© Éditions Jean-Claude Lattès, 2009

© Н. Мавлевич, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство Аст”, 2024 Издательство CORPUS ®

В тот год на всей планете выдалась самая теплая за пятьсот лет осень. Но больше об этой милости небес, которая, возможно, и сыграла свою роль, говориться не будет.

Это повествование охватывает три или три с небольшим месяца. Пусть та – или тот, – кто не хочет – или не хочет больше – ничего слышать о любви, отложит книгу.

В городах должны быть большие сады. Сады необходимы для того, чтобы жизнь молодого человека покачнулась, чтобы на непредвиденной развилке свернула на другую дорогу. Чтобы – пусть частично – реализовались его потенциальные возможности. И вот однажды февральским утром 1974 года один подросток зашел в Люксембургский сад. У него светлые волосы, он носит шерстяной шарф, и его зовут Томá. Тома Ле Галь.

Тома – хороший ученик. Ему ровно шестнадцать, он штудирует высшую математику, чтобы оправдать надежды матери и поступить в престижную высшую школу, лучше всего – в Политехническую. Но в то утро Тома, выйдя из дому и спустившись в метро – он живет в 18‐м округе, у метро “Барбес”, – пропустил станцию, где находится его лицей, доехал по той же 4‐й линии до “Сен-Мишель” и оттуда дошел по бульвару до Люксембургского сада. По аллее мимо статуй французских королев подошел к большому пруду и сел там на металлический стул. Он подготовил эту вылазку заранее. В сумке припасено много книг. На улице тепло.

Вечером он вернулся домой. Голодный – днем съел только багет и какое‐то яблоко.

Пришел он в Люксембургский сад и на другой день и еще на следующий и стал приходить каждый день. Теперь сад – его штаб-квартира. У него завелись друзья: Манон, его ровесница, блондинка со вздернутым носиком и веснушками, такая же, если еще не более неприкаянная, чем он сам, и Кадер, взрослый черный парень лет тридцати, гитарист, который концертирует в метро. Когда идет дождь, Тома прячется под крышу какого‐нибудь киоска или греется в прокуренном кафе на улице Мальбранш, где он быстро сошелся с ребятами из выпускного класса лицея Луи-ле-Гран. Болтает с ними о политике, литературе, яростно хает Пруста, Троцкого, Альтюссера и Барта, и ярость его пропорциональна незнанию источников. Когда много позднее он прочтет их произведения, то устыдится глупостей, которые тогда изрекал, и подивится, что такая наглость легко сходила ему с рук.

Наступил март, потом апрель. Тома написал заявление об уходе из лицея. А родителям он, разумеется, врал. Это оказалось на удивление просто, даже весело, и он открыл в себе талант вруна. От него пахнет табаком? Это одноклассники психуют и много курят во время зачетов. Не хватает денег на обед? Теперь в столовой надо платить наличными, он, Тома, подозревает управляющего в злоупотреблениях. Нечаянно вернулся раньше времени? Была лабораторная по химии на окислительно-восстановительные реакции, и учитель – представляете? – обжегся. С тех пор как он бросил учебу, он стал рассказывать о ней куда больше, чем раньше.

Однажды вечером, уже в мае, Тома пришел домой и стал плести очередную сказку. Отец слушал молча, не сводя с него глаз. Не выдержала мама. Они всё знают.

Позвонили из лицея: он не сдал одну книгу в библиотеку, хотя уже три месяца как отчислен. Ссора, крики, разрыв. Тома не будет поступать в высшую школу. Он уходит из дома, поселяется у друга. Перебивается случайными заработками – в ту пору их было нетрудно найти, – потихоньку занимается психологией, социологией, еще десять лет оставаясь подростком. Из этого состояния однажды майским утром его вышиб звонок из полиции. Пьетта, женщина, которую он любит и которая недавно выписалась из больницы, где лежала с депрессией, бросилась под поезд. Тома удается за три дня уладить все формальности, всё организовать и похоронить свою подругу. Вернувшись с похорон, он запирается дома на целую неделю. А потом выходит гладко выбритым, коротко постриженным – прощайте, длинные черные кудри. И снова берется за учебу. На тот момент, с которого начинается повествование, медная табличка, привинченная к двери дома 28 по улице Монж, недалеко от Люксембургского сада, свидетельствует о достигнутом результате:

Табличка характеризует его как серьезного специалиста, что ж, сегодня Тома Ле Галь и в самом деле классный профессионал.

Трехкомнатная, прежде жилая квартира на пятом этаже, слева, служит ему для приема пациентов. Кухню, просторную, с современным оборудованием, Тома сохранил. Иногда он обедает там весенним рулетом из китайской лавки. Спальня, по левую руку от входа, переделана в приемную: натертый пол, два глубоких кресла и низенький столик – все почти как в английском клубе; окно без штор выходит на улицу. Сеансы длятся тридцать минут, между ними часовые промежутки, так что пациенты не встречаются. В назначенное время Тома принимает в переделанном из двух комнат кабинете, там из окон было бы видно небо и платаны во дворе, если бы свет не приглушали жалюзи из экзотической древесины. Дверь обита черным бархатом, оливкового цвета кожаный диван так и манит расслабиться. Комнату благожелательно озирают африканские маски – так повернутые спинами к морю истуканы-моаи оберегают остров Пасхи. На стене за письменным столом в стиле Луи-Филиппа индустриальный пейзаж Стивена Лаури в серо-голубых тонах. На другой стене очень маленькая и очень темная картина Брама ван Вельде, написанная в годы дружбы с Матиссом. Эта картина – единственная тут по‐настоящему ценная. Тома приобрел ее на аукционе Друо, пожалуй, за слишком большую цену – хотя разве может искусство быть слишком дорогим! – но затем и приобрел, чтобы и думать забыть еще что‐либо покупать там.

Тома отлично понимает, что вся эта обстановка – карикатура на типичный кабинет психоаналитика. Еще спасибо, что он не заставил пациентов смотреть на догонскую статуэтку или конголезского идола с гвоздями. Но язык декора немаловажен, Тома им не пренебрегает.

Всю свободную стенку занимают книжные полки, где художественная литература и психоанализ стоят бок о бок, соблюдая некое перемирие. Джойc рядом с Пьером Каном, Лейрис впритирку с Лаканом, книжка Кено, выступающая из ряда – хороший признак для книги, – вплотную к Делёзу. Тома было пятнадцать лет, когда умер Кено. “Неужели ты ду, тыдуду, тыдада, думаешь, что и пра, что и правда, ну да, молодость навсегда, да?”[1] Нет, Тома Ле Галь давно так не думает. Все больше морщин у него на лице, седины в волосах, они уже не так волнисты и густы, щеки слегка обрюзгли и обвисли, ему уже не сорок лет, пятый десяток на исходе, а впереди – хорошего не жди, все только хуже.

Полукруглые каминные часы показывают девять. Тома отключил у них бой, чтобы во время сеансов самому следить за временем. Он сидит в кресле и ждет. Читает позавчерашний “Монд”, перекладывает какие‐то бумажки. Первый пациент запаздывает. Анна Штейн всегда запаздывает. Иногда на минуту-другую, иногда на десять минут, а то и на целую четверть часа и всегда по уважительной причине: то задержалась няня, то парижские пробки, то негде припарковаться. Тома предлагал ей другое время, она отказалась. Похоже, ей нравится заставлять себя ждать.

Анна Штейн. Терапия длится двенадцать лет и уже близится к концу. В первые годы она, как все другие, только рассказывала. Развернула весь свиток своей жизни, выложила всё, пока не исчерпала закрома памяти, не подобрала последние крошки воспоминаний и не почувствовала себя буквально опустошенной, выжатой до капли, похожей на пересохшую реку. Потом еще целый год с лишним мельница крутилась вхолостую. И только когда наконец она признала себя побежденной и, разозлясь, огрызнулась: “Что вы хотите, чтоб я еще вам сказала?” – только тогда начала говорить спонтанно, бездумно, выговаривать, по выражению Фрейда, “все, что само приходит в голову”, не пытаясь развить какой‐то сюжет, выстроить упорядоченное повествование. С тех пор Анна работает, находит связи, постигает смысл. Продвигается вперед.

Два дня назад, на последней минуте сеанса она вдруг невзначай сказала: “У меня была встреча. Я встретила одного человека. Мужчину, писателя”. Тома, не торопя события, скупо отметил всего несколько слов: “встретила одного человека” – интригующий плеоназм, – потом: “мужчину, писателя”. Обычно слева он записывал голую информацию, а справа – то, что извлекал из словесной игры и что подлежало формализации. “Меня словно молнией поразило”, – прибавила Анна. Тома показалась любопытной эта электрическая, раскрепощающая метафора.

Потом он нарисовал карандашом пунктирную линию, на одном ее конце написал букву Х (икс), на другом – А (Анна). И, изменив логическую перспективу, заключил их в овал, объединил в булево кольцо. Расспрашивать Анну он не стал – стрелка часов с вестминстерским боем уже на несколько минут зашла за половину часа. Только сказал: – До четверга.

Анне Штейн почти сорок. Выглядит она лет на десять моложе, притом что в среде обеспеченных людей, где она вращается, считается нормой выглядеть моложе на пять. Но близость и неизбежность символической цифры ужасает ее. Она‐то все еще ощущает себя в сияющем шлейфе кометы юности. И вдруг – сорок лет… Ей представляется, что есть некие ДО и ПОСЛЕ, как в рекламах омолаживающих лосьонов, и она заранее оплакивает то, что уже прошло, и страшится того, что должно наступить.

Детское воспоминание: Анне семь лет, у нее есть сестра и два брата, младший только учится говорить, а она – самая старшая из всех. Нелегко быть самой старшей, если кого ругают, то всегда ее, потому что другие еще слишком малы. Но Анна, такая милая девочка, сумела остаться маминой любимицей. Вот она усадила перед собой рядком сестру и братьев. Из окна льется золотистый предвечерний свет, скорее всего это воскресенье, и они где‐то за городом. Анна стоит с раскрытой книгой в руках, читает вслух. История ей кажется слишком уж простенькой, она придает ей остроты, уснащая драконами, феями, принцами и людоедами, так что в конце концов сама в них запутывается. Младшие завороженно, с восторгом и ужасом слушают вдохновенное чтение старшей сестры. А та размахивает руками, иногда подпрыгивает на месте, изображает жестами происходящее, стараясь читать так, чтобы держать в напряжении юных слушателей. Она твердо уверена, что станет актрисой, танцовщицей или певицей.

Анне пятнадцать лет, она собирает черные волосы в хвост, подчеркивая линию затылка. С удовольствием осваивается в новом, женском теле: носит платья в обтяжку с леопардовым принтом, туфли на высоких каблуках, вызывающие бюстгальтеры. Она мечтает стать звездой, блистать в свете софитов, ее приводят в трепет названия городов: Нью-Йорк, Буэнос-Айрес, Шанхай. Она поет на сцене с собственной рок-группой. Anna and her three lovers – так она ее окрестила. Да так и есть: все трое – гитара, ударник и басист – в нее влюблены. Все трое – безнадежно, только один с намеком на взаимность, да и то…

Вот Анне двадцать лет, она студентка-медичка, на ней прекрасно смотрится белый халат. Он выбран точно по размеру, изящество предпочтено удобству, носит она его полурасстегнутым, и раз кроме него видны лишь туфли, они подобраны с особым тщанием. Нередко даже неоновых оттенков. Переходя с курса на курс, она превращается в доктора Штейн. Начитанная, умная, с блеском сдает все экзамены, слишком гордая, чтобы позволить себе провалиться. Но еще недостаточно, чтобы сознательно пренебрегать учебой. Богемная жизнь без правил осталась позади, теперь она знает, что никогда не будет плясать в кабаре, несмотря на красивую грудь и длиннющие ноги. Мать Анны – терапевт, она сама становится психиатром, замуж выходит за хирурга, тоже еврея, у них рождаются двое детей: Карл и Леа. “Еврейская лавочка”, – шутит она. Но от двадцатилетней бунтарки в ней остается дерзкая походка и ослепительная улыбка. Намек на то, что в глубине души она не окончательно рассталась с мечтой о карьере на подиуме.

Да, Анна стала доктором Штейн. Но кажется, сама не очень в это верит.

Однажды она позвонила в свою больницу, чтобы поговорить с коллегой, и уверенным голосом произнесла:

– Добрый день, соедините, пожалуйста, с доктором Штейн!

Тут же, оторопев, конечно, повесила трубку, надеясь, что секретарша не узнала ее голос. И только через час решилась перезвонить.

“Словно молнией поразило”. Услышав это избитое выражение от Анны Штейн, Тома Ле Галь улыбнулся. И не спросил, через сколько секунд прогремел гром. Но жизнь – великая насмешница: не пройдет и нескольких часов после сеанса с Анной, как молния поразит его самого. Это случится на традиционном ужине у Сами Караманлиса, молодого социолога, который устраивает такие вечеринки для всех каждый месяц. Тома не был знаком с Сами, но его притащил один приятель: “Скучно не будет, познакомишься там с милейшими людьми, хорошенькими женщинами”.

Сами живет в трехкомнатной квартире на улице Гренель, в том месте, где 7‐й округ начинает косить под Латинский квартал: высокие потолки, буржуазная обстановка, а окна выходят на большой мощеный двор. Для сотрудника Национального центра научных исследований такое жилище было бы слишком роскошным, если бы отец этого молодого ученого не был владельцем банка в Лозанне.

Гостей человек тридцать, все, как кажется, завсегдатаи, но о личной жизни почти не говорят. Тома бездумно бродит между разными группами, другой на его месте мог бы шутки ради ставить диагнозы: истерия, невроз, депрессия. Но Тома хорошо знает: в обществе люди часто что‐то строят из себя, маскируются, держат себя под контролем. Поэтому не позволяет себе делать какие‐либо заключения.

Ему бросается в глаза коротко стриженная молодая блондинка, вокруг которой столпились люди. Она стоит в просторной прихожей, прислонившись к стене, с коктейлем в руке, и говорит без остановки, так что оранжевая жидкость в бокале подрагивает. Тома подходит, слушает ее, понимает: она адвокат. Ее рассказы – о китайской, албанской, румынской мафии, о жестоком насилии, откровенных угрозах, о переводчиках, которые многое не решаются повторить, о свидетелях, на которых ледяные взгляды настоящих убийц нагоняют панический страх. С месяц тому назад румынский сутенер связал одну из своих девушек, заклеил ей рот строительным скотчем и бросил в ванну. Потом стал медленно наносить ей глубокие порезы бритвой, практически на кусочки изрезал. Эксперт определил, что она истекала кровью часа два или три. А чтобы остальные девушки знали, на что он способен, он заводил их по очереди в ванную и заставлял прикасаться к жертве, пока она, вся в крови, еще дышала и смотрела расширившимися от боли и страха глазами. Наконец несчастная умерла. И вот этого человека должен защищать один ее коллега, говорила молодая юристка, ее преследовала эта жуткая история. Рассказывая ее в очередной раз, она снова переживала кошмарную сцену, и слова не помогали отогнать ее.

Милым жестом она поправляет упавшую на глаза прядь волос и, только теперь заметив Тома, улыбается ему; в ту же секунду он с удовольствием понимает, что попался. Ощущает магнитную тягу, которой приятно противиться. Почти физическое притяжение. Ее зовут Луиза; Луиза Блюм, назвалась она позже. Она худощавая, отчего кажется еще стройнее, с тонкими чертами лица. Что еще сказать, как объяснить, что именно разбудило его желание? Быть может, как предположит он задним числом, внезапная уверенность, что она улыбнулась ему одному? “Луиза Блюм” – повторяет он про себя. Ужасно подходит ей это имя.

За столом они случайно оказались рядом. Случайно? Кто‐то верит в случайность? Она опять толкует об организованной преступности и о роли защиты – ведь защищать надо всех несмотря ни на что. Он же все время молчит – то ли не хочет загромождать беседу своими словами, то ли предпочитает слушать ее. Ему нравится ее голос, звучащая в нем горячность. Когда она все же спрашивает, кто он такой, он почему‐то, называя свою профессию, произносит только: “аналитик”. “Аналитик?” – повторяет она, как бы прикидывая какой – финансовый? экономический? Тогда он добавляет: “психо”. Ее лицо изображает интерес, а может, ей и правда интересно? – Знаете, у меня временами бывают странные причуды, – говорит она с притворной тревогой. – Я, например, разговариваю сама с собой. Не нужно ли мне пройти психоанализ, как вы считаете? – Проходить анализ нужно всем, это должно стать обязательным, как еще недавно была воинская служба.

Он не совсем шутил. Она кивнула: – Я знаю место, где все так и поступают, все помешаны на психоанализе – это Ист-Виллидж в Нью-

Йорке. Никогда не видела такой плотности сумасшедших на квадратный метр.

Она смеется, и он мгновенно влюбляется в этот ее хрипловатый гортанный смех.

Они играют в светскую игру: ищут общих знакомых. И легко их находят: он понаслышке знает ее подругу-психиатра, а она – адвоката его друзей.

– Дикий зануда! – выпаливает она и смеется: – Надеюсь, вы не слишком близкие друзья?

Значит, не просто сорвалось с языка.

Тома немножко растерялся, но кивает: верно, зануда дикий! Скоро обнаруживаются и другие знакомые: журналисты, художники…

– Какой кошмар, – улыбается Луиза.

– Что?

– Мир так тесен… Никто не падает с неба.

– Мне жаль, – вздыхает Тома.

Ответ стандартный, но ему и правда жаль. Он так хотел бы свалиться с неба. Очень скоро и очень естественно они переходят на ты. Управляет беседой она.

По какому‐то поводу упоминает мужа и детей. Эти слова его кольнули, и он понял, как сильнó влечение. Но чего ради Луиза о них заговорила, разгадать довольно трудно, может, хотела убедить себя и его, что у этой встречи нет и не может быть продолжения. О нет, на время вечеринки повадки аналитика он оставил в прихожей. Бывает же и так: говоря, что у нее муж и двое детей, женщина просто хочет сказать, что у нее муж и двое детей. Он только подумал, что эта Луиза Блюм могла бы быть сестрой-близнецом Анны Штейн, только со светлыми волосами. Они действительно похожи, как похожи и их жизни.

Время идет, вечеринка подходит к концу, Луиза раздает визитки со своим адресом и телефоном. Когда кончаются карточки, записывает на бумажной скатерти и аккуратно отрывает кусочки. Одну такую бумажку она протянула Тома, он ее складывает, прячет в карман и по пути домой раза два проверяет, не потерял ли, дома же сразу переписывает себе в компьютер и мобильник.

И вот тем летним утром, поджидая Анну Штейн, Тома пишет первый мейл Луизе Блюм, с некоторой задержкой – он нарочно заставил себя выждать целый день – и очень сдержанно, не выдавая свое истинное желание:

Благодарю за прекрасный вечер, пусть сам я был не на высоте. Надеюсь снова увидеться с тобой у Сами или где‐нибудь еще. Обнимаю. Тома (аналитик).

Ну да, не бог весть как оригинально. Однако если, несмотря на банальность письма, Луиза все‐таки ответит, это докажет, что хоть капля интереса у нее к нему есть. Откинувшись на спинку кресла, он шумно зевает и хорошенько потягивается – классический жест, означающий, что тело хочет сбросить умственное напряжение. Клик. Отправлено. Его рабочий Мак прошелестел ветерком, и тут же раздался звонок в дверь.

Назначенная на девять Анна Штейн явилась с десятиминутным опозданием.

Анна одета, как всегда, с безупречным вкусом. Широкие белые брюки, изящно облегающие бедра, полупрозрачная темно-синяя блузка, черный блестящий милитари-тренч. Высокая, худенькая, она может позволить себе такое, что совершенно исключено для других, и тщательно подбирает одежду. Худоба – ее гордость, синоним умеренности. Толстеют, уверена она, только от распущенности.

Анна Штейн извиняется за опоздание: у ее дочки Леа поднялась температура да плюс к тому не было места на парковке. Она ложится на диван и сразу начинает говорить о встрече, на которой остановилась два дня назад. В тех же словах – он писатель, но теперь добавляет: зовут его Ив. Тома стирает на своем рисунке икс, заменяет его на И и рисует еще один овал, охватывающий А, то есть Анну, и С, ее мужа Станислава. А потом пририсовывает третий, в одном конце которого Анна, а в другом он сам, Тома. Теперь Анна Штейн входит в три группы и таким образом не принадлежит ни одной.

Ив – “ровесник Стана”, ее мужа, или “чуть старше”. У него, как ей кажется, “ни гроша за душой, хотя живет он в Бельвиле”. Сочинительство всегда было ее тайной мечтой, Ив как бы стал воплощением этой мечты. Уже неделю она ничего не ест. “Совсем нет аппетита, похудела уже килограмма на два”. Она сама себя пугает: “Не понимаю, что со мной”. В тот самый вечер, когда они впервые встретились, она, едва вернувшись домой, практически призналась Стану во всем. То есть сказала ему непринужденным, приятно удивленным тоном, что встретила на вечеринке мужчину, “который ее взволновал”, “первый раз за бог знает какое время”. Стан не нашел что ответить и поспешно заговорил о другом: об успехах Леа в сольфеджио, о том, что брат Анны придет к нему по поводу каких‐то неприятностей со зрением. Анна Штейн предпочла бы, чтобы муж реагировал живее, нет, чтобы он что‐то сделал, чтобы инстинктивно почувствовал, что она это говорит только для того, чтобы он ее удержал. Но Стан не придал или не захотел придавать значение ее словам. Оставил приоткрытой дверку ее желания, и из‐за этого теперь она чувствует разом злость, досаду, восторг.

Ив подарил ей свою последнюю книгу с оригинальным названием: “Трилистник о двух лепестках” и подписал ее самым невинным образом. Очень короткое повествование, беспощадный рассказ о любовной драме, холодное анатомирование страсти; история стара как мир: пожилой мужчина влюбился в молодую женщину, увлек ее, но недостаточно сильно и, когда она уехала в Ирландию (отсюда название), решил поехать вслед за ней, но был встречен полным безразличием и потерпел сокрушительнейшее фиаско. Повествование пронизано иронией. Анна посмеялась, подумала: “Писал эксперт”. Было приятно и то, что ей понравился стиль автора, его легкое перо. Анна – читатель искушенный, взыскательный, окажись автор заурядным писакой, она бы разочарованно отвернулась, хотя не исключено, что разочароваться уже была бы не способна. Ей нравится, что он так умело рассуждает о любви. Однако в то утро она сказала иначе: “так смело…” Тома так и записывает.

Потому что не просто внимательно слушает, а вслушивается в каждое слово. В такие утренние сеансы, как этот, он сам почти не говорит и заставляет Анну повторить некоторые фразы, чтобы она запомнила и потом отметила, что выразилась именно так. Он эти фразы записывает, учитывает, распределяет по рубрикам. Если Анна забудет, он ей напомнит, пошлет, как хороший теннисист, мяч обратно с другой половины корта. Годы практики научили его, что важнее всего речь, хотя слишком буквально интерпретировать слова он избегает.

Ив вызывает его интерес: не он ли сам тот пожилой мужчина, который влюбляется в молодую женщину? Может быть, стоит прочитать какую‐нибудь книгу этого Ива, хотя бы ту, что так понравилась Анне Штейн? Внимательный человек получит больше знаний и скорее почерпнет их из книг, чем из жизни. Возможно, потому, что психоанализ и литература во многом схожи. Писатель, как и аналитик, хочет, чтобы его услышали, признали, и боится раствориться в потоке мыслей и слов. Не видит ли он в Иве своего двойника? Догадывается ли Анна о таком прочтении, таком возможном повороте в анализе? Как бы его собственная история не вплелась в отношения с Анной, забеспокоился Тома. Уж очень слова Анны Штейн звучат в резонанс с его порывом к Луизе Блюм. Надо быть осмотрительным, чтобы соблюдать дистанцию.

Сеанс подходит к концу, как вдруг экран Мака легонько мигает. Выскочили темно-синие буквы: Луиза Блюм. Ответила – уже! Тома почувствовал, что у него ускорилось дыхание, и сам на себя рассердился. Он провожает Анну и прощается с ней очень медленно, намеренно медленно, нарочито медлительно. Смотрит ей вслед. Как изящно обтянуты ее ягодицы. Если для пациента его аналитик – не вполне живая личность, то Тома всегда с трудом мог заставить себя не видеть женщину в Анне Штейн.

Закрыв за нею дверь, он вернулся к компьютеру. Градус его притворного спокойствия равен градусу нетерпения. Окно почты открыто, но еще несколько мгновений он оттягивает время, как будто отсрочка может повлиять на содержание письма. Какой‐то атавизм магического мышления – смешно, но он давно смирился с тем, что никак не может отделаться от этой привычки. Наконец он кликает мышкой. Письмо довольно теплое, но он ждал несколько другого. Луизе приятно вспомнить “очень милую” вечеринку, она собирается “со дня на день” устроить ужин с их общими друзьями. А вдруг она его неправильно поняла, пугается Тома, и хочет познакомить со своим мужем, с детьми и отвести ему роль друга или, еще хуже, друга семьи? Он отвечает вежливо и осторожно, что с радостью встретится с ней, но не лучше ли вместе пообедать. Обед не предполагает участия супруга. Тома надеется, она поймет. Ответ приходит почти мгновенно:

Давай пообедаем. Я свободна завтра. А дальше —

только на следующей неделе.

Тома улыбается и отвечает:

Завтра, где?

Письмо сдувает ветер. И новый ответ, не прошло

и минуты:

Завтра в 13 ч, в кафе “Циммер”, Шатле.

Осмелев, он пишет еще:

Договорились, завтра. А знаешь, я вчера пересмотрел

“Украденные поцелуи” Трюффо. Последнюю сцену совсем не помнил: ту, где Клод Жад и Жан-Пьер Лео завтракают после ночи любви. Пьют кофе с тостами.

Он просит у нее блокнот и карандаш, что‐то пишет – всего одно или два слова, вырывает листок, складывает и дает ей. Она читает, берет блокнот, тоже что‐то в нем пишет и делает то же самое: вырывает листок, складывает и отдает ему. И так раз пять или шесть, но что они пишут, зрители так и не узнают. Вдруг Лео достает из ящика стола металлическую открывалку для бутылок и просовывает ее палец в круглое отверстие для бутылочного горлышка, как будто надевает кольцо и просит ее руки. Одна из лучших подобных сцен в кинематографе. Помнишь? Тебе не кажется, что это прообраз чуда электронной почты?

Клик. Дуновенье. Дремлющий в нем застенчивый паренек уже жалеет о сделанном. А через несколько минут от Луизы приходит ответ:

Сцену у Трюффо помню. Но ни малейшей связи – я замужем.

Ни малейшей связи, я замужем… Тома задумчиво читает эту фразу. Ему вдруг бросается в глаза двойной смысл слова “связь”. И психоаналитик довольно смеется.

Жак Ширак сменил Франсуа Миттерана на посту президента Республики, Совет Безопасности ООН принял резолюцию по Ираку № 986 “Нефть в обмен на продовольствие”, а мэтру Луизе Блюм исполнилось двадцать пять лет. Это высокая молодая женщина, ей ничего не страшно и уж точно – произносить перед коллегами речь на дурацкую тему “Почему консьержка на лестнице?”[2].

Конференция Беррье – это шуточный конкурс ораторского искусства среди членов парижской адвокатской коллегии. Молодые адвокаты должны продемонстрировать перед лицом опереточного председателя, почетного гостя (на этот раз писателя) и суровых, непреклонных присяжных виртуозность и чувство юмора. Это соревнование в высшем пилотаже, попасть туда мечтают многие, число избранников невелико. Луиза среди них, она вытянула тему за полчаса до начала, быстро набросала план, подобрала аргументы, записала выражения, которые ввернет в свою импровизацию. Ей надо сделать всё, чтобы помешать двенадцати готовым накинуться на нее заседателям растерзать себя; она собирается, как это принято, перевести рассуждение в более высокий регистр – представить всю жизнь огромным домом. Поскольку гость – писатель, она процитирует Жоржа Перека, упомянет его “Жизнь, способ употребления”, проведет изящную параллель между лестницей, соединяющей этажи, и законом, этим общим домом для всех людей, установит связь между порядком в доме и в обществе, между консьержкой, сторожащей подъезд, и стражем закона.

Но прежде всего аудиторию надо рассмешить. Это она умеет: – Дамы и господа, уважаемый господин председатель, уважаемые господа присяжные, мне трудно судить, но я предполагаю, что тему о консьержке на лестнице предложили члены судейского корпуса, большие любители карабкаться по карьерной лестнице. Консьержкам это вряд ли по душе – ходят всякие, суд там или не суд, а грязи с улицы нанесут, спасибо еще хоть не ссут. Консьержке жилось бы спокойней, если б людей не пускать, только как их не пустишь – когда каждая прется и каждая такая… еще и норовит ее, консьержку, оскорбл… Нет, господин председатель, договаривать я не стану. Тут, в зале, как‐никак, моя мать, и мне при ней играть в такие игры слов неловко. Уж лучше останусь немой. “Уборка – тяжкое бремя”, – говаривал Моэм. Но мы‐то ничего не моем, моет лестницу только консьержка, хотя ее мой не мой… Луиза рассыпает дешевые каламбуры, изощряется в словесных выкрутасах, публика свистит, аплодирует, топает ногами. Луизины друзья пихают друг друга локтями: отличное начало, она в ударе!

Так и есть. Луиза продолжает эту игру минуты три. Разгоняется, повторяет тему, чтобы выиграть время:

– Итак, дамы и господа, почему же консьержка на лестнице?

Тут она умолкает. В скупо отмеренное время конкурсной речи врывается пауза. Пауза длится, друзья Луизы переглядываются с нарастающим беспокойством. У нее остается всего лишь несколько минут.

Луиза замерла с каким‐то отрешенным видом. Щеки ее побледнели, голубые глаза опустели. Что‐то определенно происходит, молчание делается еще глубже, повисает неловкость, это вам уже не театр.

– О да, я знаю, почему консьержка на лестнице.

Голос Луизы изменился, потускнел. Она больше не смотрит в свои записи, нет больше ораторского пыла, осталось только напряжение. Луиза прерывисто дышит, смотрит куда‐то поверх зала.

– …мы в 1942‐м году. Консьержка на лестнице, а за ней следом поднимаются два полицейских в кепи…

…она на лестнице ведь так написано на табличке прикрепленной к двери ее каморки консьержка на лестнице…

…мадам они ей говорят будьте добры скажите на каком этаже живут Блюмы? Блюмы как Леон Блюм

…консьержка отвечает они спрашивают и консьержка отвечает Блюмы живут на пятом этаже квартира слева

…так она им и говорит

…конечно

…и это правда Блюмы живут на пятом этаже в квартире слева

…кто она такая консьержка чтоб не отвечать полиции когда полиция ей задает вопрос

…и полицейские звонят в квартиру Блюмов

…Блюм это “цветок” по‐немецки все знают

…цветок как в песенке Марлен Дитрих Sag mir wo die Blumen sind скажи мне где цветы?

…и полицейские забирают их всех – всех Блюмов собирают как цветы

…месье-мадам добрый день

…французская полиция

…пройдемте с нами

Да ранний час но вещи лучше взять с собой вы можете немного задержаться

…и Блюмы собираются

…будьте добры поскорее

…Блюмы спускаются по лестнице с пятого этажа и дети с ними

…и дети

…Саре семь лет Жоржу десять

Мы просто уезжаем дети Жорж помоги маме нести чемодан он тяжелый и вот мы все уже в автобусе автобус номер С как в книжке “Упражнения в стиле” сто раз одна и та же история только у нас автобус СС кроме Блюмов тут сидят Штерны Коганы рабочие портные парикмахеры вы спросите почему парикмахеры как в том анекдоте еще конечно должностные лица и адвокаты то есть простите бывшие должностные лица бывшие адвокаты

Да, статус сорокового года распространяется на Блюмов[3] а статус применяют судьи они его применяют и к счастью тут есть должностное лицо это консьержка на лестнице стоит ее спросить и она скажет на каком этаже она ведь лицо должностное и закон есть закон следующее дело пожалуйста что там у нас а-а дело Фофана еще один без документов но у него хоть адвокат имеется мне очень жаль месье Фофана но как говорил Жюль Ренан правосудие сделали бесплатным но не обязательным ха-ха-ха

И вообще dura lex sed lex короче говоря коридоры Дворца правосудия эти прекрасные коридоры в то время были Judenfrei да Judenfrei свободные от евреев от Блюмов свободные мы же все как‐никак присягнули на верность Маршалу то есть не все то есть все кроме судьи Дидье[4] вечно я про него забываю про знаменитого чудака он сказал Нет нет простите я не буду давать присягу это выше моих сил он единственный однако дамы-господа он жертвовал собой это был символический жест а было сдается мне еще много очень много других которые тоже сопротивлялись да-да я так думаю

Как бы то ни было все хорошее рано или поздно кончается и все это однажды прекратилось зло проиграло добро победило война ура закончилась и всё стало как прежде всё-всё посмотрите вот адвокаты они как прежде выступают во Дворце правосудия и судьи по‐прежнему судят во Дворце правосудия и даже маршала

Петена самого Петена судят он очень старый но все равно надо его осудить для порядка и кто же будет судить? кого находят в судьи? это всё те же должностные лица которые ему же присягали пять лет тому назад нехорошо конечно но опять‐таки dura lex.

Петена приговорили к смертной казни а потом помиловали.

Ну а те двое полицейских скажете вы? те двое полицейских по‐прежнему работают все в том же комиссариате тот что помладше даже стал год назад бригадиром добрый день бригадир мы что же больше не здороваемся? а тот автобус С тот автобус СС отправили в починку его надо подремонтировать а то он немножко дымит ха-ха! вот именно дымит!

А что консьержка – консьержка на лестнице по‐прежнему только теперь на пятом этаже за левой дверью живут Ламберы квартира‐то опустела

вот Ламберы

там и живут с 43‐го года на пятом этаже налево

там есть вода и газ

Да мы знаем про всех кто где

автобусы консьержка полицейские

но где скажите Блюмы

где они

Sag mir wo die Blumen sind?

Sag mir wo die Blumen sind?

Луиза перешла на крик, голос ее сорвался, она умолкла и застыла. В зале тихо, только поскрипывают стулья, но от этого тишина еще ощутимее.

Луиза могла бы уже покинуть кафедру. Но это еще не конец. Она нагибается к самому микрофону и поет тихо, но очень чисто и с безупречным произношением ту песенку Марлен Дитрих, которой ее в детстве убаюкивала мать:

Она начала почти шепотом. Но с каждой строчкой пение становится все громче, все чище, заполняет зал, резонирует под сводами. Луиза поет, голос ее подрагивает, совсем чуть‐чуть.

Луиза дышит в микрофон, на миг, всего на миг звук замирает перед следующим куплетом. А потом она инстинктивно, как делала ее мать, как делала Марлен, поет на терцию выше:

Cначала никто не решался ей подпевать. Но вот тихонько подхватил мелодию, только мелодию, мужской голос, к нему присоединился еще один, и еще, и еще несколько. В зале звучит смутный гул.

