Живая речь пережившего катастрофу. Поиск и понимание новой реальности в чужой стране, который заканчивается чем-то большим, чем просто безопасность и покой. Живите с героем рассказа в его странствии. Смотрите и спрашивайте через него, какой он, новый мир.
Сообщение удалено.
«Привет, Федя! Это я. Извини за мой весёлый голос, понимаю, что не к месту и не ко времени, но не могу остановиться. Смеюсь уже минут десять. Извини также за предыдущее удалённое сообщение. Короче. Я начал тебе записывать на новоберберском, который перед поездкой стал учить в шутку, а сейчас активно вынужден продолжать. Понимаешь, да? Начал проверять обратным переводом, что я там тебе переслал и получился очень возвышенный стиль. Знаешь, такое, э-э, достопочтенный Феофил приветствую тебя, разреши изложить суть обстоятельств. Примерно так, Федя, у меня вышло на этом языке. В общем хихикаю до сих пор. Достопочтенный Феофил Федя, хе-хе. Нет, ну как можно тут остановиться и начать с нуля записывать человеческие голосовые? Умора, не могу. Сейчас удалю это сообщения, снова извини, начну запись на русском, но уже конкретно и по делу. Пока можешь на меня не обращать внимания, уважаемый Феофил-Федя, хе-хе. Хе-хе».
Сообщение удалено.
Сообщение удалено.
«Я смотрю на океан, Федя, всегда любил смотреть, гляжу и сегодня с удовольствием. Часть его, крохотная только часть морщинится, привстаёт и налетает затем рукавами на огромный изогнутый волнорез. В каждый отдельный момент наблюдения океан как пустыня с застывшими дюнами-гигантами. Серо-лиловыми с молочными барашками на вершинах. Но в следующий миг, вот только моргнёшь, это уже другая пустыня. Словно на одно моргание пришлась тысяча лет и песок пустыни успел встать, лечь и снова встать иначе. Вода ударяясь даёт жуткий шум. Криков чаек не слышно, хотя они наверняка орут как полоумные. Ударяется о волнорез, вот снова. По нему проложена совсем нестаринная бетонная дорога для редких мотороллеров и велосипедов, что привозят сюда рыбаков с шестиметровыми спиннингами. Что они там ловят в этой бурной воде-угрозе? Закидывают, конечно, не на левую кипящую в барашках часть, а направо. Туда, где волнорез формирует гавань встречаясь со своим собратом на дальнем узком конце. Они обнимают большую округлую бухту и пляж. Если шум бьющихся волн мешает слушать, извини, я отошёл достаточно далеко, стою на песке. На плоском, не поверишь, как стекло пляже, в мокром песке которого отражается небо. Скоро солнце поднимется и испарит воду. Но сейчас, рано утром, я стою словно на зеркале, отражающем облака. Слушаю волны, немного тону сандалиями с этом коричневом песке, немного отражаюсь в нём. Разумеется, со здешними делами, я похудел, но вес тянет меня вниз. Тону в зеркале. Пляж такой плоский, что волна катится по нему целых метров сто. Клянусь. Я видел уже такое в Гааге, где линия прибоя даже в самый спокойный маловетренный день имеет огромную ширину. Там, напротив знаменитого «Кюрхауса», такой же пляж. Представляешь, я там, в этом отеле, ночевал несколько раз. Были времена роскоши. Там такая же петрушка на пляже, что и здесь. Вода, тихонько гонимая инерцией океана и ветром, стелется по плотному песку и бегает туда-сюда на огромную ширину, ну, метров двести. Вот сейчас дошла до моих ног и чуть замочила мою джеллабу. Или нет. Нет, только сандалии. Носков у меня давно уже нет. Давно. Не помню, когда выкинул последние порвавшиеся. Зашить нечем, я бы зашил. Но за моей спиной не «Кюрхаус», где, как я полагаю, горничная может выдать нитку с иголкой. Да что там выдать, сама может зашить. И носки там, должно быть продаются на первом этаже в бутиках. Не помню, когда жил там, не смотрел носки. Старался больше времени проводить в городе, Дворец Правосудия искал, такое прочее. А вот сейчас за моей спиной не отель и не Голландия. Касба полная Переживших. На ночь ворота закрывают чтобы местные не отобрали жильё. Жилья, знаешь, теперь меньше. Не такая пустота как у тебя там, наверное, я-то не знаю, как у тебя там, но, скажем так, помимо хижин и башен в касбе, остатков медины, особенно-то и негде голову спрятать от солнца. Слышишь, как волна налетела сейчас? Большая волна была, такая двойная. Сначала бах о волнорез, ту сторону которая от пляжа, а потом через секунду второй рукав — ба-бац! Я постою ещё, посмотрю, послушаю, пройдусь до рыбаков по молу. Думаю, что смогу выменять у них сардин. Я тебе море, звук моря, то есть, тьфу, океана, сейчас запищу. Пошёл. Жди, скоро отправлю».
Звук бьющихся о волнорез волн в течение тридцати секунд.
«Федя. Как тебя здесь в общем не хватает. На днях меня задержала королевская полиция и я с большим трудом откупился от них одноразовыми бритвами. А вместе мы могли и отпор им дать. Сейчас это не возбраняется. Все понимают, что полиция — это те же бандиты, а бандиты — те же Пережившие. Вот ещё на рынке слышал от продавца артишоков, что будет рейд полиции на Переживших в касбу. Хотят вытеснить их и вернуть дома жителям. Будет жёстко. И те, и другие очень озлоблены. Особенно когда выяснилось, что французы помогать не будут. Понимаешь почему, да? Такая злая шутка, конечно. Французы. Нет никакой Франции больше. Но французов здесь не любят, как и раньше. Они так и остались богатыми и жадными. Те из Европы, что здесь вокруг меня маскируются под местных ни во что лезть не станут. Федя, здесь народ в целом мелкий. Кричит громко, но в бой не идёт. Так что эта новость про штурм касбы… Мне как-то не по себе. Наши-то просто так из крепости не уйдут. А у полиции оружия больше. Не знаю, что мне делать. Для Переживших я чужой, с чего вдруг идти им помогать. Для полиции я чужой тем более. Ладно, расскажу, чем кончится дело, пойду подберу овощей, сейчас закат, ларьки закрывают, что-то мне перепадёт, если ослы не придут».
«Я, Федя, вчера знатно покушал. Помидоры, лук, артишок, картошка эта их сладкая, апельсины. Отогнал осла, а может мула от магазина, не разобрал в сумерках и наугад в мешок накидал всего с оставленного на ночь прилавка. А может и бросили перед штурмом. Тут до касбы меньше километра. В общем нагрёб всего, думал, гнилое конечно, выброшу, ну, а вдруг не гнилое? Прихожу к себе в каморку над риадом, открываю мешок, а там… Не поверишь, все фрукты и овощи отменные, ничего гнилого и надкусанного. Я ел до полуночи и уснул как после свадьбы лучшего друга. Лестницу наверх забыл убрать. Утром глаза открыл, думаю, всё, украли или вообще связанный лежу. Ан нет. Всё в порядке, да ещё и апельсины остались. Лестницу всё же поднял, но идти никуда не хочется, спущусь позже зарядить аккумуляторы, а вечером снова к рынку. Или постираюсь. Или коробки пособираю. Не решил ещё. Вкусные апельсины здесь, приезжай, Федя. Да, штурма не было, всё врут. В касбе дискотека, Пережившие врубили «Ласковый май».
Какая-то слабо различимая песня на русском языке в течении пятнадцати секунд.
