержавшее только один вопрос: «Чего ты хочешь?»

Ответ поступил незамедлительно и был сформулирован в свойственной этой сопливой сучке уклончивой манере: «А ты?»

И тогда он, окончательно потеряв терпение, прямо, откровенно и не особенно стесняясь в выражениях, написал, чего, собственно, ждет от предстоящей встречи.

Мальвина молчала почти сутки. Антон мучился неизвестностью, кляня себя за поспешность, с которой все испортил, то и дело порывался написать ей новое письмо, но всякий раз сдерживал свой неразумный порыв. Он все сделал правильно: с затянувшейся перепиской давно пора было кончать – так или иначе, но кончать. Девчонка сама напросилась на откровенность, заставив его простыми и ясными словами изложить то, что прекрасно знала и так. Знала ли? Разумеется, знала! Это знание сквозило в каждой строчке ее игривых посланий, а он еще не настолько потерял самоуважение, чтобы добровольно стать послушной игрушкой в руках малолетней сердцеедки, приняв навязанные ею правила игры.

И вот сегодня, сидя в офисе и пытаясь сосредоточиться на работе, Нагибин получил долгожданное письмо. Сердце пропустило удар, когда он обнаружил в папке «Входящие» знакомый ник, рука предательски дрожала, открывая письмо. Впрочем, он уже знал, что все в порядке: если бы Мальвина испугалась, она бы просто не стала больше писать. Важно было не содержание, а сам факт получения письма. После того, что он написал вчера, даже самое возмущенное, исполненное оскорбленной невинности послание было много лучше, чем ничего. В каких бы словах девчонка ни выразила свое негодование, письмо означало бы одно: я не против, но потрудись принести извинения, загладить свою вину и впредь никогда не называй вещи своими именами…

Послание оказалось совсем коротким и оправдало самые смелые его ожидания. В нем была указана цена вопроса – новый мобильный телефон престижной и дорогой модели. Артемон признал требование справедливым: как ни крути, а для двенадцатилетней девочки удовлетворение естественных потребностей крупного тридцатидвухлетнего мужчины – это труд, который должен соответствующим образом вознаграждаться. «Где и когда?» – было написано дальше, а на месте подписи красовался заговорщицки подмигивающий смайлик – круглая желтая рожица с черными точками глаз и улыбающимся до ушей ртом. Задумавшись всего на мгновение, Антон настучал короткое ответное послание, присовокупив изображение пылко бьющегося сердца.

В условленный час он прибыл на место, имея при себе белую розу на длинном стебле, коробку шоколадных конфет и бутылку недорогого вишневого ликера. При одном взгляде на этикетку у него слипались все внутренности, но дети любят сладкое, а алкоголь помогает расслабиться. Не «Ягуаром» же, в самом-то деле, ее поить!

Некоторое время он оставался за рулем своего блестящего, как елочная игрушка, спортивного кабриолета. Кабриолет достался ему основательно подержанным, и он потратил приличную сумму на приведение его в порядок, но дело того стоило: малолетки просто млели при виде этого атрибута красивой жизни и обожали кататься на переднем сидении, подставляя разгоряченное личико тугому встречному ветру. Маленькие шлюшки обоего пола, с которыми ему приходилось иметь дело, любили, чтобы все было обставлено как можно романтичнее, и он шел им навстречу, хотя и знал, что за всеми этими прогулками на машине, цветочками, нежными поцелуями в испачканные шоколадом губки и подносимыми в дар украшениями из дешевой бижутерии не стоит ничего, кроме обыкновенной похоти.

Антон сидел, задумчиво барабанил пальцами по баранке рулевого колеса и обозревал постепенно погружающийся в прозрачные весенние сумерки сквер, чувствуя себя при этом самым настоящим Артемоном – пуделем, унюхавшим где-то поблизости текущую сучку. По скверу поодиночке и парами прогуливались люди, их фигуры смутными силуэтами вырисовывались в голубоватом полумраке. Слышались негромкие разговоры, смех, шарканье подошв и отчетливое цоканье женских каблучков, вечерний воздух был напоен ароматами распускающейся зелени, ранних цветов, прибитой недавним дождиком пыли и выхлопных газов. Мальвины нигде не было видно, и нарисованная воображением картинка – девочка в светлом платьице, сидящая, болтая незагорелыми тонкими ногами, на садовой скамейке, – понемногу потускнела и исчезла. Впрочем, судя по письмам, девчонка была неглупа, понимала, на что идет, а значит, могла, как и он, проявить не свойственную неопытной юности осторожность, выжидая где-то неподалеку – например, вон в том кафе.

Антон нажал кнопку, поднимая складной матерчатый верх, и выбрался из машины. Ликер и конфеты он оставил на сиденье, прихватив с собой лишь розу, служившую, помимо всего прочего, условным сигналом, по которому Мальвина должна его опознать. Естественно, своих фотографий он ей не посылал, да и марку машины указать поостерегся: мало ли что! А роза – это просто цветок, и даже если вместо желанного свидания Антона поджидает милицейская засада, предъявить ему будет нечего: цветок – обыкновенное совпадение, мало ли, кто может прийти вечером в сквер с белой розой! В этом ведь нет ничего противозаконного, не так ли? Артемон? Какой еще Артемон? Это ведь из книжки про Буратино, верно? Так при чем тут я, не понимаю…

Он трижды обошел сквер вдоль и поперек, держа на виду розу, и даже немного посидел на освободившейся скамейке, но Мальвина так и не появилась. Сумерки сгущались прямо на глазах, вдоль дорожек зажглись редкие фонари. Когда стало ясно, что девчонка не придет – не в пробке же она стоит, в самом-то деле, ей же всего двенадцать лет, откуда у нее деньги на такси, не говоря уже о собственном автомобиле! – Антон Нагибин бросил дурацкую розу в урну и решительно направился к машине. Он испытывал досаду и раздражение, но вместе с тем и решимость довести дело до конца. Детишки любят пошутить, и юмор у них весьма своеобразный, целиком и полностью соответствующий уровню умственного развития. В три часа ночи набрать наугад телефонный номер, сказать: «Алло, у вас есть горячая вода? Тогда мойте ноги и ложитесь спать!», а потом с идиотским хохотом бросить трубку. Или, как в данном случае, две недели, давясь от смеха, писать незнакомому человеку глупые письма по электронной почте – возможно, в компании одноклассниц, подбадривая и подзуживая друг дружку… Коллективное творчество, будь оно неладно!

Ладно, решил он, подходя к кабриолету. Соплячка просто не знает, с кем связалась. Она-то не программист, и, располагая определенными профессиональными навыками, вычислить ее не составит труда. Фотография на сайте, скорее всего, не ее, но это уже не важно. Кого интересует ее внешность, когда дело приобрело принципиальный оборот! Ты хотела новый мобильник, деточка? Так ты его получишь. Но сначала игрушку придется заработать, и на этот раз будет мой черед веселиться – ты-то уже повеселилась всласть…

Кабриолет коротко пиликнул и моргнул подфарниками, приветствуя хозяина. Антон плюхнулся на водительское сиденье, с неудовольствием покосился на лежащие по соседству конфеты и ликер, открыл окно и закурил. Опускать верх он не стал – по вечерам еще было свежо, да и механизм складывания крыши время от времени заедало вследствие уже немолодого возраста.

Докурив и выбросив за окошко сигарету (и убедившись заодно, что эта последняя короткая отсрочка уже ничего не может изменить), он вставил ключ в замок зажигания. В зеркальце заднего вида мелькнуло что-то темное, как будто некто, до сих пор лежавший, скорчившись, на тесном заднем диванчике, решил, наконец, выпрямиться и сесть более или менее по-человечески, Антон вздрогнул от неожиданности и испуга, ощутив на шее короткий укол, и на этом его воспоминания обрывались, словно обрезанные ножом.

Логика, с младых ногтей служившая ему и оружием, и щитом, подсказывала, что, пока он слонялся по скверу, высматривая в благоухающих весенних сумерках свою жертву, кто-то проник в машину, затаился на заднем сиденье и, улучив момент, сделал ему инъекцию какого-то сильнодействующего препарата, который свалил Антона, как выпущенная в затылок пуля. Затем неизвестный злоумышленник пересел за руль, отодвинув бесчувственное тело хозяина машины, и доставил его в это место, где бы оно ни находилось и чем бы ни являлось. Скорее всего, так и было, потому что таскаться по центру Москвы с телом на спине неудобно и рискованно, даже если речь идет о том, чтобы переместить упомянутое тело из одной машины в другую, стоящую в метре от первой…

Антон Нагибин всегда считал логику одним из величайших изобретений человечества. «Хорошая вещь – логика!» – любил повторять он загнанным в угол оппонентам, завершая выигранный спор. Но сейчас ему отчего-то перестало казаться, что логика так уж хороша. Потому что, начав разматываться, логическая цепочка так и норовила размотаться до конца, а Антону этого больше не хотелось. Но его желания никто не спрашивал, и тренированный мозг сделал окончательный вывод раньше, чем Нагибин успел заставить себя перестать думать.

Похищение с целью получения выкупа отпадало: Антон Нагибин не знал никого, кто согласился бы выложить за него достойную упоминания сумму, и сам такой суммой не располагал.

Автомобиль? Но его можно было спокойно угнать, пока Антон слонялся по скверу. Ведь похититель уже был внутри, когда он сел за руль!

Ограбление? Чушь! Зачем тащить куда-то и связывать по рукам и ногам человека, которого ты уже ограбил? Выверни карманы, выбрось жертву из машины – если ты садист и полный отморозок, это можно сделать прямо на ходу, – и езжай на все четыре стороны! Зачем же с веревками возиться?

Работа? Да, Антон Нагибин программист неплохой и даже хороший, но, прямо скажем, не Билл Гейтс, и в загашнике у него нет и никогда не было ни одной разработки, ради завладения которой стоило бы идти на риск и хлопоты, связанные с похищением человека.

Корыстные мотивы, таким образом, исключались полностью. Врагов, которые пожелали бы разделаться с ним подобным образом, у него не было, как и друзей, способных на такой жестокий, идиотский по любым меркам розыгрыш. Значит, одно из двух: либо его избрал очередной жертвой какой-то маньяк, либо он, наконец, допрыгался, нарвавшись на кого-то, кто не только имеет средневековые представления о фамильной чести, но и готов защищать их до последней капли крови – желательно, не своей, а обидчика…

Оба эти варианта представлялись одинаково скверными и не сулили в перспективе ничего хорошего. И, едва Антон это осознал, события начали развиваться. Послышался протяжный металлический скрежет, в кромешной тьме над головой возник чуточку более светлый квадрат утыканного блестящими, как шляпки обойных гвоздей, звездами ночного неба, на фоне которого мелькнула какая-то черная тень. Раздался громкий шорох, словно где-то рядом разворачивали большой целлофановый сверток, а в следующее мгновение в глаза ударил луч показавшегося нестерпимо ярким электрического света, заставивший Нагибина вздрогнуть и зажмуриться.

Под плотно сомкнутыми веками плавали фосфоресцирующие пятна. На этом фоне по-прежнему слышался ритмичный шорох, словно к Антону неторопливо приближался гигантский плюшевый медвежонок, у которого не хватило ума освободиться от целлофановой упаковки, прежде чем отправиться на прогулку. Шорох стих, послышался негромкий стук и приглушенный кашель. Слегка ободренный этим простым человеческим звуком, Нагибин осторожно открыл глаза.

Первым делом он увидел обычный электрический фонарик, стоявший рефлектором кверху на выступе сырой бетонной стены. Благодаря этому его луч рассеивался, заливая тусклым равномерным светом тесное помещение с корявыми бетонными стенами, низким, тоже бетонным потолком и сырым земляным полом. Вдоль стен тянулись ржавые толстые трубы в лохмотьях теплоизоляции; Антон увидел зияющую дыру на месте запорного вентиля и понял, что по этим трубам уже много лет ничего не течет. В дальнем углу потолка виднелась квадратная дыра открытого люка. Теперь, когда в камере горел свет, она казалась просто черной, звезды в ней померкли, заслоненные тусклым свечением фонарика.

Рядом с Антоном стоял какой-то человек, одетый в прозрачный пластиковый дождевик с капюшоном. На ногах у него Нагибин со смесью испуга и удивления увидел зеленые хирургические бахилы, а из-под капюшона, к его ужасу, вместо человеческого лица выглядывала бессмысленно ухмыляющаяся картонная маска с длинным, заостренным, задорно вздернутым кверху носом – Буратино. При виде этой носатой образины с круглыми дырками на месте глаз Антон Нагибин понял все раньше, чем возвышавшееся над ним кошмарное видение заговорило.

– Здорово, Артемон, – глухо сквозь маску произнес этот упакованный в шуршащий целлофан призрак. – Тебе привет от Мальвины.

Нагибин замычал, извиваясь на грязном полу, как раздавленный дождевой червяк. Спасти его сейчас могли только правильно подобранные слова, но похититель предусмотрительно лишил его возможности высказаться в свою защиту, заклеив рот.

Словно подслушав его мысли, человек в маске Буратино нагнулся и, подцепив пластырь за уголок, освободил пленнику рот. На руках у него были латексные хирургические перчатки, источавшие слабый, но отчетливый запах какого-то фруктового ароматизатора, совершенно неуместный в этом грязном и затхлом подземелье.

Нагибин со свистом втянул воздух разинутым ртом.

– Кто вы? – торопливо пробормотал он. – Что происходит? Чего вы хотите? Я ничего не понимаю, какой еще Артемон, какая Мальвина?!

Человек в маске пришлепнул пластырь на место, снова запечатав ему рот.

– Не понимаешь, – повторил он с каким-то мрачным удовлетворением. – Что ж, ничего другого я от тебя и не ожидал… кобелек.

В руке у него откуда ни возьмись появился утыканный кривыми ржавыми гвоздями обломок доски. Антон панически завизжал сквозь пластырь, объятый почти мистическим ужасом. Страшнее всего ему казалось то, что орудие убийства, которое в данный момент раскачивалось у него перед глазами, было не изготовлено специально, не куплено на рынке из-под полы и даже не принесено из дому, а просто где-то подобрано – мимоходом, как поднимают с земли камень, чтобы швырнуть в увязавшегося следом дворового пса.

Доска описала в воздухе свистящую дугу и с коротким тупым стуком опустилась на ребра связанного человека. Ржавые гвозди, как клыки осатаневшего от жажды крови хищника, пропороли одежду и впились в тело. Нагибин дико закричал сквозь пластырь. Крик оборвался, когда за первым ударом последовал второй, пришедшийся по голове. Он отчетливо услышал отвратительный скребущий звук, с которым один из гвоздей прошелся по черепу, сдирая скальп, и мучительно застонал. Человек в носатой маске ударил еще раз, и еще; удары следовали один за другим с тупой механической размеренностью метронома, кровь брызгала на бетонные стены и на пластиковый дождевик, расписывая все вокруг затейливыми, жуткими узорами. Нагибин уже не кричал, а лишь мычал, как забитое животное, и, как животное, вздрагивал от ударов. По левой щеке струилось что-то теплое и липкое, и он не знал, кровь это или вытекший глаз – разомкнуть веки и проверить было страшно.

Он уже распрощался с жизнью, как вдруг избиение прекратилось. Отбросив окровавленную, расщепленную вдоль доску, ряженый убийца опустился на корточки и снова отклеил пластырь.

– Вспомнил Мальвину? – спросил он, слегка задыхаясь, как человек, решивший сделать перерыв в тяжелой и грязной работе.

Спорить было явно бессмысленно, да к тому же смертельно опасно.

– Я ее… пальцем не тронул, – с трудом выговорил Антон. – За… что? Что я ей… сделал?

– Ей – ничего, – согласился «Буратино». – И не смог бы, потому что ее не существует. А вот насчет других – не знаю, не знаю… Сколько судеб ты поломал, Нагибин, сколько душ искалечил – три, пять, двадцать? Ну, что таращишься, как свинья на ветчину? Думал, я не знаю, кто ты такой? Думал, ты один в компьютерах шаришь? Или твои забавы с малолетками – мелочь, невинные шалости? А?!

– Я никому… не причинил зла, – взмолился «Артемон». – За что?! Я никого не заставлял, не принуждал силой, я вообще ненавижу насилие… Они все делали сами, добровольно!

– Значит, покаяния не будет, – все с тем же мрачным удовлетворением констатировал «Буратино». – Что ж, тебе же хуже.

– Я каюсь! – взвизгнул Нагибин. – Что вам еще от меня надо? Я виноват! Я каюсь! Каюсь!!!

– Вот и отлично, – сказал человек в маске, снова заклеивая ему рот. – Вот и молодец, облегчил душу. А чтобы тебе стало совсем уж легко… Историю помнишь? У святой инквизиции за покаянием всегда следовало очищение. И во все времена – и до инквизиции, и после – считалось, что наилучшим образом очищает – что?

Антон Нагибин снова начал извиваться на полу, панически мыча.

– Правильно, – подтверждая его догадку, сказал человек в маске, – огонь.

Он встал и отступил на шаг влево, открыв взору жертвы скромно приткнувшуюся в уголке двадцатилитровую канистру. Откинутая пробка лязгнула о жестяной бок посудины, слегка желтоватая, с радужным отливом маслянистая жидкость с плеском и бульканьем хлынула из горловины. В воздухе резко запахло бензином, мычание пленника перешло в сдавленный визг. Опустевшая канистра отлетела в угол, ударившись о бетонную стенку, чиркнула спичка, и над корчащимся в луже бензина телом с негромким хлопком взметнулось рыжее, коптящее пламя. Приглушенный пластырем визг поднялся почти до ультразвука, перегоревшая веревка лопнула, и охваченные огнем ноги беспорядочно забарабанили, заскребли по полу, разбрасывая вокруг чадно горящие лохмотья, капли и лужицы пламени. Горящий заживо человек каким-то чудом ухитрился подняться на колени, но тут сознание милосердно покинуло его, он замолчал и охапкой пылающего тряпья завалился набок.

Все было кончено. В тесной камере стало трудно дышать от воняющего бензином и горелым мясом дыма, и палач в неуместно веселой карнавальной маске, шурша окровавленным пластиковым дождевиком, полез наружу по вмурованным в стену ржавым скобам.

Наверху его мягко обняла звенящая соловьиными трелями, благоухающая, бархатистая майская ночь. Над головой распахнулся усеянный мириадами ничем не затмеваемых звезд небосвод, в отдалении заблестели редкие огни небольшого поселка. Поросший темными купами каких-то кустарников бугристый луг терялся во мраке, где-то рядом, соперничая с соловьями, дружным хором выводили брачный гимн одуревшие от тепла и пробудившейся сексуальной озабоченности лягушки. Лягушкам оставалось только позавидовать: их строго нормированная самой матерью-природой половая жизнь не была отягощена условностями и извращенными фантазиями, служа источником простого, чистого, ничем не замутненного и не сулящего никаких неприятных последствий удовольствия. То же относилось к соловьям, кузнечикам, ночным мотылькам, что бездумно порхали вокруг в опасной близости от выводящих заливистые рулады лягушечьих пастей, а также ко всем прочим живым тварям – бегающим, ползающим, плавающим и летающим – словом, ко всем, кроме представителей горемычной, вечно норовящей нагадить себе же на голову породы homo sapiens.

Понемногу успокаиваясь и приходя в себя, убийца стянул с лица носатую маску веселого деревянного человечка и отошел от люка. Из люка, растворяясь в ночи, столбом валил подсвеченный снизу мигающими сполохами слабеющего огня дым. В темноте он казался светлым, почти белым и издалека, должно быть, напоминал разведенный кем-то посреди поля костер. Огонь в камере заброшенной теплотрассы угасал, со стороны люка, заглушая ароматы трав и распускающейся черемухи, тянуло отвратительным смрадом горелой плоти. Посветив вокруг себя фонариком, убийца отыскал лежащий в траве объемистый полиэтиленовый пакет и приступил к процедуре раздевания – аккуратно снял и, свернув, сунул в пакет окровавленный дождевик, маску и хирургические бахилы. Последними в пакет отправились вывернутые наизнанку и скомканные латексные перчатки. Человек, более не напоминавший ни Буратино, ни мстительный призрак в развевающемся балахоне, поместил в пакет заранее заготовленный увесистый булыжник, завязал узлом горловину, затянул узел потуже и, шурша травой, направился туда, где неистово драли глотки влюбленные лягушки.

Вскоре перед ним в обрамлении черных кустов блеснула стоячая гладь маленького пруда – фактически, просто заполненной водой ямы. Когда почва под ногами начала пружинисто подаваться и чавкать, человек остановился и, размахнувшись, бросил узел в пруд. Раздался всплеск, по воде пошли круги, лягушачий хор испуганно оборвал песню на середине ноты. Убедившись, что узел благополучно пошел ко дну, убийца повернулся к пруду спиной и зашагал в обратном направлении. Когда он подходил к люку, из которого поднимался к ночному небу редеющий столб белесого дыма, лягушки возобновили пение – сначала робко, а потом смелее и смелее, пока древний гимн возрождающейся жизни не зазвучал в полную силу.

Огонь в подземелье уже погас, сверху сквозь пелену удушливого дыма виднелись только отдельные, мигающие в предсмертной агонии, слабенькие огоньки. Не пачкая рук, убийца ногой захлопнул тяжелую ржавую крышку, и та легла на место с громким лязгом и дребезгом, похожим на звук надтреснутого кладбищенского колокола.

– Приехали, – объявил Глеб Сиверов, останавливая машину напротив подъезда архитектурного бюро.

– Ты куда теперь? – деловито перебирая содержимое сумочки, поинтересовалась Ирина.

Глеб пожал плечами, а потом, сообразив, что занятие жены не позволяет ей заметить и по достоинству оценить его пантомиму, озвучил свой ответ:

– Понятия не имею. Прошвырнусь по городу, подышу воздухом… Может, подцеплю сговорчивую девчонку и закачусь с ней в кабак…

– Ну-ну, – продолжая сосредоточено рыться в бренчащем и шуршащем барахле, которым вечно до отказа набиты все, сколько их есть на свете, дамские сумки, с оттенком недоверия произнесла Ирина.

– А что? – решительно встал на защиту своего мужского достоинства и права на сексуальное самоопределение Глеб. – На дворе весна, жены нет – она, понимаете ли, работает. Хотя это еще надо проверить, чем вы там на самом деле занимаетесь, в этом своем аквариуме…

– Оргии устраиваем. Развратничаем по случаю наступления весны, – предложила напрашивающийся вариант Ирина. Она, наконец, выкопала из сумочки пудреницу, откинула крышечку и принялась точными, отточенными до автоматизма движениями пудрить щеки и нос. Вид у нее был предельно сосредоточенный, как у хирурга во время сложной и ответственной операции, по лицу, дрожа, гуляло круглое пятнышко света – отражение падавшего в зеркальце пудреницы солнечного луча.

– Лучший способ скрыть истину – произнести ее во всеуслышание с иронической интонацией, – мрачно объявил Сиверов, неодобрительно косясь на глухо закрытую изнутри золотистыми планками давно вышедших из моды горизонтальных жалюзи стеклянную витрину бюро.

Эти закрытые в любое время суток жалюзи и впрямь выглядели подозрительно, особенно если принять за точку отсчета предположение, что архитекторы, как сто лет назад, чертят свои проекты вручную, день-деньской стоя за кульманами, двигая рейсшины и стреляя друг у друга карандаши ТМ и вываренные по особому рецепту в льняном масле ластики. На самом деле все давно изменилось, на смену кульманам и всему прочему пришли компьютеры, так что солнечный свет, для свободного доступа которого когда-то и смонтировали эту сплошную, от пола до потолка, стеклянную стену, уже не столько помогал, сколько мешал работать, делая изображение на мониторах бледным и неразборчивым.

– Ну, не ворчи, – бросив на мужа быстрый взгляд, попросила Ирина. – Не надо злиться, ладно?

– Да я и не злюсь, – сказал Глеб.

Это была правда. Два месяца назад Ирина снова вышла на работу, и он не мог ее за это винить. Денег им, конечно, хватало и без этого, но не может же еще далеко не старая, красивая, энергичная, умная и не лишенная способностей женщина заживо похоронить себя на кухне с глазу на глаз с телевизором! От такой жизни недолго и свихнуться, особенно если вспомнить, какой бред круглосуточно несет этот чертов ящик. Иногда, просмотрев на досуге две-три телепередачи, Глеб Сиверов начинал почти всерьез утверждать, что конец света наступит не в результате ядерной войны, глобального потепления или сдвигов земной коры, сопровождаемых извержениями вулканов, землетрясениями и всемирным потопом, а через всеобщее буйное помешательство, вызванное потоками разнузданной чуши, двадцать четыре часа в сутки извергаемой миллиардами телевизионных приемников.

Поскольку говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, было как-то непривычно, он добавил к сказанному толику вранья, благо это все равно было необходимо.

– Я не злюсь, – повторил он. – Просто это как-то странно: я свободен, ты занята… Я-то привык, что все наоборот, вот и не знаю, куда себя девать.

– Ах ты, бедненький, – подкрашивая губы, рассеянно посочувствовала Ирина. – Ну, сходи куда-нибудь, познакомься, в самом деле, с кем-нибудь. Только сильно не увлекайся, а то ведь я знаю, зачем ты каждое утро выбриваешь физиономию прямо-таки до зеркального блеска!

– И зачем же, если не секрет? – искренне заинтересовался Глеб.

– Седину скрываешь! – захлопнув пудреницу, с торжеством детектива, только что уличившего хитрого преступника, сообщила Ирина. Она завинтила патрончик с помадой, бросила косметические причиндалы в сумочку, а потом, будто усомнившись в том, что все сделано правильно, и макияж пребывает в порядке, опустила солнцезащитный козырек и, подавшись вперед, стала придирчиво разглядывать свое отражение во вмонтированном в его тыльную поверхность зеркальце.

– А чего ее скрывать? – удивился Глеб, коснувшись ладонью тронутого серебром виска.

– Не тут, – возразила Ирина, краем глаза уловив в зеркале его движение. – В бороде!

– Ах, вот где! – глубокомысленно воскликнул Сиверов.

– Седина в бороду – бес в ребро, – уверенно и не совсем внятно произнесла Ирина, потирая нижней губой о верхнюю, чтобы помада легла ровнее. – Вот ты и бреешься, чтобы никто не заметил, каков ты на самом деле есть фрукт!

– А я думал, ты не догадаешься, – уныло и покаянно пробормотал Глеб, виновато повесив голову.

– Не на таковскую напал! – заявила Ирина и задернула «молнию» сумочки уверенным резким движением, каким герои блокбастеров обычно застегивают последний карабин на своей амуниции, перед тем как отправиться в очередной раз спасать мир. – Ну, не скучай!

Она на мгновение прижалась щекой к его щеке, чмокнув воздух, чтобы не размазать помаду. От нее тонко и возбуждающе пахло хорошими духами, и сама она была хороша – как в молодости, а может быть, и лучше. Ее красоте годы шли только на пользу, как хорошему вину, и говорить о том, что закрутит роман где-то на стороне, Глеб мог разве что в шутку. По мужской части у него был полный порядок, однако по опыту он точно знал: делая выбор, всегда приходится что-то приносить в жертву. Он предпочитал жертвовать всеми остальными женщинами мира ради Ирины, а не наоборот. Кто-то, возможно, стал бы спорить, но Глеб считал свой выбор правильным, хотя и не единственно возможным.

– Буду, – капризно пообещал он. – Завью горе веревочкой!

– Завей, – разрешила Ирина. – Только чтобы ровно в восемнадцать ноль-ноль ты был здесь, на этом самом месте. И безо всяких веревочек!

– Яволь, экселенц, – отчеканил Глеб. – Слушаюсь, вашбродь. Бу cде.

Он выбрался на чуть влажноватый после утренней помывки асфальт мостовой, обошел машину спереди, открыл дверцу и помог Ирине выйти. Краем глаза он заметил, как колыхнулись жалюзи в окне проектного бюро, и подумал, что вечером надо бы купить хороший, дорогой букет: Ирине будет приятно, а эти любители подглядывать и мотать на ус, кто с кем приехал, пускай сгрызут себе от зависти локти до самых ушей.

Он с удовольствием проводил жену взглядом, дождался, пока за ней закроется тяжелая стеклянная дверь, и вернулся за руль. Не успевший остыть двигатель завелся мгновенно, будто только того и ждал; Глеб тронул машину с места, ловко вклинился в поток уличного движения, проехал три квартала, свернул за угол и, обнаружив свободное место у бровки тротуара, с ювелирной точностью, как пробку в бутылку, вогнал туда машину.

Выключив зажигание, он до упора опустил оба передних стекла и закурил, расслабленно откинувшись на спинку кресла. Набежавший откуда-то мальчишка в подвернутых до колен джинсах и грязноватой, большой не по размеру футболке вопросительно приподнял ведерко с мыльной водой, из которого торчала желтая пластмассовая ручка щетки. Глеб хотел отказаться от непрошеной и совершенно не нужной ему услуги, но передумал и утвердительно кивнул. Парнишка радостно улыбнулся, предвкушая заработок, плеснул в стекло пеной и принялся за дело. Работал он быстро и сноровисто, и вид у него при этом был такой же сосредоточенный, как давеча у Ирины, когда она поправляла макияж.

По салону гулял теплый, пахнущий асфальтом и отработанным бензином сквознячок, дым тонкой извилистой струйкой тянулся в открытое окно, по ветровому стеклу, отмывая его до полной невидимости, со скрипом гуляла резиновая щетка. Работа уже близилась к завершению, когда в поле зрения Сиверова появился новый объект, представлявший собой просто, но аккуратно одетого гражданина предпенсионного возраста. Наблюдая за его слегка неуверенной походкой и чересчур экспрессивной жестикуляцией, Глеб, как какая-нибудь кумушка, мысленно посетовал на повсеместное падение нравов: это ж надо же, приличный с виду человек, а уже с утра навеселе! И это, что характерно, в будний день…

Внезапно что-то сообразив, а может быть, просто вспомнив, куда направлялся, объект его наблюдений резко изменил курс и приблизился к машине Сиверова. Протиснувшись между ней и пыльным пикапом, построенным на базе жигулевской «семерки», он чуть ли не по пояс просунулся в окно со стороны пассажирского кресла и, облокотившись о раму, развязно обратился к Глебу:

– Але, шеф! Свободен?

– Занят, – глядя прямо перед собой, лаконично ответил Сиверов.

– Подкинь к Трем Вокзалам, – не отставал пьяный. – Позарез надо! Штуку даю!

Глеб промолчал. Зажатый в правой руке у пьяного большой желтый конверт имел такой вид, словно владелец в обнимку с ним ночевал в канаве, шкиперская бородка растрепалась и напоминала долго бывший в употреблении веник, но запаха алкоголя Глеб не ощутил, сколько ни принюхивался. Впрочем, в этом-то как раз не было ничего удивительного.

Мальчишка закончил мыть стекло и выжидательно заглянул в салон через другое окно. Напоминая самому себе европейского туриста в трущобах Дели или какого-нибудь Катманду и от души забавляясь этим сходством, Глеб сунул ему купюру и повернулся к пьяному.

– Говорю же: занят, – твердо повторил он. – Не могу.

– Ну, как хочешь, – неожиданно становясь миролюбивым и покладистым, согласился пьяный и отчалил, зацепившись карманом брюк за боковое зеркало пикапа.

Проводив его взглядом, Глеб покосился на оставшийся на пассажирском сидении желтый конверт и нажатием кнопки задействовал стеклоподъемник. Тонированные стекла поднялись с негромким жужжанием, отрезав его от внешнего мира. Сиверов включил зажигание, дал задний ход, переключил передачу и поехал в сторону Арбата.

Двадцать минут спустя он загнал машину на тесную парковку во дворе старого четырехэтажного дома в одном из тихих кривых арбатских переулков. Забрав с заднего сиденья пакет с купленными по дороге продуктами, он сунул под мышку мятый желтый конверт и выбрался из-за руля. Проходивший мимо пенсионер вежливо с ним поздоровался. Глеб так же вежливо ответил на приветствие и подавил невольный вздох: конспирация, батенька! Расположенная в мансарде конспиративная квартира находилась в его распоряжении так давно, что даже обитавшие в кронах старых разросшихся лип во дворе воробьи, кажется, уже начали принимать его за своего.

Пенсионер, шаркая подошвами, удалился в сторону ближайшего гастронома. Его звали Аполлоном Валериановичем, ему было девяносто три года, и было похоже, что он твердо намерен протянуть еще столько же. С его покрытой старческими пигментными пятнами, похожей на куриную лапу руки, раскачиваясь в такт шагам, свисала пустая авоська – самая настоящая, сплетенная из шелковых нитей, архаичная, даже можно сказать антикварная авоська, с какой сам Глеб, помнится, бегал в магазин за молоком и хлебом в счастливом полузабытом детстве. Аполлон Валерианович шел за бифидо-кефиром, это Глеб знал так же точно, как то, что по утрам солнце встает на востоке, а вечерами садится на западе. Он посмотрел на часы и кивнул: стрелки показывали без четверти десять, а это означало, что старик ни на минуту не отклонился от расписания.

Поднявшись по лестнице на самый верх и остановившись перед единственной на площадке дверью, сработанная под красное дерево отделка которой скрывала несокрушимую стальную плиту, Глеб побренчал увесистой связкой ключей и отпер замок. Мощные ригели мягко вышли из гнезд, и дверь открылась, впустив Сиверова в пахнущий дымом хороших сигарет полумрак прихожей.

Не включая свет, он прошел в комнату, где первым делом вскрыл пакет с кофе и зарядил кофеварку. Мятый желтый конверт лежал на краю стола, по-прежнему вызывая у Глеба настороженное удивление: с тех пор, когда он последний раз получал задание подобным образом, утекло уже довольно много воды. Агент по кличке Слепой давно перерос статус платного ликвидатора, да и его куратор, генерал Потапчук, в последние годы предпочитал отдавать ему приказы лично, не прибегая к помощи посредников.

Разумеется, генерал вернулся к формальной процедуре неспроста. Возможно, ему угрожала какая-то опасность, и он не хотел засвечивать своего лучшего агента, встречаясь с ним лично. Возможно также, что речь действительно шла о рутинной ликвидации, и его превосходительство просто не видел необходимости встречаться с исполнителем и обсуждать чисто технические детали, до которых ему, генералу и крайне занятому человеку, не было никакого дела. А может быть, это задание Федору Филипповичу по каким-то причинам активно не нравилось, и, действуя против своей воли, по приказу сверху, он просто включил ржавый казенный механизм и умыл руки: нате, подавитесь! Это как в старину британские морские офицеры, выполняя приказ, с которым были не согласны, в знак протеста поворачивали фуражку козырьком назад…

Помимо всего прочего, старик мог захандрить, а то и захворать. К появлению на сцене желтого конверта могла привести любая из этих причин; вероятнее всего, имело место более или менее сложное их сочетание. Глеб понимал, что ничего не узнает, пока не вскроет конверт; ясно было также, что он вовсе не обязательно поймет мотивы, которые двигали Федором Филипповичем, даже после самого подробного ознакомления с его содержимым.

Он налил в кофеварку воды, щелкнул переключателем, закурил и, наконец, заглянул под клапан конверта. В конверте, как и следовало ожидать, обнаружилось энное количество обандероленных пачек купюр достоинством в сто евро. С деньгами соседствовал компакт-диск в бумажном конверте с круглым полиэтиленовым окошечком. Судя по надписи на нерабочей поверхности, он содержал пользовательскую инструкцию к цифровому фотоаппарату «Олимпус». Выдвинув ящик письменного стола, Глеб небрежно смахнул туда деньги и включил компьютер. Кофеварка забурлила, с плеском извергла в стеклянную колбу струю курящейся пахучим паром темно-коричневой жидкости и астматически захрипела. Глеб выключил ее, перелил кофе в объемистую фаянсовую кружку и, прихватив с подоконника пепельницу, сел за стол.

Компьютер уже загрузился. Сиверов вытряхнул компакт-диск из конверта и вставил в приемный лоток дисковода. Пока компьютер жужжал, шелестел и посвистывал, считывая с диска информацию, он глотнул кофе и одной длинной затяжкой добил сигарету.

– Ну-с, посмотрим, что тут у нас, – пробормотал он, щелкая кнопкой мыши.

Судя по выведенной на монитор информации, диск действительно содержал инструкцию по пользованию цифровой фотокамерой на четырех языках – английском, немецком, испанском и русском. Глеб выбрал русский и бегло, не вчитываясь, перелистал разделы. Это и впрямь была инструкция, и относилась она именно к фотоаппарату, а не к чему-нибудь другому.

Просматривать иноязычные варианты данного любопытного документа Слепой не стал: и без того было ясно, что они не содержат ничего, кроме рекомендаций по правильному пользованию цифровой «мыльницей» с матрицей в пять мегапикселей. Снисходительно усмехнувшись (конспирация, батенька!), он врубил программу дешифровки – а может быть, распаковки, в этом Глеб разбирался слабо, – отхлебнул из кружки и закурил еще одну сигарету.

Компьютер справился с задачей буквально в два счета. Глеб не выкурил сигарету и до половины, а на экране монитора уже возникло мужественное, с резкими чертами, хоть ты на монетах его чекань, покрытое ровным искусственным загаром лицо человека средних лет с короткой, обильно посеребренной ранней сединой прической. Правее фотографии располагался текст, содержащий анкетные данные, но Глеб не стал его читать, поскольку в последнее время это лицо стало все чаще мелькать на страницах газет, экранах телевизоров и в новостных сайтах интернета.

Сиверов длинно присвистнул, хлебнул кофе и затянулся горьковатым дымом.

– Так вот ты какой, северный олень, – негромко произнес он, обращаясь к фотографии на мониторе. – Ну что, олигарх, доигрался в политику?

Собственно, до уровня богатства, по достижении которого человека в России начинают обзывать греческим словом «олигарх», Александр Леонидович Вронский пока не дотягивал. Мнения экспертов по оценке размеров его состояния заметно расходились, но до Абрамовича и Ходорковского ему было далеко. Тем не менее, он был богат, влиятелен, а в последнее время действительно начал активно интересоваться политикой. Разумеется, интерес этот вовсе не был бескорыстным: ни у кого на свете не повернулся бы язык назвать Александра Леонидовича Вронского глупцом, а умные люди не интересуются политикой просто так, от нечего делать, для общего развития. Умные и состоятельные люди не просто интересуются политикой – они ее делают, причем так, чтобы это занятие приносило максимальную выгоду.

И, естественно, нравится это далеко не всем. Политика – это столкновение интересов. Этот пирог, как и все остальные пироги на нашей маленькой планете, давным-давно поделен. И если кто-то хочет взять себе кусок побольше, ему поневоле приходится буквально выдирать этот кусок из чьего-то рта. А тот, у кого выдирают изо рта лакомый кусочек, само собой, не приходит от этого в восторг и принимает меры по противодействию тому, что, с его точки зрения, является чистой воды безобразием и наглым попранием его конституционных прав и свобод. Ведутся переговоры, достигаются компромиссы, предлагаются крупные суммы отступного и почетные, но второстепенные государственные посты. Затем наступает черед экономического, юридического и психологического давления – то есть, попросту говоря, запугивания. Ну, а потом, когда все эти меры не дают желаемого результата, на стол Глеба Сиверова или кого-то из его товарищей по цеху ложится вот такой невзрачный желтый конверт с более или менее солидным гонораром и компакт-диском, помимо инструкции к фотоаппарату или какому-нибудь фену, хранящим на себе зашифрованную информацию о клиенте. Раньше в конверт клали фотографию и, в случае нужды, пару листков бумаги с необходимыми сведениями, а теперь перешли на компакт-диски – вот, собственно, и вся разница, а суть осталась той же, что и при царе Горохе: борьба за сосредоточение власти в одних руках, укорот зарвавшихся и забравших себе слишком много воли вассалов, затыкание разинутых на чужой каравай алчных пастей…

Перелистав досье, Глеб убедился, что перед ним не досье как таковое, а просто подборка материалов, могущих оказаться полезными при разработке плана операции. Здесь были фотографии, планы зданий, маршруты движения, схемы систем охранной сигнализации, сведения о количестве, вооружении и составе охраны и обслуги, привычках, связях и контактах клиента и еще множество мелочей, способных существенно облегчить работу киллера. О том, кто и по каким причинам принял решение о ликвидации, в досье не было ни слова, да Глеб на это и не рассчитывал: такая информация, во-первых, не особенно интересна, а во-вторых, сплошь и рядом оказывается крайне вредной для здоровья.

В мозгу начали проступать контуры чернового плана будущей операции. Тогда Глеб убрал с экрана досье, вынул диск из дисковода, вложил в конверт и спрятал в тайник. Строить планы пока что было рановато: полученную информацию еще следовало тщательно проверить. Конечно, он доверял Федору Филипповичу, но сведения о Вронском собирал не Потапчук, и вовсе не его превосходительство их обрабатывал, шифровал и записывал на компакт-диск. Это делали исполнители – то бишь люди, которым, как известно, свойственно ошибаться, а иногда, к сожалению, и продаваться тому, кто больше заплатит. Случайно или намеренно допущенная неточность в сведениях могла стоить агенту по кличке Слепой головы. Запасной головы у него не было, и потому Глеб всегда действовал по поговорке: «Доверяй, но проверяй».

Он подумал, не сварить ли еще кофе, но по зрелом размышлении отказался от этой идеи. Гораздо умнее было проветриться и хотя бы издалека посмотреть на господина Вронского во плоти, прежде чем наступит вечер, и надо будет отправляться встречать Ирину. Он выключил компьютер, сунул в карман сигареты и, вертя на пальце ключ от машины, покинул конспиративную квартиру.

Вяло поковырявшись ключом в примитивном замке с разболтанной, разношенной сердцевиной, Иван Николаевич Серебряков толкнул обитую изрезанным бритвой, испещренным заплатками различной формы, размера и цвета дерматином дверь и вошел в темную прихожую. В ноздри ударил запах застоявшегося табачного дыма, смешанный с вонью мусорного ведра, которое он опять забыл вынести, уходя на работу. Спускаться вниз и плестись посреди ночи к контейнерной площадке не хотелось. Иван Николаевич очень кстати вспомнил, что выносить мусор на ночь глядя – плохая примета, предвещающая безденежье, и решил, что эту неприятную операцию можно с легким сердцем отложить на потом. То обстоятельство, что на дворе уже не столько поздний вечер, сколько очень раннее утро, он предпочел во внимание не принимать. А что до запаха, то это не смертельно, к запаху можно принюхаться, привыкнуть. Да вот, уже и привык, уже ничем особенным и не пахнет…

Он щелкнул выключателем, и под потолком вспыхнула слабенькая лампочка под засиженным мухами, пыльным пластмассовым абажуром – когда-то красным, а ныне выгоревшим до бледно-розового. На обоях рядом с выключателем расползлось отвратительного вида коричневое сальное пятно, да и сам выключатель не мешало бы вымыть, а еще лучше – заменить, пока он не стал причиной пожара. Вообще, замены в квартире требовало многое, если не все. Привычно отогнав мысль, что в переменах к лучшему давно нуждается не только квартира, но и вся его жизнь, Иван Николаевич пригладил перед захватанным пальцами зеркалом уже начавшую редеть артистическую шевелюру и прошел в единственную комнату доставшейся ему после развода и размена квартиры «хрущевки» – восемнадцать квадратных метров, угловая, кухонька размером с носовой платок и совмещенный санузел.

Покрытое толстым слоем пыли пианино, как обычно, напомнило о временах, когда все было по-другому. Сам не зная, зачем, Иван Николаевич подошел к нему и кончиком указательного пальца вывел на пыльной крышке короткое непечатное слово. Потом вздохнул, зачем-то оглянулся через плечо, будто проверяя, не подглядывает ли кто, стер матерную надпись рукавом и направился на кухню.

Есть не хотелось, но перекусить перед сном было необходимо. Серебряков открыл холодильник, при падавшем из его полупустого нутра неярком свете соорудил себе из черствой горбушки и огрызка краковской полукопченой некое подобие бутерброда, не включая свет, подошел к окну и стал неохотно жевать, поверх крыш соседних домов глядя, как над восточным горизонтом неторопливо занимается рассвет.

Иван Николаевич Серебряков когда-то начинал как педагог по классу фортепиано в музыкальной школе. Педагогом он был хорошим, талантливым, дети его любили, коллеги уважали, а руководство ставило в пример. Он тоже любил детей, уважал коллег и всегда был готов, не лебезя, поддержать руководство в любом благом начинании, будь то музыкальный конкурс или ремонт класса. Все было очень хорошо, пока его любовь к детям не начала приобретать конкретные и не вполне традиционные формы, а ее проявления, в свою очередь, не были замечены родителями учеников, а затем, как водится, и администрацией учебного заведения. Директриса по старой дружбе не стала раздувать скандал, и из музыкальной школы Иван Николаевич ушел по собственному желанию, тихо, вполне достойно, без неприятных записей в личном деле и даже с рекомендациями для будущего работодателя.

Но рекомендации рекомендациями, а без последствий все же не обошлось. В первой музыкальной школе, которую он посетил в поисках работы, его приняли буквально с распростертыми объятиями, но, поскольку директора не оказалось на месте, вежливо попросили зайти завтра. Назавтра директор оказался на месте, зато вакансия, которую метил занять Иван Николаевич, за ночь каким-то волшебным образом испарилась. Директор сообщил ему об этом предельно вежливо, но сухо, и этот сухой тон сказал Серебрякову больше, чем любые слова: интересуясь личностью потенциального подчиненного, этот хлыщ позвонил на его прежнее место работы, а там ему, надо полагать, прозрачно намекнули, что Иван Николаевич любит детей немного сильнее, чем это допустимо для педагога.

Дальше дела пошли еще хуже: куда бы он ни обратился в поисках работы, его повсюду встречали вежливым, но твердым отказом. Все было ясно: кто-то не поленился обзвонить все, сколько их есть в Москве, учебные заведения музыкального профиля и разнести весть о том, что по городу слоняется безработный педофил.

Тогда он оставил в покое музыкальные школы и стал, не прекращая поисков постоянной работы, давать частные уроки. С приходящими учениками Иван Николаевич старательно держал себя в руках, избегая даже случайных и мимолетных прикосновений, которые могли быть расценены как сексуальное домогательство. Потом ему удалось устроиться руководителем кружка в недавно открывшемся доме детского художественного творчества, и целых полтора года он мужественно боролся со своей любвеобильной натурой. Но натура все-таки взяла свое, и в один далеко не прекрасный день только что принятая в кружок ученица пожаловалась зашедшей за ней маме на то, что Иван Николаевич ее, видите ли, «трогал».

На этот раз скандала избежать не удалось, чертова мамаша подняла адский шум, дошла до прокуратуры и даже добилась возбуждения уголовного дела, которое, к счастью, очень скоро закрыли за отсутствием состава преступления. С работы, разумеется, пришлось уйти. Хуже того, Иван Николаевич не сумел вразумительно объяснить жене причины своего внезапного увольнения, она не придумала ничего умнее, как отправиться в дом детского творчества выяснять отношения, и там ей с охотой открыли глаза на то, с кем она, оказывается, живет под одной крышей. В тот же день, даже не заходя домой, жена подала на развод, а уже назавтра ушла, забрав обоих детей. Привычная, налаженная и приятная во всех отношениях жизнь Ивана Николаевича Серебрякова пошла прахом, и случилось это из-за такой не стоящей упоминания мелочи, как одно-единственное мягкое, почти незаметное прикосновение к крошечному упругому бугорку под девичьей блузкой!

Именно пустячность поступка, приведшего к катастрофе, больше всего бесила тихого и безобидного преподавателя музыки. Наказание было несоизмеримо с его виной, и он практически сразу пришел к выводу, что это несоразмерно тяжкое наказание можно смело считать авансом – так сказать, предоплатой за то, что ему еще только предстояло совершить.

Теперь он по ночам работал лабухом в ресторане, а днем расставлял силки и капканы. Самой дорогой вещью в его убогой квартире был новенький компьютер с двухъядерным процессором и обширной оперативной памятью, буквально нашпигованный новейшими играми на любой вкус. Иван Николаевич терпеть не мог компьютеры, но научился с ним обращаться, потому что эта приманка безотказно срабатывала в девяти из десяти случаев. Его холодильник ломился от пирожных, шоколадных батончиков и кока-колы, хотя Серебряков с шестнадцати лет в рот не брал сладкого, а в платяном шкафу с его одеждой соседствовали кружевные платьица и даже школьная форма старого образца с белым фартучком и пионерским галстуком. Он был предельно осторожен, никогда не прибегал к насилию, не снимал свои забавы на видео (хотя иногда ему этого очень хотелось) и, уж конечно, не вел никаких дневниковых записей. Он внимательно просматривал все посвященные уличенным педофилам телевизионные программы, мотал увиденное на ус и, как подобает умному человеку, учился на чужих ошибках. Ему накрепко врезались в память слова, сказанные на прощание молодым, но дьявольски въедливым следователем прокуратуры Кузнецовым: «Мы еще встретимся, Серебряков. Такие, как вы, никогда не останавливаются сами». «Черта с два», – подумал тогда Иван Николаевич и с тех пор делал все, чтобы обещанная встреча не состоялась. Следователь оказался прав в одном: Иван Николаевич действительно не собирался останавливаться, даже если бы это было в его силах.

Полоска рассвета становилась все шире, расползаясь по небу и окрашивая его в сероватый предутренний цвет. В ушах все еще бренчали и гремели отголоски ресторанной музыки, под веками было такое ощущение, словно туда насыпали по пригоршне песка. Иван Николаевич с усилием проглотил последний кусок горбушки, отошел от окна, включил свет и наполнил водой красный эмалированный чайник со свистком. Поставив его на огонь, он закурил, открыл форточку, а потом отыскал на полке пакетик с ромашковым чаем и пузырек с валерьянкой – проверенные, не наносящие вреда организму средства, без которых в последнее время ему стало трудно уснуть. Если не успокоить нервы после грохочущего ресторанного ада, можно проворочаться с боку на бок до самого утра, а потом проспать почти весь день. Проспать целый день Иван Николаевич просто не мог себе позволить, поскольку днем он принимал гостей. Школы, как известно, работают в две смены, и кое-кто из детишек, на всю первую половину дня остающихся без присмотра ушедших на работу родителей, забегал к «дяде Ване» поиграть в компьютер и съесть что-нибудь вкусненькое с утра пораньше. Какой уж тут сон!

Внизу коротко прошуршали по асфальту шины подъехавшего автомобиля. Урчание двигателя стихло, и в спящем дворе снова воцарилась полная тишина, какая бывает только перед рассветом. Иван Николаевич выглянул в окно, любопытствуя, кому это не спится в глухой предутренний час, и увидел скромную серую «девятку», рябую от осевших на ней капель ночной росы. Дверца со стороны водителя начала открываться, но тут за спиной у Серебрякова пронзительно, на весь дом засвистел чайник, и Иван Николаевич, забыв о машине, кинулся к плите: соседка-пенсионерка из двадцать второй квартиры спала чутко, имела чрезвычайно сварливый характер и просто обожала писать жалобы в различные инстанции, начиная с жилконторы и кончая администрацией президента.

Кипяток, плюясь горячими брызгами, полился в пол-литровую фаянсовую кружку, где Иван Николаевич по-холостяцки заваривал чай. По кухне начал распространяться запах ромашкового настоя. Раздавив окурок в заменявшем пепельницу надтреснутом блюдце, Серебряков подсел к столу и стал помешивать чай ложечкой, чтобы быстрее заварился. Ложечка уютно звякала о фаянс, перед мысленным взором начали возникать, сменяя друг друга и постепенно становясь все ярче и смелее, заманчивые картинки завтрашнего дня. Иван Николаевич улыбался, смакуя их, как редкое лакомство; приятнее всего было то, что любую из этих заманчивых картинок он мог запросто воплотить в жизнь.

Каждого человека с нормально функционирующим половым аппаратом в течение жизни то и дело посещают более или менее грязные фантазии. Разница между людьми заключается не в том, насколько непристойны создаваемые их воображением картины, а в том, что одни удовлетворяют свои желания, а у других фантазии так и остаются фантазиями, постепенно уходя все глубже в подсознание и исподволь подтачивая психическое здоровье. Иван Николаевич Серебряков считал, что лучше сожалеть о сделанном, чем об упущенных возможностях, тем более что пока ему ни о чем не приходилось жалеть. Да, его не поняли, выставив перед всеми каким-то маньяком-извращенцем, но разве в этом виноват он? Гомосексуалистов, помнится, тоже сажали в тюрьму, а теперь общество не видит в однополой любви ничего предосудительного. И вообще, «Лолиту» Набокова, небось, все читали, а чем герой этой книги лучше Ивана Серебрякова? Тем не менее, у читателей он вызывает сочувствие, а таких, как Серебряков, травят, как бешеных собак…

Со стороны прихожей, заглушаемый звяканьем ложечки, послышался какой-то шум. Иван Николаевич перестал помешивать чай и прислушался. Шум не повторился, в квартире стояла мертвая предутренняя тишина, нарушаемая только тихим журчанием воды в неисправном бачке унитаза. Тем не менее, Иван Николаевич был уверен, что что-то слышал. Вообще-то, он мог навскидку, не задумываясь, назвать не менее пяти возможных источников посторонних звуков в этой старой, постепенно разрушающейся железобетонной берлоге. В ванной периодически падала кафельная плитка, от стен в прихожей отходили обои, трескалась и выпадала штукатурка, которой были замазаны стыки бетонных плит на потолке. Кроме того, в доме водились мыши, которые ночами шуршали под ванной и периодически опрокидывали стоявший на полочке под зеркалом пластмассовый стаканчик с одинокой зубной щеткой.

Правда, звук, который послышался Ивану Николаевичу, больше походил на щелчок дверного замка, но это уже был полнейший бред. Ведь он же запер дверь! Или все-таки не запер?

Он отчетливо помнил, что, войдя в квартиру, первым делом привычно повернул барашек замка, но возникшее подозрение все же следовало проверить. Память могла подвести, подсунув вместо того, что было на самом деле, картинку, запечатлевшую одно из тех бесчисленных возвращений домой, когда он действительно запирал дверь. К тому же, бывало, и не раз, что он поворачивал барашек замка раньше, чем дверь закрывалась до конца, о чем обычно возвещал стук металлического ригеля о дверной косяк. Короче говоря, Иван Николаевич Серебряков был не чужд рассеянности, свойственной, по слухам, подавляющему большинству творческих людей.

Иван Николаевич медленно встал из-за стола. Сердце билось часто и сильно, в ногах ощущалась неприятная ватная слабость, и он отлично знал, в чем причина его испуга. Хорошо, если щелчок ослабшей пружины замка ему послышался. А если нет? Сам собой, от сквозняка, замок щелкнуть не может, это происходит, когда дверь отпирают или, наоборот, запирают. Для этого необходимо повернуть ключ, а эта задача не по силам обитающим под ванной мышам…

В большом городе рассеянность порой обходится дорого, и у Ивана Николаевича было подозрение, что настал его черед узнать, насколько высокой может оказаться цена царящего внутри черепной коробки творческого беспорядка. Он все еще надеялся, что стал жертвой вызванной усталостью слуховой галлюцинации, но рука сама собой протянулась к магнитной доске над мойкой и сняла с нее самый большой из имеющихся в хозяйстве кухонных ножей.

Стараясь не думать о том, насколько глупо выглядит с ножом в руке и насколько бесполезным может оказаться это смехотворное оружие (да и любое другое, коль скоро оно находится в руках у музыканта, а не у матерого спецназовца), он вышел из кухни и на цыпочках двинулся в сторону прихожей. Он вздрогнул, когда под ногой скрипнула половица, и тут же подумал, что это к лучшему: если там, у входа, и впрямь затаился неизвестный взломщик, то, услышав этот осторожный, крадущийся скрип, он может передумать и, пока не поздно, задать стрекача. В конце-то концов, настоящий, профессиональный домушник вряд ли сунется в такую непрезентабельную дверь, как его, да еще когда в квартире горит свет.

Эта мысль его немного успокоила. Квартирные воры, независимо от уровня своей квалификации, старательно избегают встреч с хозяевами. Конечно, нынче в России развелась тьма-тьмущая отморозков, которые не останавливаются даже перед пытками и убийствами, вымогая у несчастных больных стариков их жалкие сбережения. Но такие налетчики действуют по-другому, они нападают сразу, не давая жертве опомниться и принять хоть какие-то меры самозащиты…

Слегка осмелев, он решительно шагнул вперед, заглянул в прихожую и испуганно отпрянул, почти столкнувшись со стоящим в полумраке узенького коридорчика человеком. Успев заметить только кожаный пиджак, густую бороду и усы, Иван Николаевич вскрикнул и неуверенно замахнулся ножом, желая не столько ударить, сколько напугать незваного гостя.

Гость отреагировал мгновенно и жестко. Туго обтянутая латексной хирургической перчаткой ладонь сжалась в кулак, кулак стремительно рванулся вперед и с высокой точностью и завидной силой ударил хозяина в подбородок. Иван Николаевич Серебряков никогда не занимался боксом; драчуном он не был даже в детстве, и ударов, подобных тому, который ему нанес взломщик, не получал никогда. Ему не раз случалось видеть драки на экране телевизора, и он недоумевал: неужели, схлопотав кулаком по физиономии, человек действительно может потерять сознание? Сейчас он убедился, что кинематографисты не врали: мозг внутри его черепа, казалось, болезненно подпрыгнул, мир перед глазами стремительно и косо скользнул куда-то вбок, и Иван Николаевич лишился чувств раньше, чем его лопатки коснулись пола.

– Нокаут, – констатировал взломщик и, перешагнув распростертое на полу тело, вошел в комнату.

Серебряков пришел в себя, не имея ни малейшего представления о том, сколько времени провел без сознания. Голова гудела и раскалывалась, ноздри были забиты пронзительной вонью нашатырного спирта. Он сидел на диване, который заодно служил ему и кроватью, и местом любовных утех, руки его были крепко связаны за спиной, а рот, судя по ощущению, был чем-то заклеен. Бородатый взломщик стоял перед ним, держа в одной руке открытый пузырек с нашатырем, а в другой – большой, устрашающего вида охотничий нож с отполированным до зеркального блеска широким лезвием. Присмотревшись, Иван Николаевич пришел к выводу, что растительность на физиономии налетчика выглядит как-то ненатурально и, вероятнее всего, является накладной. Это словно открыло ему глаза, и он вздрогнул, узнав незваного гостя.

– Отлично, – сказал тот, заметив и верно расценив непроизвольное движение хозяина. – Вижу, представляться не надо. Тогда продолжим.

Он сделал шаг в сторону, и Серебряков вздрогнул вторично, увидев изменения, внесенные гостем в интерьер его холостяцкой берлоги. Снятая люстра лежала на столе, растопырив хромированные рога, а с крюка, на котором она прежде крепилась, свисало то, что еще несколько минут назад было обыкновенным кабелем телевизионной антенны. Теперь этот прочный, шестимиллиметрового диаметра шнур в эластичной белой изоляции приобрел иное, зловещее назначение, о чем свидетельствовала завязанная на его нижнем конце скользящая петля-удавка. Прямо под ней, красноречиво свидетельствуя о намерениях гостя, стояла принесенная из кухни табуретка.

Взломщик закупорил пузырек и спрятал его в карман, а потом сгреб Ивана Николаевича свободной рукой за грудки и мощным рывком поднял с дивана. Поняв, куда его ведут, Серебряков забился, как пойманная рыба, глухо мыча сквозь стянувший губы пластырь.

– Тихо, мразь, – сквозь зубы процедил взломщик, сильно встряхнув свою жертву. – Тихо, я сказал! Веди себя прилично, похотливая скотина. Ты в любом случае покойник, но, если будешь дергаться, мне придется сначала отрезать и скормить тебе твое драгоценное хозяйство, которое ты вечно суешь, куда не следует.

Иллюстрируя это заявление, он чувствительно кольнул Ивана Николаевича в пах кончиком ножа. Серебряков вздрогнул и перестал сопротивляться. Глаза у него защипало, по щекам потекли слезы.

– Плакать надо было раньше, – без тени сочувствия сообщил налетчик. – И не над собой, а над теми, кому ты на всю жизнь изуродовал психику. Полезай на табурет, живо!

Выполняя этот приказ, сопровождавшийся грубым тычком в поясницу, Иван Николаевич потерял равновесие и едва не упал. Налетчик поддержал его и помог взгромоздиться на табурет.

– Закон смотрит на таких, как ты, сквозь пальцы, – говорил он, накидывая на шею судорожно всхлипывающей жертве сделанную из скользкого коаксиального кабеля петлю. – Даже когда вас сажают, сроки дают такие, что это больше похоже на издевательство над потерпевшими, чем на справедливое возмездие. Тут налицо явная недоработка законодательных органов, и я решил исправить положение – ну, разумеется, настолько, насколько это в моих силах. Всех, к сожалению, не перевешаешь, да и мараться об вас, сволочей, противно, но, как говорится, кто же, если не я?

Тон у него был спокойный, повествовательный, абсолютно будничный; подтягивая скользящий узел удавки, он непроизвольно зевнул, деликатно прикрыв рот рукой, в которой держал нож. Эта будничная деловитость вселила в Ивана Николаевича ощущение полной, окончательной безнадежности. Человек в фальшивой бороде не лгал: он мог с чистой совестью считать себя покойником. Тем не менее, в глубине его души еще теплилась слабенькая надежда на то, что весь этот кошмар может оказаться жестоким розыгрышем, предпринятым в сугубо воспитательных целях. Если бы Ивану Николаевичу сейчас дали слово, он поклялся бы самой страшной клятвой, что больше никогда в жизни даже не посмотрит в сторону детей, не говоря уже о том, чтобы, как это называется в уголовном кодексе, «предпринимать действия сексуального характера в отношении лиц, не достигших совершеннолетия». Более того, он был уверен – по крайней мере, в данный момент, – что сдержит эту клятву, причем без особого труда: после пережитого ужаса полная импотенция была ему, можно сказать, гарантирована.

Слово Ивану Николаевичу дали незамедлительно – правда, совсем не так, как ему хотелось бы.

– Напоследок всего два вопроса, – все тем же деловито-будничным тоном произнес убийца, стоя у него за спиной. – Если ответ утвердительный, просто кивни. Итак, первый вопрос: ты понимаешь, что происходит?

Серебряков торопливо кивнул. Поскольку дело дошло до вопросов и ответов, надежда в его душе окрепла и распустилась пышным цветом.

– Вопрос второй, – продолжал убийца. – Почему это происходит, ты понимаешь?

Иван Николаевич снова кивнул, уже почти уверенный, что вот сейчас с его рта, наконец, снимут пластырь, чтобы он мог покаяться и пообещать никогда более не повторять допущенных в прошлом ошибок.

– Ну, тогда я за тебя спокоен, – сказал убийца. – С богом, родимый!

За этими словами последовал небрежный толчок в спину. Иван Николаевич Серебряков покачнулся, напрягся всем телом, пытаясь удержать ускользающее равновесие, не удержал и, потеряв опору, шагнул с края табурета в пустоту.

Капитан Быков из убойного отдела привалился задом к обшарпанному, местами облупившемуся до голой древесины подоконнику и закурил, стараясь не смотреть на лежащее на полу накрытое простыней тело. Учитывая мизерную площадь загроможденного мебелью помещения, эта задача представлялась трудновыполнимой, труп занимал едва ли не все свободное пространство пола, почти касаясь ногами запыленного пианино, а головой – тумбочки, на которой стоял телевизор. Из-под простыни, лениво извиваясь, тянулся в сторону компьютерного стола обрезок белого коаксиального кабеля. Кабель был завязан узлом на ржавом, испачканном известкой металлическом крюке. В потолке на том месте, где когда-то висела люстра, зияла неровная, с торчащими оголенными проводами дыра, в которой виднелись ржавые прутья арматуры, на полу валялись крошки бетона и куски штукатурки. Крюк, рассчитанный на люстру, не выдержал веса немолодого, грузного мужчины и вылетел из гнезда – возможно, прямо в момент смерти потерпевшего, а может быть, какое-то время спустя.

Снятая люстра лежала на столе, растопырив увенчанные пыльными стеклянными плафонами хромированные рога, рядом с телом валялся на боку опрокинутый табурет. На полу рядом с диваном тускло поблескивал сточенным лезвием большой кухонный нож. На кухне бойко тараторил женский голос – там старлей Васин допрашивал свидетельницу, въедливую, по всему видать, старуху из двадцать второй квартиры, которая нынче ночью будто бы слышала доносившиеся из-за стены звуки – шаги, свисток чайника, глухой шум падения… Собственно, если ее показания и могли что-то добавить к простой и ясной картине происшествия, так разве что более или менее точное время смерти потерпевшего. В остальном же налицо было обыкновеннейшее самоубийство – так, по крайней мере, хотелось считать капитану Быкову, и он намеревался отстаивать эту точку зрения до победного конца, поскольку вовсе не нуждался в еще одном «глухаре».

На его взгляд, говорить о самоубийстве можно было с почти стопроцентной уверенностью. Легкие сомнения у него лично вызвали всего две детали. Во-первых, нож, которым покойный, предположительно, отхватил кусок антенного кабеля, чтобы соорудить для себя петлю, был, мягко говоря, туповат, а конец кабеля вовсе не выглядел искромсанным – напротив, он был обрезан чисто, одним точным косым движением. А во-вторых, на подбородке потерпевшего красовался знатный кровоподтек, как будто незадолго до смерти его мастерски, и притом довольно сильно, двинули в челюсть.

Закрыть глаза на эти мелочи было бы легче легкого, если бы не одна маленькая, но крайне неудобная деталь: на дежурство в прокуратуре сегодня заступил следователь Кузнецов, который, несмотря на молодость, славился своей принципиальной въедливостью. Упомянутая въедливость попортила много крови оперативникам и лично капитану Быкову; единственное, что отчасти примиряло капитана с этим неудобным качеством следователя Кузнецова, это то, что редкий нарушитель закона, попав в его поле зрения, ухитрялся выйти сухим из воды. Пресловутая формула: «Мы ловим, они выпускают», в случае с Кузнецовым практически никогда не срабатывала, и мало какой адвокат мог развалить дело, которое вел и готовил для передачи в суд этот тридцатилетний мальчишка.

В крохотной прихожей послышался шум, и в комнату боком вдвинулся сержант патрульно-постовой службы.

– Следственная бригада прибыла, – сообщил он Быкову и, обернувшись, сказал кому-то в прихожей: – Проходите, это здесь.

– Спасибо, сержант, свободен, – откликнулся оттуда знакомый голос.

«Легок на помине», – подумал Быков, имея в виду следователя Кузнецова.

В прихожей «хрущевки» было не разминуться, и сержант попятился, пропуская вновь прибывших в комнату. Первым вошел эксперт-криминалист – лысоватый, чернявый, юркий, в очках с толстыми линзами и несвежей рубашке, что выглядывала из-под вязаного джемпера. Окинув комнату быстрым взглядом, он отыскал свободную поверхность, которой оказалась крышка пианино, и, пристроив на ней свой чемоданчик, первым делом натянул тонкие латексные перчатки.

За криминалистом, обойдя громоздкого сержанта, в помещение прошел Кузнецов – высокий, русоволосый, коротко стриженый, по-спортивному подтянутый и, как всегда, мрачноватый, будто погруженный в решение какой-то важной задачи или одолеваемый невеселыми мыслями. Он был замкнут и неразговорчив; многие считали это признаком заносчивости и высокомерия, но неплохо разбиравшийся в людях капитан Быков был уверен, что угрюмая молчаливость Андрея Кузнецова происходит от детской застенчивости, которую тот безуспешно пытается скрыть от окружающих.

Поздоровавшись с капитаном за руку, следователь покосился в сторону кухни, где бойкая старуха насмерть забалтывала старлея Васина, по третьему кругу рассказывая, как ее посреди ночи разбудил свисток соседского чайника, а затем окинул место происшествия профессионально цепким взглядом.

– И что тут у нас? – спросил он.

– По-моему, типичное самоубийство, – почти не кривя душой, ответил Быков. – Пришел человек домой, явно в расстроенных чувствах, заварил ромашковый чай для успокоения нервов, валерьянку достал – и то, и другое так в кухне на столе и стоит. А потом передумал чаевничать, отпилил ножиком кусок антенны, люстру с крюка снял, завязал петельку… В общем, не наш клиент.

– Личность установили? – поинтересовался Кузнецов, присаживаясь рядом с трупом на корточки и берясь кончиками пальцев за уголок простыни.

– Соседка опознала, – откликнулся капитан. – Хозяин квартиры, некто Се…

– Не надо, – перебил его следователь, вглядываясь в посиневшее лицо удавленника. – Я его знаю. Ну что, Серебряков, – обратился он к мертвецу, – вот и встретились, как я тебе и обещал. От меня ты ушел, а от бога, видишь, не увернулся…

– Старый знакомый? – поинтересовался капитан.

Кузнецов кивнул и поднялся с корточек.

– Приступай, Михалыч, – сказал он эксперту. – Посмотри хорошенько вокруг рта и на запястьях.

– На предмет? – остро блеснув в его сторону стеклами очков, спросил тот.

– Следы веревок, кляпа или клеящего состава с пластыря или скотча, – сказал Кузнецов. – Не нравится мне синяк у него на подбородке. Посмотри, нет ли других следов борьбы.

– Это уж как водится, – проворчал криминалист и, бесцеремонно оттерев его в сторону, склонился над телом.

Капитан Быков подавил вздох при виде того, как начинает проявляться знаменитая въедливость следователя Кузнецова.

– Ты не в курсе, кем он работал в последнее время? – поинтересовался тот, разглядывая дыру в потолке с таким видом, словно рассчитывал найти там улики, свидетельствующие о том, что здесь произошло обставленное под суицид зверское убийство.

– Соседка говорит, вроде, музыкантом в каком-то кабаке. Хотя на лабуха он, по-моему, не похож…

– Не похож, – согласился Кузнецов. Он оставил в покое дыру и, протиснувшись мимо колдующего над трупом эксперта, принялся теребить торчащий из-за шкафа конец обрезанного кабеля. – Лабух – это не от хорошей жизни. Раньше он был педагог, преподавал игру на фортепиано в музыкальной школе.

Он кивнул на служившее подтверждением его слов пыльное пианино и, не выпуская из рук конец кабеля, уставился на валяющийся на полу кухонный нож. Быков снова подавил вздох: этот парень все подмечал, да еще и, как выяснилось, был знаком с погибшим. Сейчас еще скажет, что у покойника было полно врагов или ревнивая любовница, которая могла его заказать, и пошла писать губерния…

– А потом? – спросил он, чтобы отвлечь Кузнецова от ножа и кабеля.

– А потом – суп с котом, – сообщил следователь. – Детишек он очень любил. Так сильно любил, что из школы его вежливо попросили, а в другую уже не приняли. Кое-как устроился в дом детского творчества руководителем кружка, пару лет держался, а потом опять за старое… Ну, а дальше, сам понимаешь – скандал, увольнение, развод… Даже уголовное дело возбудили. Но состава преступления обнаружить не удалось, так что отделался легким испугом. А теперь – вот…

Быков скорчил брезгливую гримасу. За годы оперативной работы он навидался всякого, в том числе и извращенцев всех мастей, но уразуметь, как здоровый мужик может испытывать половое влечение к ребенку или к другому мужику, так и не смог – это было выше его понимания.

– Совесть замучила? – предположил он.

– Сомневаюсь, что она у него была, – возразил Кузнецов. – Скорее уж, опять влип в какие-то неприятности. Жилось ему в последние годы, судя по всему, и без того несладко, вот психика и не выдержала. Валерьянка, говоришь?

– Ну, – утвердительно произнес Быков. – По-моему, все отлично сходится. Влип, как ты говоришь, в какую-то историю, психанул…

– Следы веревок и кляпа отсутствуют, – высказался в его поддержку эксперт. – Видимых следов борьбы нет, кроме кровоподтека на подбородке. Кровоподтек прижизненный, получен, судя по цвету, за несколько минут до смерти – может быть, за час, но никак не больше.

– Вот, – сказал Быков. – Типичное самоубийство!

– А кровоподтек?

– А что кровоподтек? Может, он из-за него и повесился! Дали в морду в темном дворе, или сам дома обо что-нибудь треснулся и окончательно распсиховался. Даже чай пить не стал – схватил ножик и побежал вешаться.

– Возможно, – сказал Кузнецов. – Но не факт. Надо все проверить. Узнать, были ли у него неприятности, и если да, то какие именно. Может быть, ему кто-то угрожал…

– Ну вот, – с тоской произнес Быков, – уже и угрожал!

– Почему бы и нет? При его наклонностях обзавестись врагами в лице чьих-нибудь родителей – пара пустяков. Один хороший удар в подбородок, и человек в глухом ауте. Связываешь его скотчем, который не оставляет рубцов на коже, заклеиваешь пасть, чтобы не переполошил соседей, и вешаешь. Потом аккуратно срезаешь путы, а следы липкой ленты легко удалить – спиртом, например, или обыкновенной теплой водой…

– Ну-ну, – недоверчиво сказал Быков. – Ты не перегибай, ученая голова! Кто его, по-твоему, пришил – профессор Мориарти?

– Возможно, – повторил следователь. – Как выражался один юморист, не все же в деревне дураки… Надо опросить свидетелей. Может, кто-нибудь видел, как ночью в подъезд входил посторонний человек, или заметил какую-то машину…

– Ребята уже на обходе, – вздохнул капитан. – Только черта лысого они выходят. Какие свидетели в четвертом часу ночи? Соседка слышала шум – чайник со свистком ее, понимаешь ли, разбудил, – но окна у нее в квартире на другую сторону, так что видеть она ничего не видела…

– Он тебе еще нужен? – спросил у Кузнецова эксперт и, дождавшись отрицательного покачивания головы, крикнул в сторону прихожей: – Сержант, можно выносить!

В прихожей стукнула дверь, с лестничной площадки донесся голос сержанта, который разговаривал по рации. Вскоре в квартиру, топоча, как лошади, вошли два дюжих санитара в броской униформе Центроспаса. В комнате, где и до их появления было тесно, стало не повернуться. Они сняли с шеи погибшего удавку, упаковали его в черный пластиковый мешок, погрузили на носилки и, неловко протиснувшись через мизерную прихожую, освободили помещение. На полу остался только очерченный мелом контур тела да растянувшаяся, как дохлая змея-альбинос, удавка.

Снаружи было слышно, как санитары, сдавленно матерясь и скребя ручками носилок по стенам, с трудом разворачивают свою ношу на узкой лестничной площадке. Потом кто-то, видимо, сержант, закрыл дверь квартиры, и удаляющиеся голоса зазвучали глуше, а вскоре и вовсе стихли. Внизу гулко бабахнула дверь подъезда, и через открытую форточку на кухне стало слышно, как санитары возятся около своего микроавтобуса.

Эксперт, высоко, как журавль, поднимая ноги, чтобы не затоптать улики, расхаживал по комнате, щелкая затвором фотоаппарата и слепя глаза вспышками блица. Из двери, что вела на кухню, высунулся старлей Васин – молодой, круглолицый, румяный и лопоухий, неизменно вызывавший горячую симпатию у дам пенсионного и предпенсионного возраста.

– Вопросы к свидетелю есть? – спросил он, адресуясь к Кузнецову.

– Ты все запротоколировал? – ответил тот вопросом на вопрос.

– Обижаешь, начальник, – хмыкнул Васин и, выставив перед собой растопыренную пятерню, несколько раз сжал и разжал пальцы. – Мы писали, мы писали, наши пальчики устали…

– Тогда вопросов нет, – сказал Кузнецов.

– Так я отпускаю?

– Конечно.

Свидетельница, сухонькая и востроносенькая старушенция в надетом поверх синего свитера цветастом халате и домашних шлепанцах с меховой оторочкой, в сопровождении старлея появилась из кухни и проследовала к выходу. По дороге оба не переставали говорить: Васин благодарил старушенцию за оказанную ею неоценимую помощь следствию, а старушенция уверяла, что все это пустяки, что покойный был мужчина тихий, положительный и безвредный и что если бы ее спросили, скажем, про Масловых из двадцать седьмой или Назаровых из восемнадцатой, она бы такого порассказала, что только держись!

– Уф, – сказал Васин, закрыв за ней дверь и вернувшись в комнату.

Быков, который по-прежнему стоял, привалившись тощим задом к подоконнику, закурил новую сигарету.

– Протокол покажи, – потребовал Кузнецов, пристроился рядом с Быковым и широко, с риском вывихнуть челюсть, явно непроизвольно зевнул. – Сигареткой угостишь?

– Не выспался, ловелас? – усмехнулся капитан, протягивая ему открытую пачку. – Понимаю, дело молодое!

– Ага, – хмыкнул Кузнецов, выуживая из пачки сигарету. – С такой жизнью забудешь, как оно делается, это молодое дело!

– Что так? – сочувственно поинтересовался Быков.

– Бомжи жмура за городом в венткамере заброшенной теплотрассы нашли, пришлось выезжать.

– За городом? – удивился капитан. – Так это ж не наша земля!

– Земля не наша, зато жмур наш, – вздохнул Кузнецов. Капитан дал ему прикурить, и они дружно задымили. – Там же, в камере, в углу, нашли его водительское удостоверение и документы на машину – наверное, из кармана выпали или убийца впопыхах обронил. Такая вот, понимаешь, случайность: труп облили бензином и сожгли, обуглился до полной неузнаваемости, а документы целехоньки…

– Странная случайность, – выпустив в потолок длинную струю дыма, с глубокомысленным видом заметил Быков. – Может, этот, которого документы, сам все подстроил? Грохнул какого-нибудь бомжа, свои ксивы подбросил, а сам рванул к теплому морю или, наоборот, за Уральский хребет…

– Возможно, – ввернул свое любимое словечко Кузнецов. – Экспертиза покажет. Я видел его медицинскую карту. Там значатся аппендэктомия и перенесенный в детстве перелом стопы – левой, кажется, хотя точно не помню. И даже панорамный рентгеновский снимок обеих челюстей имеется.

– Ну, челюсти, челюсти… – проворчал Быков. – Челюсти под готовый снимок подогнать можно. Помнишь, было такое кино с Брюсом Уиллисом – «Девять ярдов»? Так там жмуру здоровые зубы сверлили и коронки ставили. И как раз перед тем как спалить. А шрам от удаления аппендикса – не такая уж редкая штука, даже у бомжей. Правда, такого стоматолога, чтоб согласился у мертвяка в пасти ковыряться, не в каждой поликлинике найдешь, да и перелом стопы… Не будешь ведь у каждого встречного бомжа спрашивать: слышь, болезный, ты в детстве стопу не ломал? Таких, с переломом в нужном месте, может, один на тысячу…

– А с полным набором зубов – один на миллион, – в тон ему подхватил Кузнецов. – Кто бы послушал, какой бред мы с тобой несем!

– Полный, – подтвердил Васин, который уже вернулся в комнату и стоял рядом с протоколом свидетельских показаний в руке.

– Абсолютный, – поддакнул эксперт, зачехляя фотоаппарат. – Я бы даже сказал, эталонный.

– Вам что, умники, заняться нечем? – прикрикнул на них Быков. – Васин, ты выяснил, где работал этот педофил?

– Почему педофил? – удивился старлей, пропустивший рассказ Кузнецова о некоторых подробностях биографии покойного Ивана Николаевича Серебрякова.

– Потому что таким уродился, – проинформировал его капитан. – Так ты выяснил или нет?

– Клуб «Башня», – сообщил Васин.

– Вот и дуй прямо сейчас в эту «Башню». Выясни, не было ли у него на работе каких-то неприятностей, конфликтов. Может, он жаловался на кого-то… или на что-то. Ну, словом, по полной программе, выжми их там досуха. И давай по-быстрому, одна нога здесь, другая там. Надо разгребаться с этой ерундой поскорее и закрывать дело к чертовой матери – повесился и повесился, не нам его за это наказывать. Правильно я говорю, прокуратура? – напористо обратился он к Кузнецову.

– Да, наверное, правильно, – проявил не свойственную ему сговорчивость следователь. И тут же добавил: – Конечно, если откроются новые обстоятельства…

– Ну, если откроются, тогда – конечно, – поддакнул Быков, усмехнувшись про себя. Судя по взгляду, который бросил на него Васин, сообразительный старлей отлично понял, что имел в виду старший по званию.

Следователь прокуратуры Андрей Кузнецов, в свою очередь, был далеко не глуп и, разумеется, тоже прекрасно понял, что означал этот безмолвный обмен мнениями. Тем не менее, он промолчал. Капитан Быков по достоинству оценил это молчание и мысленно отметил как весьма положительный тот факт, что парень, кажется, потихоньку начинает набираться житейского опыта, который сплошь и рядом оказывается намного ценнее ума.

Убавив яркость компьютерного монитора до минимума, Глеб Сиверов снял очки с затемненными стеклами и некоторое время, зажмурившись, массировал двумя пальцами натруженную переносицу. Из динамиков мягкими волнами плыла музыка; звучал Мендельсон, и на его фоне картинки минувшего дня, мелькавшие перед внутренним взором Слепого, выглядели довольно странными и казались какими-то ненастоящими. Реальной была музыка, и Глеб понимал, что это правильно: эта мелодия звучала за сотни лет до его рождения и будет звучать через столетия после того, как он умрет. А стеклянные небоскребы Москва-Сити, бешеные потоки транспорта, роскошные особняки вдоль Рублево-Успенского шоссе и задерганные, нервные, вечно куда-то спешащие люди, к числу которых относится и Глеб Сиверов, промелькнут и исчезнут, не оставив в истории сколько-нибудь заметного следа.

Не открывая глаз, он нашарил на столе справа от себя пачку, вытряхнул из нее сигарету и выкурил ее целиком, до самого фильтра, понемногу, капля за каплей, изгоняя из себя оставшийся позади бестолковый, полный раздражающей суеты и мелких неудач день. Раньше, причем не так уж и давно, суеты он просто не замечал, а к неудачам относился философски, как к неотъемлемой части своей профессии – да, в сущности, и жизни любого человека. Отношение к жизни у него не изменилось, вот только ближе к вечеру он начал сильно от всего этого уставать – так, как никогда не уставал раньше.

Глеб подумал, не выпить ли ему наркомовские сто граммов для поднятия боевого духа, и немедленно себя одернул: еще чего! То, что метод снятия стресса при помощи алкоголя чрезвычайно широко распространен, вовсе не означает, что он так уж хорош и годится для человека, практически всю жизнь расхаживающего по самому краешку бездны, откуда еще никто не возвращался. При его профессии даже самый уютный семейный вечерок может в единый миг перевернуться с ног на голову, обернувшись ситуацией, в которой эти самые сто граммов для бодрости окажутся лишними.

Он открыл глаза, старательно затушил в пепельнице окурок, сел ровнее и путем несложных манипуляций с компьютерной мышью вошел в базу данных ГИБДД. Пальцы привычно пробежались по клавиатуре, бойко настучав надежно сохраненный тренированной памятью номер автомобиля; проверив, не вкралась ли в номер опечатка, Глеб нажал ввод и присвистнул.

– Вот зараза, – сказал он, имея в виду вовсе не компьютер, который, как всегда, оказался на высоте, начав и закончив поиск за какие-то доли секунды.

Да, компьютер, разумеется, вовсе не был виноват в том, что под интересующим Глеба Сиверова номером в базе данных восемь лет назад был зарегистрирован муниципальный грузовик-мусоровоз. Глеб снова закрыл глаза и сосредоточился. Отодвинутая на задний план восприятия музыка зазвучала приглушенно, как сквозь толстую стену, а перед глазами, словно наяву, возник запыленный, как после долгой езды по проселочным дорогам, похожий на тупое зубило нос серой «лады» девятой модели. Пластиковый бампер треснул поперек, а к нему парой ржавых саморезов был привинчен номер – без сомнения, тот самый, который Глеб минуту назад набрал на клавиатуре своего компьютера. Следовательно, кто-то наврал – либо база данных (что было возможно, но сомнительно), либо память Глеба Сиверова (чего до сих пор не случалось ни разу), либо, что представлялось наиболее вероятным, водитель «девятки», предусмотрительно присобачивший к своему транспортному средству краденые, а может быть, просто фальшивые номерные знаки.

…Этот день он провел, наблюдая за объектом планируемой ликвидации, бизнесменом и политиком Александром Леонидовичем Вронским. Ровно в девять утра господин Вронский вышел из подъезда многоэтажной суперсовременной башни, на самой верхушке которой разместилась его скромная городская квартирка жилой площадью сто пятьдесят шесть квадратных метров, под бдительным присмотром телохранителей погрузился на заднее сиденье сверкающего черным лаком и хромом «майбаха» и в сопровождении джипа охраны отбыл в свой офис. Глеб последовал за ним на приличном удалении и убедился, что в этой части предоставленная Федором Филипповичем информация соответствует действительности. Охрана Вронского ежедневно меняла маршрут движения, но количество возможных маршрутов, как ни крути, было конечным, а смена их осуществлялась по четкой, хитроумно разработанной схеме, обнаружить и понять которую можно было лишь путем продолжительных наблюдений. Глеб отслеживал передвижения Вронского по городу уже третий день, и пока что они полностью совпадали со схемой, которую он получил от генерала. Количество охраны и распорядок дня также оставались неизменными и полностью соответствовали полученной информации.

Глеб уже начал понимать, что всесторонняя проверка займет слишком много времени; генерал будет недоволен, но это бы еще полбеды. Судя по тому, как хорошо продумана и тщательно организована система безопасности Вронского, начальник его охраны настоящий профессионал. Он далеко не глуп и, конечно же, понимает, что любая оборона уязвима, а любой тайный пароль рано или поздно становится достоянием широкой гласности. Значит, графики и маршруты движения, схемы расстановки постов и смены караулов тоже должны периодически меняться. Новый алгоритм системы безопасности может быть введен в любую минуту, и тогда придется либо действовать наугад, либо начинать все с самого начала, с нуля.

Все это означало, что он должен поспешить, и Глеб просто не мог не раздражаться по этому поводу: он очень не любил, когда его торопили люди или обстоятельства.

Он как раз продумывал план своих дальнейших действий, когда обстановка вдруг начала меняться. Машина, в которой он сидел, наблюдая за офисом Вронского, была предусмотрительно припаркована поодаль от подъезда, чтобы ее номерные знаки, не говоря уже о личности водителя, не попали в поле зрения камер видеонаблюдения. Господин Вронский был богат и влиятелен настолько, что сумел заполучить в собственность, а главное, удержать при себе в ходе многочисленных переделов уютный трехэтажный особнячок на одной из тихих центральных улочек, где и разместил головной офис своего холдинга. Отреставрированный, обновленный и отремонтированный по последнему слову строительной моды особнячок снаружи выглядел, как игрушка, но Глеб знал, что этот пряничный бело-розовый домик можно чуть ли не одним нажатием кнопки превратить в неприступную крепость, способную выдержать даже профессиональный штурм. В этом, как было доподлинно известно Глебу, неоднократно убеждались отряды рейдеров, пытавшиеся силой оттяпать у господина Вронского этот лакомый кусочек ценящейся на вес золота московской недвижимости. Все эти попытки кончались одинаково: рейдеры спешно грузились в свой транспорт, унося раненых, а бывало, что и убитых, и несолоно хлебавши отбывали восвояси – оправдываться перед нанимателем и геройски отвоевывать полученный аванс, который у них пытались отобрать.

Глеб скучал, курил, поглядывал на часы, фиксируя все, что происходило на крыльце офиса и вокруг него, и всякий раз убеждаясь, что только даром тратит время: контора работала, как швейцарский хронометр, ни на минуту не отклоняясь от графика, который был ему известен.

Через некоторое время из глубины переулка показалась и, подъехав, остановилась на некотором удалении от здания запыленная серая «девятка». Глеб автоматически, по укоренившейся привычке подмечать и принимать к сведению все, даже самые незначительные, детали окружения, запомнил номер и временно сосредоточил на машине свое внимание: ему было интересно, кто это пожаловал в офис. Больше приехавшему просто некуда было податься. Вдоль противоположного тротуара тянулся высокий кирпичный забор, ограждавший территорию каких-то складов. Территория была по периметру обсажена старыми липами, разросшиеся кроны которых зеленели молодой листвой и тихонько шумели на ветру, как будто за забором располагались не складские ангары, а парк или сад купеческого дома (как это, несомненно, и было лет двести тому назад). Справа от бело-розового пряничного особнячка находилась обнесенная узорчатой чугунной решеткой территория больницы, а слева до самого перекрестка уныло серела, поблескивая пыльными стеклами многочисленных окон, стена какого-то казенного сооружения, в котором с одинаковым успехом могли располагаться как конторы или проектные бюро, так и сборочные цеха какого-нибудь электромеханического предприятия. Вход в это здание располагался за углом, на перпендикулярной улице, и, если водитель серой «девятки» прибыл не в офис Вронского, то, надо думать, ему просто не повезло найти подходящее место для парковки, и он припарковался там, где получилось.

