Преуспевающий архитектор приезжает осмотреть приобретенный заказчиком дачный участок, где встречается с пожилой бывшей хозяйкой. Она поражена его внешним видом и просит его прочитать старые письма, много лет хранящиеся на старой даче.
Могучая «Volvo» лихо свернула со скоростного шоссе и бесшумно полетела по новенькому умопомрачительному покрытию проселочной дороги. Скромный указатель нерешительно оповестил, что трехэтажные короба, теснящиеся друг к другу за двухметровыми заборами, и есть деревня Дарьино. Я приуныл. Лето бездарно пропадало.
Мгновенно почувствовав мое настроение, Константин поспешил пояснить:
– Нет-нет! Это не здесь. Немного в стороне от дороги, практически в лесу. Красивое место, вам понравится.
Я изобразил благодарную улыбку и был удостоен ответной понимающей гримасы. Константин Юрьевич заказчик сложный, из тех, кто считает, что сам все знает и понимает, но за неимением свободного времени вынужден платить бешеные деньги архитекторам. Он нанял меня разработать генеральный план застройки только что приобретенного им земельного участка. Работа была сверхсрочная, поскольку заказчику нужно было получить генплан, провести согласования проекта, выполнить подготовительные работы и проложить инженерные коммуникации до зимы.
Волшебная дорога повернула вправо, а мы осторожно сползли на более традиционную разбитую грунтовку, к тому же круто уходящую вниз. В голове мелькнула малодушная мысль, мол, хорошо, что не поехал на своей машине, с этого места, пожалуй, пришлось бы идти пешком. "Volvo" же, казалось, ничего не почувствовала, была уверенна и невозмутима, даже тогда, когда преодолела легкий мостик, оказавшийся внизу обрыва, ошибочно считавшегося дорогой, и как мощный зверь вскарабкалась на не менее крутую противоположную сторону, замерев около ветхого деревянного дома.
Здесь нас уже поджидали двое геодезистов с инструментами. Вместе с ними мы обошли участок по границе со стороны обрыва. Рельеф был великолепен! И ровная площадка для теннисных кортов, окруженная соснами, и прекрасное место над обрывом для строительства дома приемов, живописные ущелья будили фантазию. Я отметил на плане основные объекты и поинтересовался у Константина Юрьевича:
– А где будет главный въезд?
Константин показал на карте место рядом с объездной дорогой.
– Рядом с домом старой хозяйки, вдовы писателя. – Константин недобро хмыкнул. – Она оставила этот флигель в пожизненное пользование себе и своей домработнице. Самой уже перевалило за девяносто, домработница девушка помоложе – не больше восьмидесяти восьми.
Я болезненно переношу, когда пренебрежительно говорят о стариках, только два года назад я похоронил родителей, и так получилось, что не было, да и нет для меня людей ближе, чем они. Отец на самой деле был мне отчимом, но воспитывал меня с раннего детства и очень любил. Всю жизнь я чувствовал его поддержку и защиту. И защиту не шуточную – отец был генералом госбезопасности.
Но сейчас меня шокировало не столько раздражение заказчика зажившимися долгожительницами, сколько то, что основой въезд он указал прямо на их территории.
Пообещав прислать за мной машину в конце дня, Константин Юрьевич отбыл.
Я двинулся в сторону предполагаемого центрального въезда по еле заметной, заросшей высокими кустами аллее.
В конце ее неожиданно оказалась полянка со странным холмиком прямоугольной формы, напоминавшим могильник, грустное сравнение усиливал обшарпанный белый цветочный вазон, установленный в его изголовье. Как же называются эти яркие красно-оранжевые цветы? Что-то из далекого детства, кажется настурции.
Я не сразу увидел сбоку поляны маленький деревянный флигель с довольно широкой крытой террасой, огражденной невысоким штакетником. Расположен он был довольно нелепо и выглядел как сторожка при клумбе.
Мое появление не осталось незамеченным. С террасы за мной наблюдала маленькая старушка в темно-синем балахоне и ботах на босых ногах. Она воинственно выставила вперед морщинистый подбородок, сверкнув при этом бусинками черных глаз. И вдруг вздрогнула от удивления, взмахнула рукой, словно прогоняя наваждение, и исчезла за филенчатой дверью.