«Я поддался невидимо летающей в воздухе ностальгии и устроил себе рок-концерт. Федя, иду сегодня на концерт. Как мы с тобой ходили. Поставил телефон на деревянный ящик, он сработает как усилитель звука. Ем апельсины, прям кусаю и балдею. Хоть я все песни наизусть уже выучил, новых накачать же не могу, всё равно кайф. Вот это — Колет, вам ещё так мало лет, меньше, чем моих сигарет, скушанных за сутки и нет… Когда улетал, это новинка была, с нового альбома. У вас вообще поют ещё? Есть кто-то из знаменитых? Живых. Косточек почти нет, хорошие апельсины. Знаешь, а я тебя тоже приглашаю на мой рок-концерт. Будешь такой мой невидимый друг. Будем вместе музыку слушать. Тебе, кажется, всегда нравилось то, что я слушаю. Знай, Федя, ты сейчас со мной в первом ряду».
«Сегодня меня долго преследовал какой-то бербер, увязался у рынка и постоянно окликал. Я прятался в джеллабу, из капюшона торчал только нос и борода, не отзывался. Да и что я ему мог ответить? Так он и шёл за мной несколько улиц пока не начался разрушенный квартал, близко от бывшего ЖД вокзала. Там бербер отстал или не захотел выходить на солнце из тени медины. Мне же пришлось. Пятку поранил пока лазал по развалинам. Но нет худа без добра. У одной большой воронки нашёл отличную палку. Лёгкую и длинную как посох. Думаю, надо намотать на её конец проволоки, вбить пару гвоздей, чтобы можно было отбиваться. Сейчас сижу на остатке банка, прямо на разбитом банкомате. Горячий от солнца, зараза, и осматриваюсь, нет ли преследующего. С океана, до волнореза тут минут двадцать, ветер долетает и гоняет по солнечной пустой улице бумажные деньги. Прямо как листья у нас по осени. Помнишь, Федя, как мы снимали на камеру листоворот? Там ещё в круговерть кленовых листьев залетел целлофановый пакет и получилось такая фантасмагория, хоть на конкурс авторского кино посылай. Кажется, от сгоревшего поезда кто-то идёт. Там уже воровать нечего. Местные там не ходят, боятся радиации, им в школе ОБЖ не преподавали. Прикинь, Федя, у местных полная стерильность в голове, они не были готовы к такому. Какая радиация? Откуда они это взяли? Но кто-то всё-таки идёт. Один. Тащит похоже большое целое стекло от окна вагона или стеклянную дверь. Тогда это не страшно, просто человек. О, он меня заметил и остановился. Что-то кричит мне. Свернул. Подожди, я потом тебе дорасскажу».
Звуки громкого дыхания и частого переступания ног по асфальту в течение минуты.
«Ух, Федя, что было. За тем местным со стеклом шёл полицейский, не королевский, а дорожный. Он был то ли ранен, то ли больной. Еле ковылял, но пытался догнать мужика со стеклом. В итоге начал стрелять из пистолета и убил. Представляешь! Пуля прошла через мужика насквозь со спины и разбила стекло, что он тащил перед собой. Стекло вертикально треснуло и сложилось как ставни прямо тому по лицу. Хотя ему конечно было уже всё равно. Я убежал, но пришлось сидеть до темноты под столом в бывшей пиццерии у вокзала. Туда-сюда ходила полиция и даже была у них целая заправленная машина, такая «Дача», типа реновского «Дастера». Завод у них был по сборке в Танжере, ну, ты знаешь. Они мне перегородили путь возвращения на мой чердак в риаде, смог только с луной обойти их. А самое обидное, что пришлось оставить палку. Она длинная, цеплялась за асфальт пока я на карачках обходил посты. Шумела. Сейчас я уже в риаде, дома, то есть, на террасе, смотрю на огни касбы. Всё позади. Давно так не нервничал. Ветер стих и с горящего в Сале дома дым поднимается почти вертикально, точно, как у нас бывает в мороз. Дым белый, густой, всё ещё различим, хотя уже ночь. Очень тихо как со стороны медины, так и от пляжа. Необычно. А вот на кладбище у стен касбы какое-то движение. Там брать нечего кроме камней, не понимаю».
«Штурм начался перед рассветом. Я проснулся от выстрелов и последовавшего эха. Тут же на кривой улице под моим секретным гнездом забегал местный народец, закричали ослы. Полицейские подошли сразу к нескольким воротам касбы, стреляя из пистолетов. Одни ворота протаранили грузовиком, остальные разбивали кувалдами или цепляли к мопедам что-то из мусора, которым Пережившие завалили проход и так оттаскивали. Я как-то сразу увидел пару трупов. Наших. То есть Переживших. Так-то, Федя. Кричали по-русски изо всех башен, но стреляли мало. Мне видна только низкая часть касбы, что выходит на кладбище и медину, поэтому, когда вся полиция вошла внутрь, дальше ориентировался по звукам. Со стороны океана, конечно, никто штурмовать не хотел. Но от бухты или от сгоревших кораблей-ресторанов наверняка тоже шли. Когда солнце уже поднялось, загорелась пара домов в центре крепости, выстрелов стало меньше. Грузовик выехал через старые ворота и умчал куда-то налево в сторону трассы на Касабланку. Я собираю вещи, Федя, не верю я что Пережившие победят королевскую полицию. Местные хоть и трусы, но против пистолетов много не покричишь и кулаками не помашешь. На рынке говорили, что из Танжера едут танки, не так всё плохо у местных с армией. Закончилась самодеятельность. Завершается республика Переживших. А они для меня были не только источником обмена, но и соотечественники как никак. Хоть эти уроды меня и не приняли, говорили-таки со мной, шутили. Что мне теперь делать в Рабате? Я, Федя, буду ночью уходить. Попробую пристроится к фермерам, что идут до Феса. Уйду с побережья. Там, в провинции, сытнее и нет такого разнообразия группировок. Говорят, что король именно там сидит, еду подвозят с юга. Говорят, что там и все французы оставшиеся. Типа, очаг цивилизации. Не знаю, правильно ли поступаю уходя от порта и колонии Переживших. Что думаешь, Федя? Напиши, скажи. О, кого-то сбросили с башни. Наверняка сейчас где-то кричат — сдавайтесь, а им как в кино в ответ — русские не сдаются! Грустно, Федя, смотреть на этот вялый бой, вернее догадываться, что там за спинами стен и башен. Чувствую, испачкали уже кровью красивый розовый бастион с пушечками и сторожевой игрушечной башенкой, тот, на углу с видом на Сале. Вечно он был для туристов закрыт».
Звуки трёх выстрелов, пауза, звук большого взрыва, пауза, выстрел, затем кто-то говорит: «Такие дела, Федя». Всего три минуты четыре секунды.
Сообщение удалено.