К некоторому удивлению Глеба, из «девятки» никто не вышел. Подождав минут пять, он посмотрел на часы. Чувство времени его не подвело: до обеда было еще очень далеко, так что встречу в перерыве можно было с чистой совестью выбросить из головы.

Прошло еще пять минут, потом десять, пятнадцать. Водитель «девятки» оставался за рулем, из пряничного домика тоже никто не выходил. Потом ворота в кирпичном заборе, что ограждал территорию офиса, открылись, и из них, поблескивая черным металлом и густой тонировкой стекол, выкатился один из принадлежащих холдингу – читай, господину Вронскому – джипов. Данная поездка в расписании не значилась, но Глеба это не обеспокоило: в конце концов, перед ним был не собранный из пружин и шестеренок механизм, а здание, заполненное живыми людьми. Да и повседневная жизнь любой конторы – это совсем не то, что график движения поездов по железной дороге, в ней полным-полно мелких отклонений от внутреннего распорядка и того, что принято называть производственной необходимостью…

На всякий случай Глеб засек время и в ту же секунду заметил, как в приоткрывшемся окне «девятки» коротко блеснула линза фотографического объектива – судя по диаметру, мощного, телескопического. Это уже было по-настоящему любопытно, и с той минуты Сиверов наблюдал уже не столько за офисом, сколько за пыльной серой «ладой», гадая, что сие должно означать.

Ответов могло быть множество. Вронский имел огромное количество врагов, да и большинство тех, кого он называл своими друзьями, вздохнули бы с огромным облегчением, бросив горсть земли на крышку его гроба. Кто-то еще, помимо Глеба, мог выслеживать его, и с той же целью: убить, получив за это приличное денежное вознаграждение.

Далее, Вронский с некоторых пор стал человеком публичным, заделался медийной персоной и желанной добычей для папарацци, один из которых мог сидеть за рулем вызвавшей интерес Сиверова машины. В пользу этого предположения говорил как замеченный Глебом мощный профессиональный фотоаппарат, так и автомобиль, будто нарочно созданный для того, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания.

С таким же успехом человек в серой «девятке» мог работать на самого Вронского – например, проверять по его поручению надежность системы безопасности или следить за кем-то из служащих офиса. Он мог оказаться сотрудником налоговых органов, милиции, прокуратуры, частным детективом, адвокатом или просто ревнивым дружком какой-нибудь секретарши – словом, кем угодно, в том числе и еще одним винтиком в механизме разработанной на Лубянке сложной многоуровневой операции по устранению Вронского, предусматривающей на конечном этапе ликвидацию непосредственного исполнителя.

Словом, неожиданное появление в данном уравнении неизвестной переменной Глеба Сиверова не обрадовало, поскольку могло означать буквально все что угодно. У него возникло сильнейшее искушение просто подойти к «девятке», вытряхнуть оттуда водителя и, пару раз ткнув носом в асфальт, вызвать его на откровенный разговор. Вот только водитель упомянутого транспортного средства вряд ли станет дожидаться, когда его вытряхнут из машины и начнут тыкать физиономией в мостовую, особенно если он действительно профессионал и, как и Глеб, ведет скрытое наблюдение за офисом Вронского. И в любом случае, даже если это случайный зевака, решивший от нечего делать сфотографировать понравившееся строение, затевать возню с применением насилия на виду у охраны и следящих видеокамер не стоит…

Между тем подошло время обеденного перерыва, о чем, помимо часов, возвестили сотрудники офиса, начавшие по одному и стайками покидать здание. На крыльцо вышли и, сложив руки поверх причинного места, замерли по обе стороны двери дюжие охранники, похожие на пингвинов-переростков в своих угольно-черных костюмах и белоснежных рубашках. Их появление, по идее, означало, что сегодня господин Вронский намерен посвятить обеденный перерыв деловой встрече в каком-нибудь ресторане. Глеб на всякий случай запустил двигатель, краем глаза заметив облачко дыма, вылетевшее из выхлопной трубы серой «девятки», и приняв во внимание тот факт, что ее водитель, похоже, следит за тем же объектом, что и он.

Он не ошибся. Не прошло и пяти минут, как из зеркальных дверей офиса вышел господин Вронский в сопровождении целой стаи своих черно-белых «пингвинов». Разглядывая на фотографии его мужественное, с чеканными чертами лицо героя-любовника, было очень легко мысленно дорисовать к этой героической физиономии мускулистое тело двухметрового атлета. Фигура у Александра Леонидовича и впрямь была подтянутая, спортивная, с выправкой профессионального военного или, может быть, танцора, но ростом он едва дотягивал ста семидесяти, и Глебу было трудно отделаться от мысли, что это он нарочно, чтобы снайперу было труднее в него попасть.

Помимо охраны, Вронского сопровождал тучный и рыхлый, стремительно лысеющий господин в песочного цвета летнем пиджаке и темных, с металлическим отливом брюках. Под пиджаком, туго обтягивая объемистое брюхо, виднелась кремовая рубашка, жирную шею вместо галстука украшал повязанный с нарочитой небрежностью цветастый шелковый платок. Унизанная золотыми перстнями мясистая ладонь сжимала ручку шикарного портфеля из крокодиловой кожи, которая издалека выглядела натуральной и, вероятнее всего, именно такой и являлась. В свободной руке у толстяка был зажат носовой платок, которым он на ходу утирал свободные от растительности участки своей головы, не обходя вниманием и шею.

Этот, в отличие от Вронского, представлял собой завидную мишень – большую, яркую, буквально с первого взгляда вызывающую острую антипатию и желание спустить курок. Если предоставленная Глебу Федором Филипповичем информация соответствовала действительности, это был личный юрист Вронского и, пожалуй, единственный человек, которого в самом деле можно было почти без натяжек считать его другом – Марк Анатольевич Фарино, неразлучный спутник Александра Леонидовича чуть ли не со школьной скамьи, верный товарищ по юношеским проказам, надежная опора во всех начинаниях и модный, знающий адвокат, не проигравший ни одного судебного процесса – по крайней мере, ни одного из тех, в которых защищал интересы Вронского.

Присутствие адвоката косвенно подтверждало догадку Глеба: Вронский действительно ехал на деловую встречу, которую, как это принято у бизнесменов по всему миру, намеревался совместить с обедом в дорогом ресторане. Такие обеды редко обходятся без спиртного, а алкоголь как ничто иное способствует достижению взаимопонимания. Да еще если процесс распития сопровождается несмолкаемой болтовней господина Фарино, славящегося на всю Москву своим непревзойденным умением заговаривать зубы…

Сверкающий «майбах» величественно, как океанский лайнер, отчалил от крыльца и укатил, сопровождаемый джипом охраны. Глебу, по идее, полагалось бы последовать за ними, но он медлил, помня о серой «девятке». И он снова не прогадал: едва кортеж скрылся за поворотом, «девятка» сдала назад, резко развернулась посреди улицы и устремилась в погоню. «Ужасно интересно все то, что неизвестно», – сквозь зубы процитировал старую детскую песенку Сиверов и передвинул рычаг коробки передач.

Следовать за Вронским, оставаясь незамеченным и не рискуя при этом его упустить, было трудно. Москва с ее бесчисленными перекрестками, светофорами, умопомрачительными, запутанными, как клубок спагетти, развязками, бешеными транспортными потоками и поминутно возникающими буквально из ничего пробками – не лучшее место для такого рода преследования. Глеб лишь изредка видел впереди тяжелый, сверкающий на солнце любовно отполированными бортами «майбах», ориентируясь, в основном, по запыленной серой «девятке», водитель которой придерживался той же тактики, что и он: висел у Вронского на хвосте, стараясь не мозолить глаза охране. К счастью, поездка оказалась недолгой: вскоре кортеж Вронского, как и ожидал Глеб, остановился у ресторана, и Слепой получил передышку, как, к слову, и его конкурент на серой «девятке». Его пыльный драндулет, миновав ресторан, приткнулся на свободном месте у бровки тротуара метрах в двадцати от входа; Глебу пришлось проехать еще дальше, прежде чем он тоже сумел найти место для парковки.

Занимаясь этими поисками, он заметил на стоянке перед рестораном черный «мерседес» с думскими номерными знаками и кивнул, соглашаясь с собственными мыслями: да, политическая активность господина Вронского усилилась настолько, что стала видна невооруженным глазом, и, очевидно, именно она явилась причиной полученного ликвидатором по кличке Слепой заказа.

Отобедав, Вронский отправился не в офис и даже не в свою городскую квартиру, а в загородный особняк на Рублевке. Серая «девятка» последовала за ним, а Глеб последовал за серой «девяткой», четко при этом осознавая, что ведет себя крайне рискованно и делает совсем не то, что ему хотелось бы делать. Ехать за Вронским на Рублевку не было никакой необходимости, если не принимать в расчет необходимость выяснить, что задумал водитель «лады». Глеб тащился за ним, откровенно злорадствуя: Вронский ездил быстро, и пыльная отечественная керосинка, несмотря на усилия сидевшего за рулем человека, была явно не в состоянии выдержать такой темп.

Водитель «девятки», однако, не потерял Вронского – видимо, адрес загородного дома Александра Леонидовича был ему известен не хуже, чем Глебу. Машина тоже выдержала, не рассыпалась, и ворот особняка достигла через каких-нибудь две или три минуты после того, как те закрылись за хозяином. У неизвестного преследователя хватило ума сообразить, что торчать перед воротами на виду у соседей и охраны не только бессмысленно, но и небезопасно, и, без остановки миновав въезд во двор, он на первом же перекрестке свернул направо, потом опять направо, пока, наконец, не выбрался на шоссе и не взял обратный курс на Москву.

Глеб со всеми предосторожностями последовал за ним: личность этого человека, как ни кинь, теперь представляла куда больший интерес, чем передвижения господина Вронского по двору загородного имения. Вскоре он убедился, что незнакомец еще далеко не исчерпал намеченную программу: на ближайшем перекрестке серая «девятка» вдруг притормозила и съехала на лесной проселок – асфальтированный, гладкий, как все дороги в этом престижном, облюбованном толстосумами пригородном районе. На уме у затейника, сидевшего за баранкой этого дребезжащего тарантаса, явно был какой-то фокус, и Глеб, вполголоса сквозь зубы помянув черта, свернул следом. Маневр был сопряжен с немалым риском обнаружения, но иного выхода Сиверов не видел: появление на поле еще одного игрока таило в себе смертельную угрозу, и с неизвестностью следовало как можно скорее покончить.

Узкая, идеально заасфальтированная дорога прихотливо петляла меж сосновых стволов. Лес тут был чистый, почти без подлеска, местность ровная, как стол, и оставалось только гадать, на кой ляд строителям дороги понадобились все эти изгибы и извивы, делавшие ее похожей на трассу гигантского слалома и не дававшие как следует разогнать машину. Ведя мощную иномарку на третьей передаче и временами переключаясь на вторую, чтобы движок не захлебнулся, пока машина будет на черепашьей скорости проползать особенно крутой поворот, Глеб закурил. Этот поступок был вопиющим нарушением неписаного, им же самим придуманного правила: никогда не курить, находясь при исполнении, – но раздраженный всей этой глупой шпионской тягомотиной Глеб ощущал настоятельную потребность успокоить разгулявшиеся нервы.

И тогда, словно в наказание за это мелкое нарушение правил игры, водитель серой «девятки» поднес ему сюрприз.

Слежку за собой Чиж заметил, едва отъехав от офиса Александра Леонидовича Вронского, которого про себя с изрядной долей злой иронии именовал не иначе как «дядей Сашей». Синяя «БМВ», с покинутым видом стоявшая поодаль от бело-розового купеческого особнячка, когда Чиж туда подъехал, внезапно обнаружилась в зеркале заднего вида уже после второго поворота. Отставая от «девятки» Чижа на два-три, а порой и на все четыре корпуса, «БМВ» проделала весь путь до ресторана, в котором «дядя Саша» нынче решил отобедать, проехала мимо и остановилась в отдалении, вызвав у Чижа злорадную улыбку: здесь, в центре, найти удобное место для парковки было не так-то просто.

Призвав себя не паниковать раньше времени и напомнив себе же, что в жизни порой случаются и более странные совпадения, Чиж, тем не менее, не спускал с синей «БМВ» глаз, и не напрасно: когда Вронский, наконец, закончил обед и направился прочь из города по Рублево-Успенскому шоссе, не понравившаяся ему машина снова обнаружилась в зеркале заднего вида и держалась позади, как привязанная. Ее водитель был чертовски осторожен, стараясь как можно меньше попадаться Чижу на глаза, и, окажись на месте последнего кто-то другой, не обладающий его навыками и не столь настороженный, «хвост», вполне возможно, так и остался бы незамеченным.

В сложившейся ситуации говорить о совпадении значило бы отрицать логику, а заодно и здравый смысл, и Чиж не на шутку встревожился. Оставалось только гадать, следит человек в синей «БМВ» за Вронским или за ним, Чижом; первое было бы неприятно, хотя и вполне объяснимо, а второе… О втором думать не хотелось, поскольку это означало бы, что все кончилось, даже не успев толком начаться. Чиж слишком хорошо знал, как работают органы, и понимал: если его взяли в разработку, уйти от ответственности можно, только пустив себе пулю в лоб или бросившись под поезд. А ответственность, с учетом содеянного, обещала обернуться пожизненным сроком. На свою жизнь, которую он давно привык считать безнадежно загубленной, Чижу было начхать с высокого дерева. Но если его посадят раньше, чем он осуществит свой замысел, этот упырь, «дядя Саша», опять выйдет сухим из воды и будет благоденствовать до самого Страшного Суда. А этого Чиж просто не мог себе позволить, поскольку точно знал: если Вронский и на этот раз уйдет от возмездия, ему не будет покоя даже в могиле, независимо от того, существует загробная жизнь на самом деле, или все это поповские выдумки, как, помнится, втолковывала им на посвященном вопросам религии и атеизма классном часе не шибко умная, раз и навсегда обделенная женским счастьем учительница истории Софья Брониславовна.

…Чижом его прозвали в детском доме. При каких обстоятельствах это произошло, он помнил вполне отчетливо, а вот откуда взялось само прозвище, забыл – вернее, никогда не знал, как, скорее всего, не знал этого тупой мордатый переросток по кличке Батя, который его данным прозвищем наградил. «Ты будешь Чиж», – сказал Батя, и он не стал спорить. Не потому не стал, что боялся этого наглого куска дерьма, и не потому, что хотел кому-то понравиться, а просто потому, что уже тогда, в десятилетнем возрасте, умел отличать важное от второстепенного и действовал согласно поговорке: «Хоть горшком назови, только в печку не ставь».

Дядя Саша, часто являвшийся Чижу в ночных кошмарах (даже теперь, спустя столько лет), и впрямь приходился ему дядькой – правда, не родным, а двоюродным, но не в этом соль, потому что родных дядек, равно как и теток, у него отродясь не было. При последнем издыхании Советской власти дядя Саша работал секретарем райкома комсомола (теперь вспоминать об этом странно, но была в те времена и такая работа, считавшаяся весьма прибыльной, престижной, а главное, перспективной, поскольку служила одной из первых ступенек номенклатурной лестницы). Перестройку он встретил на «ура», как и полагается комсомольскому вожаку встречать инициативы партийного и советского руководства, а когда грянул путч, Советский Союз приказал долго жить, а партия вместе с комсомолом попала под запрет, как-то вдруг оказалось, что вчерашний секретарь райкома Александр Вронский незаметно для окружающих успел с присущим ему комсомольским задором нахватать полные руки того, что плохо лежало, и организовать какой-никакой бизнес – разумеется, бизнес в тогдашнем, довольно странном и не вполне традиционном, понимании этого слова.

Взяв, благодаря своему общественному положению и связям, недурной старт, «дядя Саша» избежал «челночной» стадии бизнеса и никогда не мотался по рынкам с набитыми дешевым барахлом тюками. Не считая этого, трудно было назвать дело, которым он не занимался. Он спекулировал автомобилями, валютой и произведениями искусства, в разное время имел шашлычную, пельменную, пивной бар и четыре платных туалета; у него были интересы в нефтяной, металлургической и энергетической отраслях и бог знает где еще. Он даже посредничал при крупных сделках с оружием и, по непроверенным данным, сколотил приличное состояние на продаже продукции Тульского оружейного завода лихим джигитам генерала Дудаева. На заре девяностых он стал организатором и владельцем одной из первых риэлтерских фирм, и его сладкоголосые пронырливые агенты склоняли одиноких алкашей к подписанию договоров купли-продажи, щедрой рукой подливая им финского спирта, поставками которого в Россию тоже занимался он.

Он же был одним из первых «новых русских», кто, вдохновившись «дворянским» звучанием своей фамилии, за сравнительно небольшие деньги выправил себе восходящую чуть ли не к Рюриковичам родословную. Позже по его стопам пошли многие, но лишь немногим удалось, как ему, извлечь из своего фальшивого дворянства ощутимую материальную выгоду.

Всего этого девятилетний сопляк, каким был тогда Чиж, естественно, не знал, а того немногого, что было ему известно, по малолетству просто не мог правильно понять и оценить. Все, что он тогда знал и понимал, это что у него есть добрый, веселый и богатый родственник дядя Саша, который, забегая в гости, никогда не забывает прихватить с собой подарки для него и сестры Женьки.

К счастью, у него была отличная память, и годы спустя, вспоминая обрывки случайно подслушанных разговоров между взрослыми, он сумел многое понять и оценить по достоинству. Вспоминалось, например, что именно дядя Саша уговорил не склонного к принятию поспешных решений и старательно сторонящегося любых проявлений стадного инстинкта отца спешно приватизировать их трехкомнатную «сталинку» на Кутузовском проспекте. Тогда, двадцать лет назад, Чижу и в голову не пришло связать смерть обоих родителей от рук каких-то ублюдков в темной подворотне с этой приватизацией. Возможно, на самом деле этой связи и не было, но факт остается фактом: родителей ограбили и убили во дворе, когда они возвращались со дня рождения дяди Саши, и произошло это буквально через месяц после того, как квартира перешла в их собственность.

И очень хорошо помнился тот вечер, когда он впервые услышал о завещании. Женька тогда объявила, что уходит и забирает с собой Валерку (Валерка Торопов, так его звали тогда, хотя как раз это вспоминалось с трудом и как бы сквозь дымку, да и значения, наверное, уже не имело). Они в ту пору жили у дяди Саши – единственный близкий родственник, прекрасно обеспеченный материально и с собственной жилплощадью, он без труда получил над ними опекунство. Так вот, когда тринадцатилетняя Женька, сверкая глазами, объявила, что уходит и забирает с собой брата – уходит, понятное дело, не куда попало, а в родительскую квартиру, – дядя Саша, по обыкновению не совсем трезвый, с ухмылкой сообщил, что идти ей некуда: квартира давным-давно продана. «Как продана?! Это наша квартира!» – стиснув кулаки, закричала Женька, и тогда дядя Саша поднес ей еще один сюрприз: оказывается, за месяц до смерти отец написал и заверил у нотариуса завещание, согласно которому в случае его смерти все его движимое и недвижимое имущество оставалось жене, а в случае, если она тоже умрет, – его двоюродному брату Александру Леонидовичу Вронскому.

Женька непримиримо объявила, что все это вранье, а дядя Саша все с той же ухмылкой объяснил ей, что по закону продать квартиру может только тот, кто ею владеет. И, раз продать квартиру ему разрешили, значит, он все сделал правильно – по закону, деточка, по нашему российскому законодательству…

Чиж часто думал об этом завещании. Отец тогда был чуть старше него теперешнего, и на кой ляд ему было составлять завещание, да еще такое дикое, ни с чем не сообразное, без видимой причины оставляющее без крыши над головой родных детей? Да, причин для составления такого завещания (да и любого другого, если уж на то пошло) у отца не было. Зато у дяди Саши был закадычный приятель – дядя Марк, который работал адвокатом и, надо полагать, водил знакомство с нотариусами, среди которых в те лихие времена было несложно найти такого, что согласился бы составить завещание задним числом и скрепить гербовой печатью фальшивую подпись…

В ту ночь Женька громче обычного стонала и плакала у себя в комнате. Чиж (Валерка, напомнил он себе, меня звали Валерка Торопов) знал, что происходит – ну, по крайней мере, в общих чертах: дядя Саша наказывал Женьку за плохое поведение. Он делал это часто, почти каждую ночь, причем иногда, как представлялось Валерке, без видимых причин. Женька становилась все бледнее, под глазами залегли темные круги, но на все Валеркины вопросы она только отмалчивалась или ограничивалась уклончивым: «Подрастешь – узнаешь». В этот раз, однако, ее плач звучал до того надрывно и горько, что не обращать на него внимания уже не получалось. Валерка сидел на кровати, кусал губы и боролся с подступающими слезами. Отец всегда внушал ему, что женщин, и, в первую очередь, маму и сестренку, необходимо защищать – на то он, Валерка Торопов, и мужчина. А с другой стороны, взрослых, как-никак, надо слушаться. Да и как он, десятилетний пацан, станет защищать Женьку от дяди Саши? Драться с ним, что ли?

От невозможности что-то предпринять он все-таки заплакал. И тогда дверь его спальни тихонько отворилась, и в нее вошел друг дяди Саши – дядя Марк. От него пахло дорогим одеколоном, спиртным и потом, его лысина поблескивала в падающем из прихожей свете, а руки у него были по-женски мягкие и неприятно потные, липкие. Он гладил Валерку по голове и плечам, бормотал, дыша перегаром, какие-то слова – вроде бы ласковые, но легче от них почему-то не становилось, становилось только хуже и страшнее.

Потом его липкие руки как-то незаметно очутились там, где, по твердому Валеркиному убеждению, им было решительно нечего делать. Валерка отпрянул, руки сжались, внезапно сделавшись твердыми, как поручни в троллейбусе, и оставшись при этом все такими же липкими – ну, точь-в-точь, как упомянутые поручни в разгар летней жары, когда в салоне троллейбуса не протолкнуться, и все истекают горячим скользким потом. Это было до того противно и страшно, что Валерка рванулся изо всех сил, вереща, как пойманный в силки заяц – рванулся, но вырваться не смог. Ни тогда не смог, ни много раз после того, самого первого, случая…

…Синяя «БМВ» висела у него на хвосте до самого поселка, то отставая, то будто бы невзначай подбираясь ближе. Чиж успел мельком разглядеть в зеркале, что водитель в машине один, что он мужчина и что на переносице у него поблескивают темными стеклами солнцезащитные очки. Это ничего не означало, поскольку сам Чиж, к примеру, тоже был один в машине, и тоже нацепил очки, как только миновал Кольцевую – солнце жарило вовсю, слепя глазами сотнями вспышек в зеркалах, стеклах и хромированных деталях встречных и попутных автомобилей.

Поглядывая то вперед, то в зеркало, он мало-помалу успокаивался. Вряд ли там, в «БМВ», ехал представитель правоохранительных органов. Если бы выслеживали его, и если бы это и впрямь была засада (а что же еще это могло быть, ведь преследователь поджидал его у офиса, как будто знал, что он туда приедет), в машине сидели бы как минимум двое, а то и все четверо – поодиночке, без свидетелей, которые в случае чего подтвердят правомерность их действий, эти ребята не работают. И неважно, о каких именно ребятах идет речь – из милиции, из ФСБ или любой другой силовой структуры. Это безразлично, поскольку человек в синей «БМВ», как и сам Чиж, явно работает в одиночку, на свой страх и риск, а значит – неофициально. И не факт, что следит он именно за Чижом, а не за господином Вронским: за свою карьеру бизнесмена «дядя Саша», надо полагать, нажил немало врагов, и причин желать ему смерти у всех этих людей не меньше, а может быть, и больше, чем у Чижа.

«Ну, это дудки, – подумал он, проезжая мимо закрытых ворот, что вели во двор особняка господина Вронского. – Что бы вы, ребята, ни говорили, что бы ни думали по этому поводу, я – первый в очереди. С детства в ней стою, так что имейте совесть: сперва я, а уж потом, если после меня что-то останется, все иные-прочие…»

Кованые вручную ворота позволяли видеть широкий зеленый двор с клумбами и живыми изгородями и сработанный по образцу старинных дворянских имений «круг почета» перед высоким крыльцом с колоннами, где (на круге, естественно, а не на крыльце) стояли обе машины – «майбах» Вронского и мерседесовский внедорожник охраны, похожий на черную коробку из-под обуви или на то, как рисуют автомобили маленькие дети. Краем глаза Чиж успел заметить водителя, который садился за руль «майбаха» – затем, надо думать, чтобы убрать машину с солнцепека в гараж. Сие, по идее, означало, что на сегодня передвижения «дяди Саши» закончены, и, следовательно, Чиж тоже может считать себя свободным.

Он объехал квартал, дважды свернув направо, в узкие боковые проезды, и вернулся к шоссе. Синяя «БМВ», исчезнувшая было из поля зрения, опять маячила в зеркале заднего вида. Чиж мысленно пожал плечами: ну, а чего ты, собственно, хотел? Допустим, этот тип выслеживает «дядю Сашу» – неважно, по собственной инициативе или по чьему-то поручению. Так поставь себя на его место! Что бы ты стал делать, заметив, что за объектом, который ты ведешь, следует кто-то еще? Наверное, постарался бы выяснить, что это за конкурент у тебя появился, откуда взялся и чего хочет. Сначала выяснить, а уж потом, если это покажется целесообразным, устранить, чтобы не путался под ногами…

За последние годы Чиж стал настоящим мастером по части устранения. В такой самооценке не было и тени хвастовства: понимая, что от этого зависит его судьба, он мерил себя самой строгой меркой и действительно не находил серьезных поводов для критики. По количеству жертв Чиж смело мог тягаться с любым маньяком, а на его след до сих пор не напали. Более того, его, скорее всего, и не искали: он слишком хорошо знал, на чем обычно попадаются серийные убийцы, и старался не повторяться. Все, кого он убил, этого заслуживали, а все, что он сделал до сих пор, было лишь подготовкой к главному делу его жизни. Этим делом был «дядя Саша»; дело обещало стать трудным и сложным, и поэтому Чиж не торопился: он не имел права на ошибку и должен был провернуть все с первой попытки.

Он долго разрабатывал план, попутно набивая руку на мелкой сошке вроде учителя музыки Серебрякова или этого программиста Нагибина. Ему было известно, как прятать улики, но знать и уметь – далеко не одно и то же. И он учился, на практике постигая премудрость, не изложенную ни в одном учебнике – вернее, изложенную, но как бы шиворот-навыворот: есть много книг, которые учат раскрывать преступления, но нет ни одной, которая учила бы раз за разом убивать людей и оставаться безнаказанным – не считая воинского устава, разумеется. Чиж накопил уже достаточно материала для такой книги, и иногда, потягивая перед телевизором пиво в редкий и оттого особенно ценный свободный вечерок, почти всерьез подумывал о том, чтобы ее написать – потом, когда все кончится. Вот только кончится ли это когда-нибудь, он, положа руку на сердце, не знал: на «дяде Саше» свет клином не сошелся, кроме него, есть и другие – много других… А тот, кто занят живой, практической работой, книг не пишет – это занятие для отошедших от дел пенсионеров и графоманов, которые ни на что стоящее не способны и потому описывают то, что сделано другими, а то и просто выдумывают разную чушь из головы.

Словом, Чиж медлил бы и дальше, потихонечку оттачивая мастерство и смакуя детали предстоящей расправы над горячо любимым родственничком, но буквально месяц назад на глаза ему случайно попалась информация, из коей следовало, что «дядя Саша» опять взялся за старое. Да и унимался ли он когда-нибудь по-настоящему? Скорее всего, нет, не унимался, просто в этот раз у него что-то не срослось, и шило чуть было не вылезло из мешка. Разумеется, ему, как обычно, все сошло с рук, на то он и держит при себе столько лет этого жирного ублюдка Фарино; он опять остался безнаказанным, опять обманом и подкупом вынудил мир лизать ему пятки, а это значит, что новое происшествие не заставит себя долго ждать. А новое происшествие – это еще одна сломанная судьба, еще одна загубленная жизнь, и хорошо, если одна…

Поэтому Чиж заторопился, и спешка, как и следовало ожидать, принесла нежелательные плоды в виде повисшей на хвосте синей «БМВ» пятой серии.

Выезжая на шоссе и направляя машину в сторону Москвы, он снова посмотрел в зеркало. «БМВ», естественно, никуда не делась, хотя ее водитель по-прежнему прилагал нечеловеческие усилия к тому, чтобы оставаться незамеченным. Чиж озабоченно почесал переносицу под дужкой очков. Здесь, на прямом и гладком шоссе, уйти от этого баварского чудища на немолодой уже «ладе» представлялось делом заведомо невыполнимым, но и тащить за собой этот хвост до самого дома Чижу не улыбалось. Справа по ходу движения показался обозначенный указателем с названием какого-то дачного поселка поворот на лесную дорогу, и он, не давая себе времени на раздумья и колебания, свернул туда.

Узкую, гладко заасфальтированную дорогу с обеих сторон обступил светлый, чистый, как комната после тщательной уборки, сосновый лес. Солнце пробивалось сквозь дырявый полог раскидистых крон короткими частыми вспышками, напоминавшими световую азбуку Морзе или то, как бьется пламя выстрелов на дульном срезе пулемета. И того, и другого Чиж в свое время насмотрелся досыта, поскольку срочную службу проходил в морской пехоте и до сих пор носил под рубашкой вылинявший и ветхий тельник – не купленный на рынке или в магазине, а тот самый, в котором демобилизовался из части. Со временем он начал считать эту тельняшку чем-то вроде талисмана, и это было, если разобраться, скверно: тряпка не вечна, она давно уже просится на помойку, и что он станет делать, когда его талисман окончательно придет в негодность, истлеет и расползется в клочья прямо на теле?

Дорога без видимой необходимости прихотливо петляла из стороны в сторону, хотя местность вокруг была ровная, как стол. Чиж подумал о запряженных в скрипучие крестьянские телеги лошадях, что в незапамятные времена протоптали ее, обходя кусты и поваленные деревья, выбирая самый легкий, широкий путь между стволами. Путь этот, само собой, получился непрямой, а застроившим эту местность роскошными коттеджами потомкам тех давно забытых крестьян было проще и дешевле заасфальтировать уже существующий проселок, чем рубить просеку и строить дорогу с нуля. Вот она и извивается, как змея, норовящая укусить себя за хвост. И это, если подумать, очень и очень недурно: здесь, на непрерывно следующих один за другим крутых поворотах преимущество в мощности двигателя почти ничего не решает, да и отсутствие видимости на руку тому, кто должен во что бы то ни стало оторваться от погони.

Не снимая ногу с педали газа, Чиж подался вправо и откинул крышку перчаточного отделения. Он был не только умен и осторожен, но также предусмотрителен и запаслив, а еще знал, где раздобыть кое-какие мелочи, которые невозможно купить в магазине или заказать обычным порядком в мастерской. Некоторые из этих мелочей, при определенных обстоятельствах могущих оказаться весьма и весьма полезными, он постоянно возил с собой. И теперь, судя по всему, настало самое время воспользоваться одной из этих милых штуковин.

Он вынул из бардачка и положил рядом с собой на сиденье небольшой, но увесистый мешочек из плотной кожи. Открывать окно пришлось в два приема: очередной крутой, как на гоночной трассе, поворот заставил его бросить ручку стеклоподъемника и вцепиться в руль обеими руками. В лицо ударил свежий, пахнущий хвоей и тонким ароматом первых весенних цветов воздух, сквозь гудение двигателя, шорох шин и шум встречного ветра послышался многоголосый птичий гомон. До конца опустив стекло, Чиж зубами развязал тесемку, что стягивала кожаную горловину, взял мешочек за нижний уголок и, выставив в окно вытянутую на всю длину руку, опорожнил его на дорогу. Содержимое мешочка с негромким звоном запрыгало по асфальту, разлетаясь во все стороны; Чиж удовлетворенно кивнул и закрыл окно: проблему можно было считать решенной.

Новый крутой поворот скрыл оставшийся позади участок дороги. «Вот новый поворот, что он нам несет?» – пробормотал Чиж, слегка переврав слова популярной в дни его детства песни. Он-то не гадал, а знал наверняка, что несет человеку на синей «БМВ» только что пройденный им поворот.

Кладя пустой мешочек обратно в бардачок, он нечаянно коснулся кончиками пальцев рукоятки лежащего внутри пистолета. Искушение остановить машину, дать задний ход и поставить в этой нелепой погоне жирную точку девятимиллиметрового диаметра было слабым, мимолетным, и Чиж без труда его преодолел. Он убивал только тех, кто этого заслуживал, а водитель синей иномарки пока что не сделал ему ничего плохого. Ну, разве что слегка потрепал нервы, но за это ведь не убивают! На любом московском перекрестке нервных клеток расходуется в десять раз больше, а уж сколько их сгорает в течение рабочего дня, даже подумать страшно. И ничего, все живы. К тому же, стрелять, не выяснив предварительно, кто перед тобой, не очень-то разумно: такой выстрел, независимо от точности попадания, впоследствии может слишком дорого обойтись.

Ему послышался негромкий, похожий на выстрел из пневматического ружья хлопок, и Чиж усмехнулся, представив, как преследователь в темных очках бродит вокруг своей дорогой иномарки, озадаченно скребя в затылке и оглашая пустой проселок прочувствованным матом. Это была отрадная, милая сердцу картина, и Чиж захлопнул бардачок, окончательно передумав стрелять: на первый раз преследователю хватит и этого, решил он, после чего, совсем успокоившись, включил радио и закурил первую за истекшие два часа сигарету.

Глеб Сиверов криво усмехнулся, отдавая должное ловкости неизвестного противника. Экий, право слово, нахал! Сделал его, как приготовишку, и был таков. Да еще и наказал на весьма приличную сумму. Четыре импортные покрышки – это вам не стакан семечек!

Конечно, тогда, на дороге, когда послышалось короткое резкое «пах!», и машину неожиданно и очень опасно потянуло к обочине – то есть, называя вещи своими именами, прямиком в лес, – Глебу было не до усмешек, пусть себе и кривых. За первым хлопком практически без паузы последовал второй, машина стала почти неуправляемой; еще два хлопка прозвучали одновременно, почти слившись в один, и автомобиль пошел ровнее, с душераздирающим скрежетом скребя по асфальту титановыми ободьями колес.

Глебу, наконец, удалось остановить это бессмысленное движение в никуда. Заглушив двигатель, он толчком распахнул дверцу, выскочил из машины и присел на одно колено под прикрытием моторного отсека. Колено кольнула острая боль, но он не обратил на это внимания, целиком сосредоточившись на пустой дороге, из-за поворота которой в любую секунду мог показаться двигающийся задним ходом автомобиль.

Вокруг глухо шумели волнуемые верховым ветром кроны сосен, лес звенел от птичьих голосов и благоухал ароматом первоцветов, густые россыпи которых белели в изумрудном мху между рыжих стволов. Порывы ветра доносили из-за поворота ровный гул автомобильного двигателя. Судя по звуку, серая «девятка» не приближалась, а, наоборот, удалялась. Осознав, что ее водитель предпочел обойтись без выяснения отношений, Глеб осторожно спустил курок, поставил пистолет на предохранитель и сунул в наплечную кобуру.

Выпрямившись во весь рост, он обнаружил, что правая брючина джинсов на колене стала бурой от крови. Он пригляделся и без труда обнаружил причину травмы. Ею оказалась лежащая на асфальте стальная колючка о четырех растопыренных в разные стороны треугольных шипах, концы которых остро поблескивали в падающем сквозь сосновые кроны солнечном свете. Длина шипов составляла сантиметра два, а может быть, даже два с половиной; нехитрая конструкция была устроена таким образом, что, как ее ни брось, она все равно ложилась острием кверху.

Оглядевшись, Сиверов обнаружил вокруг целую россыпь этих штуковин. Его машина сиротливо стояла почти поперек дороги с распахнутой настежь дверью, распластав по асфальту пыльные блины изодранных стальными остриями шин.

– Ах ты, стервец, – адресуясь к водителю «девятки», сказал Глеб и потащил из кармана мобильный телефон.

Вызвав помощь, он отправился собирать колючки, чтобы подоспевший на зов эвакуатор или просто случайно проезжающий мимо автомобиль ненароком не разделил его незавидную судьбу. Колючек было много, они не умещались в ладони, и их пришлось складывать в кучку на крышке багажника. Глеб делал это осторожно, чтобы не поцарапать краску, и невольно думал о том, что применяемый милицией «дорожный ковер» не в пример гуманнее – его, по крайней мере, можно оперативно скатать, после того как он сослужил свою службу. Зато вот эта шипастая дрянь очень удобна, когда надо уйти от погони – выбросил пару горстей в окошко, и дело в шляпе, если только за тобой не гонятся на танке или, скажем, на вертолете. Ловкач на серой «девятке» это только что с блеском доказал. И, между прочим, из самого факта наличия у него солидного запаса этих игрушек следует, что погони он ожидал и постарался хорошенько к ней подготовиться. И то верно, к чему устраивать головоломные гонки с пальбой и милицейскими сиренами, когда можно обойтись таким простым и действенным средством?

Глеб задумчиво подбросил на ладони колючий стальной чертополох. Он пару раз видел такие в кино, но в руках держал впервые и почему-то думал, что они, если и существуют в природе, то в очень ограниченном количестве – например, в кладовой реквизита какой-нибудь голливудской киностудии, специализирующейся на фильмах, где десятками разбивают, взрывают и жгут ни в чем не повинные автомобили. Он допускал, хотя и с некоторой натяжкой, что нечто подобное можно найти и на армейских складах – против автомобильной техники такое оружие весьма эффективно, и его можно использовать в качестве гуманной альтернативы легким минам. Но вряд ли, ох, вряд ли эти похожие на кристаллы льда при сильном увеличении вещицы широко доступны!

Он внимательно осмотрел колючку, не обнаружив никаких признаков кустарной работы – ни следов ковки, ни сварных швов. Она явно целиком вышла из литейной формы, а сталь (да и самый плохонький пористый чугун, если уж на то пошло) никто не плавит и не разливает по формам у себя на заднем дворе со времен китайской культурной революции. Ни на что особенное не рассчитывая, Глеб все же положил колючку в карман, убедился, что на асфальте не осталось других сюрпризов и, присев боком на водительское сиденье, закурил в ожидании эвакуатора.

Теперь стальной чертополох с острыми, как иглы, стальными шипами лежал перед ним на краешке стола. В последний раз пробежав глазами бесполезные сведения, выданные программой в ответ на его запрос, Глеб закрыл базу данных ГИБДД, выключил компьютер и взял с подоконника телефон: ему требовалась дополнительная информация, и он знал человека, который мог быстро и без особых усилий ее раздобыть.

Через полчаса он остановил машину у бровки тротуара и, потянувшись через пассажирское сиденье, предупредительно распахнул правую переднюю дверь. Генерал Потапчук уселся в машину, шурша пустым полиэтиленовым пакетом с рекламой магазина джинсовой одежды. На нем были спортивного покроя просторные светлые брюки из плащевой ткани и поношенная серая ветровка, из-под которой выглядывала легкомысленная майка в горизонтальную полоску. Портрет вышедшего на ночь глядя за хлебом пенсионера дополняли поношенные белые кроссовки и красная бейсбольная кепка с длинным козырьком и эмблемой «Феррари» на лбу. Наблюдать его превосходительство в таком затрапезном виде Глебу уже приходилось, но не так часто, чтобы это зрелище стало привычным и перестало вызывать веселое изумление.

– Ну, что у тебя стряслось? – ворчливо поинтересовался Федор Филиппович, чутко уловив в приветствии подчиненного нотки этого самого изумления. – Учти, по телевизору сейчас футбол…

– Наши играют? – спросил Глеб, плавно трогая машину с места и беря курс на ближайший гастроном.

– А то как же!

– Ну, и какой смысл смотреть?

Федор Филиппович хмыкнул.

– Да уж, действительно… Что поделаешь, привычка. Ну, и потом – а вдруг?..

– Надежда умирает последней, – с умным видом кивнул Глеб. – Не бережете вы себя, товарищ генерал.

– Я бы и поберег, – проворчал Потапчук, – так с вами разве убережешься? Ни днем, ни ночью покоя нет! Говори, зачем звал.

– Надо пробить один номерок, – догадываясь, какая последует реакция, сказал Глеб и протянул генералу листок бумаги с четко записанным номером серой «девятки».

– Что?!

– Я проверил его по базе данных ГИБДД, – поспешил оправдаться Сиверов. – Под ним значится мусоровоз, а видел я его на легковом автомобиле.

Он вкратце пересказал историю своих дневных приключений, которые, с учетом финала, правильнее было бы назвать злоключениями.

– Высокий профессионализм, – заметил Федор Филиппович.

Судя по язвительному тону, данная оценка была иронической и относилась к действиям Слепого, а не его неизвестного оппонента.

– Совершенно верно, – сказал Глеб, в интересах дела притворившись, что не заметил иронии. – Сделал он меня быстро и аккуратно, как в учебнике, а дилетанту, смею надеяться, такой фокус не по плечу. Вот я и говорю: надо бы проверить, не числится ли этот номерок за каким-нибудь ведомственным гаражом. В качестве, сами понимаете, оперативного. Мне в эти базы данных не залезть, разве что с боем, а вам это не составит никакого труда…

– Разумеется, никакого, – проворчал генерал, тоном давая понять, что у него хватает забот и без выполнения мелких поручений своего агента – пусть лучшего и даже единственного в своем роде, но все-таки агента, а не начальника. – Ладно, проверю. Только учти, что это, по-моему, пустые хлопоты. Если бы речь шла о ведомственном гараже, все внесенные в базу данные об автомобиле были бы подлинными – марка, цвет, год выпуска, номер кузова, – только вместо названия организации стояла бы фамилия какого-нибудь безлошадного пенсионера. На кой черт, скажи, пожалуйста, оперативному транспорту такая демаскирующая деталь, как номер, числящийся за мусоровозом? Номер этот, скорее всего, краденый, а может быть, просто нарисован от руки на куске картона. Вернулся с дела, сунул его в багажник, поставил настоящий и катайся в свое удовольствие…

Глеб промолчал, хотя сам придерживался точно такого же мнения. При этом провести проверку все же было необходимо, и Федор Филиппович это, конечно же, понимал. А раз так, к чему затевать ненужную полемику?

– И вообще, – потихоньку распаляясь, продолжал Потапчук, – какого лешего тебя потянуло шпионить за Вронским? Всю необходимую информацию тебе поднесли на блюдечке, оставалось только занять позицию и спустить курок. А ты устроил мне проверку и по ходу дела намотал на себя неизвестно кого. Вот и ешь его теперь с кашей…

– Конечно, было бы намного лучше, если бы он нарисовался у меня за спиной прямо во время акции, – не удержался от ответной колкости Глеб.

– Да уж… Черт! – Федор Филиппович в сердцах пристукнул кулаком по колену. – Теперь действительно придется все проверять. Ты погоди пока с этим Вронским…

– А время терпит? – дипломатично поинтересовался Глеб.

– Ничего, перетопчутся, – буркнул генерал, отлично понявший, что Слепой, говоря о времени, имел в виду вовсе не календарные сроки. – Я и пальцем не шевельну, пока не выясню, что это за комбинация. И чья. Что-то мне не улыбается на старости лет сделаться пешкой с деревянной головой!

– То есть задание меняется, – полувопросительно произнес Слепой.

– Временно, – кивнул генерал. – Постарайся выяснить, что это за тип так ловко обул тебя… гм… в новую резину. А я займусь тем же по своей линии. Словом, действуем по обычной схеме: ты в поле, я в лесу…

– В каком еще лесу?

– Коридоры Лубянки – это, Глеб Петрович, такой темный лес, что никаким братьям Гримм и в страшном сне не снился! И хватит возить меня по кругу. Думаешь, я не вижу, что мы уже третий раз мимо магазина проезжаем?

Глеб послушно свернул на стоянку перед гастрономом. Федор Филиппович взялся за дверную ручку, явно горя желанием поскорее разделаться с покупками и вернуться к своему футболу. Глеб подозревал, что удовольствие от просмотра матча, каким бы мизерным оно ни было, безнадежно испорчено: после всего сказанного генерал вряд ли сможет с должным вниманием следить за перипетиями игры, и футбольные комбинации будут занимать его воображение гораздо меньше, чем другие – не такие зрелищные, зато куда более сложные и эффективные. Поэтому, останавливая Федора Филипповича красноречивым покашливанием в кулак, он не испытывал ни малейших угрызений совести: ничего, потерпит еще минутку, все равно торопиться некуда…

– У меня еще одна просьба, товарищ генерал, – сказал он, когда Потапчук принял прежнюю позу и повернул к нему наполовину освещенное мертвенным светом горящих на стоянке ртутных ламп лицо. Глубокая тень от козырька пересекала его наискосок, скрывая глаза, и на мгновение Федор Филиппович показался Глебу опасным незнакомцем, который обманом проник в машину, имея намерения самого дурного, зловещего свойства. – Было бы неплохо узнать происхождение вот этой штуковины.

Вынув из кармана, он протянул генералу стальной чертополох. Федор Филиппович покатал колючку на ладони, придирчиво разглядывая со всех сторон, и осторожно дотронулся кончиком пальца до блестящего острия.

– А выделка-то фабричная, – заметил он. – Остальные где?

– Тут, в бардачке, – признался Глеб. – Хотел выбросить, а потом подумал: хорошая же вещь, а вдруг самому пригодится?

– Куркуль, – констатировал Потапчук, осторожно укладывая колючку в карман ветровки.

– Вас подождать? – предложил Глеб.

– Зачем?

– До дома подброшу, а то у вас там футбол…

Генерал помедлил, явно борясь с искушением.

– Нет, – сказал он, наконец. – Пройдусь пешком, воздухом подышу. И для здоровья полезно, и вообще… От дома до магазина четверть часа ходу, это проверено, а ты хочешь, чтобы я за двадцать минут в оба конца обернулся? А что я жене скажу, когда она спросит, с каких это пор наши люди на такси по булочным начали разъезжать?

– Скажете, что всю дорогу бежали.

– А футболка сухая, потому что пользуюсь «Рексоной», – иронически поддакнул Федор Филиппович. – А одышку заработаю, просто поднявшись по лестнице. Езжай уже, извозчик, тебя тоже дома ждут.

Глеб проводил взглядом его удаляющуюся в сторону ярко освещенного входа в магазин фигуру с пустым пакетом в руке и запустил двигатель: его действительно ждали дома, и ему не терпелось поскорее туда вернуться.

В то время, когда Глеб Сиверов входил в дверь своей квартиры, Чиж резким поворотом руля заставил машину съехать с ухабистого лесного проселка и загнал ее на мшистую прогалину, с трех сторон окруженную густым подлеском. Из кустарника редким частоколом выступали мощные стволы сосен, в свете фар похожие на изъеденные временем колонны какого-то заброшенного древнего храма.

Вокруг бестелесными белесыми призраками порхали привлеченные светом ночные мотыльки. Их было много, и они напоминали не то взвихренные порывом ветра хлопья пепла над остывшим кострищем, не то крупные снежинки. Чиж погасил фары и выключил двигатель. Наступила тишина, в которой стало слышно, как под днищем автомобиля шуршат и потрескивают, потихоньку распрямляясь, примятые кусты.

Машину со всех сторон обступила кромешная, первобытная тьма. Небо затянули низкие плотные облака, через которые не пробивался ни единый лучик звездного света, и казалось, что на свете не осталось ничего – ни неба, ни леса, ни земли. Машина будто парила в невесомости глубокого космоса, уносясь в неизвестном направлении по кометной орбите. Поймав себя на этом ощущении стремительного слепого полета, Чиж понял, что изрядно вымотался и отчаянно нуждается в отдыхе. Увы, об отдыхе пока следовало забыть: до наступления утра ему надо было утрясти еще одно небольшое дельце.

Он энергично встряхнул головой, а когда это не помогло, закурил сигарету. Вообще-то, перекур не входил в его планы, но время терпело, и он позволил себе эту маленькую слабость: в конце концов, кто еще тебя пожалеет, если не ты сам?

Докурив, он на ощупь загасил окурок в выдвижной пепельнице и выбрался из машины. Свежий ночной воздух, в котором гораздо сильнее, чем днем, чувствовался аромат цветения, прогнал остатки сонливой мути, ощущение мягко подающегося под ногами мха, скрывающего под собой старые сосновые шишки и трухлявые ветки, расставило все по своим местам. Мир никуда не делся, он просто уснул, с головой, как одеялом, укрывшись ночной темнотой.

Чтобы привести себя в окончательное соответствие с окружающей действительностью (а заодно и для того, чтобы не переломать ноги и не выколоть глаза, споткнувшись сослепу о какую-нибудь корягу), Чиж включил карманный фонарик и, подсвечивая себе, выгрузил из машины багаж – небольшую, изрядно поношенную и потертую спортивную сумку. Поставив ее на землю, он запер машину, пошарил в кустах и выволок на прогалину большую охапку березовых веток. Молодые клейкие листья уже успели слегка пожухнуть, но это не имело значения.

Ветки он рубил накануне, средь бела дня, ни от кого не прячась. Сезон заготовки банных веников был в самом разгаре, и вид мужчины, срезающего большим охотничьим ножом молодые березовые ветки, ни у кого не вызывал удивления – здесь, в окрестностях дачного поселка, это было вполне обыкновенное, привычное зрелище, на которое никто не обращал внимания.

Вынув из багажника старый полотняный чехол, Чиж укрыл им машину и навалил сверху веток. Теперь заметить ее с дороги нельзя было даже по случайному отблеску фар в стеклах задних фонарей. Вообще-то, до машины, оставленной хозяином в лесу, как правило, никому нет дела, но рисковать не хотелось, тем более что возможных неприятностей было очень легко избежать. Старый чехол, какими давно уже никто не пользуется, охапка зелени, и готово – машины как не бывало…

Забросив на плечо ремень сумки, он вышел на дорогу и для проверки осветил прогалину фонариком. Даже зная наверняка, что машина там, он не сразу разглядел ее ставшие бесформенными, сливающиеся с кустами очертания. Результаты осмотра были известны заранее, поэтому Чиж не удостоил их даже кивком, а просто направил луч фонарика себе под ноги и зашагал вслед за прыгающим по грунтовой колее световым кругом в сторону недалекого дачного поселка.

Вскоре впереди сквозь путаницу черных ветвей блеснули первые огни. Чиж опустил фонарик, светя прямо себе под ноги, и пошел медленнее, то и дело поправляя норовящий сползти с плеча ремень сумки. Нельзя сказать, чтобы там, куда он шел, его ждали с нетерпением, но что ждали – это факт. Пусть не его, а кого-то другого, но неприятного визита там ждали давно. Ждали и боялись, и вот – дождались…

При мысли о предстоящем разговоре из глубины души, как со дна старого, сто лет не чищеного колодца опять начала подниматься едкая горечь. На свете слишком много подлецов, чтобы один человек мог надеяться хоть чуточку улучшить ситуацию. Он просто физически не мог всюду поспеть; хуже того, он всегда приходил слишком поздно, когда непоправимое уже случилось. Его уделом была месть, а он, как человек неглупый и начитанный, отлично понимал, что месть, в сущности, ничего не решает. Восточная мудрость гласит, что месть не возвращает потерянного, а лишь умножает потери.

Красиво сказано, что и говорить! А главное, все правильно, с какой стороны ни глянь. Да, не возвращает; да, умножает. Смешнее всего, что этот перл мудрости пришел к нам с Востока, где месть возведена в ранг искусства, а искусство доведено до полного совершенства…

Предмет его размышлений в это время сидел в убого обставленной кухоньке арендованного за гроши дачного домика и приканчивал поздний ужин, запивая немудреную трапезу дешевой плодово-ягодной бормотухой и глядя в подслеповатый экран ископаемого черно-белого телевизора «Рассвет». Его звали Михаилом Евгеньевичем Панариным, и он действительно ждал и боялся прихода незваных гостей, поскольку уже четвертый месяц был в бегах.

По телевизору шел какой-то мутный сериал без начала и конца. Раньше, в прошлой жизни, Михаил Евгеньевич сериалов не смотрел, высказывая свое негативное мнение о них в самых крепких и нелицеприятных выражениях, какие только допустимы в присутствии женщин и детей. Но криво торчащая на крыше дачного домика самодельная рогулька принимала всего три программы, по двум из которых почти ничего нельзя было рассмотреть из-за сплошных помех. Выбор, таким образом, был невелик, и, помучившись с месячишко, Панарин обнаружил, что понемногу втянулся и даже начал переживать за героев очередной слезливой мелодрамы.

Если бы Михаил Евгеньевич имел склонность к отвлеченным рассуждениям и самоанализу, он пришел бы к выводу, что в этом нет ничего удивительного: человеку свойственно меняться и приспосабливаться к условиям окружающей среды. Подумаешь, сериалы! Того, что он в течение целого года проделывал с родными внуками, от него тоже никто не ожидал, и в первую очередь он сам, однако факт остается фактом: сначала начудил с пьяных глаз, потом понравилось, потом втянулся, а теперь – пожалуйте бриться…

Но Михаил Евгеньевич Панарин всю жизнь был человеком простым, конкретным и презирал пустую болтовню, даже если это была болтовня с самим собой. Отвлеченные материи его не волновали, копаться в себе ему и в голову не приходило, и именно поэтому, а вовсе не в результате каких-то там рассуждений, он не испытывал никакого удивления по поводу своей внезапно проснувшейся любви к телевизионным сериалам. А чему тут удивляться? Что показывают, то он и смотрит. Сперва внучат воспитывал, как умел, теперь вот сериалы смотрит, и кому какое дело, чем человек занят в свободное время?

Свободного времени у него стало много с тех пор, как он вышел на пенсию – не по возрасту, а по выслуге лет. Служил он прапорщиком по тыловой части в ракетных войсках стратегического назначения и всю дорогу старался держаться поближе к своему складу и подальше от всех этих ракет, станций спутниковой связи, антенных полей и систем наведения, поскольку боялся, что они своими излучениями подорвут его мужское здоровье. И то ли напрасно боялся, то ли меры предосторожности оказались действенными, но, как бы то ни было, многолетнее близкое соседство с баллистическими межконтинентальными ракетами нисколько не повредило главной, наиболее ценной части его организма, в коей и заключалось упомянутое выше здоровье. По крайней мере, жена, пока была жива, на отсутствие мужской ласки не жаловалась, а жаловалась, бывало, на ее избыток.

Выйдя на пенсию, Михаил Евгеньевич отрастил себе бороду, пополнил и без того богатый набор рыболовных снастей и с головой ушел в рыбалку, лишь изредка отвлекаясь на то, чтобы отработать очередную суточную смену сторожем на автостоянке в ставшей за годы службы почти родной Йошкар-Оле. Он бы и не работал, да жена пилила – его пенсии ей, видите ли, не хватало, и еще не могла она по бабьей своей глупости понять, как это здоровый сорокапятилетний мужик может жить, не работая, и при этом чувствовать себя нормально.

Потом жена померла от сердечного приступа, не дотянув две недели до пятидесятилетнего юбилея. Панарин в это время был на рыбалке, а когда вернулся, предвкушая сытный ужин под чекушку и рутинную, но оттого не менее приятную, вечернюю процедуру под одеялом, обнаружил, что супруга уже остыла и даже окоченела, так что попользоваться ею напоследок уже не было никакой возможности.

Схоронив жену, он совсем ушел с работы и скромно зажил на свою военную пенсию и те сбережения, что хранились в глубине шкафа в жестяной банке из-под кофе. По жене он не горевал, хотя первое время отсутствие на шее привычного хомута вызывало у него какое-то странное чувство, схожее с неловкостью: в мире неспокойно, в стране кризис, народ вокруг только и делает, что друг дружке на жизнь жалуется, что же мне-то так хорошо? От одиночества Михаил Евгеньевич тоже не страдал – во-первых, не имел такой склонности, а во-вторых, в любой момент мог найти себе компанию, благо соседи, знакомые и бывшие сослуживцы любили его за веселый и добродушный нрав и по праву считали душой компании. Вот только бабы не хватало: мимолетные отношения как-то не складывались, а жениться вторично, добровольно подставив шею под новое ярмо, он не согласился бы ни за какие коврижки, хотя желающих заполучить такого завидного, положительного, в меру пьющего мужа вокруг было предостаточно.

Впрочем, долго его одинокая жизнь не продлилась. Где-то через год после того как Панарин овдовел, его дочь развелась с мужем, отсудила у него детей, трехкомнатную московскую квартиру и солидные алименты, а потом позвала Михаила Евгеньевича к себе – присматривать за квартирой и нянчить внуков. Старший из огольцов, Андрюшка, пошел в первый класс, а младший, пятилетний Димка, уродился болезненным, и каждый его поход в детский сад оборачивался для мамаши двухнедельным больничным, что, сами понимаете, грозило ей потерей работы.

Михаил Евгеньевич не имел ничего против того, чтобы на старости лет пожить в Москве, попробовать, какова на вкус хваленая столичная жизнь. Он продал квартиру в Йошкар-Оле, разом получив на руки сумму, какой прежде и в глаза не видел, и перебрался к дочери, где его уже ждала уютная отдельная комната.

Столичная жизнь на поверку оказалась не так хороша, как ему представлялось. О рыбалке пришлось забыть – выходные не в счет, да и какая рыбалка в этом их Подмосковье? Пенсии, которая по йошкар-олинским меркам считалась вполне приличной и даже завидной, в Москве хватало на неделю, сутками сидеть в четырех стенах было дьявольски скучно, а внуки, из-за которых он угодил в эту западню, оказались неслухами и горлопанами – вот уж, действительно, чертово семя! Дочерью они вертели, как хотели, и поначалу попытались взять в оборот и Михаила Евгеньевича. Но старший прапорщик Панарин был не таков и довольно быстро привел сопляков в чувство, не стесняясь иной раз прикрикнуть, а то и приласкать ладошкой по мягкому месту. Не привыкшие к такому обращению обормоты пытались жаловаться мамке, но та, видя неоспоримо благотворное влияние такого воспитания, их жалобам не вняла.

Пацаны оказались не только избалованными, но и упрямыми и развязали против деда настоящую партизанскую войну. Война эта с переменным успехом длилась недели две, то протекая в почти безобидной игровой форме, то обостряясь до открытого конфликта. И вот однажды, приняв перед обедом для аппетита бутылочку плодово-ягодного и уже подумывая, не открыть ли вторую, Михаил Евгеньевич обнаружил в тарелке с борщом не одну и даже не две, а целых пять мух.

Ни о какой случайности не могло быть и речи, подтверждением чему стало доносящееся из-за угла прихожей сдавленное хихиканье. Слегка осатанев, прапорщик Панарин выскочил из-за стола, поймал первого, который подвернулся под руку (им оказался старший, шестилетний Андрюшка, без сомнения, являвшийся зачинщиком), перекинул стервеца через колено и сдернул с него штаны, намереваясь надавать хороших лещей, что называется, по голой совести.

И вот тут-то все и случилось. Беззащитность жертвы, которая заведомо во много раз слабее тебя, возбуждает. Уже успевшая ударить в голову бормотуха, надо думать, тоже внесла свою лепту в то, что произошло дальше, а внезапно разгоревшееся возбуждение уверило Михаила Евгеньевича в том, что пришедшая ему в голову мысль о не вполне традиционном наказании просто чудо, как хороша. Ну, и… Бес попутал, по-другому не скажешь.

Начав путать отставного прапорщика Панарина, бес не успокоился на достигнутом и продолжил свои проделки. Надлежащим образом запуганные и замороченные внуки помалкивали в тряпочку, а неожиданно обретший смысл жизни любящий дедушка постепенно, по мере того как в голову приходили свежие идеи, усложнял и совершенствовал свою новаторскую систему воспитания. Здоровье у него, как и прежде, было отменное, питался он хорошо, и пацанам приходилось несладко. Со временем дочь начала замечать, что сыновья боятся деда и не хотят оставаться с ним в квартире, но вразумительных объяснений они ей не дали ни разу, работу в богатой фирме терять не хотелось (ну, еще бы – кризис!), и мамаше было удобнее всего думать, что детям просто не нравится дедова строгость и установленная им военная дисциплина.

Это продолжалось целый год, но потом соседка, вечно сующая нос в чужие дела старая ворона, все-таки разговорила огольцов и пересказала все, что услышала, дочери Михаила Евгеньевича. Дать сколько-нибудь удовлетворительные ответы на вопросы, которые дочь задала, ворвавшись в квартиру после разговора с соседкой, было, пожалуй, невозможно. Панарин даже не стал пытаться что-то объяснить, а просто собрал вещи, отпихнул дочь с дороги и ушел.

Он не задавался вопросом, как это все могло случиться, а если бы кто-то его об этом спросил, с легким сердцем послал бы спрашивальщика куда подальше: случилось и случилось, а отчего да почему – не твое собачье дело. Сделанного все равно не вернешь, так что ж мне теперь – повеситься?

Хотя сам Михаил Евгеньевич ни тогда, ни сейчас не видел в своих поступках ничего такого, особо криминального, за его проделки полагался срок, и он об этом отлично знал. В колонию ему по вполне понятным причинам не хотелось, и он сделал все, что было в его силах, чтобы туда не попасть. В сущности, от него не так уж много и требовалось: спрятаться, затаиться и как можно реже попадаться на глаза ментам. Свою приметную рыжую бороду он сбрил сразу же, задолго до того как его бородатый портрет показали по телевизору на всю страну. О пенсии, понятное дело, пришлось забыть, как и о прочих благах цивилизации, для получения которых необходимо предъявить паспорт. Впрочем, он не особенно бедствовал: старых сбережений и того, что удалось выручить от продажи йошкар-олинской квартиры, при экономном расходовании должно было хватить надолго.

Ареста он, разумеется, боялся, но в то, что его могут найти, по-настоящему не верил. Ну, объявили в розыск; ну, разослали по всем отделениям милиции его портрет – тот самый, с бородой и с хитроватой добродушной улыбкой до ушей, на который он теперь ни капельки не похож. Ну, пройдутся участковые по паре улиц в подмосковных поселках, расспросят словоохотливых старушек на скамейках, на том дело и кончится. Москва и Подмосковье – это ж, считай, целая страна, и притом густонаселенная, и искать в ней человека, который не хочет, чтоб его нашли, дело гиблое. Да и что он такое сделал, чего натворил, чтоб его всем миром, как бешеного волка, выслеживать? Никого не убил, не ограбил, а что побаловался чуток с мальчуганами, так от них не убудет…

Угрызений совести он не испытывал, а о дочери если и вспоминал, так разве что в пьяном виде, очень коротко и нелицеприятно: «Ну, Верка, ну, сука! Родного отца!» Он жил, как растение – вернее, как животное, каковым и являлся на самом деле, – ни о чем не жалея, ни о ком не скучая, и уже начал заинтересованно поглядывать на мальчишку из соседней деревни, который каждый день привозил дачникам молоко на своем скрипучем, большом не по росту велосипеде. А что? Организму-то все равно, в бегах ты или нет, он своего требует – вынь да положь, а где ты это станешь искать, ему, организму, ни грамма не интересно…

Сериал по телевизору кончился, началась реклама женских прокладок. Подавшись вперед, к телевизору, Панарин вооружился плоскогубцами и, щелкая переключателем, проверил другие каналы. Вдоволь насладившись глухим шумом и мельтешением помех, он выключил телевизор, сунул в рот огрызок горбушки с недоеденным лепестком репчатого лука и, жуя всухомятку, поднялся из-за стола. Захватанная липкими пальцами бутылка перед ним уже опустела; в кладовке дожидалась своего часа еще одна, но, прежде чем принять окончательное решение по поводу ее судьбы, надлежало избавиться от последствий того, что было выпито раньше. Приторно-сладкая бормотуха настоятельно просилась наружу – слава богу, не через верх, а другим, традиционным путем, – и Михаил Евгеньевич не видел причин ее удерживать.

Закурив сигарету без фильтра, слегка покачиваясь, он двинулся к выходу с намерением внести свою лепту в круговорот воды в природе. В голове слегка шумело, но по-настоящему пьяным он себя не чувствовал и ничуть не боялся спиться, поскольку не имел склонности к алкоголизму – мог пить, а мог и не пить. Хотя пить, конечно, было не в пример приятнее, чем не пить. Да и чем еще заниматься в этой провонявшей плесенью и мышиным пометом берлоге, если не воевать зеленого змия?

Засиженное мухами зеркало на стене отразило его бледную после зимы, непривычно голую физиономию. Без бороды Михаил Евгеньевич себе не нравился. Раньше, пока служил в армии, он, конечно, тоже не носил бороду, ограничиваясь дозволенными уставом усами. Но за те шесть лет, что борода украшала его щеки, лицо под ней неуловимо и странно изменилось, сделавшись каким-то чужим и неприятным. У крыльев носа и по углам рта залегли глубокие, жесткие складки, придававшие ему угрюмый, прямо-таки злобный вид, нижняя губа брюзгливо выпятилась и все время норовила отвиснуть, как у верблюда, а глаза недобро выглядывали из-под нависших бровей, как парочка засевших в норках пауков.

Эта угрюмая протокольная рожа в зеркале не имела ничего общего с Михаилом Евгеньевичем Панариным – заядлым рыбаком, веселым выпивохой и балагуром, душой любой компании. Чтобы вернуть себе сходство с самим собой, прапорщик попробовал изобразить улыбку – ту самую, хитровато-добродушную, которой улыбался на знаменитой, показанной телевидением на всю страну и разосланной по всем отделениям милиции фотокарточке.

Результат превзошел любые ожидания: Михаил Евгеньевич испугался собственного отражения в зеркале. К его новому облику улыбка подходила не больше и не меньше, чем жабры или, скажем, моржовые клыки. Это выглядело нелепо, неестественно и прямо-таки неприлично, как если бы, справив малую нужду, он опустил глаза и увидел, что ему улыбается его лысый дружок. Панарин поспешно погасил улыбку, досадливо сплюнул и, скрипя отставшими от лаг рассохшимися половицами, двинулся к выходу.

Попыхивая сигаретой, он спустился с шаткого скрипучего крыльца, отошел в сторонку и остановился на границе падающего из открытой настежь двери света и непроглядной тьмы. Приличия ради переступив эту четко обозначенную границу, прапорщик расстегнул ширинку своих камуфляжных брюк и некоторое время, сопя от удовольствия, поливал бурьян, которым от края до края заросли не возделывавшиеся на протяжении нескольких лет шесть соток. В кромешной тьме горели редкие цветные прямоугольники освещенных окон. Их было мало – во-первых, по случаю буднего дня, а во-вторых, местечко тут было непопулярное, наполовину заброшенное, что целиком и полностью устраивало находящегося на нелегальном положении беглеца.

– Меньше народа – больше кислорода, – ни к кому не обращаясь, вслух высказал свое мнение по этому поводу Михаил Евгеньевич.

Энергично встряхнув свое приличных размеров хозяйство, он стал деловито застегиваться. Косую полосу электрического света, что лежала на земле позади него, стремительно и беззвучно пересекла какая-то большая черная тень. Панарин этого не заметил. Прихлопнув на щеке раннего комара, он выбросил в темноту коротенький окурок, сплюнул в бурьян и вернулся в дом.

Кривовато висящая на ослабших петлях дверь была одновременно расхлябанной и разбухшей от сырости, что всякий раз превращало попытку закрыть и запереть ее в сложное упражнение, требующее терпения, сноровки и немалой физической силы. Пока Панарин, постепенно раздражаясь, проделывал этот силовой акробатический этюд, из неосвещенного угла под ведущей на чердак лестницей у него за спиной бесшумно выступила одетая в черное человеческая фигура. Язычок замка неохотно, с усилием вдвинулся в паз; обозвав его напоследок нехорошим словом, Михаил Евгеньевич начал оборачиваться, и тогда Чиж коротко и сильно ударил его по заросшему густым, рыжеватым с проседью волосом затылку рукояткой пистолета.

Отставной прапорщик рухнул, как бык под обухом мясника. Чиж проверил у него пульс и, убедившись, что жизни рыжего педофила ничто не угрожает (кроме самого Чижа, разумеется), присел на корточки и начал деловито распаковывать свою сумку.

Через пару минут руки Михаила Евгеньевича Панарина были крепко связаны за спиной, а рот забит грязной тряпкой. Чтобы пленник, очнувшись, не выплюнул кляп, Чиж прихватил его обрезком веревки, концы которой завязал узлом на затылке жертвы. Проверив узлы и убедившись, что приговоренный упакован вполне надежно, он сходил в кладовку, порылся там и вернулся, неся в руке ржавый топор. В груде сваленных у печки поленьев нашлось подходящее по размеру. Спохватившись, Чиж вынул из сумки купленный в магазине «Дачник» пластиковый дождевик, натянул его на себя и только после этого, вооружившись топором, принялся плотничать, придавая концу полена отдаленное сходство с заточенным карандашом.

Александр Леонидович Вронский взял верхнюю из лежащей на краю стола стопки одинаковых книг, откинулся на спинку кресла и, держа книгу перед собой на вытянутой руке, некоторое время не без удовольствия ее разглядывал.

Книга являла собой недурной образчик современной полиграфии. Называлась она «ЛИХИЕ 90-Е: ТРУДНЫЙ ПУТЬ НАВЕРХ» и имела красноречивый подзаголовок: «Исповедь олигарха». Автором значился некто Александр Вронский, портрет которого в сопровождении кратких биографических данных красовался на обратной стороне обложки. Александр Леонидович был сфотографирован на фоне закрытого вертикальными жалюзи окна у себя в кабинете, и вид у него на этой фотографии получился вдумчивый и значительный. «Как в жизни», – помнится, сказал фотограф, и в это хотелось верить.

Александр Леонидович, разумеется, ни в коей мере не являлся охочим до славы графоманом, которому не жаль отвалить за тираж любую сумму, лишь бы увидеть напечатанным на глянцевой обложке свое никому не известное имя. С изнывающими от безделья и по той же причине пачками подающимися в литераторы рублевскими женами у него тоже не было ничего общего, кроме места жительства, да и книгу, если уж быть до конца честным, написал не он – вернее, не он один. Она стала плодом коллективного творчества; по ходу ее написания Вронский сменил четырех наемных авторов, и всех четверых загнал до полусмерти, как лошадей, придираясь едва ли не к каждой букве и заставляя по двадцать раз переделывать чем-то не понравившийся абзац до тех пор, пока тот не начинал его полностью устраивать. Он не видел в этом ничего странного: тот, кто платит приличные деньги за работу, вправе требовать качественного ее выполнения.

Книга, как явствовало из названия, была автобиографической. Все описанные в ней события и факты целиком и полностью соответствовали действительности; книга не содержала ни слова лжи, она просто о многом умалчивала. В ней было полным-полно занятных историй – иногда смешных, иногда грустных, порой просто жутких и неизменно поучительных, – в действительности происходивших с Александром Леонидовичем и его знакомыми в лихие времена становления российского капитализма и накопления начальных капиталов. Она читалась как увлекательнейший детектив и приподнимала завесу над множеством тайн, беспощадно выставляя в истинном свете деятелей политики и бизнеса, которые к настоящему времени либо уже умерли, либо мотали исторически значимые тюремные сроки, либо были выведены за скобки каким-то иным путем – разорились, сели на иглу, бежали за границу – словом, утратили и влияние, и перспективу.

О прочих, ныне здравствующих и ничего, кроме молодости, не утративших, книга повествовала сдержанно, без восторженных воплей и, упаси бог, лизания чьих-то седалищ, но в целом так, что читателю становилось понятно: все это люди умные, дальновидные, в высшей степени порядочные, а главное, радеющие не только и не столько о собственной мошне, сколько о благе России и ее многострадального народа. Их тайн Александр Леонидович в своей «исповеди» не касался: он еще не настолько выжил из ума, чтобы публиковать подобные откровения под своей фамилией.

Сдержанные, а потому выглядящие по-настоящему искренними похвалы Александра Леонидовича распространялись не только на людей, которые были ему полезны в настоящий момент или могли пригодиться в дальнейшем, но и на конкурентов по бизнесу и политической борьбе, и даже на самых ярых, заклятых врагов. Швыряться в соперника калом – работа специализирующихся на черном пиаре журналюг, а достойный человек и вести себя должен достойно, оставаясь в рамках приличий и демонстрируя уважение к оппонентам. Это спокойное признание чужих достоинств и заслуг не только добавит очков самому Александру Леонидовичу, но и придаст дополнительный вес тому, что уже написали и еще напишут о его конкурентах продажные журналисты. Ведь всякому, кто прочтет его книгу, будет ясно: все эти газетные сплетни выдумывает и распускает не он, он на такое просто не способен. А раз единственный человек, которому выгодна эта грязная шумиха, к ней непричастен, поневоле задумаешься: а уж не правду ли пишут газеты? Дыма без огня не бывает, ведь верно?

– Снесла курочка яичко, – с подначкой провозгласил, входя в комнату, Марк Анатольевич Фарино. – И никак не опомнится от радости. Еще бы! Яичко-то не простое, а золотое! Сто тысяч долларов за тираж! Впрочем, все равно поздравляю.

– Твоими молитвами, – заметил Вронский, опуская книгу на колени.

Это тоже была чистая правда: идею написания данного опуса ему подбросил Марк, и он же взял на себя основную массу хлопот, связанных с вербовкой литературных негров (вернее, с их сортировкой, поскольку от желающих подзаработать щелкоперов буквально не было отбоя) и налаживанием плодотворных контактов с издателями. Вообще, Марк Фарино с некоторых пор стал для Александра Леонидовича практически незаменимым и не уставал это доказывать.

Адвокат приблизился, по обыкновению вытирая мятым носовым платком вечно потеющие, как у сексуально озабоченного подростка, ладони, взял со стола еще один экземпляр книги и, повалившись в свободное кресло, принялся с нескрываемым удовольствием вертеть томик в руках – оглядывать, оглаживать, ворошить страницы и даже нюхать. Потом перевернул и, восхищенно цокая языком, воззрился на фотографию.

– Хорош! – воскликнул он. – Красавец! Мыслитель! Платон и Сократ в одном флаконе! Нет, правда, отличная фотография. Хотя к подзаголовку «Исповедь олигарха» гораздо лучше подошла бы другая. Такая, знаешь, жанровая, что-нибудь из серии «Олигарх и дети»…

– Полегче на поворотах, – сдержанно окоротил его Вронский, отлично понявший намек. – Чья бы корова мычала!

– Так ведь я что? В смысле – кто? – продолжал откровенно дурачиться Фарино. – Я личность маленькая, незаметная, на лавры Толстого и Хемингуэя не посягаю. Мой удел – тяжкий, неблагодарный, черновой труд, который потомки не сумеют оценить по достоинству просто потому, что никогда о нем не узнают…

– Эк куда хватил – потомки! – фыркнул Александр Леонидович. – Ты моли бога, чтобы о твоих трудах современники не узнали!

– Денно и нощно, – с серьезной миной заверил его Марк Анатольевич. – Кстати, о моих трудах. Кажется, мне удалось окончательно уладить ту маленькую проблему. Родители передумали подавать заявление, девочка вполне довольна подарками, канал утечки информации перекрыт, а та газетенка уже напечатала опровержение с подобающими случаю извинениями за неумышленную клевету. Итого – шестьдесят тысяч.

– Ого, – не сумел промолчать Вронский.

– А что – «ого»? – немедленно принял боевую стойку адвокат. Он сел ровнее, небрежно швырнул обратно на стол книгу и, выставив перед собой руку, начал загибать толстые, как сосиски, унизанные крупными перстнями пальцы. – Двадцать тысяч родителям, чтоб не ходили в милицию, так?

– Допустим.

– Не допустим, а так. Подарки соплячке – компьютер, телефон, всякие конфетки-шоколадки и прочие плюшевые радости – три с половиной…

– Не дороговато?

– Свобода дороже, не говоря уже о репутации. Десятка главному редактору за опровержение, пятерка журналисту, чтоб не вздумал копать глубже и вообще помалкивал в тряпочку…

– Ну, допустим, – морщась, повторил Вронский. – А остальное?

– А мои хлопоты?! – выдал вполне предсказуемый ответ Марк Анатольевич. – Или я… как это… пролетаю мимо кассы?

– Хотел бы я хоть раз в жизни увидеть это дивное зрелище: ты, пролетающий мимо кассы, – усмехнулся Вронский. – Мимо чего угодно, только не мимо нее. Тебя к ней вечно притягивает, как иголку к промышленному магниту. Знаешь, такому, которым железный лом таскают…

– Разве это плохо? – Фарино встал, без спроса подошел к бару и принялся в нем рыться, звякая бутылками. – По-моему, лучше все время попадать в кассу, чем, как некоторые, в неприятные истории, из которых их потом приходится вытягивать вашему покорному слуге… – Он вернулся, неся бутылку коньяка и два пузатых, как он сам, но, в отличие от него, изящных бокала, плюхнулся на прежнее место и выставил свою ношу на стол, бесцеремонно отодвинув в сторону пахнущую свежей типографской краской стопку авторских экземпляров. – Не переживай, Саша. За все на свете приходится платить, в том числе и за удовольствие. Помнишь, где-то у Дюма – кажется, в «Графе Монтекристо» – герой попадает в такие стесненные обстоятельства, что вынужден продать часы?

– Не помню, – честно признался Вронский. – И что?

– А то, что за брелоки, которые болтались на цепочке, ему заплатили в несколько раз больше, чем за сами часы. Мораль: дороже всего нам обходятся не предметы первой необходимости, а именно излишества. Умный сукин сын был этот Дюма! Только он забыл уточнить, что уголовно наказуемые излишества обходятся еще дороже.

– Да какая муха тебя сегодня укусила?! – потерял терпение Вронский. – Кто ты такой, чтобы читать мне нравоучения? Ты что, настолько лучше меня?!

– Насколько именно, разберется суд, – хладнокровно парировал Марк Анатольевич, разливая коньяк. – Но что лучше, это научно доказанный факт. Ведь это не я, а ты влип в историю.

– Был бы на месте девчонки мальчишка, еще неизвестно, кто бы из нас влип, – проворчал Александр Леонидович.

– Если бы у бабушки вырос пенис, она бы стала дедушкой, – задумчиво кивая, согласился Фарино. – Кстати, о мальчишках. Я тут нащупал одну контору, которая за скромное вознаграждение предлагает определенные услуги с доставкой на дом. Не желаешь присоединиться? Я проверил, фирма надежная, без подвоха… А?

– Спасибо, – нюхая коньяк, отказался Вронский, но я все-таки предпочитаю противоположный пол.

– На вкус и цвет… – пожал жирными плечами адвокат. – Хотя, судя по тому, каким способом ты их употребляешь, тебе должно быть все равно. Короче, это твое дело. Мы говорили о мальчиках, но я подозреваю, что у него имеются и девочки, в противном случае он потерял бы половину клиентуры… Уточнить?

– Ну, уточни. – Вронский пригубил коньяк. – Но только если фирма действительно надежная.

– Как швейцарский банк! – клятвенно ударил себя кулаком в жирную грудь Марк Анатольевич.

– Тоже мне, эталон надежности… Так у тебя сегодня гости?

– Желанные! – уточнил Фарино, назидательно уставив в потолок указательный палец. Глубоко врезавшееся в отекшую фалангу кольцо укололо зрачок Александра Леонидовича острым радужным блеском крупного бриллианта. – И долгожданные к тому же. Поэтому давай быстренько выпьем за удачу на всех фронтах, и я побежал – сам понимаешь, мыться, бриться и все такое прочее…

– Я быстро выпивать не умею, – заявил Вронский. – Вернее, не хочу. Что мы, в подворотне, что ли?

– Вольному воля. – Фарино поднял бокал. – За удачу! Еще раз поздравляю и, как говорится, извините за компанию…

– Погоди, – остановил его Вронский. – Насчет денег сегодня распорядиться, или ты до завтра подождешь?

– До завтра всякое может случиться, – легкомысленным тоном сообщил Марк Анатольевич, не подозревая о зловеще-пророческом смысле своих слов. – Поэтому, если тебя не очень затруднит…

– Я распоряжусь, чтобы деньги на твой счет перевели сегодня же, – суховато, как всегда, когда речь шла о деньгах, с которыми приходилось расстаться, пообещал Александр Леонидович.

– Распорядись, распорядись, – без тени смущения (тоже как всегда), покивал головой адвокат. При этом на его лоснящейся, будто любовно отполированной лысине вспыхивал и гас яркий световой блик от потолочного светильника. – Буду весьма обязан. Ну, за успех благих начинаний!

Он отсалютовал Вронскому бокалом, как лекарство, выплеснул дорогой коллекционный коньяк в разинутый, толстогубый, оснащенный дорогостоящими зубными протезами рот, глотнул, крякнул, утерся носовым платком и решительно встал.

– Засим позволь откланяться, – произнес он, действительно отвесив Александру Леонидовичу легкий шутовской полупоклон.

– Труба зовет? – насмешливо уточнил тот.

– В гостях хорошо, а дома лучше, – заявил Марк Анатольевич. – Особенно с некоторых пор.

– Твоими молитвами, – ворчливо повторил Вронский.

И это тоже была правда: жениться ему посоветовал все тот же Марк Анатольевич Фарино. То есть, что жениться надо, было ясно и так, без Марка: политику полагается быть женатым, и не просто женатым, а образцовым семьянином. Отсутствие соответствующего штампа в паспорте – это козырь в руках противника: а что это, скажут, господин кандидат до сих пор не женился? Он что же, женщин не любит? И вы станете голосовать за этого извращенца?

Словом, женитьба, как и прежде, в советские времена, оставалась одним из условий успешной карьеры. Но настоял на ней именно Марк, в противном случае Александр Леонидович, верно, тянул бы с этим делом до сих пор: ему, лично, жена была нужна, как прошлогодний снег, и будущий брак обещал стать просто дополнительной статьей расходов. Так все и вышло, да вдобавок их дружеские вечеринки – те самые, которые Марк назвал «уголовно наказуемыми излишествами», – пришлось перенести из апартаментов Александра Леонидовича в хоромы господина адвоката. То-то ему, старому педерасту, дома лучше, чем в гостях…

– Ну-ну, не жалуйся, – запихивая носовой платок в карман щегольского, с золотистым отливом пиджака, снисходительно пробормотал Марк Анатольевич. – Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Положение обязывает, дружок, и при чем тут я? Я тебя в политику дубиной не загонял.

И это, пропади оно все пропадом, тоже была чистая правда. Марк вовсе не гнал его в политику, он просто несколько раз вскользь заметил, что упрямство – первый признак тупости и что во все времена не только большие деньги помогали делать политику, но и наоборот, политическое влияние существенно увеличивало финансовую прибыль. Вронский, относившийся к политикам с брезгливой настороженностью, послал его к черту раз, послал другой, а потом поневоле задумался о многочисленных и весьма заманчивых возможностях, которые упускает, упорно сторонясь участия в политических играх, – и уступил. Это было его решение, так что дубиной над его головой действительно никто не размахивал…

Фарино ушел, распрощавшись с Александром Леонидовичем в свойственной ему шутовской, ернической манере. Вронский остался один. Чтобы не забыть, он позвонил помощнику и распорядился насчет перевода денег, а потом подошел к широкому панорамному окну и долго смотрел, как над темнеющим по ту сторону высокого забора сосновым лесом потихоньку сгущаются неторопливые весенние сумерки. Забытый бокал с коньяком остался на журнальном столике по соседству со стопкой книг, которые, следуя обычаю, следовало надписать и с подобающими словами раздарить знакомым. Снизу, с первого этажа, из так называемой музыкальной комнаты, хваленая тройная звукоизоляция которой, как уже не впервые убеждался Александр Леонидович, оставляла желать лучшего, доносилось ритмичное «умца-умца» какой-то попсовой мелодии, изредка перекрываемое немелодичными воплями, наводившими на мысль, что там, внизу, совершается зверское убийство.

Вронский не спешил хвататься за оружие и бежать на помощь, поскольку никакого убийства в музыкальной комнате не совершалось: там пела караоке его супруга, двадцатилетняя блондинка с умопомрачительной фигурой и полным отсутствием мозговой активности. Эту говорящую куклу подыскал для него все тот же Марк, и, с растущим раздражением вслушиваясь в доносящиеся снизу звуки, Александр Леонидович уже далеко не впервые задумался, кем же в действительности является для него этот шумный, болтливый, неприятный с виду толстяк: старым другом и проверенным, незаменимым помощником или кукловодом, который прячется в темноте и, ухмыляясь, дергает его за ниточки?

Марк сказал: иди в политику, – и он пошел в политику, хотя считал это занятие самым грязным и неподобающим для приличного человека из всех человеческих занятий. Марк сказал: женись, – и он женился, хотя женитьба обещала стать и стала-таки для него просто камнем на шее. Марк считал необходимым написать книгу, и книга была написана и издана, хотя сейчас, наедине с собой, Александр Леонидович не испытывал по этому поводу ничего, кроме неловкости.

Все было правильно, все действительно было необходимо – и политика, и женитьба, и эта дурацкая книга. Если бы необходимости не существовало, никакой Марк не заставил бы его пойти против собственной натуры. А для чего все это было нужно? Чтобы заработать побольше денег, вот для чего. И кто, в таком случае, управлял жизнью Александра Вронского – деньги? Чушь! Деньги – это просто бумажки, а в наши безналичные времена так и вовсе абстракция чистой воды, которая ничем и никем не может управлять. Он сам принимал решение, потому что всегда хотел заработать как можно больше, и делал все, чтобы это желание осуществить. Он и есть настоящий хозяин своей судьбы, и нечего, в самом деле, по-детски искать вокруг виноватых в том, что никакие жизненные блага не сыплются с неба по мановению волшебной палочки, и что для достижения желаемого результата необходимо много и очень упорно трудиться…

Раздражение улеглось, желание спуститься вниз и разнести вдребезги любимую игрушку жены, караоке, отхлынуло, как отступившая с пляжа приливная волна. И, как после отлива, на берегу его души остался какой-то неопределенный мусор – обрывки воспоминаний о былых обидах, разрозненные фрагменты неосуществленных планов, пустые раковины неудовлетворенных желаний… Он чувствовал, что нуждается в отдыхе, и уже начинал жалеть, что не поехал с Марком. Толстяк прав: разница между мальчиком и девочкой в этом возрасте не так уж велика, чтобы это имело какое-то значение. Да и этот новый сутенер, которого Марк назвал «надежной фирмой», за дополнительные сто долларов в два счета нашел бы и доставил хоть царицу Савскую, не говоря уже о девчонке десяти – двенадцати лет.

Он с сомнением покосился на телефон, но звонить не стал. Толстяк, конечно, не станет возражать, если он изъявит желание все-таки к нему присоединиться, но выслушивать его многочисленные иронические комментарии, пересыпанные подходящими к случаю цитатами из классиков («„Не стану есть, не буду слушать!“ Подумала и стала кушать». Александр Сергеевич Пушкин, «Руслан и Людмила»), у Вронского сегодня не было ни сил, ни желания. А раз сил не осталось даже на то, чтобы по обыкновению стойко переносить ерническую трескотню Марка, об излишествах, пожалуй, лучше на время забыть. Почему бы, в конце-то концов, не отдохнуть, как отдыхают нормальные, обычные люди? По лесу пройтись (на ночь глядя, в компании четырех изнывающих от скуки, недоумевающих по поводу этой странной выходки хозяина охранников), книжку почитать (вон, на столе целая стопка, выбирай любую, не ошибешься, они там все одинаковые), телевизор посмотреть…

Александр Леонидович сходил в библиотеку, выбрал книгу и вернулся в гостиную. Усевшись в кресло, долил в бокал коньяка и стал, попивая его мелкими глоточками, вдумчиво перелистывать страницы. Он читал «Анналы» Цезаря. Чтиво было скучное, не содержало в себе никаких новых мыслей (даже в момент написания, наверное, не содержало, а уж теперь-то и подавно!), но Вронский упорно, уже вторую неделю подряд, полз от строчки к строчке, поминутно возвращаясь назад, чтобы вникнуть в ускользающий смысл – в целях расширения кругозора, повышения культурного уровня и ради хотя бы временной победы духа над плотью.

