— Да- а… Войдите… — протянул Леопольд Короткевич, не отрывая глаз от монитора. Он никак не мог решить, прибавить ли к таблице новый столбец или проиллюстрировать дополнительные показатели в виде графика. Между тем время поджимало. Хотелось успеть на автобусную остановку к восьмичасовому рейсу, потому что следующий пришлось бы ждать минут двадцать, если не больше. А горло болело все сильнее.

Прошло несколько минут. Никто не заходил. Отсутствие движения за спиной стало раздражать.

— Кто там? — спросил Короткевич, оглядываясь. — Заходите!

Дверь приоткрылась, и в темном проеме чуть выше металлической ручки обозначилось детское краснощекое лицо с круглыми, как у совенка, глазами.

— Вы к кому? — спросил Леопольд Янович, уже окончательно решив не суетиться, подождать до завтра и закрыть файл.

— Мне это… — сказал малолетний гость детским баском. — Мне охотников…

— А… — сказал Короткевич, вставая со стула и поспешно собирая в папку рукописные листы. — Это в другом крыле. По коридору направо.

И уже не обращая внимания на посетителя, набросил на шею шарф, влез в рукава дубленки, вынул из кармана вязаную шапочку, схватил сумку и, споткнувшись об оставленный рабочими строительный мусор, помчался на выход. Леопольд Янович, несмотря на свой пенсионный возраст, был худощав и подвижен, как юноша.

Малорослый посетитель бочком отодвинулся от двери.

Закрывая комнату на ключ, Короткевич бросил на него мимолетный взгляд и механически повторил: «По коридору направо». После чего натянул шапку до бровей и обрушился по лестнице вниз, застегивая на ходу куртку.

Почти месяц кандидат биологических наук Леопольд Янович Короткевич героически сражался с ОРВИ и его осложнениями, самостоятельно разрабатывая планы самообороны и контрнаступления. Участковый врач Клавдия Семеновна, молодая астеничная женщина, похожая на бледный картофельный проросток, продлевала больничный лист, покорно записывая за Короткевичем новые назначения.

— С ампициллином не получилось, — задумчиво говорил Леопольд Янович, — попробуем макротетралиды… антигистамины оставим…

Уколы он делал себе сам, по- снайперски попадая в ту самую… гм… «верхнюю четверть …», глядя в зеркало.

Два года и три месяца назад такое длительное затворничество казалось бы ему царским подарком судьбы. Леля обвязывала бы его своим душистым пуховым платком, поила на ночь гоголем- моголем, любимым с детства, а он, как всегда, капризничал и развлекался чтением Ильфа и Петрова.

Теперь юная Леля времен их студенчества улыбалась ему только с портрета, «Золотой теленок» пылился на полке и хотелось убежать из дома куда глаза глядят.

В институте Короткевич появился почти через месяц. На второй этаж поехал в лифте, а не поднялся, как обычно, по лестнице, но все равно слегка запыхался. Потянул на себя ручку двери и, дожидаясь пока та распахнется, стал раскручивать вокруг шеи длинный шарф. Переступил порог, да так и застыл с мохеровым удавом в опущенной руке. Показалось, что приехал не на тот этаж. И только минутой позже Леопольд Янович сообразил, что привычные предметы в комнате просто разбежались по чужим углам. На своем месте остался лишь его стол, что выглядело совершенно нелепо. Как будто мебель играла в пионерскую игру, где стульев было меньше, чем бегающих детей, и по команде «стоп», он замешкался и потому остался неприкаянно стоять почти на середине комнаты. На круглой деревянной вертушке у стола сидел некто карликового роста в его, Короткевича, белом халате. Рабочая одежда Леопольда Яновича была им опознана по затейливой россыпи прожженных соляной кислотой дыр на правом плече — памяти о первом рабочем дне практикантки Елизаветы.

— Здравствуйте, — сказал озадаченный Короткевич. — Чем обязан?

Некто на вертушке оглянулся, и Леопольд Янович увидел свежее детское лицо. Гость не ответил, сполз с табуретки и молча уставился на Короткевича большими глазами цвета зеленого бутылочного стекла.

— Ну, так кто же Вы? — не сдавался Леопольд Янович.

— Тонька.

— Вы девочка? — удивился Короткевич, воззрившись на круглую голову с короткой порослью льняных волос и модно прореженной челкой над крутым лбом.

— Нет. Я — мальчик Антон. Антон Королек, — обидчиво ответил незнакомец.

— А- а- а, — протянул Леопольд Янович, понимающе.

Леопольдом его стали звать только здесь в академии. В школе и институте он был для всех Ленькой. И только бабушка Сима из Минска звала его «Полей», как когда- то своего мужа. Господи, как он боялся, что об этом узнают одноклассники!

— Леопольд Янович, наконец- то! — послышался за спиной Короткевича звучный баритон. — С выздоровлением!

В дверном проеме стоял молодой коллега Леопольда Яновича — в плечах косая сажень, ростом с коломенскую версту и копна соломенных волос над голубыми глазами монгольского разреза. Звали его Иван Жуков. Понятно, что и ему нелегко было в школьные годы после первого знакомства учащихся с творчеством Антона Павловича. Прозвище «Жук» на какое- то время потеснилось, уступая место «Дедушке- голубчику» и «Деревне». Не владея приемами восточных единоборств, потомок русских кулачных бойцов и ордынских наездников расквасил добрый десяток носов прямым выпадом левой, поскольку был левша. Но прежнее прозвище возвратил.

Из- за руки Жукова выглядывало треугольное лисье личико студентки Елизаветы Курочкиной, которую Иван Климович за глаза называл «Лиской».

— Здравствуйте, Леопольд Янович! — пропела она, растягивая в улыбке узкий рот и демонстрируя россыпь мелких очень белых зубов.

— Вот! Декорации после ремонта поменяли. Но стол Ваш не трогали. Вам как?

— Здравствуйте, Иван Климович! Как мне? Да, как Папанину на льдине! Ну, и в каком направлении мне дрейфовать прикажете?

— Минуточку! — Жуков выдвинулся на середину комнаты. — Мы предусмотрели…

И стал предлагать варианты передвижений стола, не изменяющих в корне новую конфигурацию расстановки мебели. Через полчаса пришли к консенсусу, и все, включая Елизавету и мальчика «Тоньку», принялись толкать стол в нужном направлении.