Луиза замолчала, и смолкли все голоса. Опять повисла плотная, осязаемая тишина. Какая‐то женщина прижимает к глазам платок, но поздно, слеза уже скатилась по щеке. Это не мать Луизы. Луиза, не спеша и не дожидаясь, как положено, каверзных вопросов от присяжных, спускается со сцены. Да и не дождалась бы – присяжные сидят ошеломленные, а почетный председатель-писатель растерянно смотрит, как эта миниатюрная блондиночка спокойно, с сухими глазами и вновь заигравшей улыбкой, выходит из образа и идет к своим друзьям.

Первым, с грохотом опрокинув стул, встает – вернее, распрямляется во весь свой гигантский рост – и начинает аплодировать какой‐то молодой человек. За ним – и весь зал. “Браво!” – кричат в публике. “Спасибо!” – кричит молодой человек. Его зовут Ромен, Ромен Видаль. Он еще не знаком с Луизой и встретится с ней по‐настоящему много позже. Во Дворец правосудия он зашел из чистого любопытства, послушать, как соревнуются адвокаты. И еще не знает, что аплодирует своей жене.

А у Луизы только имя еврейское. Ее дед по отцу Робер Блюм, выходец из еврейской среды, но далекий от религии, женился на хорошенькой бретонке Франсуазе Ле Герек, Луизиной бабушке. При всей своей милоте она была святошей и обоих сыновей воспитала в католической вере, но толку вышло мало, потому что Огюстен Блюм, сомневавшийся, что можно ходить по водам и умножать хлебы, дал Луизе и ее сестре совершенно светское образование. И все‐таки Луиза довольно долго жила с мыслью о предке, чье имя она носила, этом еврейском деде с берлинскими корнями, уцелевшим после облавы на Вель д’Ив[5] и умершим, когда ей было всего восемь лет. Выступление на конкурсе Беррье было последней вспышкой этой национальной идентичности.

В три года Ив уже умел читать. Однажды мальчик заглянул через плечо деда в газету, которую тот читал, и спросил, что значит “Кеннеди”. В статье говорилось о кубинской революции. Дед тут же бросился к телефону – звонить дочери:

– Ты не поверишь! Ив, твой сын! Он умеет читать!

С тех пор на каждом семейном сборище, за столом, Ив, краснея от неловкости и опуская глаза, выслушивал рассказ о “деле Кеннеди” в исполнении преисполненной гордости матери.

Писать он научился позже. Ошибок почти не делал, но почерк у него был ужасный, буквы кривые. С двенадцати лет он постоянно таскал в кармане блокнот. И записывал в него то услышанную от кого‐нибудь фразу, то стихотворные строчки, то незнакомое слово. Страсть все заносить на бумагу так у него и осталась. В свое время он завел тетради, куда записывал собственные стихи и короткие рассказы. И только в тридцать два года, на другой день после рождения дочери, выкинул все эти первые опыты, накопившиеся за много лет. О чем ни разу не пожалел.

Ив Жанвье идет по Парижу с новым блокнотом в кармане. На этот раз легким, в черной кожаной обложке. Обычно такого хватает месяца на два. Проходя по острову Сите мимо цветочного рынка, он записывает несколько строчек мелким корявым почерком, так что сам потом еле разберет, перепечатывая их в компьютер:

В парке Фонтенбло прохожий останавливается около художника. Этот художник – Жан-Батист

Коро. Подыскать дату: 1855? 1860? Прохожий смотрит на картину, узнает сосны, березы, но нигде вокруг не видит пруда, который поблескивает на полотне. Он спрашивает Коро, где этот пруд. Коро, не оборачиваясь, отвечает: “У меня за спиной”.

Притча? Но что она значит? Может быть, рассказать ее, ни с чем не связывая.

В блокноте есть и более непонятные записи.

Луны Юпитера. Двенадцать. Некоторые видят их невооруженным глазом.

Или:

Подняться на гребень. С равнины на самый гребень.

И не думать о самой горе.

Еще записи, несколькими страницами раньше:

Есть ли что‐нибудь, что я люблю так же, как дождь?

Почему я всегда терпеть не мог фотографироваться?

Почему у глаголов галдеть и дудеть нет формы первого лица настоящего времени?

Левое полушарие мозга контролирует речь (Поль

Брока).

Абхазское домино – единственный вид домино, в котором можно взять отыгранную кость со стола, если нет другой.

Когда‐нибудь все это, возможно, пригодится.

Если перечислить все, чем когда‐либо увлекался Ив, получится вот такой список: первым его увлечением, как у многих детей, были динозавры. Родители покупали ему иллюстрированные альбомы “для его возраста”, но очень скоро он потребовал более научных книг. И в девять лет, увидев рисунок в газете – птеродактиль кружит над стадом платеозавров, – возмутился анахронизмом. Попади он в юрский период, он с легкостью отличил бы мирного барозавра от столь же безобидного камаразавра. Родители уже подумали, что это серьезное увлечение, но вдруг, после посещения ботанического сада, Ив переключился на хищные растения. Ему тут же завели небольшой флорариум, и он два месяца держал в нем венерину мухоловку, которую кормил мошками и сверчками. Потом настала очередь иероглифов, картушей и палочек для письма.

Любознательность Ива ненасытна. С годами он набрался знаний об океанических впадинах, миграциях древних народов, эволюции фразы у Флобера, музыкальной гармонии эпохи барокко, первых веках католической церкви, поэтике великих риторов, теории цветового круга, изменении гравитации вблизи черных дыр, истории джаза бибоп и фильма Аfter hours[6], логике симбиотических отношений, о теориях Великого объединения и начале Вселенной и даже о решении дифференциальных уравнений. Каждый такой предмет занимает его несколько недель или несколько месяцев. Он принимается штудировать общую литературу по вопросу, довольно скоро начинает злиться, если встречает в какой‐нибудь книге объяснение того, что уже известно ему из другой, потом углубляется в подробности. И отвлекается, когда считает, что узнал достаточно, а затем им овладевает новая страсть. Конечно, очень многое забывается. Вот почему то, чему он хочет найти применение, как, например, эта самая зона Брока, отвечающая за речевую деятельность, он записывает, чтобы не забыть, вернее, чтобы можно было спокойно забыть. В памяти у него чаще всего остаются только какие‐то отрывочные сведения. Но так бывает у многих: то, что мы называем знанием, представляет собой упорядоченный перечень отрывочных сведений.

Если случайный встречный – водитель такси, парикмахер, сосед по купе – начинает расспрашивать Ива о его жизни, он, зная, что его не поймают на слове, рассказывает байки о том, кто он такой и чем занимается. Делает это, можно сказать, из вежливости или даже из скромности. Вот когда представляется случай тряхнуть эрудицией и освежить знания ради поддержания разговора. Он даже старается заинтересовать собеседника, говорит с увлечением, причем вовсе не напускным. Так, однажды на время поездки в такси с площади Италии до Монмартра он стал известным европейским специалистом по криптобиозу тихоходок.

– Чего? Кого? – спросил водитель.

– По криптобиозу тихоходок. Тихоходки – это такие крохотные животные, размером не больше булавочной головки. Они способны полностью обезвоживаться, чтобы выжить при экстремальных температурах, как в Антарктиде, – это и есть криптобиоз. В таком состоянии они могут находиться годами и даже веками. И я их изучаю вот уже двадцать два года.

– И вам за это платят из наших налогов? – возмутился водитель.

– Что? А, понятно… – Ив заговорил сухо, как положено оскорбленному ученому. – Видите ли, месье… Если вы заболеете раком, не дай бог, но предположим… а я открою способ, как сохранить вас живым, замороженным, до того времени, пока этот чертов рак не научатся лечить, вы не скажете, что тратили деньги впустую, выплачивая мне скромное жалованье все то время, пока я исследовал тихоходок.

– Ну, это, пожалуй, верно, – согласился налогоплательщик. – Как их там, этих ваших тварей, звать – тихоножки?

– Тихоходки. И криптобиоз.

– Кривобиоз, – смиренно повторил водитель и кивнул.

– Крипто! Криптобиоз.

Легкая победа.

Но иногда приходится довольствоваться ничьей. Однажды в Ренне он назвался парикмахеру музейным хранителем и уточнил:

– В Музее космонавтики.

– В Музее космонавтики? Не может быть! – вдруг воскликнул клиент в соседнем кресле. – Потрясающе!

Не повезло: оказалось, он астроном-любитель, подписан – “с двенадцати лет!” – на журнал “Авиация и космос” и в детстве собирал – признался он с особым удовольствием – макеты космических кораблей, ракет-носителей и модулей. “Больше всего мне нравились ракеты «Союз-У», вот это класс!” Самый большой макет у него до сих пор хранится в гостиной. Он в одну двадцать четвертую натуральной величины, но все‐таки длиной в два метра десять, и он копотью от свечки изобразил след от горящих газов на трубах. – Жену это бесит, а детишкам страшно нравится.

Ив не перебивает его. Иначе, как показывал опыт, и быть не могло: любитель, встретив специалиста, всегда первым делом стремится продемонстрировать свои знания, получить, как отличник, хорошую оценку. Ив чувствует, что этот человек разбирается в предмете гораздо лучше него. Поэтому из осторожности переводит разговор на более привычные рельсы – говорит о якобы готовящейся выставке, посвященной Вернеру фон Брауну[7], нацистскому ученому, который позднее возглавит НАСА и космические исследования. Рассказывает об операции Paperback, проведенной ЦРУ, чтобы перевезти в США военных преступников для нужд холодной войны; о концлагере Дора-Миттельбау, где прилежно работал оберштурмфюрер фон Браун. Не моргнув глазом перечисляет соратников “этой гадины фон Брауна”: Густав Юнг, Фридрих Гофмансталь. Пусть имена ненастоящие, позаимствованные из других областей, зато канва рассказа подлинная, в этом особый шик лгуна. Этот треп дает ему возможность легко продержаться минут десять. Благо волосы у него прямые и негустые, так что стрижка подходит к концу.

– А можно я зайду к вам в музей? – спрашивает читатель “Авиации и космоса”.

Ив сконфужен, он в замешательстве, и так бывает всякий раз, когда приходится врать не в романе, а по‐настоящему. Обмануть доверие такого приятного человека значит испортить все удовольствие от выдуманной жизни. Он находит какую‐то отговорку.

Ив вовсе не мифоман. Но ему жаль, что в юности ни одно увлечение не смогло вытеснить остальные и полностью завладеть им. Он не стал ни биологом, ни богословом, ни астрономом. Ив – писатель. И беззастенчиво врет еще и потому, что каждый раз, когда ему случается назвать кому‐нибудь свою настоящую профессию, он слышит сначала: “И что же вы написали?” – а потом неизменное: “К сожалению, не читал”.

Писатель. Он долго не решался так определять себя, но, так или иначе, он живет среди слов, а с некоторых пор за счет них – возможно, не так роскошно, как хотелось бы, но намного лучше, чем мог себе представить. “Тебя читают, но своего настоящего читателя ты еще не нашел”, – говорят ему издатели. А ему что‐то не верится, что такой, как он, вообще может найти своего читателя.

Ив в самом деле писатель, хотя бы потому, что постыдился бы написать “испепелять взглядом” или “без памяти влюбленный”. Хотя “свинцовый сон” или “наспех нацарапать” – иногда проскальзывают. Найдя такие клише в уже опубликованном тексте, он ужасно расстраивается. Еще он часто ставит ненужные запятые и потом безжалостно их искореняет. Он слишком начитан, чтобы не знать, что писать хорошо значит писать плохо, как кто‐то когда‐то сказал. Ему хотелось бы, чтобы каждая фраза вылетала сама собой, удивляя его самого, и чтобы удивление никогда не притуплялось. Его бесит, когда, перечитывая текст, он натыкается на свои затверженные приемы. Тогда он вычеркивает красивые созвучия, элегантные обороты, изгоняет изысканные плеоназмы, разрушает плавный трехсложный метр, к которому бессознательно скатывается. Иной раз от первоначального варианта не остается ничего, кроме голого костяка. Так Джакометти, чтобы уловить суть жизни, без конца стирал лишнюю глину с железной нити. Ив старается вымостить реальность словами, как двор – плиткой, но непокорная трава пробивается там и сям. Всегда находится что стереть, переделать. Он вечно ищет чудо, совершенство, но находит его только у других. И что‐то уже не уверен, в самом ли деле неудовлетворенность – признак настоящего художника.

Краткую встречу с Анной Штейн он решил описать в тот же вечер. Ведь так просто: на вечеринке, куда он забрел мимоходом, молодая женщина говорит о запрете инцеста, о Французской революции, Фрейде и законе. Он подходит и слушает. Она ему сразу же нравится. Некоторые гости идут ужинать, она в том числе. Он идет с ними, вслед за ней. А она все говорит: о детстве, о болезни, о смерти – и привлекает его еще больше. Так просто. Но как рассказать о зарождении любви – извечный вопрос. “Извечный вопрос” – это уже клише.

Однако он не отказался. Сначала – и очень долго – спотыкался на каждом слове, на каждой фразе. А когда наконец покрылась буквами вся страница, под его пальцами стало складываться нечто поэтическое, музыкальное, с ясным ритмом, он обращался к ней в стихах и говорил ей “ты”. Это его не удивило. Ток формы подхватил его.

Тома Ле Галю хочется побольше узнать о Луизе Блюм, побольше и поскорее. Едва закрыв дверь своего кабинета за пациентом, он набирает номер приятеля, который пригласил его на ужин у Сами, еще раз благодарит. И как бы между прочим спрашивает о Луизе. Притворство, видимо, не удалось. Приятель хитро смеется:

– Ты запал на жену Ромена Видаля?

Тома не отрицает, но меняет тему. Что‐то он слышал про Ромена Видаля. Несколько кликов – и он знает о муже Луизы Блюм почти все: доктор наук, биолог и лингвист, знаменитый ученый, хороший популяризатор, более двухсот тысяч упоминаний в интернете. Тома ставит в поиск собственное имя – в десять раз меньше, нечем похвастаться. Притом что есть еще другие Тома Ле Гали: например, аптекарь в Сен-Мало или директор начальной школы в Квебеке… Ну‐ка, а сколько раз Ив Жанвье? Тридцать пять тысяч. Тома выключает компьютер и уходит из кабинета.

В книжном на площади Контрэскарп лежит стопка “Трилистника о двух лепестках” Ива Жанвье. Тома спрашивает продавца о книге и слышит неуверенное: “Неплохая вещь”, – ясно, что тот понятия о ней не имеет. Тома покупает книгу. На улице солнце, еще тепло, так что он выбирает столик в открытом кафе на улице Муффтар, у фонтана, садится и заказывает кофе.

Жанвье с оборота обложки глядит в объектив без улыбки. Лицо пухловатое, но длинные вертикальные морщины на щеках и на лбу делают его жестче. Волосы светлые, редеющие спереди. Вид суровый и трогательный одновременно. Тома никогда не сказал бы, что Анне такие по вкусу.

“Трилистник о двух лепестках” далек от русского романа. В нем едва наберется и сотня страниц, это скорее динамичная повесть из двенадцати коротких глав. Всего и чтения на час. Анна Штейн верно изложила сюжет: герою под нескончаемым кельтским дождем пришлось столкнуться с холодностью юной любовницы и тупой враждебностью прокатной “тойоты”. Лакомая строгость, изящная экономия средств, языковые находки. Солнце ли затянувшегося лета действует на Тома или сладкая горечь кофе? Но в этой легкой книжице он ощущает что‐то дружественное. Если Луиза – сестра Анны, то Ив, как кажется Тома, мог бы быть его братом. Их, конечно же, разделяет Анна. Но интерес к Иву – не такое уж вторжение. Лакан не стеснялся входить в контакт с супругами и даже матерями своих пациентов. А это нарушение похлеще. Хотя пример – еще не аргумент.

Тома снял очки. Вот уже несколько лет он с ними неразлучен. Философия приучает нас к мысли о смерти, а дальнозоркость каждый день ей в этом помогает. Тома рассматривает тонкую черепаховую оправу, блики от линз, невольно щурится.

Он встает и на миг замирает, глядя на искрящиеся струйки фонтана. Звонит мобильник, на экране вспыхивает имя его давней подруги, с которой до сих пор он иногда не прочь провести вечер в ласковой близости. У них “пряная дружба” – так они называют свои отношения. Все лучше, чем “пресная любовь”. Он отвечает на звонок.

Ив Жанвье все еще худощав, в его движениях проглядывает спортивный подросток, каким он был когда‐то. По тому, как он бежит бегом вдоль набережной Гранз-Огюстен, его можно принять за молодого, если бы не проклятая одышка. Виски его давно поседели, но c детства непослушные волосы торчат во все стороны и делают его чем‐то похожим на месье Юло[8].

Ив направляется на другой конец города, собираясь порвать с Ариадной. На самом деле он оставил ее не сейчас, но она все еще не знает, потому что внешне между ними ничего не изменилось. Они обедают, ужинают и спят вместе, любовью занимаются не реже, чем раньше, потому что и раньше делали это редко, и по‐прежнему с непритворной нежностью держатся за руки.

Он встретил Ариадну тремя годами раньше на книжной ярмарке в Нанте, где подписывал свои книги, желающих было мало, он откровенно скучал и попивал игристое вино, которое так быстро бросается в голову. К нему подошла хорошенькая смуглая брюнетка, протянула роман, вышедший десять лет назад, и продиктовала: “Ариадне”. Он тут же не без нахальства написал на странице 3: “Ариадне, которой ничего не стоит дать спасительную нить – просто взять и позвоНИТЬ”. Ужасно глупо, с налетом старомодной галантности, однако она мило улыбнулась и ушла. На обратном пути он зашел в вагон-ресторан – Ариадна пила там кофе. Увидев его, она опять улыбнулась, сделала вид, что снимает трубку и подносит к уху, прошептала “Алло?” и изобразила беседу. Он извинился за такой автограф, сославшись на белое игристое. Они в тот же вечер поужинали вместе, и она осталась у него на ночь. Оба были свободны.

Ей нравились его серые глаза, его манера напускать на себя скучающий вид и чуть заметно улыбаться на людях, как будто только для нее одной. Она была полна прелестного задора, Ива пленило в ней сочетание хрупкости и решимости, какое свойственно молодости. Да, она была молода, а порой казалась еще моложе своих лет. Однажды в ответ бестактному официанту, ляпнувшему: “А что для вашей дочери?” – Ариадна сказала: “Мы уже десять лет женаты, месье!” А в другой раз, разозлясь еще больше, превратила десять лет в двадцать. Ив расхохотался, она – вслед за ним.

Очень скоро, без лишних церемоний Ариадна перебралась к Жанвье. Вещей, одежды у нее было немного. Он посоветовал ей сдавать двухкомнатную квартиру, которая ей принадлежала, а она предложила отдавать половину арендной платы ему, и они завели общий счет. Жанвье боялся, что будет недовольна его дочь Жюли, но Ариадна сумела подружиться с ней и даже больше – стать ее союзницей. “Не расходись вот с этой, умоляю!” – твердила Жюли отцу. Ариадна со студенческих лет привыкла полуночничать, и Ив ничего не имел против. Друзья, с которыми она развлекалась ночами, были так же молоды, как она. Ив не завидовал их молодости, рядом с Ариадной он и сам мог сойти за молодого. Вечерами он допоздна работал, и встречались они ночью, еще позже. Жили ладно, легко и весело, на зависть другим.

И вот Ив собирается порвать с Ариадной. Если бы он не встретил Анну Штейн, их связь могла бы длиться еще долго. Или он встретил Анну Штейн, потому что их связь не могла больше длиться. Иву понравилось это равновесие фраз, и он записал их в блокнот.

Чего ждать от Анны Штейн, он не знает. Даже не смог бы точно ее описать: форму лица, цвет глаз. Она для него пока еще – просто чувство, но неоспоримое и проникающее очень глубоко. Он давно позабыл это томительное, сокровенное смятение, думал, что сам источник его давно пересох – то ли привычка тому виной, ведь все приедается, то ли, что еще хуже, возраст; а выходит, дело не в них. Это и радует, и тревожит его. Столько счастливых мгновений прожили они с Ариадной. Почему же ни разу ничто его не резануло? Тысячу раз он говорил ей “люблю”. И только сегодня вдруг узнал, что все это время лгал? Ив готов бросить Ариадну, ему стыдно, что в нем еще живо уютное тепло, которое называют привязанностью, стыдно, что придется изображать огорчение, стыдно за новую вспышку, которую придется скрывать.

Ариадна ждет его в кафе на улице Месье-ле-Пренс, пьет горячий шоколад и читает. Ив всматривается в нее, пока она его не замечает. Она действительно красива, пожалуй, куда красивей Анны Штейн. Наверняка, как он уже догадывается, нежнее и веселее нее. Он даже знает, что всегда будет жалеть об Ариадне и их жизни вдвоем, что очень скоро станет с тоской вспоминать, как ему было хорошо и спокойно, и никогда не признается, что жалеет. Но Анна Штейн пленила, ослепила его, а он не противится и сам охотно сдается, желая снова испытать то головокружительное падение в бездну, какого, казалось, больше никогда не будет.

Тома Ле Галь не любит кафе “Циммер”. Он не был там лет десять, и с тех пор тут ничего не изменилось. По-прежнему слишком много бархата, плюша, слишком много карминно-красного. И слишком много машин на площади Шатле. Но ему даже нравится чувствовать себя в непривычной обстановке, среди банкеток и стульев рококо, это как‐то бодрит. Нечаянно получилось, что он пришел чуть ли не на полчаса раньше срока. Раньше, лет десять назад, он бы прошелся по букинистам, заглянул в зоомагазины полюбоваться на палочников и удавов. Но юношеское любопытство притупилось, и такая прогулка, вздумай он повторить ее, вызвала бы только ностальгическую грусть. Впрочем, если Луиза захочет, он поведет ее замирать от ужаса перед рептилиями и пауками, расскажет о галапагосской морской игуане, единственном животном, чей скелет ужимается при недостатке пищи.

Тома уже присмотрел столик в глубине зала, но вдруг увидел Луизу, она сидела за чашкой чаю. На ней легкое, подчеркнуто элегантное платье в духе тридцатых годов. Такую же дерзость в нарядах он замечал у Анны

Штейн. Признак кокетства, но Тома даже нравится это кокетство в Луизе. Она что‐то набирает на мобильнике и что‐то говорит в прикрепленный у виска микрофон, разговор, видимо, деловой. Тома хотел отойти, но она улыбнулась ему и показала рукой на стул. – Простите, господин следователь, но у меня начинается заседание… Продолжим, если позволите, разговор о моем клиенте завтра… Непременно… Да, до вторника.

Луиза отключается, Тома разглядывает ее при ярком солнечном свете, первый раз замечает гусиные лапки вокруг глаз, темные круги под ними, множество поседевших волосков в белокурой шевелюре. – Привет, мэтр. Здорово врешь. – Мне есть у кого учиться. Я в этой школе далеко не мэтр. “Не крал, не убивал, не насиловал” – каждый день вращаюсь среди врунов. – Аналитик тоже проводит жизнь с врунами. Одни знают, что врут, другие нет и искренне врут сами себе. Врут все.

Когда Луиза Блюм задумывается, она морщит лоб, и Тома ужасно мила эта вертикальная морщинка. – Нет, не все. Мой муж не врет. – Правда? Это ненормально. Ему стоит начать анализ. – Однако это так. Он не врет. Ромен – ученый, а ученые не врут. – Знаю, Ромен Видаль. Очень известный человек. – Не то чтобы очень. Но довольно известный, да.

Луиза не стала продолжать. Она складывает бумаги, выключает компьютер. Записывает что‐то напоследок красивым разборчивым почерком в блокноте. Солнце золотит ее волосы, светится в ее глазах.

Он видит ее такой ослепительной, такой прекрасной, что тотчас узнает этот восторг. Стендаль наилучшим образом описал этот феномен кристаллизации, момент, когда любящий – Тома помнит этот отрывок наизусть – “из всего, с чем он сталкивается, извлекает открытие, что любимый предмет обладает новыми совершенствами”, подобно тому, как соль в соляных копях Зальцбурга за несколько месяцев украшает брошенную туда простую ветку “множеством подвижных и ослепительных алмазов”[9]. Но оттого, что Тома знает, что и почему с ним происходит, сияние Луизы не меркнет. С отвагой робости он говорит:

– Я не надеялся увидеть тебя так скоро.

– Просто я хотела получить бесплатный сеанс.

– Бесплатных сеансов не бывает. Это как еда. У всего есть своя цена.

– Я заплачу. А ты скажи мне, как человек становится психоаналитиком?

– Ну-ну. Какой ответ ты хочешь получить: короткий или длинный? На длинный понадобится пять лет.

Луиза хочет короткий. Тома объясняет: рассказывает ей про Люксембургский сад, про время, когда он болтался без дела, махнув на себя рукой, про самоубийство Пьетты, про метаморфозу, про встречу с матерью двух своих дочерей и про страх, внезапно охвативший его в тридцать лет, когда он заканчивал медицинское образование, – страх, что он никто и у него нет ни единого подлинного желания. Говорит он долго и просто. Все это он уже рассказывал другому человеку и иначе.

– Я совершенно не знал, чего действительно хочу. Как будто передо мной стояла стена. А моя жизнь —

за ней. Я начал заниматься психоанализом, чтобы выжить. Времени понадобилось много. Это была толстенная стена. – И что теперь? – Стена никуда не делась, но я научился иногда проходить сквозь нее.

Луиза слушает и смотрит на него. У Тома приятное, ясное лицо. Его черные глаза и ровный голос действуют на нее успокоительно. Покой, взаимное доверие – такое с ней бывает редко. – Тома… Сегодня утром, перед уходом, хотя Ромен ни о чем меня не спрашивал, я зачем‐то сказала ему, что обедаю с клиентом.

Луиза взяла в руки чашку, потом снова поставила, она ждет вопроса, но Тома молчит. Она вскидывает брови и наклоняет голову: – Ты не спрашиваешь почему? А я думала, ты психоаналитик? – Вот именно, а психоаналитик ничего не должен говорить.

Совершенно серьезно он достает из кармана тетрадь и ручку, старательно выводит на чистой странице дату. – Мадам Блюм, я никогда не беру плату за первый сеанс. Цену за следующие встречи назначим позже. А пока продолжим. Я вас слушаю. – Хорошо. Так вот, во‐первых, я ответила на вопрос, которого Ромен не задавал. И сама удивилась. Во-вторых, я назвала тебя клиентом. И думала об этом все утро. За десять лет я ни разу не солгала Ромену.

Она замолчала. Тома глядит на нее. На носу у нее блестит капля пота, она не сводит глаз с кофейной гущи на дне его чашки.

– А раз теперь солгала, значит, чувствую себя виноватой, что назначила это свидание. Я могла бы, конечно, вообще ничего не говорить Ромену или, наоборот, рассказать о тебе, о позавчерашнем ужине. Но только для того, чтобы ослабить это чувство вины.

Она опять помолчала, отпила глоток чаю.

– Но главное, сказать правду стоило бы, если бы я хотела противиться желанию и даже удовольствию прийти сюда. А я на самом деле вовсе не хотела.

Капелька пота сползает по носу. Луиза слегка задыхается.

– Надо быть полной дурой, чтобы все это тебе говорить. Понимаю, на самом деле, кем я тебе кажусь…

– Никем ты мне не кажешься.

– На самом деле, я никогда себе такого не позволяла. Наверно, соседство с психологом располагает.

Она подняла взгляд на Тома. Глаза блестят, но блеск не озорной. Тома и вправду кое‐что записывал.

– Итак? Что скажете, доктор?

– Психолог констатирует, мадам Блюм, что вы слишком часто употребляете выражение “на самом деле”. В этом чувствуется стремление что‐то отрицать. Как будто то, о чем вы говорите, происходит не на самом деле. Это звучит как бессознательное признание в фантазмах.

Луиза корчит милую гримаску. Тома поспешно уточняет:

– Как психолог я лишь обобщаю фрагменты сказанного, которые могут иметь какое‐то значение, а могут и нет. А как мужчина…

– Как мужчина? Что же?

– Я мечтал снова встретиться с тобой с той минуты, когда мы расстались. На случай, если бы ты сегодня оказалась занята, я заранее придумал другие планы и уже подыскивал предлог для нового свидания, если бы ты отказалась прийти на это. Ну вот, теперь ты знаешь. А чтобы уж сказать все до конца… – Да? – Мне уже давно некому врать по утрам. Хотя я тоже никогда не вру. – Я бы не хотела, чтобы ты… Я никогда не соглашалась на свидания, я совсем не… – Тебе незачем оправдываться.

Луиза встает, надевает пальто, поднимает воротник. – Тома, я совсем не хочу есть. Сейчас половина первого, у меня судебное заседание во Дворце правосудия в 15.30. Погода хорошая. – Хочешь, пройдемся по зоомагазинам? Ты знала, что, когда игуане не хватает пищи, ее скелет усыхает? – Значит, скелет для игуаны – то же самое, что мозг для человека? – Можно и так сказать.

Тома так хорошо, оттого что все стало легко и не надо ничего рассчитывать. Морская галапагосская черепаха снова обрела для него интерес. Они выходят, через несколько шагов он берет ее свободно свисающую руку. И в первой же подворотне – кто кого увлек? – они целуются. Он ощущает вкус ее губ – ежевика и лакрица, а она узнает его парфюм, такой же когда‐то был у Ромена.

Поцелуй долгий, медленный, они вручают себя друг другу, Тома прижимает Луизу к себе. Она отстраняется и что‐то коротко шепчет ему на ухо. Тома кивает, улыбается. Проезжает пустое такси. Тома подзывает его. Игуаны в витрине подождут.

И в. Ив. Сколько ни повторяет Анна Штейн это имя, оно не делается приятнее для слуха. Она предпочла бы другое, посовременнее, не столь старомодное. Например, Серж, или Люка, или Давид. И не чисто “французское”, а более интернациональное, космополитическое; имя, от которого не разило бы землей, деревней, черной костью. Она со вздохом качает головой: “Нет, не могу привыкнуть к мысли, что его зовут Ив, что я влюблена в человека по имени Ив”.

Что ж, значит, Ив. Она уже три раза звонила ему под разными, явно надуманными предлогами. Стоило произнести: “Алло, Ив?” – и у нее уже кружилась голова. Сам звонок – уже дерзкая выходка, имя срывается с губ вместе с выдохом. Ей нравится его голос по телефону, его манера говорить с растяжкой, замедляя ритм, ее волнует то, как он словно подыскивает слова, вдумчиво взвешивая каждое. Нравится тембр его голоса, интонация, почти литературно построенные фразы. Во всем этом она угадывает некую силу, которая покоряет ее, – жизненную силу, исконно присущую ему, а не родившуюся благодаря ей. Ей он ничем не обязан. Чтобы жить, Иву не пришлось дожидаться встречи с ней, и ее, как вихрем, затягивало это неведомое прошлое, где ее еще не было.

До сих пор Анна знала только одного Ива – Ива Бодуэна, своего заведующего отделением. Рассказывая о нем Стану после работы, она говорила просто “Ив”: “Ив сделал то‐то и то‐то”. Но вчера прибавила имя: “Ив Бодуэн”, как будто зачем‐то требовалось уточнение.

Стан это заметил, удивился и насмешливо спросил:

– А что, есть другой?

Анна непонимающе вздернула брови. Он пояснил:

– Другой Ив?

Она улыбнулась, скрывая смущение:

– Дурачок.

Такой ответ был равнозначен признанию. Она хотела бы, чтобы Стан, догадавшись, стал допытываться, однако он не откликнулся, опять отказался открыть глаза, и это снимало с нее часть вины, теперь он становился еще более виновным, чем она.

На массивной дубовой двери в холле Высшей медицинской школы прикреплена бумажка с надписью и стрелкой. Она указывает, где будет проходить учебный семинар “Генетика речи”, и уточняет: “Вводная лекция проф. Ромена Видаля, 16–18 ч”. Амфитеатр аудитории имени Линнея полон, и, судя по возрасту собравшихся, преподавателей здесь больше, чем диссертантов. На сцене весело переговариваются двое. Должно быть, их объединяет причастность к общему знанию, потому что внешне они совсем разные. Один, помладше, лет сорока, высоченного роста, в белой рубашке и вылинявших джинсах, проверяет подключение проводов к своему ноутбуку. Другой, постарше и поплотнее, в синем костюме с фиолетовым галстуком, постукивает по микрофону:

– Добрый день, меня слышно? Рассаживайтесь, пожалуйста, в первых рядах есть еще несколько свободных мест, будьте добры пройти туда… Сегодня я как директор медицинского факультета университета Париж 5 имею честь приветствовать здесь своего друга, доктора Ромена Видаля. Он откроет наш цикл лекций.

Ромен будет говорить по‐французски, но вы можете слушать синхронный перевод на английский, надев наушники, которые вам выдали при входе. Ромен возглавляет отдел номер 468 Национального института здоровья и медицинских исследований – Нервная система и речь, преподает биохимию в университете Париж 5 и вот уже несколько лет является professor of genetics Принстонского университета. Многим из вас Ромен Видаль известен также по книге, которую он написал в соавторстве с нобелевским лауреатом Джоном Вермонтом о протоязыке животных и которая называется Animals That Speak.

– …That Speak? – Ромен подчеркнул голосом вопросительную интонацию. – Animals That Speak? Прости, Ромен. Хоть произношение‐то нормальное?

Ромен Видаль скроил гримасу, вызвавшую смешки в зале. – Понятно… Пожалуй, лучше я передам слово тебе.

Ромен Видаль дружески кивает. Он встает, проверяет микрофон. Говорит внятно и быстро, как профессиональный оратор. – Спасибо, Жак, за то, что представил меня. Я рад вновь очутиться в этой аудитории, где двадцать лет тому назад изучал молекулярную биологию. Итак, наша вступительная лекция называется “Ключи к генетике речи”. Я попытаюсь за отведенный мне час передать вам те знания, какими располагаю сам. Для этого мне, прежде всего, понадобится дать вам приемлемое определение речи и предложить подумать о ее роли в эволюции человечества, а затем мы перейдем к рассмотрению ее мутаций и трансформаций с трех точек зрения: генетики, эволюции и лингвистики. Наконец, я остановлюсь на перспективах генной терапии. А в заключение скажу вам, почему рассчитываю поговорить когда‐нибудь с Дарвином. Дарвин – это кот моих дочерей. Словом, я надеюсь, что, выходя из этой аудитории, вы будете знать о предмете лекции больше, чем знали, когда входили. А это значит, что у вас прибавится незнания, поскольку, как совершенно справедливо сказал не помню кто – ах да – Анри Мишо! – любое знание порождает новое незнание.

Слушатели улыбаются. У Ромена Видаля репутация лектора, который уважительно относится к аудитории и умеет пошутить. Шутки – его коронный номер, чтобы не дать заскучать. Что касается забывчивости по поводу Мишо, она, конечно, несколько наигранна. Это Луиза еще давно научила его такому адвокатскому трюку: “Если хочешь удержать внимание публики, дорогой, развлекай ее время от времени, цитируй Флобера как бы невзначай, но всегда кстати. Или Достоевского, Борхеса. С ходу, радость моя, так блеснуть не получится, и, чтобы все выглядело непринужденно, надо много работать. Публика этого не забудет. Она ничего не запомнит из твоей речи, но фраза Флобера точно застрянет в головах. И никогда не подавай того же автора тем же самым людям. Они злорадно решат, что ты заговариваешься”.