Увы, плоть сегодня оказалась даже более упорной, чем обычно, – видимо, стараниями разбередившего воображение Марка, – и никак не желала сдаваться. Строчки прыгали, норовя спутаться в клубок, на полях, как на экране, одна за другой возникали волнующие, решительно непристойные картинки, и уже через четверть часа, осознав тщетность своих усилий, Вронский отложил книгу и сосредоточил внимание на коньяке.

К тому времени, когда уровень жидкости в бутылке существенно понизился, Александр Леонидович уже был близок к тому, чтобы переменить решение, которое теперь казалось ему опрометчивым. Он набрал номер Фарино, намереваясь позволить тому себя уговорить, но мобильный телефон адвоката оказался отключенным, а трубку городского никто не поднимал. Помянув старого похотливого козла, Вронский посмотрел на часы. На часах было уже полдвенадцатого, вечер кончился, а завтра ждал полный важных дел и забот рабочий день. Решительно отринув нашептанную заточенным в коньячной бутылке бесом идею нагрянуть в гости к Марку без предупреждения, как снег на голову, Александр Леонидович выкарабкался из кресла и, слегка покачиваясь на ходу, направился в спальню.

Следователь прокуратуры Андрей Кузнецов расслабленно откинулся на спинку сиденья и на минутку прикрыл глаза. Машина с выключенным двигателем стояла на стоянке перед подъездом дома, на двенадцатом этаже которого разместился принадлежащий ему однокомнатный железобетонный скворечник с видом на Останкинскую башню (это в хорошую погоду, а в плохую – как повезет). Оставалось только выйти из машины, воспользоваться лифтом и отпереть дверь, чтобы там очутиться, но Кузнецов не торопился: устал, да и торопиться, откровенно говоря, было некуда. Пустая, скудно обставленная, насквозь пропитавшаяся стойким холостяцким духом квартира не сулила какого-то особенного тепла и уюта, к которым стоило бы стремиться. Строго говоря, Андрей Кузнецов в ней не жил, а только ночевал, да и то не всегда. Не имея сердечной привязанности и не особенно стремясь ею обзавестись, он целиком отдавал себя работе, которую считал пусть не самой легкой, приятной и доходной на свете, но зато одной из самых необходимых.

Трудный и долгий, прямо-таки безразмерный, как женские колготки, рабочий день наконец-то кончился, но Андрей Кузнецов не испытывал по этому поводу никаких эмоций. На эмоции просто не осталось сил, да и чему тут радоваться? На работе он хоть кому-то нужен, а кто ждет его дома, кроме телевизора? Даже котенка завести нельзя, потому что за ним некому ухаживать. Да и не в уходе, в общем-то, дело. Кошка – тоже человек, ей, помимо корма и подстилки, требуется ласка, а что может предложить ей следователь прокуратуры Кузнецов, помимо относительно комфортных условий одиночного заключения в четырех стенах? То-то, что ничего. А что с ней будет, если в ходе очередного расследования следователь Кузнецов поймает пулю или просто свернет себе шею, поскользнувшись на лестнице? А? То-то…

Рабочий день хоть и кончился, не спешил отпустить его на волю. В утомленном мозгу роились обрывки разговоров, планов и версий, перед закрытыми глазами, сменяя друг друга, как в калейдоскопе, мелькали яркие, порой отличающиеся избыточным натурализмом картинки. Их никак не удавалось прогнать, и в конце концов он сдался, последовав вычитанному в какой-то книге – кажется, то была «Зима тревоги нашей» Стейнбека – совету: если трудный день тебя не отпускает, мешая уснуть, проживи его снова, минуту за минутой, и повторяй это до тех пор, пока, устав тебя мучить, он не отвалится сам собой. Не вылезая из машины, Андрей достал сигареты, закурил, снова закрыл глаза и немедленно очутился в тесной комнатушке провонявшего плесенью и мышиным пометом дачного домика в одном из старых, дышащих на ладан садоводческих товариществ в ближнем Подмосковье.

…Тело уже вынесли, посреди комнаты осталась только большая лужа крови, из которой, как статуя Свободы из вод Гудзонова залива, выступала странная, хотя и незатейливая конструкция. Конструкция представляла собой толстый березовый кол почти метровой длины, к торцу которого был приколочен обрезок доски. Доска, в свою очередь, была прибита к полу, так что все вместе образовывало что-то вроде перевернутой вверх тормашками буквы «Т». Верхний конец кола был аккуратно заострен; кол был сверху донизу покрыт кровью и какими-то слизистыми черными комками, так что догадаться о его назначении не составило бы труда, даже если бы присутствующие не видели всего своими глазами. Зрелище было не для слабонервных, о чем лишний раз свидетельствовали доносившиеся снаружи через застекленное в одну нитку окно звуки: мучительные хрипы, утробное мычание и надрывный, через силу, кашель.

– Другого места не нашел, салага, – недовольно покосившись в сторону окна, проворчал капитан Быков.

– Он хотел, как лучше, вот и отбежал за угол, – демонстрируя всегдашнюю приверженность логике, вступился за коллегу Быкова Андрей.

– И прямо под окошко, – заключил капитан.

– Он хотел, как лучше, – повторил Кузнецов.

Красноречивые звуки за окном прекратились, скрипнуло крыльцо, и в комнату, брезгливо утирая рукавом губы, вошел старлей Васин. Он был, вопреки обыкновению, бледен и выглядел смущенным. Остановившись на пороге, он бросил взгляд на торчащий из лужи крови кол. Лицо его мгновенно приобрело выражение, характерное для людей, которых вот-вот вывернет наизнанку; невнятно пробормотав: «Извините», он зажал ладонями рот и пулей выскочил из дома. Звуки за окном возобновились.

– Во дает, – сказал бессердечный капитан Быков. – Это ж сколько надо было сожрать!

– Может быть, для разнообразия поговорим о деле? – предложил Кузнецов. – Что ты обо всем этом думаешь?

– Даже не знаю, – развел руками капитан. – Ей-богу, первый раз в жизни такое вижу! А ты?

– По-моему, типичное самоубийство, – не удержавшись, подпустил шпильку Андрей.

Быков хохотнул – впрочем, без особенного веселья, отдавая должное мрачной шутке следователя.

– Да уж, – сказал он, – просто хрестоматийное. Я как-то даже и не слышал, чтобы кто-то из наших, российских самоубийц сделал себе хотя бы харакири. А уж посадить самого себя на кол – это… Бр-р-р! Даже подумать страшно. Кем же надо быть, чтобы сотворить с человеком такое? Это ж не то что совести – нервов надо не иметь! Даже сатанисты на такое не способны!

– Думаю, способны, – возразил Кузнецов, – просто их ритуалы этого не предусматривают. Я думаю, нашего покойника кто-то сильно ненавидел. Очень сильно. И такой способ убийства избран явно неспроста.

– Да уж, это не топором по башке хватить, – согласился Быков. – Ему таки пришлось повозиться, пока он сколотил эту хрень. – Остро нуждающийся в бритье подбородок капитана указал на вертикально торчащий из лужи уже начавшей свертываться крови окровавленный березовый кол – фактически, тонкое полено. – Конечно, неспроста! В конце концов, существуют более простые и легкие способы засунуть человеку кол в ж… Гомосек он, что ли?

Он вдруг замолчал и уставился на следователя с таким видом, словно его только что осенила гениальная догадка (или скрутил желудочный спазм – тоже догадка, но иного рода, касающаяся того, куда и с какой скоростью надо бежать).

– Что это с тобой? – спросил Кузнецов, заметив произошедшую с ним перемену.

– Погоди-погоди, – пробормотал Быков тоном человека, пытающегося ухватить за хвост ускользающую мысль. – Постой, прокуратура, сейчас…

– Убийство зверское, – оставив его в покое, размышлял вслух Кузнецов, – и это, по идее, существенно облегчает нашу задачу. Конечно, возможно, что его совершил какой-нибудь псих, у которого случилось весеннее обострение, но эту версию мы оставим про запас. Предположим, убийство не просто умышленное, а спланированное. Чтобы совершить такое зверство, человека, повторяю, надо очень сильно ненавидеть. Значит, установив его личность, мы сделаем полдела…

– Вот! – заставив его вздрогнуть от неожиданности, громко воскликнул капитан Быков и, не дав Андрею возможности спросить, что означал этот возглас, опрометью, как это сделал пару минут назад Васин, выскочил из комнаты.

Пожав плечами, Кузнецов последовал за ним, тем более что в комнате, кроме пресловутого кола, было не на что смотреть, а на кол он уже нагляделся до тошноты.

Выйдя на крыльцо, он обнаружил, что Быков остановил не успевший отъехать от дома санитарный автомобиль и уже дергает ручку задней распашной двери с явным и недвусмысленным намерением еще раз взглянуть на тело. Поодаль испуганно жалась к забору немногочисленная кучка зевак. Все без исключения были одеты, как бомжи, являя собой недурную подборку классических образцов российских дачников. Чуть в стороне от этого сборища, свесив голову с проглядывающей среди темных кудрей круглой плешью, сидел на травке краснолицый мужчина лет сорока – свидетель, обнаруживший труп. Согласно его показаниям, с утра пораньше он заглянул к «дяде Мише» по делу – по какому именно делу, свидетель не уточнил, но витавшее вокруг его головы облако винного перегара говорило само за себя. Постучавшись и не получив ответа, он толкнул дверь, оказавшуюся незапертой, вошел и после недолгих поисков обнаружил «дядю Мишу» в спальне.

В отличие от старлея Васина, сосед потерпевшего имел отличную возможность разобраться со своим рвотным рефлексом с глазу на глаз, без свидетелей, что и проделал без малейшего промедления. После этого забрался на чердак, где с грехом пополам работала мобильная связь, и вызвал милицию.

Свидетеля, как и Васина, можно было понять: покойник являл собой воистину сильное зрелище. Одного взгляда на его перекошенное дикой болью и нечеловеческим ужасом лицо с вытаращенными глазами и разинутым, забитым грязной тряпкой ртом было достаточно, чтобы на неделю лишиться сна. Руки были связаны за спиной, камуфляжные штаны спущены на голенища резиновых сапог, задники которых упирались в пол – вернее, в растекшуюся по полу кровавую лужу. Большая часть крови, очевидно, просочилась в щели между досками и ушла в землю, но и того, что осталось, вполне хватало для придания комнате сходства с убойным цехом мясокомбината.

Но хуже всего было другое. С первого взгляда могло показаться, что мертвец сидит посреди комнаты, слегка перекосившись влево, словно привалившись к невидимой опоре. И он бы, наверное, действительно сел голым задом на пол, но заостренный березовый кол на своем пути снизу вверх то ли уперся во что-то, то ли просто застрял, так что приблизительно пятнадцать сантиметров его остались на виду. Поэтому уже со второго взгляда становилось предельно ясно, отчего у мертвеца такая странная поза и такое дикое выражение лица; короче говоря, становилось ясно, НА ЧЕМ он сидит, и Андрей Кузнецов не мог винить старлея Васина за то, что тот не совладал со своим желудком.

Он и сам чувствовал, что звук, который раздался, когда двое дюжих санитаров с усилием сняли покойника с его страшного насеста, будет долго преследовать его по ночам. «Чертов маньяк», – подумал он об убийце.

Быков тем временем уже распахнул двери микроавтобуса, рывком потянул на себя носилки и приспустил «молнию» на черном пластиковом пакете, открыв тронутое трупной синевой лицо. Глаза убитого по-прежнему были вытаращены; их пытались закрыть, но они упорно открывались снова, и в конце концов санитары махнули рукой: сойдет и так, патологоанатом разберется…

– Ну, я же говорю, – непонятно высказался капитан, вглядевшись в это лицо, и рысью поскакал к своей машине.

Некоторое время из открытой дверцы «Волги» выглядывал только его обтянутый линялыми джинсами тощий зад. Этот зад азартно шевелился, как у норной охотничьей собаки, которая, до половины просунувшись в барсучий лаз, пытается извлечь оттуда его коренного обитателя. Кузнецов подумал, что, имей капитан Быков хвост, он бы им сейчас энергично вилял.

Потом Быков с покрасневшим от прилившей крови лицом задним ходом выбрался из машины и вернулся к санитарному фургону, держа перед собой листок бумаги, в котором можно было даже на таком расстоянии узнать ориентировку.

– Вот, – с торжеством объявил он, протягивая ориентировку Андрею, – взгляни. По-моему, одно лицо, только здесь он с бородой, а здесь бритый…

– Панарин Михаил Евгеньевич, – вслух прочел Кузнецов.

– Дядя Миша, – напомнил показания свидетеля Быков.

– Цвет волос рыжеватый, на вид около пятидесяти лет… На левой стороне груди татуировка в виде геральдического щита с надписью «РВСН».

Быков молча распахнул на груди убитого камуфляжную куртку и оттянул книзу ворот майки, обнажив расплывшуюся и основательно поблекшую кустарную татуировку – геральдический щит с пятиконечной звездой и соответствующей надписью в окружении знамен с кистями и похожих на батоны вареной колбасы ракет – по замыслу автора, видимо, баллистических.

– Отчетливая работа, – сдержанно произнес Кузнецов.

Хвалить человека на десять лет старше себя было как-то неловко, но и проигнорировать сделанный капитаном вклад в расследование преступления он не мог.

– Если бы он не побрился, я б его сразу узнал, – задергивая «молнию» мешка, со странной, неприязненной интонацией заявил Быков. – Уж очень, помню, меня заело. Как же, думаю, такого гада земля-то носит?

– Погоди, – в свою очередь, хлопнул себя ладонью по лбу Кузнецов. – Панарин? Это тот самый…

– Тот, тот, – подтвердил Быков. – Тот самый дедуля, который целый год своих внучат… гм… Черт, даже язык не поворачивается! Понятно теперь, откуда такой способ убийства. Хозяйство у него, как я успел заметить, солидное, позавидовать можно. Если на глаз прикинуть пропорции, это его хозяйство для пятилетнего пацана примерно то же самое, что для него – кол, на который его усадили. Вот тебе и мотив, прокуратура.

– Родители? – вопросительно поднял бровь Кузнецов.

– Заявление на него подала дочь. С мужем она больше года в разводе, но что с того? Развод разводом – мало ли, чего люди промеж собой не поделили. Но дети… Да на месте отца я бы его…

– На кол посадил, – подсказал Кузнецов.

– Ну, не знаю… На кол – это как-то слишком. Хотя, может статься, и посадил бы. Это же не человек, а бешеная собака!

– А тебе не пришло бы в голову, что ты станешь подозреваемым номер один?

– Пришло бы, наверное. И что? Состояние аффекта – слыхал про такого зверя? Кроме того, он или его жена могли кого-нибудь нанять. А у самих – железное алиби.

– Значит, рабочая версия есть, – констатировал Кузнецов.

– Есть на ж… шерсть, – проворчал Быков и с лязгом захлопнул двери фургона. Услышав этот лязг, водитель запустил двигатель и, высунувшись из окошка кабины, вопросительно взглянул на капитана. Быков махнул ему рукой и, взяв Андрея за рукав, отвел на травянистую обочину. – Говно это, а не версия, – самокритично заявил он. – Сразу возникает вопрос: почему мы его за три с лишним месяца не нашли, а они нашли?

– Ну, как раз это, по-моему, не вопрос, – возразил Кузнецов, прикрывая лицо рукой и отворачиваясь от поднятой отъехавшим фургоном пыли. – Ты извини, конечно, но мы с тобой оба знаем, как в таких случаях ведется розыск. Кроме того, чтобы облазить все эти сараи и съемные углы по всему Подмосковью, нужно задействовать весь личный состав Вооруженных Сил. И, кроме того, родственники, в отличие от нас с тобой, могли знать или хотя бы предполагать, где он прячется.

Быков задумчиво покивал, соглашаясь.

– Странно, – сказал он. – Что-то в последнее время педофилы к нам зачастили, и все – вперед ногами. Давеча Серебряков, теперь этот… Мор какой-то на них напал, что ли?

– Думаешь, серия? – заинтересовался Кузнецов.

– Типун тебе на язык! Какая серия? Один повесился – скорее всего, сам, другого силком на кол посадили… Где тут серия? Ты же грамотный мужик, прокуратура! Должен знать, что серия – это, в первую голову, почерк. Одинаковый! А тут – в огороде лебеда, а в Киеве дядька… В городе каждый день так или иначе погибает насильственной смертью несколько человек, находящихся в состоянии алкогольного опьянения, так это что, по-твоему – маньяк из общества трезвости на них охотится?

– Не вижу ярко выраженного сходства, – заметил Андрей.

– А оно есть, – заявил Быков. – Что алкаши, что эти педофилы – группа риска. Одни все время ищут приключений на свою голову, вторые – тоже, только другим способом и на другое место. Ищут и находят, а ты – серия… Хотя, конечно, странно, почему до сих пор не объявился маньяк, специализирующийся на педофилах. Казалось бы, кого еще убивать, если не их?

Кузнецов промолчал, глядя вслед удаляющемуся санитарному микроавтобусу, который как раз сворачивал за угол.

– А с другой стороны, ничего странного, – возразил сам себе Быков, на которого отчего-то вдруг напала разговорчивость. – Маньяк-педофил, насилующий и убивающий детей – самое обыкновенное дело. Потому что сильные, ловкие и умные маньяки бывают только в кино. А настоящий маньяк – существо ущербное, с комплексами, он убивает, чтобы самоутвердиться, доказать, что он круче всех. Убивает не кого попало, а тех, кто заведомо слабее него. Лондонский Джек Потрошитель охотился на проституток, Чекатило и битцевский маньяк – на женщин и подростков… Ты этого Панарина видал? Ручищи, как лопаты, подковы, наверное, гнул. На таком как раз самоутвердишься – где сядешь, там и слезешь… Да и вообще, маньяки мужиков не трогают, боятся: а вдруг отдача замучает?

Андрей Кузнецов подавил зевок. Заметив это, Быков оборвал лекцию о маньяках.

– Сезонное обострение, – подождав и убедившись, что продолжения не последует, напомнил Андрей. – И не у кого попало, как ты выражаешься, а у какого-нибудь контуженого ветерана Афганистана или Чечни. У бывшего десантника или спецназовца, думаю, хватило бы сил скрутить хоть пару таких Панариных. Надо бы проверить, нет ли подходящего человека в этом поселке или в близлежащих деревнях. Может, кто-то увидел его портрет по телевизору или на стенде и узнал, несмотря на отсутствие бороды. Пружинка в голове соскочила, и готов покойник…

– Проверим, – без особого энтузиазма согласился Быков. – Хотя я бы лучше поработал с его бывшим зятем.

– Это обязательно, – кивнул Андрей. – И с зятем, и с дочерью, и вообще с кругом знакомых… Может, его убили из-за денег, а обставили все так, чтобы походило на месть.

– Тоже вариант, – согласился Быков. – А котелок у тебя ничего, варит, хоть ты и прокуратура!

…Андрей усмехнулся, вспомнив этот сомнительный комплимент, который, будучи произнесен опытным сыщиком, стоил дороже самых восторженных дифирамбов. «Не надо делать мне дифирамбы», – бывало, говорил недавно ушедший на пенсию окружной прокурор, и ни у кого из подчиненных так никогда и не хватило духу его поправить, указав на то, что дифирамбы не делают, а поют…

Он проверил, заперты ли двери сзади и справа, положил на колени шуршащий пакет с купленной по дороге едой (в холодильнике было хоть шаром покати, а в животе всю дорогу, соперничая со звуком двигателя и городскими шумами, раздавалось голодное урчание) и уже взялся за дверную ручку, намереваясь, наконец, выбраться из машины, и тут в кармане, негромко, басовито жужжа, завибрировал один из двух его мобильных телефонов.

«Кажется, отдохнул», – с грустью подумал Андрей, глядя на осветившийся дисплей, где вместо длинного ряда цифр красовалась четкая, черным по белому, надпись: «Номер не определен». Впрочем, надежда на то, что звонок является ошибочным или касается какой-нибудь не требующей присутствия следователя Кузнецова где-то в другом месте пустяковины, все еще оставалась, и, подавив вздох, он ответил на вызов.

На верхней площадке строящегося высотного здания в этот поздний час было пустынно, холодно и неуютно. Площадка располагалась на уровне тридцатого этажа, и легкий майский ветерок, которым весь день тянуло с юго-востока, здесь, на без малого стометровой высоте, уже не был таким теплым и ласковым, как внизу, в паре метров от разогретого дневным солнцем асфальта. Он налетал порывами, словно норовя сбросить с верхотуры все, что было плохо закреплено, чтобы затем вволю порезвиться, гоняя пыль по голому сухому бетону; он рвал с плеч одежду, сердито трепал волосы, хлестал по щекам, высекая из глаз слезы, и, подкравшись сзади, неожиданно и сильно толкал в спину мягким кулаком, предлагая отправиться в короткий, но незабываемый полет по вертикали.

Укрепленные на невидимых стальных штангах галогенные прожекторы сияли во мраке над головой созвездием ослепительно ярких лун, гася звезды и заливая беспощадным, как в операционной, режущим светом утыканное бетонными колоннами, ощетинившееся рыжей от ржавчины арматурой пространство стройплощадки. Тут и там виднелись штабели кирпича, газосиликатных блоков и мешков с цементом, пучки длинной арматуры и груды пустых деревянных поддонов. Возле железного контейнера, где строители хранили инструменты, возвышался заляпанный цементом оранжевый грушевидный корпус бетономешалки, по полу змеились толстые силовые кабели в черной изоляции. Забытая кем-то на штабеле кирпича белая строительная каска, постукивая, раскачивалась на ветру, как пустое кресло-качалка, и этот печальный звук странно гармонировал со свистом и завываниями ветра, заблудившегося, как в дремучем лесу, среди опорных колонн каркаса будущего небоскреба.

Метрах в трех от края площадки стояла электрическая лебедка, трос которой был перекинут через укрепленный на выступающей в пустоту стальной поперечной балке блок. К тросу рядом с крюком была привязана прочная, захватанная грязными рукавицами нейлоновая веревка. Лебедка была слабенькая, выполняла сугубо вспомогательные функции и служила для подъема с нижних этажей сюда, на верхотуру, мелких грузов – нескольких мешков цемента, охапки арматурных прутьев или стопки деревянных щитов для опалубки. Веревкой же, которая, как по заказу, была привязана к стальному тросу, рабочие-таджики придерживали и направляли груз, который в противном случае мог превратиться в неуправляемый, крушащий все на своем пути маятник.

Между лебедкой и обрывающимся в черную пустоту краем бетонной плиты перекрытия лежало нечто, издалека напоминавшее туго набитый продолговатый мешок из неожиданно и неуместно яркой и пестрой материи. При ближайшем рассмотрении это нечто оказывалось полным, изрядно облысевшим человеком средних лет, одетым в роскошный халат из золотистого, расшитого сложным, затейливым узором шелка. В вырезе халата виднелась поросшая густым, заметно тронутым сединой волосом жирная грудь, частично прикрытая шелковым же шейным платком, повязанным с той артистической небрежностью, которая достигается годами ежедневных упражнений. Помимо халата, на лежащем были надеты пижамные штаны; на правой ноге красовалась домашняя туфля из мягкой коричневой замши, левая была босая и носила на себе явные следы недавно сделанного в дорогом салоне педикюра. Наряд дополнялся богатой коллекцией перстней, которыми были унизаны все пальцы рук, за исключением больших, золотым швейцарским хронометром на левом запястье, а также, к удивлению случайного наблюдателя, широким монтажным поясом, какими пользуются для страховки верхолазы. Пояс был пропущен под мышками и застегнут на груди, а к одному из его колец был надежно привязан конец той самой веревки, что спускалась от подтянутого к самому блоку крюка лебедки.

Человек спал или, может быть, был без сознания. Большой, на пол-лица, угрожающе распухший и уже успевший приобрести жутковатую багрово-фиолетовую окраску кровоподтек под левым глазом наводил на кое-какие размышления, но грудь спящего вздымалась размеренно и ровно, а дыхание было спокойным и глубоким, из чего следовало, что жизнь его вне опасности – по крайней мере, пока.

Откуда-то донеслись мерные, сильные удары металлом о металл, как будто кто-то рубил топором пустую железную бочку. После четвертого или пятого что-то отскочило и с жестяным дребезгом запрыгало по полу; затем послышался характерный звон брошенной на бетон монтировки, скрип ржавых дверных петель и сразу же – громкий, сочный щелчок электрического рубильника. Потом раздались шаги, и из-за коричневого железного контейнера бытовки вышел высокий, плечистый человек в черных джинсах и легкой кожаной куртке. На руках у него были кожаные перчатки – деталь гардероба, явно излишняя во второй половине мая, но здесь, на высоте, да еще с учетом обстоятельств, казавшаяся вполне уместной.

Человек этот был Чиж. Он все еще слегка задыхался после долгого подъема на тридцатый этаж с непосильной ношей на плечах. Спину ломило, икроножные мышцы утратили эластичность и, казалось, были сделаны из дерева, если только дерево может испытывать боль.

– У, кабан, – неприязненно произнес он, адресуясь к лежащему на голом бетоне бесчувственному телу. – Тебе не говорили, что лишний вес вреден для здоровья?

Вопрос был сугубо риторический: во-первых, человек в халате его не слышал, а во-вторых, его лишние килограммы на этот раз были вредны не столько ему, сколько Чижу, который едва не умер от разрыва сердца, пока доволок эту тушу сюда.

Дело, однако, того стоило. План очередной казни был разработан уже неделю назад; Чиж точно знал, где и каким способом расстанется с жизнью следующий педофил, но до последнего мгновения даже не предполагал, когда это произойдет и как будут звать его жертву. Точная дата не имела особенного значения, а вот имя приговоренного оказалось для него неожиданным и оттого вдвойне приятным сюрпризом. В самом деле, разве мог он ожидать, что в расставленную им примитивную ловушку попадет этот старый, опытный и хитрый жирный лис?

Он взял лежащую на барабане лебедки коричневую эбонитовую коробку пульта и большим пальцем утопил черную резиновую кнопку. Раздался еще один громкий щелчок, и лебедка зажужжала, наматывая на барабан лоснящийся от графитовой смазки трос. Крюк с привязанной к нему веревкой поднялся до самого верха, лебедка дрогнула, зажужжала тоном ниже, трос натянулся, как струна, но аварии не случилось: крюк проскочил через блок, и по направляющему желобу металлического диска заскользила веревка. Вскоре лебедка вздрогнула еще раз, когда крюк достиг барабана; теперь на барабан наматывалась веревка, лежащие на полу кольца которой разворачивались одно за другим. Наконец, большая часть веревки перекочевала с пола на барабан, и она начала медленно, но верно натягиваться. Привязанное к ее концу грузное тело в шелковом халате стронулось с места и тяжело заскользило к краю площадки. Примерно на середине пути натянувшаяся веревка заставила его приподняться, заняв полусидячее положение. Монтажный пояс врезался под мышки, сминая и задирая шелковый халат; тело приподнялось еще выше, его обширный зад оторвался от пола. Пятки чертили в покрывающей пол цементной пыли извилистые борозды, уцелевшая туфля слетела с ноги и осталась сиротливо лежать в полуметре от зияющей пропасти.

Наконец, ноги спящего соскользнули с края плиты. Тело качнулось, как маятник, на мгновение почти растворившись в царящем за пределами освещенного прожекторами пространства мраке, а затем вернулось, с силой ударившись голенями о ребро перекрытия. Удар получился очень болезненный и почти наверняка рассек кожу, но человек только вздрогнул и невнятно замычал во сне. Его закрутило волчком, снова качнуло, но нового удара не последовало: лебедка уже подняла тело выше уровня пола, и босые ноги с любовно ухоженными ногтями прочертили воздух в нескольких сантиметрах от бетона.

Чиж застопорил лебедку и немного подождал. Когда грузно обвисшее внутри прочной петли монтажного пояса тело перестало раскачиваться и вращаться, он снова нажал кнопку, заставив лебедку ожить и с урчанием размотать с барабана около метра веревки. Теперь приговоренный повис на почти стометровой высоте в полутора метрах от края перекрытия, находившегося примерно на уровне его груди.

Чиж поставил лебедку на тормоз и посмотрел на часы. По его расчетам, спящий должен был очнуться минут через пять – десять. События развивались в полном соответствии с планом и строго по графику. Чиж присел на станину лебедки – вернее, на обрезок доски, положенный кем-то из строителей поперек станины и, надо полагать, предназначенный как раз для того, чтобы на нем сидели, – закурил и попытался еще раз продумать возможные последствия.

Очень скоро он пришел к выводу, что продумывать тут нечего. О последствиях надо было думать раньше, а теперь это решительно бесполезно: думай не думай, а обратного пути все равно нет. Да, все вышло спонтанно, намного раньше и гораздо проще, чем он предполагал – настолько раньше и проще, что он оказался не готов к такому повороту событий. План, по которому он сейчас действовал, предназначался для другого человека – неважно, какого именно, но другого, не этого. Как ему расправиться с этим жирным ублюдком, Чиж еще не придумал – наверное, потому, что никакая казнь не была бы для него достаточно жестокой и продолжительной. Хоть ты отрезай от него по миллиметру хирургическим скальпелем, все равно рано или поздно он испустит дух. Изобретать идеальный способ казни можно до бесконечности, а этот лощеный негодяй тем временем будет жить в свое удовольствие, как спички, ломая чужие судьбы. Нет уж, дудки! Такая немыслимая удача приваливает человеку раз в жизни, и кем надо быть, чтобы от нее отказаться, не воспользовавшись верным шансом? К тому же, если пойти на попятный и отпустить толстяка сейчас, второй раз его в эту ловушку уже не заманишь. А значит, все идет так, как должно идти.

И быть посему.

Ветер раздувал тлеющий на конце сигареты уголек, заставляя его рдеть ровным оранжевым огнем, срывал с него и уносил в никуда гаснущие на лету, бледные в режущем свете прожекторов искры. Чижу вспомнилась стихотворная строчка – не то где-то вычитанная или услышанная, не то просто приснившаяся в последние минуты перед пробуждением, – где говорилось о ветре, уносящем в темноту пепел чьей-то сигареты. Он иногда баловался стихосложением – именно баловался, поскольку относился к этому своему занятию как к маленькой, вполне позволительной тайной слабости, и притом с изрядной долей иронии: надо же, какие мы талантливые и разносторонние! Когда пришить некого, стишата кропаем – как водится, о вечном… Но в последние годы рифмы рождались в уме так редко, и последний раз он брался за перо так давно, что действительно не мог припомнить, его это было стихотворение или не его. Да и какая разница, если самого стихотворения не вспомнить, хоть убей? Кажется, там проводилась параллель между человеческой жизнью и искрой, сорвавшейся с кончика сигареты; свежестью идея не блистала, из чего следовало, что стишок написан либо самим Чижом, либо таким же, как он, графоманом. И черт с ним, в конце-то концов…

Сделав последнюю затяжку, Чиж бездумно стрельнул окурком в пустоту за краем площадки: вряд ли прибывшая на место преступления следственная группа станет собирать и подвергать криминалистической экспертизе все бычки, валяющиеся на земле в радиусе пятидесяти метров от строящегося здания. Красный огонек пролетел в полуметре от левого уха мирно спящего на конце веревки человека, а потом ветер подхватил его, дернул в сторону и вниз, и тлеющая красная искорка в мгновение ока исчезла из вида.

Ветер играл полами яркого шелкового халата и остатками волос на голове подвешенного над стометровой пропастью человека. Здесь, на высоте, он дул с такой силой, что заставлял грузное тело слегка раскачиваться из стороны в сторону. Чиж поднял глаза и озабоченно осмотрел крепление балки, на конце которой был смонтирован блок лебедки. Ему все время казалось, что крепление не выдержит тяжести и оборвется раньше времени, испортив ему все удовольствие, при этом прекрасно понимая, что волнуется напрасно: человек, что болтался на конце веревки, весил от силы центнера полтора, а конструкция была рассчитана на куда больший вес – как минимум, килограммов на двести, если не на все триста.

Наконец, приговоренный к казни начал подавать первые признаки жизни, свидетельствующие о том, что действие хлороформа кончается, и он скоро придет в себя. Передумав закуривать новую сигарету, Чиж запустил руку за спину и извлек из спрятанных под полой куртки ножен большой охотничий нож, любовно отполированное лезвие которого ярко заблестело в свете прожекторов. Это было действительно грозное оружие, способное одним ударом разрубить довольно толстую кость, но Чиж очень редко использовал его по прямому назначению, вполне удовлетворяясь тем мощным психологическим эффектом, который оно производило на приговоренных. Пистолет намного опаснее, но ножа большинство людей боится больше: нож – оружие маньяков и жестоких отморозков, и смерть он сулит куда более медленную и трудную, чем пуля.

Прошло еще около пяти минут, прежде чем Марк Анатольевич Фарино, модный высокооплачиваемый адвокат и личный друг Александра Леонидовича Вронского, открыл глаза – вернее, один глаз, поскольку второй к этому времени окончательно заплыл синяком и не пожелал открываться. Здоровый глаз господина адвоката сонно поморгал, пару раз повернулся в глазнице, осматриваясь по сторонам, и вдруг испуганно вытаращился, когда Марк Анатольевич осознал, что находится не в своей постели, не на диване и даже не на ковре в гостиной, где ему не единожды случалось засыпать тяжелым пьяным сном после не подлежащих огласке утех, а в каком-то другом, крайне неуютном и решительно не подобающем его общественному положению и уровню благосостояния месте.

Еще секунду спустя до личного юриста господина Вронского, наконец, дошло, что это за место, и он начал принимать энергичные меры к тому, чтобы его покинуть: замахал руками и ногами, напоминая клоуна, парящего над манежем на почти невидимом тросике лонжи, забился, как пойманная на крючок рыбина, заскреб ногтями по пряжкам монтажного пояса, силясь его расстегнуть, а затем, опомнившись, мертвой хваткой вцепился в веревку – единственное, что до сих пор удерживало его на этом свете.

Судя по выражению лица, он никак не мог понять, каким образом так неожиданно для себя очутился в столь плачевном положении. Ничто из того, что он мог припомнить об этом вечере, ничего подобного не предвещало. Распрощавшись со своим другом и работодателем, он, как и собирался, отправился домой, в свой загородный особняк все на той же Рублевке, а именно, в получившей всероссийскую, если не всемирную известность Барвихе, куда перебрался несколько лет назад, чтобы быть поближе к потенциальной клиентуре.

По дороге он позвонил молодому человеку, который, если верить иносказательному рекламному объявлению в интернете и его собственным словам, торговал интимными услугами несовершеннолетних жриц и, что самое ценное, жрецов любви. Разумеется, прежде чем связаться с этим прохвостом, не нашедшим для себя лучшего занятия, чем уголовно наказуемое сутенерство, Марк Анатольевич навел все мыслимые справки. Никто из его знакомых, естественно, не признался в том, что уже прибегал к услугам данного поставщика; все полученные Марком Анатольевичем отзывы, как водится, были отягощены невнятными ссылками на кого-то, кто якобы уже успел опробовать предлагаемый продукт и остался весьма доволен. Впрочем, ничего иного Фарино и не ожидал: говорить о подобных вещах вслух и до конца откровенно он мог только с Вронским, да и то не всегда. Разумные же люди, не состоящие друг с другом в столь тесных дружеских отношениях, даже в случае крайней нужды о своих не вполне традиционных наклонностях предпочитают говорить иносказательно, так, чтобы их слова затем ни при каких обстоятельствах нельзя было использовать против них в суде. Каждый помнит (и правильно делает!) о том, что собеседник может оказаться стукачом, доносчиком. И это вовсе не потому, что он так уж плохо воспитан и не имеет понятия о том, как подобает себя вести приличному человеку в приличном обществе. Доносчиками не рождаются, ими становятся в силу обстоятельств – например, финансовых, если речь идет о неудачной попытке шантажа, или чисто житейских, когда вопрос заключается в том, кому садиться в колонию за совращение малолеток, а кому оставаться на свободе.

Естественно, прибегая к услугам незнакомого ему лично человека, Марк Анатольевич сильно рисковал. Но, как уже было сказано выше, личное знакомство с кем бы то ни было вовсе не гарантирует от неприятностей; риск есть всегда, и на что, скажите, человеку его юридический диплом, лицензия адвоката и, наконец, мозги, если, попавшись на удочку оперативников из полиции нравов, он не сумеет выйти сухим из воды?! С Марком Фарино такое случалось не раз, не говоря уже о его постоянном клиенте, Саше Вронском. Оба при этом продолжали процветать, и это говорило об одном, а именно о том, что Марк Анатольевич не даром ест свой хлеб и считается одним из лучших специалистов в своей области права.

Итак, звонок был сделан. Прибыв домой, Марк Анатольевич распорядился насчет легкого ужина и разрешил приходящей прислуге быть свободной, как только оный будет сервирован в гостиной. После чего, исполненный самых приятных предвкушений, отправился прямиком в ванную, где привел себя в состояние, подобающее человеку, для которого секс – не просто акт удовлетворения похоти, а утонченное наслаждение, граничащее с истинным искусством.

Из ванной он вышел, напевая. Ужин был приготовлен и сервирован в полном соответствии с его пожеланиями, прислуги и след простыл, а время, как он и рассчитывал, уже близилось к условленному. Чтобы привести себя в подобающее случаю состояние не только снаружи, но и изнутри, Марк Анатольевич просмотрел пару своих любимых видеороликов, в которых сам, разумеется, не фигурировал, поскольку у его покойной мамы никогда не было детей-идиотов.

Просмотр был прерван мелодичным сигналом домофона. Взглянув на миниатюрный экран этого удобного во всех отношениях устройства, Марк Анатольевич обнаружил перед воротами, где была установлена камера, предмет антиквариата в виде автомобиля «ВАЗ-2109» темного цвета – какого именно, разобрать не представлялось возможным ввиду того что изображение на экране было черно-белым.

Такие автомобили на Рублевке увидишь не часто, но Марк Анатольевич не удивился: это корыто было наиболее подходящим транспортным средством для того, кто на нем разъезжал. Окажись Фарино на его месте (не дай бог, конечно, но если вдруг), он, пожалуй, выбрал бы себе именно такую машину – недорогую, неприметную, широко распространенную… в общем, в высшей степени демократичную. И с тонированными стеклами – словом, точь-в-точь такую, как та, что стояла сейчас перед воротами его загородного дома.

Стекло со стороны водителя было опущено, позволяя видеть коротко остриженную макушку визитера, его обманчиво простодушную молодую физиономию и выставленный наружу локоть, обтянутый рукавом кожаной куртки – ну, разумеется, кожаной, во что же еще может быть одет человек подобной профессии!

– Я Гена, – не дожидаясь вопросов, произнес молодой человек, и микрофон донес до Марка Анатольевича его слегка искаженный помехами голос. – Мы созванивались. Я доставил ваш заказ.

– Не вижу, – сказал Фарино.

Это была чистая правда: за тонированными окнами «девятки» с одинаковым успехом могло скрываться что угодно, от пустого салона до группы захвата.

– Показать? – с грязной ухмылкой поинтересовался стриженый Гена. – Прямо тут?

Марк Анатольевич вздохнул: в словах сутенера тоже был резон. На Рублевке не принято совать нос в дела соседей, но это вовсе не означает, что люди здесь из принципа ходят с завязанными глазами и не видят, пусть совершенно случайно, того, что происходит прямо у них перед носом. А мальчик, привезенный на скромной темной «девятке» с тонированными окнами на дачу известного адвоката Фарино, – это картинка, не нуждающаяся в дополнительных комментариях…

– Проезжайте, – буркнул Марк Анатольевич.

Настроение было слегка подпорчено вполне прогнозируемой и даже ожидаемой, но все равно неприятной манерой поведения субчика, что сидел за рулем «девятки». Такие наглые, скользкие типы просто обожают выведывать чужие секреты, чтобы при случае подзаработать вульгарным шантажом. Впрочем, в данном случае шантажисту ничего не светило: он рисковал не меньше, а, пожалуй, больше, чем Марк Анатольевич, прекрасно это понимал и так же, как Фарино, боялся огласки, грозящей ему длительным сроком тюремного заключения.

Адвокат нажал кнопку на панели домофона, но ничего не произошло: ворота остались закрытыми. Сутенер с выжидательной миной смотрел в объектив камеры из окошка своей «девятки»; Марк Анатольевич нажал кнопку несколько раз подряд, но его действия не возымели желаемого эффекта: ворота даже не подумали открыться.

Он снова потыкал пальцем в кнопку, и с тем же результатом.

– Я не могу проехать, – послышалось из динамика домофона. – Надо открыть ворота. Там есть такая кнопка…

– Правда? – с огромным сарказмом произнес Марк Анатольевич. – Надо же, а я и не знал! Подождите минуту, тут что-то с дистанционным управлением. Двадцать первый век, черт бы его подрал! Сейчас я выйду и впущу вас, не уезжайте.

– Жду, – коротко ответил сутенер и исчез из поля зрения камеры, откинувшись на спинку сиденья.

Недовольно ворча и на разные лады поминая двадцать первый век с его техническими чудесами, Марк Анатольевич вышел из дома и пересек просторный, выложенный цветной фигурной плиткой двор с ухоженными, радующими глаз строгой геометрией форм клумбами и газонами. Он понятия не имел, что могло разладиться в несложной, по большому счету, схеме дистанционного управления механизмом открывания ворот. Еще меньше он представлял себе, каким образом устранить неполадку; что он знал наверняка, так это что не успокоится, пока не спустит семь шкур с фирмы, оснастившей его дом этим чудом современной техники. Бесплатный ремонт – это само собой разумеется, и это будет только начало. Достойным же завершением данной истории станет солидная компенсация морального ущерба, взысканная в судебном порядке в полном соответствии с российским законодательством. Ведь, как известно, закон – что дышло: куда повернул, туда и вышло. А Марк Анатольевич Фарино был и по сей день оставался одним из лучших во всей России дышловертов, и кое-кому предстояло вскоре в этом убедиться.

Наступающая майская ночь была тиха и нежна. Нагретый за день цемент двора дышал теплом, в стремительно темнеющем небе со светлой полоской на западе уже зажглись первые звезды. Пахнущий молодой зеленью и распускающимися цветами ветерок нежно ласкал гладко выбритое, смягченное дорогими кремами и умащенное тонкими благовониями лицо. Впереди ждал долгий, полный утонченного наслаждения вечер, казавшийся еще более желанным из-за возникшей маленькой заминки.

Повозившись с электрическим замком, он открыл ворота. «Девятка» вкатилась во двор, урча двигателем и деликатно постреливая неисправным глушителем. Водитель сразу же остановил ее, и Марк Анатольевич из предосторожности закрыл ворота.

Сутенер выбрался из машины. Он оказался высоким и широкоплечим малым лет тридцати или около того, со спортивной фигурой и брутальными манерами заядлого гомофоба. То, что такой тип зарабатывает себе на хлеб с маслом, доставляя мальчиков на дом стареющим педофилам, Марка Анатольевича не удивило: в конце концов, он сам был адвокат и по роду своей деятельности постоянно спасал от тюрьмы людей, с которыми не имел и не желал иметь ничего общего. В этом плане философия у него, как и у сутенера, была простая: деньги не пахнут – это раз, и не пойман – не вор, это два.

Предмет его размышлений шагнул к задней дверце и взялся за ручку с явным намерением показать лицом доставленный товар, но отчего-то вдруг передумал и со странным изумлением воззрился на Марка Анатольевича.

– Ба, – вполголоса воскликнул он, – какие люди без охраны! Глазам своим не верю. Вот так встреча!

– Мы знакомы? – царственным движением запахивая на груди халат, надменно осведомился адвокат Фарино.

– А то, – хмыкнул сутенер и сделал какое-то движение.

Марк Анатольевич почувствовал, как в левую половину его лица врезалось нечто, по ощущениям напоминающее мчащийся во весь опор тяжело груженый товарный поезд. Мир перед глазами взорвался фейерверком ослепительно ярких искр и провалился во мрак, где не было ни боли, ни испуга, ни удивления.

И теперь, обнаружив себя висящим в пустоте над раскинувшимся далеко внизу морем городских огней, он почти сразу перестал удивляться. Разбитое лицо ныло, как больной зуб, жесткий монтажный пояс ощутимо резал под мышками, и почему-то страшно болели обе голени, как будто, пока он был без сознания, кто-то сильно ударил по ним железной палкой. Испуг тоже был тут как тут, да такой, какого Марк Анатольевич не испытывал ни разу в жизни. А вот удивление, вспыхнув на секунду, сейчас же исчезло без следа. Адвокаты, как и программисты, поклоняются логике, хотя кормит их ее внебрачная дочь – казуистика. Картина, которую наблюдал, раскачиваясь на конце веревки, адвокат Фарино, давала богатую пищу для логических размышлений, а те, в свою очередь, давали верные или, по меньшей мере, правдоподобные ответы на любые возникающие вопросы. Ну, или почти на любые.

Прямо перед ним, на уровне груди, находилась ярко освещенная площадка, видная так же хорошо, как видна театральная сцена из первых рядов партера. И там, на сцене, купаясь в ослепительном свете галогеновых прожекторов, сидел и, поигрывая блестящим, как зеркало, охотничьим ножом, с нехорошей улыбкой смотрел на Марка Анатольевича уже знакомый ему актер – коротко стриженый, широкоплечий, одетый в кожаную куртку тип, который в ходе недавнего телефонного разговора представился Геной.

Ощутив почти непреодолимое желание со всей мочи грохнуть кулаком по ни в чем не повинной клавиатуре компьютера, Глеб Сиверов понял, что пора сделать перерыв. Вместе с креслом отъехав от стола, он встал, с наслаждением потянулся, принял боксерскую стойку и нанес несколько сокрушительных ударов в пустоту, давая выход накопившемуся раздражению. Затем пару раз наклонился, достав ладонями пол, резко выдохнул и отправился варить кофе.

Прилившая к голове кровь насытила клетки мозга кислородом, частично нейтрализовав усталость, а крепкий кофе должен был, как всегда, довершить дело. Вот только сомнение в том, что он движется в нужном направлении, осталось, и Глеб подозревал, что на этом пути ему вряд ли помогли бы даже две свежие головы вместо той единственной несвежей, которой он располагал.

В самом деле, пытаться вот так, заочно, не вступая ни с кем в непосредственный контакт, на основании одних лишь косвенных данных вычислить человека, которому могла понадобиться слежка за бизнесменом и политиком Александром Леонидовичем Вронским, должно быть, не самая лучшая из возможных идей. Вронский относится к тому типу людей, одно существование которых мешает многим и многим, как торчащий из подошвы ботинка гвоздь. Глеб уже и не помнил, когда последний раз надевал ботинки, подметки которых были приколочены гвоздями, зато ощущение впивающегося в пятку острия помнилось очень хорошо. Мириться с этим ощущением трудно, свыкнуться с ним невозможно, но, когда на улице холод и слякоть, а до дома еще полчаса ходу, приходится терпеть: голыми руками с гвоздем ничего не сделаешь, и босиком по снегу не пойдешь. Так же и с Вронским: смерть его, пожалуй, доставила бы удовольствие всем, с кем он знаком или когда-либо имел общие интересы в бизнесе, но убрать его до сих пор никто не отважился. Кому-то это просто не по плечу, кто-то терпит его и поддерживает ради будущей выгоды, кто-то просто трусит, не рискуя возвращаться на уже основательно заросшую сорной травой стезю, проторенную на заре лихих девяностых такими, как Вронский.

И как, скажите на милость, вычислить в этой массе разжиревших, остепенившихся, осевших на Рублевке бандюков того единственного, кто отважился пустить за Вронским хвост?

Ответ напрашивался сам собой: взять человека на серой «девятке» и выжать из него имя заказчика. Другое дело, что взять его после уже имевшей место встречи на лесной дороге будет очень и очень непросто. Судя по тому, как он себя повел, парень он решительный, умелый и осторожный, и в арсенале у него почти наверняка имеется кое-что посерьезнее пригоршни стальных колючек. А перестрелка – она перестрелка и есть. Участники подобных мероприятий имеют неприятную привычку умирать, не дожив до старости, а подобный исход Глеба не устраивал, независимо от того, кто именно окажется менее проворным и метким. Мертвеца уже ни о чем не спросишь, а умирать самому – слуга покорный! Мало того, что пользы от этой смерти не будет никакой, так ведь еще и не хочется…

Прежде всего, нужна другая машина, подумал он. И лучше – не одна. Если почаще их менять и удвоить осторожность, можно надеяться вновь пересечься с парнем на серой «девятке» и разыграть новую партию уже по своим правилам. Вот только как быть, если он тоже сообразит поменять машину?

Поймав себя на том, что движется по пути наименьшего сопротивления, обдумывая второстепенные технические детали плана, который сознательно отложил в сторонку до лучших времен, Глеб вздохнул и сосредоточился на процессе приготовления кофе. Возможно, он был неправ, зарывшись в досье на Вронского и его окружение, но коль скоро работа начата, ее следует завершить. А вдруг разгадка находится буквально на следующей странице? Прячется между строчек и хихикает в кулак: найдет ее этот клоун, или он действительно слепой?

Глеб закурил и уставился на тихонько сипящую кофеварку с таким видом, словно видел данный агрегат впервые и изо всех сил пытался разгадать тайну его устройства. На самом деле кофеварку он просто не видел; перед его мысленным взором с бешеной скоростью мелькали страницы многочисленных досье на Вронского, его деловых партнеров и тех, кто в разное время считался его приятелями.

Да, желать ему смерти могли многие – по крайней мере, на первый взгляд. Настоящий талант Александра Вронского, по твердому убеждению Глеба, заключался не столько в умении делать деньги, сколько в той ловкости, с которой этот господин обходил острые углы, ухитряясь при этом неизменно достигать поставленной цели. Он всегда предпочитал подкуп угрозам и открытому противостоянию; его партнеры были за ним, как за каменной стеной, и умели это ценить. Хранить верность Александру Леонидовичу было тем легче, что все догадывались, каким будет наказание для предателя. Уже после того как Вронский приобрел свой нынешний статус легального законопослушного бизнесмена, набирающего силу политика и всеми уважаемого человека, кое-кто из его старых друзей и партнеров распрощался с жизнью при весьма странных, наводящих на довольно мрачные подозрения обстоятельствах. Но подозрения так и остались подозрениями, поскольку при Вронском еще со студенческих времен неотлучно состоял его единственный настоящий друг – Марк Анатольевич Фарино, один из лучших московских адвокатов и непревзойденный мастер по части разваливания уголовных дел еще на начальной стадии расследования.

Судьба этих покойников, некогда сидевших с Вронским за одним столом и чуть ли не пускавших по кругу одну на всех бутылку портвейна, служила грозным предостережением для всех, кому могло прийти в голову, что Александр Леонидович чересчур зажился на свете и забрал себе слишком много силы. Его служба безопасности работала, как швейцарский хронометр, связи его простирались от кремлевских кабинетов до самых удаленных от Москвы исправительно-трудовых колоний, и первый же шаг того, кто задумал его устранить, по пути осуществления этого замысла, мог стать для злоумышленника последним шагом в его земной жизни.

И тем не менее, кто-то все же отважился пустить по следу Вронского человека на серой «девятке» – достаточно профессионального, судя по тому, что ему удалось переиграть агента по кличке Слепой. И, кстати, кто-то другой пустил по тому же следу самого Слепого. Что это – случайное совпадение? Бывает ведь, и не так уж редко, что два подразделения одного и того же ведомства, независимо одно от другого выполняя одну и ту же задачу, отчаянно друг другу мешают – случается, дело доходит даже до стрельбы на поражение, причем стреляют сплошь и рядом очень метко. А потом погибших посмертно награждают орденами, как будто блестящая бляха на бархатной или, там, атласной подушечке может сгладить, замазать преступную нелепость того, что произошло…

Или прав Федор Филиппович, предполагая, что они оказались втянутыми в какую-то сложную комбинацию, главной целью которой является вовсе не устранение Вронского?

В пользу этого предположения (как, впрочем, и предыдущего) говорили стальные колючки, стоившие Глебу четырех новеньких покрышек. Генералу по своим каналам удалось выяснить, что это боевое средство, не слишком широко распространенное, но и не такое уж редкое, как думалось Глебу, действительно используется некоторыми спецподразделениями – как зарубежными, так и российскими. За последние два десятилетия в России был известен всего один официально зарегистрированный случай «ухода налево» данного специфического изделия. Ящик стальных репейников, идентичных тем, на которых Глеб проколол все четыре колеса своей машины, был среди прочих трофеев захвачен на базе боевиков в районе Хасавюрта и помещен в хранилище вещественных доказательств районной прокуратуры, откуда исчез без следа в октябре минувшего года. Этот факт мог иметь отношение к делу, а мог и не иметь; в любом случае этот след никуда не вел – по крайней мере, пока. Глеб предполагал, что сотрудников упомянутой прокуратуры уже трясут и выворачивают наизнанку, проверяя на вшивость, но, положа руку на сердце, сомневался, что эта проверка даст результат. Ведь проверяли уже, а толку?..

Версия, согласно которой человек на серой «девятке» являлся сотрудником правоохранительных или контролирующих органов и следил за Вронским в рамках официального расследования, по-прежнему представлялась весьма шаткой. Он был один и действовал по обстоятельствам, без оглядки на то, как будут выглядеть его решения и поступки в чьем-то рапорте или в материалах уголовного дела. Это был либо такой же, как Глеб, профессионал-одиночка, либо некий мститель, ненавидевший Вронского настолько сильно, что не побоялся пойти на него войной.

Сиверов перелил кофе из запотевшей стеклянной колбы в чашку и вернулся за компьютер. Открытая пачка сигарет на столе, как обычно, являла собой дьявольское искушение, и Глеб не стал противиться. На экране монитора, сменяя друг друга, мелькали страницы документов – как электронных, так и бумажных, оцифрованных путем сканирования. Несомненно, ответы на большинство интересующих Глеба Сиверова вопросов были запрятаны где-то здесь, среди сотен тысяч черных закорючек, от которых уже рябило в глазах и разламывалась голова. Табачный дым льнул к экрану, лениво клубясь в конусе света от настольной лампы; имена, фотографии, даты и факты мало-помалу теряли смысл, превращаясь в абракадабру, а сомнения, наоборот, набирали силу. Аналитики генерала Потапчука, должно быть, потрудились на славу, отбирая и распределяя по тематическим разделам касающиеся Вронского документы, способные пролить свет на нынешние события. Но они могли проглядеть что-то по-настоящему важное, не придать значения одной-единственной, с виду никчемной бумажке, которая хранила в себе разгадку. Сейчас, всеми забытая, эта бумажка продолжает пылиться на архивной полке, а все, что господа аналитики посчитали достойным внимания, на самом деле просто бумажный мусор – вернее, электронный, – от которого нет и не будет никакого толку…

Временно оставив в стороне версию о принадлежности водителя серой «девятки» к силовым ведомствам (пусть этим занимается Потапчук, это по его части), а также неподъемный пласт информации, касающийся деловых партнеров и конкурентов Вронского, Глеб сосредоточился на личных мотивах – попросту говоря, на мести.

Он вернулся к разделу, озаглавленному «Личные связи», и еще раз просмотрел информацию о приятелях Александра Леонидовича, которые ныне были вычеркнуты из списков живущих. Таких оказалось всего трое; все они умерли не своей смертью, и во всех трех случаях уголовные дела были закрыты за отсутствием признаков состава преступления (что, как подозревал Глеб, являлось несомненной заслугой адвоката Фарино).

Юрий Казанцев, сорока восьми лет, бизнесмен, приятель Вронского еще со студенческой скамьи, занимался книгоизданием – то есть одним из немногих дел, не входящих в обширную сферу интересов Александра Леонидовича. О деловой конкуренции не могло быть и речи, политикой Казанцев не баловался и, если верить показаниям многочисленных свидетелей, до самой смерти оставался с Вронским в приятельских отношениях. С годами дружба их поостыла, встречи стали редки, но как раз это существенно снижало вероятность ссоры на какой бы то ни было почве. Тем не менее, два года назад Казанцев на огромной скорости вылетел с трассы на своем «ягуаре» и разбился насмерть, наскочив на придорожное дерево. Следствие установило, что причиной аварии стала лопнувшая покрышка, и пришло к закономерному выводу, что здесь имел место типичный несчастный случай.

Причин не доверять выводам следствия у Глеба не было – пожалуй, кроме одной: времена, когда московские книгоиздатели экономили на такой ерунде, как автомобильные покрышки, остались в далеком прошлом, а качественная импортная резина не лопается просто так, ни с того ни с сего. Причин для такого печального происшествия может быть масса (после недавних событий Глеб разбирался в этом, как никто), и одной из таких причин могла стать пуля, выпущенная из придорожных кустов по-настоящему метким стрелком.

В общем-то, видимых поводов для такого тщательно организованного, явно заказного убийства не было. Издательство Казанцева публиковало беллетристическую макулатуру, старательно держась в стороне от политики и интересов большого бизнеса. Впрочем, деньги и здесь крутились немалые, а они во все времена служили самым распространенным мотивом для убийства. Убрать Казанцева мог кто угодно – например, обиженный им автор, решивший разыграть в реальной жизни сцену из собственного детективного романа, или конкурент. Но при чем здесь Вронский и серая «девятка»?

«Ну, во-первых, Вронский мог-таки приложить к этому руку, – подумал Глеб, задумчиво выпуская сигаретный дым в монитор, на котором красовалось прижизненное фото покойного издателя. – А во-вторых, кто-то из друзей и близких погибшего мог ошибочно обвинить Вронского в его смерти. Дыма без огня не бывает, а присутствие на всех допросах Вронского по этому делу его личного адвоката господина Фарино – это такой дым, что его трудно не заметить».

Мысленно поставив галочку напротив фамилии Казанцева, он двинулся дальше. Следующим по списку был Марат Валиев – фантастически везучий татарин, на заре девяностых приехавший на гастроли в Москву из родной Казани и каким-то чудом ухитрившийся не только выжить и заработать денег, но и осесть в столице. Это чудо звалось Александром Вронским. Обстоятельства их встречи были покрыты мраком забвения, но после этого знакомства двадцатилетний бритоголовый крепыш из далекой Казани сменил широченные штаны и телогрейку с припрятанным в рукаве металлическим прутом на деловой костюм, обзавелся модной прической и пластиковым кейсом и был зачислен в штат принадлежавшей Вронскому риэлтерской фирмы «Вся Москва».

Упомянутая фирма, как ни странно, существовала по сей день, и до недавнего времени Валиев являлся ее бессменным руководителем. С годами казанский браток основательно пообтесался и даже обзавелся модными и весьма дорогостоящими пристрастиями, одним из которых оказался дайвинг. Он успел понырять с аквалангом чуть ли не во всех морях и океанах планеты, прежде чем погиб во время одиночного погружения в таком не сулящем дайверам никаких сюрпризов водоеме, как Красное море. Его раздутый труп был обнаружен рано утром на пляже через три дня после исчезновения; видимых повреждений на теле не было, дыхательная трубка болталась на груди, но это ни о чем не говорило и ничего не объясняло: выпустить ее изо рта Валиев мог по тысяче причин, в том числе и после смерти.

С Валиевым Глебу было немного проще. Возглавляемую им риэлтерскую фирму по-прежнему контролировал Вронский, который вполне мог, уличив татарина в присвоении денег, прибегнуть к крутым мерам. Никакого уголовного дела по факту смерти, разумеется, не было и в помине, но фамилия адвоката Фарино, к удивлению Глеба, присутствовала и здесь. Лет пять назад Валиева привлекли к суду по обвинению в совращении малолетней, и Фарино выступал в его защиту – выступал, как всегда, блестяще, подтверждением чему стало закрытие дела ввиду отсутствия состава преступления.

Участие Фарино в том судебном процессе прямо указывало на то, что пять лет назад отношения между Вронским и Валиевым были просто прекрасными. А может быть, Вронский вывел своего подчиненного из-под удара просто затем, чтобы контролируемая им фирма не оказалась замешанной в грязном скандале? Как бы то ни было, убрать Валиева он мог, и кто-то из родных или земляков татарина мог, в свою очередь, захотеть расквитаться с обидчиком.

Еще одна воображаемая галочка заняла подобающее ей место напротив фамилии незадачливого дайвера. Последним в списке предполагаемых жертв Вронского значился некто Аркадий Витальевич Зайцев, в начале девяностых работавший управляющим принадлежавшей Вронскому сети платных общественных туалетов.

В отличие от своих соседей по списку, Зайцев не добился в жизни видимых успехов – сначала застрял в «туалетном» бизнесе, потом прогорел, а потом был уличен в педофилии, отдан под суд и от звонка до звонка отсидел причитавшиеся ему по приговору пять лет. Ввиду явной никчемности господина Зайцева в судебном процессе по его делу адвокат Фарино участия не принимал. После освобождения из колонии Зайцев одиноко проживал в принадлежащей ему однокомнатной квартирке в Ховрино, нигде не работал и, если верить соседям, злоупотреблял спиртным. Содержимым городских помоек он не интересовался, пустую стеклотару и прочий утиль не собирал, но какие-то деньги у него водились. Откуда они брались, никто не знал; Глеб предположил, что в данном случае речь могла идти о вульгарном шантаже. Возможно, Зайцев знал о своем бывшем шефе и компаньоне что-то такое, что тот предпочитал держать в секрете, и тянул из Вронского деньги. Тому это в конце концов надоело, и в один далеко не прекрасный день Зайцев непонятным образом очутился на пригородной железнодорожной платформе, откуда и сверзился прямиком под колеса проходившей мимо электрички. Если верить результатам вскрытия, был он при этом пьян, как сапожник, и это обстоятельство послужило единственным, хотя и не особенно убедительным, объяснением того, каким ветром его занесло на платформу дачного поселка, где ему было решительно нечего делать.

Глеб очень сомневался, что кто-то стал бы мстить могущественному Александру Вронскому за этот пропитанный алкоголем кусок навоза, но на всякий случай поставил галочку и напротив его фамилии.

Покончив с покойниками, которые то ли были жертвами Вронского, то ли не были, Глеб устало откинулся на спинку кресла, слил в чашку остаток остывшего кофе из колбы и закурил новую сигарету. Что-то в только что изученных документах беспокоило его, и это «что-то» не имело ни малейшего отношения к подозрениям в адрес Александра Леонидовича Вронского. Какая-то ускользнувшая от внимания деталь царапала подсознание, и Глеб, как ни бился, не мог понять, что это было.

Звонок мобильного телефона прервал его бесплодные размышления. Глеб проглотил холодную кофейную горечь, затянулся сигаретой и взял трубку. Сумерки за окном давно превратились в ночь, между планками жалюзи мерцала, дружески подмигивая ему, одинокая звезда, у которой хватило сил пробиться через электрическое зарево, мутным световым куполом накрывшее гигантский мегаполис.

– Чем занимаешься? – мигом разрушив еще не успевший толком родиться романтический настрой, послышался в трубке голос генерала Потапчука.

– Ищу жемчуг в навозной куче, – доложил Сиверов.

– И как успехи?

– Выяснил, что жемчуг не входит в ежедневный рацион свиней и крупного рогатого скота.

– А если без аллегорий?

– Если без аллегорий, то изучаю личные связи известного вам господина на предмет выяснения мотивов для личной мести.

Потапчук негромко покашлял, и в этом деликатном, в сторонку, кашле Глеб явственно различил неодобрение.

– По-моему, пустая затея, – озвучил свое мнение генерал.

– По-моему, тоже, – согласился Глеб. – Но эта версия все равно нуждается в проработке. А вдруг она верна?

– Ну-ну, – скептически произнес Федор Филиппович.

– А как ваши успехи? – спросил Глеб, вовремя вспомнивший, что нападение – лучшая форма защиты.

– Примерно так же, – подтверждая его догадку, признался генерал. – То есть никак. Я установил за нашим приятелем круглосуточное наблюдение.

– И?..

– И ничего. Никаких серых «девяток», вообще ничего, что хотя бы отдаленно напоминало слежку. Либо твой соперник по автомобильным гонкам уже узнал все, что ему было нужно, либо ты его спугнул.

– Либо он стал вести себя осторожнее, и ваша наружка его просто не видит, – предложил свой вариант Глеб.

– Ну-ну, – уже другим, строгим голосом повторил Потапчук. – Я своих людей не в детских яслях набираю!

– Я в курсе, – кротко произнес Сиверов, имевший некоторый опыт общения с теми, кого Федор Филиппович назвал «своими людьми», и оставшийся не лучшего мнения об их профессиональных навыках и умственных способностях.

– Ладно, – проворчал генерал, – продолжай свои изыскания. В конце концов, время работает на нас.

Он еще что-то говорил – кажется, прощался в свойственной ему ворчливо-язвительной манере, – но Глеб вдруг перестал его слышать. Он сидел, уставившись неподвижным взглядом в экран, и видел на нем всего одно слово – то самое, что перед звонком Федора Филипповича не давало ему покоя, тревожа, как засевшая прямо в мозгу заноза.

Потом он очнулся. Прижатая к уху трубка давно замолчала, на дисплее не было ничего, кроме дежурной заставки – разговор кончился, и генерал прервал соединение. Осознав это, Глеб отложил трубку на край стола, придвинул к себе исчирканный сделанными вкривь и вкось непонятными для постороннего заметками листок бумаги, взял шариковую ручку и написал слово, случайно бросившееся ему в глаза во время разговора с Потапчуком. Потом обвел его кривым небрежным овалом, заключив в некое подобие рамки, и, подумав секунду, пририсовал рядом три вопросительных знака.

Это слово было «педофилия». Утонувший в Красном море Валиев в ней подозревался и вышел сухим из воды только благодаря стараниям адвоката Фарино, а угодивший под электричку Зайцев, до которого Фарино и Вронскому явно не было дела, отсидел пять лет по тому же обвинению. Два из трех – недурно для начала, разве нет? Это могло оказаться простым совпадением, но тут явно было о чем подумать.

Марк Анатольевич Фарино, как созданный воображением обкурившегося коноплей художника-абстракциониста нелепый маятник, раскачивался над сверкающей гирляндами электрических огней пропастью. С этой высоты ночная Москва являла собой воистину захватывающее, незабываемое зрелище, которым Марк Анатольевич, увы, не мог насладиться в силу крайне неблагоприятных для него обстоятельств.

У него болела разбитая щека, болели голени; босые ступни заледенели на холодном ветру, который зло рвал одежду, добираясь до тела и прохватывая до костей с такой легкостью, словно Марк Анатольевич и вовсе не был одет. Жесткий, будто деревянный, монтажный пояс все сильнее врезался в тело под мышками; Фарино попытался, цепляясь руками за веревку, подтянуться повыше, чтобы хоть немного ослабить давление, но из этого ничего не вышло: прожив полвека, он так и научился как следует владеть своим телом. Гимнастика, не говоря уже об акробатике, всегда была за пределами его понимания. Кучерявый и толстый еврейский увалень, он был ни на что не годен в кулачной драке, зато с детства умел буквально парой метких, не в бровь, а в глаз замечаний стереть в порошок, смешать с грязью и выставить на осмеяние любого оппонента. В отрочестве эта способность неизменно приносила обильный урожай всевозможных неприятностей, зато потом именно она дала Марку Анатольевичу все, что он имел сейчас. В том числе, наверное, и вот эту веревку, и кажущуюся бездонной пропасть под ногами, в которую его, похоже, намеревались сбросить…

Не умея хотя бы раз подтянуться на перекладине или просто дать кому-нибудь в морду, своим серым веществом Марк Фарино всегда владел в совершенстве и управлял им с такой же легкостью, с какой цирковой акробат делает стойку на руках. Сейчас его тренированный мозг работал со скоростью оборонного суперкомпьютера, просчитывающего варианты нанесения превентивного ядерного удара, но выдаваемые им результаты пока были не совсем внятными и абсолютно неутешительными.

Ясно было, что он влип в неприятности, и еще яснее было, что неприятности эти ему организовал кто-то, прекрасно осведомленный об его предосудительной слабости к не достигшим половой зрелости подросткам мужского пола. Самый простой и предпочтительный во всех смыслах вариант сводился к тому, что сутенер Гена, прибыв по вызову и убедившись, что имеет дело с действительно богатым, да вдобавок еще и одиноким человеком, поддался искушению и взял его в заложники с целью получения денежного выкупа. В этом случае проблема решалась в два счета: сначала этот подонок получает свои деньги, а потом Вронский спускает с цепи службу безопасности, и от предприимчивого ублюдка остается мокрое место. Вот только…

Взгляд Марка Анатольевича скользнул вверх, к цеплявшимся за скользкую нейлоновую веревку ладоням. Перстни, которыми были унизаны его пальцы, по меркам уличного торговца живым товаром стоили целого состояния, да и в доме адвоката Фарино было чем поживиться. Да, вот именно, в доме! Какого дьявола похитителю понадобилось надрываться, втаскивая его сюда, когда в его распоряжении находился просторный, уютный, снабженный отличной звукоизоляцией дом? Там, за запертыми наглухо железными воротами, он мог пытать Марка Анатольевича хоть целую неделю, и никто, включая самого Вронского, не осмелился бы ему помешать: неприкосновенность своей частной жизни адвокат Фарино блюл свято, и об этом знала каждая собака.

Для банального киднепинга все это было чересчур сложно, трудоемко и громоздко. Хотя следовало признать, что психологический эффект получился просто ошеломляющий: даже теперь, немного придя в себя и убедившись, что веревка держит надежно, Марк Анатольевич побаивался разрыва сердца.

– Что происходит? – спросил он. В такой ситуации разговаривать следовало спокойно, негромко, умиротворяюще, но из-за того, что приходилось перекрикивать свист ветра, вопрос прозвучал как сердитый окрик. – Что вам угодно, молодой человек? Денег?

– Ты до сих пор меня не узнал, – констатировал похититель, подойдя ближе и остановившись на самом краю обрывающейся в пустоту бетонной площадки.

– А должен?

Уже задавая вопрос, Марк Анатольевич знал ответ: да, должен, иначе весь этот цирк не имеет смысла. Он вспомнил короткий диалог, предшествовавший описываемой сцене: «Вот так встреча!» – «Мы знакомы?» – «А то!..» И сразу же – слепящий удар в лицо, после которого он очнулся здесь, болтаясь в воздухе, как свиная туша на транспортере мясокомбината…

– Не просто должен, – подтверждая его догадку, сказал мнимый сутенер. – Обязан. Хотя, конечно, я сильно изменился с тех пор, как мы виделись последний раз… дядя Марк.

Марк Анатольевич вздрогнул. Дядей Марком его обычно называли мальчики. «Не надо, дядя Марк», – это в самом начале; «Спасибо, дядя Марк», – это потом, когда он отсчитывал в потную ладошку хрустящие купюры. Кто-то из родителей? Но он был предельно осторожен и никогда, никогда не доводил дело до выяснения отношений с родителями своих сексуальных игрушек. Следовательно, если это чей-то папаша, знать его в лицо Марк Анатольевич вовсе не обязан.

Так неужели же это один из его крестников – подросший, возмужавший и решивший, по всей видимости, что по малолетству чересчур дешево продал свою невинность?! Если придерживаться логики, так оно, скорее всего, и есть. Но тогда это должно было случиться… сколько же лет назад – пятнадцать, двадцать?

– Не трудись, – похлопывая по обтянутой черной кожаной перчаткой ладони сверкающим лезвием ножа, насмешливо произнес похититель, – все равно не вспомнишь. Память у тебя хорошая, профессиональная, но этот эпизод своей биографии ты, надо полагать, постарался забыть. Ничего, сейчас я тебе помогу. Валерка Торопов – такое словосочетание тебе ни о чем не напоминает?

Марк Фарино вздрогнул вторично, заставив опасно завибрировать консоль лебедки. Это словосочетание таки напоминало ему кое о чем, что, как верно подметил собеседник, он изо всех сил старался забыть на протяжении долгих двадцати лет.

– В-валера? – промямлил он и, взяв себя в руки, уже другим, чуть ли не радостным голосом воскликнул: – Валера, неужели это в самом деле ты?! Господи, да ведь мы же тебя давно похоронили!

– Кто бы сомневался, – хмыкнул Чиж. – После всего, что вы с дядюшкой тогда натворили, моя смерть наверняка была пределом ваших мечтаний.

– Ну, зачем ты так, Валера? – с мягким упреком произнес Марк Анатольевич. Он уже почти оправился от шока; как всякий стоящий упоминания адвокат, он считал своим главным оружием красноречие, и сейчас это любовно отточенное, идеально пригнанное по руке оружие медленно, как змея из-под гнилой коряги, заскользило из ножен. В голосе Марка Анатольевича сквозила легкая грусть по безвозвратно ушедшей молодости с ее безумствами и многочисленными ошибками, но внутри себя он был холоден, собран и деловит, как хирург перед ответственной операцией или профессиональный солдат перед сигналом к атаке. Ему предстояла смертельная схватка, из которой он должен был выйти победителем, если хотел жить. – Не надо так говорить, мальчик. Мы с Александром тогда действительно наломали дров, но знал бы ты, как он убивался, когда все это случилось! Как искал тебя по всей стране, сколько потратил времени, нервов, денег, в конце концов…

– И все это только для того, чтобы организовать еще одни похороны, – сказал Чиж.

Горло у него вдруг перехватило, и он до звона в ушах стиснул зубы, чтобы не сорваться на рыдающий вопль, не впасть в истерику, которая подкарауливала его столько лет. Он снова стоял в темном дворе, между песочницей и качелями, и, обернувшись через плечо, смотрел на ярко освещенный прямоугольник окна, на фоне которого выделялся четкий, будто вырезанный из черного картона, девичий силуэт. Женька стояла на подоконнике спиной к распахнутому настежь окну. Внизу, застонав тугой пружиной, открылась дверь подъезда, в тускло освещенном дверном проеме появилась шатающаяся, расхлюстанная фигура дяди Марка. Остановившись на крыльце, приятель дяди Саши вглядывался в темноту двора; «Валерка, беги!» – уже не в первый раз крикнула Женька, и он побежал, изо всех сил работая коленками и локтями, не зная, куда бежит, лишь бы оказаться как можно дальше от этого стыдного кошмара. «Не подходи, сволочь!» – взвизгнула у него за спиной сестра. «Куда, дура?! Стой!» – проревел в ответ пьяный голос дяди Саши, и, когда Валерка, добежав до угла соседнего дома, все-таки оглянулся, Женьки в окне уже не было…

– Ты был слишком мал и все неправильно понял, – сказал Фарино. – Вам никто не хотел зла, все вышло совершенно случайно…

– Случайно все выходит один раз, – перебил его Чиж. – Сгоряча, по пьянке – это да, это можно если не простить, то хотя бы понять. Оставим в покое моего дядюшку, его черед еще настанет. Но ты, лично, сколько раз приходил по ночам в мою комнату – восемь, десять? Короче говоря, не напрягайся, дядя Марк. Здесь не зал суда, твои адвокатские ужимки тут не помогут. Здесь нет присяжных заседателей, только ты и я. И мы оба знаем, как все было.

– Это не повод для умышленного убийства! – взвизгнул Марк Анатольевич.

– Еще какой повод, – возразил Чиж. – И не просто для умышленного, а для убийства, совершенного с особой жестокостью.

– Одумайся, Валера! Тебе это даром не пройдет, – предрек Фарино.

– Да неужели? – ухмыльнулся Чиж. – Спроси об этом своих приятелей – Казанцева, Зайцева и Валиева. Скоро вы встретитесь и получите отличную возможность потолковать о неотвратимости наказания. Они уже знают, что это такое, а через пару минут узнаешь и ты.

– Ты… Да ты маньяк! – ахнул Марк Анатольевич.

– Ничего подобного, – возразил Чиж. – Я просто убираю мусор.

– Валера, – взмолился Марк Анатольевич, – я тебя умоляю, опомнись! Неужели что-то изменится от того, что ты возьмешь на душу еще один грех? Клянусь, я сделаю для тебя все, что будет в моих силах. Я даже ничего не скажу Александру и сам займусь устройством твоей судьбы. У тебя будет все, о чем только можно мечтать…

– В том числе моя семья и мое безоблачное детство, – подсказал Чиж. – Твои друзья умирали не сразу. Каждый успел многое мне рассказать – о том, как вы делали бизнес, как отдыхали, развлекались… О том, как погибли наши родители, они тоже рассказали. Особенно этот казанский отморозок Валиев и алкаш Зайцев, которого вы с дядюшкой столько лет прикармливали, чтобы он держал язык за зубами. Я действительно был тогда слишком маленький и почти ничего не понимал, но время все расставило по своим местам. Я знаю, как они умерли, знаю, кто составил фальшивое завещание… О том, кто развалил следствие по делу о смерти моей сестры, я тоже знаю. Одного этого хватило бы, чтобы раздавить тебя, как гниду. Но были ведь еще и ночные визиты в мою комнату, помнишь?

– Не надо, Валера, – сказал Марк Анатольевич.

– Надо, – ответил Чиж и, повернувшись к нему спиной, двинулся к лебедке.

Свалившаяся с ноги адвоката замшевая домашняя туфля оказалась у него на пути, и он отфутболил ее в сторону, не замедляя шага. Удар получился знатный: туфля взмыла в воздух, стремительно пронеслась через площадку, ударилась об одну из опорных колонн, отскочила и, вращаясь, как бумеранг, беззвучно канула в черную пустоту. Фарино машинально проводил ее взглядом, подумав, что, вполне возможно, вот-вот последует за ней, а когда снова посмотрел на считавшегося пропавшим без вести племянника Вронского, тот уже был около лебедки. Нож по-прежнему блестел в его правой руке, и не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем он ему нужен.

Марк Анатольевич понял, что его время истекло, и предпринял последнюю отчаянную попытку спасения. Изворотливый ум профессионального юриста подсказал, что нужно делать, но обрюзгшее, никогда не отличавшееся силой и ловкостью тело оказалось ни на что не годным. Фарино задергался на конце веревки, извиваясь, как червяк, в попытках дотянуться до края перекрытия. Оно находилось слишком далеко, чтобы до него можно было просто достать рукой; для этого следовало раскачаться, как на качелях, но этот простенький фокус у Марка Анатольевича никак не получался.

Затем, скорее благодаря счастливой случайности, чем в результате его нечеловеческих усилий, веревка отклонилась от вертикали. Почувствовав и каким-то чудом ухитрившись подхватить и усилить это движение, Фарино качнулся вперед, отлетел назад (при этом сердце у него в груди сжалось и похолодело, пропустив удар), снова качнулся вперед, почти коснувшись кончиками унизанных перстнями пальцев шершавого бетона, но не коснулся и опять описал леденящую душу дугу над сверкающей электрическими огнями пропастью.

Чиж занял исходную позицию и обернулся в тот момент, когда адвокат Фарино в очередной раз попытался ухватиться за бетонный край перекрытия. Это ему почти удалось: золотые и платиновые перстни отчетливо проскрежетали по бетону, который только издалека казался ровным и гладким, пухлые, вечно потеющие, с любовно ухоженными ногтями пальцы соскользнули, оставив на грубых зазубринах бетонного ребра частички кожи и пару капелек крови, и Марк Анатольевич опять качнулся назад, в темноту, издав слабый крик боли.

– Публика ждет, будь смелей, акробат, – вспомнив Мистера Икс, напутствовал «дядю Марка» Чиж и полоснул ножом по натянутой, как струна, веревке.

Веревка лопнула с негромким треском. Ее конец хлестнул по блоку, заставив колесо бешено завертеться на оси, а затем стремительно и беззвучно исчез в темноте. Раскачивающееся, как маятник, тело в этот момент находилось в самой дальней точке траектории. Когда пуповина, связывающая его со стальной балкой консоли, оборвалась, оно вылетело, как из катапульты. Чиж услышал удаляющийся вопль. Крик оборвался задолго до того, как Марк Анатольевич достиг земли: он умер в полете, как, по слухам, это происходит с некоторыми птицами – например, со стрижами.

Снизу долетел глухой лязгающий удар, с едва слышным на таком расстоянии дробным звоном посыпалось разбитое стекло, и сейчас же включилась, огласив улицу своими потусторонними воплями, сирена автомобильной сигнализации.

– Пардон, – убирая сверкающий, как серебряное зеркало, клинок обратно в ножны, будничным тоном произнес Чиж. – Видит бог, я этого не хотел.

Сбегая по лестнице, он подумал, что все обошлось не так уж плохо: было бы гораздо хуже, если бы этот тяжеленный кабан в шелковом халате свалился не на припаркованную машину, а кому-нибудь на голову.

Начальник службы безопасности холдинга, которым управлял и практически единолично владел Александр Леонидович Вронский, был под стать своему работодателю. Сухопарый и невысокий, всего на полголовы выше низкорослого хозяина, Дмитрий Иванович Кривошеин производил впечатление кадрового военного, не так давно сменившего форменный китель на купленный в дорогом бутике цивильный пиджак. Так оно и было на самом деле, за исключением того, что во время прохождения воинской службы Дмитрий Иванович не так уж часто одевался по всей форме, отдавая предпочтение то пестрому полевому камуфляжу без знаков различия, то лохмотьям странствующего по горным тропам от кишлака к кишлаку дервиша, то строгому наряду сотрудника дипломатической миссии, неотличимому от того, в котором он щеголял сейчас.

Бесстрастное, с впалыми щеками и глубоко запавшими глазами лицо Дмитрия Ивановича Кривошеина украшал длинный, неправильно сросшийся шрам, намекавший, что его камуфляж далеко не всегда мог обмануть противника. Как-то раз, находясь в легком подпитии и оттого пребывая в благодушном настроении, Вронский спросил, может ли он в одиночку, голыми руками раскидать… ну, скажем, десять человек. «Раскидать – это вряд ли, – как всегда, безо всякого выражения ответил Кривошеин. – Остановить могу, но будут трупы. Десять – это слишком много, на мягкое обращение просто не останется времени». С огнестрельным и холодным оружием он творил настоящие чудеса, но главным его достоинством Александр Леонидович считал не мускулы, не рефлексы и не навыки профессионального убийцы, а мозги. Полковник запаса Кривошеин не просто умел и даже не любил, а ПРЕДПОЧИТАЛ думать – сначала думать, а уж потом действовать, даже если счет времени шел на секунды. Поскольку внутри его черепной коробки, как и у Марка Фарино, находилось нечто вроде мощного суперсовременного компьютера с фантастическим быстродействием, такая тактика себя оправдывала, и на памяти Александра Леонидовича начальника службы безопасности Кривошеина не удавалось переиграть никому.

Воспоминание о Фарино отозвалось где-то в глубине души неприятной, царапающей болью. Вронский до сегодняшнего дня и не подозревал, что в душе у него до сих пор сохранился живой, не ороговевший, ранимый участок. Теперь выяснилось, что, считая себя окончательно одеревеневшим изнутри, он ошибался: смерть Марка ранила его, и ранила больно. Впрочем, он знал, что боль вскоре пройдет («Все проходит», – сказал мудрец и был, разумеется, прав) и больше никогда не вернется. На месте затянувшейся раны образуется шрам – точь-в-точь такой, как на щеке у начальника службы безопасности Кривошеина, – и последний живой участок его души навсегда утратит чувствительность, превратившись в еще один уродливый, мозолистый нарост.

Да, Марк… Заключенный внутри его лысой головы «компьютер» расплескался по мостовой в радиусе полутора метров, и, поскольку данная субстанция не представляла никакого интереса для судебно-медицинской экспертизы, ее, не мудрствуя лукаво, смыли в ливневую канализацию мощной струей воды из поливальной машины.

Он поймал себя на том, что жалеет о деньгах, чересчур поспешно, как теперь выяснилось, переведенных на счет Фарино минувшим вечером. Мыслишка была мелкая, недостойная, но она обрадовала Александра Леонидовича, поскольку свидетельствовала о том, что рана уже начала затягиваться.

– Какие новости? – спросил он у Кривошеина.

Начальник службы безопасности едва заметно пожал плечами.

– Объявление, по которому он звонил, все еще висит на сайте, – доложил он, – но все попытки связаться с… гм… рекламодателем пока безрезультатны. Сетевой администратор утверждает, что такой электронный адрес не существует, а указанный в объявлении контактный телефон находится вне зоны доступа…

– На дне Москвы-реки, – уточнил Вронский. – Если бы там водилась рыба, и если бы рыбы знали пин-код, они бы вам ответили. Ты что, Дмитрий Иванович, всерьез рассчитывал, что этот тип будет спокойно сидеть на месте и ждать твоего звонка?

– Да нет, конечно, – просто ответил Кривошеин. – Просто я обязан отработать все возможные версии.

– Ну, тогда позвони в планетарий и узнай, не приземлялись ли этой ночью в Барвихе какие-нибудь пришельцы, – резко посоветовал Вронский. – Толку будет не больше, но, думаю, и не меньше, чем от звонков по этому объявлению.

– Виноват, – вежливо, но непреклонно возразил Кривошеин. – Толк от звонков есть. Данные, конечно, косвенные, но ведь ясно же, что, раз этот… э… деятель так неожиданно оказался недоступным, он либо причастен к убийству, либо что-то видел.

– Да, ясно, – согласился Вронский неприязненным, почти сварливым тоном. – Ясно даже и ежу. И это все, что ты мне можешь сказать? Ты, офицер внешней разведки! Мне нужны не твои глубокомысленные рассуждения, а та сволочь, что подняла руку на Марка!

– Ясно, – все тем же бесцветным, лишенным интонации, почти мертвым голосом повторил Кривошеин. – Ясно, что кто-то знал об его слабости и поймал его на это объявление, как на живца. Ясно, что он сам впустил убийцу в дом. И ясно, что убийца должен был очень сильно его ненавидеть, чтобы пойти на такие хлопоты, когда запросто мог пырнуть его ножом в живот, застрелить из пистолета, задушить или просто ударить по голове чем-нибудь тяжелым.

Вронский помолчал, думая над его словами. Накануне вечером Марк отправился домой, в Барвиху, весьма довольный жизнью и исполненный приятных предвкушений. А в первом часу ночи его обнаружили в центре Москвы… то есть не его обнаружили, а он сам обнаружился, со страшной силой обрушившись с темного ночного неба на крышу припаркованной неподалеку от строящегося небоскреба машины. Он был одет в хорошо знакомый Александру Леонидовичу шелковый халат и пижамные штаны; ноги его оказались босыми. При осмотре места происшествия в сотне метров от тела была обнаружена замшевая домашняя туфля сорок второго размера. Туфля была правая; ее левую товарку нашли во дворе дома Фарино в Барвихе неподалеку от ворот, из чего представителями следственных органов был сделан гениальный вывод, что обе принадлежали покойному.

Версия об ограблении полностью исключалась: из дома, как собственными глазами убедился Александр Леонидович, ничего не пропало, и даже перстни на руках у Марка были целы все до единого, хотя и деформировались при ударе о крышу автомобиля. Украшавший один из них сорокакаратовый бриллиант от этого удара выскочил из оправы и бесследно исчез («Волной смыло», – красноречиво цыкнув зубом, прокомментировал это исчезновение циничный, как все профессионалы, Кривошеин), но дела это никоим образом не меняло: то, что убийство было совершено ради самого убийства, а не ради выгоды, ни у кого не вызывало сомнений.

Способ его совершения вызывал у Вронского нервное содрогание. Странным и диким казалось не то, как умер Марк (в конце концов, смерть остается смертью, какое бы обличье она ни принимала; вопрос лишь в том, что именно и как долго придется терпеть, но это не так уж важно: когда точно знаешь, что конец неизбежен, можно и потерпеть), а то, на какой риск и воистину адские усилия пошел убийца, чтобы совершить задуманное. Ни одни подъемник в здании в это время суток не работал, и даже для того, чтобы задействовать использованную в качестве орудия убийства лебедку, преступнику пришлось взломать распределительный шкаф. По всему выходило, что убийца втащил Марка на тридцатый этаж на собственном горбу. Это означало, что Кривошеин прав: так рисковать, а главное, так вкалывать, чтобы всего-навсего лишить кого-то жизни, мог только человек, буквально задыхающийся от ненависти.

Он задумчиво почесал переносицу дужкой очков, которые начал тайком от рядовых сотрудников офиса носить в последнее время. Марка могли не любить и действительно не любили многие. Но не до такой же степени! В конце концов, он работал не прокурором, а адвокатом и никого не сажал в тюрьму. За что же ему так страшно отомстили?