Мысленно признав, что Жуков решил задачу весьма успешно, Леопольд Янович, тем не менее, не спешил убирать с лица маску недовольства.

— Света маловато! — заметил он, усаживаясь за стол.

— Лампу на стену повесим! — с готовностью предложил Иван Климович.

— Справочники… — начал было Короткевич.

— Переставим. Будут под рукой, — не дал ему договорить молодой коллега.

— Ну, хорошо, — примирительно сказал Леопольд Янович, но вдруг вскинулся, оглядываясь. — А халат где?

— Вот! — радостно вскрикнул Жуков, вытряхивая из рабочей одежды Короткевича странного ребенка.

— Собственно, нельзя ли узнать, на каких правах мой халат был, так сказать, передан…

— Тонька сам его взял! — вмешалась Елизавета.

— Ладно тебе! — одернул ее Иван Климович. — С халатом неловко получилось, Вы извините. А вообще — это Тонька, большой почитатель Левенгука…

— Он собственный микроб открыть хочет! — опять влезла в разговор Курочкина.

— Елизавета! — прикрикнул на нее Жуков. — С Вашего позволения, Леопольд Янович, я Вам позже все расскажу. В личной беседе.

— Понимаете, совершенно удивительный случай, — начал свое объяснение Иван Климович, когда они сидели за столом в буфете, энергично распиливая одноразовыми ножами кусок жареной свинины, похожий на дубовую кору по виду и твердости.

— На следующий день после того, как Вы заболели, — продолжил он, — приходит этот мальчик и говорит, что он ищет «охотников за микробами». Я ему говорю, дескать, ты пришел по адресу, так что можешь сказать, что тебе от них надо. Думаю, пробирки какие- нибудь для школы будет просить. А он отвечает: «Я хочу стать Левенгуком и открыть свой микроб». Ну, вы же видели его. «Мужичек- с- ноготок». Вырастешь, говорю, приходи учиться, станешь микробиологом, может что- нибудь и откроешь. Он молча сопит, а потом баском таким гудит: «Мне сейчас надо». Я и Лизавета посмеялись и занялись своими делами. Часа через два смотрю, он в уголке сидит на корточках, смотрит. Рядом на полу куртка лежит. И стал так каждый день ходить. Я его несколько раз выпроваживал, а он возвращается. Как- то просочится в комнату и сидит.

Однажды Лиска средУ после стерилизации принесла, а она какая- то мутная. Я ей говорю, ты что- то напутала, а она клянется, что все делала, как обычно. И вдруг «Левенгук» отзывается. Говорит, что Лизавета, раньше из одной банки что- то взвешивала, а вчера — из другой. Я говорю, а ну покажи, из какой. И он показывает на одноосновную соль, а нужна двухосновная. Дальше больше. Стал Курочкиной сахар для среды взвешивать, колбы пробками затыкать. Мало того, в подвал принялся ее сопровождать. Вы же помните, наша красавица туда в одиночку не ходит — привидений боится! До его появления, если спутника не находилось, я каждый раз вынужден был стоять на лестнице и слушать, как она орет «Мамочки! Иван Климович! Не уходИте!»

— А с кем он приходит? И почему утром? Он что, не учится?

— Понимаете, Леопольд Янович, он с кем- то из уборщиц появляется, но они проходят через другой сектор. Наши охранники его нигде не замечали. Больше ничего узнать невозможно. Он на такие расспросы не отвечает. Как партизан на допросе. Если ему что- то надо, он мне как- то так без слов дает понять об этом. Или назывными предложениями. Лиска при нем вроде переводчика. С ней он общается более- менее нормально. Но мальчишка внимательный и памятливый на редкость. Если он Вас раздражает своим присутствием, мы, конечно, его выставим. Но уж очень интересный паренек. С удовольствием бы его стажером взял вместо Курочкиной. Врушки этой.

Леопольд Янович хмыкнул неопределенно, но вердикта своего не вынес, хотя ничего хорошего от присутствия странного ребенка ожидать не приходилось.

В первые дни Короткевич, заходя в открытую комнату, чувствовал себя неуютно. Отыскивал Тоньку глазами, чтобы не попасть в какую- нибудь неловкую ситуацию. Мало им с Иваном было ехидной Лизаветы! Леопольд Янович, например, любил напевать в одиночестве, но знал, что фальшивит. И песни у него были все какие- то пионерские: «Край родной навек любимый…» или про «веселого барабанщика». Еще привычка была дурная, приобретенная в далеком детстве: когда задумывался, закусывал зубами согнутый указательный палец и качался из стороны в сторону. Ивана Климовича он не стеснялся. Тот сам был хорош. Когда нервничал, то громко чихал или щелкал суставами на пальцах. Но при Курочкиной оба старались вести себя интеллигентно. А тут ребенок- невидимка! Думаешь, никого нет, а он в углу притаился, глаз с тебя не сводит.

Тонька приходил и уходил в одно и то же время: с девяти до одиннадцати.

По понедельникам и вторникам не появлялся. Курочкина тоже отсутствовала. У нее это были лекционные дни. Так что в это время Короткевич и Жуков могли расслабиться: песни петь и суставами щелкать в свое удовольствие.

Постепенно Леопольд Янович стал привыкать к странному мальчику, но иногда его все же одолевали сомнения, хорошо ли позволять ребенку находиться в атмосфере микробиологической лаборатории. К тому же могли возникнуть неприятные осложнения с начальством. И он не двусмысленно давал понять Ивану Климовичу, что у них из- за Тоньки- Левенгука могут быть большие неприятности.

— Да ладно Вам, Леопольд Янович, — отмахивался тот. — Мы с Вами экспериментом сейчас не занимаемся. Вы обзор пишете, я отчет стряпаю, а Лизавета возится с безобидным грибом. Что же касается начальства, то оно раньше одиннадцати не появляется. А случай, согласитесь, неординарный. На прошлой неделе Лизавета дала Тоньке пару чашек Петри со стерильной питательной средой, и он сообразил открывать их на разных уровнях: на полу, на столе и на верхних полках. К тому же попросил еще столько же, чтобы держать открытыми разное время. Понимаете? «Ловил микробы из воздуха» вполне осмысленно. Я только подсказал ему, что нужно одну чашку не открывать, чтобы была контрольной. А что если этот Антон Королек реинкарнация какого- нибудь Спаланцани? Тот ведь тоже отроком был одержим всякими экспериментами. Кстати, он «чашки Петри» — «блюдцами» величает, что, собственно, определение более точное.