– Нас издавна занимает вопрос о речи животных, – продолжал Ромен. – Мы говорим “речь”, “животные”, “мы”, и каждое из этих слов подразумевает некое понятие. В Книге Бытия названия вещам дает лишь Адам. А могут ли животные именовать вещи? Если да, то человек – не единственное говорящее существо, и не только он дает толкование миру. В таком случае каково его новое место? С развитием биологии возникают разнообразные этические, философские, политические вопросы. Огромное количество их поднимает генетика речи. Я буду говорить о птицах, приматах или дельфинах, но сначала стоит посмотреть на человека, который предоставляет наиболее простой материал для исследования по той парадоксальной причине, что обладает наиболее развитой речью. Мы с огромным трудом определили бы дефекты речи у животных, а между тем наверняка существуют шимпанзе-заики и дельфины-дислексики.

“Отпустив шутку, никогда не становись в позу, – это тоже совет Луизы. – Не делай паузу, лучше попей водички”. Ромен подносит стакан к губам. – Некоторые люди страдают патологиями речи. Такое “специфическое расстройство речи” не связано с умственной отсталостью. В конце прошлого века была изучена генеалогия одного пакистанского семейства, жившего в Лондоне, в Ист-Энде. Многие его члены испытывали трудности с произношением, построением фраз и даже с распознаванием звуков. Исследователи сумели установить у них деформацию короткого сегмента седьмой хромосомы, содержавшего ген FOXP2. FOXP2, он же forkhead box P2, это белок, характеризующийся наличием цепочки из сотни аминокислот, которые связываются с ДНК, образуя фигуру, напоминающую бабочку. На этом слайде обозначено красным расположение мутации в экзоне 14. В одном нуклеотиде гуанин замещен аденином.

Этот ген FOXP2 играет решающую роль в продуцировании речи у всех животных. Он выполняет функцию дирижера, когда в процессе развития эмбриона формируются нейронные пути. Генетически модифицированная, “нокаутная” мышь, у которой изменен ген FOXP2, будет кричать не так, как обычная, а почти ультразвуком, как летучая. Отсылаю вас к работе Шу, Морриси, Баксбаума и других. Этот же ген отвечает за глотание, движения языка и многое другое.

У Homo erectus FOXP2 радикально мутировал около 200 000 лет назад. То есть незадолго до появления неандертальцев и нас самих, кроманьонцев, Homo sapiens. Эта мутация присутствует у обоих видов Homo. Что говорит в пользу гипотезы об общем предке, но этого спора мы сейчас не касаемся. Итак, речь появляется скорее как орган, а не как инструмент. Орган, которому необходимо накапливать навык. И его совершенствование происходит параллельно с развитием лобных долей: мозг формируется с помощью речи, одновременно речь структурирует мозг. Вот почему невозможно усвоить так называемый материнский язык в возрасте старше шести лет… но я не хочу сейчас говорить об онтогенезе речи, об этом вам расскажут другие лекторы, не буду заходить на их территорию. Однако вопрос не в том, как соотносится врожденное и приобретенное, а в том, чтобы понять, во‐первых, когда в ходе генетической истории одного из видов приматов произошли мутации, давшие возможность возникновения речи, и, во‐вторых, на какой стадии развития индивидуума формируются нейронные связи, благоприятствующие речевой деятельности. Мы также надеемся, что вскоре будут проведены перспективные смежные исследования в области онтогенеза и филогенеза речи.

Можно сказать, что точно так же, как до появления глаза существовал некий протоглаз, а до появления руки – некая проторука, существовала и некая проторечь, или протоязык, предшествующий собственно языку. В этом протоязыке насчитывается несколько десятков слов, о которых, боюсь, мы ничего не знаем, поскольку язык не сохраняет окаменелости. Я не спорю с Платоном, объясняющим в диалоге “Кратил”, что слова появляются из естественных звуков. Отсылаю вас к знаменитой статье Якобсона: да, действительно слово мама универсально, и оно многократно повторяется именно потому, что слог ма – это первое, что может произнести ребенок. Я также допускаю, что слово тигр происходит от рычания: грррр! И я не стану тратить силы на то, чтобы опровергать выводы Мерритта Рулена о материнском языке – протоностратике, хотя, по‐моему, археолингвистика – наука чересчур спекулятивная, пригодная разве что для поэтического творчества.

Для меня несомненно одно: этот протоязык, должно быть, стал решающим эволюционным преимуществом. Есть, разумеется, чисто утилитарный подход: речь позволяла предупреждать соплеменников о невидимой опасности, сообщать, где есть пища, передавать опыт. Однако мне больше нравится гипотеза, которую я назвал бы “повествовательной” и которая заключается в том, что у социальных приматов, таких как Homo neandertalis и Homo sapiens, речь, прежде всего, позволяла что‐нибудь рассказывать. Новая традиция говорит: “Не убивай ближнего, потому что кто‐то когда‐то так поступил и вот что с ним случилось”. Миф усиливает сплоченность социальной группы и служит противовесом индивидуалистическим поползновениям разума. Не следует также забывать, что, как считают некоторые ученые-эволюционисты, речь является еще и притягательным сексуальным фактором: самка скорее предпочтет самца, который лучше владеет речью, тому, который обладает более мощным телосложением, то есть скорее Рембó, чем Рэмбо. Этот тезис импонирует многим университетским профессорам, особенно самым неспортивным.

Подтянутый Ромен поворачивается к рыхловатому Жаку, школярская шуточка, как всегда, вызывает в зале смех.

Ромен никому не расскажет, как он сам десять лет назад провел свой первый вечер с Луизой, как он что‐то мямлил, заикался, а его будущая жена, с ее обычной непринужденностью и безукоризненным самообладанием, уже тогда над ним подтрунивала. Это не он, молодой ученый, завоевал ее, а она его выбрала. За искренность и бесхитростную чистоту, которые читались в его устремленном на нее взоре, и за остроту ума, которую лишь оттеняла его неуклюжесть. Однако очень скоро Луиза поняла, что словесная беспомощность Ромена, которая поначалу привлекла ее, в конце концов будет ее только бесить. Она сочла делом чести сделать из Ромена незаурядного оратора. И он им быстро стал. Но его обретенная уверенность в себе зиждилась не только на отработанной дикции и тщательно продуманных записях. Ее в значительно большей мере питала гордость за то, что именно ему Луиза Блюм позволяла идти рядом с нею по улице и держать ее под руку.

– Перейдем теперь к сути дела, – продолжает Ромен.

Через час с несколькими положенными по регламенту минутами он завершил свой доклад и предоставил слово слушателям. Лишь один из них, сидевший на последнем ряду аудитории Линнея, не записал ни слова. А когда началось обсуждение, не задал ни единого вопроса, хотя, уж верно, ему как психоаналитику очень хотелось бы услышать на лекции по когнитивным наукам слово “бессознательное”.

Зато Тома Ле Галь внимательно наблюдал за Роменом Видалем, человеком, каждое утро просыпающимся рядом с Луизой Блюм, рядом с женщиной, в которую он, Тома, был влюблен и с которой первый раз занимался любовью. Ромен Видаль ему не соперник, потому что никто никому не соперник. Тома не собирался претендовать на роль мужа, он только хотел посмотреть на того, кого полюбила и до сих пор любит Луиза Блюм, и, может быть, еще проверить свои чувства. В нем шевельнулась симпатия к этому рослому парню, в котором угадывалась затаенная робость, он восхищался его логичной, свободно текущей речью и сожалел, что никогда не сможет стать ему другом.

Минувшее лето было страшно жарким. Анна и Стан провели его в окрестностях Гриньяна, в домике, который снимали каждый год. Жара била все рекорды. Количество пожаров, убийств, автокатастроф, смертей стариков в хосписах увеличилось вдвое против обычного. Шестьдесят департаментов страдали от засухи. Людям запретили наполнять бассейны, а уже существующие служили резервуарами воды для пожарных. Всюду – по радио, в бистро – говорили о глобальном потеплении. Карл и Леа, забираясь в машину, вопили – такими горячими были сиденья. Анна протирала их влажной губкой, чтобы немного охладить. Дети требовали включить кондиционер, но оставляли открытыми окна.

Все изнывали от скуки. С утра составляли список необходимых покупок, потом ехали в город по магазинам, пили кофе на главной площади, а потом ртутный столбик поднимался, и приходилось возвращаться домой. Там обедали, убирали со стола, мыли посуду, пока не набегали полчища муравьев. Даже спать днем было слишком жарко. От нечего делать Карл и Леа постоянно собачились.

Ужасно досаждали осы. Стан вырезал ловушку из бутылки от минеральной воды, капнул на дно сладкого вина. Десятки ос прилетали на приманку и дохли в ловушке. Анна не могла видеть, как дети развлекаются, глядя, как они там барахтаются и часами бьются в агонии. Особенно радовался Карл и звал ее всякий раз, когда очередная пленница влетала в бутылку. Он упивался жестокой забавой – Анна не узнавала своего сына. И это он каждое утро c каким‐то болезненно возбужденным видом выливал осиную настойку на землю в саду.

В саду был бассейн. Но купаться в нем можно было не раньше пяти часов дня, когда солнце наконец опускалось за дом. Дети следили, как медленно, по‐муравьиному, тень наползает на раскаленные плитки, и то и дело кричали: – Мама, мама, еще одна плитка в тени! – Супер! – отзывалась Анна, лежа в гостиной на диване.

Вечером, когда дети уходили спать, Стан и Анна оставались посидеть на террасе и подышать прохладой, которая никак не наступала. Стан поглаживал затылок жены, она уклонялась от его ласки. Было жарко, или она читала, или ей не хотелось. Однажды ночью Стан добился своего. Она не противилась, хотя оба взмокли от пота, ей даже было хорошо, и она сразу же снова уснула.

В конце августа они собрали чемоданы и вернулись в Париж. На обратном пути дети проголодались, а Стан захотел передохнуть, и они остановились в каком‐то ресторане на перепутье шести дорог. Ресторан оказался плохой, плохой и дорогой. Анна расстроилась, вышла из себя. Чуть ли не криком закричала:

“Гнусь, какая гнусь!”, а Леа спросила, как в фильме Годара: “Что такое гнусь?” Анна выскочила из ресторана, оставив детей со Станом, и пошла к машине. Открыла заднюю дверцу, уселась посреди игрушек, закрыла лицо руками и разрыдалась.

В Осло тем же летом было не так жарко. Ромен предложил Луизе поехать вместе с ним в Норвегию, где проходил трехдневный международный коллоквиум – некий богатый фонд собирал лучших лингвогенетиков.

– Будет вcя элита генетики, – шепнул Луизе Ромен.

Он был страшно горд тем, что теперь и сам принадлежит к этой элите.

Их поселили в роскошном отеле “Рэдиссон-Плаза” почти в самом центре города и сразу пригласили на торжественный прием в честь открытия. Организаторы предвидели, что участники приедут с супругами – всем раздали карту Осло, историю города и путеводитель по музеям.

Ромен представил Луизе коллегу: “Джон Вермонт, нобелевский лауреат”, притворившись, будто забыл, что они уже знакомы. Потом – Дениэла Рейнолдса, “завтрашнего нобелевского лауреата”, Дженет Билджер и Томоми Цукуду, “послезавтрашнего лауреата”.

– Ты тут самая красивая! – шепнул Ромен Луизе.

Она тоже так думала.

Когда садились за стол, Ромен подсказал Вермонту сесть рядом с Луизой, что тот с удовольствием сделал; нобелевский лауреат был, как обычно, скучным, пошловатым, и изо рта у него дурно пахло, так что Луиза ушла, не дожидаясь десерта, дипломатично сославшись на усталость после дороги. Ромен на секунду удержал ее руку, пообещал, что придет чуть позже, и продолжил разговор с Рейнолдсом. Ушла она охотно. Ромен вел себя как мальчик, который лезет из кожи вон, чтобы всем угодить. А она терпеть не могла, когда ей становилось стыдно за него. Эта сцена напомнила одну их ссору после вечеринки, во время которой он, будто зачарованный юнец, пытался приблизиться к какой‐то кинозвезде средней руки.

Она переоделась и поднялась на лифте на самый последний этаж отеля, где размещался крытый бассейн. Через стеклянную крышу можно было любоваться огнями вечернего Осло. Один-единственный пловец кролем пересекал бассейн от края до края и обратно. И не прервался, когда Луиза нырнула. Проплыла она немного – вода оказалась довольно прохладной. Луиза замерзла, вылезла, устроилась в шезлонге и принялась листать путеводитель по Осло. Пловец рассекал воду медленными, ритмичными взмахами. Доплыв до бортика, он шумно выдыхал, снова опускал голову под воду и пускался в следующий заплыв. Минут через десять он тоже вылез по лесенке. На вид ему было чуть за сорок, бритая голова, как у многих рано начавших лысеть мужчин. Крупный, волосатый, но не такой уж спортивный, как можно было ожидать, глядя на его энергичные упражнения, да еще и близорукий – первым делом он нащупал свои очки. Увидев Луизу, он, казалось, удивился, улыбнулся и что‐то сказал по‐норвежски – в порядке вещей для такого ярко выраженного блондина. Луиза не поняла, он перешел на английский: – Holidays?

Луиза улыбнулась, почувствовав явный французский акцент. – Всего три дня. Вы тоже? – Понятно… Мой английский оставляет желать лучшего. Нет, я тут работаю на Norsk Hydro.

Луиза непонимающе покачала головой, он уточнил: – Нефть, алюминий, магний. Моя область – алюминий. Меня зовут Ален. Или Ал. Как “алюминий”. – Луиза. Как “Луиза”. Луиза Блюм.

Она протянула руку. Ален оказался не французом, а бельгийцем. Он работал инженером, управлял установкой новой производственной линии на юге Осло. Он подсказал ей, что тут стоит посмотреть: коллекцию минералов в Музее естественной истории, Музей кораблей викингов на полуострове Бюгдё. А потом извинился – ему утром рано вставать.

Ромен еще не вернулся к тому времени, когда Луиза легла в постель. Полтаблетки снотворного помогли ей уснуть.

На другое утро она отказалась присоединиться к группе жен. А вместо этого на свой страх и риск пустилась бродить по городу одна, прихватив с собой несколько книг. Попутно заглянула в несколько магазинов и купила себе шаль. Следуя советам Алена, полюбовалась дракарами, потом драгоценными камнями и самоцветами. Прогулялась по парку Вигеланда, прокатилась на туристическом катере по фьорду. И явилась в отель поздно вечером, прямо к ужину, за которым опять умирала от скуки. Она решила вернуться в Париж. Ближайшим утренним рейсом. Ромен пытался ее отговорить, но не очень настаивал. Решение было твердым.

– Скажи, что заболела Жюдит или Мод и я волнуюсь. Пойду соберу чемодан и, может, еще разок искупаюсь в бассейне. А ты, милый, не спеши.

Луиза направилась прямо в бассейн. Бельгийский инженер наматывал круги. Он весело помахал ей, вылез и улегся на шезлонге с нею рядом. Она рассказала ему, как провела день – про дракары, про копченую лосятину. С Аленом ей было легко и спокойно, они долго болтали, как старые друзья. Он рассказал о себе, ничего не драматизируя и не приукрашивая. Недавно развелся, двадцатилетний сын, любимая профессия, больной отец – онкология. Расставание с женой было тяжелым, мучительным, он стал пить, но вовремя остановился. Ален был простым и сильным, похожим на свой кроль – размеренный и мощный. Он откровенно рассматривал ноги Луизы, ее живот и грудь. И хотя он нисколько ее не привлекал, ей было приятно знать, что она ему нравится.

Он уже собрался уходить из бассейна, и вдруг лицо его просияло.

– Вот что, Луиза, завтра утром я везу пару норвежских друзей на завод в Холместранн. Не хотите поехать с нами, посмотреть, как плавят алюминий в печи? Впечатляющее зрелище, правда! Мы выезжаем на машине в девять пятнадцать, ехать всего час, так что ко второй половине дня вы уже вернетесь, а перед этим пообедаем в ресторане на дамбе. Чистейший алюминий, вот увидите, из такого аэробусы делают.

Воодушевление его было заразительным. Луиза забыла про самолет в 11.20 и якобы больную дочь. Она была в полном восторге и согласилась.

Из бассейна они вышли вместе. В лифте на нее вдруг нахлынуло желание, чтобы этот крепкий мужчина, который вообще‐то ей совсем не нравился, увлек ее в свой номер, опрокинул на кровать, раздел. Она бы стиснула рукой, потом губами его большой член, стала бы умолять, чтобы он взял ее, глубоко проник в нее, а она бы выкрикивала непристойные слова. Никогда ничего подобного с ней не случалось, но тоска по сексу и норвежская ночь каким‐то невероятным образом могли бы сделать все это позволительным.

Она спустилась на свой этаж, легла в постель. Погасила свет и стала ласкать себя, пока не достигла оргазма. Когда вернулся Ромен, она уже спала.

Наутро она села в аэробус Осло – Париж, сделанный из Аленова алюминия. Ему же оставила записку на ресепшн с извинениями за внезапный отъезд – заболела Мод, ее дочка. В конце августа Ален прислал ей письмо на адрес конторы, который нетрудно найти: он в Париже и хотел бы с ней увидеться. Он объявлялся еще дважды в начале сентября. Она ни разу не ответила.

– Ну как, доктор, что‐то серьезное? В голосе Симона звучат шутливые нотки давней дружбы. Младший брат Анны хочет выглядеть перед Станом храбрым и невозмутимым, но то, как он нервно сжимает пальцы, выдает его тревогу. Стан рассматривает на экране две ангиограммы: темное размытое пятно на сетчатке левого глаза не оставляет у него, опытного хирурга, никаких сомнений. Он не отвечает, увеличивает изображение, прослеживает весь рубец. Подыскивает ободряющие слова. Но пятно Фукса ни с чем не спутаешь – что тут скажешь!

“Скотина ты, Симон, – думает Стан, – с твоей дурацкой манией строить из себя крутого мачо и тянуть до последнего, нет бы позвонить мне раньше, прийти, когда все только начиналось, а теперь сетчатка ни к черту и никакая микрохирургия не поможет… допустим, с левым глазом я мог бы попытаться кое‐что сделать и вернуть тебе одну или две диоптрии – две диоптрии – это не так плохо, брат, лучше, чем полная слепота, – а что там у нас с правым?.. Первичное локальное кровоизлияние на левой сетчатке – нехороший, совсем нехороший признак, и дай‐ка приглядеться к правой… вот пакость, тут у тебя тоже видна некоторая хрупкость сосудов, вот тут, рядом со зрительным нервом, какое‐то мерзкое вздутие, а это значит, что с вероятностью в двадцать пять… ну, в лучшем случае в двенадцать процентов лет через десять и второй глаз выйдет из строя, то есть к пятидесяти годам ты, очень может быть, практически ослепнешь, и что, Симон, я должен тебе сказать: учи азбуку Брайля, вспоминай уроки фортепьяно?”

Стан не спеша садится на угол письменного стола и заставляет себя улыбнуться брату жены:

– Ну что ж, Симон… Ничего страшного. Видишь этот бледный участок на левой сетчатке? Это называется пятно Фукса. Довольно редкое повреждение, которое встречается у людей с сильной близорукостью, вроде меня или тебя: у меня минус восемь, почти то же, что у тебя. Я поясню тебе: при миопии глаз увеличивается, сетчатка испытывает постоянное механическое давление, и если это давление слишком сильно, может лопнуть сосуд. Что и произошло. Сосуд был крупный, почти артерия, так что, вот видишь, кровоизлияние разрушило желтое пятно сетчатки, то есть центр фокусировки.

– Скверный фокус! – пытается сострить Симон.

Стан не слышит его шутку, он неотрывно глядит на экран.

– Этим объясняется мертвая зона в центре твоего зрительного поля. Но есть и хорошая новость: уже началось заживление, так что дальше процесс не пойдет. Ухудшений практически не бывает.

– А улучшиться это может? Пройти само по себе?

– Всё уже прошло, Симон. Глаз сам себя, так сказать, починил, как мог. Зарубцевался. И теперь чувствительные клетки, те самые палочки и колбочки, не снабжаются кровью и омертвели.

– Но, Стан… неужели нельзя что‐то сделать лазером? Анна говорит, что ты лучший хирург во всей Франции, творишь чудеса, пациенты едут к тебе отовсюду, из Нью-Йорка и Буэнос-Айреса.

– Скажи еще – из Шанхая! Твоя сестра неподражаема! Да, действительно, лечение возможно: вводится вертепорфин, а затем применяется лазер, – но возможно это только в первые часы или хотя бы в первые дни. А тут прошло не меньше трех недель, рубец окончательно сформировался. Да я бы все равно не рискнул делать лазерную операцию – лечение могло бы оказаться хуже болезни. Видишь маленький ярко-зеленый зигзаг вот тут? Разрыв сосуда произошел в двух миллиметрах от зрительного нерва. Так близко, что слишком опасно трогать лучом.

– А пересадка сетчатки? Тоже нельзя?

– Стволовые клетки? Послушай, Симон, я не хочу быть пессимистом, но в моей лаборатории мы следим за последними новинками. Сегодня я не вижу никаких сдвигов в этой области. И не стоит рассчитывать, что они появятся раньше чем через десять, а то и двадцать лет. Клянусь, я буду первым, кто освоит нечто подобное во Франции. Пока же самое большее, что врачи научились делать, это пересадка клеток сетчатки у мышей. Но эти тупые клетки не желают делиться и соединяться с оптическим нервом. Сетчатка новая, а мозг ее не признает. Тебе придется принять все как есть и с этим жить. В левом глазу сохранится периферическое зрение, поначалу это неудобно, но, притом что правый будет это как‐то корректировать, ты со временем привыкнешь. Главное же, если впредь ты заметишь малейшее изменение поля зрения, какие‐нибудь слепые зоны, вибрацию, искажения восприятия цвета, вспышки, не валяй больше дурака и не жди две недели, а сразу обращайся ко мне – звони и приходи в больницу Ротшильда или в Кенз-Вен. Если меня нет, мало ли что, попроси принять тебя доктора Эрцога, скажешь, что ты от меня. Или знаешь что? Сходи к нему прямо сейчас. Чтобы получить второе мнение.

Я не обижусь, я же понимаю, каково тебе.

– Нет, Стан, незачем его беспокоить, я тебе верю.

– А я настаиваю: сходи к доктору Эрцогу. Не хочу, чтобы ты думал, будто я тебя успокаиваю, потому что ты мой шурин и друг.

– Спасибо. Я понимаю. Но не пойду. А… не надо ли соблюдать какую‐нибудь диету? Принимать какие‐нибудь пищевые добавки? Для питания сетчатки? Например, люзеин? Мне говорили, что…

– Лютеин. Не стоит принимать все эти средства парафармакологии. Если хочешь получать лютеин, его полно в шпинате, киви, во всем зеленом… лопай себе на здоровье. А чтобы лучше видеть в темноте, наедайся черникой, как пилоты. Это помогает.

– И нет никакого превентивного лечения? Я ничего не могу поделать?

– Ничего. Откажись от видов спорта с большой нагрузкой, таких как футбол, сквош, тяжелая атлетика, – от всего, что может вызывать резкое повышение глазного давления. Сбрось вес, катайся на велосипеде, ходи пешком, от этого вреда не будет. И вообще, тебе всего тридцать пять лет, гипертония тебе не грозит.

Симон промолчал. Он закрыл правый глаз и посмотрел прямо перед собой. Вытянул руку – она растворилась в серой яме, которую пятно Фукса вырыло в самой середине его поля зрения. Он откинул голову, глубоко вздохнул. Стан взял его за плечи:

– Симон! Все будет хорошо.

– Мне как будто обручем сдавило грудь, ужасно тяжело дышать. Выходит, если то же самое случится с правым глазом, я больше не смогу читать, работать, больше не увижу лицо Надин и детей, я…

– Успокойся, в правом глазу сетчатка в полном порядке. Да, миопия с обеих сторон одинаковая, но беспокоиться не стоит. Риск билатеральности…

– Риск чего?

– Ну, того, что такое же повреждение затронет другой глаз… Очень невелик.

– Насколько невелик? Прости за настырность, Стан, но какова вероятность – один случай из ста, из десяти, из двух?

– Достоверной статистики нет, но, поверь мне, такое случается крайне редко. У меня сотни пациентов с пятном Фукса в одном глазу, и почти никого – с пятном в обоих сразу.

Это неправда. Но довольно для каждого дня своей заботы.

– Я выпишу тебе рецепт на транквилизаторы. Надо их попринимать, я не знаю ни одного пациента, который не проходил бы депрессивный период. Это нормально. Лишиться глаза – тяжелая утрата. Но на то и существуют лекарства. Могу даже посоветовать тебе психиатра.

– Ну уж нет, – возмущается Симон.

Стан улыбается и не настаивает.

– Вот что, Стан, я вижу, что уже пропустил деловую встречу, давай ты быстренько проверишь давление в правом глазу, раз это так важно, а потом пойдем в больничное кафе. Может, там будут киви.

Киви там есть. И Симон съел три штуки.

Вечером у Стана дежурство в больнице Кенз-Вен. Анна волнуется, звонит ему по телефону. Стан хочет отшутиться: – Это, знаешь ли, медицинская тайна. Как я и думал, повреждение сосудов. Потеряно центральное зрение в левом глазу. – Окончательно? – Да. Пытаться что‐то делать бесполезно. Но все не так страшно. Симон отлично держится. Я посоветовал ему сходить к Эрцогу, но ты же знаешь своего брата, он отказался.

Анна молчит. Стан все таким же веселеньким тоном пытается ее подбодрить: – Ты вечером куда‐нибудь пойдешь, дорогая? К Кристиане? – Да. Пришли папа с мамой. Они посидят с детьми. – Так ты пойдешь одна? – С Морин. И еще с одним приятелем. – С каким это? – С Ивом. – Бодуэном? Ты идешь к Кристиане с твоим начальником? – Нет. С Ивом Жанвье. Это знакомый Морин. Ты его не знаешь. Целую. – До завтра.

Анна вешает трубку.

Ива она пригласила пойти вместе с ней еще два дня назад. Кузина Морин послужила предлогом, но Анна не совсем солгала, Морин действительно была с ним знакома, пусть и поверхностно: несколько лет назад она брала у него интервью.

Но когда Ив снял трубку, она тут же забыла все свои приготовления, и с первых же слов наружу вырвалось подсознание: “Ив? В воскресенье мой муж на дежурстве…” Позднее в разговоре она ввернула: “Морин сейчас одна”. Таково было ее болезненное желание: чтобы Ив и Морин друг другу понравились, Ив стал любовником ее сестры, и это отсекло бы саму мысль о связи с ним. Ив ничего не понял. Подумал, что она решила поиграть в сводню.

С лестницы слышится стук двери лифта. “Наверно, Ив!”

Ив не видел Анну со времени их первой встречи. Он выходит из лифта на ее этаже. На площадке всего одна квартира. Перед дверью стоят детские велосипеды, самокаты, красная педальная “феррари”. Как будто предупреждение: мир Анны так же переполнен, как ее лестничная площадка.

Ив позвонил. Ему открыл мальчонка – Карл, вспомнил Ив – и уставился на него. – Мама, тут какой‐то дядя, – сказал он и убежал. – Входи, Ив. Ты поздоровался, Карл? – кричит голос Анны.

Ив шагнул через порог. Анна по‐прежнему невидима. Голос, догадался он, доносится из‐за двери спальни. – Извини, я еще одеваюсь. Тебе составят компанию мои родители.

Ив сделал еще шаг вперед. Приятная квартира, мебель довольно разномастная, но вся во вкусе шестидесятых годов. В гостиной обвешанная украшениями пожилая женщина с ярко выраженной сефардской внешностью сидит в кресле и расчесывает светлые волосы маленькой девочке. Ив узнал в ее улыбке улыбку Анны.

– Здравствуйте. Я Беатрис, мама Анны. Вы ее знаете – она всегда запаздывает. Ты поздоровалась, Леа?

Леа упрямо смотрит в пол. Бабушка не настаивает.

– Это Лоран, мой муж.

Представительный мужчина с длинными седыми волосами стоит у книжных полок и листает какую‐то книгу – Ив, войдя, не заметил его.

– Добрый день. Лоран Штейн, отец вечно запаздывающей дамы.

Ив пожимает протянутую руку:

– Ив Жанвье.

– Я знаю, – сказал Лоран Штейн и показал обложку книги.

Ив узнал “Трилистник о двух лепестках”.

– Выбрал почитать на вечер, – говорит отец Анны. – Начинается хорошо.

– Спасибо. Но кончается плохо. К счастью, книжка очень короткая.

– Очень короткая, плохо кончается. Подходящее определение жизни.

Ив улыбнулся. Отец Анны, глядя на него, открывает книгу:

– Можно одно возражение? Вернее, одно маленькое замечание?

– Прошу вас.

– Это по поводу цитаты из Паскаля, которую вы выбрали в качестве эпиграфа: “Мы всегда любим не самого человека, а его качества”.

– И что же?

– Простите, но не думаете ли вы, что все как раз наоборот: нас привлекает в человеке скорее его слабость, уязвимое место в его доспехах? Что любовь рождается, когда мы замечаем в человеке какое‐то несовершенство, что нас неудержимо притягивает его изъян?

Ив, несколько растерявшись, пытается возразить:

– Возможно. Но, мне кажется, Паскаль понимал слово “качества” как свойства характера, любые.

– А я боюсь, что он придает ему более плоский смысл. Признаться, я Паскаля терпеть не могу. Посредственный философ, узко мыслит, не может отрешиться от предрассудков. И его знаменитое пари, говоря откровенно, – сплошная глупость.

– Насчет пари я с вами согласен, – улыбается Ив.

Его прерывает веселый голос Анны:

– Спешу тебе на помощь, Ив, иначе папа вцепится в тебя, и мы действительно опоздаем. А ты, папа, перестань морочить ему голову. Ив, если мой отец тебе докучает…

– Да ничего подобного!

– Вы сейчас работаете над новым романом, месье Жанвье?

– Ив, просто Ив, прошу вас, месье Штейн. Да, я начал одну вещь. Это история влюбленной пары… Хотя звучит банально…

– Нисколько. И у вас уже есть название?

– Я хотел бы назвать эту книгу “Теория множества”, именно так, в единственном числе. Или “Абхазское домино”, я еще не решил.

– Абхазское?

– Да, Абхазия – это маленькая страна в Закавказье.

– Оба названия хороши. Разве что чуточку слишком заумные, нет? Но моя дочь права, я морочу вам голову.

– Ну… Мне хотелось…

– Вот, я готова.

Анна выскочила из спальни в нарядном красном платье с восточными узорами. Ослепительная, подумал Ив.

Она босиком и держит в руках пару сандалий:

– Мам, какие, по‐твоему, лучше: вот эти, критские, или вон те, римские?

Ив никакой разницы не видит. А мама Анны видит. Она решительно за критские.

– Всё, мама, мы пошли. Позвонила Морин. Она не нашла места для парковки и ждет нас внизу. Пока, папа. Дети, вы меня поцелуете?

Из детской прибегают Леа и Карл, обнимают ее изо всех сил, Леа изображает несчастного брошенного ребенка, притворно хнычет и смеется. Анна нежно освобождается из детских объятий и выходит на лестницу. Заходит с Ивом в лифт. Он в последний раз смотрит на красненькую “феррари”. Дверь лифта закрывается.

Их разделяют какие‐то десять сантиметров. Духи Анны пахнут лесной свежестью, она стоит молча, опустив глаза. Ив, чтобы не поддаться соблазну прижать ее к себе, старательно разглядывает кабину: лифт марки ART, тонированное зеркало, на полу сплошной черный ковролин. На стене медная табличка: “Макс. нагрузка 3 чел., 240 кг”. Панель с шестью черными кнопками по количеству этажей: 1, 2, 3, 4, 5, 6, одной красной – СТОП и одной зеленой – ВЫЗОВ 24/24. Решетчатое окошечко, громкоговоритель и микрофон. “Данные для экстренной помощи: TL1034”.

Но экстренная помощь не понадобилась, через пятнадцать секунд поездка завершилась. Иву удалось сдержаться. И за весь вечер ему больше не представилось ни малейшей возможности обнять Анну. Она и кузина Морин ушли довольно рано.

Утром, когда Стан вернется с дежурства, Анна куда подробнее, чем обычно, опишет ему вечеринку у Кристианы. Расскажет о Жане, новом друге Морин: “приятный малый, но пижон”, о здоровье Кристианы: “ей уже лучше”, о том, что там был один известный кинорежиссер, очень талантливый: “ну, помнишь, мы с тобой смотрели вместе «Тридцать лет не видеть моря»? – это его фильм”. – “Тридцать лет не видеть моря”. Да-да.

Об Иве Анна не скажет ни слова.

Париж, 3 октября, полночь

Ромен, уже очень поздно, ты все еще работаешь в лаборатории, а я тебя жду и печатаю на компьютере это письмо, на самом деле чтобы тебя не ждать. Сейчас ночь, детей я уложила, они спят. Я так давно тебе не писала и предпочла бы не писать тебе это письмо. Но все‐таки пишу хотя бы для того, чтобы оно было написано, и пока не уверена не знаю, отдам ли его тебе. Нужны ли объяснения, когда уходишь от мужчины?

Ромен, я встретила другого. я с ним спа Кто он, не важно, важно другое: что я смогла… что я хотела этой встречи. И сама удивилась тому, что мне почти не стыдно и я почти не чувствую себя виноватой. А просто счастлива, как девочка девчонка на первом свидании.

Мы с тобой десять лет вместе. Ты мне очень дорог. С годами ты стал моим лучшим другом, почти что братом. Конечно, быть моим братом ты не можешь. Но все это не имеет смысла стало бессмысленным. Иногда ночью, лежа рядом с тобой, я к тебе прикасаюсь, ищу твоей ласки, даже секса, но не хочу тебя по‐настоящему. Мне сорок лет, будет сорок через несколько месяцев. И я не первый раз изменяю тебе хочу другого мужчину. Но первый раз на самом деле меня ничто не останавливает, и у меня даже мысли нет перестать с ним встречаться.

Ромен, я хотела тебе я хотела мне надо

Луиза закрывает документ, ничего не сохранив, выключает компьютер. Ей не подобрать слов, чтобы описать свою внезапную страсть к Тома, да и не надо слов. Лучше бы найти образ: окно, которое распахивает ветер, сахар, который тает в чашке кофе, нет, тут другое: тело, нагота, желание… и все так быстро и бесспорно, она и оглянуться не успела. Вот-вот, подумала она и улыбнулась – представила себе, что сказал бы на это Тома.

Ее томит любовь, хочется сладкого, она грызет сушеный абрикос, потом еще один. И вдруг ее клонит в сон. Не дожидаясь Ромена, она ложится в постель. Да, радостно повторяет она про себя: она не виновата, она и оглянуться не успела. Миг – и Луиза уже спит.