Ответ мог быть только один, и Александр Леонидович его знал. К сожалению, а может быть, к счастью, его знал и Кривошеин. Поразмыслив, Вронский пришел к выводу, что это и впрямь хорошо: по крайней мере, ничего не придется объяснять. Не надо подбирать слова, не надо стесняться и гадать, как отреагирует на твои откровения собеседник. Собеседник и без тебя все знает, а стало быть, с ним можно разговаривать, как с врачом или священником. Конечно, врачи и священники тоже умеют болтать, особенно за деньги; неизвестно, как обходятся с такими болтунами в медицине и в религиозных конфессиях, но начальник службы безопасности, неосторожно распустивший язык, долго не проживет, и это Кривошеин тоже прекрасно знает.

– Родители? – нарочито нейтральным тоном предположил он.

В лице Кривошеина не дрогнул ни один мускул.

– Насколько мне известно, инцидентов с чьими-то родителями у Марка Анатольевича не происходило никогда, – слегка понизив голос, заявил он. – В последнее время имело место всего одно подобное происшествие, о котором вы, должно быть, осведомлены.

Александр Леонидович решил в интересах дела отбросить дипломатию.

– Да уж, осведомлен, – саркастически произнес он. – Ты хочешь сказать, что Марка… что он пострадал из-за меня?

– На самом деле я так не думаю, – признался Кривошеин. – Разрешите пояснить?

– Валяй, – разрешил Вронский.

– Отец девочки, о которой идет речь, на момент совершения преступления имеет железное алиби. Кроме того, он просто физически не мог этого сделать. Во-первых, в интернете он разбирается, как свинья в апельсинах. Во-вторых, Марк Анатольевич знал его в лицо и просто не впустил бы во двор. В-третьих, у него нет личного автомобиля, а нанимать для такого дела такси, согласитесь, как-то… В общем, я бы не стал. И, наконец, в-четвертых, этот самый отец – сущий мозгляк, шестьдесят восемь кило живого веса и все время кашляет – хронический бронхит на фоне тридцатилетнего стажа курения.

– Он мог кого-нибудь нанять.

– Не думаю. Он работает слесарем на ремонтно-механическом заводе, живет от зарплаты до зарплаты…

– Марк дал ему отступного, – напомнил Вронский. – Двадцать тысяч евро, если мне не изменяет память.

– Не двадцать, а пять, – поправил Кривошеин. – И не евро, а долларов.

– Как ты сказал?! – вскинулся Александр Леонидович. – Ах ты, жидовская мор… Гм, – спохватился он. – Ну, ладно, пусть пять. И что это доказывает? Да я в течение часа найду тебе отморозка, который согласится за тысячу укокошить кого угодно!

– Не думаю, – спокойно повторил Дмитрий Иванович. – За такие деньги вы наймете алкаша, который всего и может, что зарезать чью-нибудь восьмидесятилетнюю тещу. Да и то наследит, как корова в валенках, нанесет шестьдесят четыре удара кухонным ножом, а жертва при этом останется жива и уверенно его опознает… Профессионалы нынче берут дорого, а за такую, извините, чертову работу даже упомянутых вами двадцати тысяч евро, пожалуй, будет маловато. Я бы точно не взялся, разве что с сильной голодухи. И потом, вы – это вы, а слесарь с РМЗ – это слесарь с РМЗ. У ментов в каждой подворотне по три стукача, и попытка кого-то нанять для него со стопроцентной вероятностью кончилась бы разговором с переодетым оперативником. Да он, честно говоря, и не производит впечатления этакого горячего парня, для которого месть – священный долг. Если бы он бросил в окно офиса кирпич, я бы понял, а это… Нет, я бы на вашем месте о нем даже не вспоминал.

– А о ком бы ты вспоминал на моем месте?

Кривошеин кашлянул в кулак, пребывая в явном и решительно непонятном Александру Леонидовичу затруднении.

– Разрешите доложить соображения?

Иногда прорывавшаяся манера Кривошеина изъясняться суконными казарменными фразами неизменно забавляла Александра Леонидовича, но сейчас ему было не до веселья.

– А зачем я тебя позвал – лясы точить? – не особенно сдерживаясь, рыкнул он. – Докладывай, что ты там сообразил, внешняя разведка!

Начальник службы безопасности коснулся кончиками пальцев шрама на щеке, что обычно служило у него признаком сдерживаемого волнения или, быть может, раздражения. Впрочем, когда он заговорил, голос его звучал, как всегда, бесстрастно и ровно. Таким голосом мог бы разговаривать древний, времен застоя, автомат по продаже газированной воды: «Для получения воды с сиропом опустите в прорезь монету достоинством в три копейки. Для получения воды без сиропа опустите одну копейку. Для получения пятнадцати суток пните автомат ногой…»

– Казанцев. Валиев. Зайцев, – раздельно произнес Дмитрий Иванович. – Вот о ком я бы вспоминал на вашем месте.

Александр Леонидович дернул щекой. Разговор принимал неожиданный и не особенно приятный оборот. Впрочем, Кривошеин был не из тех, кто щеголяет своей осведомленностью исключительно ради того, чтобы произвести впечатление на окружающих. Раз уж он заговорил о том, чего ему, строго говоря, просто не полагалось знать, значит, у него на то имелись очень веские причины.

– Не понял, – строго произнес Александр Леонидович.

– Виноват, – сказал Кривошеин. – Если вы хотите, чтобы я продолжал, мне придется говорить прямо. И это может вам не понравиться.

– У нас тут не институт благородных девиц, – сквозь зубы напомнил Вронский. – Если у тебя на уме что-то дельное, говори, а если нет – нечего было заикаться о том, чего толком не знаешь…

– Толком – да, не знаю, – согласился Кривошеин. – Все упомянутые мной лица погибли при обстоятельствах, не исключающих возможности несчастного случая. Но мне представляется довольно многозначительным тот факт, что эти три смерти последовали одна за другой с промежутком в месяц – полтора. Официальное следствие не обратило на этот факт внимания, поскольку не смогло установить связи между этими людьми. То есть, не секрет, что все трое в свое время были с вами знакомы и работали на вас, но, поскольку вы были вне подозрений, этой связи не придали должного значения. И правильно сделали, потому что эта связь – не главное. Главное, что их связывало, это две вещи: склонность к педофилии и соучастие в убийстве супругов Тороповых – то есть вашего двоюродного брата и его жены.

На какое-то время в кабинете повисла звенящая, как после сочной оплеухи, тишина. Потом к Александру Леонидовичу вернулся дар речи, и он немедленно взорвался, как водородная бомба.

– Что?! – заорал он не своим голосом, и этот крик отозвался печальным звоном в подвесках хрустальной люстры. – Ты что несешь, полковник? Ты что, мать твою, себе позволяешь?!

У него были все основания для возмущения и даже, черт подери, праведного гнева. Да, спора нет, он сам разрешил Кривошеину говорить прямо. Но кто, пропади оно все пропадом, дал ему право вот так, вслух, прямо в глаза, называть вещи своими именами? Кто, скажите на милость, позволил ему копаться в прошлом своего работодателя?!

Кривошеин не изменился в лице и даже не переменил позы. Он, как и прежде, сидел в кресле, элегантно заложив ногу за ногу и держа руки на широких подлокотниках, но у Александра Леонидовича вдруг возникло ощущение, что начальник службы безопасности стоит перед ним по стойке «смирно», упрямо вздернув подбородок и спрятав глаза в тени надвинутой до самых бровей стальной каски.

– Разрешите быть свободным? – свойственным ему корректным до полной безжизненности тоном осведомился Кривошеин.

– Сидеть, – прорычал Вронский. – Сначала объясни, что ты имел в виду.

– Я имел в виду, что Марка Анатольевича связывало с этими тремя то же, что связывало их друг с другом. Те же две вещи. Или три, если принять во внимание близкое знакомство с вами. И еще я имел в виду, что Фарино – это уже совсем рядом, Александр Леонидович. Это уже не в соседний окоп, а прямиком в ваш, понимаете? – Он сделал короткую паузу. – Так я иду за расчетом?

– Погоди, – совладав с собой, спокойно и даже дружелюбно остановил его Вронский. – При чем тут расчет? За такие разговоры, если б я был дурак, тебе бы полагался расчет в девятимиллиметровой валюте. Не горячись, Дмитрий Иванович. Не надо брать с меня пример. Мне-то можно, я нынче нервный – друга у меня, понимаешь ли, убили. За всю жизнь случился один настоящий друг, и того… Эх!

Он порывисто поднялся с кресла, подошел к потайному бару, открыл его и, достав коньяк и две рюмки, вернулся к столу.

– И ведь что бесит, – продолжал он, вынимая пробку и аккуратно разливая коньяк по пузатым рюмкам. – Бесит даже не то, что его убили, а то, КАК убили. Будто дети развлекались, честное слово. Привязали на веревочку крысу или, там, лягушку, и ну с ней по двору бегать, над головой ее вертеть… А он, если хочешь знать, был умница! Другой такой головы днем с огнем не сыщешь. И как я теперь без него?.. А-а, чего там!.. Давай, что ли, помянем…

Они выпили, не чокаясь, и немного помолчали.

– Ты, Дмитрий Иванович, на меня не сердись, – сказал Вронский, когда стало ясно, что Кривошеин скорее откусит себе язык, чем заговорит первым. – Все это основательно выбило меня из колеи, а тут еще ты со своими разоблачениями… И как ты, скажи на милость, все это раскопал?

– Раскопал я далеко не все, – деликатно посасывая лимон, откликнулся Кривошеин. – Так, глухие отголоски… Вы тоже на меня не сердитесь, Александр Леонидович. Просто, когда на тебя возложена ответственность за, так сказать, оборону крепости, эту крепость надо досконально знать: где камешек расшатался и вот-вот вывалится, где крысы лаз прогрызли, где крыша течет, кто из солдат надежен, а кто только и ждет удобного момента, чтобы в кусты юркнуть… Вы можете со мной не согласиться – как говорится, вплоть до увольнения, но любой другой подход я считаю формальным и решительно неприемлемым. И поверьте, если бы не обстоятельства, я никогда и ни за что не сказал бы того, что сказал. Ни вам, ни кому бы то ни было еще.

– Понял, понял, – сказал Вронский. – Ценю. Благодарю. Сразу чувствуется настоящий профессионал. Так, говоришь, не все раскопал? То есть, если я правильно понял, у тебя ко мне имеются вопросы…

– Не без того, – деревянным голосом признал Кривошеин.

Александр Леонидович криво ухмыльнулся, вновь наполняя рюмки. Он знал, что Кривошеин умен, превосходно образован и обожает чтение, причем читает не что попало, а исключительно древних философов и классиков мировой художественной литературы. Его способность изъясняться на половине живых и мертвых языков планеты и мимикрировать хоть под члена любой из ныне здравствующих королевских семей не вызывала даже тени сомнения, но держаться он почему-то предпочитал, как заведующий складом вещевого довольствия прапорщик, застигнутый командиром дивизии за хищением солдатских портянок и хозяйственного мыла. Эта его манера безумно раздражала Александра Леонидовича, и ему, как обычно, стоило немалых трудов это раздражение подавить.

– Слушаю, – заслонив слегка перекосившееся от сдерживаемой злости лицо коньячной рюмкой, сказал он.

– Я не до конца понял, что произошло с вашими племянниками, – заявил бывший полковник внешней разведки. – Мне известно, что девочка погибла в результате несчастного случая, а мальчик каким-то образом пропал без вести. Но для пользы дела мне необходимо знать подробности. Поверьте, этот вопрос задан не из праздного любопытства.

Вронский вздохнул.

– А хочешь, открою военную тайну? – заговорщицким тоном произнес он. – Таким людям, как я, вопросов из праздного любопытства не задают. Даже самый бессмысленный ответ на самый тупой в мире вопрос, если он прозвучал из уст человека, чье состояние превышает хотя бы пару миллионов долларов, стоит приличных денег. Даже если кто-то задаст мне вопрос, а я вместо ответа плюну ему в рожу, описание этого процесса принесет потерпевшему кругленькую сумму. А если еще и с фотографиями – о-го-го! Честно говоря, плевок в рожу, если плюется человек моего круга, стоит дороже самого пространного и откровенного ответа. Кому нужны мои откровения? А вот плевок – это да, это новость, сенсация почти что… Так что выбирай, что тебе нужнее: информация или первые полосы во всех желтых газетенках России?

Кривошеин промолчал, по-прежнему глядя на него с подчеркнутым вниманием и всем своим видом выражая готовность слушать. Получилось у него, как всегда, очень красноречиво – пожалуй, он не сумел бы столь же исчерпывающим образом выразить свое мнение, даже если бы прямо в глаза обозвал Александра Леонидовича идиотом. Но извиняться перед ним Вронский не стал. Этот тип с малоподвижной, будто вырубленной из твердого дубового корня физиономией требовал от него подробного, обстоятельного признания. И не в том, что в детстве он воровал из буфета печенье или, скажем, с удовольствием поедал извлекаемых из носа козявок. Нет! Признаться следовало в таких вещах, как: а) педофилия и изнасилование несовершеннолетней, находившейся в тот момент под его опекой, и б) убийство упомянутой несовершеннолетней племянницы. Ну, или доведение до самоубийства. Как именно было дело, он помнил не слишком отчетливо, в тот вечер они с Марком основательно нагрузились дешевым ржаным виски, которое, судя по произведенному эффекту, вдобавок ко всему оказалось еще и поддельным. Смутно вспоминалось, что, бросаясь к окну с криком: «Куда, дура?! Стой!», – он испытывал сразу два взаимоисключающих желания: сдернуть соплячку с подоконника и, наоборот, столкнуть ее вниз, чтоб наперед знала, как устраивать демонстрации и шантажировать старших. А вот сама она упала, или он ей все-таки помог, Александр Леонидович, положа руку на сердце, не помнил. Или не хотел помнить, что, в сущности, одно и то же.

К списку деяний, в которых предлагал признаться Кривошеин, следовало добавить также соучастие в изнасиловании десятилетнего племянника. Сам он к мальчишке даже не прикасался, но и не мешал заниматься этим приятным делом Марку. Это продолжалось довольно долго, а потом настал тот вечер, когда девчонка исхитрилась выкрасть ключ и выпустила брата из квартиры. «Беги, Валерка!» – крикнула она, перед тем как выпасть из окна пятого этажа. И пацан убежал, да так далеко, что Александр Леонидович его больше никогда не видел.

И вот теперь ему, видите ли, вынь да положь подробности. Чего захотел! Может, тебе еще и диктофон презентовать? Или уж сразу видеокамеру?

Вообще-то, Кривошеин заслуживал доверия. Он не раз обстряпывал для хозяина куда более серьезные дела, чем то, о котором в данный момент шла речь, и был повязан с Вронским намертво – как говорится, ты на тот свет, и я вслед. Информация была нужна ему не для того, чтобы ею торговать, а лишь затем, чтобы разработать максимально эффективную стратегию поиска убийцы Марка. И все-таки исповедоваться перед ним Александр Леонидович не собирался.

– Хорошо, – сказал он после недолгого раздумья. – Ты знаешь, что я был опекуном двоюродных племянников. Отношения у нас, скажем так, не сложились. Однажды произошла ссора, девчонка забралась на подоконник, грозилась спрыгнуть. И сорвалась. Мальчику тогда было десять лет. Он испугался, убежал, и найти его не удалось.

– А как искали? – зачем-то спросил Кривошеин.

– Ну, как… Как обычно, как полагается: обратились с заявлением в милицию, дали описание внешности, особые приметы…

(Особых примет было – кот наплакал. Какие особые приметы могут быть у десятилетнего пацана? Родинка на левой ягодице, подсказал Марк, и плохо выбритый, пахнущий перегаром и тройным одеколоном мент странно на него посмотрел, прежде чем занести его слова в протокол.)

– Ясно, – сказал Кривошеин и красноречиво умолк.

Александр Леонидович отлично понял, что он имел в виду.

Если действительно хочешь найти человека, искать надо по-другому – даже сейчас, когда в стране начало устанавливаться некое подобие порядка, не говоря уже о девяностых, когда никакого порядка не было и в помине. Тогда подавать заявление в милицию было все равно, что кричать в водосточную трубу, но подать его все-таки следовало, чтобы соблюсти формальную процедуру и избежать неприятных вопросов, которых Александру Леонидовичу в те дни и так задавали слишком много.

– По факту смерти племянницы завели уголовное дело, – продолжал он. – Могли посадить, но Марк не подкачал. Он уже тогда был очень неплохим адвокатом, и дело закрыли, признав, что это был несчастный случай.

– А мальчик мог думать иначе? – спросил Кривошеин.

Вронский пожал плечами.

– Мог, – сказал он. – Мальчики вечно что-то придумывают, фантазия у них богатая… Погоди, – насторожился он, – ты к чему клонишь? Это же чушь, индийское кино!

– Да, – согласился Кривошеин, – сходство есть. Из дома дяди убегает десятилетний племянник, который… гм… мог думать, что дядя виноват в смерти его родителей и сестры. Что еще мог думать этот маленький фантазер, я не знаю, да меня это и не касается. Как вы справедливо заметили, воображение у них в этом возрасте богатое, даже чересчур богатое. И вот проходит что-то около двадцати лет. Мальчик, если выжил, за это время превратился во взрослого мужчину. Где он, что с ним – по-прежнему неизвестно, но знакомые его дяди, которых мальчик мог подозревать в причастности к придуманным им преступлениям, начинают умирать один за другим при довольно странных и загадочных обстоятельствах, наводящих на мысль об отлично продуманной и тщательно организованной мести… Да, Баливуд такой сюжет буквально с руками оторвал бы!

– Вот именно, – проворчал Александр Леонидович, подумав при этом, что выдвинутая Кривошеиным версия далеко не так абсурдна, как может показаться на первый взгляд.

В самом деле, теперь, после смерти Марка, из всей их тогдашней развеселой компании в живых остался только он, Александр Леонидович Вронский. Помнится, Марк как-то вскользь упомянул, что их старинные приятели и, чего греха таить, подельники – Юрка Казанцев, Маратик по кличке Татарин и этот на старости лет подавшийся в шантажисты пьянтос Аркашка Зайцев – умерли как-то странно. Разговор этот случился у них, сразу после того как пришло известие о смерти Зайцева. Чертов алкаш по пьяному делу угодил под электричку («Размножился делением», – прокомментировал это событие Марк, имея в виду, что Зайцева перерезало пополам точнехонько по талии); Вронского, которому до смерти надоело содержать этого мелкого шантажиста и периодически выслушивать по телефону его невнятные пьяные угрозы, такой поворот событий вполне устраивал, и он в тот раз просто отмахнулся, даже не подумав напрягать по этому поводу Кривошеина. Марк замолчал и более к этому разговору не возвращался, а теперь не стало и его. И Кривошеин прав: это уже не перелет-недолет, это – прямо в наш окоп…

И, если допустить на минутку, что мальчишка выжил и ничего не забыл, картинка получается весьма красноречивая и мрачная. Конечно, девять из десяти – да нет, пожалуй, даже девяносто девять из ста человек за двадцать лет остыли бы, успокоились и уговорили себя, что на самом деле все было совсем не так, как им почудилось по малолетству. И забыли. А если бы даже не забыли, что с того? Александр Вронский – это вам не кто попало, и воспитаннику какого-нибудь провинциального детдома до него просто не допрыгнуть: руки коротки.

Но один из сотни, пусть даже из тысячи, может оказаться слепленным из другого теста и, наплевав на трусливый лепет рассудка, отважиться на месть. И почему бы Валерке Торопову не оказаться этим одним? В конце концов, он одной с Александром Леонидовичем крови, а Александр Вронский обид не прощает…

Это, между прочим, означало, что смерть Марка Фарино – это еще не конец, а лишь промежуточный пункт вынашивавшегося на протяжении долгих двадцати лет плана. И, осознав это, Александр Леонидович Вронский сказал начальнику службы безопасности:

– Версия, надо признать, хоть и фантастическая, но жизнеспособная. Я бы даже сказал, перспективная. Что ж, работай. Только не упускай из виду другие возможные варианты.

Кажется, ему удалось ничем не выдать испуга.

Диспозиция была привычная: Глеб Сиверов возился со стоящей на столике у окна кофеваркой, а генерал Потапчук сидел в кресле спиной к упомянутому окну и, недовольно оттопырив нижнюю губу, копался в недрах своего неразлучного, уже изрядно потрепанного матерчатого портфеля.

За окном светило яркое полуденное солнце, сквозь приоткрытую раму в мансарду проникал теплый, пахнущий молодой листвой и разогретым асфальтом ветерок, который доносил отдаленный гул сплошным потоком катящихся по Новому Арбату автомобилей, чириканье пьяных от тепла и обилия пищи воробьев и заливистые, временами вдруг переходящие в скрипучее карканье, трели скворца, непостижимым образом залетевшего сюда, в центр шумного, насквозь пропахшего выхлопными газами мегаполиса. По жестяному карнизу, скрежеща коготками и утробно воркуя, бродили сексуально озабоченные голуби, кофеварка уютно сипела, распространяя щекочущий ноздри густой аромат; матово-серый экран выключенного компьютера был разлинован косыми полосками пробивающегося сквозь планки жалюзи солнечного света, в лучах которого, золотясь, танцевали пылинки.

– Организовать вам чайку, товарищ генерал? – не оборачиваясь, спросил Сиверов.

– Нет, – подумав, отказался Федор Филиппович. Он прекратил свои изыскания и застегнул портфель, не то не найдя искомого, не то, напротив, найдя, но передумав доставать. – Налей-ка ты мне лучше кофейку. Только чуть-чуть и не очень крепкого.

Глеб с сомнением посмотрел на кофеварку. Он готовил эспрессо – напиток, по густоте сравнимый со слегка разбавленным битумом, а по крепости – с тактическим ядерным зарядом ограниченного радиуса действия.

Кофеварка засипела громче, забулькала и начала извергаться, плюясь паром и горячими брызгами. Глеб дождался конца извержения, отлил немного кофе в крошечную фарфоровую чашечку, которую и поставил перед генералом, присовокупив стакан холодной воды.

– Надо чередовать глотки, – пояснил он. – Пусть лучше разбавится внутри, чем пить помои.

– Не учи ученого, – буркнул Федор Филиппович. – Я этот эспрессо пил, когда тебя еще и в проекте не было, мальчишка. – Он поднес чашку к лицу и, прикрыв глаза, с наслаждением втянул трепещущими ноздрями густой кофейный аромат. – Ах, хорошо! Ты себе не представляешь, какая порой берет тоска по таким простым вещам, как глоток кофе и сигарета… Ладно, – оборвал он себя, – рассказывай, каких таких жемчугов нарыл в своей навозной куче.

– Ну уж, жемчугов… – Глеб налил себе кофе и уселся в свободное кресло напротив генерала. – Так, больше по мелочи. Не думаю, что это нам что-нибудь даст, но проверить версию стоит.

Он коротко пересказал истории жизни и смерти покойных приятелей Вронского, вместе с которыми тот когда-то начинал свой бизнес. О педофилии он не упомянул: это вряд ли имело прямое отношение к преследующему Вронского таинственному незнакомцу на серой «девятке», а Федор Филиппович не любил лирических отступлений, справедливо полагая, что, когда сказать по делу нечего, лучше промолчать.

Теперь, после короткого освежающего сна, контрастного душа, нескольких чашек кофе и пары сигарет, сделанные ночью открытия и выводы уже не представлялись Глебу такими уж значительными. Он склонялся к мысли, что потратил время впустую, и был уверен, что Федор Филиппович не преминет ему на это указать. К его удивлению, генерал выслушал доклад внимательно, а когда Слепой замолчал, задумчиво потеребил кончик носа, хмыкнул и с непонятным выражением изрек:

– А интересное у нас с тобой получается кино, Глеб Петрович. Очень интересное! Ты не находишь?

– Признаться, нет, – честно ответил Глеб. – Жизнь такого человека, как Вронский – это же авантюрный роман с элементами детектива и жесткого порно. И на каждой странице этого романа остается кто-то, кого главный герой крепко обидел. Поводы недолюбливать его наверняка имеются у сотен людей, помимо друзей и родственников этой троицы…

– Да при чем тут их друзья и родственники! – нетерпеливо воскликнул генерал. – Ты что, голубчик, до сих пор ничего не знаешь? Вот дал бог агента, – добавил он упавшим голосом, поняв по лицу Глеба, что тот и впрямь не в курсе последних известий. – Ты что, прямо тут и ночевал?

Сиверов покаянно кивнул.

– И телевизор не включал?

На этот раз вместо кивка последовало отрицательное покачивание головой.

– Про газеты я не спрашиваю, сам их не читаю и другим не советую… Чем же ты здесь занимался?

– Изучал документы, – скучным голосом сообщил Глеб. – Сопоставлял данные, думал…

– Спал, – коротко обобщил Федор Филиппович. – И все на свете проспал.

Глеб покосился на выключенный компьютер. Упомянув о телевидении и газетах, генерал упустил из вида такой источник информации, как глобальная сеть. Вообще, сегодня Глеб по непонятным ему самому причинам впервые за последние несколько лет изменил давно укоренившейся и временами оказывавшейся весьма полезной привычке по утрам бегло просматривать новостные сайты. Между тем, судя по поведению Федора Филипповича, именно сегодня там было опубликовано что-то важное. Глеб поборол искушение немедленно включить компьютер и наверстать упущенное. Это было бы невежливо, да и Федор Филиппович, если счел новость действительно заслуживающей внимания и взял себе за труд на ней сосредоточиться, наверняка мог рассказать впятеро больше, чем все средства массовой информации на планете вместе взятые.

– Ладно, товарищ генерал, – вздохнул Глеб, – вы меня уже выпотрошили, ощипали и зажарили, можно подавать на стол. И что же я проспал?

Генерал сделал микроскопический глоток из чашки, с явным наслаждением почмокал губами, а затем в полном соответствии с правилами употребления эспрессо запил кофе холодной водой.

– Сегодня ночью убит адвокат Вронского, – сообщил он.

– Фарино?!

– Фарино, Фарино. Кстати, не понимаю, почему он с такой фамилией пошел в адвокаты. Я знавал троих Фарино, и все они по какому-то странному совпадению были врачами. И не просто врачами, а кардиологами.

– Это действительно странно, потому что его мать была врачом-кардиологом, – блеснул осведомленностью Слепой.

– Да ну?! Может, я и ее знал? Из тех троих, о ком я говорил, одна была женщиной. Очень милая, интеллигентная и грамотная особа, а уж жизней спасла столько, что и не сосчитаешь. Не понимаю, откуда у вполне приличных родителей берутся дети-подонки?

– Генетические мутации, – предположил Глеб. – Негативное воздействие окружающей среды. Так что там стряслось с нашим подонком? И, кстати, почему он подонок?

– А кто он, по-твоему – плюшевый зайка? Хороший адвокат, как и хороший репортер, просто обязан быть подонком, иначе в этой профессии карьеру не сделаешь. А Фарино был не просто хороший адвокат, а блестящий. А по поводу того, что с ним стряслось… С твоего позволения, я буду излагать события в хронологическом порядке, независимо от того, когда и в какой последовательности выяснялись отдельные детали.

Глеб молча развел руками, давая понять, что он весь внимание и что это вне его компетенции – позволять или не позволять что-либо генералу ФСБ.

– Так вот, – начал Федор Филиппович, – вчера вечером около двадцати двух часов господин Фарино сделал звонок с мобильного телефона на номер, впоследствии оказавшийся недоступным, зарегистрированный, как удалось выяснить, на имя несуществующего лица. Следствию довольно быстро удалось установить, что данный номер указан в частном объявлении, размещенном на одном из электронных сайтов. Объявление звучит примерно следующим образом: «Вы одиноки, но любите детей? Вам недостает общения с ними? Позвоните нам, и мы поможем вам снова погрузиться в чарующий мир детства!»

– О, черт, – сказал Сиверов, перед внутренним взором которого снова вспыхнуло выписанное огненными буквами слово «педофилия», но уже без вопросительных знаков. – Погрузиться?

– Вот именно. А глубина и продолжительность погружения зависят только от физических особенностей организма заказчика и его финансовых возможностей, – без необходимости уточнил генерал, и в его голосе Глеб с легким удивлением уловил нотки настоящей злости. Что ж, подумал он, у каждого из нас есть собственный список вещей, которые по каким-то причинам ранят больнее и глубже остальных. Это свойственно любому человеку, а генералы, даже генералы ФСБ, – тоже люди… – Сделав звонок, – продолжал Федор Филиппович, – господин адвокат занялся приготовлениями к погружению в чарующий мир детства. На столе в гостиной обнаружился отменно сервированный ужин, состоящий преимущественно из сладостей и экзотических фруктов, а в дисководе DVD-проигрывателя – компакт-диск с детской порнографией, судя по содержанию которого, господин Фарино отдавал предпочтение мальчикам.

Глеб понял, почему Федор Филиппович в начале разговора назвал Фарино подонком, но воздержался от комментариев, которые были явно излишними.

– Соседи видели, – продолжал Потапчук, – как около двадцати трех часов перед воротами дома Фарино в Барвихе остановился автомобиль… – Он сделал паузу. – Автомобиль «ВАЗ-2109» темно-серого цвета, с тонированными окнами.

Глеб ощутил легкое головокружение, когда мир вокруг него стремительно перевернулся с ног на голову – или, скорее, наоборот, с головы на ноги. Разрозненные, подвешенные в воздухе факты с негромким стуком осыпались вниз, и каждый падал на свое, предназначенное именно и только для него место.

– Черт возьми, – сказал Слепой, когда это множественное падение прекратилось, и изменившаяся картина мироздания приобрела более или менее законченный вид.

– Ворота открылись, – пропустив мимо ушей это бессмысленное замечание, снова заговорил генерал, – машина въехала во двор. Буквально через две минуты ворота открылись снова, машина выехала и удалилась в неизвестном направлении. Казалось бы, все ясно, не так ли? Доставил товар, получил деньги и отчалил… Но некоторое время спустя наш адвокат вместо чарующего мира детства очутился на тридцатом этаже строящегося высотного здания в районе Москва-Сити – точнее сказать, в воздухе на уровне тридцатого этажа, подвешенный к блоку строительной лебедки при помощи монтажного пояса и веревки. Он был в халате, пижамных штанах и одной туфле. Вторая потерялась еще во дворе, когда его грузили в машину. Судя по прижизненному кровоподтеку на лице, преступник с ним не церемонился: просто дал в морду и затолкал в багажник…

– Елки-палки, – вставил еще одну бессмысленную реплику весьма впечатленный этим рассказом Глеб. – До чего же неленивый парень! Тридцатый этаж… Видел я этого Фарино, в нем же добрых полтора центнера живого веса, и вряд ли он добровольно поднялся на эту верхотуру и позволил подвесить себя на веревочке, как воздушный шарик…

– Да, поработать ему пришлось, – согласился Федор Филиппович. – Ну, а дальше, я думаю, тебе уже и так все ясно. Видимо, там, наверху, состоялся какой-то разговор, иначе просто не стоило потеть, втаскивая этого кабана на тридцатый этаж, да еще без лифта. Потом веревку перерезали, и господина адвоката пришлось отскребать от машины, на крышу которой он спикировал из поднебесья. Машина, если тебе интересно, была застрахована. Вот, в общем-то, и все. Преступника, как ты понимаешь, никто не видел, и задержать его по горячим следам не удалось. Соображения имеются?

– Педофилия, – выпалил Глеб, даже не успев подумать над ответом.

– Что?

– Бывшие приятели и партнеры Вронского, о которых я вам говорил, Валиев и Зайцев, были уличенными педофилами. Валиева отмазал Фарино, а Зайцев за свои погружения в мир детства отмотал пять лет в колонии строгого режима. Оба погибли в результате несчастных случаев, которые вполне могли быть инсценированными. Возможно, третий приятель, Казанцев, был ягодкой с того же огорода, но чего не знаю, про то молчу. А теперь убит Фарино, которого связывало с первыми двумя то же, что роднило их между собой – педофилия и Вронский. Вот я и подумал: а что, если эта самая педофилия – не побочное обстоятельство, не дополнительный штрих к портрету потерпевшего, а мотив? Сексуальное насилие, особенно над детьми, мало кого оставляет равнодушным. С этим трудно смириться, это трудно забыть. За это могут отомстить, и отомстить жестоко.

– Просто уму непостижимо, в каком дерьме иногда приходится ковыряться за генеральскую зарплату, – доверительно сообщил Федор Филиппович. Он решительно отодвинул чашку, на дне которой плескался черный, как смола, недопитый кофе. С учетом того, что в чашку помещалась всего-то пара средних глотков, кофе он не столько попил, сколько понюхал. – Педофилия как мотив? Звучит как название статьи в журнале по судебной психологии, но почему бы и нет? Способ, которым расправились с Фарино, прямо указывает на месть, конкурентов так не убирают. И, кстати, мне, кажется, совсем недавно попадалось в сводках происшествий что-то похожее. Я распоряжусь, чтобы для тебя сделали подборку, вдруг обнаружится что-то полезное, какая-то связь… В общем, работай пока в этом направлении. Если выяснится, что этот твой ловкач на серой «девятке» охотился на Фарино из личной мести, это развяжет нам руки. Уберешь Вронского, как и планировалось, и будет нам кило халвы и небо в алмазах.

– А этот… мститель?

– А этот мститель, если он существует в действительности, а не является плодом твоего воображения, – не наш клиент. Экономических и политических основ государства он не подрывает, вот пускай его милиция и ловит, это как раз по их части. Вопросы есть?

– Да какие уж тут вопросы, – не кривя душой, ответил Глеб. – И без вопросов все понятно.

Ему действительно все было понятно, и он был согласен не только с тем, что Федор Филиппович произнес вслух, но и с тем, о чем генерал предпочел промолчать.

Угловатый, снаружи подчеркнуто, почти нарочито утилитарный, а внутри роскошный, как номер в пятизвездочном отеле, внедорожник «мерседес» остановился у крыльца приземистого, покрытого растрескавшейся и местами обвалившейся штукатуркой со следами побелки домика под почерневшей от старости, поросшей изумрудным мхом шиферной крышей.

Домик стоял справа от въездных ворот. Он пугливо жался к ограде, сторонясь соседства с крестами и могильными плитами, а два окошка с облупленными голубыми ставнями напоминали испуганно распахнутые глаза, как будто по ночам, когда на кладбище не оставалось живых людей, домик видел что-то такое, о чем хотел бы, но не мог рассказать по той простой причине, что дома не разговаривают.

Слева от входа к стене была приколочена доска объявлений, и ветерок, которым тянуло вдоль центральной аллеи, играл лохмотьями вылинявших от дождей, выгоревших на солнце бумажек, намертво присобаченных к доске густым, похожим на жирную сметану клеем ПВА.

Старое кладбище заросло высокими деревьями, яснее любых архивных документов говорившими об его возрасте. Оно располагалось за городской чертой, которая постепенно подбиралась все ближе, и здесь уже давно никого не хоронили: кладбище ждало, когда истечет отведенный срок. А когда это случится, когда умрут дети и внуки тех, кто здесь лежит, сюда придут бульдозеры – опрокинут ветхую кирпичную ограду, с торжествующим ревом переползут через обломки, сметут с фундамента домик с голубыми ставнями и пойдут дальше, валя старые березы и липы, опрокидывая покосившиеся кресты, кроша и втаптывая в землю стальными гусеницами растрескавшиеся, избитые непогодой надгробия…

Город надвигался, наползал со всех сторон, высылая в глубокие фланговые рейды железобетонные полки микрорайонов. Многоэтажные корпуса городской окраины уже обступили кладбище с трех сторон, белея в отдалении, как многочисленные корабли вражеской эскадры, берущей в кольцо осады маленький островок вечного покоя. И, глядя на них из окна стоящего перед крыльцом сторожки «мерседеса», Дмитрий Иванович Кривошеин думал о том, что словосочетание «вечный покой» – такая же ложь, как и все остальные слова, придуманные людьми себе в утешение. О каком вечном покое можно говорить, когда московская земля стоит едва ли не дороже золота?! Пока вокруг еще остались свободные площадки, застройщики и мэрия соблюдают хотя бы видимость приличий. А когда микрорайоны подберутся вплотную к кладбищенской ограде, на авансцену, как обычно, выйдет Его Величество Откат. О приличиях и каких-то там отведенных сроках моментально забудут, и никакие живые заслоны из скорбящих родственников, никакие судебные иски и гневные вопли в средствах массовой информации уже не остановят развернувшуюся в боевые порядки строительную технику.

Отогнав неуместно печальные размышления о том, что, если вечность и существует, то к роду человеческому это понятие не имеет ни малейшего отношения, начальник службы безопасности Вронского вышел из машины. Охранники Хомутов и Серегин (Хомут и Серго соответственно) присоединились к нему, держась по бокам и немного сзади. Водитель по кличке Лысый, чья голова действительно поблескивала на солнце, как бильярдный шар, остался в машине – закурил и, пристроив на ступице рулевого колеса газету, принялся разгадывать кроссворд, над которым, по наблюдениям Кривошеина, упорно бился уже вторую неделю подряд.

Изнутри кладбищенская контора выглядела еще более убого, чем снаружи, хотя это и казалось невозможным. Воздух здесь был сырой и затхлый, пахнущий плесенью, печной гарью, мышиным пометом и, что показалось Дмитрию Ивановичу хуже всего, церковным елеем, как будто где-то рядом, за фанерной перегородкой, лежал покойник. Подслеповатые, заросшие пыльной паутиной окошки с трудом пропускали дневной свет, потолок угрожающе провис посередине, а засаленная личность, которая в момент их прихода возилась в углу, переставляя с места на место какие-то грабли и лопаты, выглядела как один из здешних постоянных обитателей, которому надоело лежать в гробу и захотелось поразмяться.

Все это тоскливое, почти нарочитое убожество служило очередным (и совершенно излишним) свидетельством способности рода человеческого превращать в пошлый и тягостный фарс даже такое грозное и напрямую касающееся всех и каждого явление, как смерть. Неожиданно глубоко впечатленный увиденным, Дмитрий Иванович прямо на ходу изменил заранее продуманный план беседы, направленный на то, чтобы вынудить представителя местной администрации сделать бесплатно то, за что он привык получать абсолютно незаслуженную мзду. Не дав себе труда хотя бы поздороваться, он выложил на испещренный предательскими липкими кругами стол новенькую, без морщин и сгибов купюру.

– Журнал учета захоронений, – отрывисто потребовал он.

(«Здравствуйте, уважаемый. Я приехал издалека, ищу могилу родственника. Он похоронен где-то здесь, так не могли бы вы мне помочь? В конце концов, это ваша прямая обязанность, вам за это зарплату выдают…» Так, примерно, это должно было звучать, но Дмитрий Иванович избрал более короткий путь, поскольку испытывал непреодолимое желание поскорее отсюда выбраться.)

Вопреки ожиданиям Кривошеина, засаленный представитель кладбищенской администрации (сторож, а может быть, директор) не кинулся со всех ног выполнять его облеченную в форму приказа просьбу. Вместо этого он взял со стола купюру и, поместив ее между окном и своими слезящимися органами зрения, придирчиво рассмотрел на просвет.

– Вот урод, – негромко, но вполне отчетливо произнес за спиной у Дмитрия Ивановича прямодушный Хомут.

– За какой год? – деловито убирая деньги в карман грязного синего халата, поинтересовался засаленный гражданин. Реплику Хомута он проигнорировал, и это никого из присутствующих не удивило. Попробовал бы он ответить!

– Девяносто первый, – сказал Кривошеин.

Засаленный позвенел увесистой, килограмма на полтора, связкой ключей, выбрал из нее нужный и отпер приткнувшийся в уголке облупленный несгораемый шкаф. Наблюдая за его действиями, Дмитрий Иванович поневоле терялся в догадках: откуда у него столько ключей, от каких таких замков? В конце концов он пришел к выводу, что засаленный страдает запущенной формой синдрома Плюшкина, и выбросил эту ерунду из головы.

Порывшись в темных недрах шкафа, предмет его размышлений вернулся к столу, держа в руках толстую книгу учета в картонной обложке, такую же потрепанную и засаленную, как он сам.

– Фамилия? – деловито спросил он.

– Журнал отдай, – неприязненно пробасил откуда-то из-под самого потолка немногословный и, как всегда, предельно конкретный Серго.

Засаленный пару раз мигнул в его сторону бесцветными гляделками и беспрекословно протянул журнал – не Серго, естественно, а Дмитрию Ивановичу. Кривошеин взглядом указал на стол и, когда этот безмолвный приказ был выполнен, принялся брезгливо, самыми кончиками пальцев, листать страницы.

– На меня смотри, – сказал засаленному Хомут.

– Зачем?

– На меня смотри, я сказал! Зачем, зачем… Фокус тебе покажу! «Накройся ногами» называется. Видал когда-нибудь?

На провокационный вопрос засаленный благоразумно не ответил, но в журнал подсматривать перестал. Кривошеин бросил на Хомута короткий одобрительный взгляд и вернулся к изучению записей.

Записи, как и следовало ожидать, шли по месяцам. Дмитрию Ивановичу нужен был май, и, листая пожелтевшие, затрепанные по краям страницы, он подумал, что пацану повезло: он получил отличную, прямо как по заказу, фору по времени. Конец мая, июнь, июль, август, почти весь сентябрь – без малого полгода отличной, теплой погоды и подножного корма на то, чтобы освоиться на улице, обзавестись необходимыми навыками и подыскать теплое местечко для зимовки.

– Схему участков, – ведя указательным пальцем сверху вниз по странице, коротко потребовал он.

– Мухой, – продублировал его распоряжение Серго.

Развернутая схема, шурша, легла на стол рядом с журналом. Кривошеин скользнул пальцем по нужной строчке, повел палец дальше, перевернул страницу, другую и захлопнул журнал. Богатый опыт чтения топографических карт помог ему буквально одним взглядом отыскать участок номер восемнадцать и понять, как туда добраться. Брезгливо вытирая пальцы носовым платком, он подумал, не задать ли засаленному пару-тройку вопросов, но решил, что это бессмысленно: этому типу явно было на все наплевать с высокого дерева, и он вряд ли мог послужить источником полезной информации. Годами, небось, не вылезает из этой клопиной норы, чтобы, не дай бог, не пропустить очередного потенциального взяткодателя. Где уж ему знать, что творится на вверенном его попечению объекте!

Бросив поверх схемы еще одну купюру того же достоинства, Дмитрий Иванович молча двинулся к выходу.

– До свидания, – вежливо попрощался Хомут, умевший, когда хотел, быть ироничным до ядовитости.

– Станешь трепаться – ноги прострелю, – пообещал Серго.

Боковая аллея, служившая северной границей восемнадцатого участка, оказалась чересчур узкой для автомобиля, и дальше они пошли пешком. Серго нес новенький, только что из магазина, черный полиэтиленовый пакет, сквозь который проступали прямоугольные очертания небольшой коробки. Вокруг них был хаос разнокалиберных оградок, покосившихся надгробий, пожелтевших эмалевых медальонов, разросшегося шиповника и одичавших, задушенных сорняками клумб. Над цветами, басовито жужжа, вились толстые мохнатые шмели, в высокой траве прыгали и копошились маленькие серые кузнечики. Кое-где в бурьяне виднелись обтрепанные, облезшие до ржавого каркаса искусственные венки. Пасха в этом году была ранней, и день поминовения усопших, Радуница, прошел почти полтора месяца назад, в начале аномально теплого апреля. Несмотря на это, следов недавнего человеческого присутствия вокруг почти не наблюдалось, и бывший полковник внешней разведки Кривошеин про себя отметил этот факт как весьма красноречивый. Тем, кто предает забвению своих мертвых, наплевать и на живых – вот как обстоит дело, если называть вещи своими именами. А общество, в котором всем на всех наплевать, здоровым не назовешь…

Он внимательно вглядывался в надгробия, читая имена и фамилии, но первым нужное захоронение заметил глазастый Хомут.

– Вон оно, вон! – с неуместным торжеством в голосе закричал он, указывая куда-то в самую гущу свойственной большинству российских кладбищ убогой неразберихи вытянутой во всю длину ручищей. – Тороповы, верно?

– Верно, – сказал Дмитрий Иванович, старательно и безрезультатно шаря глазами по частоколу дешевых бетонных обелисков и ржавых православных крестов. – Не вижу, веди.

– Да вон же оно, – уже нормальным голосом повторил Хомут и, сойдя с аллеи, начал боком протискиваться через узкий, неизвестно на кого рассчитанный, лабиринт разновысоких, побитых ржавчиной и утонувших в спутанной прошлогодней траве оградок.

– Молодец. Возьми с полки пирожок, – вполголоса напутствовал его ревнивый Серго.

Дмитрий Иванович последовал за Хомутом и где-то на полпути, наконец, разглядел то, чего не замечал до сих пор: стоящие внутри низенькой железной оградки в полуметре друг от друга надгробия, утопающие в живых цветах – как распустившихся на любовно ухоженных клумбах, так и уже увядших, принесенных сюда, по всей видимости, с неделю назад.

Надгробий было два. Одно из них было широкое (некий шутник, ныне тоже покойный, называл такие надгробия двуспальными); на нем помещались два портрета, мужской и женский, и две надписи: «Торопова Людмила Сергеевна» и «Торопов Николай Георгиевич». Второе было вдвое уже, и надпись на нем гласила: «Торопова Евгения Николаевна. 12.09.1978–23.05.1991».

Дмитрий Иванович вгляделся в фотографию на уже слегка пожелтевшем медальоне. В свои тринадцать лет Евгения Николаевна Торопова была хороша и обещала со временем стать еще лучше – обещала, но не стала, шагнув в вечную юность из окна пятого этажа. (Кутузовский проспект, «сталинка» – то есть, считай, с шестого. И на асфальт. Черт!)

Густые локоны, на фотографии казавшиеся черными, а в жизни, наверное, каштановые, шелковистые; прямой, с легким вызовом взгляд больших, осененных пушистыми ресницами глаз, короткий прямой нос, великолепно очерченные губы, нежный овал лица… У Дмитрия Ивановича вдруг возникло странное ощущение: ему показалось, что все это он уже где-то видел. И он вспомнил, откуда ему знакомо лицо давно умершей и никогда не встречавшейся с ним девочки, за мгновение до того, как простодушный Хомут громко, на все кладбище, с неимоверным удивлением воскликнул:

– Э! Да это ж та самая коза из Химок, из-за которой боссу чуть срок не припаяли! Зуб даю, она!

– Рот закрой, – вполголоса посоветовал Серго, который реагировал чуточку медленнее, но зато соображал гораздо лучше, чем Хомут.

– А чего? – взяв на полтона ниже, но так и не вняв доброму совету, упрямился Хомут. – Ну, она ведь! Хотя погоди-ка… Семьдесят восьмой – девяносто первый… Девяносто первый? Что за хрень?!

В его голосе звучало искреннее возмущение человека, от нечего делать открывшего школьный учебник по природоведению и случайно наткнувшегося на выделенное жирным курсивом утверждение, что Земля имеет форму куба.

– Некромантия, – зловещим голосом объяснил Серго.

– Молчать, – не оборачиваясь, негромко произнес Дмитрий Иванович, и у него за спиной воцарилась подобающая случаю тишина.

Дмитрий Иванович смотрел на фотографию, и постепенно, по мере того как он находил мелкие отличия, наваждение отступало. Продолжая сравнивать и поражаться сходству, он подумал, что подавляющее большинство людей рано или поздно себя выдает. Это случается даже с теми, кто прошел специальную подготовку и способен обмануть детектор лжи. А те, кто такой подготовки не прошел, выдают себя практически всегда, будь они хоть семи пядей во лбу.

Как начальнику службы безопасности ему несколько раз доводилось видеть малолетних пассий господина Вронского. Все они были, можно сказать, на одно лицо, и теперь Дмитрий Иванович понимал, почему: это лицо смотрело на него с приклеенного к скромному кладбищенскому памятнику из фальшивого гранита медальона. Кто-то из них походил на Женю Торопову больше, кто-то меньше, но сходство присутствовало всегда. А последняя, из-за которой пришлось слегка напрячься покойному Марку Анатольевичу Фарино, и впрямь казалась клоном двоюродной племянницы Александра Леонидовича. Это лишний раз подтверждало догадку Кривошеина по поводу причин упомянутой Вронским ссоры, в результате которой изображенная на фотографии тринадцатилетняя девочка так и не стала сногсшибательной красоты женщиной, а его десятилетний племянник убежал из дома и пропал без вести. Еще бы ему не убежать! Ведь там был Фарино, а Марка Анатольевича девочки никогда не интересовали…

И после этого они еще хотят, чтобы их не убивали. Ну-ну.

Он сделал над собой усилие и выключил посторонние мысли, как радио: щелк! Он был профессионал, а профессионалам эмоции противопоказаны – по крайней мере, в рабочее время.

Могилы выглядели ухоженными, и не просто ухоженными, а ухоженными любовно. Если бы Вронский нанимал кого-то, чтобы за ними следить, начальник службы безопасности наверняка был бы в курсе. Но Дмитрий Иванович такой информации не получал, из чего следовало, что Вронский тут ни при чем. Да он, пожалуй, не сумеет найти могилы своих родных, даже если от этого будет зависеть его собственная жизнь…

Догадка оказалась верной. Да, собственно, это была и не догадка, а старый фокус, придуманный в незапамятные времена кем-то другим. Еще в начале девяностых, когда на российского читателя хлынул поток запрещенной некогда литературы, Дмитрий Иванович прочел автобиографическую повесть писателя Конецкого, в свое время успевшего хватить шилом патоки в сталинских лагерях. В повести описывался остроумный способ побега: заключенные, задействованные в оформлении лагерного клуба, соорудили фальшивую стенку из холста и наклеенных на него деревянных реек, которую затем укрепили на небольшом расстоянии от торцовой стены порожнего товарного вагона. Автор забрался в узкое пространство между настоящей и фальшивой стенками и благополучно покинул зону – покинул только затем, чтобы через некоторое время быть арестованным на могиле матери. Метод некрасивый, но действенный, особенно когда приходится иметь дело с порядочными людьми, чтящими память усопших…

Дмитрий Иванович невесело усмехнулся своим мыслям: в кои-то веки повстречался порядочный человек, и тот убийца! И не просто убийца, а самый настоящий маньяк, повредившийся рассудком на почве перенесенной в детстве тяжелой психологической травмы…

– Камеру, – коротко скомандовал он, и Серго сейчас же зашуршал пакетом.

Извлеченная из картонной упаковки миниатюрная передающая камера была аккуратно помещена у подножия одного из надгробий и замаскирована увядшими цветами. Маскировка, конечно, была аховая: в очередной раз явившись, чтобы навести здесь порядок, повзрослевший племяш Вронского непременно на нее наткнется и все поймет. Но будет уже поздно: от ограды до этого места по прямой полторы минуты спокойной ходьбы, кладбище оцепят в два счета, и парень уже никуда не уйдет…

– Первый, Первый, я Могила, – уже откровенно дурачась, сказал в микрофон рации Хомут. – Аппаратура установлена, подтвердите получение изображения.

– Есть изображение, картинка устойчивая, – послышался ответный хрип из динамика.

Нашпигованный электроникой микроавтобус стоял на обочине проселочной дороги приблизительно в полукилометре отсюда, и ему предстояло оставаться там до тех пор, пока Валерий Торопов не угодит в расставленную для него ловушку.

– Что наблюдаете? – продолжал засорять эфир не ко времени развеселившийся Хомут, показывая камере кулак с отставленным средним пальцем.

– Было у старика три сына: двое умных, а третий – Хомут, – прохрипела рация.

Довольный собой Хомут коротко ржанул и дал отбой. Дмитрий Иванович нашел в себе силы промолчать.

На обратном пути он думал о своем нынешнем хозяине, Вронском. Лицо погибшей девочки неотступно маячило перед глазами, все время норовя направить мысли в неправильное, тупиковое русло. Время красивых жестов и благородных поступков давно миновало, да и было ли оно когда-нибудь, это время? Да, Вронский – мерзавец, но кто нынче без греха? Добрые, щедрые и порядочные люди в олигархи не выбиваются – им мешают как раз те положительные качества, за которые их ценят окружающие. Ценят и превозносят до небес, а сами так и норовят залезть к нему, доброму и щедрому, в карман или втихаря переспать с его женой – чего там, даже если заметит, все равно ничего страшного не случится, он ведь у нас добрый и, главное, порядочный…

А те, кто наверху, принципиально ничем друг от друга не отличаются. Потому что поверху всегда и везде плавает одно и то же… Все они хороши, но они платят, и платят прилично. И если ты ценишь себя как профессионала и привык получать за свой нелегкий труд достойную плату, выбор у тебя невелик. Или тот кусок дерьма, или этот, вот и весь твой выбор, если уж говорить начистоту.

Профессия у отставного полковника внешней разведки Кривошеина хорошая, высокооплачиваемая, но, как ни крути, беспокойная. Как бы долго ни длился период затишья, наполненный простыми будничными заботами, рано или поздно все равно придется снова влезть в походные сапоги и замарать руки, а заодно и совесть. И если каждый раз, когда наступает такой момент, восклицать: «Фу, бяка!», и кидаться на поиски нового места работы, очень скоро тебя отовсюду начнут гнать прямо с порога, как шелудивого пса. И будут, что характерно, правы.

Стало быть, одно из двух: или ступай в дворники, или делай свое дело и не смей морщиться. Можно подумать, когда носил погоны, ты всегда оставался белым и пушистым! А сожженные дотла кишлаки? А размазанные гусеницами по дороге бабы и ребятишки? А забитые насмерть прикладами пленные боевики? А снайперша-латышка, которую сутки напролет зверски насиловали всей ротой (и пусть скажет спасибо, что не всем батальоном), а потом, истерзанную, полуживую, утопили в солдатском нужнике? Где она была тогда, твоя хваленая совесть? Поднял бы полк и повел через всю Россию на Кремль – справедливость восстанавливать, царапинки на своей совести языком зализывать… Но ведь не поднял же и не повел! А почему? Потому что знал: так надо. Лес рубят – щепки летят, по-другому в этой жизни не бывает…

За спиной у него Серго негромко, но вдохновенно объяснял Хомуту, что такое некромантия, восполняя зияющие пробелы в своих знаниях за счет богатого не по уму воображения. Оказалось, он знает даже такие слова, как суккуб и инкуб; по его выходило, что это демоны похоти, женского и мужского пола соответственно, являющиеся смертным, чтобы навек погубить их душу посредством ураганного секса. В полном соответствии с этой теорией изобретательный Серго серьезным, чуть ли не скорбным тоном утверждал, что проживающая в Химках дочка слесаря с ремонтно-механического завода суть не что иное, как суккуб – прикинувшийся невинным ребенком демон, потерпевший крах исключительно благодаря тому, что Марк Анатольевич, земля ему пухом, вовремя догадался окатить его святой водой…

Приземленный Хомут в эти сказки не верил; Серго небезосновательно пенял ему на узость кругозора и отсылал в библиотеку – для начала хотя бы в детскую. «Да пошел ты!» – обиженно гудел никогда не блиставший богатством и разнообразием аргументации Хомут.

Дмитрий Иванович слушал этот бред полных три минуты, но потом его терпение лопнуло.

– Бога побойтесь, – обернувшись через плечо, вполголоса произнес он. – Кладбище все-таки, черт бы вас побрал.

В наступившей тишине они дошли до машины и заняли свои места. Соскучившийся Лысый с готовностью убрал в бардачок кроссворд и завел двигатель. При этом Кривошеин краем глаза заметил старательно вписанное в клеточки крупными печатными буквами слово «ПЛАЩЬ» и искренне посочувствовал Лысому, которому в ближайшее время предстояло измыслить существительное, начинающееся с мягкого знака. «Мерседес» сорвался с места, обдав приземистый домик с голубыми ставнями густыми клубами пыли, и устремился туда, где на фоне пронзительно-синего неба белели разлинованные секциями застекленных лоджий корпуса недавно возведенного окраинного микрорайона.

Району уже который год подряд хронически не везло на прокуроров. По неизвестным науке причинам на эту должность неизменно назначали сотрудников предпенсионного возраста, мечтавших только об одном: дотянуть до пенсии в тишине и покое, без громких дел, скандалов, разносов и, упаси бог, наложенных в официальном порядке взысканий. Нынешний прокурор отличался от своего предшественника разве что тем, что вместо сверкающей лысины щеголял густой, плотностью подозрительно напоминающей парик, снежно-белой шевелюрой.

– Вы мне это бросьте, Андрей Николаевич, – увещевательным тоном говорил он. – От кого-кого, а от вас, ей-богу, не ожидал. Вы же серьезный, перспективный работник, я вас сослуживцам в пример ставлю, и вдруг такой фортель! Соскучились, прославиться захотелось? Сомневаюсь, вы чересчур умны, чтобы пытаться построить карьеру на дешевой сенсации. Так откуда эти странные фантазии?

– Это не фантазии, – уныло, поскольку произносил это уже далеко не в первый раз, возразил Андрей Кузнецов. – Это факты. И, если вы внимательно…

– Прекратите, Андрей Николаевич! – Скромно украшенная обручальным кольцом холеная белая ладонь несильно хлопнула по матовой крышке стола. – Вы либо заблуждаетесь, что с учетом вашей молодости вполне простительно, либо сознательно пытаетесь навязать мне свою точку зрения – смею заметить, весьма и весьма далекую от истинного положения вещей. А это уже достойно всяческого порицания, и не только. Нет, подумать только: никто не замечает серии прямо у себя под носом, а следователь Кузнецов ее, видите ли, разглядел! Еще неделя-другая, и он вычислит и лично арестует кровавого маньяка… Вы уже наметили кого-нибудь на эту роль?

Андрей вздохнул: все было ясно.

– Нет, – сказал он. – Я пока в творческом поиске.

– Вы мне это прекратите, – сказал прокурор, утирая со лба несуществующий пот белоснежным носовым платком с синей каемкой и, как показалось Андрею, даже с именным вензелем в уголке. – Он еще и шутки шутит! Иронизирует он, видите ли! Поверьте, я понимаю и отчасти даже разделяю ваши чувства. Молодость, честолюбивые амбиции, жажда признания… Но посудите сами, это же не версия, а роман! Дешевый покетбук в пестрой бумажной обложке, и больше ничего. Где вы видели серийного убийцу, который охотился бы на здоровых, успешных, наконец, просто сильных мужчин? Где характерный почерк? Где мотив, наконец?

– О мотиве я уже говорил, – упрямо набычившись, сказал Кузнецов. – Возьмите два последних случая: адвокат Фарино и этот беглый дедушка, Панарин. Оба были педофилами, и обоих убили с особой жестокостью: одного подвесили на стометровой высоте и обрезали веревку, а другого живьем, в полном сознании посадили на кол. Разве это не почерк, пусть и довольно своеобразный?

Прокурор недовольно пожевал морщинистыми, как у древней старухи, губами.

– Хотелось бы заметить, – в своей неизменно корректной манере произнес он, – что упомянутые вами убийства произошли за пределами нашего района, и оба потерпевших никогда не были зарегистрированы на нашей территории. А если где-нибудь в штате Айова кто-то трижды переедет сенокосилкой фермера, посягнувшего на собственную дочь, вы и этот случай внесете в свой список?

Андрей Кузнецов понял, что пришла пора трубить отбой. Заговорив о территориальных границах, начальство пустило в ход тяжелую артиллерию, а это означало, что атака захлебнулась. Мысленно пообещав себе, что эта атака не последняя, Кузнецов встал, всем своим видом демонстрируя если не раскаяние, то, по крайней мере, готовность к беспрекословному повиновению.

– Надеюсь, мы обойдемся без личных обид, – правильно расценив его движение, благодушно изрек прокурор. – Вы должны знать и помнить, что я вас ценю и уважаю. Поверьте, Андрей, я сейчас говорю совершенно искренне. Вы мне дороги, как сын, в вас я вижу себя – не такого, каким стал теперь, а того, настоящего, молодого…

Кузнецов почувствовал, что его вот-вот стошнит.

– Ступайте, Андрей Николаевич, – заключил прокурор, – и хорошенько обдумайте то, о чем мы с вами сейчас говорили.

От этой напутственной фразы уже отчетливо разило порнографией. С такими словами обычно обращаются к лежащей на столе с закатанной до подмышек юбкой и широко раздвинутыми ногами секретарше, когда в кабинет случайно заглядывает посторонний.

Проглотив эту благодушную отповедь, как чужую сперму, Андрей вежливо попрощался и вышел из кабинета.

В коридоре он неожиданно столкнулся со старшим оперуполномоченным уголовного розыска Быковым, испытав столь же неожиданное удовольствие от лицезрения в этом гадючнике простецкой, отчаянно нуждающейся в бритье человеческой физиономии.

– Какими судьбами? – спросил он после обмена традиционно колкими приветствиями.

Быков с охотой, подробно и весьма эмоционально разъяснил, что оказался в здешних краях не корысти ради, а токмо волею лиц, осуществляющих надзор за деятельностью органов охраны правопорядка. Являясь полномочным представителем упомянутых органов, капитан слегка переусердствовал во время первичного допроса и разбил задержанному нос. Задержанный, не будь дурак, снял побои и побежал прямиком в прокуратуру. Ситуация осложнялась тем, что задержанный оказался ни в чем не повинным, законопослушным обывателем. Теперь Быкову грозили неприятности – какие именно, ему еще только предстояло выяснить.

Андрей от души пожелал ему удачи, пообещал помочь в меру своих сил и уже протянул руку для прощания, но тут откуда-то набежала Варечка Наумова – младший советник юстиции двадцати семи лет от роду, с недурной фигуркой, милым личиком и васильковыми глазами, которые приобретали грустное, по-собачьи преданное выражение всякий раз, когда их взгляд обращался на следователя Кузнецова. Светлые от природы волосы были собраны на затылке в аккуратный «конский хвост», синий китель выгодно подчеркивал стройные формы, а туфли на высоких шпильках недурно маскировали толстоватые лодыжки.

– Здравствуйте, Андрей Николаевич, – робко, как всегда, когда обращалась к Кузнецову, пролепетала Варечка.

– Виделись, Варвара Никитична, – напомнил Андрей.

Он постарался произнести это шутливо, но получилось все равно грубовато, и на то существовали веские причины. Он относился к Варечке Наумовой тепло, по-товарищески, отдавая должное как ее внешности, так и недурным профессиональным качествам. Но у Варечки был один существенный недостаток: она упорно не понимала намеков, и поэтому Андрею с каждым днем становилось все труднее сдерживать раздражение при разговорах с нею.

– У вас ко мне дело? – осведомился он, видя, что Варечка медлит уходить.

– Нет, – сказала она. – То есть да. Видите ли, мы с подружкой собирались сегодня вечером в театр, а она внезапно заболела. Теперь у меня на руках два билета на «Травиату», и…

Краем глаза Андрей заметил появившееся на небритой простодушной физиономии Быкова выражение легкого обалдения и жгучей зависти. Быков был женат, о чем неоднократно сожалел, вслух и принародно, поскольку жена держала его на коротком поводке, грозя кастрировать подручными средствами при первом же намеке на адюльтер.

– И?.. – суховато поторопил Андрей младшего советника юстиции Наумову.

– Я хотела сказать, может быть, вы…

– Вряд ли, – еще суше сказал он. – Простите, Варвара Никитична, но я сегодня устал как собака, а надо еще поработать с документами… Мне искренне жаль, но – нет, не в этот раз.

– Извините, – заливаясь краской, почти прошептала Варечка. – До свидания…

– Всего хорошего.

Быков проводил удаляющегося по коридору младшего советника юстиции плотоядным взглядом, а когда снова повернулся к Андрею, вид у него был донельзя удивленный.

– С ней что-то не в порядке? – осторожно поинтересовался он.

– Да нет, почему? – пожал плечами Кузнецов. – Старательный работник, очень милая девушка…

– Замужем?

– Нет, насколько мне известно.

– Тогда что-то не в порядке с тобой, – убежденно заявил Быков. – Ты что, прокуратура, совсем заработался? Такая краля…

– Если позволишь, я как-нибудь сам с этим разберусь, – оборвал его Андрей.

– Ну-ну, – с сомнением произнес Быков, – разберись.

Не произнесенное капитаном слово «идиот» легко читалось в его взгляде, и Андрею стоило немалых усилий притвориться неграмотным и слепым.

Распрощавшись с Быковым, он не без облегчения покинул здание прокуратуры. Рабочий день кончился, впереди ждал путь домой, непривычно долгий, ввиду того что машина следователя Кузнецова третий день находилась в ремонте. Какой-то кретин, заезжая на стоянку, въехал в принадлежащий Андрею «пассат», причем так энергично, что до автосервиса пришлось ковылять с открытым, хлопающим, как клюв голодного пеликана, багажником. Кретин, разумеется, успел своевременно смыться с места происшествия, и Андрею оставалось утешаться лишь тем, что упомянутому кретину, в отличие от него, придется рихтовать не багажник, а переднюю часть автомобиля, где расположены фары, а также весьма чувствительный к грубым физическим воздействиям радиатор.

До дома пришлось добираться с тремя пересадками – сначала на метро, потом на автобусе и, наконец, на маршрутном такси. Был час пик, москвичи и временно зарегистрированные гости столицы из бывших братских республик валом валили с работы, торопясь поскорее добраться до своих жилищ, где, с учетом московских расстояний и пробок, в будние дни им удавалось разве что переночевать. В транспорте было тесно, душно и липко; брезгливо вздрагивая всякий раз, когда кожи касалась чья-нибудь скользкая от пота рука или в спину упиралось горячее, неприятно мягкое брюхо, Андрей мысленно проклинал неизвестного ему болвана, который, как выражаются профессиональные шоферы, «права купил, а ездить не купил». Если бы не этот моторизованный камикадзе, следователь Кузнецов сейчас сидел бы за рулем своего автомобиля – возможно, торчал бы в пробке, но, по крайней мере, один, в относительном комфорте пустого салона, с сигаретой на губе и под хорошую музыку. Все познается в сравнении, подумал он, вспомнив, как ведут себя московские водители (и, чего греха таить, он сам), стоя в пробке. Их бы хоть ненадолго сюда, в битком набитый «скотовоз» производства Ликинского автозавода – сначала сюда, а потом обратно за руль, в пробку. Получилась бы настоящая буря эмоций, но уже не отрицательных, как обычно в пробке, а, наоборот, положительных…

В маршрутке он оказался намертво зажат между костлявым субъектом в очках и при козлиной бородке клинышком и обильно потеющей толстухой в ситцевом сарафане, позволявшем всем желающим беспрепятственно лицезреть ее небритые подмышки и вытатуированную на жирном плече изящную стрекозу. Очкастый субъект держал на коленях портфель из поддельной крокодиловой кожи, латунные замки которого весело блестели на солнце. Поверх портфеля лежал полиэтиленовый пакет с провизией; из пакета наружу торчали вялый пучок зеленого лука и перевитый промасленной бечевкой хвост копченой селедки. Селедка пахла; лук от нее не отставал, а исходящее от толстухи в цветастом сарафане амбре, в котором в равных пропорциях смешались запахи пота и духов, многое добавило к представлению следователя Кузнецова о том, что такое тошнота.

Радуясь тому, что с семи утра ничего не ел, Андрей вспоминал римских стоиков. Муций Сцевола, например, поверг врагов в трепет, во время переговоров положив руку на раскаленные угли. Лучше бы залез в маршрутку и, если бы этого ему показалось мало, затеял переговоры вот с этой милой дамой на предмет личной гигиены – в частности, бритья подмышек… Вот это было бы испытание для его хваленого, воспетого в веках стоицизма! Впрочем, как раз Сцевола с таким испытанием, наверное, справился бы играючи. Климат в Италии жаркий, народ темпераментный, и подмышек древние римлянки в те далекие времена, наверное, тоже не брили. Зато лук с чесноком употребляли повсеместно, так что пример и впрямь выбран неудачно: очутившись перед лицом того, что Андрею Кузнецову представляется тяжким испытанием, Муций Сцевола бы только посмеялся…

Борясь с подступающей тошнотой, он вдруг увидел в передней части салона, в ряду сидений, повернутых спиной по ходу движения, знакомое лицо – длинное, узкое, унылое, с глубокими складками от крыльев крупного носа к подбородку, с мешками под глазами и большим губастым ртом. Почувствовав его взгляд, человек поднял глаза, а потом неприязненно поджал губы и отвернулся к окну.

И тогда Андрей вспомнил, где видел эту лошадиную физиономию. «Надо же, как тесен мир», – подумал он.

Петр Иванович Солодовников работал прорабом на стройке – так, по крайней мере, было семь лет назад, когда они с Андреем встретились впервые. У него была семья – жена и две дочери, двенадцати и шестнадцати лет. Не забывая периодически одаривать своим вниманием супругу, Петр Иванович на протяжении трех лет сожительствовал с дочерьми. Потом старшая дочь забеременела, тайное стало явным, жена сгоряча подала на развод и написала заявление в милицию. Дело поручили молодому следователю Кузнецову, и это было первое дело, которое он самостоятельно довел до суда. Максимального наказания, предусмотренного уголовным кодексом за подобные отклонения от общепринятых норм, Андрею в суде добиться не удалось, но свои шесть лет прораб Солодовников получил. Кое-кому это представлялось справедливым, прямо-таки Соломоновым решением: три года развлекался со старшей дочерью, три с младшей, итого шесть – все точно, как в аптеке! Педофилов и насильников на зоне любят – уркам тоже надо с кем-то развлекаться, вот и получается, как в кодексе царя Хаммурапи: око за око, зуб за зуб. Год за год, ночь за ночь – все справедливо, чего вы еще хотите?!

Следователь Кузнецов мог бы возразить, указав на то, что приговор не учитывает отмеренный дочерям прораба Солодовникова остаток жизни, который они проведут, постоянно помня о том, что сотворил с ними родной отец. Эти воспоминания останутся с ними до конца дней, и вряд ли они еще когда-нибудь смогут довериться мужчине, будь он хоть рыцарем на белом коне, хоть новым воплощением самого Будды. Такой долг оплатить невозможно, мог бы сказать Андрей, и что по сравнению с ним ваши жалкие шесть лет? А как насчет жены? Каково ей, вы подумали?

Но в судебном заседании подобные аргументы во внимание не принимаются, а обсуждать такие темы вне зала суда значит попусту сотрясать воздух. Говори, не говори – все равно ничего не изменится.

К слову, по поводу жены Солодовникова он волновался напрасно. Из зала суда она вышла в слезах: приговор уже тогда показался ей неоправданно суровым. Уже через полгода, как стало доподлинно известно Андрею, между бывшими супругами завязалась оживленная переписка. А еще через пару лет, когда некоторые телевизионные каналы в погоне за рейтингами принялись муссировать тему педофилии, он увидел в одной из программ интервью госпожи Солодовниковой. Жена прораба заявляла, что ждет возвращения мужа из колонии, чтобы снова зажить с ним душа в душу, давно его простила и, по большому счету, не видит в его поступке ничего страшного: ну, попутал человека бес, ну, попользовался дочками, так что, убудет от них, что ли?

У нее было тупое сонное лицо с похожими на следы от булавочных уколов глазами, жидкие неприбранные волосы и бессвязная, густо пересыпанная «запиканными» телевизионным редактором фразеологизмами речь. Слушая ее, Андрей чувствовал себя оглушенным, как после внезапной, ничем не спровоцированной оплеухи. Потом первый шок прошел; движимый любопытством, которое сам считал праздным процентов на девяносто, он навел справки и испытал повторный шок. Он был уверен, что пресловутое интервью не пройдет госпоже Солодовниковой даром и что, лишившись мужа, она теперь потеряет еще и дочерей. Как выяснилось, он глубоко заблуждался. Младшая дочь любвеобильного прораба, которой к тому моменту исполнилось пятнадцать, утверждала, что скучает по папе и хочет, чтобы он поскорее вернулся, а старшая, представлявшая собой почти зеркальную копию мамаши, с агрессивным вызовом заявляла, что ее ребенку нужен отец и кормилец – как, впрочем, и ей самой.

«Животные», – заключил тогда Андрей и постарался вычеркнуть эту веселую семейку из памяти. И они таки были животными – если быть точным, млекопитающими. Птицы, рыбы, насекомые и пресмыкающиеся, не говоря уже о кольчатых червях и прочих низших тварях, никогда не спариваются с существами другого вида или хотя бы породы. Неразборчивость в половых связях свойственна исключительно млекопитающим – в основном, самцам. Кот, сладострастно занимающийся любовью с найденным под кроватью грязным носком; пес, к стыду хозяев проделывающий то же с ногой заглянувшего в дом важного гостя; бык, пытающийся покрыть пастуха, или пастух, затаскивающий в шалаш упирающуюся козу – кто этого не наблюдал, кого это удивляет? Животные. Просто животные.

Ему действительно почти удалось забыть о них, и вот – эта случайная встреча в маршрутке. В руках у бывшего прораба (интересно, кто он теперь, чем зарабатывает на жизнь себе и своему гарему?), как и у большинства пассажиров, был пакет с покупками. Из чего следовало, что семейство Солодовниковых сменило адрес (соседи вынудили, не иначе; пусть сами они немногим лучше, но случая уколоть глаза ближнему не упустят ни за что) и перебралось в края, не столь отдаленные от места постоянного проживания следователя Кузнецова.

Ну и плевать, подумал он. Какое мне дело до этих уродов? Пусть живут, как умеют, лишь бы другим не мешали.

Но настроение было испорчено, и, идя от остановки маршрутки к своему дому, Андрей мрачно размышлял о тщете человеческих усилий – любых, но особенно тех, которые направлены на то, чтобы изменить мир к лучшему. Об этом говорил еще Экклезиаст. «Суета сует, – говорил он, – все суета. Что пользы человеку от трудов его…» Тьфу!

Сворачивая за угол, он краем глаза заметил позади себя уныло сутулящуюся фигуру с туго набитым пакетом в руке. Либо им с господином Солодовниковым было по пути, либо…

«Либо месье Солодовников намерен потребовать сатисфакции, – подумал Андрей. – Вряд ли он знает это слово, но дело не в словах, а в намерениях. Что ж, в добрый час! Его битая морда ничего не изменит в общей картине мироздания и даже не наставит этого козла на путь истинный. Зато я хотя бы душу отведу…»

Поднявшись к себе на двенадцатый этаж и сняв в прихожей обувь, он подошел к выходящему во двор окну и посмотрел вниз. Солодовников был там – торчал посреди полупустой автомобильной стоянки и, задрав кверху лошадиную физиономию, смотрел на окна.

– Идиот, – сказал следователь Кузнецов и отправился на кухню жарить яичницу с колбасой.

В день похорон Марка Анатольевича Фарино в Москве шел дождь – не веселый и спорый, подсвеченный пробивающимся сквозь тучи солнышком майский ливень, а медленный, серый, затяжной, прямо как осенью, разве что не такой холодный. Пока Чиж, из предосторожности бросив за углом основательно засвеченную серую «девятку» и поставив торчком воротник куртки, торопливо шагал по мокрому тротуару к месту прощания с усопшим, в голове у него назойливо крутилась строчка из когда-то услышанного по телевизору романса: «Дождик осенний, поплачь обо мне…»

Дождик был не осенний, а, напротив, весенний, и плакал он вовсе не о «дяде Марке» (было бы о ком плакать!), но эта строчка все равно казалась Чижу превосходно подходящей к случаю. Для него она была исполнена дьявольского веселья и торжества, а также чувства исполненного долга. В этой строчке сквозило признание его заслуг: дело сделано, мертвого уже не воскресишь, как ни бейся; люди о нем не заплачут, так пусть поплачет хотя бы дождик…

Люди, конечно, не плакали, но желающих отдать последний долг известному адвокату Фарино набралось преизрядное количество. Под траурную церемонию был арендован зал в самом центре города, главным достоинством которого, помимо престижности и транспортной доступности, являлась его вместимость. У входа вяло шевелилось скопление мокрых зонтов; через равные промежутки времени зонты один за другим закрывались, и их владельцы, нацепив на физиономии приличествующее случаю выражение глубокой скорби, по одному просачивались в фойе.

Присоединившись к этой компании, Чиж без труда установил причину затора: на входе стояли два дюжих охранника с траурными повязками на рукавах. Один проверял пригласительные (вот оно, высшее общество, подумал Чиж; даже на похороны нельзя попасть без входного билета), а другой сноровисто обыскивал входящих при помощи ручного металлоискателя. Публика не протестовала: за последние десятилетия Москва притерпелась и не к такому, да и меры безопасности никому не казались излишними – береженого бог бережет.

Дождавшись своей очереди, Чиж протянул охраннику пригласительный и растопырил руки, давая себя обыскать. Откуда у него пригласительный, Чиж не признался бы даже под пыткой: у каждого мастера есть свои маленькие секреты, которые он уносит с собой в могилу.

(Вспоминалось: роскошно обставленная, неприбранная и захламленная спальня и сидящий на краю широченной, как танковый полигон, кровати молодой, заплывший нездоровым жирком человек в распахнутом халате на голое тело, который, всхлипывая и содрогаясь от сдавленных рыданий, глотает под дулом пистолета большие голубоватые таблетки, запивая их виски из горлышка квадратной литровой бутыли.)

Металлоискатель сердито пискнул, на черном пластиковом корпусе вспыхнула тревожная красная лампочка. Не дожидаясь приглашения, Чиж извлек из кармана и продемонстрировал охраннику связку ключей. Повторное сканирование показало, что он чист; охранник кивнул, Чиж спрятал ключи в карман и вошел в здание.

В просторном, вдоль и поперек задрапированном черным крепом зале собралось человек двести. Обилие черных нарядов в сочетании с мрачной органной музыкой наводило на мысль о собравшейся к мессе братии большого и весьма зажиточного католического монастыря. Впечатление немного портили белые рубашки мужчин и бриллианты, то и дело неуместно посверкивавшие из-под траурных головных уборов дам, но с этим уже ничего нельзя было поделать: время, как обычно, диктовало свои условия. В это время и в этом городе аскетизм был не в чести, и Чижу, если честно, было на это наплевать.

Тело Марка Анатольевича лежало в установленном на возвышении в центре зала шикарном гробу. Оно лежало в гробу не целиком: внутренние органы извлекли во время вскрытия, по обыкновению заполнив образовавшуюся полость первым, что подвернулось под руку, а мозг, при жизни являвшийся наиболее ценной частью организма адвоката Фарино, как уже упоминалось, был почти целиком смыт в ливневую канализацию вместе с дорожной пылью и крошками разбитого вдребезги ветрового стекла.

Изготовленный из полированного красного дерева по лучшим мировым стандартам, украшенный позолотой и сверкающими латунными ручками гроб был наглухо закрыт. Патологоанатомы приложили нечеловеческие усилия, пытаясь придать раздавленной, как угодившее под чей-то сапог куриное яйцо, голове Марка Анатольевича хотя бы отдаленное сходство с тем, что она представляла собой при жизни, но все их усилия пошли прахом, и верхнюю часть разъемной крышки пятизвездочного гроба все-таки пришлось закрыть.

У гроба, окруженный старающейся не особенно мозолить глаза охраной, стоял с траурной повязкой на рукаве и с траурной миной на физиономии Александр Леонидович Вронский собственной персоной. По левую руку от него находилась сногсшибательная платиновая блондинка лет двадцати или около того – законная супруга господина Вронского. Траур был ей к лицу; она об этом прекрасно знала и украдкой, явно непроизвольно, стреляла глазками по сторонам. «Дядя Саша», в отличие от нее и подавляющего большинства присутствующих, кажется, скорбел по-настоящему, и это открытие доставило Чижу массу мрачного удовольствия: погоди, дружок, то ли еще будет!

От гроба почти до самых дверей тянулась длинная молчаливая очередь желающих проститься с Марком Анатольевичем и, ввиду отсутствия родных и близких покойного, выразить соболезнование его лучшему другу – Александру Леонидовичу Вронскому. После секундного колебания Чиж пристроился в хвост очереди. Пришел он сюда вовсе не за этим, но неожиданно возникшее искушение оказалось непреодолимым. Так бывает трудно справиться с неразумным желанием подойти к самому краю пропасти, стать так, чтобы носки ботинок повисли в воздухе над бездной, и, наклонившись вперед, посмотреть вниз; так человека, впервые взявшего в руки револьвер, подмывает зарядить в него один патрон, крутануть барабан, приставить дуло к виску, спустить курок и посмотреть, что из этого получится.

Так Чижа подмывало пожать господину Вронскому руку, заглянуть в глаза и посмотреть, узнает его «дядя Саша» или нет.

…Домашний ребенок, росший в атмосфере любви и достатка, он был абсолютно не приспособлен к жизни на улице и, невзирая на свой нежный возраст, прекрасно это понимал. Он не умел попрошайничать, воровать и ночевать в подвалах; оставшись на улице, он рисковал при первой же попытке раздобыть еду очутиться в милиции, которая в два счета вернула бы его к дяде Саше. А если бы этого не случилось, он бы, наверное, просто погиб от голода и холода, не умея позаботиться о себе.

При этом голова у него была светлая, а время, проведенное в доме Вронского (особенно тот его отрезок, на протяжении которого к нему в спальню периодически наведывался «дядя Марк»), не прошло для него даром. Незаметно для окружающих и даже для себя самого Валерка Торопов повзрослел и в свои десять лет думал и рассуждал, как пятнадцатилетний, а временами и вовсе как взрослый, успевший кое-что повидать в этой жизни человек. Кроме того, в последнее время он почти постоянно думал о побеге и изобретал способы прожить самостоятельно, без дяди Саши и его дружков; большинство придуманных им планов были не чем иным, как наивными детскими фантазиями, и в каждом из них непременно фигурировала Женька, без которой он просто не мыслил своего существования. Но кое-что после небольшой доработки можно было пустить в дело, и в тот вечер, наконец, настало время проверить на практике, чего стоят его фантазии. Случилось это неожиданно, как и случаются обычно подобные вещи; шок, пережитый, когда он понял, что это за продолговатый предмет темнеет на асфальте под окном дяди-Сашиной квартиры, мог его убить, но не убил, а лишь сделал сильнее и тверже. И, проплакав до утра на скамейке в самом дальнем углу парка, он начал действовать как взрослый, самостоятельный мужчина, очутившийся в трудной ситуации, но имеющий четкий план спасения.

Первым делом он добрался до вокзала и сел в первую попавшуюся электричку. Он нуждался в крове и пище, не умел и не хотел учиться воровать и, следовательно, должен был определиться в детский дом – по возможности, расположенный на максимальном удалении от Москвы, где его непременно станут искать дядя Саша и дядя Марк. Он понимал, конечно, что жизнь в детдоме – не сахар, но выбора у него не было. Впоследствии выяснилось, что понимал он не так уж много, однако предоставленный ему жизнью выбор от этого не стал ни шире, ни разнообразнее.

После проведенной на парковой скамейке бессонной ночи вид у него был настолько измученный и несчастный, что какая-то сердобольная тетка угостила его пирожком с капустой и двумя вареными яйцами. Подкрепившись, он доехал до конечной станции, пересел в другую электричку и двинулся дальше. Он пересаживался из электрички в электричку, меняя направления, запутывая след. Отец еще в раннем детстве пристрастил его к географии; Валерка любил разглядывать атласы и водить пальцем по поверхности большого глобуса, подробная карта Российской Федерации хранилась у него в памяти и была к его услугам в любой момент. Так что из Москвы он драпал не наугад, а вполне осмысленно – пожалуй, куда более осмысленно и грамотно, чем это сделало бы на его месте подавляющее большинство взрослых.

На исходе вторых суток этого утомительного бегства он решил, что забрался уже достаточно далеко, и, сойдя с электрички на вокзале маленького захолустного городка, направился прямиком в отделение транспортной милиции. Там, всхлипывая и размазывая грязным кулачком по неумытой физиономии неподдельные слезы (чтобы заплакать, оказалось достаточно просто вспомнить о родителях и Женьке), он поведал воняющим табачищем и сапожным кремом равнодушным дядям в погонах сочиненную по дороге историю. Подумав, он с не свойственной его возрасту мудростью решил обойтись без драматических подробностей наподобие пожара, нападения бандитов или, скажем, автомобильной катастрофы, в которой погибли все, кроме него. Вместо этого Валерка Торопов рассказал ментам примерно следующее: он – Илюша Ложкарев, жил без отца с мамой и бабушкой на съемной квартире в городе, название которого не может вспомнить (шок, решили менты, да и что возьмешь с десятилетнего пацана?) Мама все время болела, жили на бабушкину пенсию; потом бабушка умерла, вместе с ней исчезла пенсия, платить за квартиру стало нечем, и мама решила отправиться в Москву на поиски лучшей доли. Ехали долго, с частыми пересадками – на скорый поезд у мамы не было денег. На какой-то станции (на какой именно, он, опять же, не помнит) мама отлучилась, строго наказав ему сидеть на скамейке и никуда не уходить, и больше он ее не видел. Просидел на скамейке до вечера, а когда стало темно, холодно и страшно, забрался в пустой вагон стоящей на запасном пути электрички, где и заснул. А проснулся, сами понимаете, уже в пути…

Ему поверили – почему бы и нет? История звучала вполне правдоподобно, да и мальчишка не прятался от милиционеров, как это делают беглецы, а, наоборот, сам пришел в милицию. И не перед наступлением зимних холодов, а в конце мая, можно сказать, летом, когда для беспризорников наступает самое раздолье. Значит, не врет, и мытарить пацана, проверяя его историю на прочность, незачем – ему и так досталось…

То есть, разумеется, какие-то необходимые меры наверняка были приняты, куда-то пошли запросы, которые, возможно, кто-нибудь прочел и даже удосужился дать ответ: нет, мальчика по имени Илья Ложкарев никто не разыскивает, и о судьбе его матери, Валентины Ложкаревой, никому ничего не известно. В какой-нибудь Бельгии, не говоря уже о карманном государстве наподобие Лихтенштейна, такой номер наверняка бы не прошел, но на несоразмерно обширных просторах отгроханной некогда русскими царями империи, где никогда не было, нет и, возможно, вовеки не будет порядка, десятилетний малец растворился, как крупинка сахара в стакане крутого кипятка.

Так он оказался в своем первом детском доме. Пришлось ему, конечно, несладко, немногим легче, чем на улице, но детский дом был частью плана, который в самых общих чертах начал складываться уже тогда.

В рамках этого плана, выждав два долгих года, он сбежал, вернулся в Москву и повторил фокус с добровольной явкой в транспортную милицию. Рассказанная им на этот раз история выглядела еще больше похожей на правду, чем предыдущая (за два года он наслушался этих историй столько, что мог уже ничего не выдумывать из головы), и, пройдя чистилище приемника-распределителя, он был помещен в один из детских домов столицы – разумеется, под новым именем и фамилией.

Учился он всегда легко, а теперь стал делать это еще и с целенаправленным упорством, поскольку хороший школьный аттестат и поступление в вуз тоже были частью плана. Потом его усыновили – не кто попало, а люди, которых он выбрал сам. Забрать ясноглазого, умненького и неизменно превосходно характеризуемого воспитателями мальчишку в семью пытались неоднократно, и, если бы не его план, он давно мог бы обитать хоть в Америке, о которой в ту пору страстно мечтали чуть ли не все поголовно. Но он различными путями уклонялся от предлагаемых ему жизненных благ, пока в один прекрасный день, увидев в кабинете заведующей женщину с усталым добрым лицом и статного мужчину в милицейском мундире с полковничьими погонами, не понял: вот то, что ему надо.

И не прогадал. Полковник, ставший ему отцом, многому его научил. Кажется, он по-настоящему полюбил приемыша и постарался сделать для него все, что было в его силах. Однажды («мама Галя» к тому времени уже год как умерла от рака, а Чижу должно было вот-вот исполниться восемнадцать) у них во дворе за гаражами произошло убийство. Кто-то зарезал обитавшего в соседнем доме странноватого, будто пыльным мешком хлопнутого, одинокого сорокалетнего мужчину, который, как было замечено, частенько отирался то около детской площадки, то около школы, предлагая детям конфеты и затевая с ними какие-то разговоры. Потерпевшему нанесли двадцать восемь ударов кухонным ножом. Этих ударов наверняка могло быть больше, но на двадцать восьмом лезвие обломилось у самого основания и осталось в ране, а окровавленную рукоятку нашли тут же, в полуметре от окровавленного тела.