В мои планы не входила беседа со старой хозяйкой, да и дел было еще много. Почувствовав отчего-то легкое беспокойство, я развернулся, было, в сторону от домика.
Ну почему все наши попытки убежать от судьбы обречены?
" Чашу эту мимо пронеси …" – молил бы и я, если бы только мог догадаться, что меня ожидает. Хотя эта мольба никогда никого не разжалобила.
Я слегка повернул голову назад и тут же встретился с пронзительным взглядом высохшей старой женщиной в инвалидной коляске. Капкан захлопнулся.
– Кто вы, молодой человек?
Я невольно улыбнулся. Когда находишься на пороге шестидесятилетнего юбилея, все меньше людей окликают тебя молодым человеком.
– Позвольте представиться, – солидно произнес я, неторопливо подходя к террасе. – Филатов Петр Сергеевич – заслуженный архитектор России.
По мере моего приближения выражение лица ее менялось. Если у вас живое воображение, попробуйте представить себе, что вы видите привидение, и, если при этом вам удастся посмотреть на себя в зеркало, то вы поймаете это выражение отрешенности. Так вот, она принимала меня за приведение. Но появление этого привидения было для нее очень приятно. Потом до нее, видно, дошел смысл моих слов, и она пробормотала себе под нос:
– А, так это Петя....
Я смотрел на нее недоуменно, ожидая пояснений.
– Вы очень похожи на моего мужа, вернее на того, каким бы он мог быть, доживи до ваших лет. Довольно характерное лицо.... И глаза.... У него был сын от первого брака. Совсем маленький, его звали Петя.
Этого мне только не хватало. Вот уж совершенно не интересуюсь ни папашей, ни его семьей. Особенно сейчас, когда боль от потери моих старичков еще не прошла.
Достаточно сухо я объяснил ей цель своего здесь присутствия и заверил, что непременно найду планировочное решение, которое позволит оставить ее домик в покое и удовлетворит нового хозяина.
Но она была равнодушна к теме новой застройки так же, как я к моему предполагаемому отцу. Люди, пережившие свое девяностолетие, живут по известным лишь им самим законам. У нее были жидкие и тонкие волосенки, из-за которых прекрасно просматривался череп, надо сказать, красивой формы. Она вцепилась костлявыми пальцами за ручки кресла, было видно, что она крайне взволнована.
– Разрешите откланяться? – обратился я к ней.
Она вздрогнула, как будто очнувшись, и начала говорить четко и требовательно, как будто опасаясь, что у нее не хватит сил сказать все до конца.
– Ты должен пойти в дом, там, на втором этаже, сразу у двери – кабинет Егора. Он никогда не позволял мне трогать его бумаги, я их не смотрела, но сложила все в деревянный ящик под письменным столом. Дом скоро снесут, из него выносили все, что хотели, очень многие люди, но никому не нужны были эти бумаги, никому, только тебе.
Если вы общались когда-нибудь с женщиной ее возраста, то вы поймете, что говорить ей, что на свете есть много похожих людей, что даже, если она права и ее покойный муженек и есть мой биологический отец, все это совершенно меня не интересует, было абсолютно бесполезно. Она просто не слышала меня, прислушиваясь только к мыслям, путавшимся в ее голове.
Все внутри меня протестовало, когда я поднимался по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж.
– Предатель! – кричала память о папе, Сергее Николаевиче.
– Размазня! – соглашалось с ней чувство сыновнего долга.
Старуха была права даже больше, чем предполагала. Из дома вытащили уже все, что представляло маломальскую ценность, письменный стол также отсутствовал. Ящик из кривой фанеры уныло стоял посреди комнаты. Хоть бы и его кто-нибудь использовал, что ли, на растопку! Я подошел к нему, и тут же кошмар старушечьих фантазий навалился на меня – сверху уже не пожелтевших, а просто коричневых бумаг лежала моя детская фотография. Осторожно я взял ее в руки, перевернул и увидел на обороте аккуратным маминым подчерком выполненную надпись "Егору от Пети. Нам уже два годика. 1938 год".