Короткевич ничего не ответил, только плечами повел. Про детские годы итальянца он не помнил. Но то, что вполне взрослому Спаланцани удалось провести по водяному микро- канальчику на стеклышке один единственный микроб в капельку воды и там изучить всю его «биографию», восхищало его до сих пор.

Между тем Тонька выторговал у Лизаветы право заниматься собственными опытами на четвертой части ее рабочего места. За это он исправно помогал ей подготавливать к стерилизации чистые микробиологические пипетки: заворачивал их в папиросную бумагу.

Чашки Петри, в которые Тонька отлавливал микробы из воздуха, он помещал в специальный шкаф с подогревом и каждый день смотрел на разлитый в них студень. На четвертый день, к его явно выраженному на лице восторгу, там появились какие- то темные пятна. В тех чашках, что стояли на полу, их было больше всего. Через неделю пятна разрослись и стали различаться по цвету. Одни были зеленые, другие бурые или черные. Курочкина не разрешила снимать с чашек крышки, сказала, что плесени и без Тонькиных опытов в воздухе хватает. Нечего в комнате эту заразу искусственно разводить.

— Грибы? — удивился Тонька. — Они в лесу растут и…

— В магазине, — ехидно продолжила Елизавета, — в виде нарезки из шампиньонов.

Тонька помолчал немного, потом спросил:

— А чем они на грибы похожи. Плесени эти.

Курочкиной было некогда заниматься просвещением. Она дописывала отчет о лабораторной работе.

— Потому что это просто клубки из гиф.

— А что такое «Гифы»?

— Ну, нитки такие из клеток. Отстань!

И Тонька отстал в ожидании подходящего момента.

На следующий день, угостив вечно голодную Елизавету бананом, он осторожно сказал:

— Лиза, у меня в «блюдцах», то есть в «чашках», пуговицы какие- то. Никаких ниток там не видно.

— Надоел ты мне, Антон! — прошамкала Курочкина, дожевывая банан. — Если бы не Иван Климович, давно бы я тебя отсюда выставила. Мало мне дома Маруськи! Липучки вредоносной. Как пошла в школу, так житья мне дома не стало. Задачки за нее решай, стишки проверяй!

— А у меня еще конфета есть — «Коровка», — неожиданно сказал Тонька, в ответ на эту реплику.

— Еще чего! — буркнула Курочкина. — Я уже неделю на диете. «Коровка»! На что это ты намекаешь?!

— Ни на что. Ты очень даже худая. Вот подруга твоя…

— Любка что ли.

— Да- да! Гораздо тебя толще.

— Во, представь, а говорит, что у нее 42. У меня, значит, 44 размер, а у нее 42! Зашибись!

Ладно. Что такое клетки знаешь? Ну, у растений, животных.

— Знаю- знаю, — торопливо ответил Антон. — У нас предмет есть «Мир вокруг тебя». Нам клетки лука показывали.

— Ты их глазом видел?

— Нет. Мы по очереди в микроскоп смотрели.

— Чего же ты тупишь? «Пуговицы» твои тоже нужно в микроскоп рассматривать, дошло?

— Но ты же просто так смотрела!

— Ты меня с собой не ровняй. Я их в лицо знаю.

— А мне в микроскоп покажешь?

— Еще чего! Делать мне нечего! — отрезала Курочкина, бросая банановую кожуру в мусорную корзину с бренными останками своей любимой колбы Эрленмейера.

Услышав эту реплику, Иван Климович оторвался от разыгрывания сложных пассажей на компьютерной клавиатуре и сказал с укоризной:

— Елизавета Никодимовна, помогли бы парню сделать один живой препаратик. А? Вот же микроскоп рядом.

— И- и- ван Климович! — завопила Лиза дурным голосом, — у меня лекция через полчаса, а еще пробы нужно отбирать!

— Ну, ладно- ладно! — Жуков театрально отклонился в сторону от Курочкиной и, как бы для защиты, выставил перед собой открытые ладони.

И Тоньке:

— Придется тебе подождать милости от Елизаветы III. Но ты и дотошный, Антон. Прямо доктор Роберт Кох! Уважаю.

— «Доктор Кох»?! «Палочка Коха»!!! — вполголоса уточнила Елизавета, зажигая перед собой газовую горелку Текле и поднося к огню колбу, чтобы стерильно извлечь из нее нужное количество содержимого.

— Ладно, Антон! — неожиданно вмешался в разговор Леопольд Янович. Давай вместе посмотрим, что там у тебя выросло.

Он перенес микроскоп со стола Курочкиной к себе и пригласил Тоньку сесть рядом.

Микроскоп Елизаветы был похож на тот, который Тонька разглядывал в учебнике «Мир вокруг нас». На столе Иван Климовича стоял другой с биноклем наверху. Тонька подумал про себя, что бинокль привинтили к микроскопу, чтобы смотреть двумя глазами. Когда они в школе разглядывали клетки кожицы лука, то один глаз приходилось прищуривать. И один мальчик, Кирик, все время закрывал не тот глаз, что нужно. В бинокль, наверное, смотреть было бы гораздо удобней.

Потом Леопольд Янович, как и Курочкина, зажег газовую горелку, провел через лисий хвост пламени железный стерженек с проволочным крючком на конце, чтобы убить на нем все посторонние микробы, и зацепил что- то из зеленой «пуговицы» в Тонькиной чашке. Эти зеленоватые ворсинки он растер в капельке воды на одном стеклышке и накрыл другим, очень тоненьким.

— Рассказать тебе, Тонька- Левенгук, как современный микроскоп устроен? Или ты знаешь?

— Нам на уроке только на лук разрешили посмотреть. По очереди, — смутился Антон. — И чтобы руками не трогать.

— Ну, тогда послушай. Вот это — тубус, труба то есть. Снизу и сверху в нее вставлены увеличительные стекла. Самые главные — внизу. От них зависит, как четко ты будешь видеть свой объект. Ну, то, что тебя интересует. А вверху, возле глаз у тебя находятся линзы окуляра, которые увеличивают картинку, чтобы удобней было ее рассматривать. Круглая площадка, на которую я кладу стеклышки — «предметный столик». Теперь я включаю специальную лампочку, которая в микроскоп встроена, и «препарат» — частичка того, что выросло у тебя на чашке Петри — освещается ярким светом через специальное устройство. Конденсор. Там тоже линзы.