«Не выходил на связь пока шли в Фес. Шли больше ночью, отдыхали днём, как древние погонщики караванов. Только вот состав каравана нашего был странным. Почти никто ни с кем не разговаривал. Это потому что под шум боя из Рабата улизнула масса уязвимого люда. Вокруг меня было несколько Переживших из касбы, один раненый, пара пожилых французов, немец с парнем бербером, целая толпа женщин с полностью закрытым авратом, лошади, собаки и куры, единственные кто всю дорогу ехали в повозке. Я старался больше бороды из капюшона не высовывать. Если позволяли проехаться на осле, благодарил, не разрешали, шёл тихо. Телефон не доставал, фонариком не светил. Спал около французов. Однажды дали мне хаша, видать совсем дела плохи, раз незнакомцам хаш дают. Взять я взять, но не курил. По выходу из города сразу нашёл себе отличный посох и с ним периодически прикидывался хромым. Лицо моё такое чёрное и старое от ветра и золы, что похоже, меня считают бербером. Халат и молчание очень подходят. Подслушал, что Переживших многих убили, кого пьяным нашли — утопили, несколько человек выбросились из высоких риадов на улицу. Убили какого-то знатного полицейского. Но всё обрывками, всё сплетнями. Брели мы так с видимостью общего дела две ночи вполне спокойно. Пока на третью ночь один из французов не сошёл с ума. Он стал бегать по дороге и кричать, рвал одежду на себе, а когда стали его ловить, сильно ударил одного. Связали и положили в повозку. Но хозяин повозки, седой араб, отказался бесплатно везти. Торговались с другими французами, все были недовольны. А связанный тем временем умер. Его компаньоны оказались как варёные, копать не могли, похоронить не решили как. Тупари. В общем, Федя, заложили его камнями плотно, на перекрёстке, и смастерили знак распятого бога из куска крыла ракеты. Каждый, включая тёток в чёрных балахонах с прорезями для глаз положили по камню сверху тела. Всё равно животные растащат. Копать надо. Эх, французы. Кстати, когда клали камни, а их тут вдоволь, ходить никуда не надо, по рукам арабских женщин я понял, что некоторые — это спрятавшиеся под платьями мужчины. Даже чёрные перчатки, что у всех обычно, не укрыли от меня несколько широких ладоней с костяшками. Явно мужских. Так что все хороши, каждый в нашем караване с секретом, не только я. На другой день порвалась обувь у меня. Пришлось буквально на ходу чинить. В дырку вставил, сложил вчетверо, какую-то плотную бумагу. Когда менял её, оказалось это письмо на французском. Из Марракеша в Марсель. Просто так на дороге валялось. Почта. Когда это всё было? Когда письма разносили, помнишь? Тайна. Как весь наш караван. И никто не заинтересован в огласке и снятии масок. Так, Федя, доковыляли мы до Феса, где обоз наш моментально растворился. Будто не знали мы друг друга. Разбежались ещё до первого поста у двойных, обложенных плиткой, ворот. По старой привычке я осел на краю медины, ближе к воротам, на последнем этаже с виду заброшенного риада. Пост не проходил, пролез в щель крепостной стены. Может быть выбрал жильё неудачно, уж больно богато выглядели первые этажи и вещи растащили слабо. Даже мебель и унитазы целы. Может хозяин ещё здесь. Я запер посохом дверь в самом узком месте между третьим и четвёртым ярусом и пользуясь тем, что моя терраса выше соседних стал вычислять, где жилое, где нет и насколько разрушен в общем город. Приятной неожиданностью стало наличие воды в трубах и электричества в сети. Из занавесок я сделал себе простынь. На ресепшн вынул из кресла мягкую часть сидения и забрал как подушку. Если бы не урчащий живот, то могу сказать, Федя, что я попал в пятизвёздочный рай. Пусть мне сегодня приснятся семьдесят две тарелки кус-куса».
«Только что слышал выстрел пушки. Огляделся, реально, напротив меня, в каком-то отдельно стоящем форте за стенами медины, снаружи города, стреляла пушка. Дым до сих пор висит над кустами. Выстрел произошёл после заката и сразу завыли громкоговорители мечетей. Совпадение? Пушка призывала на вечернюю молитву? Посмотрим, завтра пятница, джума, обращу внимание. Сейчас, Федя, иду по кривым улицам медины Феса, спускаюсь к дальней окраине, ищу тихие места, рынки овощей. Скажу тебе одно, по сравнению с этой мединой, медина Рабата вовсе и не медина. Тут так запутано, ничего н подписано, а неба с улиц не видно. Над головой постоянно какие-то тряпки, навесы или тростниковые крыши, перекрывающие свет, так что идёшь будто не по улице, а внутри домов. После заката ещё хуже. Можешь себе представить, я иду почти в темноте, вдоль бесконечных рядов закрытых дверей лавок, тачек на цепи, мусора. Все окна домов во двор. То есть улица, получается, как глубокий канал или ров между неровных смыкающихся наверху стен без окон и балконов. Редко на перекрёстках горит над дверью лампочка. Я уже пожалел, что вышел на разведку в темноте, найду ли я дорогу назад в свой новый дом? Выходя из него, из такого же коридора-улицы я прислонил крестом пару досок, сделал себе подсказку. Иначе понять, куда нагибаясь нырять в переулке, просто невозможно. Медина Феса — настоящий лабиринт. Удивительно, но попадаются люди. И они, и я держимся друг от друга на расстоянии. Подожди, наберу заново, как раз сейчас кто-то идёт в темноте из переулка, не хочу говорить при нём».
«Такие дела, Федя. Дошёл я до едкого запаха мочи или аммиака. Стою, пытаюсь понять откуда. Из туристского путеводителя помню, что в Фесе есть старинные красильни. Может посмотреть заодно, что думаешь? Пробираюсь уже внутри какого-то большого риада, здесь точно был магазин кожи, думаю, красильни недалеко. Кстати, подобрал с пола несколько кожаных кошельков. Бросили их. Один рваный. Может поменяю на еду. Хотя, кажется, местные арабы не пользуются кошельками. Лезу, куда-то, лезу. О! Вышел на балкон во внутренний двор. Ё-маё, Федя! Стою я на широком длинном балконе, скорее террасе, под ясным небом с растущей луной. Подо мной, как на фото нейшэнал джеографикс большой двор с каменными ваннами округлой или квадратной формы. В них налита вонючая цветная жидкость. Кое-где видно, что-то лежит внутри. Кожа, шкуры, не знаю. Стою смотрю. Под лунным светом даже вонь отступила. Красота. Луна отражается в нескольких этих каменных ваннах. На противоположной тёмной стене висят большие шкуры, бледные, уже выделанные, мне до них не добраться. Размером, пожалуй, с человека. Ох, Федя, надеюсь, что это козы или овцы. Понюхал кошельки, что подобрал. Воняют так же, как и воздух вокруг. Натуральный продукт. Людей нет. Забросили промысел. Я читал, раньше на входе выдавали бесплатно листья мяты чтобы держать у носа. Туристы — нежные твари. Федя, какая красота! И всё для меня одного. По стенке одной каменной ванны идёт кошка. Может здесь заночевать? Не возвращаться к форту с пушкой? Вещи у меня все с собой. Хотя там знатная у меня постель с подушкой образовалась».
«Рынки здесь дерьмовые. На ночь бросают только гнильё. Овощи и бананы в основном. Из-за того, что переехал в дом у красильни стал сам вонять ещё больше. Океана нет теперь под боком умыться. Пару дней болел живот. В общем питание здесь хуже, чем в Рабате. Решил поискать компаньона чтобы выживать легче. Слышал в переулках русскую речь. То ли Пережившие из Рабата сбежали, то ли такие как я. Народ есть. Растворился в толпе. Хожу и днём, не прячусь. Халат мой, джеллаба эта, такой грязный стал и пахнет, что меня за бербера дикого принимают, даже здороваются не по-арабски. Я киваю, язык пока плохо даётся. Особенно алфавит. Ты видел берберский алфавит? Неотифинаг этот. Вот что не даст мне сойти с ума, потому что сведёт меня с ума быстрее. Пушка, кстати, стреляет каждый вечер, а в пятницу шесть раз. Город очень религиозный. В мечетях кондиционеры висят и сладости на входе раздают. Пару раз заходил, но меня вежливо оттесняют. И, главное, Федя, это уже не те мечети. То есть мечети те, говорят они о другом. Это не ислам. Какая-то новая странная тема. Мне плохо понятно, Федя, но что я понял, так это типа секты. Фесский вариант. Ещё они что-то пьют, когда входят и глаза у мужиков какие-то сумасшедшие. Сегодня встречаюсь с одним французом в парке. Попробуем помыться в бывшем фонтане и обсудить что тут происходит. Давно ты мне не рассказывал, как у вас дела? Много у вас Переживших? Откуда они?»