Никогда, за всю нашу долгую и счастливую жизнь с родителями ни разу не упоминалось это имя, то самое имя, которое назвала старуха. Вероятно, так звали моего отца. Мысли в голове мешались, в 1938 году мама уже была замужем за Сергеем, моим отчимом. Как же могла она подарить мою фотографию своему бывшему мужу, да еще с такой нежной надписью.
Стоять над ящиком было неудобно, я оглянулся вокруг, прикидывая, куда его можно перенести. Теперь я разглядел этот кабинет – ободранные обои, свинченные электрические розетки, покореженный хлам по углам. И огромное окно в полстены, почти витраж с великолепной дубовой рамой овальной формы. Несомненно, эта рама была самой большой ценностью в кабинете, непроизвольно мелькнула мирная профессиональная мысль из старой жизни – не забыть сказать заказчику, чтобы использовал ее при строительстве дома.
Устроившись на ящике перед окном, я стал раскладывать письма на подоконнике, стараясь при этом определить адресатов и даты. Скоро я с ужасом понял, что это переписка моей мамы с мужчиной по имени Егор. Ошибки быть не могло, помимо знакомого подчерка, письма были полны ее любимыми словечками и выражениями. Например, она любила перед каждой фразой употреблять " Извини меня…".
" Извини меня, но я понимаю, как тебе может нравиться этот фильм....".
И вот передо мной письмо 1939 года.
" Извини меня, но я не героиня, а обыкновенная женщина. Ты – самый близкий и любимый мой человек, но жизнь с тобой превратилась для меня в постоянную пытку страхом. Ты живешь в своем вымышленном мире и не желаешь видеть, что происходит вокруг. Как можно позволить себе никого и ничего не бояться?
Все кругом зачитываются твоими злыми пародиями на советский образ жизни, принимая их за юмористические рассказы. Но тема твоего нового романа уже никого не введет в заблуждение. Извини меня, но ты слишком далеко заходишь. В наше время уже нельзя называть вещи своими именами, особенно, в политике. Ты забываешь, что у тебя растет сын, совсем не думаешь о том, как на нем скажется твой арест, а, поверь мне, он непременно последует, если ты передашь роман в редакцию.
Я всерьез задумываюсь над предложением Сергея усыновить Петю. Сергей будет ему хорошим отцом, он просто обожает малыша, готов возиться с ним целыми днями. Я думаю, что он может воспитать из него настоящего мужчину, честного, верного и умеющего принимать правильные решения. Сам он наделен всеми этими качествами вполне. Подумай, ради блага сына"
Внизу стояла дата и аккуратная подпись – Анна. Так звали мою мать.
Еще несколько писем были посвящены теме усыновления, видимо, Егор не хотел этого, она настойчиво его убеждала. Писала она ему много, а вот ответных писем мне все не попадалось. Я испугался, что их вообще не сохранилось, а мне было необходимо знать, что ответил Егор на призывы любящей женщины. Но вот надорванный конверт со знакомым адресом, мы жили там до войны. Подчерк беглый, но приятно разборчивый. Он?
" Нюша! Во-первых, поздравь меня, я теперь не старый бобыль. Ко мне приехала Нина Колокольцева, ты должна ее помнить, это дочь маминой подруги. Ее мать перебралась к маме в Венгрию и теперь живет вместе с ней в пансионате. Как я мечтаю увидеть маму!
Нина сумела привезти с собой мамин подарок для Пети – маленький крестик с бриллиантами. При встрече передам тебе.
С ней приехала Варя, их домработница, которая живет у них с детства.
Еще раз возвращаюсь к теме усыновления, надеюсь, последний.
Страх – плохой советчик. Ты все переворачиваешь с ног на голову. Я потому и пишу свой роман, свидетельство нашего времени, свидетельство преступлений нашего времени, что очень люблю нашего мальчика и хочу, чтобы он жил в свободной стране, чтобы был счастлив. Только это придавало мне силы, и я все-таки завершил эту работу. Занимаюсь последней правкой.
Сергей, возможно, был бы при других обстоятельствах нормальным парнем, да только наше время прессует жестко – кто не с ними, тот против них. Человек вошел в их систему, он сделал свой выбор. О какой порядочности и чести можно говорить – требуется только преданность. Как верно ты подметила, умение принять правильное решение сейчас главное, вот только разные они бывают, правильные-то?"....