Вот этим большим винтом столик поднимается и опускается, чтобы настроить наш оптический прибор на резкость. Та- а- к.

Короткевич снял очки и почти уткнулся носом в верх микроскопа.

– Настроил. А теперь, Антоний, раскрути вертушку, усаживайся поудобней и смотри. Предметный столик можно чуть- чуть поднимать или опускать вот этим винтом внизу, чтобы настроить по своим глазам. Зрение у нас с тобой разное.

Тонька поднял сидение круглой табуретки как можно выше и прилип к окуляру. Там… Там… там шевелилось, колыхалось густое сплетение чего- то похожего на заросли речных водорослей.

— Ну! — нетерпеливо спросил Короткевич. — Видишь что- нибудь?

— Ага! — ответил Тонька, поворачивая к Ивану Климовичу зардевшееся лицо с широко открытыми глазами. — Они живые! Дышат!

Леопольд Янович рассмеялся.

— Кто они?

— Нитки эти! Гифы!

— Это вода их шевелит. Вот тебе лист бумаги и карандаш. Теперь сиди молча и рисуй все, что видишь.

После обеда, Короткевич показал этот листок Ивану Климовичу и сказал:

— Пожалуй, Вы правы. Очень наблюдательный мальчик. Зарисовал препарат не хуже некоторых студентов. Сразу видно, что это пеницилл. Антон среди гиф несколько спороносцев разглядел, и говорит мне: «Я здесь несколько веничков маленьких нашел. И шарики возле них рассыпаны». Пришлось рассказать, как грибы спорами размножаются.

На следующий день Тонька дождался, когда Леопольд Янович оторвался от своей работы, спросил:

— А этот гриб, который я нарисовал, вредный или полезный?

— Видишь ли, друг мой, — наставительно сказал Короткевич, протирая стекла очков, — когда задаешься таким вопросом, то не забывай, что прежде всего ты имеешь в виду личную, так сказать, выгоду. Собственно, все, что есть в мире вокруг тебя, имеет право на существование. И неживое, и живое. И гриб этот, и холерный вибрион, и сколопендра какая- нибудь, и милый коала. Но в данный момент, я полагаю, тебя интересует, приносит ли этот гриб пользу людям или вредит им. Так?

— Ага, — ответил Тонька. Потом скосил глаза на Елизавету и поправился. — Да. Так.

— Ну, в данном случае все достаточно сложно. Такие грибы могут испортить почти все продукты, которые мы едим. Но они же спасли и спасают многих больных от смерти. Знаешь, что такое антибиотики?

— Знаю. Лекарства.

— Необыкновенные лекарства. Их образуют одни микробы против других. Прошлый век в медицине так и называют — эра антибиотиков. А знаешь, с чего это открытие началось? Вот с того, чем ты вчера занимался.

Флемминг, микробиолог английский… Вообще- то он, по- моему, шотландец…. Так вот, он увидел, что в чашку Петри, где рос опасный микроб, из воздуха случайно попали споры плесени. Гриб вырос вот такой, как у тебя, колонией- «пуговицей», и убил вокруг себя вредный стафилококк. Ну, просто невооруженным глазом стало видно, что вокруг гриба образовалась прозрачная зона без микроба. Какой- нибудь аккуратный, но нелюбознательный человек, эту чашку посчитал бы испорченной и выбросил. А умница Флемминг, говорят, сохранял ее до конца жизни. Потому что, разглядывая ее, он не только предположил, что зеленый гриб выделяет какое- то вещество, убивающее других микробов. Он вместе с другими учеными это вещество научился из плесени получать и применять как лекарство «пенициллин». На сем закругляемся.

— Послушай, Левенгук, — заговорщицки сказала Антону Елизавета, когда Короткевич вернулся к своей работе, а Тонька, как всегда, собрался исчезнуть в неизвестном для всех направлении ровно в одиннадцать часов.

— Ты следующий раз попроси Леопольда Яновича рассказать о нашем пенициллине. Ну, который в нашей стране получили. Он студентом работал с одной женщиной, которая первой видела, как пенициллин спас раненых во время войны.

Прошло дня два прежде, чем Тоньке удалось улучить момент, когда Короткевич позволил себе оторваться от работы в его присутствии.

— О нашем пенициллине хочешь узнать? Лиза надоумила? Ну, хорошо.

Флемминг и компания получили препарат незадолго до войны. И держали все в тайне. Но наша отечественная умница да еще и красавица Зинаида Ермольева в то время, когда фашисты рвались к Сталинграду… Кстати! А о войне с фашистами ты что- нибудь знаешь, Антон?

— Ну, — обидчиво ответил Тонька. — Я все серии «Разведчиков» смотрел.

— Хорошо, будем считать, что обладаешь информацией в нужном объеме, — улыбнулся Леопольд Янович и продолжил.

— Так вот, микробиолог Ермольева, Зинаида Виссарионовна, приблизительно в это же время обратила внимание на то, что в прошлом русские врачи в некоторых случаях спасали тяжело раненых, используя аппликации из плесени. Если проще — к незаживающим ранам прикладывали комки плесени, и они затягивались. Выздоравливали люди. Вот Ермольева стала изучать эти грибы и нашла такой, который, как у Флемминга, образовывал пенициллин.

— Это Вам кто- то рассказал?

— Ну, об этом во всех учебниках написано. Но вот одну интересную историю мне действительно рассказали. Когда я учился в институте, у нас была лаборантка Миля Петровна. Миля — это от Меланьи, что в переводе значит черный, злой. Но она, напротив, была рыжая и добрая. Во время войны она работала в госпитале санитаркой. Ухаживала за самыми безнадежными ранеными. У некоторых было заражение крови, другие могли лишиться ног, потому что микробы вызвали у них гангрену. Это, когда у человека происходит необратимое нагноение ран.