Поутру отправившись в гараж за машиной, приемный отец Валерки Торопова наткнулся на следственную группу, занятую осмотром места происшествия. Продемонстрировав служебное удостоверение и сообщив, что проживает по соседству, полковник проник за линию оцепления и окинул арену недавних событий беглым, профессионально цепким взглядом. Валявшаяся на земле рукоятка ножа показалась ему знакомой; полковник вернулся домой, подверг ревизии кухонный инвентарь, и его подозрение превратилось в уверенность. Теперь стало ясно, почему, вернувшись поздно вечером с прогулки, приемный сын как-то воровато, боком проскочил в свою комнату, заперся там и отказался выйти для мужского разговора. Полковник тогда, грешным делом, подумал, что парень, наконец, попробовал спиртное, а то, чего доброго, и наркотики, и решил отложить воспитательную беседу до завтра: с пьяным говорить все равно бесполезно.

Чиж к тому времени уже успел уйти, что позволило полковнику обстоятельно, не торопясь, осмотреть его комнату. Густо заляпанные еще влажной кровью джинсы и футболка обнаружились в дальнем углу шкафа, скомканные и завернутые в полиэтиленовый пакет.

Вечером, вернувшись домой, Чиж имел с полковником продолжительный, серьезный разговор. «Ты что-то имеешь против педофилов?» – спросил в ходе этого разговора полковник. «Да», – коротко и предельно ясно ответил Чиж, уверенный, что дальше с ним будут разговаривать уже другие люди и в другом месте. Но полковник умел правильно расставлять приоритеты и, вместо того, чтобы вызвать наряд и отправить приемного сына за решетку, преподал ему кое-какие азы, начав лекцию сакраментальным: «Не гадь там, где живешь, и не живи там, где гадишь». Он немало пожил и многое повидал, этот старый сыскарь, и его уроки впоследствии не раз сослужили Чижу добрую службу. Полковник уже тогда понял, кого вырастил (точнее, кто вырос у него под боком, ибо травму, послужившую причиной появления на свет еще одного хладнокровного и расчетливого, а главное, принципиального серийного убийцы, парню нанес не он). Мысленно очертив круг его будущих жертв, точно зная, что словами уже ничего не изменишь и не решишь, полковник прислушался к тихому голоску, который нашептывал ему в левое ухо: «А может, так и надо?», и, как мог, постарался научить Чижа хотя бы заметать следы.

Когда пришла пора уходить в армию, Чиж даже не подумал от нее косить. Он сам напросился в морскую пехоту, рассудив, что подготовку ему там дадут такую же, как в ВДВ или спецназе, зато риск отправиться в Чечню и получить пулю раньше, чем расквитается с «дядей Сашей», будет практически нулевым. Он не прогадал и тут; потом была демобилизация, университет, смерть приемного отца, обмен оставшейся от него квартиры на меньшую и в худшем районе, но зато с солидной доплатой, покупка первого автомобиля, работа, и все это на фоне непрерывной, методичной и продуманной охоты на таких, как Вронский и Фарино.

И вот теперь, находясь в шаге от цели, Чиж испытывал острое желание напоследок пойти напролом – просто подойти, прыгнуть, вцепиться и свернуть шею раньше, чем подоспеют охранники. Но охранники стояли слишком близко, а он не имел права так рисковать. К тому же, смерть от перелома шейных позвонков и повреждения спинного мозга – это слишком быстро, слишком легко. Вронский не должен умереть так просто, ничего не успев понять и почувствовать; Чижу нужна была хотя бы пара минут, чтобы этот мерзавец подох, точно зная: за все на свете рано или поздно приходится платить.

Подошла его очередь. Он пожал Вронскому руку, испытав странное ощущение прикосновения к чему-то неживому, искусственному, и произнес, глядя прямо в темные линзы очков, надетых «дядей Сашей» не то для того, чтобы скрыть предательски красные глаза, не то в подражание героям американских фильмов, которые просто не могут кого-нибудь похоронить, не нацепив солнцезащитные очки, даже если на улице хлещет проливной дождь:

– Примите мои соболезнования.

После этого отошел и секунд тридцать постоял, сложив руки поверх причинного места и опустив голову, над полированным гробом, внутри которого лежал кусок стремительно портящегося мяса, при жизни именовавшийся Марком Анатольевичем Фарино.

Никакой реакции со стороны Вронского на эту опасную выходку не последовало: похоже, «дядя Саша» не узнал пропавшего без вести много лет назад племянника. Продолжая украдкой поглядывать на родственничка – не шепнет ли он чего охранникам, не кивнет ли головой в его сторону, – Чиж отошел от гроба, освободив место следующему скорбящему, и боком двинулся в обход помещения, незаметно подбираясь к боковой двери.

Еще сутки назад, узнав, где будет проходить траурная церемония, Чиж не поленился посетить здание и оборудовать тайник в одной из кабинок мужского туалета. Сняв крышку смывного бачка, он поместил вовнутрь герметично закрытый полиэтиленовый пакет, в котором лежали два баллона «черемухи», легкая противогазовая маска, наручники и пистолет с глушителем. Дубликат ключа от двери в торце коридора, где располагались туалеты, был в той самой связке, которую он на входе показал охраннику. За дверью располагалась лестница, ведущая в просторный, напоминающий плохо освещенный лабиринт подвал. В каждом газовом баллоне имелась чека с кольцом, как у гранаты; достаточно было выдернуть ее, чтобы из баллона начал с шипением извергаться слезоточивый раз. Двух баллонов должно было с лихвой хватить на всех присутствующих – кроме Чижа, разумеется, для которого и был предназначен противогаз.

План был прост, как все гениальное: когда «черемуха» начнет распространяться по залу, там воцарится ад кромешный. В дверях неминуемо возникнет давка. Охрана, подверженная действию слезогонки точно так же, как все простые смертные, будет временно парализована, и это даст Чижу возможность взять ослепшего, потерявшего ориентацию в пространстве и времени, заходящегося мучительным кашлем, брызжущего слезами и соплями «дядю Сашу» за холеный загривок и препроводить в подвал для непродолжительной приватной беседы. Пока охрана придет в себя, обнаружит отсутствие босса, сообразит, куда он мог подеваться, и взломает дверь подвала, пройдет достаточно много времени. При наиболее благоприятном развитии событий Чиж за это время успеет не только сделать дело, но и благополучно скрыться. А если не успеет… Что ж, будь что будет. Вронскому конец при любом раскладе, а это такая награда, ради которой не жаль рискнуть головой.

Ощущая себя как перед премьерой, Чиж вошел в туалет. Он был драматург, режиссер-постановщик и актер в одном лице; он достиг пика своей карьеры, сейчас занавес раздвинется, он выйдет на сцену и, отыграв спектакль до самого конца, наконец-то узнает, что его ждет: овации зала или град тухлых яиц…

Длинное зеркало над умывальниками отразило его фигуру в наброшенной поверх траурного костюма с белоснежной рубашкой и галстуком легкой куртке. На переносице благородно поблескивали очки в тончайшей золотой оправе, лицо обрамляла аккуратная бородка, под носом топорщились усы – идеально ровные, как все искусственное, будь то зубы, газон или, как в данном случае, накладная растительность. Чиж выглядел, как младший товарищ покойного Марка Анатольевича по коллегии адвокатов или, наоборот, один из клиентов, которому покойный помог избежать тюрьмы или развестись, оставив жену с длинным носом вместо квартиры и алиментов.

В туалете было пусто, как на обратной стороне Луны. Напитков на сегодняшнем мероприятии не подавали, поминки должны были состояться в ресторане по соседству, так что сюда мог заглянуть разве что случайный посетитель. Чиж отыскал нужную кабинку и, прежде чем в ней запереться, натянул перчатки. Задвижка негромко щелкнула; бросив короткий взгляд на часы, Чиж взялся обеими руками за крышку смывного бачка и аккуратно ее приподнял.

Его спасла мгновенная реакция бывшего спортсмена и морского пехотинца, и он успел отпрянуть и загородить руками лицо едва ли не раньше, чем внутри бачка послышался щелчок сработавшей химической ловушки. Выскользнувшая из рук фаянсовая крышка с грохотом разбилась на куски, ударившись о край унитаза; по белым кафельным стенкам потекла выброшенная под давлением несмываемая краска, которую можно удалить только специальным растворителем. Краска была алая, как кровь, из-за чего складывалось впечатление, что в кабинке мгновение назад кому-то разнесли голову выстрелом из охотничьего ружья.

Опустив руки, Чиж заглянул бачок, хотя и так знал, что там увидит. Внутри не было ничего, кроме пустой химловушки и некоторого количества краски, ровным слоем покрывшей фаянсовые стенки. Его тайник обнаружили и опустошили, оставив вместо прежнего содержимого эту подлую штуковину…

Не теряя времени, он содрал с себя испачканные перчатки и залитую красным куртку, швырнул все это в угол и выскочил из кабинки. Быстрая реакция действительно спасла его: в лицо ничего не попало, если не считать нескольких алых капелек, осевших на фальшивой бороде. Россыпь мелких пятнышек виднелась на белой рубашке; правая манжета тоже замаралась, но это было все.

В коридоре уже слышался торопливый топот множества ног. Спектакль провалился раньше, чем начался премьерный показ, и теперь разъяренная публика рвалась побеседовать с автором. Чиж признавал, что публика в своем праве, и допускал, что она таки может добиться своего, но не собирался добровольно предоставлять ей такую возможность.

Распахнув окно, он вскочил на подоконник. Окно располагалось на уровне второго этажа; внизу находился залитый асфальтом внутренний двор, а во дворе, прямо под окном, торчали двое охранников. В тот самый миг, когда Чиж вспорхнул на подоконник, один из них поднес к уху рацию, отвечая на вызов, а другой поднял голову и посмотрел на окно.

Чиж прыгнул, не дав ему времени осознать увиденное, услышав при этом, как за спиной с грохотом распахнулась дверь туалета.

Охранники испуганно шарахнулись в стороны, чтобы не угодить под летящую прямо им на головы живую бомбу, а когда его подошвы ударились об асфальт, разом кинулись на него, как спущенные с цепи волкодавы. Чиж нанес два удара. Один охранник упал, выронив рацию; второй почему-то медлил, пьяно покачиваясь, будто не в силах решить, остаться ему на ногах или все-таки лечь. Чиж разрешил его сомнения прямым в челюсть, и охранник рухнул, разбросив руки, одна из которых перед этим пыталась зачем-то залезть за левый лацкан пиджака.

Сверху послышался грозный окрик. Чиж, который уже бежал к приоткрытым воротам, не стал оборачиваться. Из окна выстрелили, пуля сердито дернула его за полу пиджака, щелкнула об асфальт и с разочарованным визгом рикошетом ушла в никуда. Раздался еще один выстрел, но Чиж уже нырнул в арку подворотни, и второй патрон оказался истраченным даже с меньшей пользой, чем первый, который хотя бы испортил беглецу пиджак.

С улицы в ворота просунулась широкая физиономия привлеченного выстрелами охранника. Чиж смел его, как кеглю, успев боднуть головой в лицо и приласкать ребром ладони по кадыку. Еще один, здоровенный, как Голиаф, обнаружился сразу за воротами. Не имея ни времени, ни желания затевать танцевальный марафон, Чиж прицельно пнул его носком ботинка между ног, вырвался на оперативный простор и побежал так, как не бегал с того памятного вечера, когда погибла Женька.

Покинув кладбищенскую контору, Глеб Сиверов неторопливо зашагал вдоль центральной аллеи в ту сторону, где, если верить схеме, располагался участок номер восемнадцать. На старом кладбище было безлюдно и тихо, лишь в кронах высоких лип и берез щебетали, словно пытаясь развлечь покойников, вездесущие скворцы. Несмотря на безлюдье, у Глеба было странное ощущение чьего-то незримого присутствия. Некоторое время он боролся с желанием обернуться, а потом все-таки обернулся, сделав это по возможности резко, и был вознагражден зрелищем испуганно отпрянувшей от засиженного мухами окна физиономии местного начальника – судя по выглядывавшей из-под грязного рабочего халата несвежей рубашке с испещренным какими-то пятнами галстуком, все-таки не сторожа, а директора.

Этот самый директор оказался пренеприятнейшим типом и вдобавок вел себя как-то странно: с понимающим, прямо-таки заговорщицким видом кивал в ответ на самые невинные, казалось бы, просьбы – показать журнал учета захоронений, например, – демонстративно отворачивался, пока Глеб листал журнал, а сам при этом так и норовил скосить глаза и подсмотреть, что он там ищет. Разговаривал он уклончиво, а рожи при этом корчил такие, что Глеб всерьез задумался, все ли у него дома.

Он подумал, не расспросить ли этого странного засаленного типа о недавних посетителях, но отказался от этой идеи: если здесь действительно кто-то побывал до него, вряд ли этот кто-то взял себе за труд представиться по всей форме и оставить визитную карточку, да и привлекать к собственной персоне ненужный интерес излишне подробными расспросами не хотелось. И теперь, увидев наискосок метнувшееся в сторону от окна бледное пятно лица, Слепой порадовался своей предусмотрительности: за странностями в поведении кладбищенского начальства явно крылось нечто большее, чем легкое умственное расстройство, а значит, ему следовало соблюдать осторожность.

На кладбище его привел состоявшийся накануне разговор с генералом Потапчуком. Всю ночь и половину дня Глеб просидел за компьютером, изучая презентованную Федором Филипповичем богатую коллекцию уголовных дел – как старых, давно закрытых и сданных в архив, так и заведенных совсем недавно. Тот, кто подбирал эти материалы, был настоящий трудяга и обладал неплохим чутьем. Во всяком случае, ознакомившись с ними, Глеб без особого труда заметил то, что до сих пор ускользало от внимания следственных органов: похоже, тут имела место серия, и притом не маленькая.

Убийства, совершенные в разное время в различных районах Москвы, а также в других населенных пунктах и даже за пределами Российской Федерации (как, например, убийство директора риэлтерской фирмы «Вся Москва» Валиева), объединяла одна общая деталь: во всех случаях их жертвами являлись педофилы – как уличенные и осужденные, так и те, кого только подозревали в склонности к педофилии.

Очень немногие из этих смертей выглядели как убийства. Основная их масса была весьма ловко обставлена под несчастные случаи или суицид. Кто-то из погибших утонул, как Валиев, кто-то, как на мине, подорвался на собственной газовой плите, кто-то, как Зайцев, попал под электричку или под самосвал, а бывший учитель музыки Серебряков, например, будто бы повесился у себя в квартире на обрезке провода от телевизионной антенны. При этом у того же Серебрякова, как и у многих других жертв, где-нибудь на теле – как правило, в районе головы, – обнаруживалось прижизненное повреждение тканей в виде кровоподтека или гематомы. И всякий раз этот след одного-единственного, но сильного и точного удара, который поверг жертву в беспомощное состояние, приписывался простым и естественным причинам: упал, ударился, стал жертвой чьей-то хулиганской выходки по дороге домой, и так далее, и тому подобное…

(Когда Глеб излагал свои выводы генералу Потапчуку, тот ворчливо заметил, что одних только синяков маловато, чтобы с такой уверенностью говорить о серии, на что Глеб возразил: мы говорим не просто о покойниках с синяками, а о мертвых педофилах с синяками. Налицо совпадение по целым двум пунктам – разве этого мало?)

Далее шли убийства, замаскированные под разбойные нападения. Обуглившееся до полной неузнаваемости тело системного менеджера одной из московских фирм Антона Нагибина было обнаружено в вентильной камере заброшенной теплотрассы близ небольшого подмосковного поселка. Какие-то отморозки ограбили его и сожгли заживо, случайно (случайно ли?) обронив на месте преступления документы жертвы. Дворника Рахматуллина нашли в подворотне с перерезанным горлом; Павел Глотов, сотрудник фирмы, занимавшейся продажей и установкой спутниковых телевизионных антенн, выехал по вызову и был обнаружен с размозженным черепом за рулем припаркованного в тихом московском дворике микроавтобуса, принадлежавшего фирме. Всего таких убийств было шесть; способ каждый раз оказывался разным, о почерке говорить не приходилось, но все жертвы, как и в первой категории случаев, были педофилами.

Третья категория никаких сомнений не вызывала: это были убийства, совершенные с особой, причем подчеркнутой жестокостью. Бывшего прапорщика РВСН Панарина, в течение года насиловавшего двоих малолетних внуков, посадили на кол в домике на окраине дачного поселка, где он скрывался от следствия. А адвоката Фарино, который тоже любил мальчиков, выкрали из дома, втащили на тридцатый этаж строящегося небоскреба, подвесили на веревке и, дав вволю насладиться видом сверху, отправили в полет, полоснув по веревке ножом. Это, как верно подметил Федор Филиппович, были уже не убийства, а самые настоящие казни, носившие почти ритуальный характер.

– Похоже, он окончательно уверовал в свою неуловимость и безнаказанность и начал терять осторожность, – заключил свой доклад слегка охрипший Глеб.

– Или приблизился вплотную к конечной цели, – неопределенным тоном добавил Федор Филиппович.

– Как же маньяк может приблизиться к конечной цели? – слегка опешил Глеб. – Если взять рассматриваемый случай, его конечной целью должно быть поголовное истребление педофилов по всему земному шару. Хотел бы я посмотреть, как это у него получится! У Гитлера и то с поголовным истреблением ничего не вышло, кишка оказалась тонка. Даже цыган не сумел истребить, а их всего-то – раз, два, и обчелся…

– Оставим в покое Гитлера и цыган, – предложил Потапчук, – тем более что их все-таки немножко больше, чем раз, два и обчелся. Вернемся к нашему маньяку. А что, если это не совсем маньяк, и цель он перед собой ставит не такую глобальную и размытую, как чье-то там поголовное истребление, а конкретную и вполне достижимую?

– Например?

Глеб задал свой вопрос не из праздного любопытства, как и Федор Филиппович, несомненно, затеял этот странный разговор не ради удовольствия с полчасика потрепать языком, сидя в удобном кресле. Если речь шла об охотящемся на педофилов маньяке, о нем следовало просто забыть: у них с генералом хватало других, куда более важных забот. Максимум, что они могли и обязаны были сделать, это ознакомить со своими выводами милицейское начальство. Одной из жертв маньяка стал адвокат Вронского; выслеживая его, убийца попался на глаза Глебу, довольно ловко от него удрал, а теперь, должно быть, отсиживался в своей норе или высматривал очередную жертву. И пусть его, казалось бы, но нет: Федор Филиппович отчего-то не торопился закрыть эту тему.

– Например, он может, как и мы с тобой, выслеживать Вронского, – сказал генерал.

– С чего вдруг?

Федор Филиппович невесело усмехнулся, со стариковской медлительностью расстегнул портфель и, порывшись в нем, выложил на стол тощенькую папку.

– Вот, – сказал он, – результат работы целого подразделения, которое пришлось оторвать от более важных дел и задействовать на раскапывании подробностей личной жизни этого недоделанного олигарха. Черт! Наш маньяк слишком дорого нам обходится. Ведь рутинное, казалось бы, задание, а гляди-ка, куда оно нас завело!

– Никто не может знать, где окажется к концу дня, даже если отправляется всего-навсего на работу или в магазин за хлебом, – философски заметил Глеб. – Это как у Толкиена: дорога уводит ступившего на нее все дальше и дальше от родного порога…

– Гм, – сказал Федор Филиппович.

– Виноват, – сказал Глеб и всем своим видом изобразил повышенное внимание.

– Так вот, – заговорил генерал, постукивая согнутым пальцем по папке, – здесь все, что сохранилось от уголовного дела, закрытого едва ли не раньше, чем его завели. Дело закрыли, ввиду того что потерпевшие забрали из милиции заявление и отказались от своих показаний. Такое странное поведение родителей, двенадцатилетняя дочь которых подверглась сексуальному насилию, несомненно, объясняется вмешательством небезызвестного тебе адвоката Фарино. Тут протоколы первичных допросов, заметка, опубликованная по горячим следам некой желтой газетенкой… ну, и прочий хлам, которому теперь грош цена. Без показаний родителей и самого ребенка факт изнасилования недоказуем, газета давно дала опровержение и принесла публичные извинения… Словом, наш Вронский – такой же педофил, как и его покойный адвокат.

– Вот так-так, – сказал Сиверов. – А впрочем, чему тут удивляться? Скажи мне, кто твой друг…

– А нельзя ли воздержаться от бессмысленных комментариев? – ворчливо осведомился генерал. – Полагаю, эта некрасивая история стоила господину Вронскому немало нервов и денег…

– А может быть, к убийству Фарино причастен отец девочки? – предположил Глеб и немедленно загрустил: – Елки-палки, тогда моя блестящая версия о серийном убийце разваливается прямо на глазах…

– Я бы на твоем месте не особенно переживал по этому поводу, – успокоил его Потапчук. – Этот самый отец – простой слесарь, работает на ремонтно-механическом заводе, а его автомобиль, доставшийся по наследству от отца горбатый «Запорожец», – просто ржавая жестянка, с него зимой во дворе дети на санках катаются, как с горки, благо железо прочное, и форма кузова подходящая… Зато доподлинно известно, что, после того как забрал из милиции заявление на Вронского, данный пролетарий приобрел подержанную «шестерку» и вместе с супругой начал регулярно навещать унаследованный от тещи домик в деревне под Покровом, где, по слухам, уже успел разбить недурной огород – огурчики, помидорчики, лучок и прочая петрушка…

– И не стошнит его теми огурчиками? – вполголоса, ибо вопрос был риторическим и совершенно излишним, пробормотал Глеб.

– Думаю, не стошнит, – тем не менее, ответил генерал. – Судя по всему, у него чертовски крепкий желудок. Но нас его существование интересует лишь постольку, поскольку доказывает, что Вронский тоже неравнодушен к детишкам.

– Что же тогда получается? – задумался Глеб. – Выходит, Фарино мог являться не просто очередной, случайно выбранной жертвой, а всего лишь ступенькой на пути к Вронскому?

– Последней ступенькой, – подчеркнул Федор Филиппович.

– Да почему именно последней? – снова не понял Глеб. – Что, на Вронском свет клином сошелся? Кроме него, педофилов на планете Земля уже не осталось, так, что ли?

Вместо ответа генерал снова полез в портфель. Извлеченная оттуда папка была гораздо толще и увесистей предыдущей, и на стол она шлепнулась со звуком, отдаленно напоминающим выстрел из мелкокалиберной винтовки.

– Здесь все, что я могу сказать по этому поводу, – заявил Федор Филиппович тоном, каким говорят: «Я умываю руки». – Не могу утверждать, что данная информация действительно имеет отношение к интересующему нас делу, но интуиция мне подсказывает, что таки да, имеет.

– Ах, интуиция! – воскликнул Глеб.

Тон у него был шутливый и даже чуточку насмешливый, но на самом деле интуиции генерала Потапчука он доверял едва ли не больше, чем своей, поскольку не мог припомнить ни одного случая, когда данное трудно поддающееся определению и изучению качество подводило бы его куратора.

– Ознакомься, – не поддавшись на подначку, предложил генерал, – поработай для разнообразия с нормальными документами, а не с этими электронными копиями, из которых выжато все, кроме голой сути – вернее, того, что показалось таковой программисту. Не хотелось бы, в самом деле, чтобы, как ты недавно выразился, этот парень очутился у тебя за спиной в самый неожиданный и ответственный момент. А если интуиция меня не обманывает, и это действительно тот, о ком мне подумалось, он способен еще и не на такое.

Напустив туману и пожелав Глебу успехов в работе, его превосходительство покинул конспиративную квартиру. Оставшись один, Слепой сварил себе литр крепкого кофе, распечатал новую пачку сигарет, завалился на диван и стал «для разнообразия» работать с «нормальными документами».

После беглого ознакомления с упомянутыми документами у него сложилось стойкое впечатление, что время, прошедшее со дня их последней встречи, его превосходительство провел, перечитывая «Графа Монтекристо» Александра Дюма. А в перерывах, когда уставали глаза и одолевала зевота, развлекался просмотром индийских мелодрам. Ибо откуда еще он мог почерпнуть эту фантастическую до нелепости идею, которую просто язык не поворачивался назвать версией?!

Из документов явствовало, что во время оно у господина Вронского имелся двоюродный брат, Николай Торопов, сын небезызвестного профессора Академии Генштаба генерал-лейтенанта Торопова. К тому времени, о котором шла речь, не только генерал-лейтенанта Торопова, но и его вдовы уже лет пять как не было на этом свете, а скромную (по нынешним меркам) генеральскую квартиру на Кутузовском занимал его сын Николай с семьей – тот самый, что, как уже упоминалось, приходился Александру Вронскому двоюродным братом.

Можно было предположить, что связи и авторитет покойного генерал-лейтенанта немало способствовали продвижению его племянника Саши Вронского по линии комсомольской работы. Правда, тогда, в начале девяностых, комсомольская работа уже была благополучно похерена, а бывший секретарь райкома довольно уверенно пробовал свои силы на стезе молодого российского бизнеса. Как раз тогда возникла риэлтерская фирма «Вся Москва», и примерно в то же время к дружеской компании, состоявшей из Вронского, будущего издателя Казанцева и начинающего адвоката Фарино, примкнули такие, казалось бы, социально чуждые этим московским мажорам личности, как татарский гастролер Валиев и бывший спортсмен, а к тому времени обыкновенный рэкетир с Рижского рынка Зайцев. (Рыбак рыбака видит издалека, подумалось Глебу. Разница в воспитании и социальном положении не так важна, когда речь идет о том, чтобы поразвлечься с малолетками в компании друзей и единомышленников…)

Николай Торопов, старший научный сотрудник одного из многочисленных в те времена «почтовых ящиков», недостаточно быстро реагировал на ежеминутно меняющиеся веяния нового времени. Слова «ваучер» и «приватизация» вызывали у него только пренебрежительное фырканье, и новоиспеченному главе риэлтерской фирмы Александру Вронскому стоило немалых трудов убедить этого витающего в эмпиреях генеральского сынка, что приватизировать квартиру просто необходимо, если он хочет хоть как-то обеспечить будущее собственных детей.

Возможно, из этого так ничего и не вышло бы, но тут налаженный механизм «почтового ящика» начал давать сбои: оборонный госзаказ куда-то исчез, начались разговоры о какой-то конверсии – сиречь перепрофилировании заводов военной и аэрокосмической промышленности на выпуск кастрюль и утюгов, и перед старшим научным сотрудником Тороповым впервые в жизни замаячил костлявый призрак хронического безденежья. До него, наконец, дошло, что «сталинка» на Кутузовском – это не данность наподобие наследственного дворянского имения, а просто муниципальное жилье, которое у него в два счета может оттяпать какой-нибудь ловкач в малиновом пиджаке. Это была недвижимость в Москве – то есть капитал, настоящей цены которому в те времена, пожалуй, еще не знал никто. Но уже тогда было ясно, что это единственный капитал, который супруги Тороповы могут оставить своим детям, и, пройдя через ад бесконечных очередей и согласований, двоюродный брат Вронского Николай все-таки приватизировал квартиру, сделавшись ее полновластным владельцем.

А менее чем через месяц, отпраздновав в гостях у Вронского его день рождения, супруги Тороповы по дороге домой были ограблены и убиты какими-то уличными отморозками, коих в Москве в ту пору было хоть пруд пруди. Доказать причастность к этому убийству казанского гопника Валиева и московского братка Зайцева не удалось ни тогда, ни позднее. Косвенным свидетельством этой причастности могла служить разве что их безвременная смерть. И, похоже, Федор Филиппович подозревал, что приятели Вронского погибли от рук кого-то, кто знал об этом деле больше других, и кого оно каким-то образом напрямую касалось…

Вронский, продолжая выступать в роли доброго дядюшки, немедленно взял под опеку осиротевших детей двоюродного брата. Затем, и притом очень скоро, на свет явилось завещание Николая Торопова. Согласно этому документу, покойный завещал все свое движимое и недвижимое имущество… не детям, нет, а двоюродному брату, Александру Леонидовичу Вронскому. Дети в этом завещании даже не упоминались, и это уже тогда показалось странным всем, кто знал, что Торопов приватизировал квартиру именно ради того, чтобы хоть как-то обеспечить их будущее. Но Фарино, по всей видимости, уже тогда был истинным мастером своего дела, и до настоящего расследования так и не дошло.

(Это завещание, без сомнения, фальшивое, как трехдолларовая купюра, Глеб воспринял как свидетельство, пусть слабенькое и притом довольно парадоксальное, но все-таки говорящее в пользу Вронского: убив родителей, детей он убивать не собирался, иначе в завещании не было бы никакой нужды, квартиру он унаследовал бы и так, обычным порядком.)

А примерно годом позже, в конце мая девяносто первого, племянница Вронского Евгения в присутствии дяди выбросилась из окна пятого этажа и погибла, получив при ударе об асфальт травмы, несовместимые с жизнью. Во время предшествовавшего этой трагедии скандала напуганный им десятилетний Валерий Торопов незаметно выбрался из квартиры, бежал в неизвестном направлении и впоследствии так и не был найден.

В ходе расследования этого трагического происшествия Вронский показал, что после смерти родителей дети, и ранее не отличавшиеся примерным поведением, совершенно отбились от рук – дерзили, прогуливали школьные занятия, воровали у него деньги, выносили из дома вещи и, кажется, начали баловаться токсикоманией. По крайней мере, старшая, Евгения, неоднократно демонстрировала неадекватные реакции, и от нее частенько попахивало то спиртным, то клеем «Момент»…

Эти показания подтвердил ближайший друг, а по совместительству адвокат Вронского, Марк Анатольевич Фарино. Если верить ему, Евгения Торопова была сущий дьявол, и младший братец от нее не отставал. В качестве одного из доказательств правдивости своих слов Марк Анатольевич приводил, например, тот факт, что, согласно результатам вскрытия, племянница Вронского в свои тринадцать лет уже давно не была девственницей.

«Вот суки», – дочитав до этого места, пробормотал Глеб и, отшвырнув папку, забегал по тесной мансарде, дымя сигаретой и ожесточенно ероша волосы пятерней. Если все хорошенько припомнить, ему не раз случалось убивать людей и за меньшие провинности. Высокое начальство смотрело на эти вещи под иным углом, но, с точки зрения Глеба Сиверова, несколько присвоенных миллионов, пускай себе и долларов, не шли ни в какое сравнение с тем, о чем он только что прочел. Об истинном положении вещей в материалах уголовного дела не было ни слова (ну еще бы!); оно проглядывало между строк и ранило, как вогнанное какой-то мразью в лестничные перила бритвенное лезвие.

Потом он заставил себя успокоиться, сварил новую порцию кофе и попытался осмыслить ситуацию в свете полученных сведений. Ему, наконец, стало понятно, на что так настойчиво намекал Федор Филиппович. Ясно было и то, почему генерал воздержался от высказывания вслух своих подозрений: подобную, с позволения сказать, версию Глеб принял бы в штыки и осмеял, даже если бы ее изложил хоть сам глава государства. Федор Филиппович хотел, чтобы Слепой сам пришел к тем же выводам, что и он. И Глеб действительно к ним пришел, вот только…

Да нет, чепуха! Так просто не бывает. Как мог десятилетний пацан все правильно понять, разложить по полочкам, запомнить и не забыть в течение без малого двадцати лет? Как он вообще мог выжить на улице – генеральский внучок, сын кандидата наук, сотрудника оборонного института, никогда и ни в чем не знавший нужды? А если и выжил, кто он сейчас? Тощий, как оголодавший волк, с головы до ног покрытый корявыми татуировками ветеран множества ранних отсидок? Какой-нибудь дворник, автослесарь или охранник в ночном клубе средней руки? Кем он еще мог стать, этот воспитанник детского дома, изначально не имевшей ни опыта борьбы за выживание, ни наследственной предрасположенности к такой борьбе? Как бы ни сложилась его судьба, даже Валиев, скорее всего, был ему не по зубам. Что уж говорить о таких людях, как Фарино и сам Вронский!

Доводы рассудка звучали в высшей степени логично и убедительно, однако интуиция агента по кличке Слепой вслед за интуицией генерала Потапчука утверждала обратное. «Подхалимаж на подсознательном уровне», – решил Глеб и, невесело посмеиваясь над собой, запросил в интернете полный список московских кладбищ, открытых для захоронения в девяностом – девяносто первом годах минувшего века.

Это был единственный пришедший ему на ум способ проверить версию Федора Филипповича. Как и начальник охраны Вронского Кривошеин, он в свое время читал писателей-диссидентов, в том числе и Конецкого. Да и не в Конецком, по большому счету, было дело. Просто человек, на протяжении почти двух десятков лет одержимый жаждой мести, вряд ли мог оставить зарастать сорной травой могилы тех, за кого мстил. Понимал, наверное, что это рискованно, но на могилки время от времени похаживал…

Вторую половину вчерашнего дня Глеб убил, разъезжая по кладбищам и колумбариям. Спал он дурно – снились мертвецы, пристававшие с расспросами типа: «Чего тебе надобно, старче?», – а с наступлением утра возобновил свои перемещения от одного места захоронения к другому, от другого к третьему, пока, наконец, не наткнулся в засаленном и растрепанном журнале захоронений вот этого давно закрытого кладбища на знакомую фамилию – вернее, фамилии, поскольку Тороповых тут было похоронено целых трое: Николай Георгиевич, Людмила Сергеевна и Евгения Николаевна. Даты смерти также совпадали с теми, что были указаны в принесенных Федором Филипповичем документах. И теперь Глеб двигался к участку номер восемнадцать с чувством египтолога, наткнувшегося на наклонный лаз, что ведет к погребальной камере пирамиды, и еще не знающего, что его там ждет – золотой саркофаг или кучка оставленного древними грабителями окаменевшего за тысячелетия кала.

Антикварные часы из позолоченной бронзы, стоявшие на мраморной полке настоящего, но не разжигавшегося уже на протяжении, по крайней мере, полувека камина, с хрипом прочистив медную глотку, гулко пробили два.

Глеб Сиверов, о существовании которого никто из присутствующих в просторном, роскошно обставленном кабинете даже не подозревал, в это время свернул в боковую аллею, служившую северной границей участка для захоронений номер восемнадцать давно закрытого кладбища на юго-западной окраине Москвы.

Бывший полковник внешней разведки, а ныне начальник службы безопасности возглавляемого господином Вронским холдинга, Дмитрий Иванович Кривошеин, вопреки обыкновению, не сидел в кресле сбоку от хозяйского стола, а стоял посреди кабинета, держа руки по швам и глядя прямо перед собой в ожидании приговора. Под ногами у него, как и полагается в подобных случаях, был ковер. Возможно, господин Вронский ожидал, что Дмитрий Иванович от стыда сквозь этот ковер провалится, но проваливаться сквозь что бы то ни было Кривошеин не собирался: он был профессионал и по опыту знал, что накладки случаются в любом деле, и что в ряде случаев искать виновных в этих накладках – дело бесполезное, призванное, в самом крайнем случае, дать начальству козла отпущения и тем самым хотя бы отчасти утишить всесокрушающий начальственный гнев. Знал он и то, кто в данном случае рискует стать вышеупомянутым козлом, но не особенно переживал: подобные моменты, увы, были неотъемлемой частью его нынешней профессии. Да и только ли нынешней? Начальство одинаково повсюду: успеха оно может не заметить, рассудив, что так и должно быть, зато неудачи не простит никогда.

Господин Вронский был чернее тучи. Он все еще оставался в траурном костюме и даже с повязкой на рукаве, но Кривошеин подозревал, что безвременная кончина лучшего друга и личного адвоката – последнее, что занимает в данный момент мысли хозяина.

Омрачивший траурную церемонию инцидент со стрельбой завершился около двух часов назад. Церемонию кое-как довели до конца, но на кладбище поехали далеко не все из присутствующих. О дальнейшем участии Вронского в погребении не могло быть и речи. Среди гостей распространили слух о его внезапном недомогании, и в результате похороны, а также последовавшие затем поминки вышли далеко не такими пышными, торжественными и многолюдными, как планировалось.

Но в ярости господин Вронский пребывал, разумеется, не поэтому. На столе перед ним свидетельством преступной халатности охраны (с его точки зрения) разместился натюрморт, выглядевший абсолютно неуместным в этом обставленном со сдержанной роскошью кабинете: два объемистых, окрашенных в цвет хаки и снабженных чеками и кольцами баллона с «черемухой», какими пользуются спецподразделения внутренних войск при разгоне демонстраций и усмирении беспорядков, отдаленно напоминающая мартышечью морду серая противогазовая маска, сизый от старости, облупленный «TT» с глушителем кустарной работы и вороненые стальные наручники самого заурядного, стандартного вида. Именно эта незатейливая композиция, являвшаяся, с точки зрения Дмитрия Ивановича Кривошеина, неоспоримым свидетельством его заслуг перед работодателем, послужила причиной дурного (очень мягко выражаясь) настроения последнего.

– Почему меня не проинформировали заблаговременно? – ровным голосом осведомился Вронский.

Надо было отдать ему должное: собой он владел превосходно, и в тоне, которым был задан вопрос, сквозило разве что легкое недовольство. Зная его, Кривошеин предполагал, что это затишье перед бурей, но вопрос был задан, и на него надо было отвечать. Кроме того, на свете существовали вещи, которые с трудом переваривал даже железный желудок отставного полковника внешней разведки, и педофилия относилась к их коротенькому перечню. Поэтому Дмитрий Иванович решил: будь, что будет, – и ответил напрямик:

– Вы могли внести изменения в график, а то и отменить церемонию. А это бы его спугнуло.

Вронский помолчал, и Дмитрий Иванович почти воочию видел, как он давит и скручивает в тугой узел разгорающуюся, грозящую взорваться и разнести все вокруг на куски ярость.

– То есть, – все тем же ровным и бесстрастным, как у мертвеца, голосом уточнил Вронский, – ты использовал меня в качестве живца?

– Если вам угодно так это называть, то – да, – не стал отрицать очевидное Дмитрий Иванович.

– А как еще я должен это называть?! – сдержанно рыкнул Александр Леонидович. – Мой начальник службы безопасности выставляет меня, как глиняную тарелочку на огневом рубеже в биатлоне, и ждет, когда пожалует стрелок…

– Как начальник вашей службы безопасности…

– Возможно, бывший.

– Возможно. Так вот, как лицо, до недавнего времени отвечавшее за вашу безопасность, хочу заметить, что вам ничто не угрожало. Все, кто находился в зале, за исключением охраны, не имели при себе ничего смертоноснее связки ключей. Они даже зонтики оставляли в гардеробе. А все это хозяйство, – он кивнул на загромождавшие стол зловещие в своей утилитарной, не допускающей двоякого истолкования простоте предметы, – было обнаружено и изъято почти сутки назад. Весь его расчет строился на том, что тайник в мужском туалете останется незамеченным. Он просчитался, и уйти ему удалось…

– Естественно, только чудом, – саркастически вставил Вронский. – Благодаря фантастическому, небывалому везению. Да?

– Нет, – разочаровал его Кривошеин. – Скорее уж, благодаря отличной, прямо-таки профессиональной подготовке. По отзывам, он действовал, не раздумывая ни секунды, и все его решения оказывались единственно верными. Мои люди, смею вас уверить, тоже не на помойке подобраны, но он расшвырял четверых, как детей. И двое из этих четверых сейчас находятся в институте Склифосовского. У одного сложный перелом челюсти, у другого – перелом носа и тяжелый ушиб гортани, еще немного, и был бы покойник… Тот, которому разбили мошонку, от госпитализации отказался, но на работу выйдет нескоро. И вообще, при ходьбе еще долго, наверное, будет напоминать циркуль.

– И что, это, по-твоему, говорит в их пользу? – ядовито поинтересовался Вронский. – Ордена вам за это прикажешь выдать, или вы, как Василий Теркин, удовлетворитесь медалями?

Дмитрий Иванович еще обдумывал ответ, который, по его мнению, был очевиден, а Вронский, придя, по всей видимости, к такому же мнению, уже сменил гнев на милость.

– Сядь, – буркнул он, – что ты стоишь столбом? Только зря на нервы действуешь… Они его хотя бы разглядели?

– Даже сфотографировали, – сообщил Кривошеин. Вместо того чтобы сесть, как было предложено, он обошел письменный стол Вронского и остановился рядом с креслом хозяина. – Вы позволите? – осведомился он, делая движение в сторону компьютера. – На входе была установлена веб-камера, и еще одну мои ребята воткнули в туалете, в вентиляционной отдушине над той самой кабинкой…

Вронский подвинулся с заинтересованным видом. Дмитрий Иванович вставил в разъем ноутбука дисковый накопитель и защелкал кнопками мыши. На экране появился рослый и плечистый молодой человек в наброшенной поверх черного костюма с белой рубашкой и галстуком легкой кожаной куртке, с аккуратно подстриженными бородкой и усиками и в очках в тонкой золотой оправе.

– Это он на входе, – прокомментировал изображение Кривошеин. – Согласно предъявленному приглашению, Иван Валентинович Распопов, поэт-песенник.

– Гм, – сказал Александр Леонидович. Невзирая на бородку и очки, запечатленный камерой молодой человек мало походил на поэта, да еще и песенника. Поэт – существо эфирное, утонченное, не от мира сего, а тип на фотографии выглядел как человек, об которого можно погнуть железный лом.

– Настоящий Распопов был обнаружен у себя дома около трех часов назад, – развеял его недоумение Кривошеин. – Наглотался снотворного и умер у себя в спальне. Перед смертью вызвал «скорую», но врачи опоздали, и спасти его не удалось. Жил один, работал, в основном, посредством удаленного доступа – рифмовал «любовь – кровь» и продавал свои бессмертные творения через интернет восходящим звездам шоу-бизнеса.

– Только не говори, что он…

– Педофил, – утвердительно закончил за него Кривошеин. – Стараниями Марка Анатольевича вместо полагающегося срока получил год условно, судимость уже снята.

– Какая избирательность, – с кривой улыбкой пробормотал Александр Леонидович. – Даже тут не изменил своим принципам, подонок…

– А вот видео, снятое в туалете, – сказал Дмитрий Иванович, пару раз щелкнув мышью. – Смотрите, сейчас сработает химическая ловушка. Обратите внимание, какая реакция. Боюсь, я бы на его месте не успел увернуться. Впрочем, он намного моложе… Взгляните: ни секунды колебания, хотя случившееся, разумеется, было для него полной неожиданностью. Ваш племянник – достойный противник!

– Почему ты так уверен, что это именно мой племянник? – неприязненно покосился на него Вронский.

Начальник службы безопасности вернул на экран кадр, снятый установленной на входе камерой, и, наконец, уселся в кресло.

– Полной уверенности у меня, конечно, нет, – сказал он, привычно закладывая ногу на ногу, – но в пользу данного предположения говорят как минимум два факта. То есть их гораздо больше… Ну, например, посудите сами: если бы это был обычный маньяк, стал бы он, фактически, класть голову под топор, охотясь на таких людей, как вы и Марк Анатольевич? Не думаю. На свете полным-полно других… гм… потенциальных жертв. Но я хотел бы подробно остановиться на двух обстоятельствах, – продолжал он, не дав Вронскому времени оскорбиться по поводу едва не прозвучавшего обвинения в педофилии. – Во-первых, я побывал на кладбище. Могилы Тороповых выглядят так, словно за ними постоянно ухаживает целая бригада профессиональных озеленителей…

Он сделал паузу, давая хозяину возможность вставить реплику, но реплики не последовало: Вронский вообще никак не отреагировал на это сообщение, то ли не распознав скрытого в нем упрека, то ли не сочтя этот упрек достойным внимания. Во всяком случае, ответственности за образцовое состояние могил он на себя не взял, а это означало, что мысль Дмитрия Ивановича движется в правильном направлении.

– Во-вторых, – продолжал Кривошеин, указывая на стол, – вам ничего не кажется странным в этом джентльменском наборе?

– С чего бы вдруг? – пожал плечами Вронский. – По-моему, обычный набор «Сделай сам» для начинающего киллера…

– Ну, допустим, начинающий обычно удовлетворяется чем-нибудь одним – пистолетом, ножом, охотничьей двустволкой… А во-вторых, набор не совсем обычный даже для опытного, профессионального убийцы. Вот как бы вы сами, например, им воспользовались, если бы очутились на месте этого парня?

Вронский снова пожал плечами.

– Ну, я-то не профессионал и даже не дилетант… А что в баллонах?

– «Черемуха», – просветил его Кривошеин. – Это такой слезоточивый газ, применяемый в основном…

– Я знаю, что такое «черемуха», – перебил его Вронский. – Это, по-моему, знают все, кто пережил девяностые… Н-ну-с, тогда все более или менее ясно. Значит, я захожу в клозет, достаю все это добро из бачка. Надеваю противогаз, возвращаюсь к дверям, что ведут в зал, и аккуратно, один за другим, отправляю туда оба баллона. В зале начинается паника, все кашляют, плачут и блюют, никто ничего не видит, в дверях давка… Я вхожу, приближаюсь к заблеванной жертве, стреляю в упор и спокойно ухожу. А что, недурно придумано! Вот ведь гаденыш!

– Придумано и впрямь недурно, – согласился Дмитрий Иванович. – И ребус этот вы разгадали в два счета. А говорите, не профессионал… Только вы упустили одну маленькую деталь.

– Это какую же? – заинтересовался Александр Леонидович.

– А вот эту. – Подавшись вперед, начальник службы безопасности взял со стола наручники и поднял их в воздух, заставив один из вороненых браслетов закачаться, как маятник. – Зачем, по-вашему, человеку, который намерен просто выстрелить в упор и уйти, эта милая вещица? Заметьте, это не случайный набор наворованного с военных складов имущества, обнаруженный в сарае у отставного прапорщика, а тайник, оборудованный убийцей на месте предстоящего преступления. То есть эта деталь, – он аккуратно, без стука, вернул наручники на место, – представлялась ему такой же необходимой, как пистолет. А если учесть, что под арендованным вами залом располагается весьма обширный подвал, в котором имеется масса укромных уголков, ответ на мой вопрос становится очевидным: прежде чем убить, он хотел с вами обстоятельно потолковать. Даже если не принимать во внимание всего, о чем мы говорили ранее, для наемного убийцы это совсем не характерно.

Александр Леонидович с трудом сдержал рефлекторное содрогание, представив, что это мог быть за разговор и чем он должен был для него закончиться.

– В подвале его на всякий случай ждала засада, – словно угадав его мысли, сообщил Кривошеин. – Но я рад, что все случилось так, как случилось. Потому что, как видите, от ошибок не застрахован никто – ни нападающая сторона, ни та, которой выпало держать оборону…

– Потолковать, – с неопределенной интонацией повторил Вронский, сверля тяжелым взглядом экран ноутбука, на котором красовалось бородатое лицо неудавшегося убийцы. – Интересно, чего он хотел от меня добиться, этот маньяк – слез раскаяния?

«Уж этого от тебя точно не добьешься», – подумал Дмитрий Иванович, но, разумеется, промолчал.

– Что ты намерен предпринять? – деловито спросил Вронский. – Надеюсь, не ждать следующего раза?

Кривошеин расплел завязанные замысловатым узлом ноги и выпрямился в кресле.

– Так я не уволен?

– Не понял вопроса, – сухо произнес Вронский.

– Ну, мне показалось, что вы не вполне довольны тем, как я выполняю свои должностные…

– Пока я плачу тебе деньги – и, заметь, немалые, – степень моего довольства или недовольства тем, как ты выполняешь свои обязанности, буду определять тоже я. И можешь не волноваться: когда придет время вышвырнуть тебя на улицу, ты узнаешь об этом первым. После меня, разумеется.

Часы на каминной полке захрипели и гулко ударили один раз, проводив в последний путь очередные полчаса. Кривошеин помолчал, словно дожидаясь, пока последние отголоски этого медного удара затихнут в углах комнаты, и сказал:

– Я усилил вашу личную охрану…

– Разве? – вяло удивился Вронский. – Что-то я этого не заметил.

– И не должны были заметить. Тем не менее, это так. Теперь прорваться сквозь кольцо телохранителей сможет разве что подразделение спецназа. Это что касается пассивной обороны. В качестве активных мер я пока установил наблюдение за семейным захоронением Тороповых. Скоро двадцать третье мая…

– И что будет двадцать третьего? Ах, да, годовщина… Ну-ну, попробуй. Хотя я бы на его месте теперь туда и на пушечный выстрел не подошел.

«Ты и на своем не подходишь», – хотел сказать Дмитрий Иванович, но снова промолчал.

– Только я бы не назвал это активными действиями, – отбросив вялый тон, служивший признаком глубокой и крайне неприятной задумчивости, заявил Александр Леонидович. – Снова сидеть и ждать… Понимаю, без этого не обойтись, это, наверное, единственный верный шанс, но… Искать! Искать надо, Кривошеин! Найди мне его, и твои дети и внуки до самой смерти ни в чем не будут нуждаться!

Дмитрию Ивановичу захотелось попросить Александра Леонидовича держаться подальше от его внуков, и на этот раз промолчать оказалось гораздо труднее.

– Будем искать, – сказал он, подавив неразумный порыв. – И найдем, не сомневайтесь. В современном мире поиск человека – дело техники. Ну, и времени. А поскольку человек сам лезет на рожон, много времени не потребуется.

– Ну-ну, – повторил Вронский, снова впадая в задумчивость. – Ладно, ступай… У тебя все? Тогда ступай, ступай, не мозоль глаза. Что-то я сегодня устал… Да, и пришли кого-нибудь забрать все это дерьмо.

Он кивнул в сторону разложенных на столе предметов.

– Если хотите, я сам…

– Не хочу, – резко перебил Вронский. – Ты начальник службы безопасности. Начальник, а не холуй! Холуев у тебя в подчинении более чем достаточно, вот пусть хотя бы один из них и поработает. А на тебя вся эта свора дармоедов должна смотреть снизу вверх и с подобающим трепетом. Незачем им видеть, как ты по коридорам железки в охапке таскаешь… Ты что, полковник, забыл, что такое воинская дисциплина и субординация?

Дмитрий Иванович мог бы напомнить ему, что служил во внешней разведке и работал, по преимуществу, в одиночку. А в тех редких случаях, когда ему помогали подчиненные (или он сам выступал в роли подчиненного), в понятия воинской дисциплины и субординации вкладывался несколько иной смысл, чем, скажем, в комендантской роте Кремлевского гарнизона.

Но он снова промолчал, и на сей раз это далось ему легко, поскольку разговор был окончен, и все, кажется, обошлось. Первым, кто повстречался ему за пределами кабинета Вронского, был Хомут. Кривошеин хотел отправить его к хозяину забрать то, что Александр Леонидович поэтично окрестил дерьмом, но передумал. Переносицу Хомута украшала толстая нашлепка из марли и пластыря, из-под которой в обе стороны черно-лиловыми крыльями расплывался чудовищный синяк. Белки обоих глаз наполовину затекли ярко-алой кровью, и криво сидящие поверх пластыря солнцезащитные очки лишь отчасти маскировали это сомнительное украшение. Посылать пред светлые очи начальства это жутковатое пугало значило бы лишний раз напоминать Александру Леонидовичу о недавних событиях, и Дмитрий Иванович ограничился тем, что отправил Хомута на поиски кого-нибудь другого, поскольку не испытывал ни малейшего желания дразнить гусей.

Чиж сидел в кромешной темноте и курил, ощущая, как служившая ему сиденьем труба чувствительно пригревает снизу сквозь толстый слой теплоизоляции. Огонек сигареты разгорался и гас, ничего не освещая, кроме его щек и подбородка. Вокруг было темно, тихо и тепло, даже жарко. Воздух был влажный, где-то в темноте неторопливо, размеренно, как метроном, капала вода.

Сначала Чиж сидел просто так, ни о чем не думая и почти ничего не чувствуя, кроме самых простых, имеющих физическую природу вещей – тепла, усталости, податливой мягкости обернутой старым лохматым рубероидом стекловаты, вкуса табачного дыма, покоя и относительной безопасности. Потом в голове вяло закопошились мысли, проснулись воспоминания, из темноты начали по одному и целыми компаниями выходить яркие, словно наяву, призраки прошлого: щекастый детдомовский пахан по кличке Батя, которого Чиж однажды ударил по голове тяжелым деревянным табуретом за то, что отнимал у младших еду; придурковатый педофил из соседнего дома, которого все во дворе называли Васяткой, и которого он зарезал за гаражами взятым на кухне ножом; страшный, как тролль из детской сказки, силуэт крадущегося к кровати «дяди Марка» с торчащими вокруг поблескивающей в свете ночника лысины растрепанными прядями волос; плачущий, стоя на табурете с петлей на шее, учитель музыки Серебряков, судорожно скребущие пятками по залитому кровью полу ноги сидящего на колу прапорщика Панарина, темные очки «дяди Саши» и его сухая, твердая, вызывающая странное и отталкивающее впечатление чего-то неживого, искусственного, узкая ладонь…

Потом пришла Женька, и Чиж понял, что его понемногу отпускает и скоро отпустит совсем. С тех пор, как он убил своего первого человека (если эти твари заслуживают того, чтобы называться людьми), появление Женьки всегда означало, что все в порядке – он поступил правильно, сделав то, что было просто необходимо сделать. Она никогда ничего не говорила, просто смотрела своими чудесными, немного печальными глазами, и этот взгляд лучше любых лекарств исцелял его больную, израненную душу, убеждая в том, что когда-нибудь все обязательно будет хорошо.

Родителей он помнил смутно – почти совсем не помнил, если уж называть вещи своими именами. Память сохранила только яркие картинки, на которых были запечатлены то залитая солнцем аллея парка с аттракционами, то мороженое, которое он уронил на новенькую, очень нравившуюся ему курточку, то еще какая-нибудь ерунда, бережно хранимая, как сломанное дешевое украшение, само по себе ничего не стоящее, но бесценное благодаря воспоминаниям, которые с ним связаны. Родителей на этих картинках не было, но они незримо присутствовали где-то рядом, на заднем плане. Иногда казалось, что достаточно просто обернуться, чтобы их увидеть; Чиж мысленно оборачивался, и всякий раз оказывалось, что хранимая памятью картинка заключена в невидимую рамку, за пределами которой нет ничего, кроме темноты.

Помимо этих разрозненных, не привязанных к конкретному времени и месту картинок, от родителей остались смутные ощущения. Запахи табака и одеколона, мимоходом ерошащая волосы на Валеркиной голове большая сильная ладонь – это отец; мягкое тепло, уютные запахи стряпни, тонкий аромат духов, отчетливый перестук высоких каблуков и немного отстраненная строгость вечернего платья – мама. Портреты на надгробной плите существовали отдельно от этих ощущений, изображенные на них лица казались чужими, незнакомыми, потому что Чиж их не помнил.

Зато Женьку он помнил отчетливо, до мелочей, от выгоревшей на солнце макушки до ямочек под коленями и маленькой царапинки на тонкой лодыжке. Она была такой старшей сестрой, о какой подавляющему большинству младших братьев и сестер приходится только мечтать. Она как-то очень быстро и незаметно переросла тот период мелочной тирании старших над младшими, который в некоторых семьях растягивается на долгие годы, если не на всю жизнь, и заботилась о брате не просто как о довеске, которым взрослые отяготили ее жизнь, а как о хорошем друге, который в силу своего несмышленого возраста нуждается в некотором присмотре и руководстве.

Они дружили еще при жизни родителей, а после их смерти Женька стала ему и матерью, и отцом. Она очень быстро повзрослела (еще бы ей не повзрослеть!) и, как умела, оберегала его от того непрерывного кошмара, которым обернулась для нее жизнь в доме «дяди Саши». Насколько понял Чиж (не тогда, а много позже, когда вырос и сумел, наконец, логически осмыслить все, что с фотографической точностью запечатлела память), Женька очень долго не знала о ночных визитах «дяди Марка» в комнату брата – ей самой приходилось несладко, поскольку Вронский тогда был молод, здоров, как племенной бык, и не имел ни жены, ни постоянной любовницы. А когда узнала, распахнула дверь на лестницу и крикнула: «Беги!» И, хорошо понимая, что вдвоем уйти не удастся – догонят и вернут, и больше никогда не оставят ключ от входной двери на видном месте, – метнулась к подоконнику…

И еще Чиж отчетливо помнил, что, помимо духовного, испытывал к сестре чисто физическое влечение. Ничего странного он в этом не видел. Кому из мальчиков не хотелось дотронуться до груди молоденькой воспитательницы в детском саду или положить ладонь на обтянутое телесного цвета нейлоном колено школьной учительницы? Незрелый детский умишко еще не понимает, зачем, собственно, ему это нужно, но едва-едва начавшие выделяться гормоны упрямо гнут свое: хочу, и точка!

У Чижа объектом такой детской влюбленности стала сестра. В его еще не оформившихся фантазиях не было ничего грязного (грязи ему хватало в жизни, и хватало с лихвой); он всерьез собирался, когда вырастет, жениться на Женьке, уехать с ней далеко-далеко и зажить в глухом лесу, среди медведей, зайцев и прочей лесной живности.

А почему бы и нет, в конце-то концов? У них все было общее, одно на двоих: и жизнь, и память, и беда, и позор. Инцест? Я вас умоляю! Лорду Байрону можно, а Валерию Торопову нельзя? Повзрослев и до конца разобравшись в сексуальных табу современного общества, Чиж признал, что его отношение к сестре служило признаком психического отклонения, но это никоим образом не повлияло на его мировоззрение и планы. Отклонение, да. Но куда ему до педофилии!

Тем более что развиться и приобрести конкретные, зримые формы этому отклонению так и не довелось. Вронский походя, спьяну, грубо и грязно делал с Женькой то, что Чиж со временем мог бы преподнести ей как бесценный дар – трепетно, нежно, с любовью и доверием. И делал это до тех пор, пока она не умерла. Вронский был единственным, кто по-настоящему заслуживал мести – заслуживал даже больше, чем этот лысый слизняк Фарино, – и он же стал единственным, кому удалось ее избежать.

Пока, мысленно поправил себя Чиж. Временно. И очень ненадолго.

Сигарета истлела до самого фильтра и обожгла ему пальцы. Чиж бросил окурок на пол и придавил рдеющую во мраке красную точку подошвой. Слабый огонек погас, оставив после себя лишь горький запах табачного дыма, и Чиж остался один в полной темноте.

Впрочем, пардон: уже не один.

Чиж прислушался и кивнул: да, ему не почудилось. Откуда-то справа снова послышалось глухое сдавленное мычание, сопровождаемое негромким лязгом железа. «Ради всего святого, Монтрезор!» – вспомнился ему Эдгар Аллан По, и он невесело усмехнулся в темноте. «Колпака с бубенчиками не хватает», – подумал он.

Тонкий луч голубоватого света от включенного электрического фонарика скользнул по замусоренному земляному полу, пробежался по грубым, пестрящим пятнами старой побелки и ржавыми потеками бетонным блокам стены и уперся в выключатель. Чиж включил в подвале свет, проверил, надежно ли заперта железная дверь, и направился в кончающийся тупиком коридор, из которого, мало-помалу набирая силу, продолжали доноситься нечленораздельное мычание и металлическое лязганье.

Коридор был узкий и освещался единственной сорокаваттной лампочкой, свисавшей с низкого потолка на заросшем черными клочьями старой паутины шнуре. Правая стена была сложена из мощных фундаментных блоков, вдоль нее тянулись упакованные в стекловату, рубероид и станиоль трубы коммуникаций. Левая представляла собой хлипкую дощатую перегородку, изобилующую множеством расположенных через равные промежутки, сколоченных из чего попало, принесенных невесть с каких помоек дверей. На дверях были вкривь и вкось выведены номера квартир – некоторые мелом, а иные и масляной краской самых неожиданных цветов и оттенков. В качестве запоров использовались в основном навесные замки – где дешевые китайские жестянки, а где и предназначенные для крепких гаражных ворот цилиндрические чудища, смешно и неуместно смотревшиеся на фоне дверей, которые можно было разнести в щепки парой хороших пинков.

В глухом тупике, которым заканчивался коридор, годами и десятилетиями копился разнообразный хлам, сносимый сюда жильцами дома и складируемый здесь с непонятной целью – возможно, в ожидании пресловутого черного дня, когда все это старье хоть на что-нибудь да сгодится, а скорее всего, из самой обыкновенной лени, мешающей донести этот мусор до расположенной в соседнем дворе помойки. Ржавый остов газовой плиты соседствовал здесь с какими-то заплесневелыми тряпками, а в груде разнокалиберных, почерневших от старости и гнили досок виднелись лыжи, числом три, и все разной длины и от разных пар: одна красная, другая черная, а третья – голубая с белыми полосками.

Теперь все это барахло было аккуратно сдвинуто в сторону, к стене, чтобы освободить тупик. В полуметре от торцовой стенки тупика виднелась незаконченная кирпичная кладка – высотой чуть ниже колена, толщиной в кирпич, она наводила на мысль, что некто вознамерился замуровать здесь какие-то сокровища. В пользу данного предположения свидетельствовали находящиеся тут же, под рукой, небольшой штабель кирпича, корыто с цементным раствором и мастерок.

Единственным сокровищем, не считая гниющего у стены хлама, здесь можно было считать человека, прикованного наручниками к выступающей из стены под самым потолком стальной монтажной петле. Чижу пришлось изрядно повозиться, проталкивая один из браслетов сквозь узковатую петлю, зато теперь он мог быть абсолютно спокоен: надежно вмурованная в толщу железобетонного фундаментного блока толстая стальная арматура была рассчитана на нагрузку в несколько тонн, что полностью исключало возможность чудесного, как в голливудских боевиках, освобождения героя из безвыходной, казалось бы, ситуации.

Повисший на вытянутых над головой, скованных стальными браслетами руках человек был высок, узкоплеч и костляв. У него была длинная лошадиная физиономия с крупным носом и оттопыренными хрящеватыми ушами. Губастый рот был заткнут кляпом, представлявшим собой красный резиновый мячик на застегивающемся сзади, на затылке, кожаном ремешке. Такой кляп можно приобрести в магазине, торгующем игрушками для взрослых; используемая, в основном, в садомазохистских забавах, эта кокетливо украшенная блестящими металлическими бляшками штуковина, тем не менее, была достаточно надежной.

Взгляд бесцветных, как у глубокого старика, слезящихся глаз остановился на появившейся из-за угла коридора фигуре Чижа. Человек замычал громче, дергая прикованными к монтажной петле руками. Цепочка наручников звякала, ударяясь о ржавое железо, браслеты глубоко врезались в посиневшую кожу запястий. Разглядев того, кого ошибочно принял за своего спасителя, прикованный разом замолчал и перестал дергаться, как будто его выключили.

– Ну, что притих? – спросил у него Чиж. – Ты же у нас темпераментный тип. Драчливый…

Он дотронулся кончиками пальцев до ноющей ссадины на левой скуле. Не считая Вронского, бывший строительный прораб, а ныне рядовой член бригады отделочников Петр Иванович Солодовников оказался единственным, кто пытался оказать ему сопротивление и даже ухитрился разок задеть по физиономии костлявым кулаком. Такая воля к жизни требовала вознаграждения, и Чиж не имел ничего против: ярость, душившая его после неудачи с «дядей Сашей», настоятельно требовала выхода.

– Хочешь еще подраться, козел? – спросил он, подбрасывая на ладони ключ от наручников.

Прикованный замычал и звякнул цепочкой. Расценив это как «да», поскольку иной ответ его не устраивал, Чиж достал из-за спины торчавшие из заднего кармана джинсов перчатки – на сей раз это были грубые рукавицы из плотного брезента, – натянул их на руки и только после этого разомкнул браслеты. Снятые наручники остались висеть под потолком, тихонько покачиваясь и едва слышно скребя по бетону стены.

Первым делом бывший прораб Солодовников освободился от кляпа и со свистом втянул ртом затхлый, сырой воздух подземелья, насыщенный запахами земли, притаившейся по углам плесени и тихо гниющей в дощатых закутках недоеденной за зиму прошлогодней картошки.

– Ты что творишь, гад? – с трусливой агрессией уже успевшего не раз отведать палки дворового пса поинтересовался он. – Думаешь, тебе все можно? За беспредел ответишь! А ну, пусти!

Последнее требование сопровождалось попыткой обойти Чижа слева. Чиж пресек это поползновение, толкнув Солодовникова брезентовой пятерней в лицо. Бывший прораб отлетел назад и едва не упал, споткнувшись о недостроенную перегородку, из-за которой только что выбрался.

– Так не пойдет, – объяснил ему Чиж. – Хочешь драться – дерись, а не хочешь – марш обратно в угол.

– Ты что, сука, совсем офонарел?! – возмутился Солодовников. – Да ты чего, падло? С дороги отвали, говорю!

Он снова двинулся вперед, попытавшись оттолкнуть Чижа в сторону вытянутыми перед собой руками. Чиж расценил это действие как акт агрессии и встретил его коротким и точным ударом в солнечное сплетение. Солодовников ахнул и сложился пополам, и тогда Чиж, примерившись, снизу вверх, крюком вмазал ему по физиономии. Падая, прораб опрокинул сложенные стопкой у стены кирпичи, которые посыпались с характерным звенящим шорохом и стуком.

– Ах ты, гнида, – с каким-то изумлением произнес он, сплевывая кровь.

Его шарящая по земляному полу в поисках опоры рука наткнулась на кирпич. Чиж терпеливо ждал продолжения, стоя в метре от копошащегося на земле противника. Солодовников грязно матерился, демонстрируя бурю отрицательных эмоций и довольно скудный словарный запас.

– Силы побереги, – посоветовал ему Чиж. – Это ведь только начало.

Тогда прораб с неожиданной легкостью, хотя и весьма неуклюже, вскочил на ноги и ринулся в атаку с явным и недвусмысленным намерением раскроить Чижу череп кирпичом.

– Давно бы так, – приветствовал это благое начинание Чиж и один за другим нанес два сокрушительных прямых удара в корпус.

Солодовников непроизвольно вякнул, как плюшевый мишка, когда воздух буквально выпрыгнул из его контуженой грудной клетки, и рухнул почти на то же место, с которого только что встал. Снова вставать он уже почему-то не торопился; Чиж шагнул вперед, сгреб его за шиворот и мощным рывком вернул в более или менее вертикальное положение.

Оказалось, что предприимчивый прораб утратил боевой дух и смекалку еще не до конца. В руках у него вдруг обнаружился оскалившийся кривыми ржавыми гвоздями обломок доски, и этой импровизированной булавой он попытался приласкать Чижа по физиономии. Чиж блокировал удар левым предплечьем, доска с гнилым треском переломилась пополам, и упакованный в брезентовую рукавицу кулак расплющил вислый нос Солодовникова, как перезрелый помидор.

Рубашка прораба затрещала, брызнув во все стороны отлетевшими пуговицами, когда Чиж ухватился за нее, предотвращая очередное падение противника, который оказался неустойчив не только морально, но и физически. Продолжая удерживать правой рукой шатающееся из стороны в сторону, так и норовящее опять занять горизонтальное положение тело, Чиж методично и страшно избивал бывшего прораба левой.

– Это тебе за старшую дочку, – приговаривал он, – это за младшую, а вот это – за самую младшую, по совместительству внучку… Надеюсь, до нее ты еще не добрался? Ну, так уже и не доберешься, даже не мечтай…

Рубашка, наконец, порвалась окончательно, оставив в кулаке у Чижа забрызганный кровью клетчатый клок. Чиж наклонился, поднял Солодовникова и снова уронил, нанеся мощный удар в ухо. При этом прораб ударился другим ухом о стену, сполз на земляной пол, перевернулся на бок и свернулся калачиком.

Чиж трижды ставил его на ноги, и трижды Солодовников падал, не дожидаясь очередного удара. «Ну, и хватит, – остывая, подумал Чиж, – а то еще, чего доброго, и впрямь убью».

Кряхтя от натуги, ибо Солодовников, несмотря на кажущуюся худобу, был чертовски тяжел, Чиж вернул его в исходное положение, то есть перетащил через недостроенную перегородку и снова защелкнул на запястьях браслеты пропущенных через монтажную петлю наручников. Цементный раствор в корытце уже отстоялся, поверх него скопился тонкий слой прозрачной, будто только что из-под крана, воды. Чиж стянул с правой руки испачканную кровью рукавицу, зачерпнул воду ладонью, подняв со дна невесомую серую муть, и побрызгал в разбитое, похожее на сочащуюся кровью отбивную лицо.

– Просыпайся, соня, – сказал он и, когда Солодовников открыл глаза, вогнал в его разбитый, порванный рот резиновый мячик кляпа.

Затем Чиж приступил к работе. Энергично перемешивая раствор, укладывая кирпичи и, как заправский каменщик, пристукивая по ним металлической пяткой мастерка, он рассказывал прорабу Солодовникову об амонтильядо – тонком, изысканном старинном вине, хранящемся в сыром, покрытом пятнами селитры каменном подземелье старинного замка. Он рассказывал о человеке, который, звеня бубенчиками маскарадного шутовского колпака и глупо хихикая, шел через это подземелье навстречу медленной, мучительной смерти, и о нише с вмурованными в стену ржавыми кандалами, которая ждала его в конце пути.

Он любил перед сном перечитывать По и некоторые его вещицы, в том числе и эту, помнил почти наизусть. Поскольку Солодовников вряд ли когда-либо слышал имя мрачного романтика, не говоря уже о том, чтобы читать его жуткие рассказы, а повествование велось от первого лица, он, вероятно, решил, что Чиж окончательно слетел с катушек и делится с ним своими бредовыми фантазиями. А может быть, и не фантазиями, а подробностями совершенного ранее убийства, которые, как в призме, преломившись в воспаленном сознании маньяка, приобрели очертания болезненного бреда…

Словом, что бы ни думал по поводу услышанного бывший прораб Солодовников, бодрости и силы духа это ему явно не прибавило, о чем свидетельствовали выступившие на его глазах слезы. Промывая в крови и грязи светлые дорожки, слезы потекли по щекам вниз, к подбородку. В носу у прораба захрипело и забулькало, он отчаянно замотал головой, выдувая из ноздрей пузыри кровавой слизи.

– Кончай рыдать, – посоветовал ему Чиж, выравнивая ряд, – а то утонешь в собственных соплях.

Работа подошла к концу вместе с рассказом об амонтильядо. Чиж включил фонарик и посветил им в прямоугольную дыру, оставленную на уровне лица. В темноте блеснули слезящиеся, тупо моргающие глаза. Чиж просунул в отверстие руку, нащупал скользкий от крови и слюны резиновый мячик кляпа, покрепче ухватился за него кончиками пальцев и потянул, частично освободив Солодовникову рот.

– Теперь скажи: «Ради всего святого, Монтрезор», – потребовал он.

– Ражи… шево… швятофа… – неразборчиво сквозь кляп забормотал прикованный, – Монте… Морче… Как?..

– Да не суть важно, – смилостивился Чиж, вернул кляп на место и уложил на место последние кирпичи.

На то, чтобы кое-как оштукатурить стенку, замаскировав кирпичи, пришлось потратить почти час. Иногда сквозь скрежет мастерка по неровностям кирпичной кладки Чижу мерещилось доносящееся из-за перегородки сдавленное мычание, но он ни разу не остановился, чтобы прислушаться: стенка была достаточно толстой, чтобы с полной уверенностью отнести эти звуки на счет собственного излишне живого воображения.

Закончив работу, он аккуратно, стараясь сложить все именно так, как было до него, вернул на место хранившийся в тупике мусор. Испачканное раствором корытце и мастерок скрылись под грудой заплесневелых демисезонных пальто и пачками старых полуистлевших газет. Разнокалиберные доски и разноцветные лыжи стали на свое место в углу, на три четверти замаскировав стенку, которая раньше была бетонной, а теперь стала оштукатуренной. Наполовину прикрытый гнилым тряпьем ржавый остов старой газовой плиты выглядел так, словно к нему не прикасались лет двадцать. Затолкав в заросшую липкой грязью пасть духовки скомканные рабочие рукавицы, Чиж включил фонарик и, держа его в зубах, шипя от боли, поскольку это было чертовски горячо, вывинтил и ахнул об стену единственную на весь коридор лампочку.

Подсвечивая себе фонариком, он добрался до выключателя, разомкнул цепь, потом достал нож и изрезал на куски обесточенный электрический провод, а куски разбросал во все стороны. Затем, словно уже сделанного было мало, подобрал валявшуюся в углу железку и двумя ударами сбил со стены и разнес вдребезги сам выключатель.

Выйдя к подножию ведущей наверх лестницы, он закрыл за собой дверь, запер на два оборота замок, а потом напрягся и одним резким движением обломил торчащий в нем ключ. Убедившись, что большего сделать не сможет даже при всем своем желании, он опустил обломок ключа в карман и поднялся по лестнице.

Дверь, ведущая на улицу, была чуть-чуть приоткрыта, пропуская вовнутрь немного дневного света. Чиж немного постоял около нее, давая зрачкам привыкнуть к освещению, а заодно осматривая свой костюм на предмет повреждений и загрязнений, полученных во время работы. Оказалось, он и впрямь немного испачкался, но вот именно и только немного. Устранив, насколько это было возможно, следы своего пребывания в подвале, Чиж нацепил солнцезащитные очки и толкнул дверь.

Клонящееся к западному горизонту солнце больно ударило по глазам даже сквозь темные стекла, заставив Чижа прищуриться. Он осмотрелся; сердце тревожно стукнуло при виде осторожно прокладывающей себе дорогу через кишащий ребятней двор темно-синей «БМВ», но номер у машины был не тот, да и модель другая. Чиж сунул в зубы сигарету, прикурил и с чувством частично выполненного долга, пряча в карманах стремительно опухающие кулаки, зашагал наискосок через двор к оставленному за углом автомобилю.

О прорабе Солодовникове, который остался один в темноте (в настоящей темноте и по-настоящему, окончательно один), Чиж уже не вспоминал: этот педофил просто перестал для него существовать.

Да, пожалуй, и не только для него одного.

– Что ж, приходится признать, что парень действительно шустрый, – сказал Федор Филиппович, глядя мимо Глеба на разворачивающуюся внизу панораму Москвы, которая отсюда, с Воробьевых гор, сегодня открывалась не хуже, чем сто лет назад. – Он тебя едва не обскакал. Если бы не отчетливая работа службы безопасности, мы с тобой сейчас обсуждали бы не план дальнейших действий, а некролог господина Вронского.

Глеб слегка пожал плечами, как бы говоря: сделанного не вернешь. Особенно если сделано это не тобой…

Что до отчетливой работы службы безопасности, то ничего иного Глеб от нее и не ожидал. Возглавлял упомянутую службу Дмитрий Иванович Кривошеин, в бытность свою офицером внешней разведки неоднократно удостаивавшийся не только устных похвал начальства и даже первых лиц государства, но и боевых орденов. Что заставило этого грамотного, прошедшего огонь, воду и медные трубы боевого офицера-разведчика в шаге от генеральского звания покинуть службу, Глеб не знал. Произошло это сугубо добровольно, без малейшего нажима со стороны командования или, упаси бог, какого-то скандала. Напротив, Кривошеину настойчиво предлагали остаться, суля звания и должности, но он ушел в отставку, едва достигнув установленного законом рубежа выслуги лет, и уже через полгода сделался единовластным начальником довольно серьезной силовой структуры, которую Вронский именовал своей службой безопасности.

При Кривошеине эта структура стала еще мощнее, но не за счет увеличения численности или внедрения новых технологий (которые и без него внедрялись технической службой холдинга едва ли не раньше, чем разработчики успевали получить за них деньги), а за счет его умения руководить людьми, предвидеть опасность задолго до ее возникновения и направлять усилия коллектива в нужное русло. Словом, он был опытный разведчик, прирожденный командир и при этом умница, что делало его по-настоящему опасным противником.

По поводу причин его ухода из разведки говорили и думали разное. Федор Филиппович, например, явно упрощая ситуацию, неприязненно утверждал, что бывший полковник просто погнался за длинным рублем. Глебу доводилось слышать другое. Говорили, что будто бы в погоне за одним высокопоставленным эмиссаром Аль-Каиды Кривошеина занесло в Чечню в самый разгар контртеррористической операции. И якобы кое-что из увиденного там основательно поколебало устои мировоззрения этого представителя высшей армейской элиты, мастера перевоплощений, тончайших интриг и наносимых с хирургической точностью микроударов, любой из которых мог незаметно для постороннего глаза, без бомбежек, массированных ракетных обстрелов и намотанных на танковые гусеницы человеческих кишок изменить весь ход мировой политики.

Так все это было или не так, Глеб не знал, да его это, по большому счету, не очень-то и интересовало. Противник, будь он хоть семируким чудищем о трех головах, всегда найдет, что сказать в доказательство своей правоты. «С нами бог», – было выбито на пряжках поясных ремней у солдат вермахта, и большинство из них свято в это верило. Более того, их командиры сплошь и рядом являлись честными служаками, грамотными офицерами и в высшей степени порядочными, интеллигентными людьми, достойными продолжателями многовековой традиции прусского офицерства и тевтонского рыцарства. Дело не в том, хорош ты или плох, а в том, на чьей стороне дерешься. И, если быть до конца честным хотя бы перед собой и не бояться обвинений в попытке осквернить святыни, не так уж важно, за правое дело ты сражаешься или нет. Историю пишут победители, которых, как известно, не судят. То есть главное – одержать победу, а правым ты станешь автоматически, по умолчанию…

Так вот, что бы ни говорили об отставном полковнике Кривошеине, противником он был сильным, и одержать победу в единоборстве с ним представлялось делом нелегким. И неудачная попытка того, кого Глеб уже привык мысленно называть своим конкурентом, еще раз блестяще это доказала.

– Какие-нибудь подробности известны? – спросил он, не особенно рассчитывая на развернутый, содержательный ответ.

– «Какие-нибудь» – да, известны, – вопреки его ожиданиям, в усвоенной в последнее время немного сварливой, стариковской манере откликнулся Потапчук.

Ветер трепал все еще красиво вьющиеся и достаточно пышные, но уже заметно поредевшие и, как инеем, побитые сединой волосы на его голове, норовя поставить торчком воротник генеральского пиджака. Закатное солнце окрасило в розовый цвет виднеющиеся далеко внизу стены и башни города, зажгло ярким малиновым светом тысячи окон, заставило засверкать луковичные купола церквей. Позади раздавались шаги, молодые голоса, смех; рокотали по стыкам тротуарных плиток катки роликовых досок, шуршали шины велосипедов, обрывками долетала музыка, да изредка, деликатно шелестя работающим на малых оборотах двигателем, проезжал случайный автомобиль. Над рекой, ловя распахнутыми, чуть подрагивающими парусами крыльев тугой ветер, парили чайки, кроны деревьев стали заметно темнее и гуще, и откуда-то волнами накатывал густой запах цветущей сирени – первая и самая верная примета наступившего лета.

Подавив неуместный порыв дружески положить Федору Филипповичу на плечо ладонь и задушевным тоном спросить: «А может, по пивку, товарищ генерал?», Глеб заставил себя сосредоточиться на происходящем и осторожно поинтересовался:

– И что же произошло?

– Ничего особенного, – проворчал генерал. – За исключением того, что этому шустрому стервецу удалось ускользнуть из уже захлопнувшейся мышеловки. Вчера, накануне гражданской панихиды по Фарино, охранники Вронского осмотрели арендованный для ее проведения зал и прилегающие к нему помещения. В одной из кабинок мужского туалета, в смывном бачке, обнаружился тайник, содержавший два баллона «черемухи», противогаз, «TT» с глушителем и стандартные наручники.

– Черт, – пробормотал Глеб. – А я, признаться, планировал что-то как раз в этом роде. Только без наручников, естественно, мне с этим уродом говорить не о чем… А потом подумал: да мало ли?.. И не стал.

– Если бы ты действовал так примитивно, я бы в тебе разочаровался, – заявил Потапчук. – Кроме того, тебе вряд ли удалось бы оттуда уйти. Ты, прости за откровенность, уже не молод и давно отвык драться голыми руками.

Глебу было что на это возразить, но он не стал затевать бесполезный спор. Тем более что в словах Федора Филипповича, увы, содержалась изрядная доля горькой правды.

– Кстати, – сказал он, – а откуда такие подробности? Мне кажется, это не та информация, которую можно почерпнуть из газет.

– Так ведь и я не в собесе работаю, – напомнил генерал. – На церемонии присутствовал наш человек. Когда все немного успокоились, он расспросил одного из охранников, ну, и… Словом, этот тип проник на церемонию по пригласительному билету, выданному на имя некоего Ивана Распопова, поэта-песенника. Сам Распопов к этому времени уже успел остыть – таблеток наглотался, что ли…

– Только не говорите, что он…

– Педофил. Стараниями Фарино вместо причитавшейся ему пятерки получил год условно и, естественно, одним из первых выразил желание отдать последний долг покойному.

– Что ж, по крайней мере, в последовательности моему конкуренту не откажешь, – заметил Глеб.

– Ему во многом не откажешь. Проникнув в здание, этот негодяй набрался наглости лично пожать руку Вронскому и выразить соболезнования по поводу смерти ближайшего друга, после чего прямиком направился в клозет и вскрыл бачок, в котором, как ты понимаешь, вместо пистолета и всего прочего его поджидала химловушка.

– Не слишком оригинально, но весьма эффективно, – заметил Сиверов.

– Ты слушай. Что за манера – перебивать старших? Так вот, этот ловкач, как показала установленная там же камера наблюдения, ухитрился увернуться от краски. Говорят, почти не забрызгался.

– Вот это реакция! – искренне восхитился Глеб.

– Реакция фантастическая, – согласился генерал. – Да и подготовку он, судя по всему, получил очень неплохую. Ни секунды колебания, ни малейшей заминки! Стащил с себя забрызганную куртку и сиганул в окошко. Внизу его, конечно, ждали – двое непосредственно под окном, во внутреннем дворике, и еще двое сразу за воротами. Итого, как ты понимаешь, четверо. Так вот, из этих четверых двое сейчас находятся в больнице, причем один в состоянии средней тяжести, и еще один бюллетенит дома. Мошонка у него, должно быть, похожа на пару баскетбольных мячей в маленькой фиолетовой авоське…

– Вы и туда успели заглянуть?! – весело изумился Слепой.

– Туда я не заглядывал, – строго возразил Федор Филиппович, – но видеть подобные вещи мне, не скрою, доводилось. Так что я очень живо представляю, как это должно выглядеть.

– Немножко неспортивно, – заметил Сиверов, – но победителей не судят. Ушел?

– Ушел, – кивнул генерал. – Стреляли, не попали, погнались по улице, а он как в воду канул…

– Ай, молодец!

– Чему ты, собственно, радуешься? – спросил Потапчук.

– Ну, – пожал плечами Глеб, – после всего, что я узнал о Вронском, любой, кто пытается вколотить его в землю по самую макушку, для меня друг, товарищ и брат. Как минимум, единомышленник. Как же не радоваться, что он ушел?

– Ну и дурак, – нагрубил ему Федор Филиппович. – Попытка сорвалась, служба безопасности Вронского стоит на ушах, его личная охрана удвоена, если не утроена, известный нам алгоритм перемещений, естественно, изменен, а новый неизвестен… Сволочь он, а не единомышленник! Вредитель. Ну, вот что ты теперь намерен предпринять?

– Выполнять задание. А как – придумаем, – с уверенностью, которой не испытывал, бодро отрапортовал Глеб. – Во всяком случае, – не кривя душой, добавил он, – это задание я намерен выполнить, даже если вы его отмените.

– При твоей работе эмоции – не лучший советчик, – сдержанно напомнил генерал. – Впрочем, дело твое, тем более что отменять задание пока никто не собирается. Ну, а как твой тур по местам захоронений? Удалось что-нибудь узнать?

– Кое-что удалось, – не отказав себе в удовольствии слегка спародировать начальство, ответил Слепой. – Я нашел могилы Тороповых и получил подтверждение, правда, косвенное, того, что Валерий Торопов жив и не забыл, кто он такой. Могилы ухожены, и не просто ухожены, а любовно. Уверен, если бы этот уход, скажем, оплачивал Вронский, все выглядело бы куда богаче, помпезнее и… ну, бездушнее, что ли. По стандарту, по прейскуранту, понимаете? А там все сделано очень скромно, но с большой любовью и старанием…

– Я понял, – нетерпеливо перебил его генерал. – Это все?

– Не совсем, – усмехнулся Глеб. – Похоже на то, что Вронский сообразил, откуда ветер дует, еще раньше нас.

– Было бы странно, если бы он не сообразил, – сказал Федор Филиппович. – Племянник-то его!

…Глеб Сиверов придерживался на этот счет точно такого же мнения. При всей своей фантастичности версия о мести, которая, как хороший коньяк, вызревала в закупоренном сосуде на протяжении почти двадцати лет, среди прочих версий просто не могла не прийти в светлую голову Александра Леонидовича Вронского, когда тот размышлял о причинах столь жестокой расправы над своим ближайшим другом и личным адвокатом. Уж он-то, как никто, знал, что у племянника, коль скоро тот решил воскреснуть, найдется, о чем поговорить с дядюшкой!

Знал это, вероятнее всего, и начальник службы безопасности Кривошеин. Как опытный разведчик и старательный, не упускающий ни одной мелочи работник он наверняка постарался выяснить о своем работодателе все, что возможно. Связи у него обширные, методы отработаны до автоматизма, так что уже к исходу первого месяца работы Кривошеина на новом месте у Вронского вряд ли остались от него хоть какие-то секреты. Если они вообще когда-нибудь были…

Способ, к которому прибег Глеб Сиверов, чтобы установить, жив ли на самом деле Валерий Торопов, лежал прямо на поверхности, и вряд ли Кривошеин с его опытом и профессиональной подготовкой мимо этого способа прошел. Принимая это во внимание, Глеб двигался по боковой аллее, служившей северной границей восемнадцатого участка, неторопливым прогулочным шагом, время от времени останавливаясь и подолгу вчитываясь в полустертые временем и непогодой надписи на надгробиях и крестах.

Потом он заметил бросившуюся в глаза с дешевого надгробия из поддельного гранита фамилию «Торопов». Захоронение располагалось в стороне от аллеи, метрах в двадцати, и подробно разглядеть его с такого расстояния мешала путаница оградок, крестов, могильных плит, густо затянутая и заплетенная разросшимися кустами сирени и шиповника, мертвой прошлогодней травой и самым обыкновенным бурьяном. Глеб сошел с аллеи и начал с прежней медлительной неторопливостью продираться и протискиваться сквозь этот цепляющийся за одежду и ежеминутно норовящий больно наподдать по голени притаившейся в густой траве оградкой, скорбный и убогий лабиринт. По дороге он не забывал останавливаться, вертеть головой во все стороны и без необходимости изучать надписи на могилах. Он так никого и не заметил, но это вовсе не означало, что поблизости действительно никого нет.

У низкой оградки, которой было обнесено фамильное захоронение Тороповых (генерал-лейтенанта и его супруги тут, конечно, не было; они, надо полагать, лежали где-нибудь на Ваганьковском или Новодевичьем), Глеб задержался ровно настолько, сколько понадобилось, чтобы окинуть могилы пристальным взглядом. От этого взгляда не укрылись ни любовно ухоженные, без малейшего намека на сорняки клумбы, ни слегка увядшие живые цветы у подножий надгробных плит, ни ровная, густая, износостойкая и от природы низкорослая, явно импортная трава газона. Фотография тринадцатилетней Евгении Тороповой кольнула душу острым сожалением. «Какая женщина могла вырасти!» – с горечью подумал Глеб и двинулся дальше, продолжая старательно высматривать в мешанине имен и дат то, чего там никогда не было.

Сделав небольшой крюк и все-таки ухитрившись чувствительно ушибить ногу об угол железной оградки, он выбрался обратно на аллею. За то время, что он бродил среди могил, ситуация в корне переменилась. В отдалении откуда-то возникли и теперь неторопливо приближались к Глебу со стороны центральной аллеи две рослые, крупные мужские фигуры, издалека немного похожие на парочку пингвинов-переростков из-за темных костюмов и белоснежных рубашек. Осторожно покосившись через плечо назад, он обнаружил там точно такую же картину.

Продолжая вертеть головой по сторонам, Глеб медленно двинулся навстречу идущим со стороны центральной аллеи «пингвинам», а потом, словно углядев, наконец, искомое, устремился к одинокой, основательно заросшей сорняками могилке с покосившимся жестяным обелиском, на верхушке которого виднелась ржавая пятиконечная звезда. «Пингвины» ускорили шаг, почти побежали, но, когда Глеб толкнул скрипучую калитку и, склонив голову, остановился у обелиска, опять пошли медленнее.