«Постираться и помыться в фонтане парка не вышло. Он не работал вечером. Но мы с Клодом сделали все свои дела в большой луже в бомбовой воронке, а прополоскали в пруду у Южного форта. Потом голые сидели сохли и разговаривали. Удивительно, что вода в жару не испарилась и не протухла, магия какая-то. Клод в английском не силён, я в французском совсем мимо. Так что, Федя, это не как с тобой байки травить до утра. Посидели душевно, но друг друга информацией не обогатили. Клод, как и все французы, застрял тут после взрывов на АЭС. У них их как сортов сыра было. Связи с домом нет. Хочет идти на север, ближе к Алжиру и оттуда по морю перебраться на Корсику. У него там старенький дедушка. Говорит, живёт на той же улице, что и Наполеон жил. Клод зачем-то ещё хранит паспорт и банковские карты, не верит, что Европы больше нет. Спрашивал меня про планы, про Россию, а я, представляешь, не знал, что ему ответить. В итоге понесло моего приятеля, он начал говорить, что с России всё началось, что Макрон предупреждал, а мы типа не слышали. Типа это наш самолёт был, а не пакистанский, что мы первые начали, и всё в таком духе. Дебил. Он не знает, что это их бомбардировщик на Варшаву упал. Союзнички хреновы. Дебил! Макрон твой пеплом летает над Елисейскими полями. Турист, долбаный. Короче, с Клодом разошлись, вещи чуть не перепутали. Я вернулся в первый риад с видом на ту пушку, потому что в красильнях очень много кошек. От них воняет больше, чем от тех ёмкостей для обработки кожи с аммиаком. Кошельки, сумки, я выкинул. Оставил себе отличный ремень и новые сандалии, не помню говорил тебе или нет».
Сообщение удалено.
«Федя, плохи мои дела. Ты там свечку поставь или что. Кажется, мне капец…».
«Извини, Федя, давно не отправлял сообщения. Телефон негде было зарядить. В общем в Фесе я не остался. На следующую ночь как я поругался с французом, в городе началось что-то невообразимое. Пушка стреляла раз десять и это был сигнал к чему-то. Арабы местные, кажется берберов и туарегов не было среди них, начали врываться в укрытия, где французы и такие вроде меня жили. Всех хватали и тащили к пятачкам перед мечетями. Там какой-то мужик в чёрном кричал что-то и махал белым флагом, а потом. Потом, Федя, ужас был. Им всем или не всем, я не стал рассматривать, горло перерезали. При этом толпа пела и танцевала. Я шёл по крышам медины за теми, кто тащил французов и многое видел. Федя, я даже заплакал. Один мужик по-немецки кричал среди французов, но этим было по барабану. Всё. Закончился мой Фес. Трупы без голов они потащили по переулкам куда-то вниз, в район красильни. Надеюсь не кожу снимать. Федя… Мне пришлось сверху на это смотреть и не дышать. Я довольно легко ушёл по крышам до крепостной стены, правда, чуть не упал пару раз, проваливался ногами в пальмовые ветки на террасах. Со стены спрыгнул, нашёл место пониже, но, по-моему, сломал рёбра. К счастью ноги не сломал. Но кровохаркания нет, дышу кое-как, идти могу. Хочу день отлежаться в овраге среди мусора, ночью буду уходить. Только я не знаю какая дорога куда. По мне, получается так, что путь в Рабат мне медина отрезает, так что в какую-то новую сторону пойду. Ты, думаю, уже утомился слушать мои голосовые. Я никак новый смартфон не найду, а в этом экран так разбит, что я только одно место могу нажать, где чат твой и запись. Текст набирать не получается. И эмоции мои текст не передаст. Фес теперь какая-то религиозная банда. Европейцам здесь смерть. Им и дома, и везде теперь смерть. Проблема вот, что я тоже для них, для головорезов в чёрном, я европеец. Хочешь крестись, хочешь матерись, им все белые на одно лицо. Сейчас накроюсь этим куском картона и буду…».
Сообщение удалено.
«В общем, Федя, если б я курил, то мне бы сейчас сигарета обожгла губу, потому что догорела бы до самого конца. Я увидел Клода. Того с кем стирали вещи, вот только недавно. В заброшенном парке. Я его только по этим вещам и узнал. И по кучерявой голове. Которая рядом с ним на земле лежит. А он висит. Как бы за руки подвешен. Это жесть какая-то. Я тебе описывать не буду. Это какой-то ад»
Сообщение удалено.
«Федя, помнишь, сидели в офисе и мечтали о солнечном дне. Чтобы облака, которые протыкал наш офис, наша башня, рассеялись и мы вышли на площадь у Афимолла подставить лицо солнцу. Можно было сходить в солярий по карте, можно было смотреть на свет через огромное окно в пол, а мы хотели погреться под прямыми лучами. И как назло, солнце всегда светило не в тот момент, когда выходили. Мы соревновались кто сколько дней в месяц почувствовал давление света. Машина, фудкорт, кабинет, ЦУМ аутлет, всё нам мешало. У тебя был невероятный рекорд в семь солнечных зайчиков, что ты поймал лицом. За месяц, конечно, но это всё равно невероятно много. Как мы мечтали об этом. Выйти из лифта и сразу свет. Солнце теплое. Зайчик. Щуриться и чихать от света солнца. У нас с тобой обоих был этот рефлекс. Коллеги ещё гуглили, не верили, что есть такое. Чихать при взгляде на солнце. Зайчик луча на щеке. Федя, у меня теперь все дни солнечные. Здесь люди мечтают о тени. Соревнуются у кого лицо бледнее. Все дни у меня пересолнечные. На мне постоянно лежит его луч. У меня всё солнце мира. У меня весь мир — солнце. Федя, я больше не читаю дни, когда мне в лицо летит солнечный свет. Я больше не считаю ничего. Я не знаю сколько я уже здесь нахожусь».
«Они подобрали меня у дороги, когда я пытался найти воду в разбитой машине. Они не берберы, не туареги, не пойми кто. Высокие, смуглые, но не чёрные, худые, с хорошими зубами, с оружием. Говорят они на новоберберском. Здесь мои жалкие знания наконец-то пригодились. Они меня понимают, я их практически нет. Себя они называют "Новые люди". Скорее всего самоназвание племени. Учусь на ходу. Повторяю новые слова перед сном. Идём мы странно. Они спят после позднего завтрака и почти до заката, затем идут, перемещаются на лошадях и ослах, идут бодренько где-то до часа ночи. Затем устраиваются отдыхать, ужинают, и перед рассветом вновь делают переход до завтрака. Кушают и спать. Только через неделю этот ритм я стал переносить адекватно. До того, как во сне следовал за ними, не пытаясь понять и не пытаясь приспособиться. Мне дали новую джеллабу, белую в полоску, и обувь, солнечные очки, рюкзак, много всего. С нами женщины и дети, подростки, взрослых человек сто. У всех есть лошадь или пара ослов, мулы, немного коз. Они отчего-то просят меня на завтраке рассказывать истории про старый мир. Слушают внимательно без вопросов. Я начинаю на новоберберском, понятное дело, сразу же вставляю английские и испанские слова чтобы что-то объяснить. Через минут десять говорю уже по-русски. Они не перебивают, всегда слушают и потом мы ложимся спать. Я рассказываю им историю мира. Вместо ютьюба. Иногда жестами, иногда рисую на песке. Как люди сначала убили бога, потом животных и растения, а потом стали убивать друг друга. Всю правду им говорю, Федя. Всё как есть. Сегодня рассказал про то, как на последних самолётах бежали Пережившие, как они захватили некоторые города там, куда прилетели. После этих рассказов я и сам становлюсь какой-то радостный или спокойный. Мне часто снятся реки. Днепр, Волга, Москва-река. Помнишь вдоль Яузы гуляли от высотки до монастыря? Логики в этих снах о реках нет никакой. Меня словно уносит в память, в воду прошлой информации. Эти реки все вместе впадают во что-то одно, большое и новое».