Четверг. Уже поздно. Последний пациент ушел, Тома держит “Монд” и горестно смотрит на дату. Завтра двадцать шесть лет со дня смерти Пьетты. На фотографии, которую он постоянно держит на столе, она, улыбающаяся, лежит на кровати, вокруг разбросаны исписанные листки бумаги. Она тут беременная на пятом месяце. Пройдет несколько недель – и она потеряет ребенка, а через год покончит с собой.

На обратной стороне снимка Тома когда‐то переписал строфу одной канцоны из Vita Nuova, синие чернила выцвели от времени:

Есть книги, от которых исходит такой свет, что нам становится стыдно за убогую жизнь, с которой мы смиряемся, они призывают нас жить другой, более полной и мудрой. Книги такие сильные, что воодушевляют нас и придают решимости. Бывает достаточно и одной-единственной такой книги. Для Тома это Vita Nuova, в которой Данте оплакивает свою Беатриче. Эту книгу ему подарил один друг вскоре после смерти Пьетты. Только Тома не верит, что Пьетта ждет его в будущей жизни, и сомневается, что где‐то, в бесконечном множестве миров, как учит Льюис, существует благостная вселенная, где радостная Пьетта родила их сына.

Еще две фотографии в рамках стоят на столе: на первой, побольше, его дочки Алиса и Эстер, пяти и семи лет, сидят на маленьких пони, а рядом их мать. Бракоразводный процесс уже идет. На втором, черно-белом снимке – трое мужчин, двоих легко узнать, это Лакан и Барт. А между ними совсем молодой человек с черной густой шевелюрой – такая только у двадцатилетних и бывает; он улыбается, в руке у него толстая папка. Это Тома, неузнаваемый сегодня. Снимок сделала Пьетта в Коллеж де Франс в январе 1978 года. Кажется, тут изображены закадычные друзья, Лакан как будто бы смеется над какой‐то шуткой студента-психолога. Поэтому Тома и сохранил эту фотографию. Когда его спрашивают, кто это, он отвечает: “Это я с Жаком и Роланом”.

Тома еще из кабинета услышал, как открылись ворота, процокали по мощеному двору каблучки Луизы, и распахнул дверь, прежде чем она успела постучать. Он, может, предпочел бы не показывать каждый раз, как ему не терпится ее увидеть, но притворяться спокойным было бы еще хуже.

Увидев его на площадке, Луиза улыбается:

– А если бы это была не я?

– Твои шаги я не перепутаю ни с кем.

– Они будут звучать по‐другому, когда я притащу чемодан.

– Что ты хочешь сказать?

– Я собираюсь, как только наберусь мужества, поговорить с Роменом. Скажу, что хочу с ним расстаться. И про тебя скажу. Во мне что‐то сломалось, чего уже не склеить. Еще до того, как мы с тобой встретились. А ты все еще хочешь заполучить меня, сумасшедшую тетку с двумя детьми?

– Да.

– Я правда сумасшедшая, ты хоть знаешь?

Тома с улыбкой смотрит на Луизу:

– Мне сумасшедшая в самый раз. Всегда мечтал брать работу на дом.

С той вечеринки у Кристианы Анна не видела Ива. Он прислал ей свой последний текст – написанную в соавторстве театральную пьесу. И вот теперь у них свидание в бистро на улице Бельвиль.

Войдя, Анна ищет его глазами, находит и удивляется, что не узнала сразу. Ей казалось, что он выше ростом – дурацкая мысль, ведь он сидит! – представлялось, что он помоложе, она раньше не замечала, что у него такая залысина на лбу. Перед ним чашка кофе, он читает газету, но, завидев Анну, улыбается. На этот раз при встрече она не ощутила волнения, которое всегда охватывало ее прежде. Она и боялась этого всплеска эмоций, и ждала его, когда же ничего такого не произошло, она разом и огорчилась, и успокоилась.

Она садится. И тут же принимается критиковать диалоги и развитие действия в его пьесе и признается, что ей больше нравятся романы. В ответ Ив предлагает подарить ей свой первый роман: он живет совсем рядом, и кофе у него куда лучше, чем тут, – и Анна соглашается. Они встают, идут рядом, и то самое волнение, к восторгу Анны, захлестывает ее с новой силой.

Они проходят через современный, весь в зелени деревьев, квартал, поднимаются по лестнице, Ив открывает дверь в квартиру, просторную, приветливую, с высокими потолками, все выдает в ней жилище мужчины. Большая, залитая солнцем гостиная завалена самыми разными предметами: тут кинопроекторы, cкелет в цилиндре, скульптура из мореного дуба. Анна подходит к стеклянной стене и смотрит на Париж, где постепенно загораются огни: вот Сакре-Кёр, южнее Бобур, вдали торчит верхушка Эйфелевой башни. Ив извлекает из какой‐то картонной коробки книгу и протягивает ее Анне:

– Вот, нашел. Извини за беспорядок. Я только-только переехал.

– Тут так много места.

– Да. Слишком много для нас с дочерью.

– Ты снял эту квартиру?

– Нет, купил. У меня и так слишком много работодателей, чтобы заморачиваться еще и с договорами на жилье. Всегда лучше иметь свое. Средств у меня хватает.

Анна поражена: выходит, все возможно. А она‐то представляла себе тесную двухкомнатную квартирку в каком‐нибудь старом, обшарпанном доме, какая по карману человеку со скромным доходом или даже довольно стесненному в средствах. Ей хотелось, чтобы он оказался бедным и эта бедность исключала бы всякую мысль о серьезных отношениях, тогда у нее был бы предлог, она могла бы укоризненно сказать: “Какую жизнь ты предлагаешь мне и моим детям?”

– Я обещал тебе кофе. Пойдем туда.

Кухня в американском стиле. Анна невольно усмехается: они со Станом выбрали точно такую же и той же шведской фирмы.

Ив пропускает Анну вперед, вдыхает аромат ее духов. Она идет все медленнее. Позднее он поймет, что в минуты сильного напряжения Анна всегда замедляет шаг, словно вся ее энергия расходуется вмиг. А сейчас и вовсе удрученно замирает. Ив обнимает ее сзади, и она не отталкивает его руки, повинуется им. Он поворачивает и привлекает ее к себе, ее губы приоткрываются, он приникает к ним. Не говоря ни слова, ведет ее в спальню, а она покорно идет.

Вечером следующего после того потрясения дня все идет как обычно. Леа рисует в своей комнате, Карл играет гаммы – в своей. Анна на кухне готовит ужин, Стан накрывает на стол. Анна рассказывает, как прошел ее день. Маленький пациент-аутист первый раз произнес “шоколад”.

Стан ни о чем не спрашивает. Только слушает жену и нежно смотрит на нее. Анне никогда не составляло труда говорить. И чем больше она устает, тем свободнее льются слова.

На время стряпни Анна сняла свои кольца и положила на край стола. Все они подарены Станом. Узкое обручальное с тридцатью тремя мелкими бриллиантами. Массивный перстень: необработанные рубины и сапфиры в оправе старинного фасона из желтого золота, а само кольцо – из белого; она понятия не имеет, сколько такое может стоить, наверняка бешеные деньги. И простое серебряное колечко с круглым красно-черным агатом, его она сама выбрала на рынке в Авиньоне, когда дети еще не родились и они со Станом ездили вместе на театральный фестиваль.

Анна режет брюкву, фенхель и кабачки, бросает на сковороду, посыпает пряностями и накрывает стеклянной крышкой, которая тут же запотевает. В кастрюле варится рис. На лице ее читается легкая грусть с примесью досады. И ей не просто хочется быть в другом месте, а кажется, что она уже там и словно смотрит на свою тутошнюю жизнь через стекло.

Она сливает рис, надевает кольца на мокрые пальцы. Вдруг думает, что не ощутила бы ни капли ревности, если бы Стан ее бросил и ушел к другой женщине. Она бы знала наперед, как эта новая жена будет с ним жить, могла бы перечислить все его любезности, все знаки внимания и даже все украшения, какие он ей подарил бы, – узнала бы их у нее на пальцах и на шее.

Выкладывая дымящийся рис на тарелку, она думает обо всех женщинах, которые были у Стана и о которых она ничего не знает. Представляет себе, как они, счастливые, шли с ним под руку, прижимаясь к нему всем телом. Картинки вспыхивают на секунду и исчезают, но очень чувствительно задевают ее. – О чем ты думаешь? – спрашивает Стан. – О, прости, – машинально отвечает она.

Это не столько ответ, сколько признание. Стан если и понял, то виду не подает, а наливает детям воду. – О пятне Фукса у твоего брата?

Анна молчит. – Видишь ли, это очень редкий случай. И с другим глазом запросто может ничего не случиться. Просто надо внимательно следить.

Анна кивает, с сожалением разводит руками, зовет детей: – Карл, Леа, все готово.

Голос бодрый – она овладела собой.

Сидя с Луизой в тихом кафе на улице Контрэскарп, Тома рассказывает ей свой сон: – Как будто я на кухне с твоей старшей дочерью Мод. Ты мне показывала ее фотографию, но я вряд ли узнал бы ее на улице. А в моем сне она смахивает на Джуди Гарленд в “Волшебнике страны Оз”, то есть ничего общего. Я учу ее печь блины.

В кухне стоит старый ламповый телевизор, там показывают черно-белый фильм. Какой‐то сериал про шпионов. На экране, в такой же кухне, как моя, сидит связанная женщина. По временам входит мужчина и бьет ее по щекам. Кляп во рту не дает ей кричать. Я знаю, что эта женщина – ты, хоть она нисколько на тебя не похожа, и еще знаю, что Мод было бы нестерпимо на это смотреть, пусть там все понарошку. Но выключить телевизор мне почему‐то не приходит в голову, я только стараюсь заслонить собой экран и говорить очень громко, чтобы заглушить стоны той женщины. Тут, в фильме, входит человек – может быть, это Хамфри Богарт из “Касабланки” – и приказывает ей: “Иди теперь домой!” Женщина, уже не связанная, уходит, прихрамывая. Но вдруг оборачивается и швыряет ему в лицо коробку ватных палочек. – Коробку чего? – Ну да, я понимаю, абсурдно, но такой сон, откуда взялись ватные палочки, понятия не имею. Телевизор выключается сам собой, Мод, надеюсь, ничего не увидела, я ей рассказываю о пивных дрожжах, от которых поднимается тесто для блинов. А она смотрит на меня сердито, потому что я не дал ей досмотреть фильм. – И всё? – спрашивает Луиза. – И всё. Я тебе рассказываю этот сон, потому что, думаю, он связан с моим чувством вины. – А Хамфри Богарт – это мой муж? Как‐то ростом маловат, тебе не кажется?

Луиза, запрокинув голову, смеется. – Не знаю, он это был или нет. Сон – штука сложная. – Мне кошмары не снятся, зато у меня жуткий клиент. Насильник. Который выбрал совершенно нелепую линию защиты. Я говорю ему: “Прекрати, идиот! На ней следы ударов, и на одежде обнаружена твоя сперма”. – Слово “сперма” Луиза произнесла так громко, что на их столик уставилось все кафе, но она ничего не заметила и продолжает: – “Признайся, что изнасиловал ее. Присяжные твоему вранью ни за что не поверят. Если будешь упорно все отрицать, получишь не четыре или пять лет, а все десять”. – Луиза… – Что? – Говори потише. На нас все смотрят. Вернее, смотрят на меня.

Луиза оборачивается. И правда, на Тома устремлены презрительные гневные взгляды. Она тотчас встает и обращается к посетителям:

– Так, хватит! Я адвокат. Это – мужчина моей жизни, я рассказываю ему про свой рабочий день. В воскресенье у нас свадьба.

Она усаживается рядом с Тома и целует его в губы. Поцелуй не кончается, зрители смеются, свистят и даже аплодируют. Когда Луиза отстраняется, Тома тоже хохочет:

– Да ты с ума сошла!

– От тебя.

Желание – это нечто труднообъяснимое. Кот гонится за мышью не потому, что молекулы мыши влекут молекулы кота. Анна не понимает, почему ее тело так любит руки Ива, а Ив – почему тело Анны притягивает его руки.

Она позволяет ему все, все кажется естественным. Нет больше ничего постыдного. Или она ничего ему не запрещает, потому что нет ничего неестественного? И все‐таки однажды вечером, после того как он овладел ею совсем уж неприличным образом, она с внезапным беспокойством прошептала:

– Если будешь писать книгу о нас с тобой, не рассказывай про это.

– Про что? – спросил Ив.

– Сам знаешь. Про это.

Ив целует ее. Не о чем беспокоиться! Он и не смог бы рассказать.

Анне не нравится, что желание Ива отвечает ее желанию. Иногда ей скорее хочется, чтобы это желание было обращено не на нее, Анну, чтобы он хотел ее “просто как женщину”, чтобы в его руках она стала безликим объектом, растворилась в механике секса. Когда‐то, признавалась она, у нее был любовник, “дурак дураком”, который, когда видел ее голой, говорил: “Женщина – это прекрасно!” – и эти слова казались ей лучше любых излияний. Иву, наоборот, кажется, что это заезженный штамп, банальность, пошлость, достойная водилы-поэта или диванного романтика.

– Плевать. Мне нравится, и все. Это меня раскрепощает.

Однако же, когда сам Ив во время близости произносит, то ласково, то жестко, ее имя, она обмирает:

– Я люблю, когда ты зовешь меня Анной. Это меня заводит. Как будто слышу первый раз.

Бывает, она просит, чтобы он был с ней погрубее: “Кусай меня, бей”. Иву смешно, он старается ей угодить, видит, что у него получается, и входит в игру. Но может играть до известных пределов. Когда приходится уж слишком притворяться, он выдыхается и его желание тоже.

После оргазма, когда оба в полном изнеможении, они продолжают хотеть друг друга. Анна обхватывает шею Ива, Ив ласкает ее грудь, бедра, затылок и удивляется собственной ненасытности.

– Мои груди увяли, – вздыхает Анна. – Ты узнал их такими, как сейчас, а раньше они были куда лучше. Были… дерзкие. Именно дерзкие!

Он лижет ее соски, которые твердеют под его языком, покусывает, теребит их. Да, это не груди молоденькой девушки, и это его умиляет. Иной раз Анна блаженно засыпает, и тонкая улыбка застывает на ее губах.

В другой раз, когда Анна уже одевалась, Ив вдруг снова повалил ее на кровать, бесцеремонно раздвинул ноги и горячо поцеловал. Анна не противилась и смеялась. А когда Ив поднялся, сказала:

– Ну почему я не могу со Станом быть такой, как с тобой?

Сожаление было горьким и совершенно искренним. В самом деле, так было бы гораздо проще. Ив улыбнулся. Он прекрасно умел держать удар.

А еще Анна часто допытывается, как девчонка:

– За что ты меня любишь, Ив? За что ты так меня любишь?

Тут нет жеманства. Ей правда очень хочется, чтобы любовь, которую он к ней питает, придала ей какие‐то очертания, доказала ей, что она осязаемо существует, такая же плотная и весомая, как глиняный голем, который, в отличие от нее, не терзает себя сомнениями. Ей просто необходимы рядом другие люди. Она и сама себя называет растением-сапрофитом, пожизненным паразитом.

Когда Анна уходит, Ив любит побыть дома один, по инерции продолжая наслаждаться счастьем, которое только что вкусил. Все, что назначено на этот день – будь то деловая встреча или дружеская вечеринка, – он отменяет, ссылаясь на занятость или на мигрень. Чтобы никто и ничто не могло заглушить еще звучащую в нем мелодию, замутнить оставленный ею цвет.

Шерстяной свитер – двести евро, черный шарф из простого хлопка – почти сто. Дорогущий бутик – Ив к таким не привык. До того, как в его в жизнь вторглась Анна, он не заглядывал в эти места, не то художественные салоны, не то галереи, где никогда не бывает много народа, где каждая юбка, каждое платье, каждое пальто на плечиках представлено одним-единственным экземпляром, да и размер зачастую всего один, но подходящий чуть ли не всем клиенткам. Кроме всего прочего – признак высшей элегантности, – вся эта одежда никогда не выглядит новой.

– Да нет, смотри, это совсем не дорого, – возражает Анна, – тут распродажа, все за полцены.

У Анны маниакальная страсть к одежкам. Она всегда неукоснительно следует моде, ловко в ней ориентируется, умело сочетает разные веяния. Ив рядом с ней портит картинку – в своих походных ботинках и стареньком дафлкоте. Она бы с удовольствием одела его с ног до головы “по последнему писку”, превратила в стильного мужчину. И понемногу он уже поддается ее влиянию: стал носить изящные туфли, темные рубашки, брюки с защипами. Бесстыдный нарциссизм Анны в модном бутике не столько раздражает, сколько забавляет Ива. Он догадывается, что она хочет проверить, насколько он готов мириться с этим ее пристрастием, которое она называет “тягой к эстетике” и от которого совершенно не собирается избавляться.

Анна хочет нравиться, нравиться всегда: сегодня и потом, когда время будет стараться состарить ее. Она восхищается женщинами, которые не сдаются и в шестьдесят лет продолжают сопротивляться возмутительному натиску возраста. И ей совсем не кажется смешным желание до конца жизни оставаться двадцатилетней. Она предельно бдительна. Однажды на улице Оберкампф они с Ивом, гуляя под ручку, встретили какую‐то его знакомую. Еще довольно молодую, очень стройную, со спортивной осанкой женщину. И вдруг – прямое солнце так жестоко! – на ярком свету и под определенным углом ее белая кожа стала похожа на хрупкий древний пергамент. Анна вздрогнула. И не успели они проститься с этой знакомой, как она ринулась покупать себе увлажняющий крем.

Как‐то раз, когда ей было некогда подниматься к Иву и она не хотела “секса в спешке, за пять минут”, он сам спустился и сел к ней в машину. Она предложила выпить по чашке кофе в ближайшем кафе. Но сначала вынула карминовую помаду, намазала нижнюю губу, сжала губы, чтобы распределить помаду, посмотрела на результат в зеркале заднего вида. А потом спросила Ива: – Хочешь, я и глаза накрашу?

Он ответил, что все превосходно, а она добавила:

– Роми Шнайдер красилась, когда муж приглашал ее куда‐нибудь пойти, даже если в ресторанчик у них внизу.

Зеркала – очень важная вещь. У Ива их три: одно, большое, на камине в гостиной, второе, маленькое, в ванной над раковиной и третье, последнее, во весь рост, на створке платяного шкафа в спальне. Перед уходом Анна смотрится во все три, и у каждого своя роль. Сначала в ванной подробно рассматривает все по частям, потом в спальне выверяет силуэт и, наконец, в гостиной переходит к генеральной инспекции.

Ив задумывается, не разлучит ли их когда‐нибудь ее кокетство. Впрочем, отец Анны прав: мы любим за несовершенство. Ив это знает по опыту: у него дома есть настенный светильник, который он когда‐то заказал знакомому скульптору. Сначала, получив заказ, он был разочарован. Не то чтобы светильник ему не понравился, но он ожидал другого. Однако сегодня он полюбил эту вещь. Она не встроилась в стену, а всегда выделяется как что‐то особенное. Вот и женщина не должна сливаться с фоном. Хотя Анна – что угодно, только не настенное украшение.

Анна колеблется, какое платье взять: розовое с зеленым, короткое, в ярком стиле Куррежа семидесятых годов или серое с красным, подлиннее и более солидное. Рядом с ней ту же дилемму решает белокурая женщина.

– Оно очень красивое, – говорит Анна, примерив короткое платье, – но я не смогу надевать его на работу, никогда не рискну появиться в нем на людях.

– Тогда его беру я! – довольно смеется Луиза. – Буду носить его в суде под длинной черной мантией.

Иногда, когда Стан остается на ночное дежурство в больнице, Ив заходит к Анне на улицу Эразма, дождавшись, пока она уложит детей. Она готовит ужин на двоих, и весь вечер они сидят обнявшись. Только Анна все время боится, вдруг проснется Карл и застанет их вот так.

Однажды Анна повела Ива в супружескую спальню, достала из шкафа три пыльных обувных коробки и отнесла их на кухню. В них сотни фотографий. Анна давным-давно не открывала коробки. А теперь развернула перед Ивом – и для Ива – всю свою жизнь.

Вот малышка в комбинезончике – Ив ее узнает, – хорошенько оттолкнувшись, взлетает на качелях в голубое небо, а вот совсем юная девочка-подросток танцует с любимым отцом. На этом снимке она в белом платье, сидит в лодке на каком‐то пруду в английском парке. Очень похоже на фотографии двадцатых годов. Ив узнает мужчину на веслах. Он тоже писатель. – Это не Гюг Леже с тобой в лодке? – Да, это он. Ты его знаешь?

– Немножко. Мне очень нравятся его книги, и у нас с ним один издатель.

– Мы были вместе целый год. И остались друзьями. Хочешь, я приглашу его на ужин?

Она роется в коробках, достает свои свадебные фотографии, рассматривает, объясняет, где кто. Анна, думает Ив, делает вместе с ним перечень всего, что готовится потерять. Как будто просит его подобрать слова, чтобы у нее хватило духу отказаться от того, что запечатлено на каждом снимке. Смотри, вот мое счастье, мой муж, мои дети, мой дом, мои родители, смотри! Все разложено тут, на кухонном столе, годы жизни в выцветающих красках, я отдаю их тебе, бросаю все ради тебя, любимый. Но что же, скажи, предлагаешь мне ты?

Анна боится, что “никогда не решится”. Чтобы уговорить себя, вспоминает о Джейн Биркин, Роми Шнайдер, других женщинах, по большей части актрисах, у которых в жизни было много значимых мужчин; “много жизней”, говорит Анна, как будто каждый мужчина считается за целую жизнь. Она ищет примеры, образцы, которые убедили бы ее в том, что и она имеет право. Поскольку это в порядке вещей.

Однако она сомневается. Однажды вечером, сидя в машине, говорит:

– Как я хотела бы решиться. И решусь. Хотя пока не знаю ни как, ни когда.

– Ты сама‐то себя слышишь? – смеется Ив. – Ты сказала: “никак, никогда”.

Анна слышит. Звучит двусмысленно. К вопросу о значении “не” и “ни” и о бессознательном.

Ив откладывает первую книгу Гюга Леже “Определение”. Череда из тысячи почти бессвязных фраз, которыми писатель набрасывает автопортрет. Гюг накануне вечером у себя дома пустил себе пулю в рот. Анна уехала на несколько дней в Берлин и, наверное, еще ничего не знает. Ив тотчас написал для “Либерасьон” небольшой некролог и через знакомого журналиста добился, чтобы его поместили в газету вместо другой, уже сверстанной в эту полосу статьи. Он говорил в нем, что последняя книга Гюга “Автолиз”, по сути, не была ни “заранее обнародованным завещанием”, ни этаким “очистительным средством, которое, как ожидали его друзья, раскрыло бы для него новую творческую стезю. Нет, «Автолиз», самое законченное его произведение, не нуждалось в черном прожекторе самоубийства и вовсе не обязательно предвещало его”.

Ужин, который Анна хотела устроить, не состоится, сегодняшний ее любовник так и не встретится со вчерашним. Но Ив все больше проникается дружеской симпатией к Гюгу, и даже смерть не помеха этой дружбе. Он перечитал все книги Гюга, стараясь узнать человека, которого любила Анна, и чувствует в его фразах некий сумрачный взгляд на жизнь. Особенно одна, заключительная фраза из “Определения” так и пронзила его: “Лучший день моей жизни, возможно, уже позади”. До встречи с Анной он и сам думал именно так: что лучший день его жизни уже позади. И он точно знает, что женщиной, из‐за которой Гюг разрезал пополам матрас, была Анна. Она как раз такая женщина, из‐за которой можно не пожалеть кровати.

Анна всегда хранила особое, более чем теплое отношение к Гюгу и однажды сказала ему: – Знай, Гюг, если что, ты всегда можешь пожить несколько дней у нас с мужем. Нас это не стеснит, в квартире есть гостевая комната.

После того разговора прошло два года, и как‐то вечером Гюг явился с чемоданом и позвонил им в дверь. Он поссорился со своей подругой и оказался на улице. Анна была в Нормандии, открыл ему Стан, который не знал, что сказать стоявшему на лестнице незнакомцу – Анна ничего не говорила ему ни о каком приглашении, а за это время успел родиться Карл, и гостевая комната превратилась в детскую. Стан впустил Гюга и позвонил Анне. А она по телефону объяснила бывшему возлюбленному, что ситуация изменилась. Гюг не обиделся и пошел ночевать в гостиницу, хотя Стан предлагал поставить ему раскладушку в своем кабинете.

Когда она рассказывала эту историю Иву, в ее голосе слышалась печаль. Она жалела, что отдалилась от Гюга: “а могли бы тогда узнать друг друга по‐новому, стать настоящими друзьями”. Но сказала она вот что: – Досадно. Если бы Гюг тогда остался ночевать у нас, между нами, глядишь, сложились бы другие отношения.

Ив рассмеялся – это прозвучало двусмысленно. Он знал, что Анна обычно называла секс “отношениями”.

Анна никогда не вела счет своим визитам к Ле Галю, зато считал он, и в этот раз вверху страницы стоит цифра 1000. Это много. “Ты могла бы на эти деньги купить себе маленький «порше» с разными опциями”, – подсчитал Ив. Не совсем так: Тома купил на них загородный домик в Италии, недалеко от Специи.

Анна знает, о чем хочет рассказать, – о Симоне с его поврежденным глазом. Ее пугает перспектива того, что брат ослепнет. Она говорит о жене Симона и об их детях. А потом признается, что ей страшно представить себе, как ей будет тяжело, если она перестанет чувствовать на себе взгляд любимого брата, станет незримой для него, если зеркало, которое ей так дорого, разобьется. И это так эгоистично, это такой нарциссизм, что ей ужасно стыдно за себя.

Еще ей надо рассказать о вчерашней оговорке. Она гуляла с Карлом и Леа, и с ними был Ив, они собирались все вместе пообедать в кафе, первый раз. При детях Ив всегда для нее не любовник, а “друг”. Она все никак не решится определить, какое место он занимает в ее жизни. А может, не решится никогда, подумывает Ив. Она тщательно избегает любого нежного прикосновения или слова. Карл бежал впереди, перепрыгивая с плитки на плитку, а Леа втиснулась между Анной и Ивом, взяла обоих за руки и висла, как на качелях, визжа от радости. Она с самого начала тянулась к Иву, и эта тяга каждый раз коробила Анну: как будто дочь показывала, что готова принять пока еще тайный, еще не решенный союз, готова пустить в семейный круг любовника матери. Вдруг Леа отстала и задержалась перед витриной с игрушками, и Анна сердито крикнула ей: – Мы опаздываем, все хотят есть. Давай скорее, Нора!

Нора? Анна смутилась и поправилась: – Скорее, Леа!

Надо же – Нора! Она назвала дочь именем своей младшей сестры, словно вернулась в детство, в те времена, когда она гуляла с мамой, папой, сестрой и братьями. Леа, не обратив внимания, прибавила шаг.

Анна весь вечер думала про эту оговорку. И кажется, нашла ей объяснение, которым поделилась с Ивом, а теперь излагает Ле Галю: – Когда рядом Ив, я перестаю быть матерью. – Но… вы же это сказали не Иву. – Нет. – Вы это сказали Леа? – Да. – Значит, объяснение может быть и таким: вы перестаете быть женщиной, когда рядом Леа и Карл. Запрещаете себе.

Анна молчит. Ле Галь увидел эту сцену с другого ракурса, перевернул смысл оговорки. И похоже, попал в точку.

– Может быть, я хочу их защитить.

– Или защититься самой.

Ле Галь очень редко перечит пациентам. Делает это только в том случае, если нащупывает другую подходящую и столь же многообещающую ассоциацию. Он старается исключить из своего лексикона слово “потому что”. Не его дело определять, где причина, где следствие. Он только констатирует. И часто просто подчеркивает сказанное пациентом. Когда однажды Анна обронила:

– Если я уйду к Иву, у меня будет жизнь, о какой я мечтаю…

Тома повторил:

– Да. Жизнь, о какой вы мечтаете. Мечтаете.

“Стан сделал меня матерью, а Ив – женщиной”, – это тоже ее собственные слова.

Ле Галь называет такой прием формулированием, способом вместить жизнь в афоризм, зафиксировать в одной фразе. Это имеет свой смысл. И Анна очень любит “находить слова”. Но разве найти слова значит понять? Животным слова не нужны. Тома Ле Галь порой сомневается в философии речи, но разве сомневаться в философии, пусть бы и философии речи, не значит заниматься философией?

Спонсорство улучшает имидж компании и заодно снижает налоги. Из обоих этих соображений владелец одного крупного предприятия по очистке воды отреставрировал особняк Эсбер в квартале Марэ и превратил в культурное пространство. На его средства тут устраиваются концерты, встречи и выставки. В тот вечер в аудитории особняка проходят совместные чтения трех писателей на политкорректную тему “Чужой”. Все три их оригинальных текста изданы ограниченным тиражом с нумерованными экземплярами в формате ин-октаво на бумаге верже в “Записках Эсбера”.

Стан опоздал, у него был срочный пациент с кератитом. Он давно уже не бывал на чтениях. Но сегодня дети ночуют у родителей Анны, сама она на семинаре по психоанализу на улице Верней, так что он уступил любопытству. Он оставил свой велосипед около Музея Пикассо и добежал до места бегом. Белокурая девушка в очках, сидящая за маленьким столиком у входа, отвечала ему шепотом: – Да, месье, уже началось. Да, еще есть несколько свободных мест. Нет, Ив Жанвье еще не читал, он выступает последним. Чтобы не шуметь, можете войти через верхнюю дверь.

Из зала слышны аплодисменты, Стан толкает дверь и садится на первое же свободное место в задних рядах. Человек на сцене – это и есть Ив – начинает читать:

Ив прерывается, делает глоток воды.

Стан, выйдя на улицу Тюренн, проходит, не заметив, мимо машины Анны и останавливает такси.

Ив, бросив взгляд на Анну, продолжил читать:

– 65. Мне осталось еще тринадцать номеров, чтобы вчуже поговорить о тебе. 66. Я вовсе не хочу, чтобы ты оставалась чужой. 67. Мне кажется, совсем чужой ты и не была мне никогда. 68. Но все‐таки мне бы хотелось ощущать в тебе что‐то, что противится полному сближению, упорно остается чужим. 69. Что‐то, благодаря чему я явственно осязал бы эту непостижимую и неукротимую чуждость, ее горячий ток. 70. Что‐то равноценное привкусу чужого языка в своем родном. 71. Некий “нюанс” – вот французское слово, ставшее неотчуждаемо органичным почти во всех языках мира. 72. Эта чуждость нет-нет промелькнет в твоей походке и жестах. 73. Чуждость в округлости груди и плеч. 74. Чуждость в голосе по телефону. 75. Чуждость в запахе, чуть травянистом, твоего тела. 76. В тонких извивах твоей мысли, чуждых привычному мне прямому пути, но приводящих к большей ясности и яркости. 77. Или вернее было бы сказать не чуждость, а отчужденность? 78. Уменье сохранить в себе толику отчужденности – вот главное.

Чтение завершено. К концу Ив искусно понижает голос, замедляет ритм. Он кланяется под аплодисменты, зажигается свет, директор заведения произносит несколько прощальных слов. Публика встает, идет к выходу, а Анна через весь зал устремляется к Иву, улыбается и берет его за руку. – Моя чужеземка, – говорит он.

Стан, заплатив водителю, выходит на улице Эразма. И только тут вспоминает про велосипед, забытый у Музея Пикассо.

Домой Анна вернулась поздно. Она только что рассталась с Ивом и боится, что ее выдаст его запах. Между тем Ив специально купил такой же гель для душа, каким привыкла мыться Анна, чтобы знакомый аромат обманул бдительность Стана. И хотя идея была ее, ей казалось, что в этой уловке есть что‐то двусмысленное, подлое. Стоя под душем, она намылилась очень усердно.

Стан сидит за компьютером.

– Ты еще не спишь? – удивляется Анна.

– Нет, я читал Archives of Ophthalmology. Искал, что можно сделать с пятном Фукса. Ждал тебя.

– И зря. Мы с Сарой, из нашего семинара, решили сходить в ресторан.

Стан молчит. Напрасно Анна лжет. Он и так ни о чем не стал бы ее спрашивать. Чтобы не встретиться глазами с женой, он неотрывно смотрит на экран.

Анна нежно ерошит ему волосы. Она до сих пор помнит, как ей представили Стана, десять лет назад. Их общий друг сказал в шутку:

– Месье Станислав Люблинер, ищущий жену, вот познакомьтесь: мадам Анна Штейн, она ищет мужа.

Анна засмеялась и что‐то возразила, но когда Стан посмотрел на нее, сильно и ласково сжал ее руку, все время глядя ей в глаза, она сразу подумала: да, этот человек может стать моим мужем, отцом моих детей. В тот день ей показалось, что перед ней словно распахнулась дверь в будущее.

Cтан оказался той переправой, тем бродом, который помог ей выбраться из семейного кокона, и ее мать, которая недолюбливает Стана, инстинктивно это знает. Зять для нее, прежде всего, соперник, ведь это за него ухватилась ее дочь, чтобы отделиться от матери. И вот сегодня вечером почти сорокалетняя Анна снова очутилась посреди брода.

Она машинально разувается, вешает в шкаф верхнюю одежду. И удивляется, до чего легко окунулась в мирный семейный уют дома на улице Эразма сразу после того, как умирала от блаженства в объятиях Ива. Тут она в состоянии равновесия, да, именно равновесия, это подходящее слово. – С тобой, – сказала она однажды Иву, – я двигаюсь, иду вперед, но теряю равновесие, постоянно чувствую неустойчивость.

А Ив, подхватив образ, отвечал: – Это нормально. Когда ты шагаешь, не может быть устойчивости в каждый отдельный миг. Если хочешь устойчивости, не трогайся с места. – А с мужем, – продолжила Анна, – я словно путешествую в каюте первого класса. Мне все это твердят.

Ив ясно представил себе Анну на трансатлантическом лайнере, в окружении семейства, как она безмятежно глядит на тонущий в туманной дымке берег, не утруждая себя мыслью о том, что когда‐нибудь это плавание закончится. Правда ли может быть такая жизнь, похожая на тиковую палубу роскошного лайнера. Его же Анна сравнила с двухмачтовой яхтой, радушно приглашающей ее в бурный круиз под парусами. Сравнение показалось ему немножко обидным, но в общем верным.

– Не уверена, – закончила Анна, – что променять пароход на парусник – очень хорошая идея.

Стан смотрит, как Анна снует по дому. Он бы охотно сжал жену в объятиях, но знает, что получит ответную ласку, и боится сорваться на нее из‐за такого двуличия.

– Пойду приму душ, милый, – говорит Анна. – Я вся вспотела за день, это ужасно противно.

– Но пахнешь ты хорошо, – говорит Стан, не поднимая глаз.

Анна не отвечает. Надо поскорее принять душ, чтобы оправдать этот стойкий запах мыла.