Письмо на этом обрывалось. Я стал перебирать, не читая, остальные письма, стараясь найти хоть что-нибудь, написанное этим беглым подчерком, – ничего. Вместо этого я нашел скомканную записку, и она чрезвычайно меня озадачила.
– " Вы в большой беде. Будьте завтра вечером у скамейки над обрывом в 11.00. Ради Пети".
Снизу кто-то карандашом пометил – 14 июля 1939 года.
Тупо уставясь на мятый клочок бумаги, я снова и снова перечитывал лаконичный текст и ничего не понимал. Я узнал этот подчерк. Что все это значит? Слишком много такой личной, и такой болезненной информации за один день. Что бы вы почувствовали, если бы более пятидесяти лет считали своего отца негодяем, бросившим вас в беспомощном младенческом состоянии, и вдруг обнаружили, что он был честнейшим человеком, который очень любил вас. И как получилось, что я ничего о нем не знал? Впрочем, тут можно догадаться. Судя по направлению его творчества, по угрозе ареста, видимо, оберегая меня, родители скрыли от меня правду.
Я не мог больше читать. Голова шла кругом. Мне до слез было жалко, что я не был знаком со своим отцом. Что с ним случилось? Ну почему мне ничего не сказали?! Может быть, я мог бы его найти и поговорить с ним. Я держал в руках неоконченное письмо, единственную оставшуюся у меня его вещь, мои глаза заволокли слезы.
От волнения плохо соображая, я с трудом нашел аллейку, ведущую к флигелю. В ее просвете мелькнул бок отъезжающей машины скорой помощи, казалось, беда наполняла весь воздух кругом. Я побежал. Упругие ветки кустарника с жесткими темно-зелеными листочками наотмашь били меня по лицу.
На террасе стояла Варвара. Я бросился к ней, наклонился и обнял. Она гладила меня одной рукой где-то в районе поясницы, приговаривая:
– Ничего-ничего. Ниночка поволновалась, стало плохо с сердцем. Как было не разволноваться, Петечка. Ты появился так неожиданно, мы уже и не надеялись. Юрий Николаевич, очень хороший врач, он сказал, что сейчас ее заберет, но не позднее, чем через три дня отпустит домой.
Она отстранилась от меня и протянула зажатую в кулачек сморщенную, как и вся она, ручку.
На моей ладони засверкал бриллиантовыми камушками изящный крестик. Он был привязан за верхнее ушко к черной веревочке, я сразу же надел его себе на шею и понял, что буду носить его всегда, хотя я и не крещенный.
– Что случилось с моим отцом?
Старушка тяжело вздохнула и неуверенными шагами спустилась с крыльца. Я пошел следом за ней, уже догадываясь, куда она идет. Мы постояли молча около вазона с красно-оранжевой настурцией, на котором была выбита дата – 15 июля 1939 года.
– Его нашли утром. Он был убит ночью выстрелом в упор. Накануне он передал в редакцию свой последний роман. Вечером 14-го он сказал, что пойдет немного пройтись, чтобы мы ложились и не ждали его, погода чудесная, он может задержаться.
Позже нам сказали, что из-за антисоветского романа его должны были со дня на день арестовать, если мы не хотим, чтобы его сын всю жизнь слыл сыном врага народа, мы не должны поднимать шум. Так это и осталось тайной.
– Только не для меня, – подумал я и спросил: – А вы действительно не читали его бумаги?
Она посмотрела на меня внимательно.
– Нина очень щепетильна в этих вопросах. Раз Егор просил, для нее это свято.
Еще один внимательный, чуть виноватый взгляд, и я понял, что она читала эти письма. Я показал ей скомканную записку и спросил:
– Это вы поставили дату.
– Да. Он получил ее накануне. Ее принес солдат. Ты знаешь, кто ее написал?
– Знаю, – ответил я и впервые назвал его: – Мой отчим.
Через неделю я забрал из больницы Нину Колокольцеву и вместе с Варварой перевез к себе в загородный дом, где после отъезда жены к дочери в Италию жил один. Хлопочу о перезахоронении праха отца в могилу его старшей сестры, умершей в младенчестве. Я сменил имя. Вчера только получил паспорт на имя Петра Егоровича Ветрова.