«Они говорят, что я как осколок старого мира. Дети трогают меня. Женщины посматривают искоса, издали. Мужчины слушают на нашем привале-завтраке. Может я для них телевизор или игрушка. Но впервые за много времени меня кто-то слушает. Я говорю. Не только с тобой, понимаешь. Я им всё сообщаю, что знаю. Возможно у них такая традиция, иметь кого-то в племени такого. Рассказчика. Может у них такое общественное устройство. Иногда мне надоедает рассказывать просто про старый мир, типа про Голливуд или Мавзолей на Красной площади, и я объясняю что-то практическое. Сегодня рисовал и говорил про автомат Калашникова. Что его надо чистить. Собирать-разбирать периодически. А не просто таскать как они. Чуть ли не по песку волокут за ремень. Объяснял, как устроен патрон. Что маркировка на патроне означает. Старюсь быть полезным, отрабатывать хлеб. У Новых людей оружия много, но обращаются они с ним ужасно и не следят совсем. С темы автомата я как-то перепрыгнул на способы приготовления кофе. По-арабски, фильтр, раф и прочее. Им всё одинаково интересно. Может быть мне рассказывать так, идти с ними, не так одиноко. Я не знаю зачем всё это делаю. Завтра попробую рассмешить их, расскажу им про психоанализ, психоаналитиков. Как белые люди платят деньги за то, чтобы их нытьё слушали в красивой комнате по расписанию и давали элементарные советы. Уже готовлюсь. Помнишь нашего корпоративного психолога?»
«Федя, вот скажи честно, ты правда думаешь, что я не знаю? Про тебя. Про то, что ты никуда не успел, не улетел, не пережил. Ты думаешь, я не знаю, что ты умер? Да я всё знаю! Тогда ещё телевизор в отеле работал. BBC транслировала. И твоё последнее сообщение я получил, оно дошло. Ты может думаешь я верю, что ты мои сообщения слушаешь? Серьёзно? У меня может хронический солнечный удар? Нет, Федя, я всё знаю. Я может ничего не понимаю, но всё знаю. Просто мне повезло. Или не повезло. Я оказался по другую сторону дня в тот день. Какие-то сраные три часа разницы. Просто у тебя солнце взошло раньше. Ты всего-то оказался восточнее меня, вот и вся магия. Ты относительно меня был в будущем на три часа вперёд. Ладно… Я пошел рассказывать, люди собрались. Расскажу им сегодня про чипсы. Нарежу тонко местную сладкую картошку, посолю, попробую сварить в масле. Чипсы это тоже история нашего старого мира. Это не пьяное голосовое сообщение. Алкоголя здесь нет. Если я отравлен, то не этим. Прости, Федя, что ты мёртвый, а я живой».
«Слушай, сотри к чёрту мои сообщения, особенно вчерашнее… Все сотри, если хочешь. У меня авитаминоз или я дурак. Прости. Всё будет хорошо. Мы встретимся… Ты только… В общем встретимся».
«Я иду с Новыми людьми полный лунный месяц. Мы начали в окрестностях Феса, когда луна росла тонким лежащим на спине серпом. Она выросла ночь за ночью в блин, ярко освещала меня во время рассказов о прошлом мире у костра. Луна похудела над моими историями, истончилась вновь до огрызка-кочерыжки. Шли мы не всегда по дороге. Главный у Новых людей, их лидер, иногда приказывает уйти с дороги и идти параллельно, за холмом или вообще не пойми куда по пустыне. Когда луна растворилась полностью и ночь стала непрозрачной как смерть, мы вошли в Марракеш. Розовый город огромных свалок, кричащих базаров и бесконечных стен. Город, который не бомбили, куда сбежал местный король и стеклось колоссальное число жителей. Хотя всё цело, нет бандитов и радиации, город испытывает массу проблем. Перебои с электричеством, водой, переполненные больницы и множество мертвых животных на дорогах. Каково хрена они не убирают мёртвых животных? Приютившие меня Новые люди пытаются пополнить запасы, обменять коз, у них также двое больных. Меня отрядили ходить по свалкам вместе с подростками и собирать полезное для следующего перехода. И, наконец-то я нашёл новый годный смартфон. Химичу чтобы вся информация с карты памяти зашла и не потерялись мои сообщения тебе. Теперь я могу делать фото».
«Свалка подарила мне зеркало. Я давно не рассматривал своё лицо. Посмотрел на себя также на нескольких селфи. Ты бы меня разумеется узнал. Отчего не узнать. Но вот я себя не узнаю. Глаза стали светлее, бледно-голубые. Волосы почти белые. Морщины. Сломал зуб. Кожа какая-то хронически воспалённая, в углах рта язвочки, язык бледный с налётом. Нос какой-то длинный. Не буду тебе посылать такое фото. Уже два дня мы ждём пока лечат кого-то из племени. В центр не ходим. По окраине Марракеша стоим лагерем. Сегодня до нас домогалась полиция. Документов ни у кого нет. Пытались забрать оружие. Я боюсь, что завтра они вернутся с подкреплением и заберут. Все волнуются. Чтобы как-то успокоить, внести свою лепту, я снова рассказывал истории про старый мир. Что, интересно, моим соплеменникам вообще не катят истории про технологии. Типа, как строят метро или про человека на Луне. Но всё, что касается отношений, социального, вроде суррогатного материнства, измены супругов, воспитания детей, разных видов религии, им крайне важно. Вопросов по-прежнему не задают, вероятно, это у них в культуре не принято. Только эмоционально реагируют, когда тема им нравится. Скажем, про снохождение или предсказания будущего. Слушают очень внимательно такие вещи. Сегодня я расскажу им про ЛГБТ, надеюсь, будет весело. Жаль, что многое приходится показывать жестами. Тем более на такие темы. Но, Федя, мой язык улучшился. Ты бы мной гордился. Это ж ты у нас полиглот, а не я. Ты бы, уже с ними говорил бегло за месяц. Но я стараюсь, честно стараюсь».
«Больных оставили в городе и выдвинулись в сторону гор, Атлас, называется, там у них святое место. Типа, надо посетить. Одновременно с этим, Федя, стали они меня всё чаще спрашивать о боге. О божественном. Я начал им рассказывать про буддизм, про кришнаитов, но они остановили. Спрашивают именно, что я сам думаю. И так стало происходить каждый завтрак. Пытаюсь вставить про каршеринг, меня прерывают. Меня это немного пугает. Не принесут ли они меня в жертву в горах? Не смешно, Федя. Я крепко задумался о боге. И я начал им потихоньку свою концепцию излагать. На смеси русского и новоберберского. Они слушают. А кони спят стоя. И дети спят. А я рассказываю. За нами увязались два итальянца. Совершенно подавленные. Они всё это время были в Марракеше и упросили Новых людей забрать их. Устали от неспящего переполненного города. У них не осталось ничего кроме одежды. С ними говорю по-испански и по-английски. К сожалению, немного нового узнал. Всё то же. Мир погиб. Что-то произошло глобальное. Война началась и моментально закончилась. Что, почему, они не знают. В Марракеше им говорили, что больше всего пострадала Азия, хотя до этого все говорили, что Европа. Радио и интернет, всякая связь, отсутствуют в прежнем понимании. Почти везде правят местные князьки или имамы. Про Переживших итальянцы не слышали, но с их слов в Агадире есть какая-то колония иностранцев и они хотели бы туда попасть с нашей помощью. Во время моих историй новенькие спят. Мне никто не мешает думать и говорить о божественном».
«Ты, возможно, волновался, как мои рёбра. Знаешь, ничего. Срослись. В лётное училище меня бы не взяли теперь. Шучу, Федя. Самолётов я в небе не видел с тех самых пор…».