Стан постарел. Его пронзает эта мысль. Утром он вдруг не узнал себя в зеркале. Или это случилось, когда Анна ушла и за ней закрылась дверь. Тогда он первый раз подумал, что однажды она может не вернуться. Он еще долго смотрел на нее в окно, потом надел пальто, вышел из дому и направился к Ботаническому саду. Войдя в Большую оранжерею и сев на ближайшую каменную скамью, он приложил ладонь к коре большого фикуса, словно к морщинистой руке старого друга, но кора оставалась безучастно холодной, шершавой и влажной и только повторяла на свой древесный манер: “Ты постарел”.

Анна ему солгала. И думала, что ловко выкрутилась. Но глаза ее, никогда не лгавшей, предательски светились, такими Стан их никогда не видел. Что‐то в ее взгляде служило немым признанием, которое Стан должен был понять, чтобы она могла уйти со спокойной совестью. Стан и пальцем не пошевелил, чтобы ее удержать, только слушал, как замирают на лестнице ее шаги. Какое‐то темное пятно образовалось между ними, все стало не таким, как прежде, и Стан подумал, что в следующий раз Анна сумеет солгать не моргнув глазом, солгать по‐настоящему, так что он ничего не узнает.

Стан смотрит, как капля за каплей стекает вода по резным листьям филодендронов. Раньше, еще до рождения Карла и Леа, Анна приходила в больницу Сальпетриер встречать его после ночного дежурства. Она приносила с собой слойку с яблоками, круассаны и термос кофе, и они завтракали на этой самой скамье в Большой оранжерее. Рядом два года подряд ремонтировали какое‐то здание, так что звук дрелей и пил навсегда связался в его памяти с этой скамейкой, запахом яблочной начинки и миндальным вкусом поцелуев Анны.

Сейчас на улице Бюффон идет стройка, ветер доносит скрежет подъемных кранов. Cтану нравятся эти гигантские железные палочники, они доказывают, что жизнь продолжается, город вечно обновляется, мир меняется. Через открытое окно снаружи врывается ветер, холодный, как в начале зимы, и шевелит волосы Стана. Анна, должно быть, уже добралась до своей больницы и быстрыми шагами идет по скрипучему гравию. Стан так любит эту ее стремительную походку, напоминающую крупных водяных птиц. Стан слушает журчание воды, птичий щебет, смотрит на китайских карпов в пруду и неподвижных черепах. Я люблю тебя, Анна, думает Стан, я скажу тебе это сегодня вечером, а ты будешь слушать и закроешь глаза. Я так хочу, чтобы ты закрыла глаза.

На церковной паперти Ив размахивает перед старшей сестрой последней страницей “Монд”. Лиз в глубоком трауре: черный костюм, шляпа с черной вуалеткой, черное пальто. У нее покраснели глаза, она то и дело шумно сморкается. Ив говорит сквозь зубы приглушенным голосом:

– На кой черт тут приляпана эта цитата из Виньи? “Помянем их в тот час, когда сгустится тьма”.

– Это строчка из “Судеб”, – сухо отвечает Лиз. – А что бы ты хотел – цитату из Депрожа или из Пьера Дака?[11]

Ив машет рукой и снова трясет газетой:

– А “прекрасная супружеская пара” – это что? Ты это о наших родителях говоришь?

– Вот именно, я говорю о наших родителях, – шипит Лиз и брызжет слюной под вуалеткой.

– Что я об этом думаю, тебе известно, Лиз.

– О да. Известно. Отлично известно.

Лиз желает, чтобы брат замолчал, но предчувствует, что он не угомонится, пока не выскажет все, и отходит подальше от гроба, который вплывает в церковь на плечах четырех мужчин в черном, – она как будто боится, как бы мертвый отец не услышал Ива. А тот не отступает, идет за ней следом. – Кому ты рассказываешь – “прекрасная пара”? Играешь в Диснейленд? Мать не любила отца, ни в грош его не ставила, открыто, при нас, называла болваном, издевалась над ним всю свою гребаную жизнь, а когда умерла, отец ее оплакивал. – Это наша мать, ты не имеешь права… – Имею. Дурные люди тоже рожают детей. – Да говори, что хочешь. Мне плевать, понимаешь, плевать! – Вот я и говорю, что хочу. – Хотя бы не ори так громко… при детях.

Лиз умолкает. Красивую брюнетку, которая сопровождает брата, она упорно не видит.

Анна все понимает, отходит в сторону и смешивается с кучкой родни, где она никого не знает и никто не хочет знать ее. Ни один троюродный кузен не подошел поздороваться с ней, никому не интересно, кто она такая. Семейство держится на расстоянии от подруги сына – плохого сына, который так рано ушел из дома и больше не вернулся.

Она все сделала не так. Ей казалось, что в этот скорбный момент будет уместно показаться рядом с Ивом, чтобы все увидели, какая она красивая, и позавидовали ему. Но эта враждебная отчужденность заставляет ее чувствовать себя слишком нарядной, слишком накрашенной, хоть сквозь землю провались. Разгоряченный Ив ее оставил. Его гнев показывает, что семья, от которой он давно отрекся, все же существует и она, Анна, к ней не принадлежит.

Начинает накрапывать дождь. На востоке над черными сланцевыми крышами Азеле вспыхивает радуга. Будь тут Давид, ее набожный брат, он произнес бы благословение Зохер ха’брит[12] в память об обещании Всевышнего не насылать больше потоп на людей. И напомнил бы, что сам рабби Шимон Бар Йохай, да будет он благословен, запретил смотреть, как появляется кешет, радуга, символ нового союза между Богом и людьми, и собственноручно записал это на полях книги “Зохар”. Но Анна давно не верит в Бога, и ее не волнует, есть ли в Торе – и в каком именно месте – запрет кататься на водных лыжах или кошерный ли клей на почтовых марках. Когда еврей теряет веру, о нем говорят, что он “ушел в вопросы”, потому что мир – это сплошное вопрошание. Анна смотрит на радугу, не боясь оскорбить небо и ангелов.

Она входит в готическую церковь, каблуки ее слишком звонко цокают по каменным плитам, она разглядывает самые что ни на есть католические статуи святых, цветные витражи, рассказывающие о страстях Господних, бюст Пресвятой Девы, которая держит на руках младенца Иисуса и ласкает его материнским взглядом; смотрит на огромное гипсовое под мрамор распятие в нефе – Iesus Nazarenus Rex Iudæorum. Перед алтарем стоит накрытый черным бархатом гроб, на нем букеты лилий и венки из роз, вокруг расставлены канделябры с белыми свечами. Ив тоже не верит в Бога, но в другого. От едкого запаха ладана и сладковатого цветочного аромата у Анны кружится голова, она садится на скамью в конце нефа, ее бьет озноб, ей страшно холодно.

Анне не по себе. Не надо было ей приходить. Она тут чужая. Над этим усопшим отцом никто не прочитает кадиш: Йитгадаль ве-йиткадеш Шмей раба. Бе-алма ди-вера хирутей, никто на разорвет на себе одежду над телом покойного, никто не положит на могилу камень, никто не зажжет свечу в его комнате. Нет, Анна тут чужая и не хочет быть своей и никогда не сможет. Не хочет она и подойти опять к Иву, укрыться в его объятиях. Все вдруг кажется очень непростым, почти невозможным. Они такие разные с Ивом: он гой, она еврейка.

Анна едва не плачет. Ей хотелось бы встать и выйти из церкви. И тут горячая рука Ива сжимает ее руку, подносит к губам. Она прижимается к нему, ее переполняет боль, рвется наружу, и она плачет у него на груди, трясется от рыданий, хочет перестать, но не может, не может.

Тома не ждал, что будет хоть как‐то горевать. Он был уверен, что давно готов к смерти отца и заранее свыкся с ней, так что прекрасно представлял его себе уже покойным. Однако его не отпускает боль, смешанная с угрызениями совести и застарелой обидой. Он не любил этого отца-невидимку, равнодушного к сыну, звал его только по имени – Пьер и, кажется, мог по пальцам пересчитать, сколько раз они виделись. В юности Тома даже хотел сменить фамилию и именоваться по матери Дереном. Но потом гнев потерял остроту, перестал его мучить. И наконец наступил день, когда он подумал, что обида совсем прошла.

Однако же, когда двадцать лет назад “Пьер” сказал сыну по телефону: “Я знаю, что ты страдаешь и злишься на меня”, – тогда еще совсем молодой психолог невольно фыркнул, да так громко, что отец не мог не услышать, а сам он понял, что вопрос далеко не закрыт, и потому добавил: “Прости, Пьер. Наверно ты прав, я злился на тебя и до сих пор злюсь”.

И по дороге в Ла-Рош-сюр-Йон, сидя за рулем, Тома понимает, что едет на встречу с отцом. Если правы стоики и нет никаких человеческих отношений – дружбы, нежности, любви, – а все, наоборот, телесно; если верно, что любое чувство зарождается и укореняется в нашем теле, значит, эта поездка, пусть он и сильно с ней запоздал, весьма полезна. Тома едет, чтобы обрести мир с собой.

Луиза решила ехать с ним и отменила все дела.

– Спасибо, Луиза, что ты рядом.

Луиза, не говоря ни слова, ласково прислоняет голову к его плечу, он вдыхает аромат ее духов. Она закрывает глаза, обнимает его за шею. На ней строгий черный костюм, она смотрит на карту – изображает штурмана.

– Надо ехать по дороге номер 30, – шепчет она, – потом свернуть по первому указателю на Ла-Рош-сюр-Йон – Нуармутье.

“Через один километр сверните налево”, – произносит молчавший целых пять минут навигатор.

– Я так и сказала, – вздыхает Луиза. – Ты не можешь заставить его говорить на итальянском или на испанском? Хотя бы попрактиковаться в языке.

– Можно. И можно, если хочешь, поставить мужской голос.

“Через пятьсот метров сверните на шоссе D347”.

– Вот бы изобрели навигатор по жизни, – смеется Луиза и произносит механическим, без выражения, слегка гнусавым голосом: – Через неделю заведите любовника. Через день заведите любовника. Сверните налево, к Тома Ле Галю. Через месяц уходите от мужа. Через неделю уходите от мужа.

– Уходите от мужа сейчас, – шутит Тома.

“Теперь сверните налево”, – говорит навигатор.

– Вот видишь! – говорит Луиза. – Когда ты последний раз видел отца?

Она откладывает карту.

– Восемь месяцев назад, когда ему исполнилось восемьдесят лет. До того я не встречался с ним лет этак пятнадцать. Но тут захотел, чтобы мои дочки хотя бы раз пообщались с “настоящим” дедом. Чтобы он не остался для них каким‐то предком-призраком, не превратился в семейную тайну. Сами они не хотели, мне пришлось долго и упорно объяснять, настаивать на своем. В конце концов, чтобы убедить их, я сказал, что если дед умрет завтра, а они так его и не увидят, то потом будут всю жизнь жалеть.

“Через один километр, на площади с круговым движением второй поворот направо”.

– Заткнись ты! В общем, девочки согласились. Праздновали в банкетном зале большого ресторана у Порт-Майо, в какой я бы никогда не пошел по своей воле. Было довольно весело, хотя я чувствовал себя слегка неловко. Алисе и Эстер дед понравился, а еще больше – двоюродные брат с сестрой.

– Дети твоей сестры?

– Единокровной. Орель и Жюст.

– Жюст?

– Да, такое странное имечко. Я бы хотел, чтобы дочери приехали на похороны, но вызывать их из Глазго слишком сложно.

Луиза показывает пальцем на указатель “Ла-Рош-сюр-Йон, 15 км”.

Тома кивает.

– Я забронировал номер в приятной гостинице в Ла-Рошели, в старом городе, с видом на море. Поедем туда сразу после похорон. Хорошо?

– Отлично. У меня есть отмазка. Я сказала, что мне надо навестить одну клиентку, которая отбывает большой срок в Сен-Мартен‐де-Ре, проверить условия содержания. И это почти правда. – Как тебя представить? Луиза Блюм? Просто Луиза? Или “моя спутница”? – Луиза, по‐моему, лучше всего. Спутница тоже пойдет, я же приехала с тобой. К тому же я в черном, как положено. – Это платье тебе очень идет. – Это костюм, темнота!

“Второй поворот направо, на шоссе 347”, – велит навигатор. – Вот смотри… – Луиза вздергивает юбку. На голой ляжке показывается красное кружево с серыми узорами. – Я надела самое сексуальное белье. Купила его, честно говоря, специально для… для такого случая. – Чудесно, милая. Я скажу это отцу, как только увижу его в гробу.

Тома скользит пальцами по ее коленям, по бедрам, пробирается выше, ноги Луизы чуть раздвигаются, пропуская его руку. Тома замирает, машина замедляет ход. – Хорошо, что я взял автомат.

“Сверните направо”, – напутствует навигатор.

Тома следует его указаниям более или менее точно. Его рука проскользнула под шелк, касается податливого лобка. – Люблю тебя, – шепчет Луиза.

Пальцы сбиваются с курса, Тома тоже.

“Развернитесь при первой возможности”, – безучастно советует навигатор.

Уже ноябрь, но осень на юге Европы запаздывает. Французский институт во Флоренции пригласил Ива на презентацию его первой переведенной на итальянский книги. Он взял с собой Анну на все выходные. У них светлый номер с балконом, выходящим на Арно. Глядя с балкона на реку, Анна вдруг оборачивается:

– Пожалуйста, давай съездим в Ареццо. Мне так хочется увидеть одну фреску Пьеро делла Франческо. На ней беременная Мария, невозмутимо-торжественная, стоит во весь рост, по‐византийски. Одна рука лежит на животе, другая – на бедре. Потрясающие краски, тонкие очертания. Она появляется в фильме Тарковского “Ностальгия”. Помнишь, поэт и молодая белокурая переводчица едут в старом “фольксвагене”. Хлещет дождь, темное небо, извилистая дорога, и на вершине холма, среди кипарисов, стоит часовня.

Фильм Ив, кажется, видел, но эпизода такого не припоминает.

– Когда они подъезжают, там идет служба – какой‐то праздник, связанный со Святой Девой, – продолжает Анна. – Девушка входит, а поэт остается в дверях. Романская церковь с дырявой крышей, сквозь которую видно грозовое небо. Струи воды попадают на каменные плиты, но фреска укрыта от дождя в нише, сотни свечей освещают ее. Ну, помнишь?

Ив пытается вспомнить. Ареццо – это на юго-востоке Тосканы, рядом с Умбрией, довольно далеко, и он берет машину напрокат.

Анна купила путеводитель по Тоскане и ищет в нем эту церковь и эту фреску. Безуспешно.

Ив тоже занялся поисками. И через час все выясняет. – У меня плохие новости, Анна. – Церковь закрыта? – Нет, не в этом дело. Твоя церковь с дырявой крышей не в Ареццо и не рядом. – Что? – Да-да. Это цистерцианский монастырь Сан-Гальгано под Сиеной. Он такой романтичный, что его снимали в нескольких фильмах, например в “Английском пациенте”. – А это далеко отсюда? – На юго-востоке от Сиены, в полутора часах езды. Но главное, фреску из фильма Тарковского ты там не увидишь. – Почему? – Потому что беременная Мария, которую он снимал, это “Мадонна дель Парто”. Ее можно увидеть в Музее Монтерки недалеко от Ареццо. Но Тарковский в “Ностальгии” снимал не оригинал, а лучше сохранившуюся копию этой фрески, которая находится еще в другом месте, в романской церкви в Сан-Пьетро, в Тоскане. – Понятно. Все ненастоящее. – Просто Тарковский совместил в этой сцене разные вещи. Это же кино.

Немного помолчав, Анна говорит грустным голосом:

– Со мной все точно так же, как в этой истории.

Того, о чем я мечтаю, нет на свете. Настоящее кино.

Жюдит так испугалась, что даже не плачет. Луиза успокаивает дочку, но та оцепенела и дрожит всем телом. Кукольную коляску зацепило колесами пикапа, заскрежетали тормоза, но сама Жюдит цела. Пикап остановился в нескольких шагах, смятая коляска застряла под кузовом, кукла отлетела на дорогу. Чернокожий водитель, дюжий парень, выскочил из кабины, присел возле Жюдит, взволнованно повторяет: “Ты цела? Ты цела?” – и дрожит еще сильнее, чем она.

В это декабрьское воскресенье Луиза первый раз идет гулять с детьми вместе с Тома, до тех пор они еще не встречались. Мод выяснила, что, если повторять много раз “Тома-Тома-Тома…”, получается “томато-томато…”. Жюдит заметила, что у маминого друга полно седых волос, гораздо больше, чем у папы, и, хихикая, шепнула о своем открытии сестре на ушко, чтобы мама не услышала. – Что за секреты, Жюдит? – сказала Луиза.

Жюдит засмеялась, побежала вперед и посреди дороги обернулась к старшей сестре. Первым опасность увидел Тома. Схватил девочку за руку и дернул назад. Теперь он извиняется за то, что так сильно сжал ее руку и сделал ей больно. Останется синяк. “Нет”, – говорит Жюдит. Водитель вытащил коляску – она совсем раздавлена, не починить.

– Как тебя, милая, зовут? Я куплю тебе новую.

Тома отговаривает его и провожает до пикапа.

Они собрались в Ботанический сад, в Галерею эволюции, но Луиза совершенно обессилела и хочет только посидеть в кафе и выпить кофе. Тома спросил, что хотят девочки. Шоколад. Отличная мысль. Четыре шоколада.

– Тома спас тебе жизнь, – говорит Мод сестре и, впечатлившись тем, что сказала, повторяет: – Тома спас тебе жизнь.

– Что это значит, мама, спасти жизнь? – спрашивает Жюдит.

Луиза не отвечает. Она судорожно прижимает к себе дочь, того гляди задушит. Поднимает глаза на Тома, но тут же опускает веки, на ресницах блестит слезинка.

Тома медленно пьет свой шоколад. Жюдит и Мод помешивают в чашках ложечками. Страх на время забыт, но медленно пробирается в мозг Луизы. Тома мог бы прочесть теснящиеся в нем мысли. А что, если бы Жюдит погибла? Наверно, она бы его бросила. Скорбь убивает всякое желание, никакая любовь не устоит против чувства вины. Если бы она с кем‐то и могла разделить свою боль, то только с отцом Жюдит и только с ним могла бы попробовать преодолеть ее.

– Спасибо, – выговаривает она наконец.

Тома кивает. Эти несколько минут – настоящая развилка судьбы. Именно это слово употребила

Анна. “Я не уверена, – сказала она на последнем сеансе, – что Ив – моя судьба”. В ее устах слово “судьба” имеет двойной смысл: то ли свободный выбор, то ли злой рок.

Но Тома не верит в рок. Нашу жизнь формирует, убежден он, сила слова и действия. Смысл психоанализа он видит именно в том, чтобы придать пациенту силу стать творцом собственной жизни. Ему хочется думать, что, если бы сейчас несчастный случай все же произошел, он, Тома, несмотря ни на что, сумел повести себя правильно, войти в число тех, кто стал бы опорой Луизе.

В юности он много рассуждал о том, насколько гибкой может быть судьба и Истеричка История, как говорил Перек. Новоиспеченный марксист спорил с начинающими гегельянцами. Умри Гитлер в результате какой‐нибудь катастрофы в 1931 году, смог бы мир избежать войны и Холокоста, или сила инерции все равно увлекла бы его на эту траекторию? Возможен ли был бы сталинизм, будь вместо Сталина кто‐то другой? Кто мог бы заменить Троцкого?

Напрашиваются другие вопросы. Каково его место в судьбе Луизы? Возможно, именно в этот момент жизни у этой женщины должен был появиться любовник? Мог ли им стать другой мужчина? Тома не знает ответов. Он сомневается в существовании какой‐то неведомой программы.

Не бывает так, чтобы чей‐то разрыв был предопределен заранее, еще до того, как состоялась встреча. Случайного, нечаянного в мире больше, чем неизбежного. Разумеется, в экосистемах существа, расположенные в одной нише, соответствуют ей одинаковым образом; к примеру, все морские хищники похожи друг на друга: акулы среди рыб, косатки среди млекопитающих, плезиозавры среди динозавров. Но человек – не природа, история – не эволюция, и Тома перестал искать материалистический ответ на вопрос, который таковым быть не может. Он никогда не узнает, заменим ли (ersetzbar [14]) Гитлер или он сам. Жизнь, скажем так, никогда не подает одни и те же блюда дважды.

Жюдит и Мод допили шоколад и хотят домой. Луиза тоже. На тысячи бабочек и белого кита они посмотрят в другой раз. Луиза открывает дверь подъезда, девочки бегом взбегают по лестнице.

– Если бы Жюдит… – Луиза глядит на Тома. – Знаешь, я бы… всё. Я не смогла бы дальше… Моя жизнь бы остановилась.

– Нет, – отвечает он. – Нет. Она бы не остановилась, и это самое страшное.

Неполный список покупок Анны

(с 8 сентября по 21 декабря 2007 г.)

Платье шелковое, размер 36, с молнией сбоку и юбкой в сборку, серебристо-бежевого цвета. 129 евро.

Туфли коричневые, размер 39, из натуральной кожи с тиснением под крокодиловую, на низком каблуке. 79 евро.

Туника хлопковая, расклешенная, с V-образным вырезом и вышивкой по горловине и под грудью, размер 1, в бежевых и изумрудных тонах. 49 евро.

Платье из хлопка черное, с принтом “навахо”, размер S, с короткими рукавами на пуговицах, расклешенное. 99 евро.

Блузка хлопковая, размер 38, опаловой расцветки, приталенная, с отложным воротником, со скидкой. 55 евро.

Джинсы прямые с низкой талией, W27, L34, синие с потертостями, с пятью косыми карманами, включая кармашек для мелочей, и кожаными шлевками. 89 евро.

Балетки замшевые, темно-серые, размер 39, с синими шелковыми тюльпанчиками на ремешках. 69 евро.

Два бюстгальтера пуш-ап, шелк с полиамидом, размер 9 °C, мышино-серый и карминно-красный, c белой кружевной отделкой, на косточках, с застежкой на крючках и регулируемыми бретельками. 34 евро.

Две пары трусов брифов из вышитого тюля, шелк с полиамидом, размер 38, мышино-серые и карминно-красные, с вышивкой по талии. 28 евро.

Тренч черный с бутылочным отливом, размер М, с поясом, широкими лацканами из черной кожи, на двух внутренних пуговицах. 249 евро.

Черные кожаные сандалии с бижу-кольцом на большом пальце и ремешками, завязывающимися на щиколотке, каблук 5 см, размер 39. 55 евро.

Купальник цельный, размер 38, арбузно-красный, с глубоким V-образным вырезом и шнуровкой на груди. 49 евро.

Футболка черная из хлопка, с V-образным вырезом и вышивкой по горловине, с принтом Rock n’Roll Animal. 15 евро.

Трусы из вышитого тюля, две пары (черные и серо-бежевые), размер 36, с вышивкой на талии, полиамид 66 %, полиэстер 25 %, эластан 9 %. 38 евро.

Два бюстгальтера (черный и серо-бежевый), размер 9 °C, полиамид 60 %, полиэстер 35 %, эластан 5 %, с вышивкой. 48 евро.

Сапоги-чулки высокие, тонкой кожи, темно-серые, с закругленным узким мыском, без застежки, размер 38. 219 евро.

Куртка из хлопка шоколадного цвета, размер 36, на одной пуговице, с длинными рукавами, прорезными карманами и темно-синими кожаными погончиками. 99 евро.

Мокасины красные, кожа и замша, с белой строчкой спереди, без каблуков, размер 38. 39 евро.

Юбка джинсовая, серо-белая, 100 % хлопок, размер 1, застежка спереди на пуговицу и молнию, два накладных кармана по бокам с отворотами на пуговице, небольшие разрезы спереди и сзади. 59 евро.

Платье короткое из синего хлопка, размер 36, с глубоким вырезом и темно-синим тюлевым воланом. 119 евро.

Уже темно. Анна никак не уйдет. Она склонила голову на плечо Иву и задумчиво говорит: – Мой милый гой. Иву известно, что “милым” она называет своего мужа. Под иронией кроется нежность.

– Знаешь что?

Это ее “знаешь что?” заставляет его улыбнуться. Вопросы Анны часто с него начинаются. И каждый раз он послушно отвечает:

– Нет, Анна, не знаю. Скажи.

– Я тебе нравлюсь, помимо всего прочего, еще и потому, что я еврейка.

И прежде чем он успевает возразить, что это ерунда, она продолжает:

– Ты сам хотел бы быть евреем.

Это уже утверждение.

– Хочешь сказать, я жалею, что я не еврей? – удивляется Ив.

– Вот именно. Жалеешь. И на этом чувстве строится твоя личность.

Ив молчит, а она развивает свою мысль:

– Еврейство – это идентичность. Будь у тебя выбор, ты выбрал бы эту.

Анна и впрямь уверена, что все люди и уж точно все писатели хотели бы быть евреями. Евреи – народ знаний, народ книги, носитель памяти. Еврей, рассуждает она, работает, чтобы все передать своим детям, оставить что‐то после себя в мире. Ну, правда, протестанты иногда тоже (она готова сделать снисхождение). А Ив припоминает, что сказала ее сестра Нора, когда Анна дала ей почитать книги своего друга Гюга Леже. Нора пришла в такой восторг, что, не сдержавшись, спросила: – Ты уверена, что он не еврей?

И только когда Анна сделала большие глаза, Нора покраснела, смутившись то ли своего спонтанного расизма, то ли того, что выдала свои предрассудки. Ив, пораженный и даже задетый, тогда покачал головой.

Он готов был дать ей отпор: – Нет, Нора, Гюг Леже не был евреем. Чтобы написать хорошую книгу, необязательно быть евреем. И недостаточно им быть. Назвать тебе дрянных писателей евреев?

Он пощадил тогда Нору, ограничившись ироничным, но вполне доброжелательным взглядом.

Однако Анна никогда не говорит ничего просто так. Иву и правда впору записаться в евреи. Он не филосемит (такая разновидность антисемитизма с обратным знаком), но еврейство ему интересно. Он много знает об иудаизме, о еврейских обрядах и праздниках, слушает клезмерскую музыку. Он понимает идиш, поскольку знает немецкий, но ведь на нем никто уже не говорит. На Рош-ха-Шана он написал Анне: A gut yor! Она же, даром что ее отец родился в Ганновере, не знала, что это новогоднее поздравление. И левым активистом, троцкистом Ив стал лишь потому, что органически не выносил фашизм, ненавидел палачей, учинивших Холокост, о котором у него была собрана внушительная библиотека. Верно и то, что у него много друзей евреев, что он обожает еврейские анекдоты, самый его любимый – про альтернативу[15]. И наконец, не поспоришь, он влюблялся в евреек гораздо чаще, чем это статистически оправданно. – Ладно, я понимаю, что тебе никогда не стать Jewish Writer of the Year[16], – сказал ему как‐то раз один приятель (еврей), – но почему бы не попытаться выдвинуться на премию за “Лучший гойский роман”?

Так что же, жалеет Ив, что он не еврей? Ответишь нет – Анна истолкует это так, будто он отрекается. Ив думает, как надо ответить на вопрос, которым никогда не задавался. В его жилах, скорее всего, течет какой‐то трудноопределимый коктейль из крови галлов, викингов и готов, но его никогда не волновало это отсутствие официально утвержденной этнической принадлежности, и ему никогда не хотелось назваться кем‐то другим. Если он и построил на чем‐то свою личность, так это на отказе от какой бы то ни было принадлежности, отказе от семьи. Родной язык иногда кажется ему чужим, и это даже хорошо. Он хочет быть предельно точным, отвечая Анне. Каждый раз, когда заходит речь о евреях или, хуже того, о Палестине, о “территориях” (она никогда не скажет “оккупированных”), о “терроризме”, он чувствует, что ступает на тонкий лед. Для Анны это столь чувствительная тема, что иногда она теряет чувство меры. Как‐то раз в разговоре у нее вырвалось “вы, французы”, – Ива от этого покоробило, тем более что скажи он “вы, евреи”, Анна бы немедленно его бросила. – Честно говоря, – начинает он, – честно говоря, Анна, я доволен, что я не еврей. Если бы я родился евреем, то этим бы и удовольствовался. Ведь это так сладко – чувствовать, что ты что‐то из себя представляешь. Был бы я мальчиком в кипе, который носит плакат: “Горжусь, что я еврей”. Ты действительно считаешь, что можно гордиться самим фактом – что ты родился евреем? Это такая же глупость, как гордиться тем, что ты родился французом.

– Нет. Это не одно и то же. Еврейской культуре целых пять тысяч лет.

– Да ладно, Анна, не повторяй эти сказки. Максимум две тысячи восемьсот лет. Да и сегодняшний еврей – совсем не такой, какие были при Цезаре и Птолемее.

– Эти мальчики могут не прятаться и не стыдиться.

– Не в этом дело. Гордиться еврейской культурой может кто угодно, еврей он или нет. Кто угодно имеет право и даже должен ею гордиться так же, как любым другим достижением человеческого разума. Когда я гуляю по Альгамбре, я горжусь мусульманской культурой.

– В самом деле? Вот уж не думала, что ты у нас слюнявый экуменист.

Она права. Ив терпеть не может святош всех мастей, в том числе иудеев не больше и не меньше всех остальных. В каждом Божьем дому по кому, как говорил Превер. Однако он не может не признать за иудеями некой универсальности. В том тексте про “чужого”, который он читал, он опустил одну мысль, которую решил приберечь для какого‐нибудь другого случая. Мысль о том, что “стать евреем” на иврите будет лейтгайéр, то есть “стать гер’ом”, пришельцем, чужаком, потому что евреи были чужими в Египетском царстве. Что искушение стать другим неотделимо от еврейской культуры. Анна, конечно, на это возразила бы, что он разводит философию и что слово лейтгайер значит просто-напросто “стать гостем”, гостем у евреев. Однако слово гер в библейском иврите не столь двусмысленно, Ив обсуждал это с одним раввином: это просто “чужой”, и точка. Никакое священное действо не может совершаться без этого сознания неприкаянности. Именно поэтому колено Левия не имело права владеть землей: священник – живой символ того, кто никогда и нигде не бывает окончательно дома.

Ив, неверующий, мог бы вполне уверенно сказать, что по‐настоящему помыслить мир можно лишь так, как мыслит его еврей, человек ниоткуда и не имеющий ничего. Но кажется, он все это Анне уже говорил, а повторяться не хочется.

– Я просто имею в виду, что не следует обольщаться, будто бы довольно родиться от матери еврейки, чтобы и самому быть евреем, думать так значит скорее отдаляться от еврейства. Родиться евреем – далеко не все. Это не избавляет от труда стать им.

– Еще один софизм. Софизм, который забывает о погромах, преследованиях, Холокосте.

– Я ничего не забываю, Анна. Но говорить, что Эйнштейн и Фрейд – еврейские ученые, значит рассуждать как нацисты.

Ив горячится и заключает из этого, что Анна затронула чувствительную точку и что если бы ему пришлось выбирать себе какое‐то мифическое происхождение, то да, действительно, может быть… Но были бы возможны и другие варианты. Анна не хочет ссориться, отмахивается:

– Все‐таки никуда не деться, Эйнштейн и Фрейд – евреи. Но ты морочишь мне голову, а на прямой вопрос не отвечаешь.

Ив молчит и удивляется, что смог так ясно сформулировать свою мысль. Прежде, когда напряжение было слишком сильно, он путался, его ум осаждали посторонние образы. В пятнадцать лет во время семейных споров он терял нить рассуждений, потому что ему представлялась какая‐то абсурдная картинка: как галапагосская черепаха несет яйцо. Он знал, что прав, но не мог привести здравые аргументы. Понадобилось много времени, чтобы он понял, что эта его глупость происходит от неспособности решительно дать отпор.

– Я назову тебе последнюю причину, по которой я рад, что не еврей. Будь я евреем, наши с тобой отношения вряд ли могли бы завязаться.

И Анне нечего ответить. Она вспомнила, как однажды, когда она сказала Ле Галю, что Ив – гой, аналитик спросил:

– А вы могли бы влюбиться в еврея?

Она опешила. А вопрос был хороший. То, что Ив – гой, облегчало дело. Лечь в постель с другим евреем было бы непристойно, значило бы осквернить союз, освященный в синагоге. Ив был из другого, параллельного, экзотического мира. И его мир так мало соприкасался с ее собственным, что эта связь не тянула на измену супружескому долгу.

Австралийская птица-лира, которую также называют менурой великолепной, может имитировать все звуки, от тарахтенья дизельного мотора до треска отбойного молотка. В тот день, чтобы воспроизвести шум Парижа, хватило бы дюжины этих великолепных менур.

Влюбленная Луиза чувствует легкость, почти летит. Из-за этой вновь обретенной легкости она и покидает Ромена. Небо ровного серого цвета. На нем ни солнца, ни фигурных облаков. А ей, Луизе, подошла бы лучисто-серебристая лазурь, как в Аргентине. Пять лет назад она была в Буэнос-Айресе. И само название этого города навсегда связалось у нее с небесной синевой, облегающей угловатые высотки.

Вывески по дороге: булочная “Как в старину”, киоск “Пресса – Лото”, банк “Аграрный кредит”. Слово “аграрный” посреди города не кажется Луизе несуразным. Ей всегда нравился этот эпитет – он и сам по себе несуразный. На автобусной остановке – реклама американского фильма с Николь Кидман. Рядом еще одна рекламная панель: раз – и немецкий седан сменяется на ней корейским смартфоном. Луиза заряжается энергией дневного света, лиственного трепета, колыханья ветвей. Смотрит на афиши, на копающих траншею в развороченном асфальте рабочих, на магазины, на платья и туфли прохожих. Смотрит на туфли и платья, хотя собирается оставить Ромена.

Она накрасилась, надела черное платье, которое, как она точно знает, ей очень идет. Надушилась духами с ароматом плюща и сандала, которые ей подарил на день рождения Ромен, слишком ярко-древесные и слишком роскошные, на ее вкус. Зачем‐то долго прихорашивалась, хотя скорее стоило бы из деликатности постараться выглядеть по возможности некрасивой и непривлекательной. Для кого, спрашивается, она так старалась: для мужа или для себя?

Она проходит по бульвару Сен-Жермен, и все мужчины, сидящие на террасах кафе, разглядывают ее. А все встречные женщины смотрят на нее мужским взглядом.

Она идет бросать Ромена. У нее хватит духа сказать, что она уже давно его бросила. Она шагает по Парижу, и сейчас она выскажет все: что нить, связующая их, оборвалась, ее к нему привязывают дети, но этого недостаточно. Она больше не представляет себя рядом с ним. Она уже забыла, как еще вчера ей было хорошо идти с ним под руку.

Перед этим Луиза успела заполнить в уме длинную таблицу, выстроив аргументы в столбик. Получился предельно рациональный чертеж, похожий на план какого‐нибудь американского города. Одна графа – за то, чтобы расстаться с Роменом, другая – против. В графе “За” – “Я все еще люблю тебя”. Вернее, она любит мысль о том, что любила его, это похоже на сладость во рту от выпитого кофе. “Я больше не люблю тебя” – в графе “Против”. Вернее, она больше не любит его так, как надо бы любить, чтобы любить его и дальше.