Побитая ржавчиной табличка гласила, что под обелиском лежит некто Ираклий Вахтангович Цхеидзе, родившийся в тысяча девятьсот двадцать третьем году и дотянувший аж до две тысячи пятого. Глеб без труда подсчитал, что в июне сорок первого Ираклию Цхеидзе уже исполнилось восемнадцать, и, судя по обелиску со звездой, война его стороной не обошла.

– Прости, солдат, – вполголоса произнес Глеб, обращаясь к лежащему под ржавым обелиском человеку.

Когда «пингвины», подойдя, замедлили шаг, он уже сидел на корточках и старательно выпалывал сорняки, которыми густо поросла могила солдата давней большой войны.

– Мужчина, – стараясь быть вежливым, окликнул его один из «пингвинов», – я извиняюсь, у вас огоньку не найдется?

Глеб встал с корточек, отряхнул испачканные землей руки, залез двумя пальцами в карман и выудил оттуда зажигалку. Поскольку он не сделал ни малейшей попытки покинуть пределы обнесенного оградкой пространства, а здесь была не тюремная камера, чтобы помыкать тем, кто ниже тебя ростом и уже в плечах, заговорившему с ним «пингвину» пришлось удовлетвориться ролью Магомета, идущего к горе. Он двинулся напролом, треща кустами, перешагивая низкие оградки и периодически наступая на могилы, и остановился в метре от Глеба, вертя в пальцах незажженную сигарету.

Второй, будто бы за компанию, увязался следом. Оба они были молодые, не старше тридцати пяти, спортивные и с виду очень крепкие ребята со стрижеными затылками и малоподвижными физиономиями профессиональных вышибал, а их пиджаки одинаково оттопыривались с левого бока, явно скрывая нечто, не предназначенное для посторонних глаз. Созерцая эти характерные вздутия, Глеб порадовался тому, что на правах «свободного художника» может игнорировать дресс-код: из-под его просторной матерчатой ветровки ничего не выпирало, хотя он тоже явился на кладбище не с пустыми руками.

Тот, что просил огня, принял протянутую зажигалку и прикурил, будто бы невзначай шаря глазами по сторонам. Его цепкий, все подмечающий взгляд несколько раз скользнул по лицу Глеба, и Слепой подумал, что, кажется, седина на висках впервые в жизни сослужила ему добрую службу. Будь он помоложе лет на пятнадцать-двадцать, дело вряд ли кончилось бы миром. Эти люди наверняка работали под началом отставного полковника Кривошеина и подкарауливали здесь не кого попало, а некоего гражданина неизвестной наружности, но известного, а именно тысяча девятьсот восемьдесят первого, года рождения. Глеб же не мог сойти за тридцатилетнего ни при каких обстоятельствах, так что говорить им, по большому счету, было не о чем.

Как немедленно выяснилось, охранник Вронского думал иначе.

– Цхе… Цхеидзе, – дымя зажатой в уголке рта сигаретой, с трудом прочел он вслух надпись на табличке. – Ираклий Вахтангович. Ишь ты, грузин. И, наверное, воевал. Не с нами, а за нас. Уважаю.

– Времена меняются, – сообщил ему Глеб.

– Слышь, земляк, – встрял в их интеллигентную беседу второй охранник, решивший, по всей видимости, что Глеб выглядит вполне безобидно, а значит, мелкими условностями наподобие элементарной вежливости можно смело пренебречь. – А ты, хоть и чернявый, на грузина, вроде, не похож!

– А должен? – с приветливой улыбкой обернулся к нему Сиверов.

– По ходу, да, – без тени смущения заявил охранник. – Если ты русский, зачем на могиле грузина траву рвешь? Кто он тебе – отец, дед? Ведь нет же!

– Он моему деду на войне жизнь спас, – еще раз мысленно попросив прощения у спящего под обелиском, сообщил Слепой. – Дед, когда два года назад умирал, просил найти его могилу. Думал, не найду, а она – вот…

– Два года назад?.. На войне?.. – с натугой ворочая в уме чересчур громоздкие для его куриных мозгов четырехзначные числа, переспросил охранник. – Бывают же, блин, долгожители! Не дай бог до таких лет дотянуть…

«Поговори еще немного, и не дотянешь даже до сегодняшнего вечера», – с внезапно вспыхнувшей злостью подумал Глеб.

– Пошли, – будто подслушав его мысли, толкнул локтем своего не в меру любознательного и разговорчивого коллегу первый «пингвин». – Терки будешь дома с тещей тереть. Нам еще нашего родственника найти надо. Спасибо за огонек, – обратился он к Глебу.

– Не за что, – суховато откликнулся тот. – Всего наилучшего.

«Пингвины», все четверо, исчезли так же тихо и незаметно, как появились. Но Глеб, помня об их незримом присутствии, провел на могиле Ираклия Цхеидзе еще целый час, дергая и охапками относя к расположенному метрах в пятидесяти дальше по аллее мусорному контейнеру молодые, еще не успевшие войти в настоящую силу сорняки…

– Тимуровец, – саркастически проворчал Федор Филиппович, дослушав до конца его рассказ. – А я-то думаю, куда он подевался? В городе такое творится, Вронского чуть не пришили прямо у гроба Фарино, а он, видите ли, демонстрирует навыки полевода и патриотическое воспитание!

Глеб промолчал и, судя по брезгливой, болезненной мине, появившейся на выразительном лице Федора Филипповича, правильно сделал: похоже, генерала покоробило от собственной реплики и без замечаний со стороны Слепого.

– Какие будут соображения? – резко меняя тему, спросил Потапчук.

– Соображений у меня кот наплакал, воробей нагадил, – признался Глеб. – Черт знает, как его искать, этого Торопова! Двадцать третьего годовщина смерти его сестры…

– Я бы на твоем месте не особенно на это рассчитывал, – сказал Федор Филиппович.

– Да я, честно говоря, и не рассчитываю. Просто, кроме этого кладбища, зацепок пока не наблюдается. Номера на «девятке» наверняка фальшивые…

– И номера фальшивые, и «девятка» уже полгода числится в угоне, – проинформировал его генерал. – Забудь о ней и больше никогда не вспоминай. Она стоит в полуквартале от зала, где проходила церемония прощания с Фарино, за углом. Я установил за ней наблюдение, но надо быть законченным идиотом, чтобы после всего, что уже случилось, приблизиться к ней на расстояние прямой видимости.

Глеб грустно покивал, соглашаясь. Торопов или не Торопов, но идиотом его конкурент точно не являлся, а значит, о серой «девятке» и впрямь следовало поскорее забыть. Очередная ниточка, по которой можно было хотя бы теоретически добраться до неизвестного охотника на педофилов, оборвалась с печальным треском.

– А может, по пивку, товарищ генерал? – все-таки предложил он, зная, каким будет ответ.

– Тимуровец-алкоголик – это что-то новое в моей практике, – сообщил Федор Филиппович. – Что-то свежее, волнующее… А поработать тебя не тянет?

– Не-а, – лениво протянул Сиверов, внезапно осознав, что лжет.

Его таки тянуло поработать – вернее, потянуло вдруг, только что, прямо сию секунду. И не просто поработать, а еще разок, более внимательно, изучить предоставленные в его распоряжение Федором Филипповичем документы – те самые, на которые сутки назад он уже буквально не мог смотреть.

– А придется, – мстительно сказал генерал, и Слепой не стал возражать против того, что сам считал необходимым.

Андрей Кузнецов легко сбежал по ступенькам крыльца и, не оглядываясь, зашагал в обход кирпичного, с бронзовым барельефом в виде щита и меча на отмеченном легким готическим акцентом фасаде здания прокуратуры. Он держал путь к служебной стоянке, где терпеливо калился на солнце, дожидаясь хозяина, его недавно вернувшийся из ремонта немолодой бежевый «пассат».

На улице было уже по-настоящему жарко, и, издалека углядев знакомый, заново отрихтованный и выкрашенный багажник со сверкающими на солнце хромированными буквами, складывавшимися в название популярной модели «народного автомобиля», Андрей подумал, что хороший пассат Москве сейчас бы очень не помешал. За неимением пассата сгодился бы и муссон, и любой другой ветер – неважно, какого направления, лишь бы был свежим и сильным.

На ходу он стянул с себя и перебросил через руку мгновенно раскалившийся пиджак. Стало легче, но ненамного. На кожаной папке, которую многие коллеги Андрея считали прямо-таки неотъемлемым атрибутом профессии, казалось, можно было зажарить глазунью, а до латунных зубчиков «молнии» было действительно страшно дотронуться – а вдруг обожжешься?

Нашаривая правой рукой в кармане переброшенного через левую пиджака ключ, Андрей с привычным неудовольствием вспомнил, что в машине нет кондиционера. Да и откуда ему взяться, при его-то заработках? Да что кондиционер! Машине скоро двадцать лет, каждая проверка выхлопа на СО и СН кончается демонстрацией удостоверения сотрудника прокуратуры, и всякий раз менты, которых кто-то метко окрестил «продавцами полосатых палочек», смотрят с упреком, чуть ли не с жалостью: что ж ты, прокуратура, при таких-то возможностях не можешь себе нормальные колеса купить?

Чертовы взяточники, подумал он. И трижды чертова работа. Вкалываешь, как проклятый, нервы на пределе, покоя нет ни днем, ни ночью, а денег – кот наплакал. Это, понятное дело, если не брать на лапу. И вообще, этот мир устроен как-то неправильно. Почему-то те, кто, посмеиваясь, вытирает об закон ноги, живут припеваючи и ни в чем не знают отказа. А те, кто честно трудятся и не менее честно упомянутый закон соблюдают, чтят, блюдут и охраняют (не надо песен, есть, есть еще на свете и такие люди!), кое-как перебиваются от зарплаты до зарплаты. Как сказал один писатель – Хайн-лайн, кажется, но, может, и не он: человек живет для того, чтобы выплатить налоги и умереть. Лихо завернуто. Главное, оптимистично.

На стоянке, на самом солнцепеке, в полуметре от багажника бежевого «пассата», стояла, тиская тонкими пальчиками дерматиновые ручки сумки, младший советник юстиции Варечка Наумова. Мгновение назад никакой Варечки на стоянке не было; откуда она там взялась, оставалось только гадать, зато Андрей мог поспорить на годовое жалованье, что знает, кого она ждет.

Вот не было печали, подумал он. А вы знаете, Варвара Никитична, что ваши действия можно рассматривать как сексуальное домогательство? Вы юрист и, кажется, должны отдавать себе в этом полный отчет. Как и в том, что это дело подсудное. Так что же это вы, сознательно нарушаете закон? На скамью подсудимых захотели? Нехорошо, ай, нехорошо! А еще советник юстиции – хоть и младший, но все-таки…

Почему-то вдруг вспомнились изумленные глаза Быкова и написанное в них крупными фосфоресцирующими буквами обидное, ругательное слово. А может, он и впрямь идиот? Ведь, если разобраться, что ему мешает? Он не женат, она тоже свободна и, мягко говоря, не против. А кто против? Он. А почему? Да черт его знает, на самом-то деле! Нипочему. Потому что так нельзя. Как животные – спарились и разбежались. Можно, конечно, и не разбегаться, Варечка будет только рада. Белое платье, фата, цветы, обручальные кольца, струнный квартет, пьяные родственники со стороны невесты, утирающий набежавшую слезу прокурор… «Сегодня в нашем дружном коллективе радостное событие. Два наших сотрудника, наших боевых товарища решили объединить свои судьбы и дальше шагать по трудной дороге жизни вместе, рука об руку…»

А ему это надо?

Шалишь, подумал он, вынимая из кармана горячего пиджака теплый ключ с приятной на ощупь головкой из бархатистой, податливой пластмассы. Шалишь, брат, не в этом дело! Ты просто боишься, что у тебя ничего не получится, и что Варечка, которая сейчас смотрит на тебя преданными собачьими глазами, при встречах станет отворачиваться с насмешливым фырканьем и рассказывать дамочкам в прокуратуре, что ты импотент. Когда им хочется побольнее задеть мужика, они всегда, к месту и не к месту, употребляют это поганое слово: импотент. Мелочные, злобные, продажные твари…

– Вы кого-то ждете, Варвара Никитична? – для разнообразия первым заговорил он, подходя к машине.

– Нет. То есть да, – как обычно, запуталась она. Взгляд ее васильковых глаз привычно опустился вниз, а потом со смелостью отчаяния взметнулся вверх, к его лицу. – Вас. Я жду вас.

– Правда? – деланно изумился он, подумав про себя: кто бы сомневался. – И чем обязан?..

– Понимаете, – пустилась в объяснения она, – за мной обещала заехать подруга, но она не смогла, а у меня дома срочные дела…

Еще вчера Андрей непременно поинтересовался бы, не та ли это подруга, что давеча так подвела Варвару Никитичну с билетами на «Травиату», а потом вместо контрольного выстрела попросил бы телефончик этой таинственной, подверженной внезапным заболеваниям подруги. Но сегодня что-то помешало ему так поступить с Варечкой – уж не Быков ли с его красноречивыми взглядами?

– Вот я и подумала, – слабеющим, как пуля на излете, голосом договаривала свой не блещущий оригинальностью, явно заготовленный заранее и отрепетированный перед зеркалом текст бледная от волнения Варечка Наумова, – вы на машине, нам почти по пути… Так, может быть, если это вас не очень затруднит…

Все-таки она была трогательная. «Что же она делает? – подумал Андрей, испытывая что-то вроде растерянности перед лицом этого робкого напора. – Ведь умница, красный диплом, в личном деле сплошные благодарности, и при этом далеко не дурнушка… А что несет, что несет! Уши вянут слушать. То ли она меня держит за полного идиота, за кобеля, который думает не головой, а совсем другим местом, и которого стоит только пальцем поманить. То ли и впрямь втрескалась по уши, совсем лишилась рассудка на почве неразделенной любви и уже сама не понимает, что говорит, как выглядит со стороны…»

– А знаете, Варя, – совершенно неожиданно для себя сказал он, – может, ну их к дьяволу, эти ваши срочные дела? Давайте-ка закатимся в какое-нибудь уютное, не слишком дорогое местечко и для начала хорошенько поедим. И, может быть, даже что-нибудь выпьем. Лично я из последних сил балансирую на грани каннибализма. А вы?

– Но как же…

– Дела? Дела подождут. Нет на свете таких дел, которые не могли бы немного подождать. Правда-правда, нет. Совсем нет. И потом, как сказал один умный человек, основа любого мероприятия – сытый желудок.

– Какого мероприятия? – сочла необходимым уточнить младший советник юстиции Наумова.

– Любого, – веско повторил Андрей. – Вам виднее, какого. Что вы там планировали – постирушки? Кормление соседского котенка?

Синяя форменная юбка заканчивалась у нее на десять сантиметров выше колен. Это была любимая длина Андрея, особенно если ноги были стройные. У Варечки Наумовой были стройные ноги, которые почти не портили толстоватые лодыжки. Еще у нее была упругая попка сердечком, тонкая талия, высокая, в меру пышная грудь, нежная чистая шея, аккуратные розовые ушки и милое личико с чуточку пухлым, созданным для поцелуев (как сказал в незапамятные времена какой-то пошляк) ртом. Она была блондинка – натуральная, что особенно ценно, – и при этом не дура. Она очаровательно стеснялась и краснела, имела какой-то там пояс по дзюдо и была мастером спорта по стендовой стрельбе. Она умела удивлять обманутых ее внешностью подследственных и, кажется, была готова удивить Андрея Кузнецова – не своим умением вести допрос, а иными, скрытыми от посторонних глаз талантами.

…Ни в какой ресторан они, естественно, не поехали. Никакого обсуждения этой темы тоже не было: Андрей просто привез ее домой, подогнал машину к подъезду, обошел ее спереди и открыл перед Варечкой дверь. И она молча приняла протянутую руку и выбралась на пыльный асфальт двора, ни словом, ни взглядом не выразив удивления, которого, конечно же, не испытывала. Когда она выходила, Андрей заметил, что ступни у нее маленькие, изящные – тридцать шестого, а может быть, даже тридцать пятого размера. И еще до него вдруг, только теперь дошло, что она так и приехала к нему в синем форменном кителе с погонами младшего советника юстиции…

По дороге они разговаривали. А куда им было деваться? Час пик, жара, пробки, да и молчать всю дорогу, имея в виду то, чем они собирались заняться, было бы неловко и странно. Начала, как обычно, Варечка, участливо поинтересовавшись, что у него с лицом и руками.

– Подрался, – лаконично ответил он, остро сожалея о том, что нет никакой возможности куда-нибудь спрятать лежащие на баранке опухшие, со ссадинами на костяшках пальцев ладони.

– А с кем? – почему-то заинтересовалась абсолютно не касающимися ее подробностями Варечка.

– Да так, ни с кем. Просто подошли какие-то ребята, ярко выраженные маргиналы… Ну, что вы хотите, райончик у меня не элитный, окраина. Попросили закурить. А мне, как на грех, вспомнился один старый анекдот. Это, знаете, подходят к мужику в темной подворотне трое и просят закурить. А он снимает с головы норковую шапку, кладет туда сигареты, зажигалку, бумажник, часы и обручальное кольцо, отдает все это им и этак грустно спрашивает: «Когда ж вы, сволочи, накуритесь?»

– Ну?.. – испуганно, поскольку была догадлива, округлила она васильковые глаза.

– Ну, я и процитировал. Просто не сумел удержаться… А они обиделись. Не надо так смотреть, – сказал он, бросив на нее быстрый взгляд и снова сосредоточив внимание на дороге. – Вы же видите, я жив-здоров, они тоже практически не пострадали… Для мужчины драка – обыкновеннейшее дело. Это даже полезно: дает выход природной агрессии. Хотя, конечно, противозаконно. Но вы не задумывались, сколько раз на дню даже мы, сотрудники прокуратуры, тем или иным образом нарушаем закон? По мелочам, но нарушаем, потому что иначе – никак…

– Нет, ничего, – немного невпопад откликнулась Варечка. – Просто я почему-то решила, что это был Солодовников.

– Кто?!

– Солодовников. Помните прораба, который спал со своими дочерьми? Вы его закрыли на шесть лет. Я сегодня утром, когда увидела ссадину у вас на лице, сразу подняла ваши старые дела и узнала, что он недавно освободился.

– Правда? И что?

– Ну, он ведь грозился…

Андрей усмехнулся, включая указатель поворота и перестраиваясь в соседний ряд.

– Многие грозятся, – сказал он. – Но очень немногие свои угрозы выполняют. Месть перегорает, да и возвращаться за проволоку, сами понимаете, неохота… Да и потом, что же мне теперь – бояться их? Купить себе танк? В монастырь уйти, в скит? Нет, Варвара Никитична, бояться их нам с вами по штату не положено. Солодовников… Как же, как же, помню. А вы забудьте. На всякий случай, для вашего сведения: я ведь тоже мастер спорта. Только не по стрельбе, как вы, а по боксу. Что мне ваш прораб?

Герой, подумал он при этом. Теперь, чтобы усилить произведенное на девушку впечатление, надо бы продемонстрировать бицепс и вообще поиграть мускулами. Жаль вот только, что за рулем это немного затруднительно… А она умница. И сыскарь прирожденный. Подрастет, наберется опыта, перестанет стесняться – цены ей не будет. Это ж надо было додуматься: Солодовников! И даже в архив сходить не поленилась…

С прораба Солодовникова разговор естественным образом перекинулся на педофилов. То есть, с точки зрения нормального человека, подобный разговор между мужчиной и женщиной, намеревающимися в ближайшее время заняться любовью, выглядел скорее противоестественным, но они как-никак оба работали в прокуратуре, и для них в таком повороте темы не было ничего странного.

Затеяла этот разговор, опять же, Варечка, сообщив, что по Москве уже поползли слухи об очередном маньяке, который выслеживает и убивает педофилов. Андрей в правдивости этих слухов усомнился, указав на то, что маньяк-педофил – явление привычное и, к сожалению, довольно широко распространенное, а вот о маньяках, так сказать, антипедофилах ему слышать пока не доводилось.

– И вообще, – сказал он легкомысленно, – маньяк – это, конечно, плохо. А вот слухи о маньяке, да еще таком, о каком мы с вами сейчас говорим, – это хорошо. Очень хорошо!

– Что же хорошего в панических слухах? – удивилась она.

– Как – что? Вообразите на минутку, что по городу пополз слушок о маньяке, который выслеживает и зверски убивает… ну, я не знаю… скажем, нарушителей правил дорожного движения. Перешел улицу в неположенном месте, и назавтра тебя нашли с отрезанной головой…

– Фу, – сказала Варечка.

– Не «фу», а просто вообразите. Я говорю о воображаемом маньяке. Несуществующем. Маньяка нет, а слух есть, понимаете? И к чему это приведет? Мамаши начнут драть своих отпрысков, как Сидоровых коз, за малейшую попытку приблизиться к проезжей части вне зоны пешеходного перехода, водители будут свято соблюдать скоростной режим и раскланиваться друг с другом в пробке… Никаких мигалок на встречной полосе, никаких проездов на красный свет и парковок под запрещающим знаком…

– И в Москве уже на следующий день случится транспортный коллапс, – сказала Варечка, разговорившаяся настолько, что даже обрела способность иронизировать. – Но я поняла, о чем вы. Слухи о маньяке полезны тем, что заставят потенциального педофила задуматься: а стоит ли рисковать головой ради минутного удовольствия? Только мне кажется, что это не повод для шуток…

– А что еще мне остается? – с неожиданно прорвавшейся горечью спросил Андрей. – Я уже вторую неделю талдычу всем и каждому, что у нас появилась серия, и мне никто не верит – ни это чучело в благородных сединах, наш прокурор, ни даже Быков…

– Быков – это такой небритый, из уголовного розыска? На которого завели дело за избиение задержанного?

– Он самый, – кивнул Андрей. – Отличный сыщик, светлая голова. Тоже расплачивается за, как вы изволили выразиться, минутное удовольствие…

Повторное упоминание о минутном удовольствии ее смутило. Она немедленно залилась краской, потупилась, и с этого мгновения разговор начал увядать прямо на глазах. Она еще успела сообщить Андрею, что верит ему, и виновато улыбнулась в ответ на его горькое: «А толку?» А когда стало окончательно ясно, куда они направляются, замолчала совсем. Она молчала, идя через залитый предвечерним солнцем двор к подъезду; в лифте она тоже молчала, упорно глядя в стену с видом человека, собирающегося с духом перед прыжком с огромной высоты в незнакомую воду. Она никак не отреагировала на неуклюжие и не особенно искренние извинения Андрея за царящий в квартире холостяцкий бедлам, а когда он, указав на дверь ванной, сказал: «Душ там», – так же молча вошла в ванную, заперлась и пустила воду.

Она так и не проронила ни словечка до самого конца, и только когда он мягко опрокинул ее на постель и осторожно вошел в нее, закрыла глаза и издала чуть слышное: «Ах!» Она была нежной, теплой, послушной, неожиданно умелой и при этом чистой, без малейшего намека на пошлость. Он очень старался соответствовать, и на какое-то мгновение ему даже почудилось, что все получится.

И, разумеется, ни черта не получилось. Никакого удовольствия, хотя бы минутного, не говоря уже о чем-то большем, на что он тайком от себя самого весьма надеялся. Наверное, и пробовать не стоило. Разумеется, не стоило, и он заранее это знал. Варечка была хорошая, но – не та. И вышла из всего этого, как всегда, когда пытаешься пойти наперекор собственной природе, полнейшая неловкость и стыдная чепуха: хотел обмануть себя, а обманул ее – ни в чем перед тобой не виноватую, да еще, судя по всему, и влюбленную по уши, как девчонка.

Хорошо, что она хотя бы не была девственницей. Утешение слабенькое, но, как говорится, и то хлеб…

Он стоял голый у окна и курил, глядя во двор.

– Ты что, расстроился? – спросила она.

Тон у нее был спокойный, без этих мерзких, унизительных ноток участия, милосердно проявляемого к тому, кто споткнулся и пропахал носом гравий беговой дорожки в метре от финишной ленты. Она говорила как добрый товарищ, как коллега, готовый подставить плечо и помочь справиться с непосильной работой. Или как хорошая жена и хозяйка, свято исповедующая принцип: что мое, то самое лучшее, и не суйте нос в наши семейные дела – без вас разберемся, и все у нас будет хорошо. Да, она явно успокоилась, обрела уверенность в себе. Почему бы и нет? Главный рубеж, казавшийся непреодолимым, остался позади, а дальнейшее, как ей представлялось, зависело только от нее.

– Брось, – тем же теплым товарищеским тоном продолжала она, не дождавшись ответа. – Я тебя прошу, не надо этих мужских комплексов. Ведь ерунда же! Я же видела, у тебя все в полном порядке. Просто усталость, стресс… Это со всеми случается, я читала. Сейчас немного отдохнешь, и все будет хорошо. Если хочешь, можешь ничего не делать, я все сделаю сама. Слушай, а есть и вправду хочется! У тебя найдется, что пожевать? Или хотя бы кофе?

– Уходи, пожалуйста, – сказал он, не оборачиваясь.

– Как ты сказал? – не поверила она своим ушам.

– Ты слышала, – стискивая зубами фильтр сигареты и глубоко, до самых печенок, затягиваясь горьким дымом, процедил он. – Уйди. И перестань, наконец, меня преследовать, это просто невыносимо.

У него за спиной наступила звенящая, мертвая тишина. Потом послышался скрип пружин, шорох торопливо натягиваемого белья и одежды.

– Тебя отвезти? – спохватившись, спросил он.

Ему не ответили. По рассохшемуся, давно нуждающемуся в циклевке паркету простучали высокие каблучки, в прихожей деликатно чмокнула дверная защелка, и снова наступила тишина.

Андрей ввинтил окурок прямо в подоконник и зажег новую сигарету. Он смотрел во двор. Автомобильная стоянка под окнами уже была забита до отказа, но людей на ней не было. Костлявой, уныло сутулящейся фигуры мстительного прораба Солодовникова, которая последние два дня с завидной регулярностью обнаруживалась в поле зрения следователя Кузнецова, тоже не наблюдалось, и это было единственное светлое пятно на унылом грязно-сером фоне сегодняшнего вечера.

– Н-да, – неопределенно произнес Андрей.

Он затушил сигарету, оделся, стараясь не смотреть на развороченную, смятую постель, и отправился на кухню готовить свое фирменное, уже успевшее изрядно ему опостылеть блюдо – яичницу с докторской колбасой.

– Взгляни-ка, – предложил Александр Леонидович Вронский и вместе с креслом отодвинулся от стола, на котором тихонько шуршал кулером и светился работающим экраном включенный ноутбук.

Начальник службы безопасности Кривошеин склонился над столом, вчитываясь в строчки выведенного на экран электронного письма. Брови его удивленно приподнялись; затем левая вернулась на отведенное ей природой место, а правая задралась еще выше, выражая явное сомнение.

Послание гласило: «Надеюсь, ты не забыл про 23-е. Надо встретиться и поговорить. Ты знаешь, где меня найти. Приходи в полдень и не забудь чековую книжку. В.»

– Прямой контакт, – выпрямляясь, с удовлетворением констатировал Кривошеин. – Это добрый знак. Особенно упоминание о чековой книжке. Возможно, убийство Марка Анатольевича было попыткой вас запугать, уверить в серьезности его намерений. А на самом деле парень просто подрос, поумнел и решил, что глупо добывать хлеб насущный в поте лица своего, когда под боком имеется богатый родственник, которого можно шантажировать. Если так, все просто превосходно, и вам остается только принять решение: дать ему то, что он просит, или оставить все, как есть.

– Ты сам-то в это веришь? – спросил Вронский.

– Скажем так, отчасти. Судя по всему, этот парень – отъявленный маньяк, а маньяки сами, по собственному желанию, не останавливаются. Это зависимость похлеще наркомании. Но котелок у него варит недурно, и после инцидента на похоронах он, наконец, понял, что вы ему не по зубам. Это не значит, что он перестанет убивать. Это значит лишь, что вы, возможно, вычеркнуты из списка потенциальных жертв. Получить моральное удовлетворение, изрезав вас на кусочки, не удалось, вот он и решил удовольствоваться денежной компенсацией… Вы позволите? – спросил он, кивнув в сторону аппарата селекторной связи.

Вронский сделал приглашающий жест и отодвинулся еще дальше от стола, чтобы тощий зад начальника службы безопасности не маячил перед самым носом.

– Кривошеин, – представился Дмитрий Иванович в трубку на тот случай, если секретарша в приемной в этом нуждалась. – Соедините с системным менеджером. Сережа? – уточнил он через пару секунд. – Привет, Кривошеин беспокоит. Послушай, надо бы выяснить, откуда пришло письмо на электронный адрес шефа… Да, на личный. В котором часу? – Он снова склонился над столом, вглядываясь в экран. – Вчера, в двадцать два ноль семь. Ноль семь, да… Что?

Он замолчал, вслушиваясь в кваканье трубки, а потом обернулся к Вронскому.

– Он говорит, что для этого ему придется открыть ваш почтовый ящик.

Вронский слегка поморщился. Впрочем, если не считать письма, о котором шла речь, его почтовый ящик не содержал ничего компрометирующего.

– Продиктовать пароль? – спросил он.

– Не надо, – слегка огорошил его Кривошеин. – Ему нужен не пароль, а разрешение им воспользоваться.

– Черти пронырливые, – проворчал Александр Леонидович. – А как же тайна частной жизни?

– Двадцать первый век на дворе, – деловито напомнил Дмитрий Иванович. – Какие уж тут тайны, какая частная жизнь! Так как?

– А есть смысл спрашивать? – пожал плечами Вронский.

– А вот тут вы неправы, – заметил начальник службы безопасности. – То, что он знает пароль, вовсе не означает, что он им пользуется. Есть на свете такой зверь, называется – профессиональная этика. Хорошие сисмены, как и хорошие врачи или священники, стараются ее соблюдать. А Сережа – не просто хороший, а очень хороший. И инстинкт самосохранения у него развит превосходно.

Поскольку телефонную трубку он по-прежнему держал на уровне лица, лишь слегка отведя ее в сторону, находившийся на другом конце провода сисмен Сережа, несомненно, от первого до последнего слова слышал как похвалу в свой адрес, так и небрежно замаскированную угрозу на тот случай, если ему вдруг вздумается перестать быть «не просто хорошим, а очень хорошим».

Вронский вторично пожал плечами, как бы говоря: да делайте вы, что хотите!

– Валяй, – сказал системному менеджеру Кривошеин и положил трубку. – Это, скорее всего, ничего не даст, – продолжал он, обращаясь к Вронскому. – Вряд ли он настолько глуп, чтобы рассылать подобные записочки с домашнего компьютера, подключенного к проводной сети. Но проверить все равно надо… Вы собираетесь ему ответить?

– Давно ответил, – обрадовал его Александр Леонидович. – Через столько лет племяш объявился – разве можно такое игнорировать?

– Племяш, – согласно покивал головой Дмитрий Иванович. – Да еще какой. Парень-то головастый и с характером. Вот бы вам помириться! О таком преемнике можно только мечтать.

– Белены объелся? – удивился Вронский. – Думай, что говоришь! Только маньяка в роли преемника мне и не хватало!

– А что – маньяк? – в свою очередь, пожал плечами Кривошеин. – Все мы в глубине души немножечко маньяки. Кто за «Спартак» болеет, кто марки коллекционирует, кто – человеческие скальпы… Главное, что человек деловой и целеустремленный. А хобби – это, как водится, в свободное от работы время.

– Тьфу на тебя, – сказал Александр Леонидович.

– И что же вы ему ответили? – спросил Дмитрий Иванович.

– А ты сам как думаешь? Ответил, что буду непременно. Что ни за что не упущу такой уникальной возможности.

– Пожалуй, все верно, – подумав, одобрил его действия начальник службы безопасности. – Только ездить туда не надо.

– Я еще не окончательно выжил из ума, – заверил его Вронский.

– Правильно, – снова одобрительно кивнул Дмитрий Иванович. – А вдруг ему все-таки нужны не деньги, а ваша голова? Ловушка настолько очевидная, что в нее легко угодить. Человек думает: глупости, не может же он всерьез рассчитывать поймать меня на голый крючок! Хотел бы обмануть, придумал бы что-нибудь поумнее, а то – «приходи один»… Значит, спекся и действительно хочет обсудить условия почетной капитуляции. А он вместо капитуляции – пулю из кустов…

На столе придушенно заверещал телефон.

– Это меня, – поспешно предупредил Кривошеин и взял трубку. – Да, Сережа. Да, я. Как ты говоришь? Так… Так. Ага. Спасибо. С меня пиво. Как я и говорил, – снова обратился он к Вронскому, кладя трубку. – Сообщение отправлено из развлекательного центра, где имеется бесплатный беспроводной доступ к сети Интернет. В это время там наверняка было полно народу, все молодые, и добрая треть – с включенными ноутбуками. Интернет – тоже мания, особенно если за него не надо платить. Двадцать первый век, будь он неладен! Словом, этот след никуда не ведет. Остается только кладбище.

– В конечном итоге всегда остается только оно, – мрачновато пошутил Вронский.

– В моем возрасте уже грешно бояться смерти, – задумчиво, слегка нараспев, явно кого-то цитируя, произнес Дмитрий Иванович. – Она прорастает в тебе ветвистым деревом, дающим благодатную тень…

– Это еще что? – удивился Вронский.

Смысл высказывания был ему понятен, но решительно чужд. Ничего такого, ветвистого, в нем не прорастало, и он находил абсурдным утверждение, будто тень смерти может быть благодатной – если, конечно, оно не исходило из уст человека, доедаемого раком.

– Это, – отвечая на вопрос, все так же задумчиво, прямо-таки меланхолично, сообщил Кривошеин, – высказывание одного немецкого военного…

– А, – сказал Вронский, – тогда понятно. Фразочка явно из дневника, люди так не говорят, такое можно только написать – бумага все стерпит. Дневник, конечно, фронтовой, и написано это не в начале войны, а ближе к концу, когда уже стало ясно, к чему все идет. Немецкий военный… Военный преступник!

– Можно сказать и так, – покладисто согласился Кривошеин. – Все мы немножко лошади, как сказал поэт.

– Иди работай, лошадь, – проворчал Вронский. – Труд превратил обезьяну в человека, слыхал? Так, может, и тебе повезет на старости лет.

– Это вряд ли, – вздохнул Дмитрий Иванович. – Кони от работы ни в кого не превращаются, а просто дохнут.

– В твоем возрасте уже грешно бояться смерти, – напомнил Александр Леонидович.

Поскольку шутка исходила от хозяина, Кривошеину полагалось хотя бы вежливо улыбнуться. Но он не улыбнулся, а просто сказал: «Да», – и вышел из кабинета.

Женщина была грузная и передвигалась с заметным трудом, при ходьбе переваливаясь с боку на бок, как утка. На ней было чистенькое, хотя и основательно заношенное, бордовое платье с белым отложным воротничком, сколотым на груди потертой брошью с крупным искусственным камнем – вернее, с ограненным куском красного стекла, имитирующим рубин. Редкие седые волосы были старательно уложены, а обрюзгшее лицо покрывал такой слой пудры и тонального крема, словно над ним хорошенько потрудились сотрудники морга, пытавшиеся перед выдачей тела родным замазать трупные пятна. Звали ее Галиной Ивановной; ей было уже хорошо за шестьдесят, и она до сих пор работала учительницей младших классов в той самой московской школе, которую когда-то не удалось окончить внуку профессора Академии Генштаба генерал-лейтенанта Торопова.

Порывшись на одной из полок древней полированной стенки, она достала оттуда плоскую папку из обтянутого дешевым коленкором картона. Папка была красная, и на ней потускневшей, а кое-где и стершейся позолотой было вытеснено: «Учительница первая моя. Выпуск 1991 года».

Насколько успел заметить Глеб Сиверов, похожих папок на полке была тьма-тьмущая, и то, с какой уверенностью и как быстро старая учительница отыскала нужную, о многом говорило.

Его предположение подтвердилось, когда Галина Ивановна открыла папку и сразу, не вглядываясь, указала пальцем на бледное пятнышко лица на черно-белой групповой фотографии:

– Вот. Это Валера Торопов, прошу любить и жаловать.

Глеб не стал спрашивать: «А вы уверены?», чтобы не обидеть пожилого человека. Кроме того, справа от групповой фотографии имелся набор индивидуальных снимков, более крупных и отчетливых, а главное, снабженных подписями. Поэтому он просто благодарно кивнул, отодвинул чашку с недопитым чаем и розетку с настоящим земляничным вареньем и с приличествующей случаю осторожностью, как некий бесценный дар, принял из рук старой учительницы открытую папку.

Первым делом он сличил мальчишескую физиономию, на которую указала Галина Ивановна, со снимком, под которым каллиграфическим почерком было выведено: «Торопов Валерий». Ошибки не произошло, на обеих фотографиях было одно и то же лицо – худое, лопоухое, белобрысое, закаменевшее от нечеловеческих усилий, прилагаемых к тому, чтобы не моргнуть в тот самый момент, когда сработает затвор фотоаппарата.

– Неужели вы их всех помните? – сдержанно поразился Глеб.

– Раньше помнила всех, – сказала Галина Ивановна. От нее пахло дешевыми духами и небогатой, но чистенькой и еще способной позаботиться о себе старостью. – А теперь память уже не та, многое стало забываться. Иногда вспомнишь чье-то лицо и день-деньской ломаешь голову: кто же это, из какого выпуска? А бывает наоборот: помнишь про него все, даже какого числа он окошко в учительской разбил, а лицо будто стерлось… Но многих помню хорошо. Вот и Валеру… Он ведь у меня совсем чуть-чуть не доучился, пропал буквально за пару дней до летних каникул. Я уже и годовые оценки выставила, и похвальные грамоты подписала, и сфотографировали нас, как видите…

На фотографии Галине Ивановне было лет сорок, и Глеб должен был признать, что в ту пору выглядела она еще вполне ничего себе. Конечно, фотография, да еще такого размера и качества, многое скрывает, но – ничего, ничего…

Извинившись перед гостем, учительница вернулась к полкам, открыла створку, достала что-то оттуда и протянула Глебу официального вида зеленовато-коричневый, покрытый мельчайшим сложным узором, как денежная купюра, украшенный государственным гербом РСФСР – не орлом, нет, а еще советским, с земным шаром, колосьями и всем прочим, – лист бумаги, на котором было написано: «ПОХВАЛЬНАЯ ГРАМОТА». Ниже было указано, кому и за какие именно достижения данная грамота вручена, а в самом низу, скрепляя подписи директора школы и классного руководителя, красовалась фиолетовая чернильная печать все с тем же полузабытым за давностью лет гербом.

Грамота была выписана на имя ученика третьего «А» класса Валерия Торопова, который, если верить написанному, окончил этот самый класс на «отлично», без единой четверки.

– Вот, – сказала Галина Ивановна, – это его. Выписать выписала, а вручить не успела…

– И что же, – не удержался от дурацкого вопроса Слепой, – вы ее так все эти годы и храните?

– А что же мне с ней делать – выбросить? – изумилась Галина Ивановна.

– Да, действительно, – сказал Глеб. – То есть, конечно же, нет. Извините.

Галина Ивановна его, казалось, не услышала. Глаза у нее были на мокром месте, что ставило под угрозу макияж, на который наверняка было потрачено много времени и сил.

Стыдясь себя самого, Сиверов отвел взгляд. Он терпеть не мог подобные ситуации, поскольку не знал, как себя при этом вести. Утешать плачущую женщину – труд неблагодарный, особенно если речь идет не о симпатичной девушке, а о некрасивой старухе. Старость всегда неприглядна; дураки смеются над ее беспомощностью, а у нормальных людей она вызывает бессильную жалость пополам с неловкостью за то, что сами они молоды и здоровы. А еще возникает вопрос – у Глеба, по крайней мере, он возникал всякий раз, когда на глаза ему попадался пожилой человек: а хочется ли мне дожить до его лет? С одной стороны, не дай бог, с другой – почему бы и нет? А с третьей – ну кто тебя, дурака, станет спрашивать, чего тебе хочется, а чего не хочется? Сколько на роду написано, столько и проживешь, а то устроил тут голосование: кто «за», кто «против», кто воздержался…

Ему вдруг показалось, что он нашел нужные слова.

– А знаете, Галина Ивановна, – сказал он, отвечая на еще не заданный вопрос, который, вероятнее всего, должен был вскоре прозвучать, – есть некоторые основания полагать, что он жив и здоров.

– Вот оно что, – неожиданно спокойным, даже деловитым тоном произнесла Галина Ивановна, промокая глаза уголком извлеченного из рукава носового платочка. – А я все думаю, как бы это поделикатнее спросить, почему вы им интересуетесь…

Глеб развел руками, отдавая должное ее проницательности.

– Он что-нибудь натворил? – внезапно насторожилась она, в очередной раз доказав, что физическому одряхлению организма далеко не всегда сопутствует размягчение головного мозга.

– Это пока неизвестно, – почти не покривив душой, сказал Глеб.

– Он не мог сделать ничего дурного, – металлическим голосом, каким, наверное, приводила в надлежащее состояние расшалившийся класс, заявила она. – Поверьте опытному педагогу, ни на что такое он просто не способен.

– Очень на это надеюсь, – дипломатично уклонился от беспредметного спора Сиверов.

– Вот увидите, – уверенно предрекла учительница. – Кстати… А вы с ним увидитесь?

– Надеюсь, – повторил Глеб.

– Так, может быть… Я понимаю, сейчас это уже вряд ли имеет значение, никому не нужно и даже, наверное, смешно… Но, может быть, вы ему передадите?..

– Грамоту?

– Да.

«Черт дернул меня за язык, – подумал Глеб. – Может, она до самого моего ухода так и не нашла бы достаточно деликатный, на ее взгляд, способ спросить, за каким, собственно, дьяволом я сюда явился. А если бы и нашла, можно было что-нибудь наплести. Так нет же, повело кота за салом! Исповедоваться он вздумал, обормот!»

Впрочем, идти на попятный было поздно. Это же просто клочок бумаги, сказал себе Глеб. Донеси до ближайшей помойки и выбрось, зато старуха будет довольна…

– Конечно, – сказал он. – Если увижу, передам обязательно. Так сказать, торжественно вручу.

Видимо, что-то в его последних словах заставило старую учительницу насторожиться.

– Простите, конечно, – сказала она, – я как-то не собралась спросить… А вы, собственно, кем работаете?

«Язык мой – враг мой», – подумал Сиверов и сказал:

– Вообще-то, это не важно. Работаю я начальником смены в автобусном парке, а к вам пришел в качестве добровольного помощника телевизионной программы «Жди меня». Вашего Валеру ищут друзья по детскому дому, где он воспитывался, после того как потерялся. Нашим людям, кажется, удалось найти подходящего под описание человека, и меня попросили встретиться с вами, проверить…

– Ох, – сказала Галина Ивановна, тяжело опускаясь в кресло напротив Глеба и кладя руку на обширный бюст примерно там, где сердце, – вы не представляете, какая это радость! Уж если за дело взялась ваша программа, он непременно найдется!

«Да уж, – подумал Глеб, – наша „программа“ – это вам не что попало. У нас и не такой найдется…»

– Но вы-то сами как думаете: это он? – допытывалась Галина Ивановна. Она выглядела помолодевшей на добрых десять лет, и Глеб не знал, хвалить ему себя за доставленную человеку радость или ругать последними словами за наглое, беспардонное вранье.

– Ничего не могу сказать определенно, – разведя руками, с сожалением произнес он. – Это надо хорошенько проверить, чтобы исключить малейшую возможность ошибки. Зачем зря обнадеживать людей? И вот что, Галина Ивановна, у меня к вам встречная просьба. С вашего позволения я хотел бы на время взять эту фотографию.

Старуха сделала непроизвольное движение в сторону лежащей у него на коленях драгоценной папки, но тут же взяла себя в руки и села ровно.

– Но я надеюсь, вы вернете?..

– Клятвенно обещаю. Я вам непременно ее верну, даже если для этого придется самому вернуться с того света.

– Ах, молодежь, молодежь, – немного грустно улыбнулась Галина Ивановна. – Все-то вы преувеличиваете, все гиперболизируете, и из всех возможных выражений вам непременно надо выбрать самое сильное…

Глебу оставалось лишь в очередной раз виновато развести руками, хотя он вовсе не считал себя таким уж молодым, ничего не гиперболизировал и, говоря о возвращении с того света, имел в виду вполне реальную возможность туда отправиться при попытке торжественно вручить Валерию Торопову похвальную грамоту за третий класс.

Из вежливости допив остывший чай и доев варенье, он сердечно попрощался и с облегчением покинул тесную, заставленную ветхой мебелью, но аккуратно и чисто прибранную квартирку неподалеку от Белорусского вокзала, где жила первая учительница Валерия Торопова. Усевшись за руль, он положил на сиденье справа от себя тисненую потускневшим золотом коленкоровую папку с вложенной в нее похвальной грамотой, выбросить которую в первый попавшийся мусорный бак у него почему-то так и не поднялась рука.

Потратив немало труда, нервов и выражений, относящихся к так называемой ненормативной лексике, Чиж преодолел разбитый колесами тяжелой строительной техники, густо заляпанный полужидкой, несмотря на жаркую погоду, глиной участок дороги, к которому с двух сторон вплотную примыкали строительные площадки растущих, как грибы после дождя, микрорайонов, и вырвался на оперативный простор. Здесь он немного расслабился и притопил педаль газа, желая, помимо всего прочего, проверить, на что способна машина.

С «девяткой», которая верой и правдой служила ему на протяжении целого полугода, пришлось расстаться. После бегства из зала, где его едва не сцапали, Чиж вернулся за машиной и обнаружил, что за ней наблюдают.

Он явился туда в форме армейского капитана, конкретно – артиллериста, при нашивках, значках, блестящих пуговицах, смоляных усах щеточкой и больших очках в толстой пластмассовой оправе. Дойдя до машины, которая с покинутым и грустным видом стояла там, где ее оставили, он остановился, осмотрелся по сторонам, а затем предпринял безуспешную попытку заглянуть в салон через тонированное боковое стекло. Потом обошел ее по кругу, внимательно изучил номера, снова огляделся по сторонам, а потом пожал плечами, поправил на голове фуражку и спокойно зашагал по тротуару в сторону метро.

Так мог вести себя кто угодно: потенциальный угонщик или, наоборот, жертва угона, углядевшая на улице автомобиль, как две капли воды похожий на украденную «ласточку», и ищущая особые приметы в виде характерных царапин, вмятин и сколов. Так мог вести себя человек, заметивший машину знакомого, с которым давно не виделся: и поговорить бы, да черт знает, где его носит, а времени, как всегда, в обрез – сами понимаете, служба. Так мог бы повести себя сам Чиж, если бы был полным бараном и собирался, удовлетворившись поверхностным осмотром улицы, сесть за руль, или обыкновенный чудак, который сам толком не знает, что ему надо.

В общем, пока что в его поведении не было ничего криминального: за осмотр денег не берут, и законопослушному гражданину Российской Федерации можно беспрепятственно пялиться на все, на что пялиться не запрещено. Тем не менее, после предпринятого Чижом осмотра за ним увязалась некая серенькая плюгавая личность неопределенного возраста, с незапоминающейся, будто стертой мокрой тряпкой, наружностью профессионального филера. На перекачанного быка из охраны «дяди Саши» этот тип нисколечко не походил, но кто знает, на что способна эта парочка, Вронский и Кривошеин, если их как следует прижать!

Передумав спускаться в метро, Чиж свернул под полосатый тент уличного кафе и там неторопливо употребил хот-дог, запив его кока-колой и ухитрившись при этом не запачкать новенький форменный китель. Филера в это время нигде не было видно, но, стоило Чижу покинуть кафе, как он появился из дверей расположенного рядом художественного салона и ненавязчиво сел «артиллеристу» на хвост. Он проводил Чижа до самого метро, а потом, наконец, отстал. Войдя в холл и оглянувшись, Чиж через пыльное стекло увидел, как он садится в подъехавший белый микроавтобус – тот самый, что стоял у бровки тротуара через дорогу от серой «девятки». «Ла палома, адье, – мысленно попрощался с машиной Чиж. – Прощай, голубка. Не скучай, уже совсем скоро тебя вернут хозяину. Будь ты «ламборджини» или хотя бы «бентли», менты непременно украли бы тебя второй раз и продали или оставили бы себе. Но ты – всего лишь «девятка», так что готовься к встрече с рыдающим от счастья хозяином…»

Теперь под ним была «семерка» – маломощная, заднеприводная, морально устаревшая, плохо слушающаяся руля жестянка, в полузабытые времена, когда ее только-только начали выпускать, окрещенная ХБМ – «Хочу Быть Мерседесом» – из-за хромированной вставки в решетку радиатора. Впрочем, движок тарахтел довольно ровно и неплохо тянул, тормоза тоже работали сносно, а большего Чижу, собственно, и не требовалось. Он мог бы угнать что-то более быстроходное и комфортабельное, но не стал, намеренно остановив выбор на отечественном автомобиле стандартной комплектации – без титановых дисков, гоночных спойлеров, тонированных стекол и прочих излишеств, при помощи которых любвеобильные хозяева придают своим железным коням нелепый и комичный вид ишака, пытающегося сойти за арабского скакуна.

Именно такой вид вскоре должна была приобрести машина, на которой ехал Чиж. Пока что, дабы раньше времени не примелькаться, он ограничился сменой номерных знаков и тонировкой стекол, сделанной нарочито небрежно и оттого выглядящей так, словно ее нанесли лет десять назад, и она уже начала понемногу отставать. Все остальное уже было закуплено (по бросовым ценам, потому что ворованное) и лежало в ожидании своего часа в гараже у знакомого механика, который был многим обязан Чижу и никогда не упускал случая погасить хотя бы часть неоплатного долга, оказав мелкую услугу. Там было все: и литые хромированные диски, сверкающие, как звезды в зимней ночи, и разноцветные фонарики, и низкий спортивный обвес, и гоночный спойлер, пришедшийся бы как раз впору какому-нибудь «порше» или «феррари». Все это были излишества, нелепые и смешные, но Чиж еще не отказался от мысли дать заключительный спектакль и хотел, чтобы спектакль этот выглядел как настоящее шоу – с блестками, фейерверками, треском петард и ряжеными клоунами, которых никто не воспринимает всерьез до тех пор, пока они не обнажат испачканные кровью клыки.

По дороге сюда его дважды останавливали и оба раза отпускали с миром, пожелав на прощанье счастливой дороги. Это означало, что бывший хозяин «семерки» уже хватился пропажи, и машина объявлена в розыск. Чижу на это было наплевать: инспекторов ГИБДД он не боялся, потому что знал «петушиное слово» – верный заговор от упырей с полосатыми жезлами и прочей нечисти в погонах.

Прорвавшись через напоминающую район активных боевых действий линию окраинных новостроек, он почти сразу свернул с загородного шоссе на асфальтированный проселок, с истинно русской бесшабашностью пьяно петлявший между старыми дачными и новыми коттеджными поселками, мимо выстроенных неизвестно для кого супермаркетов, получивших новую жизнь, преобразившихся до неузнаваемости складов и промзон, а также пришедших в полное и окончательное запустение домов культуры. Потом дорога вывела его в поле, и вскоре впереди, как остров посреди океана, замаячила темная шапка высоких деревьев, венчавшая старое, давно закрытое кладбище.

Сходство с коралловым атоллом усиливалось маячившими на горизонте корпусами микрорайонов, которые с такого расстояния казались белыми, как океанские круизные лайнеры. Город неумолимо надвигался, и Чиж привычно отогнал неприятную мысль о том, что кладбище скоро снесут. Откровенно говоря, дожить до этого времени он не рассчитывал. А если бы дожил, просто не знал бы, как поступить. Стать грудью на пути у бульдозера? Драться? Стрелять? Писать в инстанции, драть глотку на митингах, в которых участвует от силы два десятка человек? Бесполезно, все бесполезно. Но как жить, зная, что кости твоих родных свалены в общую кучу с костями чужих, незнакомых и ненужных тебе людей и залиты бетоном на дне строительного котлована, а то и просто вывезены на свалку? Объявить охоту на чиновников из правительства Москвы и руководство строительных компаний? А что, это мысль. В конце концов, если хорошенько приглядеться, и среди тех, и среди других непременно отыщутся представители привычного, знакомого до боли контингента…

Не доезжая до ворот, он свернул направо, на ухабистую, пыльную грунтовку, которая огибала кладбище по периметру. От нее куда-то в поля уходило несколько ответвлений; в свое время Чиж, не жалея досуга и подвески, исследовал все до единого и теперь точно знал, куда ведет каждое из них.

Он вел машину, волоча за собой вздымающийся до самого неба и заволакивающий все позади мутной пеленой хвост пыли, и время от времени невольно поглядывал налево, где за покосившимся и просевшим в скверный фундамент, а местами и обвалившимся кирпичным забором под сенью старых деревьев дремали среди оградок и буйно разросшихся зарослей кресты и надгробия. В приоткрытое окно тянуло долетавшими оттуда запахами цветущей сирени и начавшего распускаться шиповника. Раньше Чижу все время чудились здесь запахи елея и ладана, эти неотлучные, а главное, прилипчивые, как смола, тоскливые запахи смерти. Но потом это прошло – может быть, потому, что на кладбище наконец-то действительно перестали хоронить? После того как его закрыли, умерших привозили сюда еще лет пять, а то и больше. Мест на кладбище давно не осталось, людей хоронили в поле за оградой, как самоубийц, и Василий Кузьмич, местный директор, надо полагать, неплохо на этом нажился. Чиж тогда потратил почти месяц, следя за ним и выведывая его подноготную, но тщетно: в чем-чем, а в педофилии директор кладбища Дьяченко замечен не был. Конечно, Чиж мог пришить его и так, без педофилии – не маньяк же он, в конце-то концов! – но потом остыл и передумал: вряд ли преемник Василия Кузьмича на почетном посту директора закрытого кладбища оказался бы многим лучше него.

Чиж ехал на разведку – точь-в-точь как сотня юных бойцов, которая некогда поскакала в поля с той же целью. Он отправил Вронскому электронное письмо, и «дядя Саша» клюнул. «Буду рад встрече через столько лет, – гласило ответное послание Вронского. – Соглашусь на любые разумные условия».

Разумные условия. Рад встрече. Ха!

В кафе большого развлекательного центра, откуда Чиж, пользуясь дармовым беспроводным интернетом, отправил дядюшке письмецо, было полным-полно молодых, веселых и очень привлекательных девушек. Украдкой рассматривая их, Чиж думал: ну, какого дьявола? Какого, спрашивается, рожна вам всем надо? Ну ладно, оставим в стороне всяких скудоумных, недоразвитых, деградировавших и прочих убогих, которые сами не ведают, что творят. Но вы-то, вы! Богатые, успешные, умные, блестяще образованные, лощеные; уверенные в себе, уважаемые, разъезжающие на «майбахах», «бентли» и «кадиллаках» – вам-то чего не хватает? Вы же бываете в ночных клубах и на светских вечеринках, а там любая будет только рада подать вам в постель бокал шампанского – сама, без принуждения и без возможных неприятных последствий. И еще хвастаться будет: а ты знаешь, кто меня давеча поимел? Сам Вронский! И подружки будут ахать и закатывать глаза, внутренне скрежеща зубами от черной зависти. Так какого черта, спрашивается, вы лезете к детям?

Ясно, Чиж и сам в этом плане был не без греха. В детстве он был влюблен в родную сестру. Неизвестно, во что переросла бы с годами эта влюбленность, сложись все не так, как сложилось, а немножко иначе. Возможно, она бы просто прошла, как проходят детские болячки, и, встречаясь с Евгенией – взрослой, сногсшибательно красивой, шикарной, замужней, счастливой женщиной, – Чиж каждый раз, как дежурную, понятную только близким людям шутку, повторял бы: «А ты знаешь, когда мне было десять лет, я мечтал на тебе жениться!» И – мужу, доверительно: «Тебе повезло старик, мне вовремя подсказали, что на сестрах не женятся. А то я уже совсем было собрался в ЗАГС»…

Но все сложилось именно так, как сложилось, и, оставшись после смерти приемного отца один, как перст, Чиж с некоторым недоумением обнаружил, что не может подобрать себе пару – ни временную, ни постоянную, никакую. Парнем он вырос видным, многие девушки были не против, а он все искал в них Женьку – искал и не находил. И, не обнаружив ее в очередной знакомой, мгновенно терял к последней всякий интерес.

…Растрепанный, без обложки, без начала и конца томик Эдгара По он впервые взял в руки в библиотеке детского дома. Неизвестно, каким путем попало туда это отнюдь не детское чтиво; воспитательница, по совместительству, на полставки исполнявшая обязанности библиотекаря, возможно, никогда не заглядывала в эту книгу, иначе, наверное, не дала бы ее в руки двенадцатилетнему пацану. А может, и заглядывала, но ей было наплевать. Или, скажем, она была так удивлена тем фактом, что кто-то из воспитанников вообще что-то читает, что выдала книгу безропотно, боясь спугнуть удачу и загубить робкий росток интеллекта, неожиданно произросший на скудной детдомовской почве. Словом, читай, детка; все равно ничего не поймешь, зато хоть алфавит крепче усвоишь…

Там был рассказ, называвшийся «Лигейя». Лигейя – имя женщины, которая любила и была любима. Потом она умерла, но после смерти дух ее не успокоился, а сначала сжил со света новую возлюбленную мужа, а потом вселился в ее тело. Примерно так это выглядит в грубом пересказе. Чиж до грубого пересказа не опускался. После отбоя в темной спальне он шпарил По наизусть, замогильным голосом, и был случай, когда парень на два года старше него не выдержал и в одних трусах выбежал в коридор, заливаясь горючими слезами и оглашая детдомовские стены совершенно неприличным детским ревом.

Тогда, в детстве, По просто увлекал и пугал, навевая сладкую жуть. И только годы спустя, пройдя через череду разочарований, Чиж понял, что «Лигейя» была написана про него. Вернее, про него и Женьку. Вот такие дела, если кому интересно.

От этого рассказа, как и от многих других рассказов По, попахивало некрофилией. И иногда (не так уж и редко, если говорить начистоту), в минуты сильной усталости или столь же сильного опьянения Чижу действительно приходила в голову мысль наведаться ночью на кладбище, прихватив с собой лопату.

Останавливали две вещи. Первая: так поступают только законченные психи, а он не псих. И вторая: он слишком хорошо знал, что увидит, вскрыв могилу. Жалкие тонкие косточки, едва прикрытые истлевшими лохмотьями; вместо любимого лица – голый череп с прилипшими космами свалявшихся, как войлок, волос и черными провалами на месте выбитых при падении на асфальт с пятого этажа зубов; страшные переломы, больше не замаскированные кожей и мышцами; плесень, сырость, тлен. Зрелище окончательной, необратимой смерти, и это уродливое зрелище могло заслонить, стереть и утащить за собой в небытие бережно хранимый памятью живой образ.

Вот чего он на самом деле боялся, а не какого-то там сумасшествия.

Но город продолжал наступать. С тех пор как Чиж наведывался сюда последний раз (а было это не больше двух недель назад), он уже продвинулся метров на сто, из чего следовало, что дни кладбища действительно сочтены.

И Чиж подумал: да вот же он, выход! Не надо кричать, не надо писать, не надо стрелять и биться головой о стену, пытаясь предотвратить неизбежное. А надо тихо, никого не беспокоя, выбрав безлунную ночь, приехать сюда и просто раскопать могилу. Если хватит времени, сил и везения, то все три. А если нет – только одну, Женькину. А родители простят. Родители всегда прощают своих детей, на то они и родители.

Да нет, конечно, зачем это – положить в шкаф? Это уже из какого-то скабрезного анекдота. Вернее, из частушки. Похабной. «А я свою милую из могилки вырою. Вырою, отмою, в…у, зарою»… Нет, ничего такого Чиж в виду не имел.

Чиж имел в виду совсем другое. Купить домик в деревне, а еще лучше – глухой, заброшенный лесной хутор. Положить ее у корней старой яблони, чтобы каждую весну могилу, как снегом, заметало бело-розовыми нежными лепестками. И тихо жить рядом, а по вечерам приходить под яблоню, садиться в изножье и, наблюдая за неторопливой сменой времен года, вести долгие молчаливые разговоры обо всем и ни о чем…

Какой-нибудь маргинал, бегающий от жены к похожей на нее, как две капли воды, такой же крикливой, тупой и жирной соседке, с полным сознанием своей правоты назвал бы Чижа извращенцем. Тогда бы Чиж убил его на месте, и все было бы так, что хуже некуда. Но маргинал был в полной безопасности, поскольку Чиж своих воззрений не афишировал. С его точки зрения, извращенцем был этот самый гипотетический маргинал. Извращенцем он был относительно безобидным, а потому заслуживал помилования: пусть себе живет, все равно от него никому ни жарко, ни холодно.

Так я и сделаю, решил Чиж. Деньги? Чепуха, деньги будут. Продам машину, квартиру, вот тебе и деньги. Во всяком случае, на хутор в лесу и какой-нибудь раздолбанный «уазик», чтобы ездить за продуктами, хватит. И еще останется. Так что деньги – не проблема. Только сначала – Вронский. А то ведь мечтать о тихих вечерах под яблоней хорошо, но, даже если плюнуть на все, кроме этих вечеров, на кладбище теперь без боя, поди, и не прорвешься…

Он напряг зрение, вглядываясь в даль, и горько покивал, вторя своим мыслям: ну, да, так и есть. Вон они, суки.

Впереди, съехав на обочину и при этом довольно далеко забравшись в мертвый прошлогодний бурьян, стоял черный микроавтобус с тонированными окнами. Это был «мерседес» – новенький, на литых титановых дисках, весьма дорогостоящий и решительно неуместный здесь, в чистом поле. Какого-нибудь фанатичного поклонника Ильфа и Петрова эта криво торчащая из бурьяна лакированная иностранная игрушка непременно навела бы на мысль о холеных заграничных гостях, рыщущих по российскому бездорожью в поисках вожделенного рецепта легендарной табуретовки. Но у Чижа она вызывала совсем другие ассоциации. Сам Александр Леонидович Вронский, лично, с некоторых пор предпочитал солидный, роскошный, престижный и несокрушимый, как пятизвездочный круизный лайнер, «майбах». Зато его охрана прочно, как на героиновой игле, сидела на «мерседесах» – разумеется, черных и, разумеется, с тонированными стеклами, что зрительно превращало машину в вырубленный из цельного куска ночного мрака и любовно отполированный монолит. Видимо, эта марка чем-то очень нравилась начальнику службы безопасности Кривошеину. Чиж готов был согласиться, что «мерседес» – машина и впрямь очень хорошая. Но, с его точки зрения, бывший полковник внешней разведки мог бы не так открыто демонстрировать свои пристрастия, особенно когда они шли в ущерб делу, выдавая его присутствие, как торчащие из-за кулис ослиные уши.

Этот лакированный сундук на титановых дисках Чиж уже видел. Было это на следующий день после похорон «дяди Марка», когда он решил наведаться на кладбище – рассказать Женьке, как было дело, и заверить, что «дядя Саша» от него все равно не уйдет. Имея в виду предшествовавшие этому визиту события, он из предосторожности объехал вокруг кладбища и был вознагражден, обнаружив торчащий в бурьяне на обочине пыльного проселка «мерседес-вито», которому здесь совершенно нечего было делать.

Конечно, один раз ничего не значит. Конечно, черный микроавтобус мог оказаться тут совершенно случайно, по сотне вполне уважительных, неизвестных Чижу причин. Но Чиж не имел права рисковать, потому что в этой войне он был единственным солдатом, а воевать приходилось против всего света. И он уехал, чтобы вернуться сегодня. И, вернувшись, обнаружил вот это.

Сняв руку с обтянутой кожаным чехлом баранки, он взял с соседнего сиденья купленное два часа назад соломенное сомбреро и нахлобучил его на голову. При этом выяснилось, что он забыл оторвать магазинный ярлык, который теперь болтался перед глазами, как подвешенная к ветровому стеклу плюшевая безделушка. Чиж перевернул сомбреро так, чтобы ярлык очутился на затылке, и нацепил большие солнцезащитные очки. Потом открыл бардачок, вынул оттуда и скормил магнитоле компакт-диск, содержавший, если верить яркой этикетке, «золотые хиты русского шансона». Чиж предпочитал классику или, на худой конец, рок; от шансона его тошнило, но в интересах дела иногда приходится терпеть и не такое.

Он опустил стекло слева от себя и до упора вывернул регулятор громкости, а затем перешел на четвертую передачу и надавил на газ. Хриплый баритон, воспевающий прелести блатной романтики, заглушил громыхание многострадальной подвески. «Не свое – не жалко», – подумал Чиж и еще прибавил газу.

Он пролетел мимо стоящего на обочине «мерседеса» в громе музыки и клубах пыли, оставив в сознании сидевших внутри людей четкий, как сделанная хорошей камерой цифровая фотография, отпечаток: ярко выраженный лох в соломенном сомбреро и темных очках, сидящий, выставив локоть в открытое окно, за рулем своей раздолбанной, но любовно вылизанной «семерки» цвета «баклажан» и ловящий кайф от быстрой езды и музыки, слушать которую он, по понятиям, в общем-то не имеет никакого права.

– Балдеет лошара, – констатировал охранник по прозвищу Падлоид, обращаясь к напарнику.

(Его звали Павлом. Он был высокий, тучный, темноволосый и носил низкую прямую челку, сильно напоминающую малороссийскую модель стрижки, некогда без причуд называвшуюся «под горшок». При обращении к нему украинская форма его имени – Павло – сама собой просилась на язык. Как-то раз его шеф, Дмитрий Иванович Кривошеин, пребывая в юмористическом расположении духа и распекая Павла за какое-то мелкое упущение, назвал его Павлоидом, по аналогии с «антропоидом», «шизоидом» и прочими «оидами», вплоть до рубероида. В Падлоида его переделали коллеги – за действительно подловатый, мелко-склочный характер и дворняжью склонность хватать людей за лодыжки, когда те меньше всего этого ожидают. Еще он был убежденный стукач и, как только место начальника службы безопасности занял Кривошеин, предложил ему свои услуги в этом качестве. Дмитрий Иванович, хотя и пребывал в должности неполную рабочую неделю, уже успел разобраться в царящих внутри коллектива взаимоотношениях; он в общих чертах знал, кто чем дышит, и, хотя и признавал полезность тайных осведомителей, отчетливо понимал: стукач, про которого известно, что он стукач, служит источником не столько информации, сколько ненужной и крайне вредной напряженности. А если коллектив по каким-то причинам еще и настроится против своего руководителя, то и злонамеренной дезинформации, которая может в два счета довести упомянутого недальновидного руководителя до ручки.

Все это Кривошеин изложил своему подчиненному Павлоиду – правда, в иной, более простой и доступной его пониманию форме. В заключение он посоветовал младшему коллеге выбросить дурь из головы и для разнообразия просто честно поработать на хозяина. А еще предупредил, что следующая попытка подобным образом выделиться из коллектива неминуемо приведет к широкой и весьма нежелательной огласке подробностей этой попытки внутри все того же коллектива. Аминь.

В общем, дыма без огня не бывает, и Падлоидом Павла Денищука окрестили неспроста. Правда, охранники – тоже люди, хотя порой и бывают грубоваты. Поэтому в глаза его называли Падлоидом редко и лишь тогда, когда он этого действительно заслуживал. Что до тайных осведомителей, то они у Дмитрия Ивановича Кривошеина, конечно же, имелись, но Падлоид к их числу не относился.)

– Да и хрен с ним, – вяло отреагировал на реплику коллеги сидящий за рулем, разомлевший от жары и безделья Серго.

– С ветерком поехал, – светя фингалами, завистливо прогудел из глубины раскаленного салона Хомут. – Везет же дуракам!

Чиж всего этого, разумеется, не слышал. К тому моменту, как Хомуту вздумалось открыть рот, он был уже далеко. Закрыв окно, он выключил музыку, извлек из магнитолы диск с «золотыми хитами» и бросил его на пол кабины. Его следовало бы выбросить на дорогу, но там его могли обнаружить люди из черного «мерседеса», и в связи с этой находкой у них могли возникнуть абсолютно ненужные вопросы.

Что до Чижа, у него вопросов не имелось, поскольку увиденное не допускало двоякого истолкования. То же место, та же марка, та же модель, тот же цвет, тот же регистрационный номер – короче говоря, та же машина. И даже люди внутри, возможно, те же, хотя дежурство у них наверняка посменное. Совпадение? Ну-ну. Видали мы такие совпадения…

Вопросов не осталось, кроме одного, самого важного: что делать дальше?

На первой же развилке Чиж свернул направо и после получасовой немилосердной тряски благополучно выбрался на шоссе. Поворачивая в сторону Москвы, он суеверно покосился в зеркало заднего вида, почти всерьез ожидая увидеть там хищно вытянутую, приплюснутую, как у акулы, морду темно-синей «БМВ».

Никакой «БМВ» в зеркале, естественно, не обнаружилось – там вообще ничего не было, кроме клубящейся пыли, – и, выбросив из головы вопросы, до ответов на которые все равно не мог докопаться, Чиж направился в родные пенаты.

По неизвестным науке причинам компьютерщика все называли Кришной. Некоторые почти всерьез утверждали, что это потому, что за клавиатурой он бог. Другие возражали, что бог – это чересчур, и что Кришна в своем деле, самое большее, гений. Но, гений или нет, программистом он был неплохим – не хуже, чем покойный Антон Нагибин, а в чем-то наверняка лучше, поскольку, в отличие от Антона, абсолютно не интересовался лицами, не достигшими половой зрелости.

Глебу Сиверову не составило бы никакого труда узнать его настоящее имя, а заодно выведать всю подноготную. Но он такой целью не задавался, поскольку не представлял, зачем ему может понадобиться подноготная Кришны, не говоря уже о его паспортных данных. Любую просьбу Глеба Кришна выполнял и так, без шантажа, потому что был ему многим обязан (если, конечно, принять за аксиому, что спасенная жизнь – это много). А имя – просто сочетание звуков, дающее человеку понять, что собеседник обращается к нему, а не к кому-то другому. И если человек привык откликаться на имя Кришна, зачем искать другое?

Помещение, в котором они в данный момент находились, более всего напоминало свалку, и притом не какую попало, а расположенную на задах рынка бывших в употреблении радиотоваров, между задними фасадами пиццерии и магазина, торгующего секонд-хэндом. Из крутых валов скомканного пестрого тряпья, представлявшего собой гардероб Кришны, там и сям выступали утесы мертвых системных блоков и навеки погасших мониторов; на поверхности этого бурного моря болтались утлые спасательные плоты пустых картонных коробок из-под пиццы. Все это перемежалось небрежно смятыми сигаретными пачками, завязанными в узлы дырявыми носками, пакетиками из-под чипсов и семечек, обертками шоколадных батончиков, разнокалиберной пивной тарой и было густо припорошено сигаретным пеплом. Доступ в помещение дневному свету преграждали опущенные и наглухо закрытые горизонтальные жалюзи, на которые изнутри аэрозольным баллончиком был напылен знак мира – заключенная в кривоватую окружность «гусиная лапка», известная среди неформальной молодежи как «пацифик». Комната освещалась только настольной лампой на гибкой ноге, змеиная головка которой была пригнута к самой клавиатуре компьютера, так что всем остальным предметам доставались только слабые, рассеянные отблески отраженного пластмассовыми клавишами света. Впрочем, Слепой ничего не имел против такого освещения: оно его целиком и полностью устраивало.

Беспокоить Кришну из-за того пустяка, с которым явился Глеб, наверное, не стоило. Но в компьютере Слепого не было нужной программы, обращаться с этой мелочью к Федору Филипповичу не хотелось (а то что же получается: какого-то хакера по пустякам беспокоить нельзя, а генерала можно?), а о вовлечении в это дело посторонних лиц не могло быть и речи. Кроме того, у Глеба в последние дни появилось ощущение, что время, отпущенное ему на выполнение задания, истекает, и осталось его ничтожно мало. Ощущение это, вероятнее всего, было навеяно датой смерти Евгении Тороповой, которую он прочел на надгробии: двадцать третье мая. Годовщина этого печального события приближалась с пугающей быстротой, и Слепой чувствовал, что в этот день что-то непременно должно произойти. И вряд ли это что-то можно будет отнести к разряду радостных, жизнеутверждающих событий…

– Ну-с, посмотрим, что ты нам притаранил, – вяло произнес Кришна и открыл коленкоровую папку с таким видом, словно ее картонная крышка весила как минимум полтора центнера.

Он всегда говорил и двигался так, словно пребывал на последней стадии истощения или был чем-то отравлен. Второе предположение казалось Глебу более близким к истине, хотя первая возможность также не исключалась. Этот добровольный затворник питался по преимуществу кофе, никотином и пивом; орешки и чипсы, которыми он иногда, будто спохватившись, в неразумных количествах заедал этот основной рацион, тоже вряд ли можно было считать полноценным, а главное, здоровым питанием.

Отбросив назад длинные и, как ни странно, почти всегда чистые волосы, близоруко щурясь, Кришна вглядывался в фотографии.

– Качество еще то, – изрек он тоном эксперта, – а оформление вообще ни в какие ворота… Какой троглодит это делал? А, – спохватился он, заметив, наконец, крупно выведенную дату, – девяносто первый год… Ну, тогда ясно. Что с них взять, с этих древлян… И что? – обернулся он к Глебу.

– Вот этот персонаж. – Склонившись над его правым плечом, Глеб постучал кончиком указательного пальца по фотографии Валерия Торопова. – Хотелось бы знать, как он выглядит сегодня. Ну, хотя бы в общих чертах.

– Ясно, что в общих, – хмыкнул Кришна. – Машина не в состоянии учесть все случайные факторы, влияющие на изменение внешности. Может, ему каким-нибудь самосвалом всю физиономию набок своротило, как ты это учтешь?

– Предположим, что не своротило, – терпеливо предложил Глеб.

– Ну, предположим, – вяло, без энтузиазма согласился Кришна. Запустив руку куда-то под стол, он извлек оттуда две жестяные банки и, не глядя, протянул одну Глебу. – Держи.

В жестянке, разумеется, был второй после кофе излюбленный напиток компьютерных гениев – пиво. Дабы соблюсти ритуал, Глеб поддел ногтем алюминиевое колечко и вскрыл банку. Пиво пшикнуло и, пенясь, устремилось на свободу. Глеб отвел банку в сторону, чтобы не закапать брюки, и, когда извержение прекратилось, сделал глоток. Потом, отыскав на полке свободное местечко, пристроил банку туда. Он не особенно жаловал пиво – наверное, потому, что не был программистом. К тому же, оно было теплое, почти горячее – не иначе, от близкого соседства с круглосуточно работающим системным блоком.

Кришна тем временем отыскал на загроможденном значками рабочем столе компьютера папку «Неиспользуемые ярлыки» и дважды кликнул по ней мышью.

– Где-то тут, – бормотал он, водя носом чуть ли не по самому экрану. – Ведь было же где-то, было… А, вот! А ты чего не пьешь? – не оборачиваясь, спросил он у Глеба.

Глеб промолчал и оказался прав: Кришна, как обычно, этого не заметил. Он вскрыл свою банку, дал пивной пене стечь на пол, глотнул, скривился и, поскольку в пределах досягаемости не наблюдалось ни одного квадратного сантиметра свободной, не захламленной площади, водрузил банку на монитор.

– Теплое, – сказал он с отвращением. – Там в холодильнике холодненькое…

Фраза угасла на середине, как будто у Кришны не осталось сил договорить ее до конца. Глеб молча повернулся и, расталкивая носками ботинок подворачивающийся под ноги хлам, направился в угол, где гудел, бормотал и припадочно трясся, звеня заключенной в его недрах стеклотарой, древний, разрисованный черно-зелеными камуфляжными разводами и пятнами «ЗИЛ». То, что не удавалось оттолкнуть, приходилось перешагивать; бардак в квартире царил невообразимый, но Глебу, как ни странно, здесь нравилось. Кришна был одним из тех немногих счастливчиков (а может, мудрецов), которые ухитряются жить так, как им нравится, никому при этом не мешая.

Лампочка внутри холодильника, как всегда, не горела. Глеб наугад выдернул из поблескивающей стеклом и алюминием батареи зеленую бутылку «Хайнекена» и вернулся к столу. Пока он путешествовал, Кришна успел подключить сканер и теперь осторожно закладывал туда раскрытую папку. Глеб протянул ему бутылку; Кришна благодарно кивнул, свернул колпачок, сделал пару могучих глотков, крякнул, рыгнул, шумно перевел дух и спросил:

– А себе?

Глеб не ответил. Сканер деликатно зажужжал, осветившись изнутри неоном. Свет погас, жужжание прекратилось. Кришна вынул папку из сканера, закрыл и через плечо протянул ее Глебу.

– Это тебе надо? Тогда держи.

Сиверов из предосторожности сунул драгоценную папку под мышку. Предосторожность была не лишней: вещи, оставленные в квартире Кришны без присмотра хотя бы на десять минут, имели свойство исчезать, бесследно растворяясь в первозданном хаосе разбросанного как попало барахла. Это была аксиома, но Глеб все-таки решил ее проверить и огляделся. Вскрытую пивную жестянку, которую собственноручно поставил на полку буквально две минуты назад, он, конечно, нашел, но далеко не сразу.

На экране красовался хорошо знакомый Глебу примитивный коллаж из расположенных рядами черно-белых фотопортретов. Кришна выбрал нужный и дал максимальное увеличение. Занимающее почти весь экран мальчишеское лицо было размытым, почти неузнаваемым.

– М-да, – сказал Кришна, критически его разглядывая, – это сначала надо почистить.

Он принялся за работу. Работал он обычно под музыку. Глеб был в курсе его музыкальных пристрастий, но, задумавшись о своем, не успел приготовиться к тому, что его ожидало. Он и глазом моргнуть не успел, а из мощных динамиков подключенной к компьютеру квадрофонической системы на него уже обрушился, грохоча и лязгая, как вываленная из кузова карьерного самосвала многотонная гора жестяных обрезков, обожаемый Кришной «Раммштайн».

– А, чтоб тебя, – сказал Глеб, не услышав собственного голоса.

Как ни странно, на сей раз Кришна его услышал, хотя это и представлялось физически невозможным.

– А? – спросил он и обернулся – видимо, затем, чтобы читать по губам.

– Потише сделай! – надсаживая глотку, взмолился Глеб.

Кришна щелкнул кнопкой мыши, и наступила благословенная тишина.

– А, да, ты же у нас по классике, – вяло спохватился он. – Девятая Бетховена устроит?

Не дожидаясь ответа, он отвернулся к монитору и включил Девятую. Глеб стиснул зубы и прикрыл глаза: Бетховен звучал в компьютерной обработке, да и трактовка оказалась, мягко говоря, смелой и оригинальной. Но Сиверов промолчал: все-таки это было лучше, чем «Раммштайн», да и звук Кришна милосердно убавил до вполне приемлемого предела.

Он хотел задать какой-то вопрос по поводу предстоящего процесса, но было поздно: Кришна работал. Он в два счета почистил изображение, сделав его, на взгляд Глеба, предельно четким. Сам Кришна, кажется, остался недоволен результатом, но большего, по всей видимости, не мог сделать даже он – вернее, его компьютер, с которым он по ходу дела разговаривал, называя серый жестяной ящик деткой. Боковые стенки системного блока были сняты, позволяя видеть разноцветные электронные потроха и покрытое слоем пушистой пыли дырчатое железо креплений; с точки зрения Сиверова, на «детку» все это походило очень мало, но Кришне, конечно, было виднее.

Покончив с косметическими процедурами, Кришна сохранил полученное изображение и, наконец, врубил малораспространенную программу, которой пользовались, да и то не часто, ученые-антропологи и криминалисты. Глеб знал, что выдаваемые этой программой результаты изобилуют погрешностями и далеко не всегда достоверны, но это была его последняя надежда. Двадцать третье мая было не за горами; строго говоря, приближение этой даты и всего, что могло произойти в связи с ней, не должно было волновать Глеба Сиверова – не должно, но почему-то волновало.

Чтобы не висеть над душой у человека, занятого ответственной работой, он отошел в сторонку, споткнулся, едва не обрушив сложную и шаткую конструкцию из как попало сложенных друг на друга жестяных корпусов системных блоков, разнокалиберных книг и грязной посуды, и во избежание новых инцидентов остановился, разглядывая висящий на стене портрет Ганди. «Пацифик» на окошке, Ганди на стене, размалеванный камуфляжными пятнами холодильник, камуфляжные же штаны, в которых щеголял сам Кришна, лежащая на шкафу ржавая солдатская каска со страшной пробоиной над левым виском и приколоченный к другой стене «шмайссер» без затвора, тоже ржавый, – все это могло многое рассказать о внутреннем мире Кришны, таком же непроходимо запутанном, сложном и основательно замусоренном, как и его квартира. «Не тронь меня, и я тебя не трону», – это лозунг по праву должен был занимать почетное место над входом в берлогу компьютерного гения. А не было его там, наверное, потому, что Кришна в нем не нуждался: эти слова были крупными буквами написаны прямо у него на лбу.

– Ну, ты где? – приглушив музыку, окликнул его Кришна. – Иди, полюбуйся.

Глеб удивленно приподнял брови: как, уже? Ему еще живо помнились первые появившиеся в Москве компьютеры с их куриными мозгами и микроскопической памятью, и быстродействие нынешних электронных монстров, даже если они были желтой сборки, время от времени все еще застигало его врасплох. Впрочем, Кришна, как и все его коллеги, высказывался об этом самом быстродействии весьма пренебрежительно, и Глеб с ним не спорил: тут, как и в случае с «деткой», Кришне было виднее. Эта территория принадлежала ему и ему подобным, а все прочие, в том числе и Глеб Сиверов, были здесь кем-то вроде землепашцев из позапрошлого века, которые, крестясь и разинув от изумления волосатые рты, бродят вокруг стоящего под парами паровоза.

На мониторе теперь красовалась физиономия мужчины лет тридцати. Она немного смахивала на фоторобот – правда, очень качественный, каких пока не умеют и вряд ли скоро научатся делать в милиции. Так, по мнению компьютера, должен был выглядеть повзрослевший на двадцать лет Валерий Торопов.

– А почему лысый? – спросил Глеб.

– А чтобы не вводить тебя в заблуждение, – ответил Кришна. – Прическу я ему могу пририсовать любую. – Эти слова сопровождались щелчком мыши, и лысый гражданин на экране мгновенно обзавелся волосами до плеч а-ля поздний Джон Леннон. Еще пара щелчков добавила к портрету бородку и усы, сделав его окончательно неузнаваемым. – Так лучше?

– Нет, – сказал Глеб, – не лучше. Спасибо, я все понял, убери.

Новый щелчок мышью вернул портрету прежний вид.

– Распечатать? – спросил Кришна.

– Обязательно. И электронная копия тоже не помешает.

– Флэшка есть?

Глеб вынул из кармана и отдал ему дисковый накопитель.

– Кстати, – ни на что особенное не рассчитывая, все-таки решил рискнуть он, – там, на флэшке, есть пара фотографий. Ты не мог бы сравнить их со своим шедевром?

– Раз плюнуть, – заявил компьютерщик.

Фотографий на съемном носителе было не пара, а целых восемь штук. На всех был запечатлен один и тот же человек – правда, в разных ракурсах. Это был капитан российской армии – судя по эмблемам, артиллерист, – в выходной форме. Козырек украшенной двуглавым орлом фуражки был низко надвинут на лоб, глаза прятались за большими, в старомодной пластмассовой оправе очками, а под носом топорщилась щеточка густых черных усов. Согласно рапорту группы наружного наблюдения, артиллерист был единственным, кто на протяжении истекших суток проявил некоторый интерес к брошенной в полуквартале от зала, где проходила церемония прощания с адвокатом Фарино, серой «девятке» с фальшивыми регистрационными номерами. Интерес этот выглядел праздным – капитан просто бегло осмотрел машину, как будто прикидывая, не купить ли себе такую же, и спокойно пошел своей дорогой. Тем не менее, его сфотографировали – просто на всякий случай, – и один из агентов проводил его до станции метро.

Федор Филиппович, которому поступил рапорт вместе с фотографиями, переслал все это добро Глебу по электронной почте, явно не сочтя его достойным своего генеральского внимания. Намек был достаточно прозрачный: если тебе делать нечего, разбирайся в этой чепухе сам, а меня уволь. Да и тебе, между прочим, не мешало бы вплотную заняться порученным делом…

Кришна перебросил фотографии в память компьютера и взялся за дело. Как и в первый раз, много времени это не заняло, и вскоре с экрана на Глеба смотрели две физиономии, похожие, как братья-близнецы. Правда, отличия все же имелись. Созданный компьютерной программой виртуальный Валерий Торопов выглядел как постоянный клиент опытного и высокооплачиваемого косметолога, а «капитан» казался чуточку более побитым жизнью. Но Глеб не усмотрел в этом ничего странного: нарисованный компьютером образ был идеальным, он не учитывал житейских передряг, страстей и вредных привычек, постепенно, год за годом, гравирующих свои автографы на человеческом лице.

– Совпадение девяносто один процент, – озвучил Кришна выданный компьютером вердикт. – Ты рад?

– Весьма, – сказал Глеб, хотя испытываемое им в данный момент чувство меньше всего напоминало радость в привычном понимании этого слова. – Валяй, распечатывай.

– Который?

– Оба. И на флэшку скинуть не забудь. И вот еще что… Ты меня слушаешь?

– Слушаю, слушаю, – рассеянно откликнулся Кришна. – Бумага для принтера куда-то запропастилась. Ты не видел? Ага, вот ты где… Ну?

– Просто хотел предупредить, – будничным тоном, поскольку никакого другого Кришна просто не воспринимал, сказал Глеб. – За то, что ты сейчас сделал, тебя запросто могут пришить. Даже спрашивать ни о чем не станут – просто шлепнут, и все. Поэтому – молчок. Ты меня понял?

– Понял, не дурак, – сонным голосом откликнулся Кришна.

Глеб не стал уточнять, насколько правильно его поняли. В не столь давнем прошлом Кришна уже имел некоторый опыт по части несанкционированного вынюхивания и разглашения информации, за которую могут убить. Поэтому Глеб был уверен: теперь, получив предупреждение, Кришна ни за что не станет болтать, как человек, однажды побывавший под колесами автомобиля, больше ни за что не станет переходить улицу в неположенном месте.

Вронский, разумеется, был прав, повторяя расхожую истину, гласящую, что лучшая форма защиты – это нападение.

Собственно, Дмитрий Иванович Кривошеин, бывший полковник внешней разведки, боевой офицер, знал это лучше своего теперешнего работодателя. Какой бы толстой броней ты ни отгородился от противника, рано или поздно он изобретет снаряд, способный эту броню пробить. Какой бы высоты и толщины стены ты вокруг себя ни возвел, супостат все равно найдет способ через них перебраться, сделать подкоп или просто взорвать твою крепость к чертовой матери вместе с тобой. Единственный верный способ обезопасить себя от нападения потенциального агрессора – ударить первым и стереть его в порошок раньше, чем он успеет свою агрессию проявить.

Все это было ясно и понятно, эти аксиомы Дмитрий Иванович усвоил задолго до того, как поступил в военное училище – пожалуй, еще в начальной школе, когда зачитывался биографиями великих полководцев. Но в данном конкретном случае существовала одна загвоздка. Чтобы стереть агрессора в порошок, его надо видеть. Ну, или, принимая во внимание современный уровень развития военной техники, как минимум знать, где он находится, чтобы нацелить туда ракеты.

В этом-то и заключалась суть проблемы. Дмитрий Иванович не видел противника, не представлял, где он находится или хотя бы как выглядит. Единственное, что о нем было известно, это что он существует.

Зато господин Вронский, сидя в своем сложенном из опечатанных банковскими бандеролями денежных пачек замке, торчал на голом месте, как неподвижная мишень посреди артиллерийского полигона. И служебный долг повелевал Дмитрию Ивановичу сделать так, чтобы эту завидную мишень даже не оцарапало случайным осколком.