Так вот, однажды в этот госпиталь приехали сотрудники Ермольевой и стали делать этим больным уколы пенициллина. Все очень волновались. Ведь пенициллин проверялся на людях первый раз! Разъезжались ночью по домам, а спать не могли. Думали, что будет утром. Вдруг раненым станет хуже. И вот, я уже не помню на какой день (но недели точно не прошло!), их срочно вызывают в госпиталь раньше, чем обычно. Они вбегают в палату к тем, у кого начиналась гангрена, а бойцы встречают их, стоя у кроватей.

Понимаешь, Антон, спасли этим мальчикам и ноги, и жизни!

А теперь, Шехерезада прекращает дозволенные речи, потому что ей тоже нужно сделать что- нибудь полезное для науки.

— Шехерезада, это кто? — потихоньку спросил Тонька у Елизаветы, отойдя от стола Леопольда Яновича.

— Сказку про «Синдбада- морехода» или «Али- бабу и сорок разбойников» знаешь?

— Мультики смотрел.

— Так вот, эти сказки рассказывала султану по ночам прекрасная пленница Шехерезада. Утром она должна была замолкать.

— И что?

— Ну, не тупи! Короткевич тебе образно говорит, дескать «делу время, а потехе час». Хоть это ты понимаешь?

— Да, — вздохнул Тонька. — Ты сейчас тоже, как эта… пленница, замолчишь?

— И я, — подтвердила Елизавета. — Давай, ставь эти банки на полку. Мне тоже работать надо, хотя вряд ли обо мне в учебниках напишут. Я буду в науке скромным рядовым бойцом. Но запомни, Тонька, они тот самый питательный субстрат, на котором вырастают яркие цветы открытий!

— Что- что ты там вещаешь, Лизавета? — откликнулся Иван Климович со сдержанным смешком в голосе. — О каком ты это субстрате? О гумусе или…? Чем там розы удобряют?

— Вот всегда вы так! — обиделась Курочкина. — Все в «низкие истины» превращаете. Нельзя так при молодом поколении!

И посмотрела в сторону Антона.

Это было в четверг, а в пятницу Тонька дождался, когда Курочкина и Иван Климович устроили внеплановое утреннее чаепитие по поводу аварийного отключения батарей центрального отопления, и спросил:

— А Левенгук эти самые … гифы… видел в свой микроскоп?

Елизавета, отхлебнув немного любимого чая с бергамотом, поставила кружку на стол и стала греть об нее замерзшие пальцы.

— Вот сдался тебе этот Левенгук! Микроскоп, кстати, не он первый изобрел!

Иван Климович, я правильно говорю?

— В общем, да. По- моему, его сконструировали лет за пятьдесят до Левенгука. Несколько его соотечественников. Независимо друг от друга. И даже Галилео Галилей смотрел не только на далекие миры, но и, так сказать, под ноги… на грешную нашу Землю с ее фауной и флорой.

Антон, ты слыхал о Галилее?

— Ага… по СТС. Там про щекотку интересно, про пальцы, про джолли- джамперы, на которых прыгыют…

— Иван Климович! — засмеялась Лиза. — Это Тонька о передаче «Галилео» с ведущим Пушновым говорит. О Галилео Галилее он факт ничего не знает.

— Ну, так просвети его. Кстати, все упомянутые микроскопы были сложными, то есть состояли из двух совмещенных линз. Такой же был у

Роберта Гука из Королевского научного общества в Англии. Он потом еще долго возился со своим прибором, чтобы добиться с двумя линзами того увеличения, которое давала одно стеклышко Левенгука. Трудно представить, но его линза в несколько миллиметров, изготовленная вручную, увеличивала предметы в триста раз!

— А я во сколько раз свой гриб увеличил? — спросил Антон, затаив дыхание.

— А какими объективом и окуляром ты пользовался?

— Сорок и десять, — сказала за Тоньку Курочкина.

— Ну, вот. Умножим сорок на десять. В четыреста раз. Вполне сопоставимое увеличение с тем, которое достигалось Левенгуком, — ответил Иван Климович.

— А как он вручную такие крохотные стеклышки шлифовал?! — спросила Елизавета. — Их же в пальцах не удержишь!

— Мне кажется, он расплавлял стеклянную палочку, ну а как потом обрабатывал застывшие капельки история умалчивает, — сказал Жуков. И прибавил, немного погодя:

— И все- таки главное не в шлифовальном мастерстве Левенгука. Поразительно, но он не испугался того, что увидел через свои стеклышки. Это был простой и очень религиозный человек. Мог не поверить своим глазам, подумать, что это искушение от дьявола и выбросить линзы. А он не только открыл мир невидимых «зверушек» для себя. Он сумел рассказать о них другим. Нашел приятеля, который латынь знал и уговорил писать за него письма в английское Королевское научное общество. Сам он знал только голландский язык. Но рисунки отсылал свои собственные. Очень точные.

Вывод! Тонька, учи иностранные языки! Печататься надо в журналах, которые читает весь мир! Это и к тебе относится, Лизавета! Напечатаешься в «Nature», и мы с Леопольдом Яновичем будем гордиться знакомством с тобой.

В среду у Ивана Климовича было неважное настроение, которое он принес из дому. А там оно появилось, потому что соседи с верхнего этажа устроили в своей квартире потоп и испортили в комнате Жукова новый навесной потолок. Следствием такого душевного состояния Ивана Климовича стало то, что Елизавете досталось за все «не до» последнего месяца: «не доделала…», «не дописала…», «не дослушала» и даже «не допила чай, а чашку не помыла»! Лизка молча слушала все упреки, но, когда Жуков, продолжая ворчать, повернулся к ней спиной, помахала ему рукой и исчезла! Обнаружив ее отсутствие, Иван Климович коротко вздохнул, развел руками и включил компьютер. Однако не успел он вытащить из архива какого- то иностранного журнала нужную статью, как под рукой у него уже оказалась кружка с ароматным горячим чаем, а рядом — Елизавета с раскрытой рабочей тетрадью и гелевой ручкой наперевес.

За «девятым валом» раздражения Жукова волна пошла тихая, а потом и вовсе в его настроении установился штиль.

Но напуганный Тонька все- таки не рискнул обозначить свое присутствие обычными вопросами и продолжил прятаться за столом Леопольда Яновича и внимательно рассматривать картинки в учебнике по микробиологии.

В четверг Иван Климович позвонил и сказал, что задержится. Тонька осмелел и сразу же пристал к Елизавете с вопросами.