И поперек колонок она могла бы написать: твоя особая улыбка, твой вид скучающего джентльмена, твой горький юмор, твои серо-зеленые глаза, твои длинные тонкие руки. Одни и те же слова могли бы заполнить обе графы – и “За”, и “Против”; Луиза поняла: то, что привлекало ее вчера, сегодня отталкивает. Мягкое женственное обаяние, которое когда‐то ее соблазнило, больше ее не трогает, теперь ее прельщает резкость. Его робкие ласки, вчера будившие в ней нежность, сегодня только раздражают, сегодня ей мила ненасытность.

Составила и список их с Роменом различий. В кино он всегда выбирал место в задних рядах, а она предпочитает сидеть поближе к экрану. Когда они входили в автобус – номер 30, 31, 53, 27 или 21, – Ромен всегда исхитрялся занять для них два места. Луиза вполне готова была ехать стоя. Когда они ходили в магазин – в “Монопри”, “Карфур”, “Франпри”, – Ромен все отбирал очень разумно: ни одной клубничины с бочком, ни одного багета с надломом. У Луизы так никогда не выходит. Они все время спорили: из‐за хлеба – сырой он или пересушенный; из‐за войны в Ираке – нужно было ее затевать или нет; из‐за цвета стен в спальне; и каждый раз Ромен ей уступал со вздохом – не важно. А что важно, Луиза не знает.

Да-да, Луиза составила списки, это ее манера упорядочивать жизнь.

С Роменом она полюбила запах свежего сена у большого пруда в Люксембургском саду, хоть у нее аллергия на свежее сено. Полюбила сирену на барже под мостом Искусств и ветер, задирающий юбку, как пел Брассенс. Полюбила ледяной вихрь сибирской депрессии, дохнувший как‐то утром на площади Бланш, хоть не любит ни холод, ни площадь Бланш. Полюбила розовый закат, на который смотрела прищурясь из парка на холме Бют-Шомон. И горяченный шоколад в кафе на улице Аббесс, и даже боль от ожога во рту. Все это она полюбила, и Ромен был с ней рядом в те времена, когда она его любила. Или она потому и любила его, что он тогда был с ней рядом?

Ромен ждет Луизу в бистро на улице Монмартр, сидит и пьет кофе.

Когда‐то она объяснила ему, что “бистро” – это русское слово “быстро”, так в 1815 году, когда русские были в Париже, их солдаты торопили трактирщика – чтобы скорее, “быстро! быстро!”, налил им стаканчик, пока не пришел офицер. А он рассказал ей, что японцы собирались вывести сорт кофе, в котором не было бы кофеина (или было бы больше, она позабыла). Луиза ему сообщила, что самый старый дом в Париже находится на улице Монморанси и что там жил (и умер) алхимик Никола Фламель. Ромен сказал ей, что Мутон-Дюверне был генералом, а Данфер-Рошро[17] – полковником (или наоборот). За десять лет они много чем обогатили друг друга. Луиза мало что из этого запомнила, да и Ромен не больше.

Ромен, скорее всего, заказал себе кофе.

Он, наверно, волнуется, наверно, почувствовал, что голос Луизы, уже как бы отсутствующий, сулит ее отсутствие в будущем. Сначала он откажется понимать, потом захочет, чтобы Луиза сказала ему, что ей жаль уходить, захочет продлить этот последний момент, захочет, чтобы время растянулось, как волна, чтобы одно произнесенное Луизой слово удержало ее, как будто она вдруг устрашится значительности слов, которые готовы слететь с ее губ, и у нее не хватит духу уйти.

Но Луиза найдет слова – и первые, и следующие за ними. Она заранее решила все проблемы: с детьми, с квартирой – обо всем подумала. Он попросит дать ему еще один шанс, скажет, что изменится, что все можно начать сначала. А она скажет, что дело не в нем. А в ней самой.

Ив снова стал писать. Он вычитал, что в Абхазии, очень маленькой бывшей советской республике на Черном море, играют в особую разновидность домино, какой нигде на свете больше нет. Прежде всего, число наборов обычного домино из двадцати восьми костей равно числу игроков минус один. Один, если играют двое, два – если трое, и т. д. А главное, в абхазском домино можно взять из выложенной на столе цепочки любую кость и разыграть ее снова. Например, когда игрок, дважды “сходив на базар”, все равно не может выложить ни одну кость. После изъятия кости образуются две цепочки, и игра продолжается с обеими. Более того, каждый игрок вправе выложить имеющийся у него дубль и начать еще одну, независимую цепочку. Игра очень сложная, допускает блеф и заканчивается, когда “на базаре” не остается ни одной кости. Обычно партия продолжается очень долго.

Ив задумал написать роман с шестью персонажами. Каждому будет присвоен номер, от одного до шести, как на костяшках домино, а пустышка будет обозначать второстепенных персонажей, каждый раз – различных.

Роман будет строиться как партия в абхазское домино: дубль – это глава с одним персонажем, обычная кость с двойным числом – глава с двумя персонажами, в редких случаях – с тремя, если один из них ничего не говорит и не действует. Дубль пусто-пусто – интересный случай: он означает главу с двумя или только с одним второстепенным персонажем. Ив выбрал партию, сыгранную на турнире в Сухуми в 1919 году, в которой участвовали две команды по два игрока. Она знаменита тем, что длилась два часа, что в ходе ее были образованы три цепи и что кости 1–3 и 2–6 были разыграны несколько раз. Ее описал в двадцатые годы абхазский писатель Дмитрий Иосифович Гулиа в рубрике, которую он вел в газете “Апсны”. Ив назовет роман “Абхазское домино”, но ничего не расскажет читателю о его структуре. Тем более что он никогда ничего не соблюдает полностью.

Когда он объяснил свою конструкцию Анне, она покачала головой:

– Слишком сложно. Ни к чему. Милый мой гой, ты стараешься изо всех сил, чтобы твои книги не продавались. Ну и название трудно запоминается.

– Ничего не трудно! Что такое “домино”, знают даже дети, а “абхазское” звучит красиво, интригующе.

– Я не согласна. Придумай что‐нибудь попроще. Это книга про любовь?

– Да.

– Тогда поставь в заглавие “любовь”.

Однажды Ив увидел в книжном магазине, около кассы, сложенные в стопку экземпляры своего поэтического сборника с написанной от руки табличкой: “Выбор продавца”. Иву стало забавно, он показал табличку Анне и тихонько сказал:

– Вот видишь, кое‐что продается.

Анна пришла в восторг и тут же выпалила, обращаясь к продавцу:

– А вы знаете, что перед вами автор?

Ив обомлел. Он мог бы просто улыбнуться, отделаться шуткой, но хотелось ему одного: провалиться сквозь землю. Как будто на него снова обрушилась мучительная материнская гордость по поводу “дела Кеннеди”. Зря он надеялся, что вырос.

Анна хотела бы видеть его более светским, более блестящим. Ей было важно, чтобы он желал успеха, пожалуй, даже важнее, чем сам успех. Однажды она призналась, что хоть ей и стыдно, но…

– Если бы ты стал знаменитым, я бы наверно уже была с тобой.

Он тогда безнадежно развел руками. И вспомнил любезно-жестокие слова своего приятеля-англичанина, обладателя коллекции старинных автомобилей и многократного плательщика алиментов. Когда Ив представил ему Анну, он сказал:

– My dear, эта женщина – “Бугатти”. A lot of maintenance[18].

Бывают дни, когда ей все не так. Картина на стене – “какая пошлость!”; книга на полке – “только не говори, что тебе такое понравилось”; четыре пачки спагетти в кухонном шкафу – “да это какой‐то бзик!”; и даже манера Ива облизывать чайную ложку, когда он ест йогурт, – “так смакуешь – противно смотреть”. А если Ив за рулем пустит машину, на ее вкус, слишком быстро, она вздыхает:

– Разве могу я доверить тебе везти моих детей?

Как хотелось бы Анне восхищаться им так же, как она восхищается Станом, его научным весом, уважительным отношением пациентов. Его исследованиями сетчатки, которые “спасут тысячи людей”.

Стан безупречен, безупречен во всем. Малейшая его оплошность приводит ее в отчаяние. Как‐то раз в воскресенье Стан затеял с детьми испечь пирог “четыре четвертинки”: четыре яйца, ¼ кг муки, ¼ кг сливочного масла и – роковая рассеянность – ¼ кг соли… Пирог и на вид получился странноватый. А когда Анна попробовала, то скривилась, выплюнула кусок и так рассвирепела, что перепуганные дети убежали в свою комнату. На следующий день она рассказала об этом случае на сеансе у Ле Галя и ужаснулась тому, что у нее снова, при одном только рассказе, наворачиваются слезы.

Тома в тот день почувствовал, что Анна на пределе, и испугался, как бы она и в самом деле не ушла от Стана, тогда как она была еще в состоянии всего лишь сменить одну фигуру отца на другую аналогичную, – на этой стадии для нее только и существовали фигуры отцов и любовников. Ив относился ко второй категории. И Ле Галь предостерег пациентку, что делал крайне редко: – Бывает, Анна, что женщина меняет мужчин лишь для того, чтобы не меняться самой.

Ив, как всегда по четвергам, ждал Анну после ее сеанса у психоаналитика. Она ему сразу же все рассказала, и он понял, что Ле Галь прав и она не готова к такому прыжку очертя голову. И вот Ив, тот самый Ив, который так желает Анну, чуть ли не благодарен аналитику за то, что он удержал ее.

Ива частенько раздражает требовательность Анны. Она очень боится, что с ним “станет бедной”.

В тот день, когда она ему в этом призналась, он поглядел на нее удивленно, стал убеждать, что это необоснованный – и недостойный ее! – страх, но она возражала, озабоченная всерьез:

– Мне нужна надежность. Иначе я не могу жить. Это мой невроз. И я стараюсь над ним работать. Пожалуйста, не сердись на меня за это. Хочешь знать точно, чего я боюсь, если буду жить с тобой? Боюсь падения – вот точное слово.

Падение, крах, деградация. Ив вздыхает: какой богатый и жестокий синонимический ряд.

Они не согласны во всем. Ив не до конца расстался со своим юношеским троцкизмом, Анна терпеть не может альтерглобалистов. Однажды за дружеским ужином Ив что‐то сказал в их защиту, и она сразу вскипела:

– Не может общество ставить своей целью достижение равенства. Посмотри, что бывает, когда стремятся к равенству. Люди не равны.

Ив отвечал ей тем же языком: равенство – вовсе не цель, это средство, чтобы лучшие могли прорваться наверх вне зависимости от того, к какому слою общества они принадлежат. Если “деньги – это движущая сила”, то почему она сама восхищается только учеными, художниками и писателями? Анна заупрямилась, они повздорили. Утихомирили их гости. В какой‐то момент Ив оказался на кухне вдвоем со старым другом и, видя немой вопрос в его взгляде, с печальной улыбкой сказал:

– Ты, наверно, удивляешься, что я делаю с этой женщиной или что она делает со мной?

– Нет, – cпокойно ответил друг. – Просто вы очень разные. Как полюса плюс и минус.

Анна говорит еще и такое: – Я ничем не могу удовольствоваться. И ты меня за это возненавидишь. Для мужчины унизительно, когда он не в состоянии удовлетворить запросы женщины.

Ив и тут не находит что возразить. Он изо всех сил убеждает себя, что, несмотря ни на что, Анна все‐таки может выиграть, променяв мужа на него.

Однажды, разозлясь всерьез, он отыскал в своей библиотеке книгу Дриё ла Рошеля “Женщина у своего окна” и дал Анне прочитать его реакционное мизогинное высказывание: “Женщина, существо насквозь реалистичное, способна любить мужчину только за его силу и положение”. – Вот. И ты что же, совершенно согласна с этим подонком Дриё? – Тем не менее так и есть, – ошарашила его Анна. – Посмотри на себя: у тебя в кармане билет в первый класс, а ты предпочитаешь ехать вторым или остаться на перроне – это же нелепо! – Мне не нравятся пассажиры первого класса. Если ты меня любишь, переходи ко мне во второй.

Эта метафора Иву не по нутру. Она похожа на ловушку. Если жизнь – это поезд, то кто проверяет билеты, и поди знай, кто едет в первом классе зайцем! Метафора доходит до абсурда, не хочет он ее продолжать.

Но Анна подталкивает его к переменам. Раз ему все равно, быть или нет успешным писателем, так почему бы им не стать? Но он не уверен, что подходит на эту роль. Каждый раз, когда он замечает во взгляде собеседника восхищение, ему делается неловко. И хочется отряхнуться, как собаке после дождя. Он чувствует себя самозванцем. И ему кажется, что весь мир наполнен самозванцами.

Однако же он снова стал писать, и “Абхазское домино” продвигается. В чем‐то Анна, конечно, права. С какой стати структура книги должна строиться по образцу партии в диковинную, всеми забытую игру? Ив улыбается и с удвоенным рвением продолжает выстраивать свое здание.

На 17 часов в ежедневнике Ле Галя записан Фабьен Даллоз, и точно в это время в дверь звонит этот новый, незнакомый пациент. Тома радушно встречает его:

– Месье Фабьен Даллоз? Тома Ле Галь. Прошу вас.

Посетитель заходит, он необычайно высокого роста, но Тома не сразу, а только когда он садится в кресло, узнает в нем Ромена Видаля. Ну да, Ромен – Фабьен, это складно, а “Даллоз” и “Видаль” – известные справочники.

Тома садится за стол, напротив мужа Луизы. Какое‐то время он колеблется, не признаться ли, что хитрость разгадана, но с каждой секундой это становится все труднее. А привычная обстановка и удивление заставляют Тома машинально произнести привычное:

– Слушаю вас.

Ромен поначалу молчит. Тома не допускает мысли о простом совпадении – Видаль определенно явился сюда не за консультацией; Луиза с ним поговорила, и он пришел, чтобы посмотреть на человека, который хочет отнять у него жену. Он думает, что, сменив имя, получил преимущество в этой игре. Но рано или поздно Ле Галь и настоящий Ромен Видаль должны столкнуться, и к концу визита Фабьен Даллоз будет вынужден сбросить маску.

Пауза затянулась, Тома не прерывает ее. Незачем сразу же вызывать мужа Луизы на откровенность.

– Не знаю, как начать. С чего начать, – наконец произносит Ромен.

Всегда начинайте с конца, не произносит вслух Тома. Если вы думаете, что жизнь – это книга, конца вы не увидите.

Вообще‐то, как ни странно, эта встреча вполне могла бы обернуться чем‐то вроде психоаналитического сеанса. Один человек приходит к другому со своим секретом, который на самом деле не совсем секрет и который ему придется открыть. И этот человек не особенно разговорчив.

– Ну ладно, – резко приступает к делу Фабьен-Ромен. – Коротко говоря, дело вот в чем: я женат, у нас двое детей, моя жена встретила другого и сказала мне, что собирается меня бросить. Все очень просто. Мне очень… плохо, но я не думаю, что психоанализ поможет. Это ведь длится не один год, а уходит она прямо сейчас.

Ромен смолкает. Тома открывает блокнот, что‐то записывает, собираясь с духом, и наконец не выдерживает:

– Вы ведь Ромен Видаль? Простите, но играть в кошки-мышки – не лучшая идея.

Ромен смотрит ему в лицо, потом переводит взгляд на подставку настольной лампы. Лицо его темнеет, он начинает часто дышать. Тома встает – поза отрешенно сидящего аналитика уже неуместна, —

подходит к окну, приоткрывает шторку. Он ждет, что Ромен даст волю гневу и горю. Но тот упорно молчит. Тома поигрывает шторкой, которая – очень кстати приходит ему в голову – называется жалюзи, что значит “ревность”. – Я понимаю, почему вы пришли. Мне тоже было любопытно узнать, какой вы. Я был на вашей лекции.

По улице проезжает скорая помощь, через стекло сирену еле слышно. Тома следит за машиной, звук угасает совсем. – Раз вы тут, у меня в кабинете, значит, чего‐то ждете от нашей встречи. Но я не знаю чего: не станете же вы просить меня, чтобы я разлюбил Луизу. – Нн… нет, нет, конечно, – шепчет Ромен, к нему вернулось юношеское заикание. – Вы пришли, чтобы заглянуть в лицо тому, в ком причина ваших бед. Это нормально.

Тома по‐прежнему смотрит на небо, на деревья во дворе. Наверняка Ромен ожидал увидеть соперника не таким. – Вы растеряны. Явившись сюда, прямо ко мне, вы хотели почерпнуть силы, чтобы отвоевать Луизу. Но я на пять лет старше вас, на десять – старше Луизы, иначе говоря, старик. Вы человек блестящий, знаменитый. Так почему же я? Ведь я ничем не лучше, даже наоборот.

Ромен поднял глаза. Тома все ждет, что он заговорит, но он молча разглядывает золотистые пылинки в солнечных лучах. Что ж, аналитик продолжает говорить ровным голосом в тишине, которую ранит каждый звук. – Вы смотрите на свою разбитую жизнь как на чью‐то чужую. Вы страдаете, вы унижены. Вы перестали уважать себя. Понятное чувство.

Тома перемежает фразы паузами в надежде, что Ромен нарушит молчание. Но Видаль никак не решится.

– Знаете, в этом кабинете побывали десятки людей. Каждый приносит с собой свою боль. Моя работа в том, чтобы идти навстречу этой боли вооруженным опытом своей собственной. Моя боль, Ромен, это давняя утрата.

Тома постарался говорить совершенно бесстрастно. Он надеялся, что, назвав Ромена по имени, вытянет из него хоть словечко. Но ничего не получилось. И Тома продолжает:

– Я ничего не знаю о вас. Поэтому, возможно, то, что я скажу, к вам не относится. Часто любовь мужчины к женщине каким‐то образом делает ее особенно притягательной для других мужчин. Я не сомневаюсь в искренности…

– Заткнись.

Тома замолкает. Они долго сидят в тишине. Звонок в дверь. Пришел пациент, которому назначено на 17.30. Ромен встает во весь свой гигантский рост – кажется, сегодня громоздкое тело его тяготит. Тома провожает его до двери. В последний момент Ромен оборачивается. Тома удивленно смотрит на его протянутую руку и подает свою. Великан крепко пожимает ее и с трудом выговаривает:

– Мод рассказала мне. Про Жюдит.

У него перехватывает горло. Произнести “спасибо” он уже не может.

– А что это значит – тоскливо?

Такой вопрос задал Анне маленький мальчик.

Иногда на обратном пути из больницы Анна на часок-другой забегает к Иву. Рассказывает ему, как прошел день, какие были пациенты, как у них идут дела. В тот день одна женщина привела к ней на консультацию пятилетнего сына. Она из Мали, очень молодая, по‐французски говорит плохо, и это ее десятый визит. Ее мальчик, Морад, очень подвижный, с трудом концентрирует на чем‐либо внимание, к психологу его направил детский сад. Обычно он послушно сидит и рисует цветными карандашами: дерево, дорогу – всегда в темных тонах. Истина всплыла после первых же сеансов: мать не решилась сказать сыну, что его отец погиб на стройке два года тому назад.

Сказала только: папы больше нет, он уехал. Ребенок воспринял это исчезновение как что‐то постыдное, о чем нельзя говорить, он притворяется, что ждет, понапрасну, когда отец вернется, но наверняка все понял. А мать, беспомощная, растерянная, упрямо держится за эту ложь. Она думала, что оберегает сына, загораживает его от страдания, но получилось, что она отгородила его от себя, Морад остался один на один со своим горем.

Анна помогает матери и сыну сделать первые шаги к разоблачению этой тайны. И вот все слова сказаны, и Морад удивленно смотрит на мать. Тут‐то Анна ему и сказала:

– Теперь, если тебе станет очень тоскливо, ты можешь поговорить об этом с мамой.

А он спросил:

– А что это значит – тоскливо?

– Это значит – грустно. Что такое “грустно”, ты знаешь?

Мальчик покачал головой. Анна посмотрела на него, улыбнулась и сказала:

– Ты помнишь папу, Морад?

Морад молчит. У матери на глазах выступают слезы. Анна обращается к ней:

– А вы, мадам, что вы можете рассказать Мораду об отце? Например, что он любил делать вместе с сыном?

Женщина долго думает, прежде чем прошептать:

– Муж любил петь. Пел одну песенку. Нашу, малийскую.

– А вы сейчас поете Мораду эту песенку?

– Ох, нет. Я не пою. Не умею петь.

– А ты, Морад, петь умеешь?

Мальчик не отвечает, глядит на мать и рисует медвежонка. Но Анна не отступает:

– Может быть, вы все‐таки споете нам эту песенку, мадам? Хотя бы только мелодию?

Мать кивает, но молчит и стискивает в руках носовой платок, так что костяшки пальцев белеют. Потом тихонько, с натугой запевает:

– Аанди д’бейиб йа махлех йа махлех ганнушу хашму уатех.

– О чем эта песня?

– Там говорится: “У меня есть маленький мишка, очень нежный и милый, и ему очень идет его носик”…

– Ну, Морад, вспоминаешь? Теперь, если тебе станет грустно, ты можешь вместе с мамой петь эту песенку, которую твой папа пел тебе, когда ты был маленьким.

Морад улыбается Анне и радостно кивает. Да, он знает эту песенку – Аанди д’бейиб йа махлех. И будет петь ее с мамой. Вместо папы, который умер. Он все понял! Аанди д’бейиб йа махлех. Ему можно грустить. Он снова сможет подходить к маме, говорить с ней об отце. А мать почувствует себя на своем месте. Теперь она готова к этому.

Ив слушает Анну и чуть не плачет от умиления. Чтобы она не заметила слезы у него на глазах и не стала над ним смеяться, он встает и идет готовить чай.

В книжном магазине “Как‐нибудь” осталось совсем мало народу, так что Ив уже собирается встать из‐за стола, где надписывал свои книги, и подойти к владельцу, который сидит у кассы. Как вдруг к нему подходит незнакомый человек, которого он раньше не замечал и который дождался последней минуты, чтобы протянуть ему “Трилистник о двух лепестках”:

– Кому? – спрашивает Ив.

– Станиславу и Анне, пожалуйста. Анна – моя жена.

Тон неприязненный. Ив поднимает голову, бросает быстрый взгляд на подошедшего. Высокий, лет сорока, очки в роговой оправе. Коричневый бархатный пиджак похож на тот, который Анна попыталась заставить его купить три дня назад. Ясно: этот Станислав – муж Анны, и он все знает. Что ж, рано или поздно этот момент должен был наступить. Может, он видел их вместе, или ему сказал какой‐нибудь приятель.

Ив пытается выиграть время.

– Анна или Ханна?

– Анна.

Анне и Ста…

начинает писать Ив. – Простите, месье, мы с вами не знакомы? – Нет. Мы точно никогда не говорили.

Голос у Стана холодный, враждебный. Он нервно сжимает и разжимает кулак. Анна однажды сказала, что, если бы Стан про них узнал, он мог бы ему “съездить по морде”. И Ив тогда ответил, что любое оскорбление от ее мужа вытерпит, но, если тот его ударит, заявит в полицию.

Ударить Стану не удается, а Иву не удается придумать невинную, но лукавую надпись, подходящую для такого исключительного случая. И он удовольствовался расхожей цитатой – словами Диотимы из “Пира” Платона, которую перекроил и присвоил Лакан:

…это история о любви, то есть о чем‐то таком, что

мы отдаем, не имея.

Ив Жанвье

Ив протянул книгу Стану, тот мельком взглянул на дарственную надпись. Не таким Ив представлял себе этого человека. Анна описывала его, как ребенок – своего отца, преувеличивая все его достоинства. Стан, по ее словам, “очень высокий” – Ив улыбнулся, увидев его реальный рост. Такой же, как у него самого. Стан берет стул и садится с ним рядом: – Я прочитал одну вашу книгу. “Продолжение следует”, так?

Голос внушительный и, как кажется Иву, мелодичный. – Так. Это короткий роман. Довольно старый.

Ив опубликовал “Продолжение следует” пятнадцать лет тому назад. Это рассказ о том, как некто, из праздного любопытства, каждый день преследует одну женщину на улице. Ему доставляет удовольствие ходить за ней, наблюдать. Книга начинается с его записей. Он следит за ней в магазинах, сопутствует ей на прогулках с мужем и детьми. Так проходят недели. Мало-помалу он влюбляется по уши. Решает соблазнить ее, расточает свой ум и обаяние, когда же она, покоренная, влюбляется в него и бесповоротно расстается с мужем, вдруг трусит, бросает ее и исчезает. Разрушив ее жизнь.

К чему ведет Стан, совершенно ясно:

– Это ведь не портрет некой женщины, хотя только о ней и говорится. В том, как смотрит на эту женщину герой, выявляется он сам. Как там, кстати, его зовут?

– Костас. А женщину – Камилла, – отвечает Ив.

– Да, Костас. У Камиллы есть дети и муж, она счастлива. Чем дольше Костас смотрит на нее, тем острее чувствует собственное одиночество. И влюбляется он в ее счастье. Но по‐настоящему ее не любит.

– Не знаю. По-моему, любит.

– Нет. Желать не значит любить, месье Жанвье. Он не думает о том, как скажется то, что он делает, на судьбе этой женщины и ее детей. Ему это безразлично, он думает только о себе. Это портрет мерзавца.

– Почему же мерзавца?

– Костаса не в чем было бы винить, если бы он точно знал, чего хочет. Но он не знает, колеблется, сомневается и сам это понимает. Уверенность в своих намерениях – это самое малое, чего можно требовать от человека, который собирается сломать чей‐то брак, причинить страдания женщине и ее детям. Вам не кажется?

– Возможно, вы правы. Костас невольно ведет себя как мерзавец.

Стан все сжимает и разжимает кулак, под кожей проступают костяшки. – Кто ведет себя как мерзавец, тот мерзавец и есть. Камилла – хрупкое существо, ее не устраивает то, как она живет. Но жизнь ее благополучна. Может быть, слишком. В душе Камиллы таится какая‐то грусть, которую муж заботливо помогает ей лелеять. Когда появляется Костас, ей кажется, что с ним она может зажить по‐другому. А Костас нащупал ее уязвимую точку, догадался, что она полюбила его потому, что он для нее – то внезапное, долгожданное приключение, о каком она всегда мечтала, но пользуется этой мечтой, чтобы заманить ее. В ней вспыхивает женская страсть, как у Эммы при встрече с Родольфом. Классика! Но вы слишком хорошо понимаете своего Костаса. Усваиваете его точку зрения. А можно было бы написать еще несколько романов: о Камилле, о ее муже, их детях. Вот что вы должны были сделать. – Это трагические романы. Я… – Впрочем, незачем второй раз писать “Госпожу Бовари”…

В голосе Стана звучит печаль, но куда больше – гнев. Он по‐прежнему потирает ладонью сжатый кулак, но, похоже, дав злости излиться в словах, почти успокоился. Последние покупатели покидают магазин, владелец делает Иву намекающий жест. Но Стан продолжает разговор: – У вас есть дети, месье Жанвье? – Есть. Дочь Жюли.

Стан кивает.

– А у нас с Анной, знаете, двое. Я читал страницу за страницей “Продолжение следует” и представлял себе, что вот такой Костас мог бы ходить за Анной, познакомиться с ней, соблазнить. Было больно думать, что такой незрелый, недостойный доверия человек может взять и разрушить жизнь моей Анны, причинить зло моей семье, просто так, просто потому, что не удосужился осознать границы своих желаний.

– Я понимаю вас.

– Знаю, что понимаете. В каждой женщине есть такая Камилла, и в каждом мужчине – Костас.

Стан на минуту замолкает. Ив крутит в пальцах шариковую ручку. Возражать он не хочет, Стан тронул его больше, чем он ожидал. Благодаря уважению и нежности, какие Анна питает к мужу, в Иве давно зародилось странное сочувствие к нему. Теперь он знает, что мужчин, любящих одну женщину, связывают тайные узы, которые исключают, казалось бы, естественную ревность.

– Я уверен, что сегодня написал бы эту книгу иначе.

– Правда? А говорят, что писатели, наоборот, всегда пишут одну и ту же книгу.

– Это не так. Книги – как дни нашей жизни. Они следуют один за другим, и каждый нас чему‐то учит.

– Что ж… Тем лучше. Тем лучше.

– Костас никого не хочет делать несчастным.

Стан передергивает плечами и порывисто встает. Ив встает тоже.

– Это невозможно, месье Жанвье. Такие, как Костас, не бывают счастливы и не могут никому принести счастье.

Ива вдруг зазнобило, он надевает пальто. А Стан откланивается, но, отойдя на шаг, говорит:

– Был рад встретиться с вами, месье Жанвье. Поговорить с вами о Костасе и Камилле. Надеюсь, я не слишком надоел вам.

Ив кивает. И Стан уходит, не подав ему руки. Перед дверями магазина он пролистывает книгу. И вдруг возвращается с решительным видом, сжав кулаки. Ив понимает по его глазам, что они сейчас сцепятся, и готовится к этому. Ему даже кажется, что драка лучше, чем вымученно-вежливая беседа, в которой каждый прикидывается бесстрастным. Но Стан просто показывает ему надпись: – Простите, вы написали “Станиславу и Анне”. – И что же? – Меня зовут не Станислав, а Ладислав. Можете написать: “Ладиславу и Анне”?

Ив ошарашен. Он извиняется, берет другой экземпляр, исправляет ошибку. И Ладислав уходит, довольный. А владелец магазина с виноватым видом улыбается Иву: – Я должен был предупредить вас, извините, Ив! Ладислав – наш завсегдатай. Он… как бы это сказать… особенный. На прошлой неделе давал автографы Делькур, так этот зануда чуть ли не целый час объяснял ему его собственную книгу. Представляете, Делькуру! Вдобавок этот его нервный тик, он все время сжимает кулак, так что кажется, вот-вот тебе врежет по морде. – Я не заметил, – говорит Ив.

Завтра Анне исполнится сорок лет. Первый раз за много лет она не устроила праздник. Не представляла себе, как отмечать день рождения без Ива, долго колебалась и дотянула до дня, когда стало уже слишком поздно кого‐то приглашать.

Она торопливо идет по улице. На свидание с Ивом. Он обещал ей подарок. Когда они только начали встречаться, он подарил ей серебряный перстень с секретом: сверху у него створки, которые раскрываются, как у устрицы, и тогда виден желтый бриллиант на золотой раковине. Но это драгоценное украшение хранится у нее в ящике шкафа, под шелковым платком.

Ив, конечно, пришел в кафе первым и спокойно читает газету. Анна не любит, чтобы ее ждали с нетерпением или тревогой, не любит зависеть от чьей‐то чрезмерной привязанности. Ей бы хотелось иметь то, чего не бывает: любовника, который безумно любил бы ее и оставался безразличным.

Как только она села за столик, Ив протянул ей что‐то обернутое в красный шелковый креп. Она открывает сверток – в нем пять одинаковых книжечек в обложке цвета слоновой кости, в каждой страниц по шестьдесят.

Она поднимает испуганные глаза. – Не беспокойся, – говорит ей Ив. – Книга издана в десяти экземплярах. У тебя в руках половина тиража. – Спасибо. Я прочитаю ее прямо сейчас? – Надеюсь. Она не очень длинная.

Издательство «Взгляд»

Где хранятся наши воспоминания? Брока доказал, что левое полушарие мозга отвечает за речь, Пенфилд[19] установил, что память сосредоточена в височной доле. Значит, все образы, запахи, звуки, которые я называю памятью о тебе, откладываются во мне благодаря какому‐то набору нейронов, какой‐то химии мозга. Но руки почему‐то сами помнят твою кожу.

Я хочу собрать сорок воспоминаний о тебе, Анна. Почему столько, ты догадываешься. Сорок – это много, взять, например, разбойников Али-Бабы. Но это и слишком мало – придется смириться с тем, что я не опишу какой‐нибудь особенный, только тебе присущий жест, не нарисую твой силуэт в уличной перспективе, не упомяну какое‐нибудь дорогое мне твое словечко; придется опустить что‐то важное о тебе, оправдываясь тем, что где‐то я уже про это написал и дал тебе прочесть.

Описывать все подробно бессмысленно, и я понимаю, что рискую оказаться нудным. Однако иду на это, потому что воспоминания подвержены еще большему риску – риску забыться, ведь забвение – неизбежная судьба всякой памяти. Но главное, вот зачем я хочу запечатлеть в словах каждое воспоминание: чтобы совершить невозможное – не потерять тебя, сохранить навсегда.

Это воспоминание самое смутное, самое туманное. Чья‐то квартира на Левом берегу, ты стоишь там в просторной прихожей и что‐то говоришь. Я пишу “ты”, но это глупо, ведь я еще не знаю, что ты – это ты. Накануне первой встречи люди, которые вскоре займут важное место в нашей жизни, просто какие‐то незнакомцы – это очевидно, но от этого не менее удивительно.

Ты говоришь об инцесте и изнасиловании. Глаза искрятся жизнью, голос проникновенный, певучий, уверенный, речь отчетливая, быстрая, и эта стремительность, как я подумал, обусловлена не предметом разговора, а всем твоим существом. Твоя одежда словно развевается. Волосы рассыпаются по плечам. И я лишь потому не задерживаю на тебе взгляд, что мне уж слишком хочется смотреть и смотреть на тебя. Не хочу, чтобы эта жадность выдала уже вспыхнувшее желание, не хочу смутить тебя слишком пристальным вниманием. Жалею до сих пор, что в те первые минуты не позволил себе получше тебя рассмотреть и запомнить.

А вот это ты, может быть, помнишь лучше, чем я. Ужин в итальянском ресторане на улице Мазарин, мы едим tagliatelle al pesto, вокруг полно людей, которых я совсем не знаю. С тобой мы еще не знакомы, но ты меня будоражишь, притягиваешь. Если бы ты не пошла вместе с другими на этот ужин, я бы оправился домой.

Заходит разговор о Холокосте, лагерях, о Белжеце, я не могу сдержаться – выступают слезы; потом ты скажешь, что тебя это тронуло. Вдруг слышу, как ты говоришь: “мой муж, мои дети”, – думаю: разумеется. Невозможно, чтобы такая женщина не имела семьи. Боль, которую я почувствовал, когда понял, что между нами ничего не может быть, открыла мне глаза: я понял, как был одинок всю свою жизнь без тебя. Все стало ясно как день: ты – женщина, созданная для меня.

Про молнию первой сказала ты. Но чуть позже, в статье для “Кензен литтерер”, перечисляя по просьбе журналистки десять главных дат в моей жизни, последней я назвал “Сентябрь этого года. Меня поразило молнией”.

Скажем сразу, ни хронологии, ни логики, ни, особенно, иерархии здесь нет. Последнее воспоминание будет просто последним. Просто той гранью игральной кости, которая обнаружится, когда, прокатившись по столу, эта кость остановится, – потому что когда‐нибудь любая кость должна остановиться. Что же до этого, третьего воспоминания, то оно вообще не на своем месте, ну да ладно.

Осенний вечер, ты заглянула ко мне и принесла пирожные на троих – потому что у меня дочь: одно яблочное, одно грушевое и одно карамельное. Разделила каждое на три части, взяла себе кусочек и ешь только верхушку, оставляя края и нижний слой песочного теста. Я говорю своей дочери: “Смотри, вот чего нельзя делать в гостях”. А ты смеешься – поняла, что ведешь себя “как дома”.