Все тот же господин Вронский в связи с вышеизложенным мог бы сказать: на то и разведка, чтобы знать, где находится противник и чем он располагает. Это тоже была аксиома, известная Дмитрию Ивановичу с младых ногтей, но дела все это, увы, не меняло: он по-прежнему не знал, где искать Валерия Торопова. Более того, он даже не мог с уверенностью утверждать, что имеет дело именно с племянником Вронского, а не с каким-то другим человеком, которого Александр Леонидович и его присные когда-то крепко обидели. Электронное письмо, где говорилось про двадцать третье мая, тоже могло быть написано кем-то другим – кем-то, кто давным-давно знавал сбежавшего из дому мальчишку и был в курсе неприятностей, которые заставили его решиться на этот отчаянный шаг.

Это было только предположение, и притом сильно притянутое за уши, но такая возможность не исключалась, и, когда Дмитрий Иванович обо всем этом размышлял (а таким размышлениям он теперь предавался почти постоянно), ситуация начинала его просто-напросто бесить. Ведь сплошной туман, и ни малейшего просвета! А все почему? А все потому, что кое-кто в свое время думал не головой, а совсем другим местом. Напакостил, нагадил, а теперь, когда подоспело время платить по счетам, изволь, видите ли, его защищать! А он при этом еще и недоволен: недостаточно активно защищаешь, говорит.

Некоторым подспорьем служила фотография, сделанная установленной на входе в траурный зал веб-камерой. Копия этой фотографии теперь имелась у каждого охранника; раздача копий сопровождалась кратким инструктажем, который предписывал охране поднимать тревогу сразу же, едва изображенное на фотографии лицо появится в поле ее зрения. А при благоприятном стечении обстоятельств – например в отсутствие свидетелей – охране предписывалось стрелять на поражение.

Мера была, спора нет, необходимая, но опять пассивная. Видимо, от отчаяния, ибо ничем иным не мог объяснить свой поступок даже самому себе, Дмитрий Иванович поделился своими проблемами с системным менеджером Сережей.

Сделал он это, пока Сережа приводил в божеский вид оставляющее желать лучшего изображение. Никакие имена в разговоре, естественно, не упоминались, от лишних подробностей Дмитрий Иванович тоже воздержался. Да и вообще, вышло все как-то само собой, мимоходом: возясь с «Фотошопом», который использовал крайне редко и потому успел основательно призабыть, Сережа поинтересовался, что это за тип изображен на фотографии.

– Да если б знать! – с досадой воскликнул тогда Дмитрий Иванович. – Есть у меня на подозрении один человечек, но я даже не представляю, как он сейчас может выглядеть. Так что остается только гадать, он или не он. А на гаданьях в нашем деле далеко не уедешь…

И тогда Сережа, не прерывая работы, сказал:

– Если достать фотографию этого вашего человечка, хотя бы детскую, можно обойтись без гаданий.

Дмитрий Иванович его, естественно, не понял и потребовал разъяснений, в которые Сережа немедленно пустился с охотой профессионала, оседлавшего любимого конька. Послушав его секунд тридцать или около того, Кривошеин прервал собеседника вежливой просьбой перевести все сказанное на русский язык и в дальнейшем говорить только по-русски – если, конечно, Сережу это не очень затруднит.

Сережу это, разумеется, затруднило, но не настолько, чтобы поставленная задача показалась ему невыполнимой. В переводе на русский язык и в предельном упрощении его разъяснения звучали примерно следующим образом. Оказывается, уже много лет назад было разработано целое направление компьютерных программ, способных не только восстановить внешний облик давно умершего человека по фотографии его черепа, но и состарить или, наоборот, омолодить снимок живого индивидуума с учетом среднестатистических данных о происходящих в человеческом организме возрастных изменениях. При помощи этих программ, как утверждал Сережа, можно более или менее отчетливо представить себе, как выглядел восьмидесятилетний старик в расцвете сил, или, наоборот, как будет выглядеть пятнадцатилетний юнец, когда ему стукнет семьдесят пять.

Из этого следовало, что, имея фотографию девяти– или, скажем, десятилетнего Валерия Торопова, можно без особого труда узнать, как он должен выглядеть теперь.

– Сделать сможешь? – начиная ощущать под ногами некое подобие твердой почвы, спросил Кривошеин.

– Думаю, что смогу, – с очень не понравившимся ему сомнением ответил компьютерщик. – Только, во-первых, программки этой у меня нет, и в магазине ее не купишь – спрос практически нулевой, ей только специалисты пользуются, а им за программным обеспечением в магазин бегать не приходится, у них все за государственный кошт и с доставкой на рабочее место… Надо пошарить в сети или спросить у кого-то…

– Пошарь, – сказал Дмитрий Иванович. – Спроси. Дело важное, Сережа.

– Пошарю, – пообещал тот. – Но существует еще один нюанс. Средние данные – они средние и есть. А если он, скажем, с двенадцати лет запоем хлестал денатурат, его сейчас не то что компьютер – мать родная не узнает.

– Если он с двенадцати лет хлестал денатурат, его давно нет в живых, – не удержался от замечания Кривошеин. – Короче, заканчивай с этой фотографией, печатай копии, а потом бросай все и ищи мне эту свою программку. Срочно, Сережа!

Из кабинета системного менеджера он чуть ли не бегом направился к Вронскому. Тут его ждало разочарование: фотографии племянника у Александра Леонидовича не было. Ни одной. Ну, естественно! Он давным-давно спалил в камине на даче, которой владел до того, как построил дворец на Рублевке, все, что хоть как-то напоминало о семье Тороповых. Даже договор купли-продажи их квартиры на Кутузовском, наверное, спалил, не говоря уже о том завещании, которое когда-то состряпал для него покойный Марк Фарино.

Разговаривать на эту тему Вронскому тоже явно не хотелось, но Дмитрий Иванович заставил его напрячь память, указав на то, что от искомой фотографии может напрямую зависеть его, Александра Леонидовича Вронского, драгоценная жизнь. Это, конечно, было преувеличение, но очень большое.

Вронский честно напрягся, но это не помогло. Нельзя вспомнить то, чего никогда не знал, и невозможно найти то, чего не существует в природе – так, примерно, прозвучал его окончательный ответ на настойчивые наводящие вопросы Дмитрия Ивановича.

А потом, когда Кривошеин уже собрался уходить (с трудом сдерживая острое желание перед уходом демонстративно сплюнуть под ноги), господина олигарха вдруг осенило: он вспомнил, что буквально за неделю до побега племянника в классе собирали деньги на коллективное фото по случаю окончания начальной школы, и он честно выдал Валерке требуемую сумму. И вроде бы даже слышал потом рассказ о каком-то смешном казусе, случившемся во время фотографирования – смешном, разумеется, с точки зрения десятилетнего пацана. То ли ширинка там у кого-то расстегнулась, то ли пиджак оказался застегнут не на ту пуговицу, и училка, разумеется, изрекла по этому поводу что-то такое, показавшееся сборищу малолеток просто уморительно остроумным и нуждавшееся в пересказе взрослым, дабы и те смогли насладиться этим перлом… Словом, это было не важно; важно, что сам процесс фотографирования имел место, и Валерка Торопов принимал в нем участие. Это означало, что где-то на планете должно существовать не менее двух десятков экземпляров фотографии, в которой так остро нуждался Дмитрий Иванович.

Подумав с минуту, Кривошеин отыскал самый простой и верный путь к одному из упомянутых экземпляров. Вронский, хоть и с некоторым скрипом, припомнил, в какой именно школе учились его племянники. Он сумел вспомнить даже то, что Валерка ходил в «А» класс, что существенно облегчало Дмитрию Ивановичу задачу, поскольку избавляло от необходимости задавать лишние вопросы, говорить с лишними людьми и поднимать архивные материалы, которых, вероятнее всего, просто не существовало в природе.

По окончании разговора с Вронским он немедленно направился в поименованную школу и уже через сорок минут беседовал с завучем начальных классов. Эта дама, как выяснилось, работала в школе всего пятый год и никакого Валерия Торопова, естественно, не помнила. Кто вел третий «А» в девяносто первом, она тоже не знала, но высказала предположение, что это может знать и, может быть, даже помнить старейшая учительница начальных классов, давно перевалившая рубеж пенсионного возраста, но до сих пор остающаяся в строю Галина Ивановна Волкова. Более того, завуч высказала предположение, что Галина Ивановна может быть искомым классным руководителем того самого третьего «А», ибо, сколько она, завуч, себя помнит, «А» классы, традиционно комплектуемые детьми самых богатых, влиятельных, уважаемых и интеллигентных родителей, неизменно вверялись ей. К сожалению, добавила она, в данный момент Галины Ивановны в школе нет – занятия у нее закончились, и она отправилась домой.

В самое последнее мгновение что-то удержало Дмитрия Ивановича от того, чтобы спросить у завуча домашний адрес пожилой учительницы. Вместо этого он уточнил, когда ее можно застать в школе, пообещал зайти на днях и откланялся.

Адрес он в два счета раздобыл по своим каналам. Зная фамилию, имя, отчество, примерный возраст и место работы человека, сделать это не так уж трудно даже тому, кто никогда не служил во внешней разведке и не возглавлял службу безопасности крупного холдинга. К тому же, было нетрудно догадаться, что за столько лет человеку с безупречным послужным списком было бы нетрудно подыскать другое место работы, если прежнее располагалось далеко от дома. Работающая пенсионерка Волкова должна была проживать где-то неподалеку от школы, каковое предположение блестяще подтвердилось: Галина Ивановна, как выяснилось, обитала в старом, еще сталинской постройки доме неподалеку от Белорусского вокзала – то есть в двадцати минутах неторопливой ходьбы от школы.

Вскоре Кривошеин уже звонил в дверь нужной квартиры. Дверь была добротная, металлическая – не из дорогих, но достаточно надежная, чтобы уберечь жилище одинокой старухи от случайных посягательств какого-нибудь гопника-гастролера. Глазок в этой двери тоже имелся: возможно, Галина Ивановна в него и посмотрела, но дверь открыла без вопросов, как будто стоявший на лестничной площадке абсолютно незнакомый ей Дмитрий Иванович Кривошеин был человеком, которого она нетерпеливо ждала с самого утра, а может быть, и всю жизнь.

Мысли людей, независимо друг от друга ищущих самый короткий и экономичный путь к решению одной и той же не особенно сложной проблемы, частенько движутся по одному руслу. Дмитрий Иванович, сам того не подозревая, блестяще это доказал, представившись сотрудником телевизионной программы «Жди меня». Личность хозяйки просто провоцировала на такое заявление, поскольку эта одинокая пожилая тетка, несомненно, каждый божий понедельник проводила перед телевизором волнующий час, утирая кружевным платочком набегающую слезу.

Вопреки уверенности Дмитрия Ивановича, после этого заявления на покрытом толстенным слоем штукатурки лице Волковой вместо ожидаемого восторга отобразились удивление и настороженность. Будучи недурным психологом и физиономистом, он мгновенно понял, что влип в ситуацию, из которой теперь придется как-то выпутываться, но Галина Ивановна сама пришла ему на выручку, спросив:

– А что случилось? Ведь я уже рассказала вашему человеку все, что знала, и даже отдала фотографию Валеры. Так что при всем своем желании помочь вам чем-то еще я просто не могу…

– Нашему человеку? – переспросил Дмитрий Иванович. В отличие от пожилой хозяйки этой бедно, но аккуратно обставленной и чисто прибранной квартирки, ему было, что скрывать, и поэтому на его лице не отразилось ничего, кроме легкого вежливого удивления. – То есть к вам уже приходили от нас?

– Буквально вчера, – сообщила Волкова. – Да вы проходите, что же мы стоим в прихожей? Сейчас я чайку…

От чайку Дмитрий Иванович вежливо отказался, сославшись на предельную занятость.

– А вы уверены, что это был наш человек? – переспросил он.

– Ну, так он, по крайней мере, утверждал. Он не штатный сотрудник телевидения, а один из ваших добровольных помощников. Работает в каком-то автопарке не то диспетчером, не то каким-то начальником… Я, к сожалению, плохо в этом разбираюсь.

– А, – воскликнул Дмитрий Иванович, – так я, наверное, знаю, о ком вы! Такой невысокий, полный, лысоватый…

– Ничего подобного, – возразила Галина Ивановна. – Выше среднего роста, спортивный, подтянутый и без малейшего намека на лысину. Наоборот, очень густые темные волосы, немножко седины на висках, что в его возрасте, согласитесь, вполне естественно…

Кривошеин не стал уточнять, о каком именно возрасте идет речь. В любом случае, это не тридцать лет: в этом возрасте седина на висках никому не кажется естественной. Следовательно, накануне здесь побывал не сам Валерий Торопов. Конечно, виски можно и подкрасить, но ведь Галина Ивановна судила о возрасте своего вчерашнего посетителя не по цвету волос. Она не сказала: «Судя по седине на висках, ему уже за сорок», а просто заметила, что легкая седина на висках у мужчины средних лет – явление вполне заурядное.

– Значит, я с ним не знаком, – констатировал он. – Ничего удивительного, нам помогают многие. Помощь добровольцев просто неоценима, но, как видите, иногда случаются накладки. Что ж, ничего плохого не произошло. Давайте на всякий случай уточним. Значит, вы – первая учительница Валерия Торопова, так?

– Совершенно верно, – подтвердила Волкова.

Ее настороженность прошла без следа, и теперь в ее тоне и выражении лица не осталось ничего, кроме искреннего желания помочь.

– И вы его помните?

– Превосходно, – заявила Галина Ивановна. – Такой умненький, светлый мальчик…

«Был светлый», – подумал Кривошеин, но, разумеется, не сказал этого вслух.

– Значит, можете рассказать, каким он был, верно?

Сумятица мыслей, взвихренная известием о том, что его кто-то опередил, уже улеглась, оставив после себя готовое решение. Дмитрий Иванович не колебался ни секунды; нравится ему это решение или нет, не имело ни малейшего значения, поскольку оно было единственно верным.

– Разумеется, – осторожно зацветая, подтвердила учительница.

– Так… – глубокомысленно морща лоб, с видом человека, пытающегося ничего не упустить в спешке, произнес Дмитрий Иванович. – Значит, его детская фотография уже у нас…

– Да. И… Я уже говорила вашему человеку, но на всякий случай повторю свою просьбу вам: мне бы очень не хотелось, чтобы эта фотография потерялась. Она у меня единственная, и я ею очень дорожу.

– О, ее вам вернут, я гарантирую. Что бы ни говорили о телевидении злые языки, там работают вполне порядочные люди, а наша программа… Ну, сами понимаете: кто же станет нам помогать, если мы хоть раз обманем людское доверие? А что насчет одноклассников Валерия? Может быть, вы подскажете, как их найти? Ну, хотя бы некоторых?

– О, это сложнее, – вздохнула Галина Ивановна. – Вы же понимаете, учитель начальных классов – это не то, что классный руководитель, с которым ты дошел до выпускного бала. О нас редко вспоминают – специфика профессии, увы, увы… Ну, Леночка Колпина… Она вышла замуж за дипломата и сейчас не то в Швеции, не то в Швейцарии…

Дмитрий Иванович извлек из внутреннего кармана блокнотик, обнажил золотое перо благородного «паркера» и начал писать.

– Гена Песенка… Смешная фамилия, верно? Он с детства бредил морем и, представьте, не предал детскую мечту – стал морским офицером, служит во Владивостоке, на большом ракетном крейсере, шлет очень интересные, подробные письма…

«Издевается она, что ли?» – шурша пером по бумаге, подумал Кривошеин.

– А в Москве?

– В Москве?.. – Галина Ивановна задумалась. – Ну, не знаю, не знаю… Я часто об этом думаю, и знаете, к какому выводу пришла? У москвичей слишком бурное, суетливое сегодня, чтобы они успевали по-настоящему помнить свое вчера. Во всяком случае, на то, чтобы поддерживать связь со своей первой учительницей, времени у них явно не хватает. Ну, разве что Алеша Синцов… Он мне иногда звонит – в основном восьмого марта и на день учителя. Живет и работает здесь, в Москве, в каком-то сильно засекреченном учреждении – не то ФСБ, не то ФСО… Найти вам его телефон?

– Да, разумеется, буду весьма благодарен, – деланно оживился Кривошеин.

«Точно, издевается», – подумал он при этом.

Он старательно переписал в блокнот имена и координаты всех одноклассников Торопова, местонахождение которых было известно старой учительнице. Толку от этой информации было ноль. Сотрудник спецслужб Алексей Синцов не представлялся Дмитрию Ивановичу человеком, способным без предъявления соответствующих документов и иных доказательств поверить в состряпанную на колене байку о программе «Жди меня», да и в любую другую тоже. А на то, чтобы разыскивать по заграницам и дальним рубежам России более доверчивых людей, которые могли иметь, а могли и не иметь в своих семейных архивах вожделенный фотоснимок, просто не осталось времени. Двадцать третье было уже на носу, да и вчерашний визит к учительнице Волковой липового добровольца, мягко говоря, насторожил Кривошеина. Если исключить маловероятную возможность того, что гость Галины Ивановны в действительности являлся тем, за кого себя выдавал, оставалось всего два варианта: либо он действовал по поручению Торопова, либо работал в правоохранительных органах, которые наконец-то заметили, что у них под носом вовсю орудует маньяк, и каким-то чудом напали на его след.

Первый вариант смахивал на откровенную чушь: маньяк, если это не злодей из комиксов, обычно действует в одиночку, никого не посвящая в свои дела и не прибегая к чьей-либо помощи. А представлявшийся куда более вероятным вариант номер два в перспективе, причем не столь уж отдаленной, сулил господину Вронскому и начальнику его службы безопасности Кривошеину массу неприятностей. Если Торопова возьмут, он заговорит, а если он заговорит, всплывет столько дерьма, что в нем захлебнется не только сам Вронский, но и Дмитрий Иванович. Кто, скажем, доставляет Вронскому на дом малолеток? Правильно, охрана. А кто возглавляет охрану? А, то-то… И это ведь далеко не самое страшное, бывали и другие, куда более яркие эпизоды…

Вот теперь Дмитрий Иванович, наконец, понял, почему ему вдруг так не захотелось спрашивать в школе адрес Волковой. Принятая им мера предосторожности являлась, быть может, недостаточной, но уж никак не лишней.

– Вы, наверное, уже догадались, что мы хотим пригласить вас в нашу студию, – сказал он, убирая в карман ручку и блокнот.

– Ну, я ведь педагог с сорокалетним стажем, – уже откровенно выставляя напоказ в счастливой улыбке искусственные челюсти, расцвела Галина Ивановна. – А педагоги – люди проницательные…

Дмитрий Иванович не обратил внимания на это маленькое хвастовство, в свете уже произошедших и, особенно, ожидающихся в ближайшее время событий выглядящее столь же далеким от истины, как и планета Земля от какой-нибудь Альфы Лебедя или Тау Кита.

– Как я понимаю, вы согласны, – констатировал он. – В таком случае, нам остается уладить всего одну маленькую формальность.

Он достал из кармана чистый носовой платок, встряхнул его, разворачивая, и жестом фокусника набросил на правую ладонь. Этой ладонью он неожиданно и крепко взял старуху за густо наштукатуренное лицо. Пальцы глубоко впились в мягкую, даже сквозь платок бархатистую на ощупь, как шляпка старого гриба, кожу, ощутив под ней угловатые кости черепа. Из-под платка доносилось сдавленное мычание, старуха слабо сопротивлялась – вернее, пыталась сопротивляться, но Кривошеин действовал намного быстрее, чем она соображала. Свободной рукой он распахнул расположенную рядом дверь ванной и, не тратя времени на расчет траектории, сильно, как метательный снаряд, толкнул зажатую в пятерне голову туда.

Старая учительница издала всего один короткий слабый вскрик. Ее пятки зацепились за порог, и, окончательно потеряв равновесие, она с силой ударилась затылком о край чугунной ванны. Дмитрий Иванович услышал характерный хруст и понял, что нужды в дополнительных мерах нет.

Он включил в ванной свет, коснувшись выключателя рукой, по-прежнему прикрытой носовым платком. Старуха лежала на полу, склонив голову к плечу под неестественным углом. Глаза ее были открыты, а из-под седого затылка по кафельному полу стремительно расплывалась лужа крови. Смазанное пятно того же цвета с прилипшими пучками волос виднелось на краю ванны. При отсутствии видимых следов насилия и ограбления картина представлялась очевидной: пожилой человек поскользнулся на кафельной плитке, упал, разбил голову и сломал шею – типичный несчастный случай.

Дмитрий Иванович попятился в прихожую и старательно протер платком дверную ручку. Свет он выключать не стал: никто не умывается в потемках, и ни один покойник не заботится об экономии электроэнергии настолько, чтобы самостоятельно встать и дотянуться до выключателя.

Неожиданно в дверь позвонили. Кривошеин вздрогнул и посмотрел на дверь: он не помнил, чтобы старуха, впустив его в квартиру, запирала замок.

Мгновенно и беззвучно очутившись около двери, он уперся в ее нижний угол носком ботинка. И вовремя: ручка опустилась, и в дверь несильно толкнулись с той стороны. Ручку дернули еще дважды; потом звонок повторился, заставляя нервы Кривошеина вибрировать, как натянутые до предела струны, по которым, как смычком, водят ржавой пилой.

– Ивановна, ты дома? В магазин пошла, что ли? – разочарованно произнесли за дверью.

Голос был женский, немолодой. В дверь снова позвонили, а затем снаружи послышалось удаляющееся шарканье подошв.

Дмитрий Иванович осторожно посмотрел в глазок и успел увидеть синюю кофту и неопределенной расцветки юбку, которые, мелькнув на прощанье, скрылись из вида на лестничном марше, ведущем наверх. Шарканье подошв удалялось со сводящей с ума неторопливостью, отдаваясь эхом в каменном колодце лестничной клетки. Потом где-то наверху зазвенели ключи, хлопнула дверь, дважды клацнул замок, и в подъезде наступила тишина.

Кривошеин перевел дух. Ему доводилось попадать и в куда более крутые переплеты, но то было совсем другое дело. Погибнуть или быть взятым в плен при выполнении задания государственной важности не то чтобы почетно и ничуть не приятно, но, по крайней мере, не позорно. Иное дело быть застуканным на месте убийства беззащитной старухи, совершенного в целях сокрытия ряда других преступлений, самым мелким из которых является соучастие в совращении малолетних детей.

– Чертов урод, – чуть слышно процедил Дмитрий Иванович, сам не до конца понимая, кого имеет в виду: своего работодателя или себя самого.

Он бесшумно выскользнул из квартиры, спустился по лестнице, на ходу убирая в карман носовой платок, вышел в шумный, залитый ярким послеполуденным солнцем двор и нарочито неторопливо зашагал к оставленной за углом машине.

Уже перед окончанием рабочего дня вернувшись в офис, Дмитрий Иванович Кривошеин столкнулся в коридоре первого этажа с системным менеджером. Вместо того чтобы, кивнув, пройти мимо, Сережа его окликнул и даже легонько ухватил за рукав. Пришлось остановиться, хотя в данный момент Дмитрий Иванович отнюдь не горел желанием общаться с кем бы то ни было. Чего ему хотелось, так это поскорее добраться до туалетной комнаты, запереться там и долго, с ожесточением мыть руки с мылом, пока не пройдет это отвратительное, въевшееся в кожу ощущение подающейся под пальцами дряблой старческой плоти и проступающих сквозь нее костей черепа.

Перед глазами неотступно маячило густо, как клоунская маска, припудренное лицо с нарисованными поверх тонкого морщинистого рта алыми чувственными губами и уставившимися в никуда, щедро подмалеванными мертвыми глазами. Вопрос: «За что?» был, как всегда, неуместен, но Кривошеин чувствовал, что он будет мучить его еще очень долго. Ни к селу, ни к городу вспомнилась та женщина-снайпер из некогда братской Прибалтики, которую замучили и утопили в нужнике практически у него на глазах, и еще многое из того, о чем он тщетно пытался забыть.

– Что, Сережа? – спросил он в том дружелюбном, почти товарищеском тоне, которым умные, но далекие от вопросов программирования начальники стараются говорить со своими системными менеджерами.

– Я нашел ту программку, о которой мы говорили, – сообщил компьютерщик. – Кришна кинул ссылку, все скачалось в лучшем виде.

– Кришна? – думая о другом, тупо переспросил Дмитрий Иванович.

– Это прозвище, – пояснил Сережа. – То есть даже не прозвище, а ник.

– Ник, – так же тупо повторил Кривошеин. – О какой, собственно, программке ты говоришь?

– Да как же? – опешил компьютерщик. – Вы же сами сказали: все бросить и искать. Сказали, дело важное, не терпит отлагательств…

Кривошеин мысленно обозвал себя бабой. Что бы ни происходило вокруг, раскисать до такой степени он просто не имел права. Даже наоборот: он не имел права раскисать именно потому, что вокруг творилось то, что творилось.

– Извини, – сказал он, – совсем закрутился, скоро собственное имя начну забывать. Так, говоришь, достал программку? Молодец, с меня пиво. Пусть она пока у тебя полежит, ладно? Далеко не засовывай, но… В общем, фотографию найти мне пока не удалось. Может, через несколько дней…

Он знал, что лжет, и не понимал, зачем это делает. Нескольких дней в его распоряжении не было. Время поджимало и так, а тут еще этот странный «доброволец», выдернувший фотографию Торопова буквально у него из-под носа. Вопрос: зачем? Ответ: да затем же, зачем она понадобилась самому Дмитрию Ивановичу – чтобы узнать, как выглядит сегодня пропавший без вести племянник бизнесмена Вронского. И если у кого-то дошли руки до этого давно, казалось бы, забытого всеми персонажа, значит, этот кто-то знает о Вронском очень много – пожалуй, слишком много, чтобы Александр Леонидович мог чувствовать себя в безопасности. Да и самому Дмитрию Ивановичу, пожалуй, стоило всерьез подумать о том, чтобы вовремя покинуть тонущий корабль. Крыса? Ну-ну. А известно ли вам, что, по прогнозам ученых, глобальную ядерную катастрофу, скорее всего, переживут только крысы да тараканы? Вот и задумайтесь, разумно ли употреблять это слово в качестве ругательства. Откуда вам знать, кто станет править этим миром уже завтра?

– Жаль, – отреагировал на его сообщение системный менеджер Сережа. – Кришна говорит, программа знатная. Он буквально вчера ей пользовался, и клиент, вроде, остался доволен.

– Пользовался? – переспросил Дмитрий Иванович. – Вчера?

В мозгу у него будто лопнул наполненный ослепительно ярким светом пузырь. Еще ничего не зная, не успев задать ни одного вопроса, Кривошеин понял: это оно.

– Ну да, – сказал сисмен. – Занятное совпадение, правда? То никому не надо, то вдруг всем понадобилось… Эту бы программку, да на телевидение, в «Жди меня»!

Кривошеин внутренне вздрогнул и бросил на компьютерщика острый, испытующий взгляд.

– Вечно они показывают фотографии пятидесятилетней давности, – увлеченно продолжал тот, не заметив этого дистанционного сканирования, – по которым человека невозможно узнать. А прогнали бы их через эту программку, было бы совсем другое дело: вот, уважаемые телезрители, приблизительно так этот человек должен выглядеть сегодня…

– А ты близко знаком с этим Кришной? – спросил Дмитрий Иванович.

– Даже дома у него разок бывал, – сообщил Сережа тоном человека, хвастающегося личным знакомством с примадонной российской эстрады или арабским шейхом. – А так, в основном, общаемся в сети, когда выдается свободная минутка и есть, что обсудить…

– Дома? – кусая нижнюю губу, переспросил Кривошеин.

– Ага, – кивнул польщенный начальственным вниманием сисмен. – Ну и берлога, скажу я вам! У меня у самого в квартире черт ногу сломит, но там!.. Идеальный бардак. Я бы сказал, эталонный.

– Творческий беспорядок, – с понимающим видом покивал Кривошеин. – Ты мне его адресок не черкнешь?

– Электронный?

– Уволь, дружок, я привык общаться с людьми лично.

– А зачем он вам? – неожиданно насторожился обычно покладистый Сережа.

Дмитрий Иванович подчеркнуто приподнял брови, демонстрируя свое полное недоумение перед лицом такого неуместного любопытства.

– Не понял, – ледяным тоном произнес он.

– Ну, я имею в виду… Я что, вас не устраиваю? – напрямик бухнул компьютерщик.

– А, вот ты о чем! – усмехнулся Кривошеин и дружески потрепал его по плечу. – Ну что ты, дружок! Коней на переправе не меняют. Просто есть вещи, которые он знает, а ты нет. Например, что это была за фотография, с которой он вчера работал, и кто ему эту фотографию принес.

– Вы думаете?.. – спросил Сережа с видом человека, осененного внезапной догадкой.

– На самом деле, наверное, нет, – солгал Дмитрий Иванович. – Но проверить обязан. Работа такая: все проверять. А вдруг? Тогда, смею тебя уверить, одним пивом дело не ограничится. Получишь премию, и, поверь, не маленькую. Итак?..

Он извлек из кармана блокнот и снял с «паркера» колпачок, демонстрируя готовность писать. Сережа назвал адрес, и Дмитрий Иванович записал его на чистой страничке. На соседней страничке были записаны координаты троих одноклассников Валерия Торопова – жены дипломата, в данный момент шляющейся по светским раутам и бутикам не то в Швеции, не то в Швейцарии, морского волка со смешной фамилией, бороздящего на своем ракетном крейсере просторы Мирового океана, и офицера спецслужб, благополучно пребывающего в Москве, но столь же бесполезного для Дмитрия Ивановича, как если бы обитал на обратной стороне Луны.

Сердечно поблагодарив и пожав компьютерщику руку, он неторопливо направился к своему кабинету. В коридоре ему опять попался томящийся от безделья Хомут с чудовищными синяками под обоими глазами. Оглянувшись и убедившись, что компьютерщик уже скрылся за углом и не может его видеть, Дмитрий Иванович крепко ухватил Хомута за рукав и молча поволок за собой. Хомут не сопротивлялся, поскольку работал под началом Кривошеина не первый год и смекнул, что шеф ведет себя подобным образом явно неспроста. Кроме того, упираться было небезопасно: при желании субтильный с виду Кривошеин мог играючи зашвырнуть тяжелого Хомута на крышу или, выбросив в окно, попасть им в окно дома напротив.

Дмитрий Иванович втолкнул Хомута в кабинет и плотно закрыл дверь.

– Прямо сейчас, – отрывисто заговорил он, – бери с собой Павлоида. Идите к системному менеджеру…

– Это к Сереге?

– Не перебивать! – вполголоса рявкнул Кривошеин. – Да, к Лисовскому. Тихо, не привлекая к себе внимания, выводите его из здания, грузите в машину и везете за город. И чтобы я его больше не видел. Ни я и никто другой. Вопросы есть?

– Есть, – честно признался Хомут. – Совсем? Наглухо?

– Совсем, – сказал Дмитрий Иванович. – Наглухо. Без разговоров. И чтобы в машине было чисто. Еще вопросы? Нет вопросов? Тогда пошел. И живо, живо! Каждая секунда на счету!

…Начальник службы безопасности Кривошеин был прав, когда поторапливал неповоротливого Хомута. Расставшись с ним, системный менеджер Сергей Лисовский направился в тесную, сплошь заставленную аппаратурой каморку под лестницей, которую именовал своим кабинетом. По дороге он размышлял над только что состоявшимся разговором. В отличие от Хомута и подавляющего большинства его коллег, программист Лисовский думал быстро и конструктивно, и сделанные им на основании размышлений выводы, как правило, оказывались верными.

Он в общих чертах представлял, о чем идет речь. На днях состоялась неудачная попытка покушения на Большого Босса. Преступника удалось сфотографировать – именно над этой фотографией Сергей колдовал по поручению Кривошеина, и именно ее Дмитрий Иванович хотел сличить с изображением, полученным в результате обработки на компьютере детской фотографии человека, которого он подозревал в причастности к покушению на Вронского.

Теперь Кривошеин заподозрил, что накануне Кришна работал как раз с той самой фотографией, которую ему не удалось достать. Лисовский, подписывавший свои электронные послания ником «Лис», догадывался, как работает служба безопасности холдинга в случаях, когда речь идет об угрозе жизни хозяина. Это означало, что в опасности теперь находится и Кришна – безобидный, никому не причиняющий вреда, давно оставивший стезю активного хакерства компьютерный гений, светлая голова, человек не от мира сего и один из настоящих друзей и учителей Лиса.

Кришну подставил он, и ему же надлежало вывести его из-под удара. Начав говорить, не дать Кривошеину адрес Кришны Лис уже не мог: Дмитрий Иванович его бы не понял. Начальники службы безопасности обычно раздражаются из-за подобного непонимания, и Сергей Лисовский вовсе не горел желанием испытать на собственной шкуре способы, коими эти люди добиваются полной ясности.

Ложный адрес тоже не годился: съездив туда и убедившись, что его провели, Кривошеин мог прибегнуть к крутым мерам в отношении самого Сергея. Терять непыльную, высокооплачиваемую работу и подаваться в бега не хотелось; кроме того, Лис вовсе не был уверен в своей способности долго бегать от полковника внешней разведки.

Выход оставался только один, и, очутившись на своем рабочем месте, Сергей немедленно к нему прибег: вышел в сеть и настучал на клавиатуре коротенькое, состоящее всего из одного слова, послание Кришне. Он успел отправить письмо и даже удалить его из памяти компьютера, прежде чем за спиной у него без стука отворилась дверь, и знакомый голос бодро произнес:

– Здорово, Серый! Все штаны просиживаешь?

Лис обернулся. В дверях, светя из-под темных очков гигантскими фонарями, стоял охранник по кличке Хомут. Хомут протянул похожую на совковую лопату ладонь, и Лису ничего не оставалось, как ее пожать. Это, как обычно, оказалось больно: простодушный Хомут опять не упустил случая продемонстрировать свое и без того никем здесь не оспариваемое превосходство в грубой физической силе.

– Слушай, Серега, – не дав ему вставить слово, заговорил Хомут, – у меня к тебе дело на миллион. Тут один хмырь предлагает недорогой ноут, так, может, ты глянешь одним глазком?

– Насколько недорогой? – поинтересовался Лис. Ему, было, померещилось черт знает что, но сообщение Хомута его немного успокоило.

Хомут назвал цену. Сергей недоверчиво хмыкнул.

– За такие деньги это либо металлолом, либо краденое, – честно предупредил он.

– Так вот я же и говорю: глянь, – не отставал Хомут. – А то ведь знаешь, как оно бывает: мало того, что краденое, так еще и металлолом.

Вопрос о происхождении предлагаемого Хомуту неким хмырем ноутбука, таким образом, отпал сам собой. Как обычно в таких случаях Сергею стало интересно, в чем заключается принципиальное отличие сотрудника любой, какую ни возьми, силовой структуры от бандита из темной подворотни. Впрочем, его это не касалось; о чем он страстно мечтал в данный момент, так это поскорее избавиться от Хомута.

– Ну, неси, гляну, – сказал он.

– Не, – отрицательно качнул тяжелой башкой Хомут, – так не пойдет. Этот фраер свою цацку из рук не выпускает – боится, чудила, что я его кину. Айда, он прямо перед воротами в машине сидит. Заодно свежего воздуха глотнешь, а то накурил здесь, хоть топор вешай!

– Слушай, я занят, – попытался воспротивиться Сергей.

– Да ладно тебе, это же две минуты! – заныл Хомут. – Ну, что тебе стоит?

Уходить он явно не собирался, и, если Лис действительно хотел от него отделаться, следовало покориться неизбежности. Вздохнув, он встал и вслед за радостно бормочущим Хомутом вышел из кабинета.

Машина, о которой говорил Хомут, оказалась черным внедорожником «мерседес», неотличимым от тех, на которых обычно разъезжала охрана Вронского. Хомут распахнул перед Сергеем заднюю дверь, и он заглянул в салон.

Вместо ожидаемого хмыря, он же фраер, и его ноутбука Лис с удивлением увидел сидящего за рулем охранника Павла Денищука по кличке Падлоид. Ощутив толчок в поясницу, он машинально влез в салон. Хомут забрался следом, заставив его потесниться, и захлопнул дверцу. Падлоид завел двигатель, и машина плавно тронулась с места.

– Вы чего, ребята? – заволновался Лис.

– Все нормально, Серый, – успокоил его Хомут. – Расслабься и получай удовольствие.

Дмитрий Иванович из окна своего кабинета проводил долгим взглядом удаляющийся «мерседес». Он был уверен, что больше никогда не увидит системного менеджера: и Хомуту, и Падлоиду уже случалось устраивать по его приказу бесследные исчезновения, и оба могли считаться по этой части если не признанными мастерами, то, как минимум, неплохими, добросовестными ремесленниками.

Когда машина скрылась из вида, он вызвал к себе Серго, отдал необходимые распоряжения, а потом открыл сейф и, вынув оттуда, вложил в наплечную кобуру заряженный пистолет.

Федор Филиппович ушел, оставив Глеба в слегка расстроенных чувствах. Сумятица в испытываемых агентом по кличке Слепой ощущениях была вызвана как минимум двумя причинами: во-первых, генерал казался явно недовольным тем, как продвигалось дело, а во-вторых, Глеб его обманул, утаив жизненно важную информацию, и до сих пор не знал, правильно ли поступил, сделав это.

Не знал он и того, зачем, собственно, скрыл от Федора Филипповича свою находку.

То есть при поверхностном рассмотрении дело представлялось достаточно простым. Если бы Глеб рассказал генералу, какая бомба все эти годы лежала, почти ничем не прикрытая, на виду у всех, тот, возможно, похвалил бы его за дотошность и проницательность, а потом приказал бросить чепуху и вернуться к выполнению задания. А сам, еще раз самолично все проверив и убедившись в правоте Сиверова, дал бы делу законный ход, то есть ознакомил бы с его выводами высшие чины милиции и прокуратуры, после чего московским педофилам осталось бы, как и прежде, бояться только закона да мести разгневанных надругательством над их чадами родителей – то есть вещей, которые обычно мало кого останавливают, коль скоро речь идет об удовлетворении прихотей.

По всему выходило, что Глеб промолчал лишь затем, чтобы спасти кровавого маньяка от справедливого возмездия. Непонятно было другое: зачем ему это понадобилось?

Будучи не в силах вразумительно ответить на этот вопрос, Глеб выбросил его из головы: что сделано, то сделано. Ничего не изменится, если он доложит обо всем Федору Филипповичу завтра или, скажем, через неделю. За это время с лица земли может исчезнуть еще кто-нибудь из тех, кому девушка в восемнадцать лет кажется основательно перезрелой, но что с того? Кто-то заходит помочиться в трансформаторную будку, на дверях которой русским языком написано: «Не влезай – убьет!», кто-то бегает через дорогу в неположенном месте, потому что так быстрее и удобнее добираться от дома до табачного киоска, а кто-то играет с судьбой в русскую рулетку на свой собственный лад, выбирая из всех существующих разновидностей секса именно ту, за которую ему могут свернуть шею. И кто виноват в том, что человека, упорно лезущего на рожон, в конце концов убивает током, давит грузовиком или в один прекрасный вечер в гости к нему заглядывает охотник на педофилов?

Кто угодно, только не Глеб Сиверов.

Проводив генерала, Глеб позвонил домой и немного поболтал с Ириной. Как всегда, когда он звонил из своих частых «командировок», голос у жены был бодрый и жизнерадостный – пожалуй, чуточку чересчур жизнерадостный для того, чтобы ее отменное настроение можно было принять за чистую монету. Глеб и не принимал, но и вдаваться в подробности считал излишним: изменить что-либо все равно не представлялось возможным, и вряд ли было бы лучше, если бы Ирина рыдала в трубку, жаловалась на одиночество и донимала его расспросами. Она многое знала и о многом догадывалась, и то, что эта женщина все еще оставалась рядом, служило лучшим подтверждением ее любви – подтверждением, в котором Глеб порой очень нуждался. Однажды он как бы невзначай обмолвился, что уже давно расстался с прежней профессией платного ликвидатора, и она поверила – ну, или сделала вид, что поверила. Больше они этой темы не касались; считалось, что Глеб, хоть и продолжает работать на генерала Потапчука, но уже в ином, официальном, законном, чуть ли не почетном, а главное, практически исключающем угрозу жизни и здоровью статусе.

Кладя трубку, Сиверов подумал, что, если отбросить пустопорожнюю болтовню и заведомую ложь, их пятиминутный разговор легко уложился бы в пару коротких фраз. Она сообщила, что жива, здорова и соскучилась, он поведал о себе то же самое – вот и все, в сущности, что они могли сказать и сказали друг другу, остальное просто не имело значения.

Чтобы вернуться в рабочую колею, он сварил себе еще кофе и закурил новую сигарету. При этом обнаружилось, что пепельницу давно следовало бы вытряхнуть, что и было без отлагательств проделано. За окном уже стемнело; почти полная луна, взгромоздившись на крышу соседнего дома, нескромно заглядывала в мансарду через неплотно прикрытые планки жалюзи. Глеб повернул ручку, поставив планки вертикально, и инопланетяне, чьими базами, если верить некоторым источникам, густо застроена поверхность Луны, остались с носом.

Перелив кофе в выбранную наугад большую чашку, он вернулся за компьютер. Прикосновение к клавише оживило спящий экран. Глеб глотнул кофе и принялся заново, уже в который раз, просматривать краткое изложение обстоятельств, при которых в разное время и в разных местах погибали столичные педофилы.

Поскольку он уже ничего не искал в этих написанных дубовым казенным языком документах, а лишь напоследок проверял себя, работа не отняла много времени. Представленных на его рассмотрение дел было около полутора десятков. И в целых пяти из них, то есть в доброй трети, так или иначе фигурировал один и тот же человек.

Он присутствовал при том, как заблеванные санитары снимали с окровавленного березового кола бывшего прапорщика Панарина. Он стоял над телом только что вынутого из петли ресторанного лабуха, в прошлом – учителя музыки Серебрякова и спускался в закопченую вентильную камеру, чтобы взглянуть на обугленные останки программиста Нагибина. За ним же числились так до сих пор и не раскрытые дела об убийствах дворника Рахматуллина и сотрудника фирмы, занимавшейся продажей и установкой спутниковых телевизионных антенн, Павла Глотова. Дела эти по всем признакам представляли собой стопроцентные «глухари» и, видимо, именно по этой причине были повешены на молодого следователя прокуратуры Андрея Николаевича Кузнецова – кому же, если не молодежи, портить показатели и получать за это взыскания?

Глеб Сиверов прожил достаточно долгую и насыщенную событиями жизнь, но до сих пор так и не выработал однозначного отношения к такому явлению природы, как совпадение. Мнение старших и более опытных товарищей тоже не помогало решить этот вопрос: одни утверждали, что совпадений не бывает вообще, другие, наоборот, верили, что вся история человечества, не говоря уже о жизни отдельно взятого человека, представляет собой сплошной ряд случайных, порой самых невероятных совпадений. Федор Филиппович в этом вопросе сплошь и рядом противоречил самому себе, становясь, в зависимости от обстоятельств, на ту точку зрения, которая в данный момент представлялась наиболее удобной и полезной для дела. А Глеб в тех редких случаях, когда приходилось принимать участие в обсуждении этой скользкой темы, любил повторять цитату из какой-то книги – какой именно и какого автора, он уже забыл. Помнилось только, что повествование там велось от лица главного героя, который говорил: «Совпадения напоминают резину: когда их слишком сильно натягиваешь, они лопаются».

Так вот, присутствие имени вполне заурядного следователя районной прокуратуры в материалах целых пяти из полутора десятков отобранных для Глеба уголовных дел могло быть результатом простого совпадения. Но если так, это совпадение натянулось уже достаточно сильно для того, чтобы вот-вот лопнуть.

Глеб хлебнул остывшего кофе, закурил еще одну сигарету и откинулся на спинку кресла. Существовала масса способов разузнать, что из себя представляет и чем дышит следователь прокуратуры Андрей Николаевич Кузнецов: расспросить коллег и соседей, установить за ним наблюдение, тайком наведаться в его квартиру… Но времени на все это у Глеба Сиверова явно не хватало; к тому же, ему казалось, что он знает куда более простой и надежный способ узнать, тот это человек, который ему нужен, или не тот.

Зажав дымящуюся сигарету в уголке рта и сощурив один глаз, он опустил руки на клавиатуру. Клавиши мягко застрекотали под его пальцами. Глебу было далеко до Кришны и прочих акул виртуального пространства, но и он кое-чего стоил в этом деле. Кроме того, ему были известны некоторые электронные адреса, пароли и коды доступа, за которые любой хакер без раздумий отдал бы правую руку – если не свою собственную, то хотя бы чужую.

Соваться в базу данных районной прокуратуры, где служил Кузнецов, он не стал, поскольку не испытывал уверенности в том, что такая база существует. Еще меньше надежды было найти в ней электронную версию личного дела следователя, которое, скорее всего, по старинке хранилось в картонной папке в сейфе отдела кадров. К тому же, пришедший ему на ум способ узнать правду был намного проще и экономичнее.

Из предосторожности Глеб двинулся кружным путем, для начала, как непробиваемым щитом, прикрывшись электронным адресом генерала Потапчука. Это требовало определенных навыков, но парочка взятых у Кришны уроков давно обогатила Глеба Сиверова умением проделывать и не такие фокусы. Щит и впрямь был надежный: жертва затеянного Слепым компьютерного взлома, даже если установит координаты взломщика, будет долго думать, кому бы пожаловаться на генерала ФСБ, а потом просто махнет рукой, решив не связываться во избежание возможных неприятностей. Электронных ищеек Лубянки сбить со следа сложнее, но это не беда: узнав, что за хакер похозяйничал от его имени в чужой базе данных, Федор Филиппович сделает Глебу очередное ворчливое внушение, но дальше этого дело не пойдет.

Вскоре на мониторе появилась хранящаяся в закрытой базе данных ГИБДД учетная карточка водителя, включавшая, помимо копии его удостоверения, сведения о месте работы, наложенных ранее административных взысканиях и некоторые другие личные данные. Глядя на нее, Глеб выдвинул ящик стола, достал моток липкой ленты и с треском оторвал от него кусок. Распечатанное Кришной изображение виртуально состаренного до тридцати лет школьника Валерия Торопова закрыло часть экрана правее фотографии на водительском удостоверении следователя Кузнецова. Левее этой фотографии Глеб прилепил распечатку, на которой был изображен избавленный от усов, фуражки и очков «артиллерист», замеченный группой наружного наблюдения около серой «девятки».

Он взял из пачки сигарету, попытался сунуть ее в зубы и с некоторым удивлением обнаружил там погасший окурок. Клавиатура была густо припорошена пеплом, сорвавшийся с кончика истлевшей до самого фильтра сигареты уголек прожег в коврике для мыши сквозную дыру и попортил крышку стола. Глеб вернул сигарету в пачку, сунул окурок в пепельницу, сдул, приподняв клавиатуру, невесомый пепел и с досадой потер кончиком пальца черное пятно на столе. Пятно никуда не делось; ему предстояло остаться тут надолго безмолвным напоминанием о пагубных последствиях вредных привычек.

Некоторое время Глеб разглядывал красовавшуюся на мониторе фотовыставку. Потом спохватился, оторвал бумажные распечатки, на всякий случай скопировал файл Кузнецова из базы данных ГИБДД и поэтапно, по возможности заметая следы своего присутствия, покинул глобальную сеть.

– Ай да парень, – пробормотал он, выключая компьютер, – ай да сукин сын!

Когда Кришна проснулся, в крошечные щели между планками всегда закрытых жалюзи пробивались последние лучи заката. Они ложились косыми медно-красными полосками и пятнами на захламленный пол и придавали царящему в квартире сумраку приятный, теплый оттенок, достоверно передать который на холсте удается очень немногим по-настоящему хорошим художникам.

Поскольку торопиться, как обычно, было некуда, Кришна еще немного повалялся в постели, лениво прокручивая в уме список предстоящих дел. Список этот не отличался ни законченностью, ни последовательностью, ни, боже сохрани, строгой неизменностью распечатанного на лазерном принтере, скрепленного печатями и подписями начальства распорядка рабочего дня. Все до единого пункты этого списка можно было выполнять, а можно и не выполнять; по ходу дела некоторые из этих пунктов могли выпасть сами собой, а на их месте, тоже сами собой, могли появиться (а могли и не появиться) какие-то другие. В свое время Кришне пришлось потратить немало усилий, чтобы устроиться в жизни так, как ему хотелось. Какое-то время пришлось пожить впроголодь, пройтись по узкой грани между тюрьмой и могилой, но зато теперь он ни от кого не зависел, никому не был должен и ни к чему не стремился, кроме того, чтобы все оставалось так, как есть.

Возможно, в результате своих ленивых, неторопливых размышлений он снова заснул бы и проспал до полуночи, а то и до завтрашнего утра, но тут выяснилось, что в списке дел на сегодняшний вечер есть-таки одно неотложное: выпитое перед сном пиво настойчиво просилось на волю, и, сколько Кришна ни уговаривал его потерпеть, достигнуть компромисса с собственным мочевым пузырем так и не удалось.

Кряхтя и почесываясь, он сел на развороченной постели, сунул худые безволосые ноги в растоптанные туристские ботинки, которые заменяли ему домашние тапочки, встал и, хлопая задниками, волоча по замусоренному полу не завязанные шнурки, побрел в туалет. Свет он включать не стал, поскольку давно научился передвигаться среди царящего в квартире разгрома вслепую, как летучая мышь. То, что постороннему человеку могло показаться (и в ста процентах случаев казалось) полным хаосом, для Кришны было порядком – тем, который его целиком и полностью устраивал. Он знал, где что лежит, и мог, не глядя, просто протянув руку, безошибочно извлечь из беспорядочной мешанины предметов, неровным слоем покрывающей пол, стены и, казалось, даже потолок, именно то, в чем нуждался, будь то банка пива или носок нужной расцветки.

В туалете, на приколоченной к стене рядом с дверью полочке, лежали дежурная пачка сигарет и зажигалка. По ходу своего важного и неотложного дела Кришна машинально закурил, как всегда, не успев подумать, хочется ему этого на самом деле или нет. Табачный дым резанул гортань и ударил в голову, прогнав остатки сна; Кришна понял, что выспался, и, как был, в одних трусах, побрел на кухню варить кофе.

Пока закипала вода, он успел сходить в комнату и натянуть камуфляжные штаны и вылинявшую красную майку. На майке был намалеван преображенный стараниями кого-то из коллег Кришны сказочный зверь Чебурашка. В отличие от своего прототипа, данный персонаж имел злобную, истинно зверскую физиономию, щеголял в лихо сдвинутом набекрень берете с пятиконечной звездочкой и держал поперек живота автомат Калашникова, да не какой попало, а прошедший проверку временем, войнами, революциями и государственными переворотами АК-47, удостоенный чести красоваться на гербе одной не шибко спокойной и благополучной державы. Надпись под изображением на майке гласила: «Че Бурашка».

(Как-то раз, бродя по сети в поисках чего-нибудь интересного, Кришна заглянул на новостной сайт, где было помещено сообщение о том, что писатель, придумавший Чебурашку, очень сердит на компьютерных хулиганов, обезобразивших и в таком непотребном виде выставивших на всеобщее обозрение принесший ему широкую известность персонаж. Он вроде бы даже грозился подать в суд; «Ты их сначала найди», – помнится, подумал тогда Кришна, почесывая впалую грудь под майкой со скандальным изображением гибрида забавного сказочного зверька и пламенного латиноамериканского революционера. Претензии известного детского писателя казались ему хоть и вполне обоснованными, но, мягко говоря, бесперспективными. В век бурного развития информационных технологий становится все труднее следить за соблюдением написанных сто лет назад законов об авторском праве. Да и потом, на что тут жаловаться? Ведь господь бог (или, если по Дарвину, эволюция) не подает же на известного детского писателя в суд за то, во что он превратил, скажем, крокодила! Сотни миллионов лет рептилия жила себе спокойно в своем натуральном, первозданном виде, а потом явился некто, обрядил ее в пиджак и рубашку с галстуком (без штанов, заметьте), нахлобучил на голову котелок, дал в лапы тросточку, нацепил на нос очки, установил в вертикальное положение и заставил проделывать всякие противоестественные штуки – играть на гармошке, например, а еще курить трубку и читать газеты. И, что характерно, ни копейки отчислений автору, сиречь господу богу. Или хотя бы эволюции, если бога упомянутый некто не боится по причине атеизма. А бог – он ведь все видит. Ну, допустим, до разбирательства в Басманном суде он опускаться не станет, у него свой суд имеется, покруче Басманного, но есть ведь и другие способы! А может, Че Бурашка – это как раз и есть один из таких способов сравнять счет, не дожидаясь Страшного Суда? Чтобы, когда вострубят архангельские трубы, не отвлекаться на мелочи…)

Майка с изображением свирепого Че Бурашки, камуфляжные штаны, размалеванный под немецкий танк холодильник и даже повешенный на стену ржавый автомат (который Кришна именовал не иначе как «мой машиненпистоль») вовсе не являлись признаками воинственности. Напротив, более миролюбивого человека, чем Кришна, было не найти; даже намалеванный на жалюзи «пацифик» вовсе не означал его принадлежности к движению пацифистов, которые не упускают-таки случая хорошенько подраться и пустить кому-нибудь юшку, отстаивая свои мирные убеждения. Широкие пятнистые штаны Кришна находил удобными, а все остальное, от «Бурашки» до автомата, характеризовал всеобъемлющим словечком «прикольно».

(Свой «машиненпистоль», как и пробитую осколком русскую солдатскую каску, Кришна добыл собственноручно в те далекие времена, когда еще позволял приятелям время от времени вытащить себя из квартиры и увлечь куда-нибудь «на лоно» – поесть шашлыков, попить водочки, поорать песни под расстроенную гитару, проплыть по реке на связанном из чего попало плоту или, скажем, порыться в земле на местах кровопролитных сражений Второй Мировой. Потом Сеня Паровоз, некогда уже потерявший три пальца на правой руке при попытке извлечь из ржавой ручной гранаты не менее ржавый запал и ничему при этом не научившийся, довел дело до логического завершения, не разминувшись с авиабомбой, которая терпеливо ждала его долгих шестьдесят лет, лежа под полутораметровым слоем суглинка. Присутствовавший при этом Витя Зернов по кличке Оберст пошел наперекор здравому смыслу и на себе дотащил окровавленный, истерзанный труп до ближайшей сельской амбулатории, сам едва не откинув копыта от нечеловеческих усилий и ужаса. Результатом этого благородного и бессмысленного, как все проявления благородства, поступка стало задержание и обыск. Оберста закрыли на три года за незаконное хранение оружия; компания распалась, а когда собралась снова, Кришна уже успел окончательно охладеть к активному отдыху на свежем воздухе. Как напоминание о тех временах у него остались только каска, «машиненпистоль» без затвора да погребенная под грудой хлама в углу немецкая «колотушка» на длинной деревянной ручке. Глеб Сиверов, которого Кришна знал как Федора, помог ему выправить официальную справку о полной непригодности автомата к использованию по прямому назначению раньше, чем этот сувенир попался на глаза участковому. На гранату справки не было: о ней просто никто не знал, и у Кришны хватило ума не вешать ее на стенку. Он давно собирался выкинуть ее вон, но до ближайшего водоема было далековато, в унитаз она не пролазила, а поднести сюрприз какому-нибудь бомжу или, того хуже, дворовым ребятишкам, бросив ее в мусорный контейнер, было бы, мягко говоря, некрасиво.)

В отличие от окна комнаты, которое всегда было наглухо закрыто опущенными жалюзи, окно кухни было вообще ничем не занавешено, и выглядывающий из-за крыши соседнего дома краешек малинового шара беспрепятственно заливал шестиметровое помещение своим похожим на слегка разбавленный водой вишневый сироп светом. Поглядывая на закат, Кришна выключил конфорку и закурил новую сигарету. Он не любил, когда кофейная гуща попадала в рот, а ситечка, чтобы процедить любимый напиток, в его хозяйстве отродясь не водилось. Поэтому ему всякий раз приходилось ждать, пока гуща осядет, а этот процесс требовал времени.

Чтобы не терять упомянутое время даром, Кришна прогулялся к холодильнику и обнаружил, что никаких продуктов, кроме двух бутылок пива, в доме не осталось. Без еды он еще как-то мог обойтись, но ночь предстояла длинная, и, зная свои привычки, Кришна мог с большой долей уверенности предположить, что до утра этого несчастного литра ему не хватит даже при самой жесткой экономии. Экономить он не любил еще больше, чем жевать кофейную гущу, а значит, надо было идти в магазин.

Пока он зашнуровывал ботинки, натягивал ветровку и искал куда-то запропастившийся бумажник, кофе на плите отстоялся, а солнце окончательно ушло за соседнюю пятиэтажку. В сгустившихся сумерках Кришна выпил первую в этот вечер чашку напитка, густотой, цветом и даже вкусом напоминавшего слегка разбавленный бензином гудрон, проверил, на месте ли деньги, сигареты и ключи от квартиры, и отправился за покупками.

Работал он посредством удаленного доступа, выполняя заказы различных фирм и частных лиц, нуждавшихся в услугах знающего программиста. Хлеб свой насущный Кришна добывал, не перенапрягаясь, без пота, по принципу: «Работать, чтобы жить, а не жить, чтобы работать»; слегка поднатужившись, он мог бы зарабатывать намного больше, но ему хватало того, что он имел. А раз так, зачем надрываться?

Стоявший во дворе черный внедорожник «мерседес» проводил его до самого магазина, но задумавшийся о программе, которую сейчас писал, Кришна не заметил этого эскорта. На выходе из магазина он столкнулся с соседом, который иногда забегал к нему выпить пивка, и не только, а потом возвращался к жене, в качестве оправдания держа перед собой без необходимости позаимствованный у Кришны молоток или дрель. Сосед сделал предложение, от которого Кришна не стал отказываться на том основании, что работа – не волк. Вечерок выдался погожий, мягкий и теплый, и они славно посидели за столиком уличного кафе, потягивая пиво, болтая о пустяках и любуясь тем, как в сумраке мелькают обнаженные ножки гуляющих под восходящей луной девушек.

По пути домой Кришну снова сопровождал черный «мерседес», и Кришна снова его не заметил. За рулем машины сидел сохраняющий профессиональную невозмутимость Серго. Ему было легко оставаться спокойным: в полном соответствии с поговоркой: «Солдат спит, а служба идет», он никуда не спешил, мысленно подсчитывая сверхурочные, которые получит за эту непыльную работенку. В отличие от него, сидевший справа от водителя Дмитрий Иванович Кривошеин внутренне буквально трясся от нетерпения, но внешне это никак не проявлялось.

Выгрузив в холодильник пиво и продукты, Кришна прихватил оттуда бутылку холодненького, присовокупил к ней пакетик орешков, на ощупь пробрался к своему рабочему месту, щелкнул переключателем настольной лампы и наконец-то включил компьютер.

– Соскучился, детка? – спросил он у жужжащего и моргающего цветными лампочками жестяного ящика без боковых стенок.

Пока компьютер загружался, Кришна откупорил бутылку, сделал пару глотков и надорвал хрустящую упаковку с арахисом. Жуя орешки, он наугад протянул руку и безошибочно извлек из разбросанного по столу хлама аптекарскую резинку, которой сноровисто стянул в «конский хвост» свои длинные густые волосы. Его худое лицо обрамляли мягкая русая бородка и усы; из этой растительности, как обычно, торчала дымящаяся сигарета: Кришна был из тех уникумов, которые ухитряются есть, пить и курить одновременно, не испытывая при этом ни малейших неудобств.

Подключение к сети произошло автоматически: Кришна не любил лишних телодвижений и пользовался безлимитным тарифом с неограниченным трафиком. Оказалось, что, пока он спал, ходил в магазин, пил пиво и обсуждал с соседом прелести проходящих мимо девиц, на его адрес поступило целых три сообщения – не так уж мало для человека, который ни разу в жизни не заглядывал на сайты социальных сетей типа «Одноклассников».

Первое сообщение пришло от заказчика, который сдержанно интересовался, когда, наконец, получит долгожданную программу.

– Ты меня еще поторопи, – пробормотал Кришна, хлебнул пива и, не желая без необходимости плевать в колодец, проявил уважение к клиенту, небрежно, одним пальцем настучав ответное послание: «Скоро».

Второе письмо пришло с незнакомого адреса, носило явно рекламный характер и содержало ссылку, пойдя по которой, Кришна, если верить отправителю, мог получить весьма заманчивое коммерческое предложение. Кришна хмыкнул, удаляя сообщение: он уже давненько не получал заряженного вирусами спама, и только врожденное миролюбие помешало ему сию же минуту воздать наглецам по заслугам, отправив ответный подарочек, который превратил бы их операционную систему в дымящиеся руины.

Третье сообщение пришло от Лиса. Лис был свой парень и неплохой программист, хотя ему еще многому предстояло научиться, прежде чем вести с Кришной профессиональный диалог на равных, а не снизу вверх, как теперь. Кришна припомнил, что днем, перед тем как улечься спать, уже общался с Лисом в сети: тот интересовался программой, по поводу которой накануне приходил Федор. Кришна сбросил ему ссылку на сайт, откуда можно было бесплатно скачать искомое программное обеспечение, и теперь, обнаружив письмо от Лиса, решил, что оно содержит либо благодарность, либо какие-то вопросы по поводу все той же программы.

– Ну, что там у тебя еще? – проворчал Кришна, глотнув пива и бросив в рот пару орешков. – Не скачивается, что ли?

Письмо от Лиса было коротким, всего из одного слова, и слово это было: «Линяй».

Кришна откинулся на спинку кресла и рассеянно глотнул пива. Его недоумение было недолгим: пока сознание терялось в нелепых догадках, подсознание с умопомрачительной скоростью обработало имеющуюся информацию и в два счета выдало окончательный ответ.

Без сомнения, дело было в этой чертовой программе, из-за которой все вдруг словно сошли с ума.

Федор являлся единственным человеком на планете, которому Кришна был хоть чем-то обязан. А поскольку ценой этого обязательства была спасенная жизнь, Кришна полагал свой долг неоплатным и охотно выпрыгнул бы в окно, вздумай Федор его об этом попросить. Разумеется, Федору как разумному, цивилизованному человеку просто не могло прийти в голову что-либо в этом роде, и просьбы, с которыми он изредка обращался к Кришне, с точки зрения профессионального программиста и опытного, хотя и давно ушедшего в завязку хакера, были пустяковыми.

Вчерашнее дело ничем не отличалось от всех прочих. Правда, Федор предупредил, что болтовня на эту тему может оказаться вредной для здоровья. Кришна отнесся к предупреждению с полной серьезностью, но он не подозревал, что вскользь оброненное в профессиональном разговоре с коллегой упоминание: дескать, программа будь здоров, сам вчера пользовался, и клиент остался доволен, – может расцениваться как болтовня.

Однако по всему выходило, что может.

Лис работал системным менеджером в какой-то крупной фирме, и… и что, собственно? Что там у него произошло в связи с этой дурацкой программой, из-за чего он отправил Кришне это короткое и исчерпывающее: «Линяй»?

Кришна снова посмотрел на экран. Письмо было отправлено в семнадцать сорок восемь – то есть около четырех с половиной часов назад. Времени утекло непозволительно много, и, стало быть, ему следовало немедленно принять решение: поступить с письмом Лиса так же, как с предыдущим, то есть удалить его к черту и забыть, или внять доброму совету и уносить ноги от греха подальше.

Он машинально потянулся к клавиатуре, но тут же одумался: не факт, что Лис, как и он, прямо сейчас сидит в интернете.

К счастью, Лис являлся одним из немногих, с кем Кришна изредка контактировал непосредственно, во плоти, и его телефонный номер хранился в памяти мобильника Кришны. Немедленно предпринятая попытка дозвониться до Лиса ни к чему не привела: его телефон находился вне зоны доступа. Извлеченная из него SIM-карта уже более трех часов лежала вместе с Лисом в неглубокой могиле, вырытой в придорожном лесочке в двадцати километрах от МКАД, а сам аппарат перекочевал в карман пиджака нечистого на руку Падлоида.

Кришна всего этого, разумеется, не знал, но на фоне недоступности Лиса полученное от него сообщение приобретало все более зловещий смысл. Правильное решение пришло само собой; Кришна взялся за мышь, намереваясь выйти в главное меню и выключить компьютер, и тут из прихожей донеслись странные звуки: едва слышный глухой хлопок, короткий металлический лязг, деликатный, прямо-таки вороватый треск дерева, а вслед за ним – неторопливые, уверенные шаги как минимум двух человек.

Кришна попытался встать, но было поздно: от дверей прямо ему в лицо глянуло обведенное толстым кружком сизого металла черное отверстие пистолетного глушителя.

– Сидеть, – приказал негромкий, но очень властный голос, и Кришна сел.

Отсутствие воинственных наклонностей не всегда означает, что человек является трусом, впадающим в панику при виде чьего-то кулака у себя под носом. Находясь под дулом пистолета, Кришна не утратил способности соображать и сразу понял: все, ему крышка. Случилось именно то, о чем предупреждал его Федор: за ним пришли, и шутить с ним тут явно никто не собирался. Способ, которым незнакомцы проникли в квартиру, и надетый на ствол пистолета глушитель говорили о серьезности их намерений яснее всяких слов. Глушитель – вещь сугубо утилитарная, предназначенная не для того, чтобы кого-то пугать (для этого вполне достаточно самого пистолета), а для того, чтобы гасить звук выстрела.

Незнакомцы вошли в комнату, переступая через разбросанные вещи. Первым шел невысокий человек лет пятидесяти – сухопарый, подтянутый, как кадровый военный, с пистолетом в обтянутой черной кожаной перчаткой руке. На нем, как и на его спутнике, был темный деловой костюм с белой рубашкой и галстуком. Спутник был намного моложе и крупнее, но первую скрипку в этом дуэте играл, несомненно, пожилой.

Остановившись в метре от сидящего хозяина, они огляделись – старший с явной брезгливостью, а молодой со столь же явным любопытством.

– Ух ты, «шмайссер»! – воскликнул последний, потянувшись к висящему на стене автомату.

– Не лапай, – резко окоротил его старший. – И не «шмайссер» это тебе, а «МП-сорок»! Чему вас только в школе учат, не понимаю…

– «Калашников» разбирать, – обиженно буркнул молодой.

– Приятно встретить специалиста, – глотнув пива, подал голос Кришна. Все явно было решено заранее и без его участия, и он не видел причин, в силу которых следовало бы унижаться перед этой сладкой парочкой, вылизывая языком их обувь. Он допускал, что такие причины могут появиться, но, пока их не было, не собирался торопить события.

– Взаимно, – откликнулся старший. – Приятно видеть человека, сохраняющего самообладание в стрессовой ситуации. Надеюсь, вы так же хорошо соображаете, как и владеете собой, и не станете провоцировать нас на некрасивые поступки. Поверьте, я эксперт не только в области стрелкового оружия, но и по части развязывания языков.

– Если у вас ко мне вопросы, могли бы просто позвонить в дверь, – как обычно, едва ворочая языком, вяло заявил Кришна. – Зачем же в замок-то стрелять?

– Я вот сейчас тебе в башку стрельну, тогда посмотрим, как ты запоешь! – кровожадно пообещал молодой.

Не удостоив его даже взглядом, Кришна хлебнул пива и с сожалением отставил в сторону пустую бутылку. У него было сильнейшее подозрение, что взять из холодильника вторую гости ему не позволят и сами, конечно же, не подадут.

– Время дорого, – сообщил ему старший. – Поэтому приступим. Итак, вопрос: вчера вам довелось поработать с одной фотографией, верно?

– Не припоминаю, – вяло солгал Кришна.

Страшный удар в ухо смел его с вертящегося стула и отшвырнул в угол. Кришна упал, обрушив собой шаткую вавилонскую башню из частично заполненных всевозможным барахлом картонных ящиков.

Старший из гостей шагнул на освободившееся место перед столом и, наклонившись, вгляделся в монитор.

– Линяй, – прочел он вслух. – И отправлено с электронного адреса нашего Сережи. Так я и знал. Что же ты не слинял? – обратился он к Кришне.

– Не успел, – слабо копошась в груде тряпья, картона и бренчащих жестянок, откликнулся тот. – Спал.

– Нормальные люди спят ночью, а в светлое время суток работают, – наставительно произнес старший.

– Норма – понятие относительное, – возразил Кришна.

– Тебе виднее, – согласился старший. – Ты весь такой… относительный. Хотя держишься молодцом. Скажи-ка, а та фотография у тебя в компьютере не сохранилась?

– Нет, – сказал Кришна. Это была чистая правда; скрывать ее не имело смысла, тем более что слова вдруг перестали иметь значение: просунутая между скомканными джинсами и непонятно откуда взявшимся здесь томом Большой Советской энциклопедии рука уже нащупала – как всегда, безошибочно, – гладкую деревянную ручку с похожим на пробку от водочной бутылки жестяным колпачком на конце. – Компьютер – не квартира, его я не захламляю. Не верите – проверьте, машина – вон она, перед вами.

Кряхтя, он поднялся на четвереньки, взялся одной рукой за стремительно распухающее ухо, немного постоял в этой странной позе, а потом выпрямился и встал на одно колено.

– Верю, – сказал старший. – Тогда следующий вопрос…

– Да пошел ты, – невежливо перебил его Кришна и, наконец, поднялся во весь рост, держа на отлете старую, времен Второй Мировой, немецкую ручную гранату, из-за характерной формы прозванную «колотушкой». Жестяной колпачок покатился по полу и остановился, уткнувшись в пустую пачку из-под сигарет; Кришна вытянул из углубления в рукоятке кольцо на шнуре и пропустил в него согнутый крючком палец. – А ну, пошли вон отсюда, гориллы! – разом утратив и свою всегдашнюю вялость, и врожденное миролюбие, металлическим голосом скомандовал он.

Пистолет в руке молодого панически хлопнул четыре раза подряд. Одна пуля угодила прямо в свирепый оскал нарисованного на майке Кришны Че Бурашки, сначала сделав его щербатым, а потом освежив поблекший красный фон свежей кровью. Другая ударила компьютерщика в горло на палец ниже кадыка; третья безобидно щелкнула о стену, выбив из нее фонтанчик известковой пыли, а четвертая, чудом миновав ногу по-прежнему стоящего у стола Дмитрия Ивановича Кривошеина, влетела прямиком в выставленные напоказ внутренности системного блока. Компьютер с треском выбросил из себя сноп голубоватых искр и облако воняющего горелой изоляцией дыма, замолчал и сдох, напоследок мигнув голубым глазом монитора.

Вместе со своей «деткой» умер Кришна. У него еще хватило сил выдернуть кольцо, но на бросок их уже не осталось, и выпавшая из помертвевших пальцев граната, рокоча по полу железными боками, подкатилась почти к самым ногам Кривошеина.

– Ложись! – не своим голосом взвизгнул Серго и рухнул плашмя, накрыв голову скрещенными руками.

Дмитрий Иванович никогда не жаловался на плохую реакцию, но сейчас он почему-то остался стоять, будто его одолел столбняк. Он стоял, глядя на лежащую у самых ног гранату без чеки, и, не испытывая ничего, кроме усталости и досады, думал о том, как, черт возьми, нелепо все получилось.

Потом, когда стало ясно, что граната уже не взорвется, он неторопливо спрятал в карман сделанную веб-камерой фотографию, которую собирался, но так и не успел предъявить для опознания мертвому компьютерщику, и воровато, с удивившей его самого неловкостью покосился на портрет Ганди. Старый индус смотрел на него со стены, как на пустое место. Дмитрий Иванович сердито отвернулся, убрал пистолет в наплечную кобуру и, перешагнув через лежащего носом в замусоренный пол Серго, непривычно сутулясь, усталой походкой направился к выходу из квартиры.

Накануне у него было дежурство, и, вернувшись утром домой, Андрей проспал до самого обеда каменным сном без сновидений. Проснувшись и приняв душ, он обнаружил, что в холодильнике пусто, а следовательно, он не может утолить голод даже таким опостылевшим блюдом, как дежурная яичница с колбасой. Между тем желудок тоже уже проснулся и настойчиво напоминал о себе недовольным бурчанием, похожим на отдаленные раскаты грома. Андрей мысленно призвал его к порядку, но на этот раз победа разума над плотью не состоялась: есть хотелось по-прежнему.

Он натянул джинсы и майку, сунул ноги в кроссовки, а потом, выглянув в окно, потянул с вешалки ветровку с капюшоном: на улице моросил дождик. Судя по всему, был он по-майски теплым, но мокнуть все равно не хотелось.

Ветровка была та самая, в которой он вчера дежурил. Целые сутки париться в пиджаке и галстуке было, мягко говоря, не совсем удобно, и, заступая на дежурство, Андрей одевался по возможности демократично, за что не единожды был по-отечески распекаем прокурором Степаном Кузьмичом.

Рассовав по карманам деньги, сигареты и аккуратно свернутый пакет для покупок, он вышел из квартиры. Магазин располагался на соседней улице, примерно в двух с половиной кварталах от дома, и, пока Андрей ходил туда и обратно, дождь кончился. Из-за туч выглянуло солнце, от мокрого асфальта повалил заметный невооруженным глазом пар; не успевшие просохнуть машины блестели, как новенькие, от тупой раздражительной сонливости, которая неизменно одолевала Андрея после дневного сна, не осталось и следа. Мстительного прораба Солодовникова в пределах прямой видимости по-прежнему не наблюдалось, и это тоже было хорошо – настолько, что Андрей, остановившись у уличного лотка, позволил себе выпить бокал пива.

На отделанной под мрамор крышке высокого столика, за которым следователь Кузнецов предавался этому предосудительному удовольствию, стояли лужи, с промокшего тента капало за шиворот. Бокал, как водится нынче, оказался вовсе не бокалом, а хлипким пластиковым стаканом, все время норовившим прогнуться под рукой и выплеснуть свое содержимое Андрею на одежду, а то и вовсе треснуть. Другой такой же «бокал», игравший, по замыслу местной администрации, роль пепельницы, был почти доверху наполнен мутно-коричневой жижей, в которой плавали разбухшие, отвратительные на вид окурки. Но солнце светило вовсю, трава на газонах молодо зеленела и сверкала миллионами искрящихся капелек, а пиво оказалось холодным, на диво вкусным и отлично примиряло с мелкими несовершенствами мироздания.

Осушив стакан, Андрей не отказал себе в удовольствии деликатно рыгнуть, закурил и, сняв с предусмотрительно приделанного к ножке стола крючка пакет с провизией, неторопливо двинулся восвояси. Он шел, с удовольствием предвкушая свободный, ничем не заполненный вечерок и, с учетом того, что проспал полдня, добрую половину ночи, такую же свободную и решительно ничем не заполненную. Его список дел на сегодня представлял собой девственно чистую страницу. Такое случалось крайне редко и именно поэтому, наверное, было приятно. Разумеется, он мог придумать себе сотню занятий, и некоторые из них наверняка оказались бы важными, более того – необходимыми. Но все это ждало уже давненько и могло подождать еще; ничего придумывать ему не хотелось, стыдиться было некого, и он решил лениться – читать, смотреть телевизор и, быть может, наконец-то собраться с духом и выбить дерьмо из того зловредного монстра, что раз за разом приканчивал его за одним и тем же углом виртуального замка в доставшейся ему вместе с подержанным компьютером игре.

Посмеиваясь над собой, он начал мысленно разрабатывать тактику предстоящего смертельного боя в виртуальном пространстве – разумеется, с учетом допущенных ранее ошибок. Если зайти справа и по стеночке, осторожненько, тогда можно добраться до той ниши, где лежит аптечка. И – резко, из-за угла… Не пойдет. Было уже, все было – и справа, и слева, и по стеночке, и ниша с аптечкой, и резко из-за угла… Попробовать огнемет? И огнемет уже был, и даже лазерная пушка, и ничего эту сволочь не берет – уж больно, гад, здоровенный, земля под ним дрожит, с потолка камни сыплются… Но должен же быть какой-то способ!

Эта мысль неожиданно вернула его к реальности, слегка подпортив настроение. Это точно, подумал он. Способ есть всегда, на то и игра. На что программистам было создавать сложный, запутанный, детально прорисованный мир и населять его всевозможной нечистью, если они не хотели пропустить игрока дальше четвертого поворота на третьем уровне? В игре способ разделаться с монстром существует всегда, и, если игрок его не видит, значит, игрок – баран.

В реальной жизни все немного сложнее. В основном это потому, что здесь задачи перед тобой ставит не программист, целью которого является доставить тебе удовольствие и получить за это деньги, а жизнь, которой на твое удовольствие наплевать с высокой колокольни. А если не жизнь, то ты сам, и тогда уже только от тебя зависит, выполнима поставленная задача или нет. Здесь ты сам решаешь, миру быть или войне, с кем и каким оружием воевать, восстанавливать попранную справедливость или набивать мошну… Сам, все сам. Сам ли?..

Да, в реальной жизни все намного сложнее, но и здесь, если постараться, способ уничтожить монстра можно найти всегда. Ну, или почти всегда. Естественно, если поставить перед собой цель заделаться императором всей планеты, твой великий крестовый поход закончится, вероятнее всего, в палате психиатрической клиники. Но Андрей Кузнецов не ставил перед собой невыполнимых, глобальных задач; его монстры были поскромнее, зато победа над ними обещала принести пользу не только ему лично, но и многим людям, которые даже не догадывались о его существовании.

Он сердито тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Какая-то шедшая навстречу толстая тетка посмотрела на него с тревожным любопытством, будто ожидая, что он вот-вот заговорит сам с собой, залезет на дерево или выкинет еще какой-нибудь непотребный фокус. Андрей ответил ей пустым, непроницаемым, как бетонная стена, взглядом, и тетка, закаменев лицом, глядя прямо перед собой, ускорила шаг.

«Нет, – подумал он, – к черту! Сегодня никаких монстров. И никакого, пропади он пропадом, телевизора с его рекламой и выпусками новостей. Книги, только книги! Всем хорошим во мне я обязан книге. Это Горький, Алексей Максимович. То есть, Алексей Максимович – это Пешков, а Горький у нас – Максим… Но Горького, он же Пешков, мы трогать не будем. А почитаем-ка мы что-нибудь веселенькое, жизнеутверждающее, ни к чему не обязывающее… Джерома почитаем, «Трое в лодке, не считая собаки», или еще что-нибудь в этом же роде. Нет, когда хочется просто посмеяться, лучше Джерома ничего не найдешь. Как они масло в чайник запихивали, как палатку под дождем ставили, а потом консервную банку с ананасами вскрывали – мачтой, с размаху… Про ирландское рагу почитаем, как Монморанси, фокстерьер, им крысу принес для полноты букета… Да, так и сделаем. И чтобы ничего такого, с заумью, с чертовщинкой. Короче, никакого По – он же Эдгар, он же Аллан…»

Он свернул за угол, пересек, прыгая через мелкие прозрачные лужи, внутридворовый проезд и двинулся наискосок через двор к своему подъезду, минуя мокрые песочницы с забытыми совками и игрушечными самосвалами, блестящие после дождя детские горки, лесенки, чахлые саженцы, уже который год не могущие решить, засохнуть им или все-таки приняться, перекладины для выбивания ковров, на которых подтягивались мальчишки, и разновысокие турники, на одном из которых монументальная старуха в пестром ситцевом халате выбивала полосатые домотканые половики – и где, спрашивается, она их откопала? Потом он увидел стоянку перед подъездом и свой бежевый «пассат», тоже до блеска отмытый дождем, и настроение разом упало, потому что рядом с машиной, как давеча на стоянке около прокуратуры, томилась, терпеливо переступая с ноги на ногу, Варечка Наумова.

Из чего следовало, что пресловутая женская гордость, если и существует, надевается, как пальто, когда в этом есть необходимость. А если необходимости нет, женщина порхает налегке – без гордости. А также без стыда, без совести и без малейшего понятия об элементарных приличиях.

Охваченный раздражением пополам с неловкостью из-за того, что между ними произошло (и в гораздо большей степени из-за того, что могло случиться, но не случилось), Андрей чуть было не прошел мимо, сделав вид, что не заметил младшего советника юстиции Наумову. Но в последний момент все-таки взял себя в руки и повернул к стоянке, тем более что, поступи он иначе, она бы его почти наверняка окликнула. А если бы не окликнула, получилось бы еще хуже, потому что – жалко ведь человека, елки-палки!

– Что случилось, Варвара Никитична? – с вежливым удивлением спросил он, на всякий случай сделав вид, что между ними ничего не было (а если и было что-то, то он этого, хоть убей, не помнит).

Тем не менее, что-то было, и он об этом превосходно помнил. Взгляд сам собой, будто намагниченный, скользил по ее стройной фигурке, перебегая с высокой груди на то место, где кончалась форменная юбка, скользя вниз и снова поднимаясь вверх. Андрей поймал себя на том, что вспоминает, как она выглядит без одежды, смутился, разозлился и сфокусировался на ее лице. Намного легче от этого не стало, но он, по крайней мере, перестал напоминать самому себе сексуально озабоченного идиота, который принародно раздевает женщину взглядом.

– Вы знаете, Солодовникова нашли, – сообщила Варечка, смущенно потупив взгляд.

– Что значит – нашли? – изумился Андрей. – Он что, скрывался? Что он опять натворил, этот зодчий?

– Умер, – развеяла его недоумение Варечка. – Точнее, убит.

Без малейшего понуждения со стороны Андрея она пустилась в разъяснения. Оказывается, пока он спал после дежурства, некий пенсионер имярек, проживающий по известному адресу, спустился в подвал по каким-то своим делам – надо полагать, за соленьями, вареньями и прочими маринадами. В подвал ему удалось проникнуть далеко не сразу: какие-то хулиганы заклинили замок, сломав в нем ключ. Взломав дверь, пенсионер имярек обнаружил, что свет в подвале не горит, и даже выключатель со стены куда-то пропал. Будучи человеком предусмотрительным, поименованный гражданин включил принесенный с собой карманный фонарь и беспрепятственно проследовал к своей кладовке, расположенной в дальнем тупике коридора. Здесь он каким-то образом ухитрился споткнуться и опрокинул составленные в углу старые доски, разрозненные лыжи и прочий хлам, который имеет обыкновение скапливаться в подобных местах.

Падая, одна из упомянутых лыж глубоко пробороздила свежую штукатурку. Случайно заметивший это явление пенсионер удивился: еще неделю назад никакой штукатурки тут не было и в помине, а была глухая, голая бетонная стена, сложенная из массивных фундаментных блоков.

Поковыряв штукатурку ногтем (она оказалась уже основательно подсохшей, но отковыривалась достаточно легко), любознательный пенсионер обнаружил под ней кирпичную кладку, тоже довольно свежую. Все это показалось бдительному старперу весьма подозрительным, и дальше все пошло, как по писаному: домоуправление, участковый, милиция, дворник с ломом, а в итоге – прикованный к стене наручниками и замурованный труп страшно избитого человека, в котором почти сразу удалось опознать жильца соседнего дома Петра Ивановича Солодовникова.

Кладка и впрямь была свежая, положенная никак не более двух, от силы трех дней назад. Без воды человек может прожить неделю, без пищи – сорок дней. Неизвестно, как у прораба обстояли дела с кислородом, но умер он не от удушья, а в результате того, что разбил себе голову об стену – не то пытался таким образом разрушить свою тюрьму, не то сошел с ума и покончил с собой в припадке панического буйства.

Ввиду отсутствия других свободных сотрудников выехать на место преступления пришлось младшему советнику юстиции Наумовой. Варечка клялась, что более жуткой гримасы, чем та, что застыла на превращенной в сырую котлету физиономии бывшего прораба, ей не доводилось видеть никогда.

Андрей уже, было, собрался изречь по этому поводу что-нибудь этакое, цинично-легкомысленное, в стиле незабвенного опера Быкова, но оказалось, что Варечка сказала еще не все.

Вернувшись в прокуратуру, она обнаружила там некоего незнакомого гражданина в штатском, который слонялся из кабинета в кабинет, донимая сотрудников настойчивыми расспросами – о ком бы вы думали? – да о вас же, Андрей Николаевич! Ему, видите ли, понадобилось срочно увидеться со следователем Кузнецовым, что, на взгляд Варечки, было стопроцентным враньем, поскольку упомянутый гражданин не столько искал Андрея, сколько пытался разнюхать побольше информации о нем: кто он, что он, с кем живет и что из себя представляет. Варечка, на которую он налетел, явно отчаявшись добиться толку от других сотрудников прокуратуры, не сказала ему ни словечка. Но подозрительный гражданин не сдался и направился прямиком в кабинет прокурора. Некоторое время в кабинете было тихо, а потом они вдруг принялись жутко орать. Вернее, орал Степан Кузьмич – что не допустит, что дойдет до самого верха, но не позволит кому попало совать нос не в свое дело и мешать работе надзорных органов, и так далее, и тому подобное. Потом он замолчал – видимо, иссяк; потом рыкнул еще пару раз, явно для острастки, а потом, после продолжительной паузы, позвонил в отдел кадров и приказал доставить к нему в кабинет личное дело следователя Кузнецова.

– Что происходит, Андрей Николаевич? – искательно заглядывая ему в глаза, спросила Варечка.

В ее голосе звучала слабая надежда, и Андрей постарался эту надежду оправдать, хотя было ему, честно говоря, не до Варечки Наумовой.

– Понятия не имею, – сказал он. – Наверное, зараза какая-нибудь наклепала. Видно, одного Быкова им мало, теперь из меня начнут кровь сосать, упыри…

– А у вас пуговица оторвалась, – как обычно, невпопад сообщила Варечка.

Андрей опустил глаза. Действительно, пуговицы, на которую застегивался нагрудный накладной карман его легкой куртки, как не бывало. Пуговица не просто оторвалась – она была вырвана с мясом, и на ее месте зияла некрасивая треугольная дырка с уже начавшими лохматиться краями. Оставалось только гадать, как он ухитрился до сих пор этого не заметить.

– Я еще вчера увидела, – сказала Варечка, – но говорить не стала: думала, вы сами в курсе, и не хотела отвлекать по пустякам. А вы так и ходите… Не заметили, да? Вечно за вами, мужчинами, как за детьми, присматривать надо. А я вам на всякий случай подходящую пуговку подобрала. Вот, держите!

И она протянула на раскрытой ладони пуговицу.

Андрей посмотрел туда и понял, что дело плохо – хуже некуда. Пуговица была не просто похожа на ту, которую он потерял. Это была та самая пуговица, о чем безмолвно и красноречиво свидетельствовал намертво пришитый к ней треугольный клочок материи того же цвета, что и ветровка Андрея. А тот факт, что заботливая и хозяйственная Варечка не потрудилась привести пуговицу в порядок, отрезав этот ненужный клочок, намекал на то, где именно она ее подобрала и что думала по этому поводу.

Поделом вору мука, подумал Андрей. Ведь сто раз говорили тебе, раздолбаю: не надо, не надо путать рабочую одежду, выходную, повседневную и ту, что предназначена для особых случаев. Нельзя в одних и тех же тряпках ходить на работу, в гости, валяться дома перед телевизором и чистить нужник. Ну, нельзя! А тем, кто думает, что для них закон не писан, рано или поздно подносят вот такой сюрпризец на розовой девичьей ладошке… Ну, и что прикажете теперь со всем этим делать?

– Возьмите, Андрей Николаевич, – настойчиво повторила Варечка, и он подчинился: взял пуговицу и засунул ее в задний карман джинсов.

Надо было что-то сказать. Куда лучше было бы что-нибудь сделать, но что он мог?

– Вы понимаете, что только что совершили тяжкий должностной проступок? – сказал он совсем не то, что следовало бы сказать. – Точнее, уголовно наказуемое преступление, квалифицируемое как укрывательство… И что дальше – шантаж?

– Вы зря пытаетесь меня обидеть, все равно у вас ничего не получится, – заявила Варечка.

Что и было явным, беспардонным враньем, поскольку губки у нее дрожали, а васильковые глаза наполнились готовыми пролиться слезами.

Андрей отвел глаза.

– Ладно, – буркнул он, – проехали. В смысле, извините. Спасибо. И где, если не секрет?..

– Прямо там, на месте. У него в кулаке.

Вот сволочь, подумал Андрей о покойном прорабе. Сдал все-таки. Хотя бы после смерти, но отомстил. Сходил с ума, извивался, орал, как недорезанный, бился башкой о стену, пока совсем ее не разбил, но пуговицу не выпустил. Даже мертвый не выпустил. А я-то думал, он дурак. Дерьмо, слякоть. А вот поди ж ты! Вот тебе и слякоть…

– Вы не думайте ничего, я же знаю, что вы не виноваты, – продолжала Варечка. – Он ведь первый на вас напал, правда же?