— Лиза, а почему в моих чашках выросли только твои грибы. И как это они в воздухе летают? А где же микробы? Палочки и шарики такие, — спросил Антон, насмотревшийся иллюстраций в книге.

— Во- первых, споры грибов попали в твои чашки вместе с пылью. Частичками земли. Вон с одних твоих сапог сколько частичек земли к нам в комнату попадает, — огрызнулась Курочкина, которая спешила успеть все сделать до прихода своего научного руководителя. Мало ли какое у него будет сегодня настроение.

— Я хорошо сапоги вытираю. Мокрой тряпкой, — обидчиво сказал Тонька.

— Во- вторых, ты манную кашу любишь?

— Люблю.

— А я терпеть не могу. Так вот грибам одна «каша» нравится, а бактериям и коккам — другая. Есть правда такие обжоры, что везде пристроятся поесть на дармовщинку. Но таким я сюрприз приготовила — антибиотик против них в питательную среду добавила. Они от него ножки вытянут, а грибы этим антибиотиком закусят и не поперхнутся.

— А ты можешь для микробов специальную «кашу»… питательную пищу сделать?

— Питательную среду, — поправила его Елизавета. — Еще чего! Мне своей работы, что ли мало?!

— Лиза, — вмешался в разговор Короткевич. — Вы подругу свою попросите. Пусть Антону несколько чашек с мясо- пептонным агаром *даст. Она же там что- то с «кишечной палочкой» делает.

— Маньку попросить? Не даст!

— А Вы скажите, что для меня. Я же ей наш сусло- агар* для каких- то экспериментов давал. А долг платежом красен.

— Для кого- то «красен», а для нее, может, и «зелен», — ответила Курочкина, а, помолчав, прибавила. — Попрошу, только не сегодня.

В пятницу Елизавета обещание свое выполнила и принесла Тоньке три чашки Петри со «студнем», который по цвету почти не отличался от того, на котором росли грибы.

— На, фанат бактерий! И чем тебе грибы не угодили? Они же красивее! И разные такие! Одни в суп идут, другие лекарства делают. Среди них даже хищники есть!

— Ну да, — недоверчиво протянул Тонька.

— Представь. И на крупного зверя охотятся. Гораздо большего, чем они.

— Как змеи?!

— Ну, рот до ушей они растянуть не могут, но плетут из гиф* сети и там запутываются круглые черви, нематоды*. Тогда гриб их парализует токсинами…

— Ядом?

— Вроде этого. Обездвиживает и прорастает внутрь. У червей оболочка — «кожа» — плотная, но гриб в ней дырки делает. А среди нематод этих есть очень опасные для человека. Они у него в животе размножаются, присасываются к стенкам кишечника и питаются кровью. У людей от этого развивается малокровие. Такая болезнь называется «бледная немочь». Ею раньше часто болели шахтеры, которые дышали пыльным воздухом. А нематоды живут в земле.

Тонька Лизину лекцию прослушал с вниманием и интересом, но от своей главной задачи не отвлекся и принялся расставлять в комнате ловушки на микробов.

На следующей неделе в среду Антон появился в лаборатории вместе с Леопольдом Яновичем и стал с нетерпением ждать, когда явится Елизавета и откроет термостат.

Лиза явилась с опозданием, а потом вышла в коридор и целую вечность, как показалось Тоньке, разговаривала по мобильнику.

— Лиз, пожалуйста, ну давай посмотрим, что у меня выросло, — упрашивал ее Антон.

— Назойливость твоя выросла! Вот что! На, собирай свой урожай! — наконец сказала Елизавета, протягивая ему теплые чашки.

Тонька, задержав дыхание, стал смотреть через прозрачную крышку. На студне там и тут виднелись какие- то полупрозрачные бесцветные и желтоватые капельки. А на одной! На одной чашке виднелась красная точечка, кружочек маленький. Как капелька крови.

— Лиза, это что такое?

— Откуда я знаю? Палка какая- то или кокк. Надо под микроскопом посмотреть.

— Давай посмотрим.

— Сейчас не могу. Может быть завтра. Только учти, колония такая маленькая, что вся на петле останется.

— На петле?!

— Ну, грибы мы снимали с агара проволочным крючком, у них колонии плотные. А здесь видишь слизь какая- то. Она проволочной петелькой снимается. Между прочим, раньше Кохи* всякие и Мечниковы* имели «петли» из платины, самого драгоценного металла. А мы теперь — из нихрома. Такие проволочки тоже быстро и раскаляются, и остывают. Но сережки из них не сделаешь.

Тонька подождал, когда у Леопольда Яновича появится свободная минута, и показал ему маленькую красную точку.

— Ну, — сказал Короткевич, рассматривая маленькую колонию на чашке. — Думаю, что это Bacterium prodigiosum. Чем же она тебе понравилась больше других? Цветом?

Тонька кивнул.

— Если это та бактерия, которую я упомянул, то она еще называется «чудесной палочкой». А во времена инквизиции, когда такие колонии разрастались и покрывали красным, как кровь, налетом хлебцы, которыми причащались католики, то их называли «чудесной кровью». «Кровь» эту под микроскоп ведь никто не рассматривал и не догадывался, что это обыкновенный хромогенный (окрашенный) микроорганизм. Об инквизиции слыхал?

Тонька молча опустил глаза.

— Ну, когда ведьм на костре сжигают! — вмешалась Елизавета. — «Принц и нищий» смотрел?

— Которые чулки снимали и буря началась? Этих ведьм?

— Вот- вот, — улыбнулся Леопольд Янович. — Спасибо Лиза. У тебя прямо призвание с детьми объясняться. Талант, можно сказать.

— Какое призвание! Мне же просто деваться некуда! Дома Маруська- злыдня со своими подружками. Здесь — этот «Левенгук»!

— Так это же хорошо. Появятся свои дети, а у тебя уже будет некий педагогический опыт.

Курочкина только хмыкнула насмешливо. А Леопольд Янович принялся рассказывать Антону, что, если облатки в церкви или хлеб у кого- то из прихожан покрывается «чудесной кровью», то действительно искали «пособников дьявола» и невинных людей сжигали на кострах.