«Антонио, итальянец, смог меня подстричь. Впервые моя борода укоротилась. Был как Робинзон Крузо, хе-хе. Мы вошли в горы. В долину с узким прозрачным горным ручьём. Я сказал бы даже с речкой. Мы купаемся каждые полчаса. Ритм племени сбился. Все взрослые, дети и женщины в восторге от воды. В местной берберской деревне нашего лидера знают и разрешили нам устроиться в настоящих домах с очагами и кроватями. Это какой-то сюрприз. Луна снова растёт. Впереди водопады и святое место».
«Сегодня я им рассказал, что бог, как я думаю, сейчас ослеп или всегда был слепой. Он слепой. Он раздаёт благое и дурное не глядя, без разбора. Не раздавать совсем не может, оно у него там копится само. И когда нужно избавиться, не глядя швыряет нам. Бог как кран, смеситель. Давление не держит, надо иногда открывать. Кого намочит? Того, кто рядом окажется. Добро и зло ни при чём. Молись-не молись, жертвы приноси, это не работает. Достанется рано или поздно, но что, что перепадёт от слепца ты знать не можешь. Он настолько слеп, что даже не знает сколько у него добра и зла и чего больше. Оно само вываливается, как продукт жизнедеятельности, как какашка из осла. Но, Федя. Дальше важно. Следующий уровень. Кому ослиное говно топливо и строительный материал, удобрение, а кому просто вонючая куча. Ты сам должен понять. Навоз перед тобой или подарок. То есть я хочу сказать, что мы неправильно называем то, что слепец на небесах роняет или специально кидает нам. Оно всё одинаковое. Но если падает рядом с тем, кто ждёт говно, превращается в него. Если ты ждёшь лекарство, станет лекарством. Такие отходы от слепого бога. Сейчас он особенно слепой. Может раньше был слабовидящий и мог различать соборы и мощи всякие, праведников. Прицеливался как-то в нас. Но после этой вот истории с миром — ослеп окончательно. А генерирует отходы по-прежнему. Может и больше стал гадить. С большого осла больше говна. Падает оно тут и там на землю, а мы смотрим и называем это как-то. Сегодня так назовём, завтра иначе. Это и есть ошибка. Бог слепой. Мы не понимаем, что видим, когда смотрим на то, что упало. Какая разница между нами? Нами и богом?»
«Время, проведённое в долине Узуд, так называют место с этой холодной быстрой рекой и водопадами, время это было прекрасно. Мы ежедневно совершали небольшой поход днём, к одному из водопадов. Карабкались по утёсам, так что сердце замирало. Но я каждый день поднимался всё выше и боялся всё меньше. Купались там, ели, смотрели на цветущий гибискус, на маки, разговаривали. Затем спускались вниз, к речке, к лошадям, палаткам. Слушали как река обтекает камни пока сон не наступал. Это и есть святое место. Никаких жертв не приносили. Никому не молились. Просто такая благодать и отдых. К нам прибилось ещё около двух десятков арабов и половина той берберской деревни. Еда у них кончается. Вокруг Марракеша появились бандиты, город стали закрывать блок-постами. У нас же пока всё неплохо. Я всё рассказывал, рассказывал, Федя, рассказывал все эти дни. Я с ними делил свои мысли, например, что бог состоит из железа. Как мы из плоти, он из железа. С неба в основном и падают разные железные отходы. Самолёты, бомбы, метеориты, это понятно. Бог тут явно виновен. Железный слепой бог поворачивается не к человеку конкретно, не на его шум или просьбы. Он поворачивается на магнит. Железка же. Так что, чтобы получать от бога больше, нужно не только научится видеть в его отходах позитив, но ещё и уметь развернуть его своим внутренним магнитом к себе. Слышал про животный магнетизм? Я думаю, что есть и человеческий магнетизм. И сейчас, после всей этой катастрофы, нам бы надо его лучше разглядеть. Кстати, вышла забавная заварушка, почти драка. Новенькие арабы, когда пришли меня слушать, оказались недовольны тем, что женщины тоже сидят вместе со всеми. Новые люди возбудились, перепалка началась. Хватались за кинжалы. Представляешь, мне удалось конфликт погасить. Они меня слушаются. Как я сказал, как и стало. Женщины, конечно, остались, арабы новенькие это приняли. Но меня, Федь, поразило, что моё слово оказалось решающим. Так-то. А ещё лидер Новых людей попросил меня взять имя, такое чтобы им было проще запомнить. Моё родное, почему-то им сложно выговаривать или оно означает что-то неблагозвучное. Теперь, короче, я — Узуд. В честь этой долины с долгим журчащим ручьём. Знаешь, как у индейцев из кино. Новое имя. Говорят, в феврале, Узуд-река после таяния снега в горах, так могуча, что передвигает огромные валуны и меняет своё течение. Водопады даже в летнюю жару никогда не пересыхают. Действительно святое место. Хорошо, что сюда пришли. Узуд. Можешь так меня теперь называть, Федя. Новое время началось, прежнего не будет. Думаю, что идея с новым именем правильная. Завершаю запись сообщения, пока, твой Узуд. Это я повторяю по сто раз чтобы привыкнуть. Бывай».
«Лидер племени говорит, что Узуд мне не подходит. Так вообще не называют людей. Он говорит, что есть хороший вариант для меня — Мунатас. Означает — собирающий вокруг себя людей. Мне не очень сначала понравилось, потому что похоже на унитаз. Но, Федя, между нами говоря, я последний раз унитазом пользовался ещё до первой бомбёжки Рабата. Уверен, что из Новых людей никто унитазом не пользовался вовсе. То есть никогда в жизни я имею ввиду. Даже главный лидер. Так что слово это для меня, для них, для всех здесь бессмысленное. Никто, поверь мне, не будет рифмовать Мунатас и унитаз. На русском, хе-хе. А вот значение имени очень благозвучное. Достойное такое. Уважительное. Мне приятно, что предложили именно такое. Я с благодарностью принял предложение быть Мунатасом. Такие дела, Феофил. Привет тебе от Мунатаса».
«Сегодня мне представился отличный шанс показать племени, что даже самые злые отходы бога, это добро, если смотреть правильно. После сильного ветра, к ручью съехала по камням покорёженная ракета. С самолёта отвалилась возможно, висела где-то. Не знаю откуда взялась, если честно. Она к нам скатилась, оставляя пыльный след, очень всех напугала. Но я подошёл к её покорёженному брюшку и стал доставать разные металлические обломки, разных оттенков. Потом принялся крошить их, тереть о камни, ссыпать в трубки, смешивать со спичками. Трубки затыкать с одной стороны слоем глины. Шнур приладил. Потом сел объяснять. Металлы разные бывают. Внутри у таких сложных штук, как ракета, есть разные полезные металлы. Я выбрал магний, добавил спичек и сделал фейерверк. Доказал, что даже из богова непотребства можно при правильном настрое сотворить благо, радость. Магний с алюминием выстрелили и дали в ночном небе несколько белых шаров с брызгами. Трубы, куда я покрошил ещё и медь, выстрелили сине-фиолетовым цветом. Титан дал серебристый блестящий купол. Ещё что-то, не уверен что, выстрелило жёлтым. Буквально из куска опасного зла мне удалось смастерить детям праздник. Они визжали и смеялись, и после долго ещё смотрели в небо. Нашлось пара помощников, мы решили на следующий вечер натереть больше разных металлов. Берберы принесли кусок серы. Вот завтра дадим салют по-взрослому».
«Арабы, в отличие от Новых людей, просто засыпают меня вопросами во время рассказов за завтраком. Они хорошо помнят старый мир, разные мои мысли встречают скептически, дискуссия бывает шумной. Однако их вопросы и у меня в голове всё взбудоражили, и заставили напрягаться. Теперь я излагаю всё тщательнее и продумываю заранее. Стараюсь меньше отвлекаться и часто вынужден приводить примеры для объяснения или целые доказательства для аргументации своих идей. Чтобы не спорить с каждым новым арабом, а они приходят и приходят. Берберы тоже те ещё спорщики, бывает. Так вот, пришлось мне отказаться от слова «бог» или «всевышний». Иначе крика столько, что мысль забываешь. Поэтому теперь я говорю — Слепец. Железный Слепец. Иначе из-за их протестов, что говорю про бога, я не могу дойти до места, как человеку стать магнитом и привлекать больше железных отходов от бога, тьфу, то есть от Слепца».