Ты у меня больше не в гостях.

Мы лежим в постели, раздетые, под одеялом. Ты перечисляешь, что ты любишь: идти по мосту, смотреть на землю с большой высоты, искать и находить нужное слово, гулять, чувствовать на себе взгляд человека, которого ты любишь… “Покупать наряды” ты не упомянула. Я напомнил тебе, и ты удивилась – как это ты об этом не подумала. Теперь я хотел бы вспомнить все-все, что ты любишь: чтобы, когда ты спишь одна, в комнате оставался на ночь слабенький свет; старинные церкви; чтобы тебя желали и тобой обладали, и еще кватроченто. Вперемешку.

Ты спишь. На спине. Колени вместе, они согнуты, ступни раздвинуты. Такая получилась устойчивая пирамида – мне ее не опрокинуть. Под одеялом дует, никак не согреться. В такой позе невозможно спать. Но ты спишь, крепко спишь, тебя не сдвинуть ни на сантиметр. А на другой день ты мне, естественно, не поверишь.

Один из наших разговоров – по телефону, конечно. У нас их было с тысячу, и это не такое уж преувеличение. Этот был, допустим, пятисотым.

Скоростной поезд едет по Морвану, я пью кофе в вагоне-ресторане, за окном проносится холмистый пейзаж. Слышу в трубке: “На нашу свадьбу я надену красное платье”.

“Надену” – я хорошо расслышал, будущее время, без всяких “бы”. Если ты уже представляешь себе, что наденешь, значит, это серьезно! Целых десять минут мы воображаем, как и где будет проходить церемония, кого мы пригласим, какую музыку закажем, – я знаю, что ты шутишь, но знаю также, что эта игра тебе нравится и что это единственный способ, каким ты осмеливаешься вообразить наш невообразимой союз.

Время от времени поезд минует какую‐нибудь деревушку. Мелькает церковная колокольня, мэрия там наверняка тоже есть, а вот синагоги точно нет.

Леа, твоя дочка, проезжает последний круг на карусели в Ботаническом саду и слезает с деревянной лошадки. Ей так и не удалось, несмотря на все старания управляющей аттракционом женщины, ухватить розовый помпон, он каждый раз доставался рыжей девочке впереди нее, более проворной и ближе сидевшей. Мы идем перекусить, заказываем два кофе, один шоколад. Вдруг выясняется, что Леа забыла свой самокат, ты возвращаешься за ним, а мы с ней остаемся вдвоем и молча глядим друг на друга: я – опасливо, сверху вниз, она – лукаво, снизу вверх.

Это первая наша настоящая встреча. Мне кажется, она похожа на тебя, хотя волосы у нее светлые и глаза голубые. Ты возвращаешься, и мы идем к Большой оранжерее. Вдруг Леа протискивается между нами, хватается за мамину и, неожиданно, за мою руку и повисает, как на качелях. Один жест – и твоя дочь дает мне право на существование, предоставляет мне своей ручонкой место, которым только она одна может распоряжаться.

Мы спускаемся к Большой оранжерее по ступенькам, Леа подпрыгивает, смеется и виснет между нами.

Услышав, что в ванной течет вода, я потихоньку открываю дверь и смотрю на тебя. Ты принимаешь душ, нагая. Одна подруга дала тебе совет опытной неверной жены: “Ни в коем случае не пахнуть мылом, когда приходишь вечером домой”. В подобных обстоятельствах это трудно, но можно устроить, чтобы гель для душа был обычным, таким же, как дома. Я таким обзавелся. Ты выгибаешь спину, стараешься не замочить волосы, чтобы не выдать себя. На ягодице темнеет ямка, о которой я не знал, на матовой коже от холода проступили мурашки, соски еще напряжены. Ты потом скажешь мне, что любишь душ или очень горячий, или очень холодный – в обоих случаях такой, чтобы обжигал. Сзади окно, видны вечерние городские огни. Ты не чувствуешь на себе мой взгляд, обернешься, увидишь меня и улыбнешься радостно и удивленно.

Идем вниз по улице Шевалье де ла Барра (1743–1760). Я держу тебя за талию, и ты разрешаешь, хотя в Париже полно “людей, которых ты знаешь” и которые в промежутке от площади Конкорд до Маре не позволяют мне обнимать тебя. А тут вдруг посреди улицы ты берешь мою руку и жестом, столь же непринужденным, сколь намеренно дразнящим, кладешь себе на ягодицы. Мы оба в выигрыше. Во мне мгновенно вспыхивает желание. Однажды ты в разговоре произнесешь какую‐то банальность, что‐то, насколько я помню, о “месте, какое занимает плотское желание в строении наших отношений”, а я улыбнусь. Пока же мне приятно ощущать под ладонью, как ходят твои мускулы.

Письменный стол – формы прямые и простые, по моде шестидесятых. Стоит прямо на тротуаре улицы Аббесс. Тебе он ужасно понравился, и мне тоже. Ты любишь подбирать старье, я так и знал. Ловишь такси, чтобы взять стол себе, и мы еле‐еле запихиваем его в багажник. Ты хочешь перекрасить стальные ножки в красный цвет. Или в черный. Я – за. Где он будет стоять у тебя: в Париже, в Бургундии или когда‐нибудь в нашей с тобой квартире? Я за последний вариант. Как бы то ни было, это наш первый предмет обстановки. Где бы ни протекала его деревянная жизнь, он всегда будет напоминать тебе о нас.

Есть у меня еще и такие воспоминания о тебе, в которых тебя, по сути, нет, или воспоминания о нас обоих, о которых ты не можешь знать. В них ты так явственно присутствуешь внутри меня, что я почти не чувствую твое отсутствие. Это твой отпечаток на моем песке, немая музыка, которой ты звучишь во мне. В одном из таких воспоминаний я иду вдоль монастырской аркады, романские своды спасают меня от дождя. Сажусь на каменную ступень, вокруг шаги, голоса, детские возгласы. Все мои мысли о тебе. Накануне я первый раз держал тебя в объятиях и уже весь наполнен тобой.

На ум приходят фразы – тоже о тебе, я их записываю просто так, пока ни за чем. Есть легенда, будто бы в мозгу у Шостаковича застрял осколок снаряда, благодаря чему он мог, склонив голову определенным образом, слышать неизвестные мелодии. Ты – мой осколок Шостаковича. “Осколок в мозгу Шостаковича” – неплохое название для романа. Жизнь кишит хорошими названиями для романов.

Место действия могу указать очень точно. Могу начертить мелом на полу следы твоих и моих ног, как криминалист очерчивает положение тела на месте убийства или как учитель танцев рисует схему основных позиций. Это вот здесь, на кухне, между холодильником и деревянным столом. Ты первый раз в моей квартире, идешь впереди меня и вдруг останавливаешься. Само собой, я тебя обнял. Иначе толкнул бы – так близко я шел. Я обхватил тебя руками, коснулся грудью спины, почти уткнулся ртом в затылок, а ты повернулась, и мы целуемся.

Когда‐нибудь я нарисую эти следы на плиточном полу. Они докажут, что ты не сирена, ведь у сирен нет ног.

Усталость сморила тебя, глаза закрылись, ты задышала ровно в теплой постели. И вдруг заговорила о “табачных кисетах”. Речь бессвязная, но все‐таки я пытаюсь уловить какой‐то смысл (кое‐кто из твоих знакомых курит табак, и у них есть табакерки), переспрашиваю, не помню, что ты говоришь в ответ, но точно слышу слова “табакерка” и “красная бумага”, произнесенные уже не так внятно. Тогда я не понял, что ты уже спишь, еще не знал, что самая крепкая из нитей, на которых держится твое сознание, – это слово, и ты не отпускаешь ее, даже когда уже заснула.

Ты это сделала машинально и, кажется, почти бессознательно: быстро нажала мне на лоб и уложила голову на простыню. Это доказывало, что ты определенно хочешь мной распоряжаться. Я было удивился, и затылок мой от удивления не сразу выполнил твою волю. А потом ты и я, мы оба рассмеялись этому самостоятельному общению тел, над которым мы не имеем никакой власти.

Ты затащила меня в магазин одежды напротив крытого рынка в Марэ. Впервые. И я еще не понимал, насколько для тебя важны нарядные тряпки. Ты входишь в бутик с непринужденностью и уверенностью постоянного клиента, перебираешь платья, туники, спрашиваешь мое мнение, я отвечаю. Тут все дорого, но я мало что понимаю в этой материи, пройдет несколько месяцев – наберусь знаний. Ты заходишь в кабинку, чтобы примерить джинсовое платье, через щель в холщовых занавесках мне видны твои бедра и красные кружевные трусики. Мы еще не так близки, чтобы я мог себе позволить засунуть голову в кабинку и обозреть тебя почти раздетую. Но мне приятно побыть, хотя бы на время одной примерки, твоим спутником жизни: нет, мне не кажется, что пиджак мне великоват.

Телефонный звонок – это ты. У тебя “надулись” (твое словечко) груди, ты беременна, сомнений быть не может. “Я знаю свое тело”, – говоришь ты категорично.

Я в аэропорту Руасси, улетаю в Берлин, и по тому, что известие о твоей беременности ничуть меня не испугало, убеждаюсь: я хочу всегда жить с тобой. Ты отключаешься, а я на несколько часов вхожу в роль потенциального отца какой‐нибудь маленькой Сары или маленького… не знаю… Иегуды?

И хотя впереди целая драма, слезы, душераздирающие сцены, я, знаешь что? – я счастлив.

Знаешь что? Это твоя приговорка. Неизжитый реликт детства, трогательная языковая небрежность. Зачем она тебе, какую играет роль в твоей речи? Может быть, паузы, которую ты используешь, чтобы лучше сформулировать всплывающую на поверхность мысль? А я каждый раз понимаю этот вопрос буквально и тихонько отвечаю “нет” – это мой тайный способ выказать интерес и нежность, которые я питаю к тебе.

Улица Гренель, вечереет, ты забрала детей из школы. Но, чтобы не расставаться с тобой так быстро, я иду вслед за вами в “Монопри”, хоть мне там ничего не нужно.

Карл и Леа резво катят между магазинными полками свои тележки с флажками. Хватают и складывают туда все, что ты скажешь: кукурузные хлопья, сахар, творог… Ты превращаешь для них скучный поход за продуктами в увлекательный квест, поиски сокровищ. На миг мне кажется, что за этим бурным азартом прячется страх, как бы жизнь не перестала быть сплошным праздником, будто ты обязана, перед собой и перед детьми, быть волшебницей.

В этом твоем судорожном женском стремлении быть заботливой матерью мне видится трогательная, переворачивающая душу хрупкость. И я еле сдерживаю желание крепко прижать к себе волшебницу, спасти ее от злых духов обыденности и скуки.

Ты уверена, что умеешь зажечь меня. Это верно. Но как рассказать о желании, о том, как мои руки жаждут твоей кожи, мои губы – твоих? Описывать какие‐либо жесты, выбирать один из тысячи – бессмысленно. Но именно это я сейчас делаю.

Два обнаженных тела рядом. Мне нравится смотреть на тебя обнаженную, а тебе – когда я на тебя смотрю. Ты лежишь на животе, желанная, зовущая, но член не всегда так сразу слушается мужчину, пусть даже ты не хочешь с этим согласиться или, во всяком случае, жалеешь, что это так.

Я сажусь, созерцаю твою наготу, и тут ты поворачиваешься, приподнимаешь ягодицы, ко мне обращены все их изгибы, полные соблазна, меня манит их нежность. Ты улыбаешься, и все это вместе меня увлекает, вспыхивает желание, ты моя, я в тебе.

Уже поздно, тебе пора уходить; муж на дежурстве, дети у бабушки с дедушкой, но совесть гонит тебя домой, не позволяет остаться у меня на ночь.

На улице холодно, зима. Я, как всегда, иду с тобой к твоей машине, чтобы поехать вместе и вернуться потом на такси. Такой у нас ритуал, такой способ на полчаса сократить время разлуки. Подходим к твоему “твинго”, и ты застываешь. Внутри, на водительском месте крепко спит какой‐то человек. Ты буквально окаменела. Я стучу в стекло – без толку, открываю дверцу, треплю бродягу по плечу, тихонько, потом посильнее. Он с трудом просыпается, и я довольно вежливо прошу его выйти.

Молодой парень, видимо иностранец – русский или поляк. Он смущенно бормочет извинения, вылезает из машины и, еще сонный, пошатываясь, идет прочь. Он забыл на пассажирском сиденье свой рюкзак, я бегом догоняю его и отдаю имущество. А когда возвращаюсь, ты все еще стоишь на тротуаре, ты в шоке и не можешь сесть в оскверненную машину. Тебя мутит, ты дрожишь. “Хочешь, я сяду за руль?” – предлагаю я. Ты соглашаешься, и мне приятно оказаться в роли мужчины, на которого можно опереться. Ты меня с этой стороны не знала и, кажется, удивлена.

Подъезжаем к твоему дому, вид у тебя утомленный. “Ты очень любезен”, – говоришь ты, и это не упрек, хотя ты ненавидишь всякую “любезность”. Я отмахиваюсь – пустяки, но ты продолжаешь: “Да-да! Ты был очень любезен с тем человеком. Ты не боишься людей, не боишься заговаривать с ними”. Тебе вдруг почему‐то нравится, что я могу быть любезным. Любезность перестала быть для тебя признаком слабости.

Твой запах – туалетная вода “О‐де-льер”. Знаток определил бы, что основная нота в нем – яркая растительная свежесть, но постепенно аромат плюща уступает место глубокому древесно-каменному тону. Так мог бы пахнуть и изящный мужчина, но ко всему примешивается пряный мускусный жар твоей кожи. Мы слишком далеко ушли от животных, поэтому мне трудно восстановить твой запах по обонятельной памяти так же отчетливо, как я могу, закрыв глаза, увидеть твое лицо. Но я зарываюсь в этот букет, когда приникаю к твоему затылку и теряю себя, и, если когда‐нибудь потеряю тебя, это будет запах моей ностальгии.

Декабрьский вечер, ты кое‐как сворачиваешь с освещенной неоном площади Клиши на забитый машинами бульвар Батиньоль – едешь за детьми.

Не помню уж, с чего мы заговорили о смерти, и ты вдруг сказала: “Если бы я смертельно заболела, например раком, вот тогда бы я наверняка переехала жить к тебе”. А я, от застенчивости, что ли, процитировал Вуди Аллена: “Жизнь – это смертельная болезнь”. Ты уже парковала машину, а я все не мог оправиться от твоих слов.

И потом еще долго пытался осознать, что они значат. Ты ведь не о том, что боишься не успеть, а о том, что этот короткий срок требует правды. Я вдруг понимаю, что еще подспудно слышится в твоих словах: что со мной тебе пришлось бы променять комфортную иллюзию о вечности как бессчетной череде дней на зыбкий мир, состоящий, наоборот, из считаных дней. Болезнь наконец толкнула бы тебя в мир, где время не стоит на месте. Я понимаю, что предлагаю тебе жизнь в страхе.

Зима, кафе перед музыкальной школой. Ты оставила меня присматривать за Леа, или, может быть, это она присматривает за мной. Cначала мы с ней играем, как ей хочется, в лото “Короли и королевы”, потом эта игра надоедает ей, или она хочет показать мне другие, и мы переключаемся на домино в картинках. Она, как обычно, пьет шоколад, я – кофе, и мне приятно думать, что у нас с ней уже образовались какие‐то привычки. Она помешивает ложкой пену, а я слежу, чтобы она не опрокинула чашку. Ты повела Карла на урок сольфеджио, но вернулась очень быстро.

Для Леа я – Ив, мамин друг, который часто тащит чемодан, потому что едет куда‐то далеко. Не знаю почему, ты вдруг спрашиваешь: “А кто у нас зайчик?” Леа наивно подхватывает: “Я!” И продолжает, в восторге от того, что приходит ей в голову: “А ты, мама, – мать-зайчиха, а Ив – заяц-папа!” Тебе неловко и не по себе, ты поправляешь дочь, возвращаешь в этот семейный треугольник настоящего папу.

До сих пор помню, какой у Леа был тогда шаловливый вид, как иногда бывает у тебя, и как она засмеялась.

Воспоминание о воспоминаниях. Мы у тебя дома, ты ведешь меня в свою комнату. Вытаскиваешь из шкафа картонные коробки величиной с обувные. Там фотографии – уйма! Ты хочешь показать их мне, и мы несем их на кухню, чтобы было удобнее рассматривать.

Это твоя жизнь.

Вот ты с маленьким сыном под новогодней елкой. Твоя дочка бежит по какому‐то неизвестному мне парку. Опять она с твоим мужем. Еще фотографии, ты поколебалась, прежде чем выложить их передо мной, кажется, с твоей свадьбы, хотя я не вполне уверен. Я оказался в твоем мире, на меня обрушилась лавина кадров твоей прошлой жизни, в которой меня нет. Я понимаю, ты хотела открыть мне все свое, личное, но боюсь утонуть в этом ворохе картинок. А ты не видишь, что я потихоньку, незаметно отступаю, чтобы не задохнуться, и продолжаешь рыться в коробке. Выбираешь только свои фотографии, откладываешь их, показываешь мне.

Я знаю, кто их делал, кому ты улыбаешься, но это вдруг становится не важно. Ты даришь мне себя. И я принимаю подарок.

Ресторанчик у блошиного рынка в Сент-Уэне – с недавних пор мы там встречаемся по понедельникам, ты прибегаешь с опозданием и садишься напротив меня. Ты какая‐то не такая, я чувствую – что‐то случилось. Дурацкая история, ты говоришь. Ты заболела… какая‐то инфекция, еще непонятно… Ругаешь себя “дурой набитой” – не твоего лексикона выражение. Не смотришь на меня, любовь, желание – все испарилось.

Передо мной словно пропасть разверзлась. Я уже ощущаю вину, я страшно виноват перед тобой и твоими родными. Чем закончилась эта, в конечном счете забавная история, ты знаешь, так что это воспоминание об одном-единственном, головокружительном моменте, когда все пошатнулось и наша история из легкой и веселой чуть не превратилась в гнусную и гадкую. Грязь – вот слово, которое первым приходит мне тогда на ум, хоть я не произношу его вслух из страха, чтобы оно не оказалось слишком верным, чтобы не замарало нас. Но оно не уходит, вытесняет все мысли, мешает мне заговорить, когда я должен бы что‐то сказать.

Едем в Париж, в машине, я за рулем. Моя рука скользнула между твоих голых ног, ей там хорошо. Еще минут пять назад на тебе были брюки. Но около заправки, где, по‐твоему, я не стал бы надолго останавливаться, ты переоделась в платье. Правая рука, озорная, смелеет, левая, серьезная, держит руль. Ты пропускаешь руку, даешь ей волю. Я играю с твоим желанием, как ты – с моим. Все это как бы само собой, вполне естественно, никакого разврата, только веселое удивление.

Все твое тело радостно улыбается моему.

Отдел игрушек в универмаге “Бон марше”. Ты ищешь наряд феи для Леа и какой‐то маскарадный набор для Карла. Ты на несколько метров впереди меня, среди кукол Барби, машинок и коробок с лего. Идешь вдоль полок, не знаешь, что выбрать, звонишь мужу и детям, советуешься с ними и тут же, едва закончив разговор, спрашиваешь и моего совета. Я даю его и удивляюсь, что ты меня, чужого, привлекаешь к таким домашним вещам. Приоткрываешь дверь в свою жизнь, и я, окруженный плюшевыми зверями, с щемящей нежностью заглядываю туда.

“Береги себя”. Так ты говоришь мне перед тем, как уйти. По-настоящему уйти. Мы стоим около твоей машины, у Восточного вокзала, солнечный день, декабрь.

За несколько минут до этого ты сказала несколько фраз, после которых нам никак невозможно встречаться так легко, как было еще вчера; мне после этих слов остается одно: сказать, что я ухожу. Это необходимо, и ты хочешь, чтобы у меня хватило на это сил. Не расстаться с тобой сейчас значит тебя потерять, поэтому я с тобой расстаюсь, чтобы оставить шанс тебя вернуть.

“Береги себя”. Так с бесконечной нежностью говорит отец сыну перед уходом, перед смертью. Эти слова означают, что тебя больше не будет рядом, чтобы заботиться обо мне, но разве когда‐нибудь ты обо мне заботилась? Ты делаешь шаг к машине и оборачиваешься. Мы встречаемся взглядами, и твое тело бунтует, бросается ко мне, прижимается к моей груди. И я пропитываюсь твоим запахом, твоим теплом, но только на миг – ты овладеваешь собой, отрываешься от меня, окончательно. Ветер уносит сладкий аромат твоих духов, машина трогается и отъезжает, а я механическим шагом бреду в другую сторону, к автобусу, который привезет меня домой.

Машинально перехожу дорогу, но успеваю посторониться, когда мимо проносится 31‐й автобус; умирать мне нисколько не хочется, боль заставляет чувствовать себя как нельзя более живым.

Вот тебе двадцать девятое воспоминание. О короткой ночи, когда я судорожно писал до самого утра. Помнишь металлическую коробочку, припрятанную в твоей сумочке, как будто она краденая? Я дал ее тебе на пятый день после нашей встречи. В ней лежали листочки бумаги величиной с билетики метро, на которых напечатаны “Ты и я – двадцать шесть мгновений”.

На одном из них еще тогда было написано:

Всего было продано два с половиной миллиона автомобилей “твинго”, половина из них – в Париже и столичном регионе, и каждый третий черного цвета (я проверил). В машине такой практически неразличимой модели мы едем по площади Конкорд. Темень, дождь, запотевают стекла. Я попробовал поцеловать тебя в шею. Ты живо воспротивилась: “Я всех тут знаю”.

Это фотокопия протокола о примирении сторон, которую я бережно храню. Ты резко затормозила на улице Пуше в 17‐м округе, у поворота в проезд Берцелиуса, и ехавшая сзади машина натолкнулась на твою. На обратной стороне протокола в графе “Обстоятельства ДТП” ты от волнения криво написала: “Мой автомобиль (госномер такой‐то) стакнулся…”

Ты показала эту бумажку мне и посмеялась над своей ошибкой и своими каракулями. Я часто перечитываю протокол и каждый раз улыбаюсь.

Ты, всегда поступающая так обдуманно, так точно подбирающая слова, так легко теряешься перед житейскими неприятностями. Эта описка в протоколе – след твоего столкновения с миром.

Ты у меня, принимаешь ванну (очень горячую). Я сижу рядом на деревянной табуретке, окунаю в воду руку до локтя, и она безотчетно тянется к тебе.

Я не очень‐то контролирую свои жесты, когда я с тобой. Следить за тем, что говорю, – уже требует немалых усилий. Пальцы скользят по твоей груди, по бедрам, по животу, спускаются еще ниже. Я целую тебя, твои губы приоткрываются, язык встречается с моим, и ты закрываешь глаза. Мой средний палец дерзко-вкрадчиво проводит вверх и вниз по промежности и между ягодиц. Я упиваюсь этим мигом, уже предчувствуя, что он останется в чувственной, тактильной памяти и никогда не поддастся попыткам описать его словами.

Писк в телефоне – пришла эсэмэска. Смотрю на часы и понимаю, что ты послала ее из аэропорта Кеннеди, откуда должна вылететь рейсом AF544 Нью-Йорк – Париж. Перед посадкой в “боинг” на тебя вдруг напал страх, и ты написала:

Если со мной чт-нбд случится, мои тетради 2007 тебе.

С орфографией все в порядке. Я невольно улыбаюсь и пишу в ответ:

Ты сумасшедшая. Но я хочу, чтобы кое‐что с тобой случилось.

В одном рассказе Вирджинии Вульф героиня то ли умирает в результате несчастного случая, то ли кончает с собой. А в наследство мужу (кажется, рассказ так и называется – “Наследство”) оставляет свой дневник. Читая его, муж узнает, что у нее был другой мужчина, о котором в дневнике говорится чем дальше, тем больше. Он доискивается, кем был этот человек и, главное, кем была его жена.

Если тебя не станет, как бы я посмел потребовать твои тетради? Не представляю, но знаю, что сделал бы это. Готовый сюжет для пьесы: один мужчина стучится в дверь к другому, скорбящему о потере. Они не знакомы. И первый с ходу говорит: “Я пришел за тетрадями вашей жены, где был ее дневник за этот год. Мы любили друг друга. Она завещала их мне”.

Порт‐де-ла-Шапель, пятница, около четырех часов дня, я сажусь в твою миниатюрную машинку, и мы едем в школу за твоими детьми, ты, как всегда, опаздываешь.

Все эти поездки – сколько их было: двадцать? тридцать? – путаются в памяти, как камушки цветной мозаики. За эти месяцы бывало все: синее небо и серый туман, проливной дождь и палящее солнце. Ты носила то джинсы, то черные платья, то белые юбки, то шерстяные свитеры, то легкие блузки, тебе было то очень холодно, то очень жарко. Но неизменным оставались место – шумная, забитая машинами улица Сен-Мартен и обстановка – салон твоей черной “твинго”, где громоздятся папки с бумагами. И наши разговоры – обо всем и ни о чем.

Целый час. Каждую пятницу. Хорошо.

Флоренция. Меня позвали на встречу с читателями, и мне удалось взять с собой тебя. Из всех воспоминаний – банальных, как глянцевые открытки, и более личных – я выбрал одно: банкет в шикарном ресторане с интерьером в народном стиле, каких немало в этом городе.

Нас посадили рядом, ты разговариваешь с сидящей напротив молодой белокурой женщиной, Лучаной. Я временами заботливо посматриваю на тебя, и Лучана, видя это, растроганно улыбается. Так же чутко и ласково смотрит на нее муж-банкир, когда ей приходится сопровождать его на банкеты с клиентами, как бы спрашивая, не скучно ли ей. Ты тоже смеешься, вы проникаетесь симпатией друг к другу, и ты говоришь о своем муже и детях, о жизни, в которой я не участвую, а потом самым естественным жестом, в котором сказывается и любовь и неуверенность, берешь меня за руку.

Суббота, конец октября, я на кладбище Пер-Лашез, среди могил, и по аллеям расхаживают туристы. Я медленно подхожу к крематорию.

Под его цинковым куполом превращается в пепел тело Гюга Леже. Я намеренно написал это с такой шокирующей прямотой. Мысленно вижу тебя, застывшую, онемевшую, в эту минуту окончательного исчезновения Гюга. Я пришел, не спрашивая твоего разрешения, чтобы быть тут рядом с тобой.

Счел нужным и пришел. Сел на скамью, написал тебе эсэмэску и жду.

По тогда еще неясной мне самому причине я чувствую какую‐то тягу к усопшему, в этом чувстве нет ничего болезненного: не то чтобы меня привлекала смерть, но не оставляло равнодушным самоубийство. Оно меня, не побоюсь сказать, угнетало. За последние дни я прочитал и перечитал все его книги. Я вижу, какие мы разные, но теперь начинаю видеть наше сходство. Может быть, и в моей жизни тоже лучший день позади?

Сидя на этой скамье, я с внезапной тоской понимаю, что безвозвратно разминулся с человеком и писателем, который мог бы стать моим другом, а тебе бы понравилось, что мы стали друзьями.

Тебя в этом воспоминании вроде бы нет, а между тем я здесь ради тебя, исключительно ради тебя.

Ты спишь, а я нет. Ты уснула в моих объятиях, сначала только задремала, но теперь крепко спишь.

Вот ты рядом, твоя голова лежит на моей руке. Слегка похрапываешь. Глаза закрыты, рот полуоткрыт, и нежная улыбка на губах, твоя улыбка, другой такой ни у кого на свете нет – и это не расхожий штамп. Ты прекрасная, свободная. Смотрю и думаю: что тебе снится? где ты сейчас витаешь? кто ты, что я так боюсь тебя потерять, и почему я так хочу, чтоб ты была моей, и так уверен, что совсем моей ты никогда не будешь?

Мне стыдно за свою страсть обладания, которая мне неподвластна. Она расшевелила страх, который внушает мужчинам свобода женского желания. Не люблю тупое животное, которое просыпается во мне от этого страха, что ты перестанешь меня хотеть. Лучше бы не сомневаться и быть спокойным.

Я лежу на спине, и сон нейдет.

Побудь еще две минутки, говоришь ты. Мы только что очередной раз расстались. Но мой телефон зазвонил – это ты, и мы еще чуть‐чуть поговорили, чтобы, наверное, в последний раз услышать голоса друг друга. Я хотел уже положить трубку, но: “Побудь еще две минутки”. Ладно, побуду две минутки. Я молчу, и ты тоже, слышу только твое неровное дыхание. И оно переворачивает мне душу сильней, чем любые слова. Время идет, я дохожу до своего дома, вхожу, но остаюсь в подъезде, стою, прислонившись к стенке. Мы все еще молчим. Уверен, что ты, как и я, впиваешь это долгое молчание, в котором мы вместе, и предчувствуешь другое, куда более долгое, в котором мы уже будем врозь.

Да, этот маленький опус подходит к концу, а как жалко!

Я обещал себе быть точным, но ты только вспомни: эсэмэска, в которой ты пишешь, что должна сделать четыре вещи (первой было проколоть себе уши); моя первая (и единственная) встреча с твоими родителями, где я вел себя как подросток; твой сын, который вместо приветствия стукнул меня на концерте Люка; ты за рулем, в первый день, вдруг замечаешь, что я не пристегнул ремень, и задаешь мне вопрос-каламбур: “Ты никогда не привязываешься?”; ты у себя дома в черном платье, на пальце вдвойне секретный перстень; твой голос, страницами читающий мне наизусть Дороти

Паркер на набережных Сены; твоя рука, увлекающая меня в уголок кухни, где нас не увидят соседи; ты, жадно приникшая ко мне под аркой в Батиньольском парке; снова ты – спускаешься по лестнице библиотеки, где я читал свои тексты, в восхищении от того, как я выгляжу на публике, влюбленная в меня.

Всё, игральная кость остановилась – вот последняя грань. Я обещал пренебречь всякой логикой, но некоторая все же прослеживается: это последнее воспоминание – мнимое, я пишу о нем как о чем‐то, что произойдет в ближайшем будущем. Где мы назначили свидание, не знаю, не знаю даже, расстались мы уже на самом деле или нет, знаю только примерную дату: 10 января.

– Это подарок для тебя. На твое сорокалетие, – говорю я, глядя на тебя. И достаю вот эту маленькую книжицу. Ты читаешь название, пролистываешь страницы. Кажется, ты взволнована, кажется, сильно. Ведь ты больше всего, я знаю, хочешь, чтобы я работал. А это, понятно же, работа. Ты знаешь, что каждая фраза написана и переписана не столько для тебя, сколько для всех, и догадываешься, что держишь в руках материал для другого, будущего, более обширного текста. Но все‐таки это как‐никак книга, причем написанная для тебя.

Я не говорю тебе ни: “Мне хотелось бы написать подлиннее”, потому что это неправда, ни: “Мне бы хотелось иметь побольше времени”, потому что времени было достаточно, даже в избытке. Мне бы хотелось написать это за неделю и чтобы сегодняшний день застал меня за писанием, а не на смутной стадии наших отношений. Так не получилось, этой недели мне не дали.

Я тоже волнуюсь и тоже растерян, вот почему, возможно, шепчу только: “Люблю тебя”, заранее жалея, что иной раз не умел сказать ничего больше.

И если после этого ты читаешь еще одну фразу, вот эти несколько слов, то объяснение в том, что настоящая книга не должна заканчиваться настоящим признанием.

Пока Анна читала “Сорок воспоминаний об Анне Штейн”, Ив перелистывал свою газету, пытаясь вникнуть в то, что там пишут. Она прочитала все единым духом, не отрывая глаз, минут за двадцать.

Анна откладывает книгу.

– Спасибо, – говорит ему Анна.

Последнее воскресенье февраля. Тома повел Луизу, Жюдит и Мод на Венсенский ипподром. Они никогда не были на рысистых бегах с колясками и даже на скачках. Луиза не особенно стремилась из‐за погоды – холодно, ветер, моросящий дождь, но хотела доставить удовольствие Тома. Они сидят на западной трибуне.

“Второй заезд через десять минут”, – объявляет громкоговоритель.

– Я не был тут уже много лет. Мне было десять, когда отец брал меня с собой, он всегда играл на втором и четвертом заездах, делал маленькие ставки.

– А можно и нам поиграть? – спрашивает Жюдит.

Тома не против, но смотрит на Луизу, а она недовольна.

– Ни в коем случае, – говорит она. – Знаю я это место, тут отмывают грязные деньги.

– Грязные? А в чем запачканы эти деньги? – спрашивает Мод.

– Всего разочек, – просит Тома. – В конце концов, обидно прийти сюда и не сыграть.

– Ладно, как хочешь, – уступает Луиза. – Но я не дам на это дело ни цента. – Отлично, – говорит Тома. – Пошли играть, девчонки!

Кассы недалеко. Они очень быстро вернулись. Девочки держат в руках по билетику. – Мама, я сделала ставку на победителя, поставила на Урагана! – кричит Жюдит. – У него шестьдесят семь к одному! – А я – на призовое место, на Ночного Оскара! – подхватывает Мод. – У него тридцать восемь к одному!

Обе взбудоражены, Луиза глядит на них с улыбкой. – Обе лошади – полные аутсайдеры, – сокрушается Тома, – но девчонкам понравились имена. Каждая поставила по десять евро. Ничего? Это нормально. – Итого двадцать? Это слишком, Тома! Просто смешно.

“Второй заезд через минуту”, – объявляет громкоговоритель. – Лошади на большой дорожке, – объясняет Тома. – Они все выстроятся перед нами и по сигнальному выстрелу из пистолета помчатся во всю мочь, свернут к восточной трибуне, а на финише опять вернутся сюда. – Который тут мой Ураган? – спрашивает Жюдит. – Вон тот, под номером 12, наездник в малиновой куртке.

“Бабах!” – девочки вздрагивают от выстрела, смеются своему испугу и тут же принимаются вопить – каждая выкрикивает кличку своей лошади. Тома хохочет, а Луизе неловко.

– Потише, девочки, вы всем мешаете.

Лошади идут на поворот. Если верить комментатору, лошадь Жюдит выступает неплохо. Фаворит Пит ван Дрезден не в лучшей форме – он слегка поцарапал ногу. Его соперник Орус из Брюсселя плохо справляется на трудной трассе. Остальные и вовсе не блещут. Лошади пересекают финишную линию, и диктор объявляет: “Первым пришел Ураган, вторым Ночной Оскар, третьим Пит ван Дрезден”.

– Так они выиграли? – изумилась Луиза.

Тома удивлен не меньше нее.

– Невероятно! Но да, твои девочки выиграли. Причем обе.

Жюдит и Мод пляшут от радости, кружатся, взявшись за руки, и кричат:

– Победили! Победили!

– Неужели они поставили на Урагана? – восклицает сидящий рядом здоровенный дядька, который с досады рвет свои билеты. – На эту клячу! Везет же некоторым.

– У-ра-ган! У-ра-ган! – вопят сестры.

– Ну хватит! Уймитесь! Но… Тома, сколько они выиграли?