— Средневековье в Европе — страшное время. Ведьмами могли признать и казнить даже семилетних девочек. Ты помнишь, мы говорили о Галилео Галилее, который самостоятельно изготовил микроскоп и разглядывал в него насекомых. Так вот, главным в его жизни было не это. Галилей открыл гелиоцентрический закон. Доказал, что Земля движется вокруг Солнца. Это было страшным оскорблением церкви того времени. Ведь, согласно Святому Писанию, все было наоборот. И Галилео заточили в темницу. Чтобы не погибнуть на костре, ему пришлось на коленях произносить отречение от своего открытия перед судом. А его внук, монах, сжег все рукописи гениального деда. Но вот с учениками Галилею повезло. Они остались ему верны. Кстати, среди них был Торичелли, который изобрел барометр.

А колонию твою, Антон, мы сохраним. Перенесем на агаровую среду в пробирке. Я тебе помогу.

Тонькина «чудесная палочка» была перенесена в пробирку и через сутки поверхность агаровой среды покрылась ярко- красным налетом. А мальчик не пришел. И на следующий день его не было. И так до конца недели.

Леопольд Янович, неожиданно для себя, почувствовал, что некоторое неудобство, которое он испытывал от присутствия странного мальчика, сменилось у него беспокойством по поводу его исчезновения.

Курочкина, тяжело вздыхая, опять искала себе сопровождение, когда спускалась в сумрачный подвал.

И только Иван Климович был абсолютно спокоен.

— Послушайте, Иван Климович, — не выдержав, обратился к коллеге Короткевич. — Вы, я помню, что- то там выясняли у охранников об Антоне. Может потрУдитесь, расспрОсите их опять. С кем- то же он приходил.

— И зачем Вам эта морока? Ну, надоело, парню. Сидит сейчас за компьютером, играет в стрелялки.

— Нет- нет. Вы же сами говорили: «удивительный случай», «очень памятливый и внимательный». Не мог он просто так исчезнуть. Он же свою prodigiosum хотел в микроскоп посмотреть. И еще я обещал рассказать ему о том, как Кох научился получать чистые культуры микробов на студне из желатины. И как агаровый студень из водорослей применяется кондитерами. Нет, не просто так он не приходит.

Лиза! Может он с Вами чем- нибудь делился?

— Делился! «Коровками»*.

— Но Вы же что- то говорили об «академических каникулах». Значит, был с ним разговор о каких- то семейных обстоятельствах.

— Да не было никакого разговора! Он тот еще шифровальщик! Ну, с ногой у него что- то было. В больнице недавно лечился. Вы же сами видели, как он прихрамывает, особенно если по лестнице спускается. Но, отчего это с ним, Тонька не рассказывал. Еще говорил, иногда, что спешит, потому что бабушка его ждет. И все.

Вечером, переключая телевизионные каналы, Леопольд Янович натолкнулся на передачу о детях, которых предлагали усыновить, и вдруг подумал, как хорошо, если бы у них с Лелей был внук. Вот почему- то не о сыне подумал, а о внуке. Может, потому что о детях он запретил себе думать сразу же после того, как Лелька в двадцать лет попала в аварию. Хотя, конечно, внуки без детей не появляются….

А на следующее утро в институте у дверей их комнаты Леопольда Яновича ожидала высокая приятно полная женщина того неопределенного возраста, который принято называть «средним», в синем рабочем халате.

— Доброе утро! Вы Леопольд Янович, наверное, да? А я бабушка Антона. Мальчик тут к Вам приходил.

— Здравствуйте- здравствуйте, — засуетился Короткевич, открывая дверь. — Проходите, прошу Вас!

— Меня Натальей зовут, Натальей Федоровной. Я здесь уборщицей работаю. В отделе кадров прибираюсь, в бухгалтерии и еще на пятом этаже у меня коридор. Я к вам пришла, потому что Антон заболел и все просит, скажи да скажи, чтоб Вы какую- то там палочку его сохранили. Ну, вот я Вас и беспокою.

— А- а, сохраним «его палочку», конечно. А что с Антоном?

— Простыл. В доме, где мы угол снимаем, топят плохо. Батареи просто ледяные!

— Вы что же, откуда- то приехали? Антон о себе ничего не рассказывает. Уж и не знаю почему.

— Ну да, «мы не местные», но российские, — засмеялась женщина. — Из Воронежской области.

Она совсем не походила на бабушку. У нее был свежее лицо с румянцем на щеках и живые очень блестящие серые глаза. Если бы не милая открытая улыбка, то казалось бы, что они увлажнены слезой.

Леопольд Янович усадил Наталью Федоровну за свой стол и предложил чаю.

— А знаете, я не откажусь, — ответила она. — Я ведь здесь с шести утра. Наработалась.

— И Антон приходил с Вами так рано?

— Приходил. Он без меня никуда. Там же в квартире три семьи. С Украины мать с двумя дочками, а в нашей комнате девушка из Киргизии. Все женщины, как видите. Он смущается.

— А почему Антон с Вами, а не с родителями.

— Он здесь почти четыре месяца в больнице лежал. Хорошая больница. Прямо у парка Сокольники. Для детей с заболеваниями ног, рук. Со спиной тоже.

— У Антона что же, врожденное заболевание?!

— Да нет. Травму он получил. Средней тяжести написали. Дама одна из Москвы к нам в поселок на машине приезжала. Когда со стоянки у магазина стронула свой джип, так не вперед, а назад поехала. Неопытная. Там не только Тоньке досталось. Но ему больше всех. Правда, женщина эта не сбежала. Сама Антона в больницу отвезла, а потом вот в Москве устроила на лечение. Ну, а я на работу к вам в институт пошла уборщицей, чтобы рядом быть.

— Но теперь он может домой возвратиться? Или нет? Ему же учиться надо. Он мальчик удивительно серьезный и любознательный.

— А вот представьте, здесь у него больше возможности оказалось учиться, чем у нас. У нас школу в поселке закрыли в прошлом году. Производства нет. Народ разъехался. Учеников мало. А в город нужно ехать — это рейсовым автобусом, который по расписанию ходит. Но хорошо бы от дома до школы. А то до остановки полчаса идти да до школы столько же добираться. И все по темноте. Мама Антона с маленькой девочкой, папа — на заработках в Уренгое. А я в магазине устроилась. Как там в телевизоре: «Одна за всех». И товаровед, и грузчик, и продавец. Куда поставят. Другой же работы нет.

— Но Антон ведь в школу и тут не ходит.