«Лидер Новых людей просит, чтобы я разрешил уйти из долины. В Узуде много людей не помещается, начали есть коз, пора уходить. Также постовые заметили незнакомцев в горах. Скорее всего разведчики бандитов. Рядом есть оливковые плантации, вроде как заброшенные. Можно туда пойти, запасы пополнить. Всё к тому чтобы уходить. Я не возражаю. Честно, я понятия не имею как лучше. Коз жалко. А здесь так хорошо. Искупаюсь только ещё раз в этой благословенной прозрачной воде. Послушай, Федя, какая красота».
Звук воды, журчание, плеск, продолжительностью одну минуту.
«Сегодняшний день, Федя, я запомню навсегда. Я чувствую большую вину. Я почти уверен, что мои фейерверки навлекли на нас беду. Выдали нас, показали, что всё у нас хорошо, в достатке живём. Выходя из Узуда, там всего один выход из долины, мы попали в засаду. Двигались цепочкой по большей части вдоль речки, значительную часть времени мы были очень уязвимы. Слева и справа местами стояли заброшенные розовые дома на крутом склоне. Кто их вообще там построил? Это же невозможно так строить, камни таскать. В общем, из этих домов по нам начали стрелять. Стреляли не так чтобы много, патроны экономили. Вероятно, рассчитывали, что мы бросим вещи, скот и убежим снова вверх к водопадам. Но Новые люди и даже итальянцы оказались не робкого десятка. Полезли к тем домам, стреляли с неудобной и открытой позиции и заставили нападавших уходить верхом в гору. Так что остальные вышли из долины ничего и никого не бросая. Но, Федя, убили у нас девять человек, включая одну женщину из берберов. И одну лошадь. Так обидно. Среди бела дня. У такой красивой журчащей речки. Прозрачной. Просто так убили. Я думаю, потому что я запустил те салюты пару дней назад. И тогда, при перестрелке, на меня нахлынуло это чувство. Знаешь, Федя, такой несправедливости молчаливой и досады. Я впервые почувствовал, что управляю магнитом, что мой магнит стал сильнее. Я притянул им Слепца и тот, неловко накреняясь, начал ронять своё барахло. Оно летело вниз, а я только и успевал, что интерпретировал его в полезное для нас. Одно стало тромбом и закрыло большую рану одного из мужчин, что был недалеко от меня, и он не умер, а то было бы десять погибших. Одно стало чем-то скользким и пара убегавших бандитов съехали к нам на этом, на своих спинах, много раз перевернувшись на камнях. Они проскользили прямо к воде, к ногам осла, со своим оружием. Двое бандитов, как на санках съехали, добрались до нас уже мёртвыми. А ещё что-то от Слепца упало в воду. Или вышло из неё. Не знаю, как объяснить. Но по пути в долину мы это не заметили, а сейчас, при возвращении, это появилось. Отчего-то за поворотом, в воде, стояли накрытые ящики. В них были бутылки с оливковым маслом. Много, наверное, тонна. Все смотрели на меня и расступались. Я перестал притягивать внимание Слепца и просто сел у воды, попить. Я устал и мне было так обидно, что невинные люди погибли. Слепец ещё дал нам мула на дороге и потом, не чувствуя моего магнита, перевернул свой железный бок куда-то за гору».
«Совет племени решил идти по ночам, останавливаясь на фермах днём. Разведчики сказали, что таких пустых ферм вокруг множество. Местами брошенные овцы, оливковые плантации, аргановые деревья, много мусора пригодного на дрова. У меня отчего-то тоже спросили совета куда идти. Я ещё не отошёл от недавней атаки и сказал, что всегда любил океан. Я бы вернулся в Рабат, если бы это было возможно. После того, как я показал магнит, многие ходили за мной и просили научить. Я пытался, Федя, пока не очень получается даже объяснить. Тренируюсь. Сегодня хочу попробовать успеть превратить барахло Железного бога в дождь. Очень уж пыльно на дороге. Пусть хотя бы пыль прибьёт. Ещё я заметил, что лучше получается поворачивать к себе Слепца, если сидишь на земле, подобрав под себя колени, ягодицами на пятках, а руки свободно держишь перед собой. Я называю это поза магнита. Арабы так сидят легко, они так молятся. Из этого положения делают пять раз в день земные поклоны. Они продолжают, как и берберы, молится своему богу. Но и про слепого железного что-то тоже слушают. Новые люди слушают только меня. Они как-то продолжают общаться с внешним миром, потому что к нам приходят и приходят новые семьи. На лошадях, они приезжают и имеют родственников среди нашего племени. Почти всегда они привозят больного чтобы я посмотрел. Чаще всего болезни глаз, иногда живота. Я стараюсь, но не всегда выходит. Одно знаю точно, что хуже никому не сделал. Сегодня привезли женщину, худую и красивую, которая внезапно потеряла зрение. Сижу вот рядом с ней и пытаюсь перетянуть своим магнитом Слепца, пусть обронит какую-нибудь какашку. Я уж успею её назвать лекарством. Но нечто Железного держит за горизонтом. Наверное, другой магнит. Ночью выходим на запад, к океану».
«Пошёл дождь».
«Карта памяти почти полная. Сегодня на привале очищал. Удалил все наши видео и большинство совместных фото. Конечно же, все рабочие файлы и всякие мемы. Музыку. Сколько барахла оказывается было. Очистил неплохо. Надолго хватит для моих записей. Жалко, что с тобой многие фото удалять пришлось. Старались, как лучше хотели, по пять-семь мегабайт фото делали. Но, Федя, брат, знай, что совсем всё не удалю. Помнить буду тебя всегда. Даже без фото и видео. Конечно, буду. Ты хоть и младший, но лучший брат в нашей банде».
«К городу мы подошли на рассвете. Сильный ветер и запах солёной воды встретили нас. Только несколько воронок у порта и больше ничего. Можно сказать, войны не было. Крепость с почти игрушечными башенками, небольшая медина с прямыми белыми улицами, бухта с рыбацкими лодками. Немного жителей, боящихся нас. Город называется Эс-Сувейра. Что сразу привлекло внимание. Это то, что здесь значительно прохладнее, чем везде, где были до того. Вода в океане холодная, ветер. Солнце не успевает согреть всех, такой сильный ветер. Новые люди и примкнувшие заняли центр города. Весь день чинили ворота, расставляли посты, делили дома. Городок выгодно расположен на самой кромке воды. С его высокими стенами, вполне может стать убежищем. Пытаемся собрать местных на площади чтобы убедить их не боятся и не прятаться. Не выходят. Итальянцы с арабами вышли в море ловить рыбу. Нашли сети. Мне дела никакого не дали, я сел в позу магнита около старинной португальской пушки на стене, попробую принести людям добро».
«На меня нагадила гигантская морская чайка. Прямо слон. Смешно немного».