– Прилично: почти тысячу евро на двоих.

– Ты-ща! Ты-ща!

– Да перестаньте! – сердится Луиза. – Пошли домой.

– Мама, ну можно еще раз на это сыграть? – просит Жюдит.

– Нет, я сказала, домой. Вы меня слышите?

– Ну пожалуйста, мама! – умоляет Мод. – Тома сказал, что мы еще в четвертом сыграем.

– Я сказала нет. Решаю я, а не Тома. Ясно?

Она хватает за руки обеих дочерей и, не слушая никаких возражений, тащит их прочь с ипподрома. Тома не спорит. Сходив за выигрышем, присоединяется к ним в машине. Луиза сидит за рулем, молча. Мотор уже заведен. Девочки что‐то чирикают на заднем сиденье. Тома показывает пачку банкнот: – На что потратим честно заработанные деньги?

Но Луиза не отвечает. Машина трогается, выезжает на окружную, Луиза сидит с каменным лицом, пристально глядя на дорогу. – В чем дело, Луиза? Что не так? Такая получилась забавная история. – Ты не понимаешь, Тома. Ничего забавного! Девочки перевозбудились, ты им все равно что кокаина дал попробовать. – Кокаина? – Вот именно. Азартные игры затягивают, как наркотик, ты не знал? Мои дочери стали неузнаваемыми. Я на тебя сердита. – Мне жаль. – Жаль… Уже поздно. Есть люди, которые все просаживают в казино, даже свою пенсию. Такая, если хочешь знать, моя мать. Да. Дома, в Ангьене. Она и сейчас туда ходит, когда может. Ты не представляешь, какие у меня с этим связаны воспоминания. – Надо было сказать… – Я не хотела ехать на ипподром, а ты настоял. Ну и вот. Ты добился своего.

Они надолго замолкают. Движение на окружной затруднено. С заднего сиденья не слышно ни звука. Тома оборачивается: уставшие девочки спят. На приборной доске мигает красная лампочка. Длинный писк.

– Черт! Кончился бензин. А чековую книжку я не взяла, – нервно говорит Луиза.

– У меня есть наличные, – шепчет Тома. – И немало.

Она не ответила. Тома искоса глянул на нее. Губы Луизы дрогнули и расплылись в улыбке. Скоро оба хохочут, так что машина виляет. А сестры так и спят.

Стан смотрит из окна гостиничного номера, как сгущаются сумерки в Лиссабоне.

Площадь Россиу. Длинная очередь на такси протянулась под платанами. Дождь недавно прошел, и балет черных зонтиков закончился. Первая в очереди – толстая дама, обвешанная пакетами. Она отдувается, проклинает дождь и ветер, ей все мешает: покупки, мокрый плащ и собственный вес. Наверняка она носит какое‐нибудь громкое благозвучное имя. Сеньора Коста, к примеру. Да-да, сеньора Мануэла Коста. Она спешит домой, чтобы все распихать по шкафам до возвращения сеньора Косты, и, верно, уговаривает себя, что трата на такси вполне оправдана количеством ее багажа. Жизнь временами бывает прекрасна, как большой магазин, скорее всего, думает она с улыбкой.

В постели за спиной у Стана спит, приплюснутая к подушке, обнаженная женщина. В размякшем лице не осталось и тени сходства с “Девушкой с жемчужной сережкой” Вермеера, которое померещилось в ней Стану. Спящую зовут Марианна Лоран, она замужем, говорит, что ей тридцать пять лет, часто смеется без причины и работает в лионской больнице Эдуара Эррио, в офтальмологическом отделении у Бонграна, ее специализация – операции на роговице, поэтому она и приехала на конгресс Europeen Association for Vision and Eye Research[20]. Теперь Стан знает еще, что у нее искусственно увеличенные губы и грудь, что она склонна к оральному сексу и коротко постанывает в процессе. Они пили портвейн в гостиничном баре, слегка перебрали, и она решительно увлекла его в свой номер. Стан поначалу просто не мешал ей проявлять инициативу, но потом роли поменялись, и он впал в такое неистовство, какого от себя никак не ждал.

Стан прижимает лоб к стеклу, оно приятно холодит кожу. Каждое такси медленно объезжает вокруг фонтана и колонны Педру IV. Стан успевает рассмотреть лица водителей и даже кто в чем одет: вон тот в любое время года не расстается с плохонькой серой жилеткой, а этот – любитель классической рубашки на пуговицах. У каждого своя манера встречать клиентов. Один поворачивается с любезной улыбкой, другой мрачно ждет указаний, уставившись в руль. А по тому, как шофер загружает багаж, можно понять о нем все: страдает ли он ишиасом, какое у него настроение, какие привычки. Стан вполне мог бы описать его жизнь, какая у него жена, любовница, сколько детей – один, два, три, и даже представить себе спящую на переднем сиденье собаку, пуделя или бульдога.

Марианна Лоран безбожно храпит с открытым ртом. Анна говорила, что у мужчин, а иногда и у женщин половой акт может быть “безучастным” – ее словечко. Стану приходится признать, что так и есть. Он повиновался всему, что делала с ним эта женщина, даже терпел, когда она впивалась ртом в его член, он переспал с ней, не испытывая ни капли любви или нежности, ища забвения, стремясь избавиться от мучительной боли одиночества. Он закрывает глаза. Хорошо бы снова отдаться этим жадным чужим губам, еще раз раствориться в этой упругой, разгоряченной желанием плоти.

Но на площади кружат такси, их медленное кружение завораживает Стана, и перед ним вдруг возникает Анна, его захлестывают черные мысли, он представляет себе ее обнаженное тело под телом другого мужчины, и эта картина надрывает ему сердце.

I remember when rock was young

Me and Suzie had so much fun

holding hands and skimming stones

had an old gold Chevy and a place of my own

But the biggest kick I ever got

was doing a thing called the Crocodile Rock[21].

Это песня Элтона Джона и Берни Топина семидесятых годов, но хонки-тонк на органе Farfisa не слишком устарел. Луиза так часто танцевала под “Крокодилий рок”, что он напоминает ей и ее тринадцать, и тридцать лет. Пройдет время, и будет напоминать сорок пять, хотя она об этом пока не знает. После очередного танца под композицию Radiohead Тома выдохся.

Он оставил Луизу плясать дальше, а сам уселся на табурет возле бара. Она вращается в руках высокого белокурого парня, юбка взлетает колесом. Она немного выпила.

Парня зовут Борис, с его слов (а говорил он намеренно громко) Тома понял, что он ведет какое‐то ток-шоу на одном из кабельных каналов. Смазливый малый со спортивной выправкой и очень телегеничной стрижкой, словом, звезда вечеринки. И он явно ухлестывает за Луизой. Только что во время разговора Борис сидел, развернувшись к ней всем корпусом, глядел в лицо, чуть склонив голову, быстро моргал и дважды опускал глаза. Тома легко распознал всю бессознательную гамму соблазнения, давно описанную бихевиористами. И Луиза, похоже, не совсем безразлична к его авансам. Она откинула прядь волос – характерный для нее жест, обличающий волнение.

Они танцуют, Борис нежно прижимает ее к себе. При каждом движении блузка Луизы задирается и обнажает кожу, а Борис кладет руку ей на бедро и кружит. Тома охватывает такая, почти физическая, ревность, какой он за собой не знал. Когда “Крокодилий рок” кончается и Борис приглашает Луизу на следующий, не такой зажигательный танец, Тома подходит и с улыбкой говорит: – Вы позволите? Я отберу у вас свою жену на один танец.

Блондин разыгрывает удивление, но, поклонившись и поцеловав Луизе руку, отходит к бару. Луиза от танцев раскраснелась. Она обмякает в руках Тома, томно кладет голову ему на плечо. – Вот уж никогда тебя не видела в роли мачо-собственника.

– По правде сказать, смотреть, как он тебя щупает, было довольно противно. И как ты вся трясешься от возбуждения – тоже.

Луиза отстраняется и вглядывается в глаза Тома:

– От возбуждения? Я, по‐твоему, тряслась от возбуждения?

– Да. А еще от тебя пахнет спиртным, любовь моя.

– Ты мне не отец.

Луиза пошатнулась, Тома удержал ее и засмеялся:

– Я просто отмечаю, что ты надралась. А парень, согласен, недурен.

– Более чем. И отлично танцует.

– Допустим. Но, на мой взгляд, он слишком уж к тебе прижимался.

– Так ты ревнивый?

– Ревнивый, да. А твой муж не был ревнивым?

– Ромен мне полностью доверял.

– Просто я, в отличие от него, знаю, что ты можешь уйти к другому.

– Я точно не уйду от тебя к какому‐нибудь Борису Ферну.

– Его фамилия Ферн?

– Если бы ты хоть иногда включал телевизор, ты бы это знал. Его все знают. Но я не падка на телеведущих. Предпочитаю психологов, которые играют на скачках. Ты мне устраиваешь сцену? Да?

– Вот уж чего я никогда не буду делать. Это бессмысленно и глупо. Но если я ревную, я тебе это говорю.

– Я люблю тебя, дурень, – роняет Луиза. – И потом, ты же знаешь, мне иногда хочется оторваться и показать всем задницу.

Тома улыбается, целует Луизу в затылок. И думает, что он не прочь посмотреть.

Карл и Леа завалили кухонный стол свертками. Их ровно сорок, потому что сегодня Анне исполняется сорок лет. Свертки самых разных форм и цветов, из бархата, гофрированной или шелковой бумаги. Настоящий сюрприз. Анна добросовестно разыгрывает удивление.

– Открывай, мама, открывай! – кричат дети, пока Стан режет на четыре части небольшой пирог, на котором Анна задула свечку.

Анна открывает свертки, берет по очереди: то большой, то маленький. Вот в этом маленьком камушек, раскрашенный в ярко-красный цвет с золотой буквой А. В этом – рисунок Леа, Анна бережно его разворачивает. Песочное пирожное с имбирем, которое она тут же съедает. Сиреневая резинка для волос. Красная роза, которую она быстро ставит в вазу. Червонная дама – рисунок Карла… Анна берет маленький сверток в обертке со звездами, но Карл и Леа требуют, чтобы этот она развернула в последнюю очередь. Анна улыбается. Стаканчик для чая. Пластиковый рыцарь, “чтобы он тебя защищал”, объясняет Леа…

Один сверток не похож на остальные, поменьше, более правильной формы и поаккуратнее упакованный. Анна это увидела и хотела вскрыть его попозже, но Стан подтолкнул сверток поближе к ней:

– Открывай! С днем рождения, милая!

Анна знает – там украшение, скорее всего кольцо, скорее всего великолепное, скорее всего безумно дорогое. У Анны блестят глаза, она смотрит на мужа, качает головой:

– Спасибо, Стан! Не надо было, ты знаешь, почему не надо. Я не могу принять, это же западня. Не надо!

– Молчи. Это кольцо, не цепь и не замóк. Ты же знаешь, я не пытаюсь тебя купить.

– Я открою папин подарок чуть позже, – говорит она и снова берется за свертки из креповой бумаги. Делает это без спешки, чтобы не разочаровывать детей, но от веселости не осталось и следа, каждая секунда стала бесконечно тягостной. Может быть, это последний день рождения, который они отмечают вот так, всей семьей. Через два месяца Карлу исполнится восемь лет. И что, она предложит ему сначала отпраздновать день рождения без отца, а потом без матери? У нее дрожат руки.

Вот наконец последний подарок. “Самый главный!” – кричат дети. Она распечатывает ярко-красный конверт, в нем лист бумаги.

Леа разрисовала поля по краям, Карл написал текст цветным фломастером.

“Дорогая, любимая мамочка”, – начинается письмо. Самое обычное детское письмо, но каждое слово разрывает Анне душу. Она читает медленно, сначала громко, потом тише, наконец про себя. А дочитав до конца, крепко обнимает детей. В письме вопрос. И она отвечает на него со слезами:

– Конечно, мои дорогие, конечно, я вас никогда не брошу. Вы мои самые любимые на свете. Любимые на всю жизнь.

Ветер треплет светлые с проседью волосы Луизы, она перестала их коротко стричь. Погожий зимний день на нормандском побережье.

– Мама, иди помоги нам, – просит Мод. – Мы с Жюдит хотим докопаться до воды.

Тома щурит глаза от солнца. Луиза с дочками возятся в песке, и все трое машут ему руками. Тома не перестает восхищаться: в каждом жесте Луизы он видит шаловливую девчонку, такой он никогда ее не знал.

Жюдит хочет вафлю, она подбегает к нему, хватает за руку и тянет в кафе. Раз Тома спас ей жизнь, она в силу некой логической уловки считает, что отныне он – ее собственность. Вафля должна быть с сахарной пудрой.

Когда Мод и Луиза присоединяются к ним, Жюдит вдруг говорит:

– Тома, а как ты встретился с мамой?

Жюдит спрашивает без задней мысли, ей просто интересно. Тома салфеткой вытирает ей щеку, выпачканную в белой пудре. Мод тоже внимательно слушает.

– Расскажи им, – говорит Луиза. – Расскажи все, как было. А я сейчас приду. Закажи мне, пожалуйста, чай.

Тома рассказывает, как может. Старается быть точным, говорит о первом вечере, первых письмах, даже о галапагосской игуане, чей скелет ужимается при недостатке пищи. Но Жюдит неинтересно про игуану: – И ты сразу влюбился в маму? – Думаю, да, – улыбается Тома и спешит поправиться: – Я уверен. – А ты знал, что есть папа? – Да, – откровенно отвечает Тома на откровенный вопрос.

Луиза вернулась и берет его за руку. – Я ведь говорила вам, девочки, что у нас с папой уже давно многое шло не так. Раньше мы были очень счастливы, иначе вас обеих не было бы на свете, но в последние годы – уже не так, даже если это было не заметно. А потом я встретила Тома, полюбила его – хотя, да, знаю, он уже седой, – и мне все стало ясно. – А что шло не так, мама? – допытывается Жюдит. – Ну, например, мы больше не хотели вместе рожать детей. А мне очень хотелось ребенка. – Ты хочешь ребеночка, мама? – спрашивает Жюдит. – Да. Очень. У папы еще может родиться ребенок через пять или через десять лет. Женщины – другое дело. Мне сорок лет, и если я не рожу ребенка сейчас, то потом уже не смогу, потому что буду слишком старой, а это печально. Понимаете? – Да, мама, – серьезно говорит Жюдит.

Мод кивает. – Ну и вот, у нас с Тома, кажется, получилось, – говорит Луиза, допивая чай. – И очень скоро нам придется переехать в более просторный дом. Я беременна. У меня в животе ребеночек.

Тома ошарашенно смотрит на нее. Луиза ничего ему не говорит, только нежно целует в висок и берет на колени Жюдит:

– Я это узнала только три минуты назад. Сходила в аптеку и купила тест.

– А тест показывает, кто родится, братик или сестричка? – спрашивает Мод.

– Нет, он только говорит, что я беременна. И я ужасно рада. Ребенок родится через семь с половиной месяцев.

– В сентябре? – спрашивает Тома.

Луиза кивает.

– Мама, скажи… – озабоченно спрашивает Жюдит.

– Да, детка, я слушаю.

– Можно мне еще одну вафлю с сахаром?

На белой стенке детской кружатся драконы и ведьмы, звезды и планеты. Этот ночник выбрала Леа из множества других, с животными и растениями. Анна не очень одобряла такой выбор, но Леа резонно сказала, что ведьм и драконов на самом деле нет, поэтому их нечего бояться, и этот аргумент ее убедил. – Пора спать, дети, – сказала Анна.

Но Карлу и Леа не хочется спать. Леа скачет на кровати и требует сказку. Анна берет с полки толстую “Алису” с картинками и принимается читать. Леа засыпает первой через несколько минут. И еще некоторое время Анна читает для Карла. В книге во всю страницу улыбается огромный рыжий кот. – И вот, – ласковым голосом говорит Анна, – Алиса пришла на развилку двух дорог, увидела на дереве Кота и спросила его: “Скажите, пожалуйста, куда мне идти? – А куда ты хочешь попасть? – ответил Кот. – Мне все равно… – сказала Алиса. – Тогда все равно, куда и идти, – заметил Кот”[22].

Карл уснул. Синяя ведьма на метле порхнула на дверь, и Анна выключила свет.

Да, думает она, Чеширский Кот прав: когда не знаешь, куда хочешь попасть, то все равно, куда идти.

From: romain.vidal@parisdescartes.fr

To: danielreynolds@stanford.edu

Ив ищет глазами Анну у выхода из метро “Ренн”. И не видит ее. А она просто стоит на тротуаре с другой стороны. И удивляется, как это он ее не видит. Верно, у него и правда плохое зрение.

Они устраиваются на террасе кафе. Ив не любит террасы – там Анна всегда держится на расстоянии, недотрогой, потому, говорит она, что тут их могут увидеть. Разумеется, оба уже понимают, что между ними накопилось много невысказанного. Но Анна заговаривает о том, как накануне ходила в гости к друзьям. О вульгарном коммунизме, о книге про воспитание детей, которую надо бы написать. А Ив почти не слушает и только смотрит на нее.

Смотрит и пытается разобраться в собственных чувствах, в своем желании, пытается понять, где правда, а где иллюзия. И когда все обретает полную ясность, он точно знает: Анна его оставит.

Анна теперь говорит о своем муже, о том, что их связывают “неразрывные узы” (так и выразилась), и заканчивает: – Ив, я никогда не смогу уйти от Ива.

Ив улыбается ее оговорке – сможет, как раз уйти от Ива она сможет.

Он не пересказывает ей того, что было тысячу раз сказано. Возможно, теперь ему бы удалось все это лучше сформулировать, но к чему? К чему день за днем повторять одно и то же разными словами.

И все же он говорит:

– Ты не останешься со мной, потому что так и не поверила, что у нас с тобой может быть хоть какое‐то будущее. Именно тут невидимая преграда, о которую ты бьешься без конца, как бабочка о стекло. Меня в твоем будущем нет, я давно мог бы догадаться – в письмах ты говорила о нем только в сослагательном наклонении.

Анна молчит.

– Ты дожидалась какого‐то знака, озарения, чуда… не знаю… какого‐то указания свыше, что тебе необходимо жить со мной. Но никакого знака послано не было и не будет. Нам не раздают указаний с небес. Ничего такого не случится, поэтому я должен уйти, все очень просто.

Оба встают, никаких драматических сцен, Ив никогда их не устраивает. Он только подмечает иронию: кафе, в котором они встретились, называется “Горизонт”. И еще дает ей конверт:

– Вот возьми. Я написал тебе вилланеллу.

– Что написал?

– Такое стихотворение, вроде ритурнели, в котором повторяются первая и третья строчки… Потом прочтешь.

Анна бережно прячет конверт в свою сумочку. Она так мечтала, чтобы нашелся мужчина, способный одним росчерком пера изменить судьбу женщины. Эту надежду Ив ни в коем случае поддерживать не станет.

Все решено, они окончательно расстаются, но пока они идут к ее машине, пока Анна рядом, сама ее близость – такое счастье, что благодаря ему Ив до последней минуты не сознает, какое горе на него обрушилось. Еще раз погладить ее руку, поцеловать в щеку, вдохнуть запах ее духов. Это будет его последнее чувственное воспоминание об Анне Штейн. Но вот он отворачивается, отходит от нее все дальше, и постепенно его охватывает боль, в нем разверзается пустота.

Трумен Капоте никак не мог закончить роман “Хладнокровное убийство”, пока Перри Смита и Дика Хикока не повесили. Так же и он, Ив, не способен дописать “Абхазское домино”, пока не завершатся их отношения с Анной. Это книга о них двоих, он напишет ее в настоящем времени. У них было только настоящее. Настоящий подарок судьбы. И его книга будет подарком.

Анна у него за спиной обернулась, чего он не видит, и смотрит, как он уходит все дальше. Совсем рядом, в витрине магазина, висит чудесное платье – короткое, голубое, из чистого шелка, с глубоким вырезом, присборенными рукавами и узкой темно-синей оборкой. Ив заворачивает за угол, Анну душат слезы, она заходит в магазин. Примеряет то самое платье. Оно ей так идет!

Тома сохранил только одну фотографию Пьетты, такой она и осталась для него навсегда, длинноногой, загорелой. Все остальные снимки, которые он делал, в том числе те, где она шаловливо позировала голой, сжег в камине. И перед тем как бросить каждую в огонь, сам себе вслух ее описывал: “Обнаженная Пьетта сидит на каменной скамейке, раздвинув ноги и дерзко выставив всё напоказ, локтями оперлась в приподнятые колени, голову обхватила ладонями, смотрит в объектив и смеется”. Или: “Пьетта в ванне, держится подбородком за белый эмалированный край, из мыльной пены выглядывают ягодицы и одна пятка”.

Огонь все сожрал. И теперь все множество Пьетт должно уместиться в ту единственную фотографию, которую Тома пощадил. Пьетта в белом хлопковом платье лежит вниз животом на кровати, согнув одну ногу в коленке, и читает речь, которую один приятель написал по случаю их помолвки. Какая там помолвка – смех один! Но Пьетта устроила праздник с размахом, пригласила в родительский загородный дом с полсотни гостей.

Лето выдалось ранним, в тот день дул теплый ветерок, небо, как полагается, синело вовсю. На столе стояли большие корзины с фруктами: абрикосы, черешня, первые персики. – Пойдем! – шепнула ему Пьетта на ухо, когда подали кофе.

Под провансальским солнцем за несколько дней кожа ее стала золотистой, волосы выцвели, на носу и на плечах выступили веснушки. Она беременна, ее маленькие груди под платьем округлились, потяжелели, соски потемнели, и Тома, стоило ему остаться с Пьеттой наедине, растроганно прикасался к ним. Ангелы не бесполы: у них бывают и груди, и все остальное. – Пойдем! – повторяет Пьетта.

Она берет его за руку и тащит на тропинку между кипарисами. Тропинка ведет к обмелевшему ручью, по известковым плитам течет только тонкая струйка. Они идут довольно долго, вокруг заросли сурепки, цветущие левкои, кусты каллистемона. Это Пьетта знает названия всех растений. На повороте тропинки ручей вливается в мозаичный бассейн, похожий на древнеримский. – Я всегда приходила сюда, когда была маленькая, – говорит Пьетта. – Рисовала акварелью. Одних гусениц, сколопендр и жуков, представляешь?

Тома ничуть не удивился. Его Пьетта – самая странная девушка в мире. Позднее он вставит в рамку рисунок жука-оленя, который она сделала для воздушного змея, когда ей было тринадцать лет. – Думаешь, мы будем счастливы, Тома? Расскажи, расскажи мне, как мы будем жить!

Тома рассказывает. У них родится Даниель (или Клер), они будут целыми ночами болтать в потемках, заниматься любовью, спорить, чья очередь идти наполнять бутылочку, восхищаться первыми шагами и первыми словами ребенка, а потом они постареют, но вместе стареть не страшно. Он рассказывает, как Пьетта станет великим архитектором и воздвигнет здания из стали и стекла в Берлине, Лондоне, Токио. “И станции метро, – подсказывает Пьетта. – Я хочу строить метро”. Ладно, метро так метро.

Пьетта легла на сухую траву и закрыла глаза, чтобы лучше слушать Тома, его теплый ласковый голос описывает их будущую жизнь год за годом. “Мы будем путешествовать, поедем с детьми на греческие острова”, “Ты прочитаешь им «Одиссею»? – спрашивает Пьетта. – Покажешь им дельфинов, летучих рыб?”, “И в Эгейском море я научу Клер плавать?” – “Да. Да”, – каждый раз отвечает Тома.

Потом Пьетта встает, они обходят вокруг бассейна, она обнимает Тома. Вода вытекает через желобок на краю резервуара, и они идут дальше вдоль ручья, пока не доходят до густых зарослей кустарника и похожего на Пон-дю-Гар в миниатюре каменного акведука.

Акведук пересекает глубокий овраг и доставляет воду в большую цистерну в Сент-Ансельм‐де-Монтегю. Он очень узкий (по верху едва пройдет один человек) и высокий (метров шесть или семь), а внизу под ним отвесные белые скалы.

Пьетта прошла несколько метров по парапету. Тома остался позади и протягивает ей руку, но она уже слишком далеко. – Хватит, Пьетта! Это опасно.

Она оборачивается, стоя на каменном мосту, на самом краю пропасти. – Думаешь, я смогу вырастить нашего ребенка? – спрашивает она слабым голосом, и эта слабость пугает Тома. – Ты же знаешь, я больна. – Знаю, Пьетта.

Да, он знает. Маниакально-депрессивный психоз, биполярное расстройство, гипомания, циклотимия – он выучил все термины вместе с Пьеттой. Как и все названия лекарств из сумочки, которую она повсюду возит с собой: карбонат лития, ламотриджин, бензодиазепин и всякие другие. – Пьетта, иди назад! Пожалуйста. – Эта болезнь – такая гадость, Тома, ужасная гадость. Во мне все перепутано, одна часть меня здоровая и не завидует тем, у кого все в порядке, а другая – завидует, и это ужасно. Разве когда‐нибудь у меня еще будет такой же счастливый день, как сегодня?

– Будет, Пьетта, клянусь. Иди назад.

– Ты успокаиваешь меня, Тома, и я тебя люблю, и мои родители тебя любят, они хотят, чтобы ты меня спас, потому что у них самих это никогда не получалось. Почему мне иногда так хочется быть одновременно и живой, и мертвой? Почему?

– Не пугай меня, Пьетта, я люблю тебя!

– Я, честное слово, не хочу умирать.

Пьетта хватает протянутую руку, Тома притягивает ее к себе и крепко обнимает, пропасть далеко позади. Оба плачут. Она еще дрожит.

– А если болезнь унесет меня, ты позаботишься о детях?

– Замолчи. Мы придем посмотреть на этот акведук лет через пятьдесят, вместе с детьми и внуками.

– И с правнуками?

Пьетта дрожит, потом стихает. Они идут к дому, там праздник, там уже танцуют гости. Тома оборачивается и смотрит на каменный акведук, на лощину и оливы под солнцем, чистый Сезанн. Больше он его никогда не увидит.

Вся его любовь не сможет спасти Пьетту, одолеть ее смертную тоску. Все двадцать пять лет практики, весь путь Тома, его знания и искусство будут нацелены на одно: на то, чтобы спасти жизнь мертвой женщины. Психоанализ помог ему обрести почву под ногами, но смириться он не смог никогда.

Тома снова ставит фотокарточку на свой стол. Если бы Пьетта на миг обернулась, она бы увидела нежную улыбку на губах Тома. Что‐то изменилось, раз он теперь может вспоминать о ней с радостью.

Пройдет какое‐то время. И сделает свое дело. Год, два, может, больше. В парижском зале New Morning будет проходить званый вечер. Ив Жанвье закончит книгу “Абхазское домино”, которая будет называться не так. Ив послушается совета Анны: в заголовке будет “любовь”. Эта книга – или какая‐то другая – позволит ему, как сказал его издатель, встретиться наконец со своим читателем. Выход в свет этой книги и послужит поводом для торжества.

Здесь соберутся и все остальные – в алфавитном порядке: Анна, Луиза, Ромен, Стан, Тома. Присутствие каждого будет иметь свое оправдание.

Анна получит дома, на улице Эразма, приглашение неделей раньше, в субботу утром. Поскольку на конверте будут напечатаны только ее имя и адрес, Стан по привычке вскроет безымянное письмо. Имя Ива Жанвье на картонной карточке неприятно его поразит, и он поспешно, но стараясь не выдать себя, передаст ее жене. Она поставит на стол свою чашку и, как увидит Стан, точно так же притворится равнодушной. Он будет благодарен ей за эту тактичную ложь.

– Ив Жанвье? Мой знакомый. Я пойду, – только и вымолвит она.

Но, произнося это имя, внутренне вздрогнет.

Стан провокационно скажет: – Я с тобой. Попросим кого‐нибудь посидеть с детьми.

Анна ничего не ответит и заговорит о другом. А минуту спустя уронит чашку.

Луизу приведет Тома. Он познакомится с Ивом годом раньше, когда во время автограф-сессии попросит его подписать ему книгу. Услыхав его имя, писатель поднимет голову и с ироничной улыбкой спросит: – Не вы ли психоаналитик одной моей знакомой? – Она прекратила анализ, – ответит Тома.

С того дня между ними завяжется настоящая дружба. Но всякий раз, когда Ив заведет разговор об Анне и о том, как он все еще тоскует по ней, Тома будет хранить молчание.

Присутствие Ромена тоже легко объяснимо. Он незадолго до этого возглавит научно-популярную серию в том же издательстве, с которым работает Ив. Он с удивлением увидит на вечере Луизу. К тому времени он и сам задумает снова жениться. Имя будущей мадам Видаль – Наталия Васильева, ей двадцать девять лет. Луизе она с первого взгляда не понравится. Время покажет, что она отчасти была права.

По окончании торжественных речей, когда на сцену выйдут музыканты-клезмеры, друзья Ива, Анна извинится и на минуточку отлучится. А едва оставшись одна, выудит из сумки потрепанный конверт. В нем листок со стихотворением, который она много раз перечитывала.

Строчки из стихотворения Реймона Кено “Неужели ты думаешь” (Si tu t’imagines). (Здесь и далее, кроме особо отмеченного случая, – прим. перев.)

“Консьержка на лестнице” – табличка, которую вешает консьержка, когда куда‐нибудь отлучается, а отлучиться она имеет право, только если разносит почту или занимается уборкой на лестнице.

Скорее всего, имеется в виду обнародованный правительством Виши в октябре 1940 г. закон о “статусе евреев”, в котором содержалось определение “еврейской расы” и который положил начало политике истребления евреев в оккупированной Франции.

Судья Поль Дидье (1889–1961) – единственный французский юрист, отказавшийся присягать маршалу Петену и изъявивший несогласие с ксенофобской политикой правительства Виши.

Вель д’Ив (от сокр., франц. Vel d’Hiv) – Зимний велодром, куда в 1942 г. после массовых облав в оккупированном нацистами Париже свозили арестованных евреев, около 13 000 человек. Выжили из них менее сотни.

Фильм Мартина Скорсезе “После работы”, 1985.

Вернер фон Браун (1912–1977) – конструктор авиакосмической техники, работавший в нацистской Германии, изобретатель сверхзвуковых зенитных ракет и баллистических ракет “Фау-2”, для производства которых использовался рабский труд узников концлагеря Дора-Миттельбау. В 1945 г. фон Браун сдался американцам, перебрался в США в рамках операции, которая на самом деле называлась Paperclip (“Скрепка”), и с тех пор руководил многими проектами НАСА.

Месье Юло – герой серии фильмов, снятых в 1950–1970‐х годах французским режиссером и актером Жаком Тати, нескладный добродушный человек.

Стендаль. О любви. Перевод М. Левберг и П. Губера.

Данте Алигьери. Новая жизнь, VII. Перевод И. Н. Голенищева-Кутузова.

Пьер Депрож (1939–1988) и Пьер Дак (1893–1975) – французские юмористы и комики.

Помнящий союз (иврит).

Аббатство Сан-Гальгано. Где это? Монументальный комплекс Сан-Гальгано возвышается примерно в 30 км к западу от Сиены, на границе с провинцией Гроссето, между Монтичано и Кьюсдино, среди живописных пейзажей дикой природы. Музей “Мадонны дель Парто”. Адрес: Виа Реджа, 1, Монтерки (AР). Телефон: +39 0575 70713. Часы работы: ноябрь – март – ежедневно с 9:00 до 13:00 и с 14:00 до 17:00

Апрель – октябрь – ежедневно с 9:00 до 13:00 и с 14:00 до 19:00

Цена билетов:

Полный тариф: 3,50

Льготный: 2,00 (студенты старше 14 лет)

Льготный для групповых экскурсий: 2,50 (группы от 15 человек)

Бесплатно: дети до 14 лет, беременные женщины, жители Монтерки, инвалиды и лица с ограниченными возможностями (итал.).

Заменимый (нем.).

Чтобы не нарушать ход повествования и в то же время удовлетворить любопытство читателей, автор позволил себе дать эту сноску:

Приходит однажды Мойше к деревенскому раввину и говорит:

– Ребе, я услышал новое слово и не понимаю его. Это слово “альтернатива”. Что оно значит?

Раввин подумал и ответил:

– Приходи ко мне завтра и принеси с собой купчую на кусочек земли у реки. Тогда я отвечу на твой вопрос.

На другой день Мойше приходит снова, приносит купчую.

– Так, – говорит раввин. – Теперь поезжай в Радом на базар и купи там парочку кроликов: сильного самца и молодую самочку.

На следующий день Мойше приходит и приносит пару кроликов в клетке.

– Отлично, Мойше, – говорит раввин. – Ну а теперь послушай, что будет дальше. Ты огородишь сеткой весь свой участок у самой реки, где рыхлая земля, и поселишь там своих кроликов. Через несколько месяцев у тебя будет двадцать крольчат, половину ты продашь на базаре, а на вырученные деньги купишь соседний участок земли и тоже обнесешь его загородкой. К концу года ты выкупишь всю землю по берегу до самого моста и станешь самым богатым человеком в деревне. Доходы твои будут расти, ты выкупишь всю землю по обоим берегам вплоть до Бренцка и станешь одним из самых состоятельных людей во всей округе. Женишься на Саре – не отпирайся, Мойше, я же видел, как ты на нее смотришь, – женишься, значит, на Саре, и она родит тебе двух хорошеньких деток: мальчика и девочку. А кролики все будут плодиться, их у тебя будет уже не одна тысяча, ты будешь ими торговать на всех базарах в Радоме, Пёткруве, Катовице и становиться все богаче и богаче. Дети твои вырастут, дочь начнет встречаться с доктором из Люблина, сын поедет учиться в Лодзь. И тут вдруг, Мойше…

– И что тут вдруг, ребе?

– И тут разольется река, случится ужасное наводнение, и ты все потеряешь, земли твои размоет, все кролики утонут, ты разоришься, жена тебя бросит, проклиная твою недальновидность, даже дети перестанут с тобой разговаривать, ты сопьешься и окончишь свои дни последним шнорером. Вот что будет.

– Но, ребе, я не понял. Ты собирался объяснить мне, что такое “альтернатива”.

Раввин поглядел на него и говорит:

– Альтернатива, Мойше? Альтернатива – это утки. (Прим. автора.)

Еврейский писатель года (англ.).

Именами Р. Б. Мутона-Дюверне и П. М. Ф. Данфера-Рошро в Париже названы улица, площадь и станции метро.

Требует тщательного ухода (англ.).

Уайлдер Грейвс Пенфилд (1891–1976) – канадский нейрохирург.

Европейская ассоциация исследования зрения и глаз (англ.).

Я помню, когда рок был молод,

Мы со Сьюзи здорово веселились,

Держась за руки и карабкаясь по камням.

У меня был старый золотой “шевроле” и собственное жилье.

Но самой забавной штукой, какую я когда‐нибудь

Откалывал, был “Крокодилий рок” (англ.).

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес. Перевод Нины Демуровой.

Дилан Томас (1914–1953) – валлийский поэт, автор знаменитого стихотворения “Не гасни, уходя во мрак ночной”, написанного в форме старинной вилланеллы.