— Он в больнице учился. К ним учителя приходили. Очень хорошие. И еще каждую неделю шефы из районной библиотеки наведывались. Книжки приносили, конкурсы всякие устраивали с подарками.

— Даже не верится! В наше время такие энтузиасты?!

— Ну, а я о чем! У них только телевизор за плату включали. Но Антону те программы, что показывали, не нравились. И денег у нас на это нет. А вот Вы думаете, почему Тонька к Вам прибился? Да потому, что туда один пожилой человек приходил с лекцией. Врач, наверное. И рассказывал, об эпидемиях всяких: чуме, холере. Как люди узнали, что они микробами вызываются. Я сама техникум связи закончила, но очень люблю смотреть передачи про медицину. А мой парень так просто загорелся: «Хочу сам микроб увидеть, как Левенгук. Вырасту и тоже буду охотником за микробами».

— А здесь в школу Вы не можете его записать?

— Я пробовала. Не получается. Прописки нет. Опять же учебный год скоро закончится. Но мама ему учебники передала. Он их читает.

— Вот Вам и наш просвещенный двадцать первый век! — подытожил Леопольд Янович свой рассказа о Тонькиных злоключениях. — Вы подумайте, Иван Климович! Декларируют модернизацию образования в сельской местности, а сами школы закрывают!

— Да ладно Вам переживать, — отмахнулся Жуков. — Естественный отбор свое дело сделает. Михайла сын Ломоносов до Петербурга с рыбным обозом от северного моря ножками дотопал, ну, и Тонька- Левенгук не пропадет, если упорства в нем достанет. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

— И Вы можете так спокойно ко всему этому относиться?

— К чему «этому»?

— Так Вы же сами мальчика можно сказать «приручили», а отвечать, значит, не хотите?! Бабушка увозит его в этот самый поселок и что же?! Пока отец не возвратится, он будет там… дрова рубить… или что там еще по хозяйству делают. У них же там даже библиотеки нет!

— Угу! — согласился Иван Климович, усаживаясь за свой стол спиной к собеседнику. — Будет. По хозяйству… Простите, Леопольд Янович, у меня еще тезисы на конгресс не готовы. «Форс мажор»!

Короткевич, распаленный диалогом, демонстративно вышел в коридор. Это поколение… Эти прагматики! Этот лозунг про «спасение утопающих…»!

Да, возвращаться в прошлое после того, как познал кровавую цену его лицемерной гуманности, он бы не хотел. Но жизнь же брала свое и тогда. Народ учили грамоте, чтобы читали сталинскую «Правду», а люди научились читать между строк и уличать писак во лжи. И в реальной жизни сельская учительница действительно бескорыстно боролась за право какого- нибудь талантливого парнишки получить настоящее образование. Как знаменитая актриса Марецкая в фильме. А для мальчика Антона в демократическом государстве нет школы в поселке, где он живет! И если его отец вернется без денег, кто ему поможет?! Даже в целях пропаганды и агитации! Богатый спонсор?

Тут Леопольд Янович, вздохнув, признался самому себе, что лично он, пенсионер, в два раза богаче старшего научного сотрудника Жукова, которому еще полагается оплачивать свой проезд в общественном транспорте. Какое уж тут спонсорство…

Поздним вечером, читая в постели мемуары поэта Андрея Белого Леопольд Янович отвлекся от книги, обвел глазами комнату и вдруг подумал, что хорошо бы увидеть на полу забытую детскую игрушку — машинку какую- нибудь — и думать, что придет внук, будет ею играть… Вот почему- то опять не о сыне или дочери подумал, а именно о внуке. Потом стал представлять, как елозит по полу с машинкой, фырчит и, подражая клаксону, крутится белоголовый мальчик…Тонька. В спальне можно было бы поставить ему столик письменный, полочку повесить для учебников… Но тут же пришла мысль о их с Лелей двуспальной кровати. Представилась эта женщина… Наталья Федоровна. Очень милая, но совершенно посторонняя. И как- то проскользнувшая «наискосок» в его раздумьях мысль предложить ей с внуком пожить в его квартире, ушла. Леопольд Янович поднес к глазам книгу и продолжил чтение о сложных отношениях в кругу поэтов- символистов.

Антон появился в лаборатории через два месяца, когда Леопольд Янович, откровенно говоря, стал о нем забывать. Вошел смущенный, немного подросший с тем же живым огоньком в круглых зеленых глазах.

— Тонька! — воскликнул Короткевич, разворачиваясь навстречу к нему вместе со стулом. — Ну, здравствуй! Рассказывай, где пропадал! Я же палочку твою «чудесную» сохранил. Вот жалко Елизаветы сегодня не будет. И Ивана Климовича нет.

— Здравствуйте, Леопольд Янович! — ответил Тонька. И Короткевич сразу же заметил, что детский басок его окреп. — Иван Климович на конгрессе в Питере. Я знаю. Мне Николай Николаевич сказал, у которого я в школе в пятом классе учусь. Они с Иваном Климовичем друзья.

— Учишься?! А я думал, ты уехал домой.

— Я к маме на каникулы поеду.

— А …Наталья Федоровна?

— Она в моей школе уборщицей работает. Мы теперь и живем в том районе. Комнату снимаем в общей квартире. Папа деньги прислал. А когда возвратится, мы все в Воронеж переедем. Там есть лицей, где биологию очень хорошо преподают. Николай Николаевич об этом бабушке рассказал.

— Ну, Антон- «Левенгук», очень я за тебя рад, — искренне сказал Леопольд Янович. — А вот тебе твоя Bacterium prodigiosum.

Он достал из холодильника алюминиевый футляр для сигары, в котором лежала маленькая пробирка с ярким красным налетом на агаровом студне. Ватная пробка ее была залита парафином.

— Похоже, она действительно чудесная, раз в твоей жизни произошли такие хорошие перемены.

В двенадцатом часу, лежа в постели, Леопольд Янович, закрыл второй том мемуаров Андрея Белого- Бугаева, выключил торшер, в очередной раз подумал, какой все- таки молодец Ванюша Жуков, и необычно быстро заснул. Под утро ему приснился короткий сон. Не сон даже, а просто картинка. Будто берет он в руки кружку, а на ней вместо осенних листьев Иван Климович в косоворотке на мандолине играет и ему подмигивает. Почему на мандолине?