– Да, – сказал Андрей.

И это на самом деле было так. Солодовников действительно напал на него первым. Правда, произошло это только после того, как Андрей сказал ему пару слов, услышав которые ни один мужчина, сохранивший хотя бы капельку самоуважения, не смог бы остаться пассивным. Это была провокация чистой воды, причем грубая, но Варечке знать об этом было вовсе не обязательно: она и так уже знала о нем чересчур много. А когда успокоится и хорошенько все обдумает, узнает еще больше. Хорошенький способ самозащиты: живьем замуровать человека в стену! Когда это до нее дойдет, она заговорит по-другому. Совсем по-другому.

– Вот что, Варя, – сказал он. – Вы меня простите. Нет, правда, простите. За все, ладно? Я вас обидел крепко, так вы уж не держите зла. Это я так, по глупости, от растерянности… Словом, знайте, что это не из-за вас, а из-за меня.

– Правда?

– Правда-правда. Вы тут ни при чем, это я один во всем виноват. Так уж вышло, простите.

С точки зрения книжного мальчика, которым он во многом оставался в свои тридцать лет, это были правильные, нужные слова. Следователю прокуратуры Кузнецову они представлялись простым сотрясением воздуха; с таким же успехом он мог пуститься в рассуждения о погоде, международной политике или, скажем, о футболе. А тот, третий, что готов был пожертвовать чем угодно ради единственной цели, к которой стремился с упорством одержимого, уже прикидывал, не пригласить ли младшего советника юстиции к себе, наверх – выпить чашечку чая, спокойно обсудить сложившуюся ситуацию… А потом, когда стемнеет, вывезти за город и закопать. Или утопить в каком-нибудь болоте. Удостоверение следователя прокуратуры, как обычно, остудит пыл чересчур рьяных «продавцов полосатых палочек», машину не станут досматривать; он закончит дело буквально за пару часов, и все снова будет в полном порядке…

Синяя «БМВ» вкатилась во двор, уверенно повернула направо и остановилась в каком-нибудь десятке метров от них.

– Это он, – побелевшими губами прошептала Варечка, бросив в ту сторону быстрый взгляд. – Тот самый человек, что о вас расспрашивал.

Андрей помолчал, обдумывая ситуацию. Пистолета под рукой не было, да и что в нем проку, когда квартал наверняка оцеплен? Взять в заложники Варечку? Это тоже мало что изменит. И потом, не надо забывать, что она – дзюдока, которой случалось укладывать мордой в землю обломов в полтора центнера весом. Бежать? Да куда ты побежишь, чудак-человек? А главное, зачем? Ведь все было построено на том, что ты – человек-невидимка, вездесущий и безликий. А теперь твои портреты развесят по всем столбам, и какая тебе будет польза, даже если ты сумеешь скрыться? Суета сует, все суета. Что пользы человеку от трудов его… Экклезиаст, будь он трижды проклят.

Стекло левой передней дверцы синей «БМВ» опустилось с негромким жужжанием. Сидевший за рулем человек повернул голову и уставил на Андрея непроницаемо темные блестящие окуляры солнцезащитных очков. Кажется, он был в машине один. Это сулило пусть мизерный, но шанс; Андрей понимал, что напрашивающееся решение ему просто-напросто навязывают, но другого варианта, похоже, не существовало.

– Ступайте, Варвара Никитична, – по возможности мягко произнес он. – Не волнуйтесь, я его знаю.

– Я останусь с вами, – железным голосом запротестовала она, как будто они уже лет пять состояли в браке.

– Ничего подобного, – поставил ее на место Андрей. – Мне предстоит деловой, сугубо мужской разговор, и ваше присутствие при нем представляется мне нежелательным. Не выдумывайте ерунды и поезжайте домой, вам надо отдохнуть. Еще раз простите за все, и – спасибо.

– Я…

– Нет, – отрезал он. – Вы – ничего. Не звоните в милицию, никому не пытаетесь выцарапать глаза, не зовете на помощь и не применяете табельное оружие. Ни-че-го. Уходите, я вас очень прошу.

Он повернулся к Варечке спиной, сразу забыв о ней, и ровным шагом направился к знакомому темно-синему автомобилю, за рулем которого его поджидал человек в темных очках.

Глеб Сиверов наблюдал за его приближением, устало гадая, что у этого парня может быть в пакете. Сквозь полиэтиленовые стенки проступали округлые очертания какой-то снеди – кажется, яиц, белой булки, каких-то баночек и бутылок… Вышел человек за продуктами, встретил во дворе знакомую, и не просто знакомую, а коллегу, и притом симпатичную, остановился поговорить… Картина была вполне мирная, а коллега – та самая, что волком посмотрела на Глеба в ответ на какой-то невинный вопрос о следователе Кузнецове и, хлопнув дверью, скрылась в одном из многочисленных кабинетов. А теперь, вот, прилетела предупредить: так, мол, и так, о тебе там какой-то хмырь расспрашивал… Сообщница? Да нет, непохоже. Это же все-таки у них прокуратура, а не желтый дом и не бандитский притон. Скорее уж, влюбленная дурочка – вон, как в спину ему смотрит, так бы и спрятала под подол, чтоб никто не обидел… И руку зачем-то держит в сумочке. Что у нее там – пистолет? Дурочка, как есть, дурочка. Впрочем, в состоянии влюбленности умом не блещут даже мужчины, не говоря уже о женщинах. Главное, чтобы не начала стрелять – люди же кругом, а вдруг зацепит кого-нибудь ненароком?

Следователь Кузнецов остановился в полуметре от машины, переложил пакет с покупками из правой руки в левую и суховато произнес, глядя Глебу прямо в лицо:

– Я вас слушаю.

Глеб немного помолчал, откровенно его разглядывая. Высокий, спортивный, косая сажень в плечах; не красавец – прямо скажем, не Ален Делон, – но женщинам наверняка должен нравиться. Строгое интеллигентное лицо, правильная речь, и, если внимательно приглядеться, легко заметить черты фамильного сходства. Гены легли крест-накрест: дочь получилась больше похожей на отца, а сын – на мать. В общем, симпатичный парень. Маньяк. Да-а, дела…

– Садитесь, – предложил он, – поболтаем. Вы же работаете в прокуратуре, – добавил он, видя, что собеседник колеблется, – и знаете, что задержание, не говоря уже о захвате, выглядит немного иначе.

– При чем тут захват? – нахмурился Кузнецов.

– Да ни при чем, – заверил его Глеб. – Я же говорю: поболтаем. Вот, смотрите. – Он вынул ключ зажигания из замка, показал его Андрею и спрятал в карман. – Так лучше?

Кузнецов пожал плечами. Видимо, он понял многое, если не все, и поэтому не стал больше спорить, а просто обошел машину спереди, открыл дверцу и опустился на сиденье рядом с Глебом, пристроив на коленях пакет. Сиверов про себя порадовался наличию этого пакета, который, хоть и не сильно, но все-таки мог стеснить его движения в критический момент.

– Слушаю вас, – повторил Кузнецов.

– Давайте сразу договоримся о протоколе, – предложил Глеб. – Я пришел к вам как частное лицо к частному лицу, чтобы обсудить касающиеся нас обоих вопросы и кое-что вам передать. Поэтому предлагаю обойтись без резких движений. Я знаю, что бьете вы наповал, особенно с правой, но и меня, поверьте, нашли не в мусорном баке. Да и толку вам от этого не будет никакого.

– Что пользы человеку от трудов его? – кривя губы в горькой усмешке, процитировал следователь Кузнецов. – А в прокуратуру вы сегодня приходили тоже как частное лицо?

– В прокуратуре пришлось выступить в официальном статусе, – признался Глеб. – Но прошу поверить на слово: этот визит был необходим. Если бы не он, я бы разговаривал с вами по-другому. То есть вообще не разговаривал бы.

– Какая жалость! – загрустил следователь. – Даже не представляю, как бы я это пережил.

– Да никак, – проинформировал его Слепой. – Валялись бы на тротуаре с пулей в башке среди разбитых яиц и разлитого кефира, вот и все.

Он не лгал и не преувеличивал. Именно с этим намерением – всадить подонку пулю между глаз – профессиональный ликвидатор по кличке Слепой сегодня около полудня прибыл в районную прокуратуру, где под маской следователя Кузнецова окопался кровавый маньяк.

Пребывал он при этом в неподобающем профессионалу состоянии холодного, с трудом сдерживаемого бешенства. На то существовали веские причины, числом две, и каждой из них было, по его мнению, вполне достаточно, чтобы стереть следователя Кузнецова с лица земли.

Дело было в том, что, проснувшись поутру, Глеб внезапно с полной ясностью осознал, что история близится к развязке. В связи с этим надлежало привести в порядок дела – просто на всякий случай, чтобы при нежелательном исходе не тащить на себе в мир иной тяжкое бремя невыполненных обязательств. Посему, выйдя из дома, он поместил в перчаточное отделение машины коленкоровую папку с пресловутой фотографией, а в багажник – упаковку баночного пива, предназначенную для Кришны в качестве платы за оказанную услугу.

Дверь квартиры Галины Ивановны Волковой оказалась опечатанной. Расспросив соседок, которые по обыкновению грелись на солнышке на лавочке у подъезда, напоминая при этом стайку старых, разжиревших до неприличия воробьев, он выяснил, что «Ивановну» увезли еще накануне. Соседка заглянула к ней по какому-то пустяковому делу, толкнулась в незапертую дверь и обнаружила подружку в ванной, где та лежала на полу в луже собственной крови. По всему выходило, что Галина Ивановна поскользнулась на гладком кафеле и упала, да так ловко, что при падении раскроила себе череп о край ванны и сломала шею. Старуху, которая ее обнаружила, увезла «скорая», тело забрали, квартиру опечатали – вот, собственно, и все, что смогли поведать Глебу словоохотливые пенсионерки.

Гадая, был ли это на самом деле несчастный случай, и вздыхая о превратностях судьбы, Сиверов отправился к Кришне. Здесь никаким несчастным случаем даже и не пахло. Никем не обнаруженный, Кришна лежал на полу своей берлоги. Он был убит двумя выстрелами – в грудь и в горло; его «детке» тоже достался свинцовый гостинец, и еще одна пуля застряла в стене правее окна. Посреди комнаты валялась немецкая «колотушка» с выдернутой чекой – последнее, отчаянное средство самозащиты, которое подвело своего хозяина в самый ответственный момент, так и не дав напоследок хотя бы разочек попробовать, какова на вкус кровь врага.

Припасенное для Кришны пиво Глеб аккуратно поставил на землю рядом с ближайшим мусорным контейнером: пусть хотя бы бомжи помянут компьютерного гения, который в жизни не обидел даже мухи и был убит только потому, что кому-то понадобилось замести следы. Каким образом маньяк вычислил Кришну, оставалось только гадать; гадать Глебу не хотелось, поскольку ответ на этот вопрос его не особенно интересовал. Он полагал, что наконец-то достиг полной ясности в заочных отношениях со следователем Кузнецовым. Федор Филиппович был прав: нечего разводить антимонии, маньяк – он и есть маньяк. Его следовало шлепнуть сразу же, как только стало ясно, кто он такой, чтобы не путался под ногами. Вместо этого Глеб проникся к нему совершенно неподобающим сочувствием, в награду за которое получил два трупа, которые при жизни никому не причинили зла и уж точно не являлись педофилами. И чему тут удивляться? Человеческую жизнь этот парень ни в грош не ставит, и, как только запахло жареным, мигом наплевал на свои принципы и начал без разбора убивать всех, кто мог навести на его след.

С этим следовало кончать, и чем скорее, тем лучше. План был простой: явиться в прокуратуру, войти в кабинет, выстрелить и уйти. Человек с улицы, взявшись действовать по такому, с позволения сказать, плану, был бы арестован в течение суток после совершения убийства – это максимум, а скорее всего, прямо там, на месте. Но Слепой не был человеком с улицы и точно знал, что все пройдет, как по маслу. Его огромный опыт, давно переплавившийся в инстинкт похлеще звериного, в критической ситуации мог с успехом заменить самый подробный и удачно составленный план.

Он без проблем протащил в прокуратуру «стечкин» с глушителем, поскольку, как и его оппонент, знал верный заговор от ментов – точнее, имел волшебный амулет в красном коленкоровом переплете с тисненым золотом двуглавым орлом и грозной надписью, способной повергнуть в трепет любого оборотня в погонах. В удостоверении было сказано, что он – полковник ФСБ. Федор Филиппович выдал ему это удостоверение взамен старого без речей и какой-либо помпы, так что было непонятно, фальшивка это, в которой указанный чин более или менее соответствует возрасту предъявителя, или Глеба на протяжении всех этих лет действительно повышали в звании. Карьерные вопросы интересовали Слепого в самую последнюю очередь, но полковничье удостоверение производило более сильное впечатление, чем капитанское или майорское, и это было удобно.

Впрочем, и удостоверение, и «стечкин» с глушителем в наплечной кобуре, и боевой пыл Сиверова в этот раз ему не пригодились: следователя Кузнецова на рабочем месте не оказалось. Первый же человек, у которого Глеб спросил дорогу к его кабинету, охотно ему эту дорогу указал, не преминув при этом добавить, что Андрея-де там все равно нет: несколько часов назад он сдал суточное дежурство по району и теперь, надо полагать, отсыпается дома.

Глеб взял себе за труд проверить это утверждение и убедился, что указанный кабинет действительно заперт и, как водится в подобных местах, опечатан пластилиновой печатью. Это меняло дело, но не настолько, чтобы устранить необходимость дальнейшей проверки. И Глеб принялся слоняться по коридорам, хватая людей в синих кителях и цивильных пиджаках за рукава, заглядывая в кабинеты и приставая ко всем встречным и поперечным с расспросами. Сотрудники прокуратуры – не старушки у подъезда, и на расспросы реагировали с вполне закономерной и легко предсказуемой подозрительностью. Однако менее чем за час, изрядно всем надоев, Глеб выяснил следующее: истекшие сутки следователь Кузнецов действительно провел на дежурстве – здесь, в этом здании, откуда трижды выезжал для осмотра места происшествия в составе следственной группы и дважды отлучался в кафе за углом, оба раза отсутствуя не более чем полчаса. Таким образом, на весь вчерашний день и всю минувшую ночь у Кузнецова было железное, несокрушимое алиби.

Учительницу Волкову и программиста Кришну убил не он. И, поостыв, Глеб понял, что об этом можно было догадаться с самого начала. В такой короткий срок проведать о роли, которую сыграл в его судьбе Кришна, Кузнецов мог только чудом, а если бы он хотел обезопасить себя, устранив учительницу, то сделал бы это давным-давно, не дожидаясь, пока она его выдаст.

Глеб подозревал, что знает, кто повинен в этих смертях. Это открытие его немного опечалило: он думал, что внешняя разведка работает тоньше, и испытывал к профессионализму начальника службы безопасности Кривошеина определенное уважение. Теперь это уважение таяло, как ночной туман под лучами восходящего солнца, но Глеб решил быть последовательным и, коль скоро все равно очутился здесь и привлек к себе внимание, раздобыть о своем «конкуренте» побольше информации.

Прокурор района оказался седовласым и добродушным с виду мешком дерьма с хорошо поставленной речью и достойной истинного дипломата манерой болтать без умолку, ничего при этом не говоря. Глеб, которому было не до дипломатии, отказался от предложенных напитков и, не особенно деликатно прервав разглагольствования симпатичного Степана Кузьмича, коротко и ясно объяснил, чего именно хочет. Степан Кузьмич в мгновение ока преобразился, перестав быть таким уж симпатичным, и заявил, что это исключено – безоговорочно, полностью, раз и навсегда. Глеб проявил настойчивость, и господин старший советник юстиции, явно не привыкший к тому, чтобы ему перечили, немедленно перешел на повышенные тона. Глеб терпеливо переждал грохочущий шквал эмоциональных, хотя и довольно бессвязных ссылок на российское законодательство, неприкосновенность и независимость надзорных органов и прочие страшные вещи. А когда Степан Кузьмич обессилел от собственного крика и сделал паузу, чтобы перевести дух, спокойно и негромко намекнул, что представители надзорных органов, сознательно препятствующие работе органов государственной безопасности, рискуют уйти на пенсию раньше положенного срока и без тех почестей, которые причитались бы им в случае, если бы упомянутые представители были хоть чуточку умнее.

Удар пришелся в уязвимое место, и вскоре на стол перед Глебом легла серая картонная папка с личным делом следователя Кузнецова. Ознакомившись с этим любопытным документом, Глеб снова подумал: ай да парень!

Биография Андрея Николаевича Кузнецова отнюдь не выглядела цепью случайностей, преимущественно несчастливых, которую обычно представляет собой жизнеописание выросшего в детском доме сироты. Напротив, она сильно напоминала сознательно управляемый, недурно спланированный процесс поступательного продвижения к намеченной цели. Поражало то, что цель была поставлена, а процесс спланирован, вероятнее всего, в ту самую ночь, когда Валерка Торопов в слезах убежал из дома своего дядюшки-педофила – то есть когда парню было всего-навсего десять лет. Уже тогда он действовал с последовательностью и упорством, на которые способен далеко не каждый взрослый, и это было воистину удивительно.

Достоверная, документально подтвержденная часть этой биографии начиналась с двенадцати с половиной лет, когда будущий следователь Кузнецов поступил в столичный приемник-распределитель, а оттуда – в детский дом. Все, что происходило до этого, было записано с его слов и представляло собой явное, хотя и ладно скроенное, вранье. Парень всегда знал, что делает. Он хорошо учился, отличался примерным поведением, и, несмотря на непопулярный у приемных родителей подростковый возраст, его таки усыновили. Причем сделал это не кто-нибудь, а бездетный полковник МУРа Кузнецов, у которого уже тогда сильно болела жена. Таким образом, будущий маньяк получил все, в чем нуждался: семью, в которой стал единственным ребенком, материальное благополучие, квартиру в Москве и почти гарантированное поступление на юридический факультет. А заодно, в лице приемного папаши, грамотного наставника, который наверняка, вольно или невольно, обучил его некоторым маленьким хитростям старой, как мир, игры в «сыщика и вора».

Срочную службу он прошел в морской пехоте. Выбор наверняка был сознательным, и Глеб его целиком и полностью одобрил: и подготовку получил отменную, и Чечня прошла стороной. Он ведь хотел расквитаться с Вронским, а много ты навоюешь, лежа в цинковом гробу?

Юридический он закончил с отличием, попутно получив звание мастера спорта по боксу (один удар в челюсть, и жертва в отключке, вспомнил Глеб). По работе характеризуется положительно, у начальства на хорошем счету, вот только личная жизнь у парня не сложилась: до сих пор холост, и перемен в этом плане пока что-то не предвидится… «Не понимаю, что им всем надо, – имея в виду женщин, высказался по этому поводу господин прокурор. – Куда они смотрят? Такой парень прямо под носом пропадает!»

Вспомнив девицу в погонах младшего советника юстиции, которая едва не испепелила его взглядом, когда он спросил об Андрее, Глеб подумал, что дело тут, скорее всего, не в женщинах. После того, что сотворил с ним при попустительстве дядюшки покойный адвокат Фарино, парень вряд ли мог чувствовать себя полноценным мужчиной. Полученная в детстве тяжелая психическая травма, развившиеся на ее почве комплексы – словом, высшая психология, темный лес. А в лесу – волки…

В Чечне, к слову, он все-таки побывал – разумеется, в служебной командировке. И Глеб ничуть не удивился, узнав, что ездил следователь Кузнецов в Хасавюрт, где пробыл с августа по ноябрь прошлого года. Ящик стальных дорожных «ежей» бесследно пропал из хранилища вещественных доказательств Хасавюртской районной прокуратуры как раз в этот период, а именно в октябре, и чему тут, в самом деле, удивляться? Парень-то у нас предусмотрительный!

– Там не кефир, – довольно странно отреагировал на сообщение о том, что минуту назад чудом избежал насильственной смерти, следователь Кузнецов. – Терпеть его не могу. Это молоко. Слушайте, кто вы такой? Что вам от меня надо, а?

– Кто я такой, неважно, – терпеливо вздохнул Глеб. – А нужны мне от вас, Валерий Николаевич, всего две вещи…

– Андрей Николаевич, – не моргнув глазом, поправил Кузнецов.

Глеб задумчиво почесал переносицу под дужкой темных очков.

– Сложная ситуация, – пожаловался он. – Вы не хотите, чтобы вас называли Валерием – понимаю, отвыкли, да и ассоциации у вас это имя, наверное, вызывает еще те… А мне трудно называть вас Андреем, потому что следователь Кузнецов – это не вы, а просто пустая оболочка, наподобие пальто или космического скафандра, которую используют по мере надобности. Так как прикажете к вам обращаться?

– Зовите меня Чижом, – неожиданно предложил Торопов.

– Чиж? – Глеб снова почесал переносицу. – Знавал я когда-то опера с такой фамилией. Помнится, он играл в какие-то сложные и опасные игры с одним моим коллегой – ну, вроде того, во что мы с вами сейчас играем. Не знаю, что с ними обоими стало, но, боюсь, и тот, и другой плохо кончили. Это ведь что-то вроде раздвоения личности: надо стрелять, а не хочется, или, наоборот, хочется прикончить гада, а нельзя… Ладно, – будто проснувшись, встряхнулся он, – это к делу, можно сказать, не относится. Так вот, по поводу того, что мне от вас нужно. Первое: не ездите завтра на кладбище. Не надо. Вас там ждут, и в переговоры с вами там никто вступать не собирается: плюнут в затылок из чего-нибудь дальнобойного, с хорошей оптикой, вот и весь разговор.

– Знаю, – сквозь зубы процедил Чиж. – Но за совет спасибо. Разберемся как-нибудь.

– Не надо разбираться, – попросил Слепой. – И вообще, оставьте вы этого Вронского! Его чаша его не минует.

– Кому оставить? – все так же сквозь зубы поинтересовался Чиж.

– Ну, например, мне.

– Прошу прощения, – сказал Чиж. – Я в этой очереди двадцать лет стою, и все двадцать лет первый.

– Придется потесниться.

– Посмотрим.

– Плохо кончится, – предупредил Слепой.

– Все там будем, – пожал плечами Чиж.

– Но спешить-то зачем же?

– А я и не спешу. По-моему, это вы торопитесь.

– Чего и следовало ожидать, – констатировал Глеб. – Экий вы, право, упрямец! Ну не хочется мне в вас стрелять, неужели непонятно?

– Мне ваш череп на комоде тоже ни к чему, – суховато, одними губами улыбнулся Чиж. – Но если подвернетесь под руку, не взыщите.

– Славно поговорили, – фыркнул Сиверов. – Черт с вами, распоряжайтесь своей жизнью, как вам заблагорассудится. Теперь второй момент. – Перегнувшись через Чижа, он открыл бардачок и вынул оттуда плоскую коленкоровую папку с потертой позолотой. Из папки выглядывала похвальная грамота, которая была чуточку больше нее по размеру. – Вот, вам просили передать. За фотографию вы честно заплатили, грамоту не менее честно заработали… В общем, награда нашла героя.

Чиж поочередно разглядывал памятную фотографию и грамоту, водя по ним кончиками пальцев, и по его лицу блуждала задумчивая, грустная улыбка.

– Вот, значит, как вы на меня вышли, – сказал он, наконец, захлопывая папку. – Как Галина Ивановна?

– Не так, чтобы очень, – признался Глеб. – Она умерла. Вернее, убита. Вчера, пока вы были на дежурстве.

– Вы?..

– А что, похоже? Нет, Валерий Николаевич, не я. Это сделал кто-то другой, одновременно со мной пошедший по вашему следу и отставший от меня буквально на полшага.

– Кривошеин, тварь. Фашист, эсэсовец в галстучке… А вы говорите: оставь.

– Говорю, – кивнул Глеб. – И готов повторить еще хоть сто раз. Оставьте это, без вас разберутся. Вы только путаетесь у серьезных людей под ногами. Отойдите, ведь растопчут же!

– Ну, предположим, отойду. И что прикажете делать дальше?

– Вот так вопрос! – изумился Глеб. – Это уже ваше личное дело. Хотите – бегите, не хотите – ступайте к своему Степану Кузьмичу писать явку с повинной. Третьего-то, как я понимаю, не дано. В последнее время ваши художества уже нельзя списать на несчастный случай даже при самом горячем желании. Если не подадитесь в бега, вас повяжут в течение месяца…

– Раньше, – сказал Чиж, почему-то посмотрев на девушку в синем форменном кителе, которая все еще стояла поодаль, не сводя глаз с машины и держа правую руку в сумочке.

– Что у нее там? – без необходимости поинтересовался Глеб. – Уж не ствол ли?

– Вероятно, – равнодушно откликнулся Чиж. – Кстати, она мастер спорта по стрельбе.

– И то хлеб, – усмехнулся Слепой. – Значит, случайных жертв не будет. Между прочим, она, по-моему, в вас по уши влюблена.

– Знаю, – все так же равнодушно сказал Чиж. – И что теперь прикажете: жениться?

– Да, действительно…

– Я пошел, – решительно произнес Чиж, сгребая в охапку шуршащий пакет. – А то у нее не выдержат нервы, и она действительно что-нибудь выкинет. Да и разговор у нас с вами беспредметный. За фотографию и грамоту спасибо, а остальное – пустая болтовня.

Он распахнул дверцу и начал выбираться из машины.

– Только учтите, – сказал ему в спину Слепой, – эта пустая болтовня была ультиматумом. Больше я с вами разговаривать не стану. Еще раз встречу – или шлепну, или сдам ментам.

– Лучше уж шлепни, – не оборачиваясь, сказал Чиж и захлопнул дверь.

Утро двадцать третьего мая выдалось ясным и теплым. К восьми часам солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы греть по-настоящему, и одетые в пестрый летний камуфляж бойцы, которые с шести утра заняли огневые позиции в непролазных дебрях сирени и шиповника среди заброшенных могил, с удовольствием попеременно подставляли разные части тел его живительным лучам, потихоньку просыхая от холодной утренней росы и попутно прикармливая пробудившихся к активности комаров.

Нашпигованный электроникой черный микроавтобус, как обычно, торчал посреди чистого поля на обочине огибавшей кладбище по периметру дороги. Ввиду наступления оговоренной даты вахту в его салоне несли проверенные, прошедшие крещение кровью кадры: Хомут, чьи синяки уже начали приобретать желтоватый оттенок, Серго, все еще нервно вздрагивающий при воспоминании о пережитом в квартире компьютерщика Кришны ужасе, и мордатый Падлоид, увлеченно изучавший меню снятого с трупа системного менеджера Сережи дорогого ай-фона. Этот пост, который их шеф почему-то считал крайне ответственным, представлялся всем троим чистой воды синекурой. По идее, им надлежало внимательно следить за изображением, передаваемым спрятанной на могиле Тороповых камерой, чтобы не пропустить появления объекта. А чего, спрашивается, за ним следить, когда вокруг могилы полным-полно вооруженных людей, готовых разнести объекту башку раньше, чем ты успеешь доложить о его появлении?

В десять утра у парадного крыльца трехэтажного пряничного особнячка, где расположился головной офис принадлежащего Вронскому холдинга, остановился черный внедорожник «мерседес» с тонированными стеклами. Двое дюжих охранников, одетых, как на парад, извлекли из салона и торжественно внесли в здание несколько корзин с цветами. Ручки корзин обвивали траурные ленты, на которых, если приглядеться, можно было разобрать выведенные золотом надписи: «Дорогому Николаю от скорбящего брата», «Дорогой племяннице от любящего дяди», «Дорогой невестке от…» Корзины были доставлены в кабинет Большого Босса, придирчиво осмотрены, подвергнуты легкой, поверхностной критике и, наконец, одобрены, после чего их убрали с глаз долой и составили в отведенное специально для этой цели помещение.

Без двух минут одиннадцать глухие железные ворота, ведущие во внутренний двор офиса, распахнулись, и из них выкатился сверкающий черным лаком и хромом роскошный «майбах» Вронского в сопровождении двух джипов охраны. Кортеж затормозил у крыльца, где стояли с оружием наготове целых шестеро охранников, ровно на столько времени, сколько понадобилось, чтобы вынести из здания и снова загрузить в один из джипов корзины с цветами. Вслед за людьми, что несли корзины, с крыльца спустился начальник службы безопасности Кривошеин. Отдав остающимся в офисе охранникам последние короткие распоряжения, он уселся на переднее сиденье хозяйского автомобиля. Вронский на крыльце не появился: очевидно, опасаясь покушения, он решил на этот раз обойтись без привычной помпы и погрузился в «майбах» под надежным прикрытием бетонных стен и бронированных ворот пристроенного к особнячку гаража.

Как только цветы исчезли в полумраке затененного тонированными стеклами салона, и дверца захлопнулась, кортеж с солидной неторопливостью тронулся с места и в два счета скрылся за ближайшим поворотом. Александр Леонидович Вронский наблюдал за его отбытием сквозь матерчатые планки вертикальных жалюзи, стоя в полуметре от окна своего расположенного на третьем этаже кабинета. Потом смотреть в переулке стало не на что, и он вернулся за стол, успев краем глаза заметить остановившийся на противоположной стороне улицы «фольксваген-пассат» – уже очень немолодой, бежевого цвета, и притом не популярный у российских автомобилистов универсал, а непритязательный седан, в багажник которого не очень удобно запихивать саженцы, садовый инвентарь и предназначенную для вывоза на дачу старую мебель.

На людей, пользующихся подобными средствами передвижения, Александр Леонидович Вронский обычно обращал внимания не больше, чем на мошкару, вьющуюся в теплом вечернем воздухе. Не изменил он этому обыкновению и теперь, подумав лишь, что надо бы попросить Кривошеина связаться с ГИБДД, чтобы установили в переулке пару-тройку запрещающих знаков и недельку подежурили здесь с пачкой штрафных квитанций и эвакуатором, дабы всякому отребью впредь было неповадно ставить свои драндулеты прямо у него под окнами.

Он уселся за стол, но даже не попытался сосредоточиться на текущих делах. Все, на что он был способен в данный момент, это ждать, нетерпеливо поглядывая то на часы, то на молчащий телефон. Телефон молчал по его собственному указанию: он лично попросил Кривошеина не донимать его всякими «вышли на позицию» и «ведем наблюдение», ограничившись коротким докладом по существу, когда дело будет сделано.

Помимо всего прочего, заняться делом ему мешал внезапно забарахливший компьютер. Он выдавал на экран какие-то непонятные уведомления и намертво зависал всякий раз, когда от него требовалось что-то более сложное, чем разложить пасьянс «Косынка». При этом системный менеджер Лисовский, который мог в два счета решить эту проблему, как в воду канул. Его не было на рабочем месте уже второй день, на звонки он не отвечал, а Кривошеин в ответ на вопросы о нем только разводил руками: ума не приложу, куда он мог подеваться! Домой к нему ездили, нет его дома, мать с ума сходит, уже все морги и больницы обзвонила, а от него ни слуху, ни духу. Может, загулял?

При этом морда у начальника службы безопасности была даже более непроницаемая и каменная, чем обычно, что заставляло Александра Леонидовича усомниться в его искренности. А с другой стороны, чем мог не угодить Кривошеину сисмен Сережа, которому тот подчеркнуто благоволил? Да и черт с ними с обоими, пусть сами между собой разбираются. Помер – похороним за счет компании, загулял – уволим без выходного пособия, на его место десяток других найдется, только свистни, этих программистов нынче развелось, как блох на бродячей собаке…

Пока Александр Леонидович убивал время, предаваясь ленивым размышлениям обо всем и ни о чем, в вестибюле офиса мало-помалу набирал обороты небольшой, местного значения, скандал. Приехавший на старом бежевом «пассате» человек позвонил в запертую на ключ стеклянную дверь. Охранник на входе, углядев сквозь стекло синий прокурорский китель с погонами младшего советника юстиции, беспрепятственно пропустил представителя надзорных органов в вестибюль. Однако когда выяснилось, что следователь желает видеть не кого попало, а самого Большого Босса, занял круговую оборону: Александра Леонидовича на месте нет, и когда он будет, и будет ли вообще, неизвестно – ему, охраннику, сами понимаете, никто об этом не докладывал.

Они препирались, стоя лицом к лицу, но отсутствие очков, усов и бороды в сочетании со сверкающим звездами, значками, пуговицами и нашивками прокурорским кителем застило охраннику глаза, помешав разглядеть в лице визитера явное сходство с фотографией, сделанной веб-камерой в день похорон Марка Анатольевича Фарино. Фотография, закатанная в прозрачный пластик, лежала у охранника во внутреннем кармане, но думал он сейчас не о ней, а о резиновой дубинке, которой, если б не прокурорский китель, с наслаждением отходил бы назойливого посетителя по хребту. Но китель был тут как тут, а находившийся внутри него субчик становился все настойчивее, и дело кончилось тем, что на столе у Александра Леонидовича Вронского зазвонил телефон.

Вронский вздрогнул, подумав: «Как, уже? Так скоро?», – но тут же спохватился: звонил не городской радиотелефон и не мобильный, а стоящий на углу стола нарочито громоздкий и архаичный аппарат селекторной связи с тяжелой эбонитовой трубкой, трескучим диском и желтоватыми, под слоновую кость (а может, и впрямь костяными) клавишами. Вполголоса чертыхнувшись, он снял трубку.

Звонила секретарша.

– Александр Леонидович, к вам посетитель, – интимным полушепотом прошелестела она.

– Какой, к дьяволу, посетитель?! – немедленно взъярился Вронский. – Сказано же было русским языком: меня нет! Вы что, с ума там все посходили?

– Он из прокуратуры, – сказала секретарша таким тоном, словно это все объясняло. – По делу Марка Анатольевича.

– Да хоть из администрации президента! – рявкнул Вронский, немедленно подумав, что, пожалуй, чуточку хватил через край: Кремль – это тебе не какая-то прокуратура, с Кремлем шутки плохи. – Нет – значит, нет. Ни для кого нет, даже для господа бога. Уехал я, так откуда мне взяться в пустом кабинете?

– Охранник так ему и сказал, – вместо ожидаемых извинений обиженно объявила секретарша. – А он утверждает, что собственными глазами видел вас в окне, когда подъехал, и грозится в следующий раз прийти с ордером…

«Вот с ордером пускай и приходит», – хотел сказать Александр Леонидович, но вовремя поймал себя за язык. С учетом всех обстоятельств дело об убийстве Марка следовало как можно скорее и тише замять, дабы милиция и прокуратура не путались у Кривошеина под ногами, мешая решать проблему наиболее эффективным методом. Поэтому ссориться с прокуратурой не следовало. Конечно, с их стороны это отъявленное свинство – вот так, без предупреждения, являться в офис к занятому, важному человеку и, стуча кулаком по столу, требовать немедленной встречи. Еще бы повестку прислали, ей-богу! Но что поделаешь, если у людей не хватает ума понять простые вещи? Не расстреливать же их за это, в конце-то концов. И не потому не расстреливать, что жалко, а потому, что на их место сразу же придут другие – еще хуже, еще тупее…

– Черт, до чего же некстати, – сказал он в трубку.

Секретарша промолчала, но в ее молчании Вронский отчетливо расслышал независимое: «А я-то здесь при чем?»

– Ладно, скажите охране, чтобы пропустили, – сдался он. – Все равно ведь не отстанет.

– Это факт, – тоном авторитетного эксперта подтвердила секретарша.

Александр Леонидович хотел на нее рявкнуть, чтоб знала свое место и не распускала язык, но она уже повесила трубку.

– Сука, – сказал Вронский.

Как всегда в подобных случаях, ему захотелось вышвырнуть эту чересчур много о себе возомнившую корову на улицу, но он, опять же как всегда, взял себя в руки: секретаршей она была отменной, а если говорить о личных пристрастиях, то трудовое законодательство строго-настрого запрещает принимать на постоянную работу лиц, не достигших шестнадцатилетнего возраста.

На столе у охранника деликатно квакнул внутренний телефон. Охранник снял трубку, послушал, косясь на посетителя, а потом неохотно отступил с дороги и буркнул:

– Проходите. Третий этаж, по коридору налево.

Этим он, сам того не ведая, спас себе жизнь. И не только себе: Чиж имел твердое намерение во что бы то ни стало увидеться с «дядей Сашей» прямо сейчас, и собирался данное намерение осуществить, даже если бы для этого пришлось идти по трупам. Он знал, что другого случая уже не будет, и пер напролом с решимостью человека, которому нечего терять.

На службу он сегодня не пошел, даже не потрудившись позвонить Степану Кузьмичу и сказаться больным. Проблему нежелательных звонков и возможной слежки он решил, просто выключив мобильный телефон и оставив его на подоконнике в кухне. Варечка Наумова, конечно же, уже успела хорошенько все обдумать и поняла, наконец, что в призовой гонке за обручальным кольцом поставила не на ту лошадь. Зная ее, Чиж мог предположить, что она попытается еще раз поговорить с ним, прежде чем отправится к прокурору и изложит ему свои выводы. Пока этого не случилось, он мог чувствовать себя в относительной безопасности. А потом… Что ж, в его ситуации никакого «потом», скорее всего, уже не будет. А если будет, то ему глубоко наплевать, каким оно окажется, это «потом»…

Чиж шел по устланному мягкой ковровой дорожкой коридору, упиваясь никогда прежде не испытанным ощущением полной, окончательной свободы. Он был в свободном полете, траектория которого сильно напоминала траекторию полета пули, выпущенной из снайперской винтовки. И если бы сейчас, в нескольких метрах от заветной двери, из-за угла выскочила целая толпа вооруженных охранников и расстреляла его в упор, Чиж бы нисколечко не расстроился. Он был бы спокоен и счастлив, корчась на пропитанной кровью ковровой дорожке: он сделал все, что было в его силах, и даже немножечко больше. Пуля не виновата, если между ней и целью неожиданно вырастает бетонная стена: пуле не дано изменить направление полета, огибая препятствие. Чиж тоже уже не мог ничего изменить: мосты были сожжены, курок спущен, и он летел в цель, наслаждаясь полетом и слыша, как ревет в ушах тугой поток встречного воздуха.

Возможно, его спокойствие было продиктовано вчерашним разговором с водителем синей «БМВ». Этот чудак в темных очках выглядел и говорил странно, но ему почему-то хотелось верить. Теперь Чиж знал самое главное: что бы ни случилось, надолго «дядя Саша» его не переживет.

Он почему-то ожидал, что Вронский встретит его прямо за выходящей в коридор дверью, и слегка опешил, увидев вместо кабинета просторную, уютно обставленную приемную с могучей, хоть ты верблюда к ней привязывай, финиковой пальмой в углу. Под пальмой за модно изогнутым, немного напоминающим расплющенную в тонкий блин при падении с большой высоты гигантскую амебу столиком обнаружилась миловидная брюнетка, лицо и бюст которой впору было отправлять на выставку достижений современной пластической хирургии. Над брюнеткой, облокотившись о столик и выставив в сторону двери похожий на корму половозрелого носорога зад, явно флиртуя, нависал здоровенный охранник – еще одна несостоявшаяся жертва, в которой Чиж, положа руку на сердце, вовсе не нуждался. Обернувшись на звук открывшейся двери, охранник с видимой неохотой принял вертикальное положение и отступил в сторонку, косясь на форменный китель Чижа, как свинья на ветчину.

– Я к господину Вронскому, – обращаясь к секретарше и демонстративно игнорируя охранника, деловитым отрывистым тоном сообщил Чиж.

– Как вас представить? – грациозным волнообразным движением соскальзывая со стула и выпрямляясь во весь свой немалый рост, томно осведомилась секретарша.

«А что, так не видно?», – захотелось спросить Чижу. Вместо этого он расстегнул зажатую под мышкой папку, ловко, двумя пальцами выхватил оттуда и протянул секретарше свою визитную карточку.

– Следователь районной прокуратуры Кузнецов, Андрей Николаевич, – представился он на тот случай, если секретарша Вронского не была обучена грамоте.

– Районной, – протянула секретарша с таким разочарованием, словно Чиж обманул самые светлые ее надежды. – Минуточку подождите.

Она вышла из-за стола и, цокая высокими каблучками по паркету, скрылась за тяжелой дверью кабинета. Охранник проводил ее пристальным взглядом и откровенно облизнулся, а потом повернулся к Чижу и подмигнул, намекая, что перед лицом такого сногсшибательного функционального дизайна все особи мужского пола равны, независимо от их возраста, убеждений и места работы. В чем-то Чиж был с ним согласен: секретарша и впрямь выглядела так, словно ее не родили обычным порядком, а изготовили по индивидуальному заказу в каком-то элитном и страшно дорогом ателье, но в целях поддержания высокого авторитета надзорных органов сделал вид, что не заметил мимических ухищрений охранника. Еще он мимоходом пожалел, хотя это его и не касалось, что такой великолепный, любовно ограненный образчик человеческой породы понапрасну чахнет в этой приемной. На какие бы ухищрения ни пускалась эта дамочка, Большого Босса ее прелести соблазнить не могли: для него она была безнадежно, непоправимо стара.

Секретарша вернулась и проследовала к своему месту, оставив дверь кабинета приоткрытой.

– Проходите, – сказала она Чижу, грациозно опуская на стул свой тугой и в высшей степени соблазнительный зад.

Чиж поправил под мышкой непривычно тяжелую, все время норовящую выскользнуть папку и прошел. Дверь, что вела в кабинет Вронского, оказалась двойной, с довольно просторным тамбуром, предназначенным, надо думать, для пущей звукоизоляции. Внутренняя дверь была закрыта; Чиж плотно прикрыл за собой наружную, запустил руку в расстегнутую папку, снял с предохранителя пистолет, коротко постучал и, дождавшись ответного: «Да, войдите!», вошел в кабинет.

Кабинет был большой, очень светлый. Кажется, тут был камин со старинными бронзовыми часами, масса вычурной, с позолотой мебели и каких-то портьер и даже жестяное чучело средневекового рыцаря, что, опираясь на двуручный меч с извилистым, как тело змеи, лезвием, тускло отсвечивало в дальнем углу. Все это Чиж видел, словно в тумане, посреди которого единственным ясным, четко прорисованным пятном плавало холеное, с чеканными чертами древнего воителя, лицо «дяди Саши». Впервые за двадцать лет Чиж видел его так близко; наверное, он волновался (иначе откуда бы взяться этому туману, размывшему очертания окружающих предметов?), но не ощущал своего волнения. Он по-прежнему был спокоен, собран и счастлив; миновав все препятствия, пуля достигла цели и на краткий миг зависла в воздухе, готовясь хищно впиться в помеченную перекрестьем прицела переносицу.

Вронский вежливо привстал, указав холеной ладонью на кресло для посетителей.

– Проходите, садитесь… – Он сделал коротенькую паузу, чтобы заглянуть в лежащую на столе визитную карточку, и закончил: – Андрей Николаевич.

– Валерий Николаевич, – внес необходимую поправку Чиж и вынул из папки пистолет.

Вронский медленно опустился в кресло и откинулся на спинку. Его рука потянулась к скрытой под крышкой стола кнопке вызова охраны; Чиж прицелился ему в лоб, и рука медленно вернулась на видное место.

– А похож, – протянул Вронский тоном дядюшки, который неожиданно встретил давно потерянного племянника. – Ей-богу, похож! На Николая похож, но Людмила – ну, просто вылитая! Так вот ты каким стал… Ничего не скажешь, орел. Да, летит времечко!

– Поэтому не будем тратить его понапрасну, – предложил Чиж. – Давай-ка, для начала отодвинься подальше от стола. Кресло-то, небось, на колесиках? Вот и поехали… Дальше, дальше, к самой стене!

Слова сопровождались красноречивым движением пистолетного ствола, и Вронский нехотя повиновался. Когда-то, на рубеже восьмидесятых и девяностых годов прошлого века, он почти не расставался с оружием, и ему не раз приходилось пускать его в ход – в основном, в целях устрашения и пресечения преступных поползновений всевозможной швали, которой в те времена на бескрайних просторах матушки-Руси было видимо-невидимо. Но задолго до наступления дефолта девяносто восьмого года он передоверил свою личную безопасность наемной охране, и с тех пор стрелял только для развлечения, когда хотелось посмотреть, как после удачного выстрела что-то разлетается вдребезги. Когда работаешь с людьми, очень важно хотя бы изредка иметь возможность прицелиться, плавно потянуть спусковой крючок и увидеть, как что-то разлетается на мелкие кусочки.

Пистолет, дорогущий и страховидный «дезерт игл» сорок пятого калибра с удлиненным стволом, и сейчас лежал в среднем ящике его письменного стола. Увы, с таким же успехом его могло там и не быть: занятый по-настоящему важными делами, Александр Леонидович никогда, подобно героям вестернов, не тренировался на скорость выхватывания оружия из кобуры. Между тем куцее дуло табельного «Макарова» следователя Кузнецова смотрело ему прямо в лоб, и после всего, что уже было, Вронский не сомневался: племянничек не станет колебаться ни одной секунды, если ему покажется, что дядюшка хочет достать из рукава припрятанный туз.

– Так и знал, что на кладбище ты не поедешь, – заметил Чиж. – Отсидеться решил? За охраной спрятался? От судьбы не спрячешься, дядя Саша. Рано или поздно за все приходится платить.

– Я готов, – с кривой улыбкой сказал Вронский. – Да, на кладбище не поехал… А кто бы поехал на моем месте?! Но предложение остается в силе: я по-прежнему согласен на любые условия.

– Прогресс налицо, – хмыкнул Чиж. – Раньше ты был согласен на любые РАЗУМНЫЕ условия. Чувствуешь разницу?

– Не придирайся к словам, – досадливо отмахнулся Вронский. – Скажи лучше, чего ты хочешь.

Чиж задумчиво, как давеча Слепой, почесал переносицу стволом пистолета. Вопрос был простым только на первый взгляд; на самом деле дать на него вразумительный ответ оказалось дьявольски сложно.

– Даже не знаю, – признался он. – Раньше думал: дайте только добраться до этой сволочи! Зубами буду грызть – медленно; кровь буду пить – по глоточку, чтоб надолго хватило. Резать, каленым железом жечь, ногти плоскогубцами драть – чтобы визжал, чтобы обгадился по самые уши и дерьмо свое пригоршнями жрал… А теперь – не знаю. Перегорело что-то внутри, и ничего не хочется, кроме одного…

– Ну-ну, – снисходительно произнес Вронский, ошибочно приняв прозвучавшую в его голосе нечеловеческую усталость за признак слабости. – Не надо на себя наговаривать. Ты не Малюта Скуратов, и сейчас не средние века…

– Верно, – сказал Чиж. – Поэтому я, наверное, просто тебя шлепну, чтоб не смердел, и пойду.

– Гм, – многозначительно откашлялся Вронский, понимая, как и Марк Анатольевич Фарино, что в данный момент его судьба находится на кончике его же языка. – Если твой красивый китель не бутафория…

– Не бутафория, – заверил его Чиж. – Китель, погоны, пистолет – все самое настоящее, даже визитка.

– Молодец, многого достиг. С такого низкого старта, без поддержки… Да что тут говорить – порода всегда дает о себе знать! Потом расскажешь, как все было, где тебя носило все эти годы… Так вот. Если китель на тебе настоящий, значит, ты – умный, образованный, здравомыслящий человек. Знающий вдобавок, как совершаются и расследуются преступления. А то как же – прокуратура! Ты должен очень четко понимать: если выстрелишь, тебе отсюда не уйти.

– Там видно будет, – туманно ответил Чиж. – Да мне и идти-то некуда. Так что на твоем месте я бы не очень надеялся на мое здравомыслие и инстинкт самосохранения.

Упоминание о прокуратуре его слегка задело. Чиж служил честно, если не принимать во внимание того, что по совместительству являлся серийным убийцей; работу свою он считал хотя и донельзя бестолковой и забюрократизированной до последнего мыслимого предела, но важной и необходимой, и пятнать честь мундира ему не хотелось. Да и Степана Кузьмича вдруг стало жаль: зачем старику перед самой пенсией такой подарочек?

Он обошел стол, очутившись в метре от «дяди Саши», приставил к его лбу пистолет, а потом достал носовой платок, обернул им свободную руку и начал поочередно выдвигать и задвигать ящики письменного стола. Пистолет обнаружился в среднем ящике правой тумбы. Огромный, сребристый с черным, с неправдоподобно длинным и массивным стволом, с удобной рукояткой и выбитым на корпусе романтическим названием: «Орел пустыни», он-то как раз больше всего и походил на реквизит к гангстерскому боевику. Прихватив его носовым платком, Чиж деловито проверил обойму, а потом снял пистолет с предохранителя и передернул ствол.

– Хороша цацка, – заметил он, вертя пистолет перед глазами, чтобы получше разглядеть его со всех сторон. – Это как у Хайнлайна: мужчины с мелкой душонкой почему-то всегда обожают крупный калибр. Ты никогда не думал о том, чтобы застрелиться из этой штуки?

– Прекрати, – бледнея, произнес Вронский. – Ты был тогда совсем ребенок и все неправильно понял…

– Честно говоря, не представляю, как можно неправильно понять чужой хрен в своем заднем проходе, – грубо перебил его Чиж. – Кроме того, все это я уже слышал от дяди Марка. Он был настоящий краснобай, не то, что ты.

– Не на…

Чиж приставил огромный заграничный пистолет к его виску и спустил курок. Кремовая стена слева от Вронского украсилась абстрактным узором из красных брызг, живописных потеков и беловатых комочков, которые медленно сползали по мокрой штукатурке, а потом срывались и беззвучно падали на пол.

– Это тебе за Женьку, козел, – сказал Чиж.

У него за спиной с пушечным грохотом распахнулась дверь. Длинноногая грудастая секретарша и могучий охранник, теснясь и толкаясь в узковатом для двоих проеме, ввалились в кабинет. Их потрясенным взорам представилась следующая картина: Большой Босс полулежал в кресле, все еще сжимая в руке дымящийся пистолет, его мозги стекали по стене на пол, а около него бестолково суетился, пытаясь нащупать трясущимися руками несуществующий пульс, следователь районной прокуратуры младший советник юстиции Андрей Николаевич Кузнецов.

Секретарша взвизгнула и грянулась в обморок – кажется, непритворный. Охранник машинально ее подхватил, даже не заметив, что держит в объятиях сногсшибательное и весьма дорогостоящее тело, до которого так долго и тщетно мечтал дотронуться хотя бы кончиком пальца.

Следователь Кузнецов повернул к нему белое, с прыгающими губами лицо и, заикаясь, пролепетал:

– Как же так? Как это вышло, не представляю… Мы разговаривали, и вдруг – бах… Он что, действительно мертвый?

Придя в себя, охранник не без сожаления опустил секретаршу на диван и для начала велел совершенно ополоумевшему от ужаса следователю отойти в сторонку и не затаптывать следы. («Какие следы, баран?» – мог бы спросить Чиж, но, естественно, не спросил.) Следователь подобрал свою папку, что валялась на полу в двух шагах от кресла, и послушно отошел в сторонку. Охранник вызвал по рации подмогу и склонился над почти обезглавленным трупом хозяина, очень смутно представляя, что рассчитывает на нем обнаружить. В голове у него вертелись обрывки слухов, согласно которым со смертью адвоката Большого Босса Марка Анатольевича Фарино что-то было нечисто. Поговаривали, что Вронский сам мог расправиться с ним, наняв для этого кого-то со стороны. С точки зрения охранника, в этом был определенный резон: в бизнесе друзей не бывает, а за столько лет, работая бок о бок, можно люто возненавидеть даже родного брата. В прокуратуре могли что-то заподозрить и прислать для прощупывания почвы вот этого дристуна. А босс, оказавшись на поверку не таким твердым орешком, каким всегда выглядел, взял да и пустил себе пулю в висок, чтобы хоть так уйти от ответственности…

Потом, топоча, как табун лошадей, прибыла подмога. Охранник как мог связно поведал коллегам, как все было, а затем, спохватившись, обвел кабинет ищущим взглядом и тупо поинтересовался:

– Э, а этот где?..

Следователь Кузнецов к этому моменту был уже довольно далеко и продолжал стремительно увеличивать расстояние, отделявшее его от офиса. На пассажирском сиденье «пассата» справа от него лежала выпускная фотография в коленкоровой папке, из которой выглядывал уголок похвальной грамоты. Чиж чувствовал усталость и опустошение, но все еще находился в свободном полете: у пули оказалось достаточно энергии, чтобы, поразив одну мишень, хотя бы попытаться долететь до второй.

Кроме того, не пропадать же было тюнингованной «семерке»!

Дмитрий Иванович Кривошеин сидел в кондиционированной прохладе кожаного салона хозяйского «майбаха», курил, хмурился и нетерпеливо поглядывал в ту сторону, где над кладбищенской оградой гладили одетыми в молодую листву ветвями пронзительно-синее полуденное небо старые березы, липы и тополя.

Стрелки часов сошлись на двенадцати, потом минутная ушла вперед и начала наращивать отрыв, одно за другим минуя деления циферблата, а группы наблюдения по-прежнему молчали, лишь время от времени выдавая в эфир бессмысленные фразы: «Я Третий, все чисто, продолжаю наблюдение». Слушая их и мало-помалу наливаясь желчью, Дмитрий Иванович начал понимать, почему Вронский приказал избавить себя от подобных докладов. От этого понимания его раздражение только усилилось: в отличие от начальника службы безопасности, Большой Босс мог позволить себе такую роскошь, как неведение.

Когда стрелки разделили циферблат почти точно пополам, показав половину первого, Кривошеин забеспокоился всерьез. Похоже было на то, что этот шустрый подонок, племяш Вронского, оставил-таки их всех с носом. Либо он передумал приходить на кладбище, либо с самого начала имел в виду что-то другое. Но что? Офис охраняется, как ставка Гитлера, туда без пропуска и муха не залетит…

Поскольку делать все равно было нечего, Дмитрий Иванович попытался представить, как поступил бы он сам, полковник внешней разведки Кривошеин, если бы командование поставило перед ним задачу проникнуть в офис Вронского. Эта попытка разволновала его еще больше, поскольку предоставила на выбор сразу несколько способов прорвать кажущуюся несокрушимой оборону. Подземные коммуникации – раз; подстроенная авария водо-, газо– или электроснабжения с последующим визитом фальшивого ремонтника – два; снайпер на крыше соседнего здания – три, какая-нибудь отрава в системе вентиляции – четыре… И потом, в кабинете босса имеется камин, в трубу которого при большом желании протиснется даже толстомясый Падлоид. А вдруг племяш решил поиграть в Санта-Клауса?

Поняв, что разыгравшаяся фантазия может завести его очень далеко, Дмитрий Иванович достал из кармана телефон. Сейчас он позвонит Вронскому, убедится, что с ним все в порядке, и спросит, как быть дальше. В конце концов, ребята с шести утра лежат, как покойники, среди могил и крестов, так что же им – торчать тут до второго пришествия?

Телефон в его руке неожиданно зазвонил, заставив Дмитрия Ивановича непроизвольно вздрогнуть. Чертыхнувшись, он нажал клавишу соединения и поднес трубку к уху.

Он испытал легкое разочарование, убедившись, что звонит ему не Вронский, а начальник дежурной смены, ответственный за охрану офиса в его отсутствие. Голос у него был какой-то странный, и разочарование Дмитрия Ивановича стремительно преобразилось в нарастающую тревогу.

– Что случилось? – спросил он. – Учти, если звонишь из-за какой-нибудь ерунды, голову оторву и собакам брошу.

Начальник караула помедлил с ответом, из-за чего тревога Дмитрия Ивановича многократно возросла.

– Тут такое дело, шеф, – разродился, наконец, начкар. – Даже не знаю, как сказать… Короче, ББ застрелился!

Дмитрий Иванович решил, что ослышался.

– Как ты сказал? – осторожно переспросил он.

– Я говорю, Большой Босс застрелился, – с отрешенным спокойствием человека, только что шагнувшего с крыши небоскреба и сознающего, что назад ему уже не забраться, повторил начкар. – У себя в кабинете, из этого своего здоровенного американского пугача. Мозги по всей комнате, секретарша до сих пор в истерике, хлещет коньяк пополам с валерьянкой, бромом запивает…

– Стоп, – остановил его Дмитрий Иванович, уловив в этом потоке неправдоподобного бреда то, что показалось ему действительно важным. – Что значит – до сих пор? Когда это произошло?

«О чем я? – подумал он. – Что произошло, что?! Застрелился? Кто – Вронский?! Я вас умоляю! Скорее корова пропердит свадебный марш Мендельсона, чем этот динозавр застрелится! Это какая-то ошибка, или дурацкий розыгрыш, или…»

– Минут сорок назад, – сказал начкар. – Может, час, не знаю…

– Что?! – взревел Дмитрий Иванович, заставив сидевшего рядом водителя испуганно подскочить и отпрянуть к окну. – Что значит – не знаю?!

– Шеф, так вышло, – виновато забормотал начкар. – Моя вина, не отрицаю, но… Тут такое было, вы бы только видели! Кровища, мозги по всему кабинету, все орут – кто про искусственное дыхание, кто про что… А тут еще у кого-то хватило ума в «скорую» позвонить. А те, как услышали про огнестрел, сразу же, автоматом – ментам… Они до сих пор тут колготятся, мне пришлось от них в сортире запереться. Сижу на толчке, как этот…

Судя по тому, как плавал, металлически дребезжал и реверберировал его голос, последнее было правдой. Как, видимо, и все остальное.

– Так, – пытаясь собраться с мыслями, сказал Кривошеин. – Давай-ка все по порядку. И имей в виду: как только закончишь, ты уволен.

– А кто не уволен? – неожиданно огрызнулся начкар.

«Золотые твои слова», – подумал Дмитрий Иванович. Холдинг Вронского – это был сам Вронский, и никто, кроме него. После смерти Валиева какая-то часть акций еще принадлежала Фарино, а когда Марка Анатольевича отправили в полет, все сто процентов окончательно отошли к Вронскому. Теперь они достанутся этой пустоголовой кукле, его так называемой жене, а это означает, что холдингу конец. Как только кабинет Большого Босса отмоют от крови и мозгов, в его кресло усядется какой-нибудь смазливый хлыщ, единственным достоинством которого является мощно распираемая изнутри ширинка, и не пройдет и недели, как холдинг разворуют подчистую, а то немногое, что останется, продадут за гроши. Так что начкар прав: уволены все, и дай бог урвать выходное пособие…

– Ладно, – примирительно проворчал Дмитрий Иванович, – там видно будет. Излагай. Стой, погоди! Он что, на самом деле застрелился? Насмерть?

– Полбашки как не бывало, – авторитетно подтвердил слегка окрыленный своей маленькой победой начкар. – После такого не выживают, тут, как говорится, медицина бессильна.

И принялся излагать.

– Идиоты, – безнадежно произнес Дмитрий Иванович, дослушав до конца его короткий и не особенно связный рассказ. – Какой кретин его впустил? Ведь был же приказ: никого, ни под каким предлогом!

– Так босс же приказал, – обиженно напомнил начкар. – Сам, лично. И потом, прокурор все-таки…

– Ну, и где он теперь, этот прокурор?

– А я знаю? Слинял куда-то, чинуша. Блюет где-нибудь, наверное. Как-никак, прямо у него на глазах: бац, и мозги во все стороны…

– Идиоты, – повторил Дмитрий Иванович, которому из-за частых упоминаний о разлетающихся во все стороны мозгах данная неаппетитная субстанция уже мерещилась повсюду, в том числе и на собственных брюках. – Кто он, откуда, как зовут? Вы же, наверное, проверяли у него документы! Он же, наверное, визитку секретарше вручил, прежде чем в кабинет войти… А?

– Документы у него были в порядке, – сказал начкар. – Только имени его Сивый не помнит, забыл. Я же говорю, тут такое творилось! И визитка, вроде, была. Только теперь ее нигде нету.

– А секретарша что говорит?

– Да что она говорит! Икает да сморкается, вот и весь разговор. Прокуратура, говорит, всего-то районная, а вон, что получилось…

Кривошеину хотелось третий раз подряд помянуть идиотов, но он промолчал. Было странно и жутковато видеть, как любовно отлаженный механизм системы безопасности прямо на глазах со скрежетом и лязгом разваливается на куски. А с другой стороны, чему тут удивляться? Как ни крути, а лучшие люди все до единого здесь, на кладбище, – лежат в кустах, сидят в машинах и терпеливо дожидаются того, кто уже никогда не придет, потому что – незачем…

– Машина? – спросил он.

– Вроде, «пассат», – уже чуточку бодрее откликнулся начкар. – Бежевый седан начала девяностых… Правда, он, зараза, так его поставил, что номера ни в одну камеру не попали. С какой стороны ни глянь, все в профиль получается…

«Опять лихие девяностые, – подумал Дмитрий Иванович. – Стоп. Камеры? Ну-ка, ну-ка…»

– А внутреннее наблюдение? – спросил он, сам не до конца понимая, на кой ляд все это ему теперь нужно. – Камеры работали? Карточку его зафиксировали?

– Да, наверное…

– На мою электронную почту скинуть сможешь? Ну, чего притих? На это хотя бы у тебя ума хватит – ты, начальник дежурной смены, моя правая рука?!

– Менты, – помолчав, с сомнением напомнил начкар. – Но я попробую…

– Не попробуешь, а сделаешь, – решительно отрубил Кривошеин. – Не знаю, что там будет дальше, но, если не сделаешь, я тебя лично наизнанку выверну. В индивидуальном порядке, без приказов на доске объявлений, без суда и следствия. Ты меня хорошо понял?

– Да понял я, понял…

– Не слышу!

– Так точно, – деревянным голосом отрапортовал начкар, продолжая, по всей видимости, укрываться в сортире от дотошных и недружелюбных ментов из убойного отдела.

Не дав себе труда попрощаться, Дмитрий Иванович прервал соединение. Повернув голову, он буквально напоролся на полный тревоги и любопытства взгляд водителя.

– На дорогу смотри, – сказал ему Дмитрий Иванович. Это прозвучало невпопад, поскольку машина уже битый час стояла без движения. – Ничего, скоро поедем, – добавил он, желая исправить положение, и почувствовал, что сделал только хуже.

Водитель сделал индифферентное лицо и стал демонстративно смотреть прямо перед собой на пустую грунтовую дорогу. Кривошеин включил ноутбук, воткнул в разъем продолговатый гладыш беспроводного модема и вышел в интернет.

Ждать пришлось долго, почти двенадцать минут. Потом ноутбук издал негромкое мелодичное: «блям!», в нижнем углу экрана появилось уведомление о только что поступившем электронном письме.

Дмитрий Иванович открыл сообщение, подождал, пока загрузится фотография, бросил на нее беглый взгляд, а потом, не удержавшись, громко и отчетливо произнес:

– Идиоты, – на этот раз имея в виду не только оставшихся в офисе охранников, но и себя самого.

У запечатленного камерой внутреннего наблюдения человека в форменном кителе младшего советника юстиции не было ни очков, ни бороды с усами, но Дмитрий Иванович узнал его с первого взгляда. Мутная пелена бредовой непостижимости исчезла без следа, обнажив голый, предельно простой скелет произошедшего, и Кривошеин вдруг успокоился.

Все было кончено раз и навсегда. Осталось только пережить неизбежную череду допросов (он знал, что для него, человека, способного обмануть детектор лжи, это будет несложно; тут не надо даже лгать, надо просто опустить некоторые эпизоды, о которых все равно никто не знает), свалить все на покойных Вронского и Фарино, а потом думать, как наладить дальнейшую жизнь.

О Валерии Торопове он больше даже слышать не хотел. Что ему этот талантливый, ловкий маньяк? Эта война окончена; сопляк победил, так пусть наслаждается своей пирровой победой, пока менты не ухватили его за штаны. Какое отставному полковнику Кривошеину дело до его счетов с дядюшкой, тем более что дядюшка мертв, и все счета закрыты?

Это же надо – прокурор! До чего же изобретательный сукин сын! Его бы в разведку, ему б там цены не было…

Он взял из укрепленного на приборной панели гнезда портативную рацию и привычно положил большой палец на переключатель тангенты. Пора трубить отбой, подумал он, медленно поднося рацию к губам. Королю мат, пешки и прочие уцелевшие фигуры свободны до особого распоряжения…

Откуда-то издалека долетел резкий, раскатистый, похожий на удар молотком по сухой доске, до боли знакомый звук. За ним последовал второй, и сразу же, без паузы, еще три подряд. Простучала короткая очередь, и снова стало тихо.

– Шмаляют, – продолжая смотреть прямо перед собой, не удержался от комментария водитель. – И, по ходу, там, где Серго с пацанами дежурят.

– Совсем ополоумели, черти, – сквозь зубы процедил Кривошеин. – По банкам, что ли, от скуки палят? Головы поотрываю!

Он прижал пальцем клавишу тангенты и сказал в микрофон:

– Седьмой, я Первый. Слышу огонь на вашем направлении. Доложите, что происходит. Прием.

И отпустил тангенту.

– Первый, я Седьмой, – до неузнаваемости искаженным помехами голосом прохрипела рация. – Вошли в контакт с объектом. Объект ликвидирован. Выдвигаемся. Отбой.

– Седьмой, я Первый! – снова придавив тангенту, торопливо закричал Дмитрий Иванович. – Куда выдвигаетесь? Прием! Куда вас черт несет, я спрашиваю! Я вам так выдвинусь – мать родная обратно не задвинет! Седьмой, как слышите меня? Прием!

Рация молчала, негромко потрескивая статическим электричеством.

– Объект ликвидирован, – опустив ее на колени, тупо повторил Кривошеин. – Он что, больной? Зачем он сюда полез?

Водитель, хоть и знал, что начальство обращается не к нему, на всякий случай осторожно пожал плечами. Он ничего не понимал и, по большому счету, не хотел понимать: его вполне устраивало сидеть за рулем мощного и престижного автомобиля, никуда не ехать, ничего не делать и получать за это весьма приличные деньги. Он еще не знал, что лафа кончилась, и спокойно ждал распоряжений.

– А ну, заводи, – распорядился Кривошеин. – Давай-ка туда, к могилке. Посмотрим, куда они там выдвигаются…

Водитель молча запустил двигатель, передвинул рычаг, газанул, и машина, взвихрив облако желтовато-серой пыли, пошла с тяжеловесной, солидной неторопливостью переползать с ухаба на ухаб, держа путь к единственному въезду на кладбище.

Выстрела Глеб не слышал, но по суете, внезапно начавшейся в здании и вокруг него, понял, что что-то случилось.

Он сидел за рулем пожилого «форда», позаимствованного у какого-то раззявы, оставившего незапертую машину в людном месте с торчащим в замке ключом зажигания, и наблюдал за пряничным бело-розовым особнячком, в котором господин Вронский разместил головной офис своего холдинга – фактически, свой личный офис, поскольку вся находившаяся в его распоряжении бюрократическая машина, весь этот высокооплачиваемый офисный планктон, сюда бы просто-напросто не влезла.

Глеб был относительно спокоен – не то что четверть часа назад, когда он буквально разрывался пополам, не зная, в какую сторону податься. Встреча родственников была назначена на кладбище, но ни один из них не выглядел настолько глупым, чтобы действительно туда отправиться. Попытки хоть как-то спрогнозировать их действия напоминали игру в чет и нечет: если прошлый раз я выкинул два пальца, то сейчас, по идее, должен выкинуть один; это слишком просто, противник не дурак и решит, что вместо одного я нарочно снова выкину два; чтобы его обмануть, я могу все-таки выкинуть один, но он, как уже было сказано, не дурак и способен предугадать этот нехитрый маневр…

И так до бесконечности, до полного потемнения в глазах. Ясно, что на кладбище Чижа поджидает засада: в подчинении у Кривошеина достаточно людей, чтобы он мог себе это позволить. С точки зрения любого начальника службы безопасности, появление охраняемого субъекта на театре предстоящих боевых действий, мягко говоря, неразумно. Но это понятно даже ежу, не говоря о хитроумном Чиже; зная это, Вронский все-таки отправляется на кладбище в бронированном лимузине, а в офисе оставляет засаду, которая поджидает сообразительного племянника. А сообразительный племянник, отдавая должное умственному развитию дядюшки, тоже отправляется на кладбище, где его никто всерьез не ждет, и стреляет по бронированному лимузину из… из чего? Ну, скажем, из РПГ, ручного противотанкового гранатомета, при удачном попадании способного продырявить и сжечь дотла современный танк, а не то что какой-то там лимузин, пускай себе и трижды бронированный… Что? Откуда РПГ? Да оттуда же, откуда и дорожные «ежи» – из Хасавюрта. Мало ли, что он еще спер из этого хранилища вещдоков… Это ведь не Рязань, а Чечня, там не только РПГ – «Стрелу» можно украсть, переносной зенитно-ракетный комплекс…

Вот. А дядюшка, не будь дурак, сообразил, что племяш может подкараулить его по дороге на кладбище и накрыть тактической ядерной ракетой ограниченного радиуса действия, и еще вчера рванул от греха подальше на какие-нибудь Карибы, благо у него-то радиус действия ничем, кроме собственной фантазии, не ограничен… Черт!

Поразмыслив, Глеб все-таки выбрал офис и не прогадал: едва кортеж, в сопровождении которого то ли ехал, то ли не ехал Вронский, скрылся за углом, из-за другого угла вырулил и остановился точнехонько напротив парадного крыльца офиса хорошо знакомый бежевый «пассат». Чиж, он же следователь Кузнецов, он же племянник Вронского Валерий Торопов при полном параде вышел из машины, спокойно перешел улицу, позвонил в дверь и скрылся в здании. Тут-то Глеб и успокоился: если Вронский сейчас ехал на кладбище, ситуация оставалась в прежнем, уже ставшем привычным шатком равновесии. А если он в офисе… Что ж, тогда одно из двух: умрет либо Вронский, либо этот молодой самонадеянный дурак. И то, и другое будет только на руку ликвидатору по кличке Слепой: если умрет Вронский, можно спокойно умыть руки, а если не повезет Чижу, успокоится Вронский, и тогда его можно брать голыми руками…

В течение некоторого времени ничего не происходило, а потом внутри пряничного домика вдруг началась заметная даже снаружи суета: нервно заколыхались вертикальные жалюзи на окнах, захлопали поспешно закрываемые, как при объявлении химической тревоги, оконные створки, за поляризованными стеклами входных дверей засуетились какие-то темные фигуры… Куривший на крылечке охранник вдруг напрягся, прижав пальцем таблетку спрятанного в ушной раковине микрофона, затоптал сигарету и опрометью кинулся в здание. В дверях он едва не сшиб с ног спокойно двигавшегося ему навстречу Торопова. Чиж вежливо посторонился, пропуская его, неторопливо спустился с крыльца, все так же спокойно пересек улицу и подошел к своей машине – по-прежнему невозмутимый, при полном параде, с папочкой под мышкой и с болтающимся на указательном пальце ключом зажигания.

Соблюдая все мыслимые меры предосторожности, Глеб последовал за ним и снова не прогадал: буквально через минуту им повстречалась «скорая», которая, завывая сиреной и сверкая синими вспышками проблескового маячка, на бешеной скорости пронеслась в направлении офиса. За «скорой», тоже улюлюкая и мигая цветными огнями, протарахтел милицейский «уазик». Комплект был почти полный, не хватало только катафалка; Глеб иронически поздравил себя с успешным выполнением сложного и ответственного задания и повернул налево вслед за «пассатом» Чижа: ему вдруг стало интересно, как ведут себя маньяки, добившись конечной цели.

Поначалу маньяк его слегка разочаровал: никуда не сворачивая, нигде не останавливаясь, чтобы отпраздновать победу, он кратчайшим путем направился на юго-западную окраину Москвы, где преспокойно въехал в ворота гаражного кооператива. Глеб остановился поодаль, ломая голову над тем, что бы это могло значить: Чиж жил на противоположном конце Москвы, и добираться сюда каждое божье утро, чтобы взять машину, ему было бы по меньшей мере затруднительно.

На выезде Глеб его едва не проворонил: шустрый сопляк успел не только переодеться, но и сменить машину. Теперь он сидел за рулем баклажанной «семерки», стараниями каких-то народных умельцев (гнездившихся, надо полагать, на территории этого самого гаражного кооператива) превращенной в несуразный гибрид морально устаревшего полвека назад отечественного драндулета и крутого гоночного болида. Тут было все: и сверкающие хромом литые диски, и спортивная низкопрофильная резина, и хищный спортивный обвес кузова, и присобаченное к кургузому багажнику здоровенное антикрыло, и целых четыре антенны, причем каждая такой длины, словно владелец данного авто поддерживал постоянную прямую радиосвязь с самим господом богом или, как минимум, с международной космической станцией.

Увлеченный и немало позабавленный этим нелепым зрелищем Глеб наверняка проглядел бы Чижа, если бы тот для вентиляции не приоткрыл окошко. Глебу почему-то показалось, что это было сделано нарочно; обозвав себя параноиком и шляпой, он включил двигатель и последовал за своим маньяком, уже начиная догадываться, куда его несет нелегкая.

…Он был абсолютно прав: нелегкая несла Чижа на кладбище. Пуля была уже на излете, но все еще сохраняла убойную силу. Варечка Наумова и все, что было с нею связано, имелась в виду, но уже не принималась во внимание: Чиж не собирался возвращаться на службу и, тем более, от кого-то бегать и прятаться. Коленкоровая папка и похвальная грамота по-прежнему лежали на соседнем сидении, перекочевав сюда из салона «пассата»; это было все, что у него осталось, не считая пары надгробных плит на уже недалеком кладбище. Долг перед Женькой он оплатил сполна; новая задолженность возникла по ходу дела, неожиданно, сама собой, но и ее следовало погасить: насколько он помнил, Галина Ивановна всегда очень хорошо к нему относилась.

За что и была убита этим фашистом, Кривошеиным.

Чиж свернул с асфальтированного проселка на огибающую кладбище грунтовку и надавил на газ. Маячивший сзади на приличном удалении пожилой «форд» заволокло густыми клубами пыли. «Это все, что останется после меня, – надсаживаясь, ревел из динамиков хриплый голос Юрия Шевчука, – это все, что возьму я с собой…» Песня была, что называется, в тему; Чиж вытряхнул из пачки сигарету, ловко прикурил одной рукой, поглубже надвинул соломенное сомбреро и снял с предохранителя лежащий рядом с коленкоровой папкой пистолет.

Для задуманного дела табельный старикашка «Макаров» был жидковат, но Чиж знал, где разжиться артиллерией более крупного калибра. Впереди показалась кривовато торчащая на обочине коробка черного микроавтобуса. Чиж увеличил громкость магнитолы до максимума, заставив слабые динамики астматически захрипеть, и еще прибавил газу.

В самое последнее мгновение он ударил по тормозам и изо всех сил уперся обеими руками в баранку. «Семерка» пошла юзом, вздымая целые тонны пыли, и с оглушительным лязгом въехала в задний борт микроавтобуса. Смятый в гармошку капот встал дыбом, из пробитого радиатора ударил гейзер; одна половинка распашной задней двери микроавтобуса открылась, криво повиснув на уцелевшей петле, покачалась немного, словно в раздумье, и с грохотом обрушилась на смятый в лепешку двигательный отсек «жигулей», явив взору Чижа ошеломленную физиономию сидящего внутри Падлоида.

Чиж потряс головой, вместе с застрявшим в волосах стеклом вытряхивая из ушей тоскливый комариный звон, и, протянув руку, взял с сиденья пистолет.

Передние дверцы микроавтобуса распахнулись одновременно, и на дорогу синхронно выпрыгнули Хомут и Серго.

– Ну, лошара, ты и попал, – глядя на Чижа поверх спинки сиденья, с деланным сочувствием изрек оставшийся в салоне микроавтобуса Падлоид.

Ветрового стекла не было: то, что от него осталось, частично лежало на смятом капоте, а частично – на Чиже и вокруг него. Чиж поднял пистолет и выстрелил. В отличие от Варечки Наумовой, он никогда не брал призов на соревнованиях по стрельбе, но Падлоид как в воду глядел: Чиж попал. Пуля пробила Падлоиду переносицу, и фонтанчик крови взметнулся высоко над спинкой сиденья, за которой убитый охранник исчез так же быстро, как исчезает из вида нырнувший в открытый сценический люк черт, уносящий подписанный кровью очередного дурака контракт.

С комфортом сидя в водительском кресле, Чиж поверх баранки спокойно и методично расстрелял Серго и Хомута. Серго еще успел перед смертью выхватить из-под полы тупоносый «ингрэм» и, падая, выпустил в небо короткую очередь. Чиж вылез из машины, забрал у него «ингрэм» и пересел за руль «мерседеса». Как он и ожидал, его вылазка не осталась незамеченной: укрепленная под «торпедой» микроавтобуса рация разразилась серией задушенных хрипов и искаженным голосом Кривошеина потребовала объяснений по поводу стрельбы.

Чиж все объяснил, как умел, а потом резким рывком выдрал витой шнур из гнезда и выбросил микрофон в открытое окно. Движок завелся сразу, словно только того и ждал. Одобрительно покосившись на стоящий между сиденьями «Калашников», Чиж в два приема развернул громоздкий микроавтобус на узкой дороге, переключил передачу и утопил педаль акселератора. По салону гулял пыльный сквозняк, уцелевшая половинка задней двери размеренно хлопала, будто отбивая такт неслышной людскому уху музыки; труп Падлоида грузно подпрыгивал и перекатывался в узком проходе между сиденьями, но Чиж не обращал на него внимания: на скорость этот мертвый груз никоим образом не влиял.

Старый «форд», тащившийся за ним по пятам от самого офиса «дяди Саши», с тупым упорством продолжал двигаться навстречу. Правда, теперь он ехал гораздо медленнее, чем раньше, и, насколько мог судить Чиж, постепенно снижал и без того небольшую скорость. Когда расстояние между ними сократилось до сотни метров, грезящий родными немецкими автобанами красный драндулет окончательно остановился, окутавшись облаком невесомой пыли.

Поравнявшись с ним, Чиж затормозил и выставил голову в окно. Как и следовало ожидать, за рулем «форда» обнаружилась знакомая личность.

– Не надо, – глядя на Чижа снизу вверх, попросил Глеб Сиверов. – Зачем тебе это? Твоя взяла, пора и угомониться. Ведь убьют же!

Вместо ответа Чиж прострелил ему передний скат, отпустил сцепление и нажал на газ.

– Чертов дурак, – сказал Глеб Сиверов, выходя из машины, и закашлялся, проглотив килограмма полтора висевшей в воздухе пыли. – Что за поганая манера все время дырявить людям колеса? Ну и черт с тобой, пропадай, раз такой умный, – противореча самому себе, добавил он, глядя вслед удаляющейся пылевой туче, внутри которой скрывался черный микроавтобус.

До кладбища можно было кое-как доковылять и на трех колесах, но старый «форд» вдруг закапризничал, наотрез отказываясь заводиться – видимо, обиделся на дурное обращение. Глеб мучил стартер минуты две или три, а потом, когда стало ясно, что аккумулятор находится при последнем издыхании и что из этого уже ровным счетом ничего не выйдет, плюнул и снова выбрался из машины на пыльный, млеющий под лучами уже по-летнему жаркого солнца проселок.

Он проверил, на месте ли запасная обойма, и побежал напрямик через поле, путаясь в траве и спотыкаясь о кочки. Солнце немилосердно припекало макушку и слепило даже через темные очки, глаза щипало от пота; Глеб бежал, явственно ощущая каждую выкуренную на протяжении жизни сигарету и каждую выпитую чашку кофе, и мысленно ругал себя последними словами: ну, на кой ляд ему все это сдалось?!

Когда он поравнялся со сторожкой, в которой обитал заведующий граблями и лопатами подозрительный тип, сил бежать уже не осталось. Около сторожки, тускло поблескивая запыленными бортами, стояли два одинаковых черных внедорожника. Вокруг, покуривая, прохаживался охранник – судя по костюму и белой рубашке с галстуком, не задействованный в операции стрелок, а просто водитель, оставленный присматривать за машинами. Увидев запыхавшегося, красного, истекающего потом Глеба, он перестал прохаживаться и вопросительно уставился на него.

– Ты чего, мужик? – спросил он. – Нормы ГТО сдаешь?

В той стороне, где находился восемнадцатый участок, вдруг начали стрелять – сначала одиночными, потом целыми пачками, а потом и очередями. Палили так, словно на кладбище столкнулись нос к носу два крупных войсковых подразделения враждующих армий.

– А вы чего? – с трудом переводя дыхание, спросил Глеб. – Лучшего места для фейерверка не нашли?

– А это, земляк, не твое собачье дело, – озабоченно поглядывая в ту сторону, откуда, то затихая, то вспыхивая с новой силой, доносилась пальба, сообщил ему охранник.

– Слышь, земляк, – в тон ему произнес Слепой, – ты, вроде, к этим колесам приставлен?

– Ну?

– А ключи есть?

– Че-е-его?!

– Покататься, говорю, дай, – сказал Сиверов и ударил его в солнечное сплетение, а потом, когда охранник услужливо сложился пополам, от души съездил по шее сцепленными в замок руками.

Отыскав в чужом кармане ключи, он для начала выяснил, от какой они машины. Второй «мерседес» постигла та же участь, что и старый «форд»: он остался на месте, тяжело осев на простреленных шинах.

Глеб остановил машину в сотне метров от границы восемнадцатого участка, вынул пистолет и двинулся напрямик, ориентируясь по звукам стрельбы. Слева сквозь ветви шиповника и частокол покосившихся надгробий мелькнул пыльный борт брошенного Чижом микроавтобуса. Впереди все еще стреляли, но все реже и реже. Потом стрельба стихла окончательно, а в следующее мгновение Глеб споткнулся о лежащий в бурьяне труп в пестром камуфляжном комбинезоне и понял, что прибыл на конечную станцию.

Осторожно продвинувшись еще на десяток метров вперед, он присел за дешевым бетонным памятником, выставил наружу голову и огляделся.

Каким-то чудом ухитрившийся забраться в эти дебри громадный, сверкающий «майбах» Вронского стоял, перекосившись набок, в кустах отцветающей сирени. Съехав с узкой аллейки, что служила северной границей участка, он проломил хлипкую железную оградку и уперся хромированным радиатором в подножие опрокинутого памятника. Ветровое стекло стало непрозрачным из-за множества мелких трещинок и опасно прогнулось вовнутрь. В нем чернели заметные даже издалека пулевые пробоины; передняя дверца была открыта, и из нее, касаясь руками земли, свешивался труп водителя. Еще одно тело в камуфляжном комбинезоне сидело на земле, привалившись лопатками к заднему крылу машины и свесив простреленную голову на густо испачканную красным грудь.

Тех, что уцелели в перестрелке, было человек десять. Судя по доносившимся откуда-то справа стонам и истеричной, со слезой, матерной брани, дело не обошлось без раненых. Те, кто мог самостоятельно передвигаться, стояли тесным полукругом, обступив семейное захоронение Тороповых. Все были вооружены; Глеб со своего места видел автоматы и даже одну винтовку Драгунова, которую держал на плече стволом кверху человек в косматом, как у лешего, боевом облачении снайпера. В центре полукруга, топча модельными туфлями могилу родителей Чижа, стоял бывший полковник внешней разведки Кривошеин. Волосы его были растрепаны, галстук сбился набок, по левой щеке стекала и капала вниз, пачкая белую рубашку, сочившаяся из глубокой ссадины над виском кровь, но в остальном Дмитрий Иванович был цел и невредим. В руке он держал пистолет, ствол которого был направлен куда-то в сторону и вниз – как показалось Глебу, на усыпанный увядшими цветами холмик, под которым покоилась Евгения Торопова.

Потом холмик зашевелился, и Глеб понял, что на могиле, обняв ее раскинутыми в стороны руками, лежит Чиж. Его соломенное сомбреро где-то потерялось, пестрая рубашка на спине потемнела и влажно поблескивала – похоже, что не от пота, – но он еще был жив.

Чиж был жив. Последний должок остался неоплаченным, но это вспоминалось смутно, как бы сквозь туман, и больше не имело значения. Он перестал быть Чижом; он был Валерка Торопов, ему снова было десять лет, и он лежал, раскинув руки и зарывшись лицом в мягкую, шелковистую траву, на залитом ярким солнцем весеннем лугу. По лугу, едва касаясь травы босыми ногами, к нему шла Женька. Она улыбалась, и легкий ветерок играл ее чудесными каштановыми волосами. Нужно было встать и побежать ей навстречу, но ласковая, теплая земля почему-то никак не хотела его отпускать.

На глазах у Глеба он медленно подтянул под себя руки, уперся ими в землю и попытался привстать. Кривошеин выстрелил, и Чиж молча упал лицом в рыхлую землю, из которой не так давно собственноручно выполол все сорняки.

Понимая, что поступает в высшей степени неразумно и, более того, самоубийственно, Глеб проверил, хорошо ли держится глушитель, без видимой необходимости слегка довернул его по часовой стрелке, выпрямился во весь рост и медленно поднял пистолет на уровень глаз. Большой палец привычно сдвинул предохранитель и взвел курок.

Кривошеин был единственным из всей компании, кто стоял к нему более или менее лицом. Он не смотрел на Глеба, сосредоточенно заталкивая в наплечную кобуру большой серебристый пистолет. Пистолет отчего-то никак не хотел туда влезать – уж не оттого ли, что у полковника тряслись руки?

Глеб медлил, сознательно идя наперекор своему богатому боевому опыту и обыкновенному здравому смыслу. Он ждал и, наконец, дождался: Кривошеин справился-таки со строптивым пистолетом и рассеянно, будто пытаясь собраться с мыслями, обвел взглядом унылую панораму кладбища, ставшую еще более неприглядной благодаря многочисленным выбоинам от пуль, сомнительно украсившим и без того не блещущие новизной надгробия.

Отставной полковник вздрогнул, увидев свое крошечное двойное отражение в темных линзах солнцезащитных очков. В это самое мгновение Глеб плавно спустил курок. «Стечкин» коротко плюнул дымком, выбросив в высокую траву горячую гильзу. Сиверов сразу присел за памятник: ему было неинтересно смотреть, как падает, сжимая в ладонях простреленную голову, бывший полковник внешней разведки Кривошеин.

Тишину кладбища снова разорвали тревожные людские крики и выстрелы. По надгробиям, высекая бледные искры и брызгаясь каменной крошкой, защелкали пули, сбитые ветки падали в траву шелестящим дождем. Лишившись руководства, не зная, с какой стороны ждать нападения и что предпринять, чтобы сберечь свои драгоценные шкуры, охранники залегли, поливая все вокруг плотным огнем. Глеб их за это не осуждал: все-таки это были телохранители, а ни одного тела, которое стоило бы охранять, в пределах видимости уже не наблюдалось – не считая, разумеется, их собственных тел.

Стрельба стихала, по мере того как иссякал боезапас ведущих геройскую битву с собственным страхом охранников. Садясь за руль, Глеб услышал тупой металлический лязг ударившей в задний борт «мерседеса» шальной пули. Он запустил двигатель и поехал прочь, ни разу не посмотрев в зеркало заднего вида до тех пор, пока старое кладбище не скрылось в клубах поднятой колесами пыли. Задание было успешно выполнено – правда, чужими руками, но все-таки выполнено, а не провалено. Высокое начальство редко интересуют мелкие детали, а в данном случае их с Федором Филипповичем, скорее всего, ожидала похвала за то, как ловко они все это провернули: и лишнюю фигуру с доски сняли, и ни малейшего подозрения в адрес российских спецслужб не вызвали. Да, маячил где-то там, на заднем плане, один свихнувшийся следователь районной прокуратуры, так при чем тут, скажите, спецслужбы?!

Где-то рыдала взахлеб, размазывая по щекам потекшую тушь, и бессильно колотила мокрыми кулачками по крышке казенного стола безутешная Варечка Наумова; где-то, запрокинув накрытое несвежей простыней бородатое лицо, лежал на обитом серым цинком столе в прозекторской голый и выпотрошенный, как готовая отправиться в духовку курица, Кришна. На другом конце Москвы старушки-соседки, сдержанно всхлипывая и причитая, обмывали тело Галины Ивановны Волковой. Глеб гнал машину в сторону маячащих на горизонте корпусов окраинного микрорайона и старался не думать обо всех этих людях; он ехал домой, к жене, не испытывая ничего, кроме усталости, разочарования и мрачного удовлетворения от своей последней мальчишеской выходки, о которой ни за какие коврижки не согласился бы рассказать генералу Потапчуку.