«Это назвали Биг Флэш. Вот это всё. Среди жителей прятался англичанин, турист, как я, застрявший здесь. Но он прилетел из Америки, где всё началось немного позже. Он видел больше новостей и слышал больше меня в тот первый день. Это был Биг Флэш. Началось оказывается не с войны, не с атомной бомбардировки, а со вспышки на Солнце. Катастрофа случилась на нашем Солнце и волна частиц достигла Земли. При том неравномерно, сначала там, ясное дело, где планета оказалась повёрнута к свету дневной стороной. Англичанин тот ещё эксперт, но он говорит, что всё, что последовало после, это из-за действия Солнца. Прекратилась навигация, сработали разные военные системы. Так как уже на тот момент были конфликты, ты знаешь, военные приняли массу неверных решений и запустили самолёты и ракеты. Вот только попали ракеты не туда из-за влияния солнечной катастрофы и пошло-поехало. В ответ другие ракеты взлетели, снова не туда. В ответ ещё и такое прочее. А параллельно само Солнце выжгло местами города, связь, растопило где-то айсберг, где-то лесной пожар. Многие догадались и бежали на самолётах куда угодно, лишь бы от Солнца, на Запад, пока их страна к Солнцу не повернулась. Приземлились наугад, а там война и паника. Они пережили, но никому были не нужны на новой земле. Вот и захватили некоторые деревни или даже крепости. Как наши Пережившие в Рабате. Потом был пост-шок или афтер-шок солнечный и всё по второму кругу. Но здесь мой англичанин сам был уже в подвале в Касабланке и выживал как мог. Так что, Федя, без нас с тобой это назвали Биг Флэш. Согласен с термином? Мне так всё равно. Предъявить некому. Солнце или люди, или и Солнце, и люди, лишили нас всего. Даже богу выжгли глаза».
Сообщение удалено.
«Такой вот Биг Флэш».
«Здесь очень красивые синие двери и рамы у окон на фоне белёных стен. Лодки синие-синие. Ставни, столы на улицах, местами и крыши. Здесь жили люди-художники».
«Получилось не сразу. Получилось только через неделю. Железяка наклонилась ко мне и осыпала Эс-Сувейру своими отходами, что я вместе с учениками старался обернуть в благость. Большая часть стала рыбой. Это обеспечило нам сытные дни и лёгкость труда рыбаков на красивых синих лодках. Меньшая часть оказалась найденными цистернами с бензином и керосином под домами, кем-то сделанными запасами консервов для военных. Один паренёк, мой ученик, нечаянно провалился под пол, а там такой сюрприз. Слепец сыпал неплохо в тот день. Но, главное, капелька досталась Айур. Это девушка слепая, берберка, что никак не исцелялась, одна оставалась больная. Не получалось её вылечить у меня. В неё попала труха от железного бога, и я успел трактовать это как излечение, а не как заразу. Девушка прозрела как в сказке. Айур означает Луна. Очень символично, учитывая нашу историю с Солнцем, что больше нам не друг. Я думаю, Новые люди и я, с ними вместе останемся в городке. Здесь все меня зовут Мунатас и угощают постоянно. Я солидно прибавил в весе. Как буквально, так и в социальном плане. Я член совета, правда, никогда не высказываюсь. Ни по обороне, ни по запасам. Я только стараюсь лучше объяснять про Слепца, тем кто свободен от работ и чаще активировать магнит. Местные, пришлые, все здесь, стали носить на шее ниточки или цепочки с магнитами, которые выломали из аудиоколонок и разных машин. Верят, что так надо. Такой амулет. Я такое не ношу. У меня маленькая комната, но с видом на океан. Всегда любил смотреть на океан. Всё у меня хорошо, Федя. Надеюсь, у тебя также».
«Итальянцы вместе с англичанином ушли на лошадях в Агадир. Им не мешали. Они уверены, что там есть французская колония Переживших. Если там нет радиации и все здоровы, то они приведут их к нам или частично приведут. Хотят рассказать обо мне. Что со мной не пропадёшь. Взяли с собой мой рассказ про Железного Слепца в записи на телефоне. Антонио, тот итальянец, что помладше, тоже немного научился притягивать к себе Слепца. Например, у Антонио, рано полысевшего, выросли после притягивания волосы. Именно в связи с его способностью. Ещё он на ровном месте, в середине пляжа, нашёл автомат Калашникова, пригодный к починке. Талантливый ученик. Он хочет после возвращения из Агадира записать все мои мысли в тетрадь. Упорядоченно и понятно, чтобы новеньким можно было без меня объяснять божественное. Или как арабы предпочитают говорить — Железную историю. Только у Антонио, он оказывается инженер из Швейцарии, из Женевы, из ЦЕРН, своя теория. Ты знаешь ЦЕРН, это где андронный коллайдер. Был. Наверное, был, вряд ли уцелел. У Антонио своя теория, что после катастрофы, появились гравитоны. Частицы гравитации, которые отсутствовали, а была только сила их. Что-то там из Стандартной модели, помнишь, Шелдон в сериале объяснял? И все мои магнитные обращения к слепому богу, это есть работа с гравитонами. Я на их волну-частицу влияю. Итальянец считает, что продолжая работать над этим, над своими обращениями к железному богу, мы сможем не только притягивать к себе предметы и преимущества разные, но и начнём предметы перемещать или левитировать. Мне в целом понятно, о чём он говорит. Гравитация. Тем более инженер из ЦЕРН. Но я думаю, что если какие-то частицы есть, то они и есть. Не могли они появится из-за того, что в какой-то конкретной галактической дыре мира, одна маленькая звезда что-то учидила. А плесень из людей покрывающая одну из планет после того ещё и закидала друг друга бомбами и изотопами. Хотя Антонио, когда сам сидит в позе магнита верит, что он управляет гравитонами. Ему так легче получать от Слепца блага, наверное. Не знаю, Федя, вот бы нам ещё одного умника. Для дискуссии, так сказать. Тебя, к примеру, хе-хе. Пока что никто здесь не левитирует и горы с места не двигает».
«Я люблю гулять по Эс-Сувейре. Смотреть на насыщенно-синие, такие индиго-двери, яркие на фоне молочных стен. На лодки с сетями, тоже синие в блестящей от солнца воде. Поднимаю разные черепки от бывших сувенирных лавок, раковины. Брожу на отливе по кромке воды. Люблю есть рыбу. Здесь рыба огромная, голова размером с футбольный мяч. Хватает чтобы накормить всех. Не знаю, как называется. Местные и пришедшие все по-разному зовут. Подозреваю, что это тунец. Но я раньше никогда не видел тунцов, только ел их маленькие кусочки в Афимолл. Это вкусно. Тунца довольно легко получить от железного бога. Как могу облегчаю труд рыбаков. Ещё, разумеется, очень много сардин. Просто сардиновый океан. Может начнём возить в Марракеш, торговать».
«Кстати, самолёты действительно больше не летают. Сколько мы не бродили по этой земле с Новыми людьми, сколько я не смотрел на небо из окна своей комнаты в городке, самолётов нет. Ведь они должны были где-то уцелеть. Где-то живы пилоты и есть аэродромы. Но они разучились летать. Больше это делать невозможно. Слепой бог не может помочь им найти путь в воздухе. Не на кого положиться».
«Ещё, Федя, я женюсь. На Айур. Мы очень заботимся друг о друге. Любим. Она бы тебе понравилась. Я рассказал ей о тебе, моём брате. Мы говорим на новоберберском. Айур всегда немного грустит, когда я наговариваю на телефон тебе сообщения. Говорит, что я должен тебя отпустить и жить дальше. Что это будет нормально и хорошо. Я не хочу чтобы она грустила или считала, что у меня не всё в порядке с головой. Для неё, её глазами, я же разговариваю с коробочкой. Телефоны же не работают. Вот так, Федя. Свадьба будет после возвращения экспедиции из Агадира. У нас будут кольца из ракушек и весь город в качестве гостей. Нас тут, наверное, тысяча. На период свадьбы и медового месяца я решил не делать записей. Прости, Федя. Может быть вернусь ещё к этому. Не обещаю. Мне теперь стало спокойнее и проще жить. Хоть и без тебя. В общем, надеюсь, свидимся. Айур передаёт тебе привет. Или она просто хочет мне сделать приятно таким образом. Короче, пока. Твой Мунатас».
Звук плеска воды, крики чаек и женский смех. В течение двух минут и двадцати секунд.